Шар судеб

Вера Викторовна Камша
Шар судеб

Говорят, с судьбой лучше не спорить. Говорят, судьба подобна гигантскому шару, неумолимому и слепому. Говорят, убравшись с его дороги, можно уцелеть. Вместо тебя сметет других – судьба неумолима и непостижима, тем паче на Изломе эпох, когда гаснут последние маяки и удрученные мудрецы разводят руками.

Только кошка и во тьме будет кошкой, конь конем, а человек человеком, если только не станет нелюдью, а это так просто. Оскорбленная любовь и оскорбленная гордость, разбитое сердце и разбитые надежды порождают чудовищ, вот и гадай, что вернее убьет – ложь или правда, и кто подставит плечо – старый друг, потомственный враг или никчемный щеголь?

А Шар катится все быстрее, и времени на раздумья больше нет, пора действовать.

Подчинить коня, подчинить женщину, подчинить армию... Подчинить судьбу. Кому это удастся, и удастся ли?

Не проиграть, когда победить невозможно. Не победить, когда невозможно проиграть... Говорят с судьбой лучше не спорить... А если попробовать? Хуже уж точно не будет.

Роман «Шар судеб» завершает вторую трилогию цикла «Отблески Этерны» – трилогию Скал.

Автор благодарит за оказанную помощь

Александра Бурдакова, Георгия Виноградова,

Ирину Гейнц, Марину Ивановскую,

Дмитрия Касперовича, Александра Куцаева,

Даниила Мелинца, Кирилла Назаренко,

Ирину Погребецкую, Михаила Черниховского,

Елену Цыганову

Избранные места из дневника Жерара Шабли, магистра описательных наук, младшего ментора Королевской школы оруженосцев
(392–394 гг. круга Скал)

Юрию "Змею" Нерсесову

От издателя

Рукопись, прежде известная узкому кругу лиц как «Записки мэтра Шабли», представляет собой довольно любопытный документ времён царствования Фердинанда Второго Оллара и состоит из девяти тетрадей, помеченных гальтарскими цифрами от 5 до 13, из чего следует, что существовали ещё четыре, ныне утраченные. При этом сколь-либо интересные широкой публике сведения содержат лишь тетради 5, 6, 10 и начало 11-й, по сути являющие собой три более или менее завершенные истории, каждая из которых имеет самостоятельную ценность и вполне может быть прочитана и понята отдельно от других.

Тетради однотипны, но не одинаковы: видимо, заполнив очередную, автор приобретал следующую, по возможности похожую. Это достаточно толстые тетради хорошей желтоватой бумаги в твёрдых переплётах, некогда обтянутых бархатом тёмных тонов. На двух из них сохранились латунные петельки, свидетельствующие, что они могли запираться на миниатюрный висячий замочек, призванный уберечь их содержание от чужого любопытства. Отметим, что сперва мэтр Шабли вел свои записи на талиг, однако в конце десятой тетради счел нужным перейти на гальтарику.

Начало первой из уцелевших тетрадей (помеченной «пятёркой») исполнено достаточно стойкими чёрными чернилами, но после переезда автора в Лаик цвет чернил меняется, и они обретают характерный фиолетовый оттенок, хорошо известный исследователям казенных бумаг того времени. Очевидно, получив доступ к казенной чернильнице, мэтр Шабли перестал пополнять собственные запасы, однако лаикские чернила оказались менее стойкими и плохо выдержали проверку временем – картина, хорошо знакомая завсегдатаям архивов. Положение усугубилось тем, что в какой-то момент тетрадям случилось, самое малое, отсыреть; в итоге часть записей оказалась размытой, к тому же на них появилась агрессивная чёрная плесень. Когда бумага просохла, плесень погибла, однако многие страницы оказались испорчены достаточно серьезно, так что от части записей до нас дошли лишь фрагменты слов и предложений. К счастью, потери оказались не критичными в том смысле, что, уничтожив множество подробностей, они не слишком мешают следить за ходом описываемых событий, но издатель все же считает необходимым предварить оригинальный текст рядом пояснений.

Весьма вероятно, что первые четыре тетради не потерялись, а были уничтожены самим Шабли, поскольку он почти наверняка признавался на их страницах в своей любви к некоей Ортанс Дюмени (впоследствии баронессе, а затем графине фок Хелльвальд), дочери ректора университета Сабве. Получив отказ, автор проникся к бывшему предмету своих чувств ненавистью, которую пронес сквозь всю свою дальнейшую жизнь. Неудача в любви усугубила и прежде имевшую место неприязнь Шабли к дворянству, военным и правящей в Талиге династии. Тем не менее он согласился принять место младшего ментора в Королевской школе оруженосцев в Лаик.

Пятая, ранее опубликованная тетрадь ^[1] практически полностью посвящена духовным исканиям самого Шабли (эту часть публикаторы сочли уместным значительно сократить) и внутренней жизни Лаик, которая до сих пор вызывает повышенный интерес. Кроме того, «Записки» позволяют лучше понять характер ряда личностей, впоследствии сыгравших определенную роль в истории Талига. Завершается пятая тетрадь описанием интриги, в которую был помимо собственной воли втянут автор и которая среди прочего привела к тому, что прежний капитан Лаик полковник Дюваль ^[2] подал в отставку. Тетрадь завершается рассказом о том, что Дюваль, полагая себя обязанным Шабли, передал ментору значительную денежную сумму, полученную им за беспорочную службу при уходе с должности.

Предлагаемая читательскому вниманию помеченная шестеркой тетрадь начинается с пространных размышлений автора о том, как лучше распорядиться полученными средствами, и опасений за свое место. Эта часть рукописи (около трети от общего объема) интереса не представляет. Читателю довольно знать, что Шабли предпринял ряд шагов для обеспечения своего будущего в случае, если ему придется покинуть Лаик, однако этого не произошло. Капитаном Лаик был назначен Арнольд Арамона, прежде занимавший должность ментора фехтования и по ряду причин расположенный к автору рукописи. Что до денег, то мэтр пришел к выводу, что их следует разделить на несколько частей и спрятать в тайниках, которые он и устроил в главном здании Лаик, воспользовавшись тем, что Дюваль, уезжая, доверил ему ключи от всех помещений. Особо отметим, что расположенность Арамоны к автору рукописи не была взаимной: мэтр относился к новому капитану, как и к прочим своим коллегам, весьма скептически, хоть и не выказывал это открыто. Второй сезон Шабли в Лаик (и первый сезон Арамоны в качестве капитана) прошел без осложнений. Следующий сезон (3-й день Осенних Волн 392 года К.С – 3-й день Весенних Волн 393 года К.С.) пришелся на мятеж Окделла-Эпинэ, известный также как «Надорское восстание».

Публикатор полагает, что предлагаемые уважаемому читателю «Записки» позволят взглянуть на эти события с неожиданной стороны. При этом ряд выводов и утверждений, которые делает автор рукописи, следует воспринимать критически, принимая во внимание несомненную предвзятость Жерара Шабли и отсутствие у него познаний в военном деле.

I
Талиг. Лаик

24-й день месяца Осенних Ветров 392 года круга Скал

Труд ученого, если это ученый, а не лакей, требует полного сосредоточения, но как его достичь, если любой оказавшийся поблизости глупец считает возможным напомнить о своем существовании? Мало того, что в доме сестры я не в силах написать ни строки, так еще и в Лаик все лето идет непрерывная возня. В доме стучат и скрежещут мастеровые, а в парке нет проходу от солдат и слуг с лопатами и метлами, и это не считая нового берейтора, так и не соизволившего убраться хотя бы на месяц. И добро бы сей господин занимался манежем и конюшнями, которые вздумали очередной раз перестраивать (после этого кто-то еще говорит, что у нашего тессория на счету каждая монета?). В итоге господин Шатень навязывает мне свое общество чуть ли не каждый второй вечер. Его убогий разум не в состоянии осознать, что время напряженной работы для меня приходит с сумерками. Днем удобно копать канавы и пасти скотину, но творчеству и науке солнечный свет не способствует.

Что ж, остается признать, что перчаточник и берейтор украли у меня лето и тем самым отдалили желанный миг освобождения от Лаик и его смешных обитателей. Завтра возвращается Арамона, а через неделю мне предстоит насладиться видом очередной, уже третьей, стайки головастиков. Два – уже два! – здешних сезона избавили меня от последних иллюзий. Плодотворно работать в окружении тупиц невозможно. Когда я обучал самку попугая кричать о своем счастье быть баронессой, мне было хотя бы смешно. Вкладывать в дворянские головы подобие мысли не просто утомительно, это унижает, а ведь я, если отбросить ложную скромность, давно достоин университетской кафедры. Преподавать я умею и с удовольствием помог бы достойным принять светоч знаний, но здесь таковым не место.

1-й день месяца Осенних Волн 392 года круга Скал

Сегодня я удостоился полдника в обществе господина капитана. Арамона мазал горчицей привезенный с собой окорок и рассуждал о своих (он повторил это слово раз восемь) унарах. Я, впрочем, слушал со всем вниманием. Ученый до завершения своего труда не вправе расстаться с книгохранилищем, которое сделает честь лучшему университету, а значит, мне должно оставаться в Лаик. Что ж, я буду безупречен.

Наука в самом деле требует жертв, причем голод и стоптанные башмаки еще не самое страшное. Куда хуже улыбаться и кивать, выслушивая тупое ничтожество, от которого зависит, будет ли у меня возможность пользоваться столь необходимыми мне источниками. От головастиков, вернее, от их родни, это тоже зависит, поэтому я старался запоминать капитанские откровения, увязывая их с тем немногим, что знал о семействах будущих унаров сам.

Грядущий выпуск обещал быть не слишком ценным, однако какое-то количество племенной скотины к нам пригонят. С точки зрения Арамоны, самыми важными станут сынок губернатора Западной Придды и будущего графа Укбана, кэналлийский маркиз Аларкон и пара наследников и при этом, что куда важнее, племянников. Тетка юного Фарнэби замужем за живоглотом Валмоном, а мать будущего графа Марана – сестра пресловутого Колиньяра, сам же Маран приходится родичем герцогам Эпинэ. Впрочем, наследника Килеана-ур-Ломбаха, второго сына графа и в придачу генерала Давенпорта и брата графа Ластерхафта-увер-Никша Арамона тоже готов холить и лелеять. Еще ожидаются трое бергеров, один не столь знатный кэналлиец и два с лишним десятка всяческих баронов, генеральских внуков и губернаторских внучатых племянников. Найдется ли среди них хоть один, к кому может быть применено данное Лахузой определение человека, я очень сомневаюсь.

[****]^[3]

3-й день месяца Осенних Волн 392 года круга Скал

Магистр описательных наук, помимо истории и изящной словесности, должен держать в уме обитающих в Талиге тварей во всем их разнообразии. Именно этим я на представлении унаров и занялся. Связывать физиономии с именами за минуту до того, как их выкликнет Арамона, было забавно. Я сразу же опознал бергеров, хотя угадать, кто в этой троице дюжих белобрысых парней кто, разумеется, не мог. Затем меня постигла неудача с одним из пары кэналлийцев: я и помыслить не мог, что полушад может оказаться блондином и счел такового наследником Укбанов. Увы, губернаторским сынком оказался коренастый шатен с относительно неглупым взглядом. Затем мне с легкостью удалось определить долговязого унара Эндрю и щекастого унара Лукаса, а вот унар Жюстен, субтильный и при этом смазливый юнец, был мною принят за унара Бенито. Унара Хлодвига, здоровенного обладателя деревянной и при этом правильной физиономии, я разгадал шутя, как и похожего на садового грызуна унара Хьюго, а вот унар Эраст в этом году нас не осчастливит. Наследник графа Килеана-ур-Ломбаха исхитрился свалиться с лошади и сломать ногу, что дает ему некоторый шанс. В теории вынужденное длительное заточение может приохотить к чтению и размышлениям, но я готов поклясться, что в данном случае теория с практикой разойдутся.

[****]

11-й день месяца Осенних Молний 392 года круга Скал

Шатень по-прежнему ищет моего общества – видимо, лошадей, унаров и собутыльников-фехтовальщиков ему не хватает. На сей раз я был изловлен на прогулке и выслушал подробный отчет о сходстве лошадей с их всадниками и об отношении всадников к лошадям. Наш берейтор уверен, что, подглядев, каков человек на конюшне, можно сказать, каков он вообще. Мысль занятная, и я позднее ее записал, чтобы вложить в уста какого-нибудь забавника из народа, без которого, согласно Лахузе, драма не будет полноценной. В ответ же на многословный монолог я признался, что с детства боюсь лошадей, в глубине души надеясь, что это положит излияниям конец. Я ошибся и был вынужден выслушать еще одно рассуждение, перешедшее в жизнеописание.

Прежде берейтор не говорил, что был подкидышем, которого приютил зажиточный шорник. Приемыш, однако, предпочел завербоваться в армию, поскольку мертвым шкурам предпочитал живые. Сам не знаю почему, я поддался минутному порыву и признался, что тоже являюсь приемышем. Шатень страшно воодушевился и принялся рассуждать, кем были мои и его родители. По его мнению, сыновья всегда удаются в отцов, а дочери – в матерей, а значит, его батюшкой был кавалерист, вернее всего офицер. Мне же в предки назначили кого-то чуждого лошадиному обществу, обладающего большим умом, слабым здоровьем и к тому же склонного к книгочейству, то есть клирика, причем не из простых. Догадка, при всей своей грубости, любопытная. В попытке разгадать тайну своего рождения я третий год вглядываюсь в надутые породистые физиономии и рассматриваю в рисовальном классе унарские родинки, а ведь внутреннее содержание много важнее. Разум ученого не может быть наследством крестьянина или мастерового, но дворяне столь же ограничены, как и мельники.

Я не выношу арифметику, значит, мой отец не был негоциантом или чинушей из тессории, а слабое здоровье и субтильное сложение исключает жеребца со шпагой. Кто же остается? Клирик, сьентифик или... дипломат, причем отнюдь не обязательно талигойский. Неприятие Талига Олларов и тяготение к свободным и просвещенным странам вполне может являться тем самым голосом крови, о котором так любят упоминать поэты. Я полагал это художественным образом, причем не из удачных. Что ж, свои заблуждения следует честно признавать. Опознать подобным образом родича и тем более «данного Создателем сюзерена» инкогнито, как сплошь и рядом происходит в драмах, вряд ли возможно, но это заметно сужает круг поисков. Конечно, выяснить, кто из агарийских или гайифских дипломатов в соответствующее время проехал по моим родным местам, непросто, но, проявив определенную изобретательность, возможно. С другой стороны, на каком основании я счел мою мать простолюдинкой? Она вполне могла быть супругой какого-нибудь вечно пропадающего на войне грубияна. Двое могли встретиться, и женщина не устояла перед разумом и утонченной обходительностью, а потом либо сама, либо с помощью любовника в меру сил позаботилась о плоде вспыхнувшей страсти. Забавно, но я вполне могу читать землеописание и словесность собственным полуплемянникам, а то и единоутробным братьям.

[****]

5-й день месяца Зимних Скал 393 года круга Скал

Строгость олларовских законов безмерна. Когда они не касаются бездельников и бездарей со шпагами. Считается, что члены братства святого Фабиана отрекаются от всего, кроме имени, их домом становится Лаик, семьей – товарищи и ла-ла-ла... Не скажу, чтоб я этому верил, но подозрения, пока они не доказаны, остаются всего лишь подозрениями. Я подозревал, что знаменитые строгости первых четырех месяцев (хотел бы сказать – обучения, но для моих головастиков это слово слишком хорошо) сидения в Лаик не более, чем лицемерие, так и оказалось. Занедужил старый граф Укбан, и вот унар Виктор снимает черно-белые тряпки и исчезает в сопровождении прибывшего за ним эскорта с гербами. Разумеется, ко дню святого Фабиана он вернется, натянет отутюженное платье и как ни в чем не бывало отправится предлагать свои услуги Лучшим Людям. Ему можно, укбанам можно вообще все.

[****]

13-й день месяца Зимних Скал 393 года круга Скал

Это становится смешным. Вслед за унаром Виктором нас покинул унар Генри. У этого для разнообразия решила скончаться бабка. Все повторилось: записка от Первого маршала, переодевание, эскорт с гербами, на сей раз баронскими. Безутешный внук поспешает к дорогому гробу. На поминках скорбящая орда сожрет и выпьет столько, сколько хватило бы целому факультету на месяц, только студенты видят мясо хорошо если раз в неделю, да и то отнюдь не все. Желающие могут утешаться монологами Иссерциала и Дидериха о свободе, ходящей рука об руку с голодом, и о преимуществах оленя в лесу перед свиньей в хлеву, но я не обольщаюсь. Да, жизнь свиней и каплунов при всем своем благополучии коротка и кончается на вертеле, но талигойские дворяне жрут, пьют и носят бархат до седых волос и лысин. До внуков, которых увозят к их гробам из якобы недоступной Лаик. Свинья в хлеву достойна большего уважения, ведь она честна и расплачивается за свое благополучие собой, но дворянство получает всё, ничего не давая миру, кроме навоза.

[****]

9-й день месяца Зимних Ветров 393 года круга Скал

Сегодняшний ужин неожиданно презентовал мне задачу. Не сомневаюсь, что ответ прост и гнусен, однако, пока его нет, я могу слегка размять утомленный рутиной разум, а затем свериться с разгадкой, которая воспоследует если не к завтрашнему обеду, то вскоре после него.

Начало было самым заурядным. Повара перестарались с остротой подливы, видимо скрывая таким образом недостатки кушанья – там, где воруют господа, слуги воровать просто обязаны.

Следовало ожидать, что капитан, как уже случалось не раз, обрушится на виновных со всей страстью раздосадованного обжоры, но нет – Арамона даже не хрюкнул. Мало того, он не стал заливать вспыхнувший в пасти пожар стоявшей перед ним тинтой. Подобное поведение заставило меня присмотреться к пастырю головастиков повнимательнее – сомнений не осталось, он находился в сильнейшем возбуждении, хоть и пытался это скрыть. Конечно, человека наблюдательного, привыкшего мыслить логически, каменной физиономией с толку не сбить, но я здесь в одиночестве и к тому же привык держать свои мысли при себе. Мои коллеги, даже преподающие то, что с определенной натяжкой можно назвать наукой, умеют смотреть, но не видеть. Что до фехтовальщиков, гимнаста и берейтора, то они привычно работали челюстями, то и дело – о, эта огнедышащая подлива! – прикладываясь к своим кубкам, молодняк же за нижним столом ничего бы не разглядел, даже будь он на это способен.

Тем не менее что-то несомненно случилось, и Арамона старался это скрыть, а если у несдержанного тупицы хватает мозгов и сил удерживать причину возбуждения в себе, упомянутая причина должна быть серьезной. По крайней мере для господина капитана, однако днем ничего примечательного не произошло, минувшей ночью тоже было тихо, ни происшествий, ни унарских глупых шуток. Получается – или что-то ускользнуло от моего внимания, или источник капитанских волнений лежит за стенами Лаик. Первое маловероятно, иначе беспокоился бы кто-либо еще. Второе? Но до Зимних Волн мы считаемся отрезанными от мира затворниками. Значит, Арамона получил известия либо тайно, в нарушение запрета – столь высокопоставленной особе подобная мелочь наверняка сойдет с рук, либо, что гораздо вероятнее, от высокого начальства.

Пищи для дальнейших умозаключений на первый взгляд не имелось, но за два с лишним года совместных, с позволения сказать, трудов я достаточно изучил Арамону и мог с уверенностью сказать: что бы оно там ни было, лично его случившееся не задевало. Опасаясь, злясь, обдумывая свои делишки или же предвкушая какое-то удовольствие, он выглядел иначе. На этом основании я решительно отвел как известия от родни, так и получение распоряжений, неважно, приятных или же нет.

Жаль, но как бы ни был развит и остер ум, ему требуется от чего-то отталкиваться, а я свои возможности исчерпал. Признаться, я рассчитывал, что начальство, спровадив унаров, осчастливит нас одной из своих нелепых речей, но Арамона всего лишь сообщил, что долг призывает его ко двору и что завтра надлежит вести уроки согласно расписанию.

Из трапезной я выходил вместе со Шлихом.

– Как вы думаете, – спросил он, – где мы будем воевать на этот раз?

– Простите? – признаться, я несколько растерялся, – почему вы заговорили о войне?

– Ах да, – спохватился Шлих, – я забыл, что при вас подобного еще не случалось. Капитана Лаик положено вызывать, если кто-то поднимает оружие против Талига. Стычки в Торке не в счет, они не прекращаются никогда, а вот вторжение со стороны Каданы вполне возможно. Правда, удивляет время: северные войны обычно начинаются в конце весны, а в смелость Гайифы и тем более Агарии не верится. Лет пять назад я бы заподозрил мятеж, но после Борна поднимать его некому и незачем.

Он явно ждал ответа, и я поспешил согласиться, хоть и мог привести не меньше дюжины доводов в пользу того, что Олларам не место на троне, а Сильвестру – за троном. Увы, людей, готовых жертвовать собой ради отечества, в наше время и в нашем королевстве нет, так что ожидать восстаний в самом деле не приходится.

10-й день месяца Зимних Ветров 393 года круга Скал

День утонул в обыденности, однако вечер преподнес немалый сюрприз. К ужину Арамона не вернулся, и я, подавив неуместное любопытство, сел готовиться к завтрашнему уроку. Мне требовалось освежить в памяти записки объехавшего Кагету и часть Сагранны адепта ордена Знания Иренея, однако моя работа была прервана слугой. Вернувшийся, наконец, Арамона спешно созывал всех менторов в Коронную приемную, что уже само по себе было делом необычным. По пути я столкнулся с вездесущим Шатенем и услышал, что это в самом деле может означать войну.

Мы вошли почти последними, после появились лишь откровенно раздосадованный ночным вызовом звездочет и клирик, который, не дожидаясь приглашения, устроился в кресле под портретом Карла Второго. Арамона в своем дурацком черно-белом наряде уже восседал за столом, на котором красовалась Книга Ожидания и нечто вроде толстенного альбома, где расписываются доставляемые в садок головастики. Господин капитан выглядел откровенно довольным и напоминал не столько кабана, сколько нухутского петуха, хотя сам себе наверняка казался орлом. И что удивительно, он опять был трезв.

Я воспользовался пододвинутым мне берейтором стулом и оказался под перекрестным взглядом намалеванного Франциска и живого аспида, судя по вишневому румянцу, успевшего угоститься на сон грядущий. Стрелки громко щелкающих часов приближались к полуночи, самое время выслушивать судьбоносные речи.

– Кто-нибудь, – изрек Арамона, обводя нас грозным, как он полагал, взглядом, – проверьте, плотно ли прикрыта внешняя дверь, и задвиньте засов.

Младший фехтовальщик в полной тишине вышел. Мы молчали, Арамона сопел, часы щелкали, и все вместе отчетливо напоминало дурную пьесу. Вернувшийся пырятель заверил, что двери заперты, а лестница и вестибюль пусты. Арамона кивнул, поднялся, опираясь руками о стол, и объявил, что все услышанное мы обязаны хранить в тайне. На это мог быть лишь один ответ, и мы дружно проблеяли, что унесем драгоценный секрет в могилу. Капитан еще раз кивнул и выпрямился, выпятив грудь колесом. В обычной ситуация он бы сейчас хекнул и топнул сапогом, но обстоятельства явно выходили за пределы обыденности, и Арамона лишь шумно втянул в себя воздух.

– Господа, – он вновь обвел нас глазами, – в нашем королевстве нашлись глупцы, посмевшие бросить вызов короне. И, разумеется, этих неблагодарных ожидает самое печальное будущее, хе-хе!

Сходство с дурной пьесой стало полным. Часы вызванивали «Триумф великого Франциска», после чего принялись бить полночь. Арамона стоял, мы сидели и ждали продолжения, каковое последовало, едва успел стихнуть последний удар.

Не сомневаюсь, что капитан головастиков старался воспроизвести то, что ему зачитали в геренции или где там сообщают опорам трона подобные новости, но бубнить казенные слова тоже надо уметь. Арамона не умел, мешая услышанные пошлости с содержанием собственной башки. Результат был столь изумителен, что я по возможности постарался воспроизвести сей монолог дословно.

Итак: при дворе стало известно, что герцог Окделл – а ведь генералом его сделали, бездаря неблагодарного – поднял мятеж.

К мятежу примкнули некоторые безмозглые надорские дворяне и, что удивительно, южане Эпинэ, которых всегда считали опорой трона и чьи доблестные предки, несомненно, сейчас ворочаются в гробах.

Однако нашлись и честные люди, не поддавшиеся на лживые посулы взбунтовавшегося негодяя, которые и поспешили донести о происходящем богоданным властям.

Гнусные мятежники, осознавая свое бессилие и неизбежность поражения, уповают исключительно на помощь исконных врагов Талига. Но это все равно бесполезно, ибо его высокопре... его величество Фердинанд Второй, как только позволят дороги, двинет против смутьянов верные войска, которые всяко сильнее собранного Окделлом сброда. Да и сам герцог никакой не полководец и настоящим боевым генералам не соперник, уж это-то Арамона точно знает, поскольку лично наблюдал негодяя на войне. Ну а помощь к предателям, вне всякого сомнения, опоздает: Первый маршал Талига герцог Ноймаринен и воины Бергмарк свой долг знают и врага внутрь Талига не допустят, а посему никаких сомнений и никакого распространения дурных слухов! К Октавианским праздникам мятежников настигнет закономерный конец. Никаких переговоров на этот раз не будет, как и прощения.

Главарей ждет Занха, и поделом, пока же следует вести себя как ни в чем не бывало. Хвала Создателю, в стенах Лаик отродий предателей нет, и бунт горстки отщепенцев не должен влиять на подготовку ко дню святого Фабиана, а посему упоминать при унарах о выходке предателей строжайше запрещается вслед (господин капитан выразился именно так) до особых распоряжений.

– Означает ли это, – подал голос опомнившийся первым Шлих, – что еженедельные отпуска в этом году отменены?

Этого Арамона не знал, и мы услышали, что до третьего дня Зимних Волн, когда унарам будет дозволено общение с внешним миром, нам об этом сообщат. Лично я покидать Лаик до выпуска не собирался, но одно дело – оставаться по собственному желанию и ради дела и совсем другое – подчиняясь нелепому приказу. Мне стало неприятно.

11-й день месяца Зимних Ветров 393 года круга Скал

Не знаю, как бы я себя повел, оторви меня Арамона от работы над моей трагедией или диссертацией, но не писаниям Иренея затмить воистину сногсшибательную новость. Мысли вновь и вновь против воли возвращаются к услышанному. У мятежного Борна нашелся последователь? И снова на севере?.. Неужели придется признать, что не все аристократы столь низки духом и чужды истинному благородству, как кажется из Лаик?

Окделлы и прежде выгодно отличались от своих собратьев. Я презираю эсператистов, но, причислив Алана к лику святых, они отдали должное его мужеству и благородству. В юности меня почти до слез растрогал венок сонетов, посвященных неизвестным автором Алану и его вдове, чуть ли не в миг смерти мужа отданной Франциском своему приспешнику. Теперь я понимаю, что считать герцогиню жертвой не приходится. Мало того, что «несчастная» Женевьев рожала новому супругу ребенка за ребенком, хотя о настое эвро алатики знали еще в Гальтарах, эта особа не позволила своему сыну от второго брака отказаться от титула в пользу единоутробного брата. Потомки Алана вернули Надор спустя много лет, не помню уж, как именно, но любимцами Олларов они не являлись никогда. Окделлов не удалось ни запугать, как Рокслеев или Приддов, ни купить, как Эпинэ, Савиньяков, Дораков, Ариго. Хозяева Надора были верны своей чести, как они ее понимали, и вот теперь восстание.

Я искренне желаю мятежному герцогу успеха, но я прежде всего ученый, а значит, не должен поддаваться чувствам. Арамона уверен, что мятежники обречены, но мнение этого дурака вряд ли стоит принимать всерьез. Остается оценить шансы повстанцев самому, с помощью трезвого научного ума, логики и знаний о прошлых войнах и мятежах.

История учит, что успех или же неудача подобных предприятий неразрывно связаны с личностью вождей. Они могут быть, и чаще всего бывают, не знающими жалости подлецами, но при этом обладают качествами, возносящими их над толпой. Что ж, попробуем сравнить силу сторон и начнем с самого герцога Окделла. Арамона испытывает к нему откровенную неприязнь и называет «генералом из милости», но капитан Лаик туп, ленив, невежественен, мнителен и обидчив. Если предположить, что Окделл в свое время его основательно задел, то многое становится на свои места. Винный бочонок помнит старую обиду и, как и положено злопамятному ничтожеству, наделяет своего врага всеми дурными качествами. Нет, верить его словам нельзя.

За глупой бездарностью не пойдут ни вассалы, ни тем более герцоги Эпинэ. Окделл кинул клич, и ему ответили, значит, с личностью главы восстания не все так плохо. Если же говорить о воинском искусстве и опыте, то Эпинэ не могут быть хуже придворных выскочек вроде брата нынешней королевы. Что ж, эта чаша весов выглядит привлекательно, а кто на второй? Ненавистный всем, у кого есть ум и совесть, кардинал, торгаш Манрик и стареющий Ноймаринен, не выигравший в свою бытность Первым маршалом ни единого крупного сражения. Вряд ли кто-то из них способен воспламенять сердца, а уж о короле и говорить не приходится, никчемность Фердинанда очевидна даже моему верноподданному зятю.

Арамона может сколько угодно вещать о верных короне генералах, но широкие перевязи в Талиге раздают если не интриганам, то бездарностям с родословной. Защищать свое положение и свою шкуру они, конечно, станут, но... Стоп, а станут ли? Я в Лаик относительно недавно, но старожилы в один голос дивятся падежу среди головастиков. Один не доехавший и двое друг за другом отозванных к больным родичам! На памяти Шлиха лишь пресловутый Алва прибыл в Лаик на год позднее, чем положено, но об этом было известно заранее.

Напрашивается вывод, что три влиятельных семейства знали о мятеже и поспешили избавить своих отпрысков от судьбы заложников, а это значит, что заговор гораздо шире, чем может показаться, и его начали готовить не позднее конца прошлого лета. Сперва был вовлечен ограниченный круг, среди которого был Килеан-ур-Ломбах, чей сын очень кстати свалился с лошади. Затем подготовка восстания началась всерьез, и если связь Гланов с Окделлами не удивляет, то участие в заговоре губернатора одной из крупных провинций говорит о многом. В то, что Укбаны выбрали свободу и рискнули ради нее головой, мне не верится, губернаторы могут примкнуть к мятежникам, лишь не сомневаясь в их победе, а для подобной уверенности должны быть серьезные основания.

Сейчас уже глубокая ночь, а завтра мне предстоит вещать про красоты Сагранны, так что пора подводить первые итоги и отходить ко сну. Итак, на месте Арамоны я бы не торопился провозглашать скорую победу, а то как бы не пришлось не только повествовать о горьком поражении, но и уносить ноги от победителей.

12-й день месяца Зимних Ветров 393 года круга Скал

Говорить о восстании с коллегами сразу и бессмысленно, и недальновидно. Они слишком благополучны, чтобы видеть всю мерзость Талига Сильвестра, и к тому же ограничены. Взвесить происходящее на весах разума менторы Лаик не в состоянии, единственное, что их занимает, – это возможная отмена уже совсем близких еженедельных отпусков и вероятная компенсация за сие неудобство. Некоторые сомнения испытывает разве что Шлих, но он предубежден против повстанцев и не способен учитывать несколько факторов сразу. Конечно, к моим услугам перья и очень приличная бумага, однако порой хочется не просто высказаться, нужен хоть какой-нибудь отклик. Это естественное человеческое желание навело меня на занятную мысль. Мне припомнился позапрошлогодний – уже позапрошлогодний, как стремительно летит время! – казус с никогда не существовавшей и тем не менее определившей первого в выпуске гальтарской драмой, и я решил превратить случайность в преднамеренность. А именно проверить моих головастиков на безнадежность и заодно выяснить, как они воспримут сюжет, который равно можно развить как в трагедию, так и в элегию.

На ближайшем уроке я намеревался разбирать среднегальтарскую нравоучительную поэзию, и это как нельзя лучше сочеталось с моим замыслом. Вкратце поведав о Софимете и его последователях, я перечислил отличительные признаки созданных ими трагедий, после чего перешел к моей задумке. Головастики услышали о восстании, поднятом опальным полководцем против тирании временщика. С помощью нескольких характерных деталей я превратил надорский мятеж в трагедию, якобы написанную учеником создателя «Элкимены» и дошедшую до потомков без последнего действия.

Унарам предлагалось додумать развязку и написать финальное нравоучение. В софиметовы времена оно состояло из четырех восьмистиший и исполнялось в конце действия театральным хором, но я разрешил использовать любую из известных ныне кратких поэтических форм. Удивления это не вызвало, я и прежде предлагал подобные задания, результаты которых меня одновременно злили, веселили и укрепляли в мысли о том, что высокородность таланта не предполагает.

Сообщив унарам, что им предстоит, я осведомился, имеются ли вопросы. Обычно их не случалось, но на сей раз две руки все-таки поднялись. Унар Лукас хотел знать, не имеется ли в виду спорный список «Мирикионы», о котором я, признаться, позабыл, а унар Хлодвиг очередной раз явил свою умопомрачительную тупость, спросив, был ли мятежный полководец талигойцем. Потому что если был, то предателя, несомненно, разбили и казнили в Занхе.

Признаться, я почти испугался. Предельная ограниченность порой способна на поразительные откровения, поскольку не признает полутонов и все сводит к чему-то ей понятному. Хлодвиг знал лишь один мятеж – мятеж Борна. Древней истории для него просто не существовало. Тщательно продуманных мною отличий между выдуманным и настоящим восстаниями он просто не заметил, как жабы не замечают неподвижные предметы. Я бы оказался в затруднительном положении, если бы не вопрос Лукаса. Маркиз Фарнэби, надо отдать ему должное, нашел для своих отпрысков отличного ментора.

Хлодвиг ждал ответа, и я предложил Лукасу удовлетворить любопытство товарища. Отродье Фарнэби немедленно сообщило, что в Золотой анаксии бунт бывал последним способом донести до анакса жалобу или просьбу. Зачинщики отвечали за свою дерзость головой, но после показательной казни их требования могли быть полностью или частично удовлетворены. В позабытой мною довольно-таки посредственной трагедии так и произошло, финал же пьесы, что разворачивалась сейчас в надорских снегах, был пока еще неизвестен.

Больше вопросов не нашлось. Я перевернул песочные часы, засекая время, и головастики взялись за дело. Кто-то смотрел в потолок, кто-то грыз перо, кто-то морщил не слишком высокий лоб и шевелил губами. Алвасетский маркиз смотрел в окно, Лукас прикрыл глаза, Эндрю, напротив, что-то сосредоточенно записывал, а крашеный песок вытекал тоненькой черной струйкой... Я дал унарам два часа, а сколько времени было отпущено Эгмонту и Сильвестру?

Происходящее я обдумывал третий день. Когда первые эмоции улеглись, я смог оценить ситуацию во всей ее полноте и пришел к выводу, что Эгмонт имел союзников не только за пределами Талига, но и внутри, и союзники эти оставляли желать лучшего. Я никогда не испытывал священного трепета перед древними кровопийцами, но мне пришлось сперва изучать их деяния, а затем вещать о них, так что события Двадцатилетней войны я помнил во всех подробностях. Тогдашняя неудача Гайифы и Дриксен стала следствием их собственных ошибок. Сперва они полностью положились на воинскую силу, а когда сумасшедший Алонсо стал наносить им поражение за поражением, понадеялись на принца Оллара. Став регентом при заболевшем брате, он мог избавиться от кэналлийцев с бергерами и заключить вменяемый мир. Да, Талиг потерял бы несколько провинций, но взамен обрел бы иное, не столь гнусное будущее. Шанс на это, по крайней мере, имелся, увы, всё опять сгубила глупость. Как, впрочем, и всегда.

Вместо того чтобы, начав новое наступление, приковать Алонсо к армии, паонские и эйнрехтские стратеги взяли паузу и принялись зализывать раны, ожидая известий из Олларии. И дождались. Заскучавший по своей любовнице Алва отправился в столицу, не забыв прихватить с собой бергерских головорезов, видом которых собирался позабавить короля. О, это у него получилось в полной мере! Посеянного ужаса хватило на сотню с лишним лет, но в Талиге предпочитают гордиться победами этого зверя, не видя затоптанной им надежды на союз с разумом. И все же история не только оскорбляет и унижает, но и учит.

Если я верно разгадал нынешнюю комбинацию, Талигу следует ждать серьезного поражения в Надоре с одновременным выступлением в столице. Фердинанд и так достаточно жалок, разгром превратит его в полное ничтожество. Он согласится на любые условия, первым из которых наверняка будет устранение Сильвестра и возвышение Окделла, Эпинэ и, к несчастью, господ вроде Укбана, которые постараются прибрать к рукам то, что сейчас принадлежит кардинальским выкормышам.

Очевидно, что пресмыкающийся перед Сильвестром Арамона будет с позором изгнан одним из первых, но что будет со всеми нами? Наш замшелый астроном или лошадник Шатень еще могут сохранить свои места, но мне припомнят и неподобающие рекомендации, и переписку с Капоттой, и покровительство Арамоны, не говоря уж о сношениях с Дарзье. В лучшем случае меня просто вышвырнут, но это если не примутся искать сообщников Сильвестра под всеми кроватями.

Приходится признать, что, если думать о себе, вернее, о науке и о будущей трагедии, мне следует желать восставшим поражения, однако быть на стороне кардинала и Манрика я не в состоянии! Положение не из приятных, хотя можно попробовать найти выход и из него. В любом случае, до дня святого Фабиана бурных событий ждать не следует, а после нужно будет подумать если не о переезде, то о спасении и вывозе из Лаик моего имущества и столь необходимых мне для работы старинных книг, которые имеют все шансы сгинуть во время грядущей смуты.

13-й день месяца Зимних Ветров 393 года круга Скал

Я проверил, с позволения сказать, творения моих унаров. Это было удручающе. Относительно пристойных работ не набралось и десятка. Лукас написал более или менее сносный рондель, Эндрю справился с сонетом, а кэналлийцы использовали довольно занятную форму, по всей вероятности, багряноземельскую, при случае надо будет их расспросить. Не разочаровал и Хлодвиг, породивший чудовищное в своем верноподданном слабоумии двустишие:

Кто сговорится с хищными врагами, повержен будет нашими руками.

Предателей мы храбро разобьем и королю их знамя принесем.

Это настолько плохо, что по-своему прекрасно. Если свежий ветер развеет ядовитую мглу, которой мы вынуждены дышать, или же мне удастся выбраться из нее самостоятельно, я пущу сии невозможные строки в ход, но поэтом можно не быть. Куда печальней, что доставшиеся мне юнцы столь же убоги и безнадежны в своей человеческой ипостаси. Никто из них – ни один! – не встал на сторону справедливости и не понял, что поражение порой дает больше, чем победа. Дворянам важно свалить соперника и поставить ногу ему на грудь, для них существует единственная правота – их собственная. Те зачатки разума и здравого смысла, которые порой прорывались у того же Эндрю, отказывают, едва речь заходит о смертоубийстве и о возможности отличиться в глазах себе подобных и коронованного ничтожества. Нет, их не исправить! Я достаточно долго нахожусь среди «благородного» сброда, чтобы это понять. Остается лишь поддерживать в меру сил огонек знаний и разума, используя любую возможность для спасения того, что дерущиеся тупицы растопчут и не заметят.

Когда рушатся троны, горят библиотеки. Мне страшно даже думать, сколько бесценных книг, рукописей, картин погибло при взятии Агариса, Криона, Паоны... Нет, я не испытываю жалости к утопленным морисками эсператистам, а уэртский король и паонский император допустили слишком много ошибок, но утраченные сокровища нельзя не оплакивать. Впрочем, что сгорело, то сгорело, а библиотека Лаик пока цела, и я не могу покинуть ее на произвол судьбы, не предприняв попытки спасти хоть что-нибудь.

[****]

18-й день месяца Зимних Ветров 393 года круга Скал

Совпадения и порождаемые ими трагические ошибки – излюбленный прием драматургов, логический ум обычно отказывает им в праве на существование, однако в одном случае из тысячи они все-таки происходят.

Я не ошибся ни в том, что Укбаны способны примкнуть к заговору исключительно из уверенности в успехе мятежников, ни в том, что победу эту способны обеспечить лишь сопредельные державы и мужество восставших, однако я счел невозможной одновременную смерть престарелых родственников двоих унаров. Полагаю, в случае юного барона Глана мы в самом деле столкнулись со вполне допустимой в нынешних обстоятельствах хитростью, а вот старый граф Укбан и впрямь скончался от внутреннего воспаления. Теперь его сынок-губернатор ждет подтверждения титула, а внук оспаривает у кэналлийского маркиза и еще одного графского, но не губернаторского чада первое место в выпуске.

Признаться, увидев на уроке унара Виктора, я не поверил своим глазам, но это был он, а выражение лица и худоба служили косвенным подтверждением его правдивости. Мне оставалось лишь выразить сочувствие и прочесть элегию Веннена «На смерть матери друга». Кажется, юнец был растроган.

Урок пошел своим чередом, но меня мучила досада. Для ученого самое неприятное – это не зависящая от него ошибка. Так рушится безупречное здание, возведенное на скале, которая по всем признакам являлась надежной. Знать, что под толщей земли таятся пустоты, сперва невозможно, а затем бессмысленно.

Желая успокоиться, я, отпустив унаров, спустился в парк. С мыслью, что мятежники добьются успеха и что военное поражение будет сочетаться с внутренним переворотом, я свыкся, однако возвращение Укбана заставило меня пересмотреть прежние построения. Окделл и Эпинэ оказались смелей и порядочней, чем думалось, при этом их положение было куда более сложным. Повстанцы могли рассчитывать лишь на собственную стойкость и расторопность Гаунау и Дриксен. Сильвестр если и не уничтожил в Талиге всех, кто был способен рвануться к свободе, то подкупил или запугал, и теперь нас ждала война, очень возможно, что длительная.

У пруда мне попался Кваретти. Обычно, если у него не было занятий, наш уважаемый астроном днем спал, но почти весеннее солнце выманило из норы и его. Мы немного поговорили о воспалениях, мигренях и скоропостижных смертях, потом тема мне наскучила, и я поинтересовался его расчетами. Заклинание сработало: почтенный магистр прикладных наук забубнил о шестнадцати созвездиях, которые солнце проходит за год, а луна за месяц, и о пяти блуждающих звездах, которые могут двигаться не только вперед, но и назад, то обгоняя солнце, то отставая от него.

Много лет назад меня оставили без ужина, так как, отвечая урок, я спутал названия и свойства прямой и попятной ипостаси небесных странниц. Урок оказался действенным, я на всю жизнь запомнил, что самая яркая из блуждающих звезд, идя впереди солнца, именуется Фульгат, а идущая за ним – Фульгой, голубоватую звезду называли то Эвротом, то Эвро, зеленую – Найер и Найери, а желтую – Литтэн и Литто. Не представляю, как можно убить всю жизнь на изучение крохотных небесных огоньков, и еще меньше понимаю, как можно верить в то, что они что-то там предрекают, но сейчас это было уместно. Начав говорить о своих звездах, Кваретти не останавливается, и под его бесконечные рассуждения я мог спокойно думать о своем. Разумеется, из моей головы не выходил Надор.

Восстание Борна прошло мимо меня, ведь в то время я видел лишь Ортанс, сменившую короткие детские юбочки на длинные платья. Я забросил даже мои занятия, чего уж говорить о паре графов, одном пристреленном и втором казненном, зато теперь моя голова холодна, а сердце исполнено сочувствия к храбрецам, поднявшим меч против тирании. Возвращение Укбана доказывает добросовестность восставших. Они не были сообщниками столичных интриганов, задумавших занять место Сильвестра и потеснить Манрика, но под силу ли им продержаться до подхода помощи?

Мне кажется, что да. Люди, готовые отдать жизнь во имя высшей цели, сражаются лучше дерущихся за деньги, за добычу, за возможность влезть чуть повыше соседа и тем более идущих в бой из страха перед властями. Солдат есть зеркало генерала, а генерал в свою очередь есть зеркало властей предержащих. Зеркало Сильвестра и Ноймаринена. Что представляют собой нынешние талигойские «герои брани суровой», не секрет, порядочные и разумные люди среди них редкость. И захотят ли эти умные и порядочные топить в крови тех, кто сходен с ними по духу?

Уверен, восставшие будут биться пусть и менее умело, но бесстрашно и до конца, а вот выдержит ли их напор стадо в королевских мундирах? Тем более что Окделл воюет в родных краях, он знает и местность как таковую, и всякие ее особенности, влияющие на ход войны. Потомок легендарного Алана, храбрый, имеющий боевой опыт, он не даст быстро себя разбить, а потом подоспеют союзники.

Дриксен и Гаунау – многолетние враги Талига, они постоянно изыскивают способы нанести удар и склонить чашу весов на свою сторону. Совсем недавно это пытался сделать гаунасский Хайнрих, и у него почти получилось. Не станут же северяне сидеть сложа руки и смотреть, как полыхает граничащий с ними Надор? Да, им нужно время, чтобы подготовиться и сделать свой ход, но время нужно и королевским войскам, которым идти дальше и по раскисшим дорогам, в то время как поздняя северная весна дает дриксенцам и гаунау возможность опередить распутицу.

II
Талиг. Лаик

6-й день месяца Зимних Волн 393 года круга Скал

Отпуска для унаров и, соответственно, прочих лаикских затворников отменять не стали. Вчера вновь собиравший менторов Арамона изрек, что мятеж не повод лишать юнцов прогулки и раздувать совершенную Окделлом глупость до размеров серьезной угрозы. Сам капитан никогда бы до подобного не додумался. Будучи предоставлен самому себе, он бы брызгал слюной, потрясал кулаками, изрыгал проклятия в адрес бунтовщиков, а под конец всем бы запретил не только выезды за пределы поместья, но и прогулки по парку. Приходится признать, что кто-то в верхах способен рассуждать более или менее здраво. При этом из трижды настырно повторенной Арамоной сентенции про никчемность мятежа и мятежников явственно следует, что эта якобы «глупость» начинает всерьез беспокоить Олларию. Будь иначе, никто бы не стал сочинять и рассылать «особые разъяснения», которые вырядившийся в парадный мундир капитан Лаик в меру своих способностей огласил перед выстроившимися в вестибюле унарами.

Начало, впрочем, было рутинным. Наставник головастиков призвал переминавшихся от нетерпения с ноги на ногу питомцев вести себя в отпуске достойно, напомнил о карах за опоздание, посещение злачных мест, и особо за участие в игре, дуэлях и обсуждении братства святого Фабиана с посторонними, к коим относятся в том числе и не прошедшие через Лаик родичи.

В обычный год после сего умопомрачительного требования унары, расталкивая друг друга, устремляются на крыльцо, к которому служители подводят оседланных лошадей. Считается, что первый выехавший за ворота Лаик подхватывает в седло удачу, которая остается с ним до Фабианова дня, так что юнцы, дослушивая положенное, откровенно косились на двери, однако их ждал сюрприз. Арамона упер руки в бока, выпятил грудь, и понеслось. Будущим опорам трона надлежало знать, что несколько отщепенцев во главе с Эгмонтом Окделлом, подло обманув доверие дозволившего им собирать ополчение короля, подняли мятеж. Враги Талига, не решаясь сами развязать войну, сделали ставку на внутренний бунт и подкупили Эпинэ, Килеана-ур-Ломбаха, братьев мятежника и убийцы Борна, Кавендиша и еще нескольких глупцов и негодяев.

В настоящее время трусы отсиживаются в Надоре в надежде на помощь иноземных войск, но будут разбиты не позднее чем к середине лета. Главари отправятся сперва в Багерлее, а затем в Занху. Вместе с выявленными следствием сообщниками и пособниками. Так будет с каждым, кто посмеет бунтовать против нашего обожаемого короля Фердинанда и его славных сподвижников. Сам по себе мятеж не стоит даже упоминания, но всё те же иноземные враги распускают гнусные слухи, которые могут дойти до унарских ушей, а посему капитан Лаик обрисовывает своим воспитанникам истинную картину. Дабы они встретили мерзкие наветы во всеоружии.

– Теперь можете ехать. – От речи Арамона раскраснелся даже сильней, чем от своей любимой тинты. – И помните: ко дню святого Фабиана на вашей реп...путации не должно быть ни единого пятна... И не задерживайтесь. В десять вечера я закрою ворота. Опоздавшие будут взысканы... подвергнутся наказанию.

Обалдевшие юнцы завертели головами, переглядываясь и не спеша бросаться к дверям. Первым, как ни странно, опомнился унар Хлодвиг. Выйдя из строя, он помаршировал прямиком к Арамоне.

– Господин капитан! – громовым голосом отчеканил первый лаикский тугодум, щелкнув в кромешной тишине каблуками. – Прошу немедленно отпустить меня. Мой долг – ехать в армию. Нужно давить мятеж к Летнему Излому во славу короля и Талига.

Арамона насупился. Всплеск верноподданнического рвения явно застиг господина капитана врасплох.

– Мятеж подавят без вас, – после тяжких размышлений наконец изрек он. – Ваше дело сид... достойно... достичь дня святого Фабиана.

– Я вступал в Лаик в мирное время. – Хлодвиг и не думал отступать. – Сейчас государь и Талиг в опасности. Мой брат скоро будет сражаться, я еду к нему. Если меня не отпускают, я уезжаю сам. Спасать отечество важней, чем получать место в выпуске.

Не любоваться сим порывом было невозможно. Редкий поэт способен жить так, как он пишет, но Хлодвигу это удавалось в полной мере. Стремления унара полностью соответствовали его виршам, однако в лице Арамоны он встретил достойного соперника. Хлодвиг рвался спасать короля от Окделла, но капитан принимал и выпускал головастиков по счету, какие уж тут войны и восстания!

Хлодвиг напирал, Арамона пресекал и не пускал, при этом оба краснели, сопели и путались в словах. Зрелище было презабавным, я сдерживал улыбку с большим трудом, а вот переглядывавшиеся кэналлийцы не выдержали и расхохотались, подавая пример остальным.

На Арамону унарский смех подействовал, как ведро холодной воды. Издав звук, очень похожий на хрюканье, он топнул ножищей и рявкнул, что унар Хлодвиг арестован вплоть до выяснения.

Что он собирается выяснить, капитан не уточнил, но на юного спасителя отечества это подействовало. Он вновь щелкнул каблуками и отрапортовал, что готов ждать ответа на свое прошение под арестом. На сем и разошлись. Хлодвиг с чувством выполненного долга на деревянной физиономии строевым шагом направился в сопровождении младшего фехтовальщика под арест, прочие, все еще хихикая, побежали к выходу, а Арамона шмыгнул к себе, надо полагать, торопясь принять привычное успокоительное.

[****]

6-й день месяца Зимних Волн 393 года круга Скал

Сегодняшнюю тишину я намеревался использовать для работы, однако сообщенные Арамоной новости придали моим мыслям иное направление. Я мог поздравить себя с верной догадкой – Килеаны-ур-Ломбахи избавили своего наследника от Лаик, поскольку состояли в заговоре. Нельзя было не отдать должное изяществу решения и разуму, нашедшему способ готовить восстание не просто на глазах властей, но при их полной поддержке, якобы собирая ополчение для отражения возможного вторжения из Каданы. Видимо, не ошибся я и с Гланами, но любопытнее всего были слухи, от которых предостерегали унаров. Само это требование означало, что такие слухи есть и властям предержащим они неприятны. Кто-то не самый глупый решил признать часть правды, и капитану Лаик, и, видимо, не только ему, назвали несколько имен, но их наверняка гораздо больше. Манрики превращают север Талига сразу в дойную корову и вьючного осла, это не может нравиться местному дворянству, так почему бы Рокслеям, Давенпортам, Ларакам, Флашблау, Хейлам, Тристрамам, Лецке не примкнуть к Окделлу если не сразу, то по ходу восстания? Если унар Эндрю нас сегодня покинет, я не удивлюсь. Умей Арамона мыслить логически, он бы посадил под замок не тупицу Хлодвига, а младшего Давенпорта.

С южанами сложнее, поскольку примкнувшие к восстанию рискуют своими близкими и оставленным дома имуществом, но Эпинэ ведь на что-то рассчитывают! Должен же старый герцог понимать, что, пока его дети и внуки сражаются в Надоре, в Старую Эпинэ пожалуют королевские драгуны. Разве что благородное семейство разыграло ссору и разделилось. Кто-то примкнул к Окделлу, кто-то стережет владения и выказывает верноподданность. Если мятеж окончится удачей, фамилия воссоединится, нет – проигравшие уйдут в Кадану, а оставшиеся «верными» Фердинанду сделают вид, что не желают знаться с изменниками. Доказать сговор в таком случае можно лишь с помощью палача, впрочем, сперва нужно подавить мятеж, что неочевидно.

Чем больше я думаю, тем сильнее склоняюсь к мысли, что на сей раз Олларам, вернее, Сильвестру, придется поступиться многим и что решаться все будет не в Олларии и даже не в Надоре, а в Паоне и Эйнрехте. Сколь далеко будут готовы зайти император и кесарь? Неужели им до сих пор застят глаза неудачи Двадцатилетней войны? Думаю, ответ мы получим в конце весны, и тогда же прояснится мое собственное положение. В любом случае надо быть готовым как к спешному отъезду, так и к ожиданию.

7-й день месяца Зимних Волн 393 года круга Скал

Унар Эндрю из отпуска вернулся, однако на сегодняшнем уроке я не досчитался бергеров. Всех троих. На мой вопрос, не знает ли кто, что произошло с сими детьми суровых скал, неожиданно поднялся унар Антонио и сообщил, что Арнульф, Олаф и Мартин покинули Лаик, попросив передать письмо господину капитану, что и было сделано. Я поинтересовался, не объяснили ли беглецы свое решение, и Антонио подтвердил, что да, объяснили. Они сочли своим долгом встать рядом с родичами, которым предстоит останавливать гаунау, когда те пойдут на подмогу мятежникам.

Три косноязычных дуболома вряд ли были способны столь четко сформулировать свою мысль, так что письмо наверняка диктовал бергерам сам Антонио, которому, как кэналлийскому маркизу, Арамона спускал все. Что поделать, привилегированное положение полуморисков с полуострова – один из уродливых абсурдов нынешнего Талига, но меня это не касается. Я поблагодарил Антонио и перешел к распаду Уэрты, хотя вернее было бы сказать – к расчленению. Существовавшее почти тысячу лет процветающее королевство было уничтожено пресловутым Алонсо, использовавшим в качестве предлога мятеж, поднятый полубезумным Балинтом Мекчеи. Мало того, Алонсо повторил подобный трюк еще дважды, лишив Гаунау Каданы и присвоив половину Марагоны. Разумеется, в Талиге эти деяния подаются как подвиги, но желания их превозносить у меня не было и прежде, когда догадка о том, что моим отцом вполне может быть агарийский дипломат, меня еще не посетила.

Избегая столь неприятного мне деяния, я раскрыл труд последнего посла Талига при уэртском дворе и велел унару Хлодвигу читать вслух. То, что читается таким голосом и с таким выражением, запоминается навеки и навеки же вызывает отвращение, в данном случае заслуженное. Седрик Карлион был не столько дипломатом, сколько шпионом, но в историю вошел даже не этим, а своей женитьбой на малолетней алатке, якобы ради ее спасения от воображаемых убийц. Плодом этого противоестественного союза стала величайшая из блудниц нынешнего Круга, чьи выходки, однако, забавляют глупцов до сих пор. То, что эта особа велела высечь великого Дидериха, должно вызывать негодование, но я не раз слышал, как над злоключениями драматурга смеялись люди, полагающие себя утонченными.

Что поделать, варварство, усиленное безнаказанностью, способно на воистину чудовищные вещи, а Талиг опирается именно на варварство – южное кэналлийское и северное – бергерское и ноймарское. Прежде было еще и алатское, но, к счастью, королева Алиса избавила Талиг от тянувшегося со времен Двадцатилетней войны союза. Если б не это, мне пришлось бы иметь дело с еще одним видом ненавидящих просвещенных соседей дикарей. Бергеров считают союзниками Талига, но истинный смысл их существования – ненависть к дриксенцам и гаунау. Сейчас перед ними замаячила возможность навредить извечным врагам, и горцы ею воспользуются в полной мере, однако Надор граничит не только с Бергмарк, но и с той самой Каданой, которую когда-то отторгли от Гаунау. Теперь это сыграет против Талига.

Пришедшая под достойные плаца вопли Хлодвига мысль о каданском сюрпризе кажется мне все более правдоподобной. Сегодняшний Талиг вполне можно накормить тем же обедом, что и несчастную Уэрту сто с лишним лет назад. Что может противопоставить Сильвестр объединению мятежного Надора с Каданой? При твердой позиции Дриксен, Гаунау и Гайифы – ничего. Новая граница пройдет по Ферре, после чего будет разумным заняться югом. Агария вполне может возместить давнюю потерю Алата за счет земель, лежащих к югу от Кайна. Полагаю, тамошние обитатели этому обстоятельству лишь порадуются, а участие в восстании Эпинэ делает подобную возможность осязаемой.

Я бы не отказался окончить свои дни где-нибудь на побережье Новой Уэрты, но пока это лишь призрак, марево. Для начала мне надлежит завершить свои научные и литературные труды, а значит, оставаться в Лаик, что требует терпения и предусмотрительности. Замыслы восставших скоро станут понятны. Если Окделл желает освободить от тирании весь Талиг, он после соединения с союзниками пойдет вперед, если же его намерения скромнее, то после первой же неудачи королевской армии начнутся переговоры. В первом случае мне придется позаботиться не только о себе, но и о главных сокровищах лаикской библиотеки, во втором же от меня потребуется просто не выдавать своих чувств, но жизнь меня этому научила еще в доме моего приемного отца.

[****]

3-й день месяца Весенних Скал 393 года круга Скал

Два месяца до дня святого Фабиана, и никаких новых известий о восстании, только пустые сплетни, в шестнадцатый раз повторяющие давно известное, но с явно выдуманными подробностями. Слушать их и то смешно, не то что верить. Что говорят между собой унары, я, само собой, могу лишь предполагать, а вот от менторских рассуждений я, увы, не избавлен, будучи вынужден раз за разом выслушивать верноподданное кукареканье. Искренни ли мои коллеги? Получающий письма от тестя-полковника Шлих и Шатень с его неиссякаемыми военными мемуарами – пожалуй, да, что же до прочих, то вся их преданность Олларам проистекает из нынешнего жалования и грядущего пенсиона. Победа мятежников почти наверняка отлучит их от кормушки, и они желают свободе и совести поражения. Даже звездочет, составивший гороскопы тех повстанцев, кто прошел через Лаик и чья дата рождения, соответственно, значится в здешних списках, правда, без столь важного для астрологов часа первого крика.

Тем не менее мэтр Кваретти вычислил, что звезды для Окделла и троих Эпинэ расположились достаточно удачно, причем к осени это «достаточно» обещает превратиться в «очень». Если он не ошибается и вожаки сверялись со звездами, они будут тянуть с решительными действиями, поджидая не только союзников, но и удачу. Соответственно, столь необходимые мне для принятия решения известия придут, когда Лаик по летнему времени опустеет. Что ж, меня это вполне устраивает, пока же я составляю письма, которые либо сожгу, либо отошлю, когда все прояснится, и развлекаю внезапно повадившегося ходить на уроки словесности Арамону. В стихосложении он не понимает ничего, поэтому приходится, к вящему удовольствию унаров, разбирать гальтарские комедии.

Сомнений, кто будет в нынешнем выпуске первым, нет. Унар Антонио. В моем классе он сопоставим с Виктором и слегка отстает от Лукаса, у Шлиха и Кваретти они с Эндрю, Лукасом и Виктором одинаковы, но в Лаик «первого называет шпага». Здесь с кэналлийцами могут потягаться бергеры и Хлодвиг, но горцы сбежали, а Хлодвига губят словесность и математика. Кроме того, Антонио недурно рисует и лучше всех берет барьеры, так что все решено. Унары с победителем примирились, но за второе и третье места в итоговом списке спорить будут, а Хлодвиг еще и намерен потягаться за первенство в фехтовании и гимнастическом зале. Арамона раскладом тоже доволен, он вообще пребывает в отличнейшем расположении духа, предвкушая не только день святого Фабиана, но и Занху для восставших. Отвратительно, но приходится отмалчиваться, ссылаясь на неспособность разбираться в воинских делах. Арамоне с Шатенем это льстит, а мне остается утешаться тем, что в моей трагедии обязательно будут навязчивые и самодовольные болваны не только со шпагами, но и со шпорами и седлами.

[****]

9-й день месяца Весенних Скал 393 года круга Скал

Вчера Арамона вернулся из отлучки в возбужденном состоянии духа и после трапезы под величайшим секретом выдал действительно свежую новость, которую выудил не то в недрах геренции, не то у своего незаконного тестя.

Оказывается, в Олларию вернулся герцог Алва, и его отправляют в Надор против восставших. Решение королем, то есть кардиналом, уже принято, так что Окделлу скоро конец. Отчаянный, успешный, решительный, верный трону генерал – примерно так вещал господин капитан – церемониться с врагами Талига не станет. И конечно же – «я вот помню еще унара Рокэ, очень старался на моих уроках. Я сразу понял, способный мальчишка, многого добьётся. И шпагой, и головой».

Арамона исходил восторгами, но был доволен и я. Если отбросить обычное солдафонское бахвальство, что останется? То, что потомок пресловутого Алонсо на севере чужак. На первый взгляд это недостаток, причем крупный. Тогда зададим следующий вопрос: а что, опытных, умелых и знакомых с Надором полководцев совсем не нашлось? Или нашедшиеся не захотели участвовать в столь «славном» деле?

Хотя что это я? Ждать от талигойских генералов поступков, достойных героев Лахузы и Иссерциала, не приходится, все гораздо проще – это Сильвестр и Ноймаринен не доверяют своим подручным, вот и вынуждены полагаться на необузданного кэналлийца. Что ж, тем лучше. Серьезного опыта у Алвы нет, его главный успех – убийство собственного командующего, о чем знает весь Талиг, ну а основное достоинство – безжалостность и отсутствие личных связей на севере. Собственно, потому и назначен. Не за фехтовальные же успехи, которые при вождении армий ничего не решают.

Арамона может сколько угодно трубить победу, но назначение Алвы – показатель слабости. Я, к счастью, не военный, но чтобы понять: восставшие под предводительством куда более опытных Окделла и Эпинэ преподадут скороспелому генералу жестокий урок, довольно простого здравого смысла и логики.

[****]

18-й день месяца Весенних Ветров 393 года круга Скал

Сегодняшний день ознаменовался омерзительным разговором с Йозефом Шлихом, отныне этот человек для меня не существует. Началось с того, что я застал сего господина в аудитории землеописания над картой северной части Талига и из вежливости осведомился, что его интересует. В ответ Шлих сообщил о полученном на днях письме и выразил озабоченность расположением наших армий, показав мне, где они должны сейчас находиться.

Признаюсь, слушая пояснения Шлиха, я испытывал определенное злорадство, ибо обстоятельства складывались для повстанцев исключительно благоприятно. Герцог Окделл и его сподвижники заняли выгодные позиции на стыке Надорского нагорья и Ренквахи и могут держать там оборону до подхода помощи. Перейти через вобравшие в себя весенние воды топи Ренквахи невозможно, и Олларам для наступления остается два пути: или отправить собранные в центральных провинциях войска штурмовать с запада Ворота Ферры – неудобный проход между отрогами Восточной Торки и Надорской грядой, или бросить в бой Северную армию. Но стоящий на стыке Бергмарк, Гаунау и Каданы фок Варзов ждет сейчас удара от гаунасского Хайнриха, так что ему не до Надора. Но это еще не все – тесть Шлиха откуда-то узнал, что в восточной Кадане собралась целая армия, которая ждет лишь, когда подсохнут дороги. Немногочисленные гарнизоны на границе ее вряд ли остановят, так что повстанцам нужно продержаться не более месяца, после чего из обороняющихся они превратятся в наступающих.

От такой перспективы Шлих прямо-таки кипел, проклиная сразу Гаунау, Кадану и Окделла. Когда он в десятый раз назвал мятежного герцога и его сподвижников предателями, я сослался на головную боль и сказал, что мне надо срочно выйти на воздух. Шлих рассеянно кивнул, продолжая пожирать глазами карту.

Неужели этот человек некогда читал Лахузу и Дидериха, входил в студенческое братство, распевал «обнимем друг друга за плечи, друзья»?! Непостижимо! Я оставил бывшего ученого и бывшего человека любоваться нарисованным Надором и вышел в парк. Деревья были покрыты нежной зеленью, трава желтела от одуванчиков, весело щебетали птицы. Весна! Она способна впустить надежду даже в самое одинокое сердце. Звезды не лгут: повстанцев ждет победа, а королевскую армию – разгром. Я в это верю, ведь свободу нельзя удержать, как нельзя остановить солнце.

Я задумчиво брел вдоль пруда, постепенно беря себя в руки, однако мне незамедлительно было ниспослано следующее испытание в лице Шатеня, который с присущей ему бестактностью пристроился рядом. И тут я допустил ошибку – в ответ на вопрос о причинах моей задумчивости признался, что только что беседовал со Шлихом. Шатень, как оказывается, переговорить с ним тоже успел и немедленно бросился меня, как ему казалось, успокаивать. Я и не знал, что наш берейтор имел сомнительное удовольствие видеть Алву, когда тот был еще полковником... Полковник в неполные двадцать пять! Пусть кто-то после этого мне скажет, что в этой стране чины и награды раздаются по заслугам, а не по рождению... Тем не менее я был вынужден выслушать длинный, приправленный дешевыми шутками рассказ о том, как полковник Алва нарушил приказ, убил генерала и сам стал генералом. Наш лошадник от этого в восторге, по крайней мере, он четырежды повторил фразу Алвы, которую тот якобы сказал, готовясь разрядить пистолет в грудь несчастного Карлиона: «Лучше я убью вас, чем Хайнрих убьет фок Варзов!»

Я молчал, предоставив сему господину ржать в свое удовольствие. Посвяти я себя не наукам, а живописи, я бы восхитился этим образчиком нашей победоносности. Шатень и Арамона – живые памятники тысячам грубых, никчемных тупиц, кичащихся черно-белыми мундирами и длинными шпагами. Такие капитаны заполонили Талиг от Эпинэ до Торки и от Придды до Варасты. Они развратничают, жрут, пьют, громко хохочут и швыряются чужими деньгами. Для них нет ничего недоступного, ведь в их потных лапах шпаги, а за спиной – власть. Очень надеюсь, что скоро их покровителю станет не до смеха. Алва может до осени биться лбом в Ворота Ферры, это ему не поможет.

Мы обошли показавшийся мне морем пруд, и я стал прощаться, ссылаясь на необходимость подготовить вопросы к испытаниям по моим предметам. Шатень с умным видом кивнул и спросил, в полной ли мере я успокоился. Я ответил, что надеюсь на торжество справедливости. Берейтор укоризненно покачал головой, посоветовал меньше говорить со Шлихом и в довершение предложил что-то вроде пари. Если Алва до начала следующего лаикского сезона отправляет Окделла к Карлиону, он, то есть Шатень, угощает меня обедом в своем любимом кагетском трактире. Если же Окделл к этому времени остается жив и свободен, я покупаю лошадям новых унаров мешок моркови.

Иногда проще согласиться, чем спорить. Я согласился, хотя в случае полного успеха повстанцев в Лаик не будет ни унаров, ни их лощадей, ни глупого громогласного берейтора.

19-й день месяца Весенних Ветров 393 года круга Скал

Все сходятся на том, что весна в этом году непривычно жаркая. Почки лопнули на две недели прежде срока, из-под цветущих одуванчиков почти не видно травы. Я всегда любил это время года, но весну 393 года еще и окрыляет надежда, скрывать которую становится все труднее.

Ученые презирают «ясновидцев», и заслуженно, однако прозревать будущее при помощи разума и можно, и должно. Нет сомнений, что надорские повстанцы продержатся до подхода собранной в Кадане армии, а гаунау свяжут руки и стареющему Первому маршалу, и бергерам с их нелепой варварской ненавистью к соседям. Дальнейшее? Талиг слишком огромен, гнил и дик, чтобы поглощать его полностью, к тому же приходится учитывать ненадежность всегда готовых ударить в спину алатов и то, что Гайифу с Дриксен по-прежнему страшит призрак Двадцатилетней войны. Что империя, что кесария отважатся на решительные шаги лишь после того, как развеется ядовитый кадельский туман, для чего требуется несколько лет ощутимых успехов. В этом году следует ожидать разве что провала штурма королевской армией Ворот Ферры, переговоров с повстанцами при посредничестве держав Золотого договора и отторжения от Талига части Надора. Время, чтобы хотя бы вчерне завершить свой труд и подготовиться к быстрому переезду сперва в Эпинэ к приемному отцу, а затем и дальше, у меня есть, вернее, будет, если капитаном Лаик останется Арамона.

Увязывать свое будущее с положением верноподданного пьяницы унизительно, тем не менее это именно так. До своего назначения Арамона прослужил в Лаик несколько лет и был слишком туп, чтобы вникать в науки и искусства. Получив власть, он предпочел оставить привычных менторов, убрав лишь тех, кто ему успел досадить, но вряд ли подобное повторится. Следующего капитана отыщут на стороне, а значит, он явится со своими дружками, которые и займут наши места. Замена начальства коснется всех здешних обитателей, разве что кроме поставленного самим Сильвестром клирика и слуг.

Я не склонен к преждевременным опасениям, однако возможность подобного развития событий отнюдь не иллюзорна. Арамона слишком громко и много болтает о никчемности Окделла и талантах Алвы, которого он, видите ли, учил. Неизбежный конфуз восхваляемого кэналлийца превратит эту болтовню в крайне неприятное воспоминание, вернее, в напоминание о промахе уже Сильвестра. Сам временщик власть, скорее всего, все же сохранит, но намозоливших глаза крикунов могут и разогнать. Значит, мне нужно поспешить с диссертацией и перевезти за лето часть вещей к Николь.

Если я ошибаюсь, тем лучше, но наиболее важные для моей работы книги лучше отобрать заранее. Тем более что не далее как вчера я обнаружил один из наиболее ценных томов передвинутым. Кто и зачем его трогал? Я попытался представить читающего на гальтарике головастика, и мне стало почти смешно. Почти, потому что от души рассмеяться мешала тревога: неужели кто-то из менторов узнал о ценности хранящихся в Лаик книг и присматривается к ним? Допустить утрату этих сокровищ для науки было бы преступлением.

[****]

22-й день месяца Весенних Ветров 393 года круга Скал

Сегодня я провел последнее в этом сезоне занятие. Через два дня начинаются ничего на сей раз не решающие испытания, а завтра мы приглашены на поощрительные бои – эта глупость и называется глупо. Смысла в ней нет ни малейшего, формально присутствовать я не обязан, идти, однако, придется.

Одно из самых неприятных свойств ограниченных умов – уверенность в том, что их мыслишки и делишки заслуживают всеобщего внимания, причем восхищенного. Пренебрежение воспринимается как оскорбление, а оскорбленное ничтожество способно сделать жизнь невыносимой. Единственный способ этого избежать – научиться переносить присутствие докучливых родственников, соседей, коллег, изображая внимание и участие. Я осознал это еще в детстве и тогда же овладел искусством слушать не слыша. Чужие излияния не слишком мешают моим собственным мыслям, но, к несчастью, отбирают время.

В Лаик в этом смысле, пожалуй, даже несколько проще, чем в университете, где любой может схватить тебя под руку, отвести к окну и вынудить слушать о своей диссертации или же о составленном против него заговоре. Здесь для полноценных интриг слишком мало менторов, к тому же правила запрещают нам наблюдать за работой друг друга.

Капитан, само собой, может ввалиться на любое занятие, но Арамона слишком ленив, и если куда и заходил прежде, чем его обуяла внезапная любовь к словесности, то в фехтовальный зал. На занятиях по истории и землеописанию господина капитана за прошедшие полгода я видел от силы пару раз, зато подменять в вечерних застольях страдающего желудком аспида мне приходилось едва ли не каждую неделю. Это и есть та самая «неявная ноша» из размышлений Веннена, которую нельзя сбросить. Я должен написать диссертацию и еще больше должен воплотить в жизнь свои литературные замыслы, а значит... значит, я надеваю парадное платье, повязываю презентованный Арамоной омерзительный шейный платок и отправляюсь созерцать столь милое капитанскому сердцу зрелище.

Справедливости ради я готов признать, что большинство унаров кое-что у своих домашних менторов все же почерпнуло, а с дюжину прошедших через мой класс головастиков это почерпнутое как-то усвоили. И все же главным, тем, с помощью чего сии молодчики собираются добиваться успеха в жизни, остаются их титулы и «воинская доблесть», то есть грубая тупая сила. Изучай тот же Виктор или Лукас с сопоставимым старанием и упорством научные трактаты и списки древних рукописей, из них еще мог бы выйти толк, но какое там!

В Гальтарах полагали, что человек более всего подобен животному, когда спит и совокупляется. Я бы добавил к этому еще и драку во всех ее видах – со шпагами, дубинами, голыми кулаками – сути это не меняет. Пустоголовые юнцы поколение за поколением стучат клинками рядом с невероятным собранием книг и манускриптов, не имея представления об их истинной ценности и, что особо печалит, не желая иметь. Это само по себе издевательство над тем, для кого подобная библиотека много больше, чем любой храм.

23-й день месяца Весенних Ветров 393 года круга Скал

Я пришел прежде остальных, чтобы занять подходящее место. Размышлять под лязг железа, выкрики и сопенье невозможно, поэтому я решил слегка развеяться и заодно извлечь из нынешнего представления пользу. Пьеса без поединков и драк обречена на быстрое забвение, но поединки совершенно не прописаны даже у Дидериха, который лишь кратко указывает: «сходятся», «дерутся», «отступает», «падает». Само действие остается на усмотрение актеров, а они по большей части еще глупей и заносчивей дворян. Разнообразив привычное убожество, можно привлечь внимание, особенно если распустить слух, что поединок повторяет некую дуэль с участием имярек.

Замысел казался удачным, но его обдумывание пришлось отложить из-за появления коллег, среди которых был и Шатень. Обычно берейторское общество меня тяготит, но видеть возле себя Шлиха мне хотелось еще меньше. Я окликнул господина лошадника, тот с готовностью уселся рядом и немедленно осчастливил меня любопытными сведениями.

Оказывается, первый поединок будет и самым интересным – собравшийся ко двору с докладом Арамона распорядился начать день с лучших фехтовальщиков, то есть с Антонио и Хлодвига. Поскольку это хоть и публичная, но все же тренировка, биться будут не на время, а до десяти успешных атак. Силы бойцов почти равны, и если ничего не случится, через два дня в финальном поединке сойдутся именно они.

– Имей мы право делать ставки, – Шатень подмигнул, эта его манера мне претила, но на конюшне и в казарме свои правила, – сегодня я бы поставил на Хлодвига, а послезавтра на Антонио.

– Почему? – спросил я, потому что он ждал вопроса, к тому же мне стало слегка любопытно.

– Потому что Хлодвиг будет драться в полную силу, а Антонио наверняка придержит пару кэналлийских штучек. Он, конечно, и так в выпуске первый, но победа в главном поединке для унара важней общего места.

Мне осталось лишь пожать плечами: что поделать, науки и искусства в глазах племенной говорящей скотины не могут тягаться с благородным маханием железом.

Шатень продолжал болтать и подхихикивать, я перебегал глазами с головастиков на Арамону и с Арамоны на коллег. Кто подал сигнал – старший фехтовальщик или сам господин капитан, я внимания не обратил, но унары, прекратив переминаться с ноги на ногу и перешептываться, стали выстраиваться в ряд, дабы выслушать начальственное напутствие. Один – Эндрю – замешкался и заработал приличный тычок в спину, но на обидчика даже не обернулся. Это меня удивило, и я вгляделся пристальней. Сомнений не было – второй сын графа Давенпорта ушел в себя, и не дурацкой капитанской речи было вывести его из этого состояния. Но с чего бы отнюдь не мечтательному юнцу витать в облаках? Из всех нынешних головастиков Эндрю, пожалуй, был самым собранным и при этом обладал довольно-таки посредственным воображением, вести себя столь странным образом без причины он не стал бы, значит, причина имеется. Давенпорты из Надора, мало того, глава семейства – генерал. Очень похоже, дело именно в этом: семейство сделало выбор, и второй наследник теперь думает, как ему быть.

Вряд ли генерал открыто примет сторону восставших, пока сын заперт в Лаик, тем более что бои у Ворот Ферры начнутся никак не раньше, чем через пару недель. Если Эндрю предназначен в оруженосцы приспешнику Олларов, ему придется либо отказаться от присяги, что неизбежно привлечет внимание, либо присягнуть и бежать прежде, чем придет известие об отцовской «измене». Тут есть о чем задуматься.

Меж тем закончивший с речью Арамона уселся, и старший фехтовальщик, как и предрекал Шатень, выкликнул Хлодвига и Антонио. Выглядела «лучшая пара» весьма примечательно и при должном описании могла оживить любую драму. Внешне несхожие почти ни в чем, кроме роста – кэналлиец гибок, легок в движениях и мог бы стать неплохой иллюстрацией к «Астэриаде», его противник мускулист, широк в кости, устойчив, словно скала или сундук – оба участника годились сразу на роль героя, злодея и жертвы роковой ошибки.

– Господин капитан, – гнусавый голос старшего фехтовальщика отвлек меня от творческих фантазий, – унары готовы и ждут вашего дозволения.

Унары и впрямь ждали. Обычно физиономию южанина украшает полуулыбка, которую так и тянет назвать ухмылкой, а от серьезности на длинном, с тяжелой челюстью лице северянина сводит скулы и во рту появляется привкус нарианского листа. Сегодня Хлодвиг блистал привычным выражением, а вот Антонио, утратив обычную живость, буквально вцепился взглядом в соперника. Соглашаясь на ничего не значащий проигрыш, так не смотрят.

– Пусть начинают, – с явным удовольствием объявил Арамона, и два клинка метнулись навстречу друг другу.

О фехтовальных успехах унара Хлодвига (как, впрочем, и всех остальных) я до сего момента знал лишь с чужих слов, вызывавших обоснованное сомнение. Тупость плохо сочетается со скоростью и точностью движений, кои необходимы для шпаги, но наш признанный тугодум орудовал своим оружием на удивление стремительно. Антонио был не хуже. Здешних тонкостей я не знаю и изучать их не собираюсь, но счет, который вел Шатень у меня над ухом, говорил сам за себя – схватка затягивалась, причем никто не мог уйти вперед больше чем на одно очко. Минут через десять я почти разглядел в их движениях ту самую особую, пусть и скупую, грацию смерти, которой полнятся гальтарские оды. Странное ощущение, в прошлые годы такого не случалось.

Наваждение кончилось неожиданно не только для меня, но и для ахнувшего Шатеня. Антонио как-то странно мотнул головой и бросился вперед, то есть не бросился, его ноги остались на месте, а вот руку со шпагой он стремительно выбросил в сторону противника. Тот попробовал защититься, но, по всей видимости, неудачно, ибо недремлющий берейтор тут же возвестил «восемь – восемь».

В моей драме я оборву поединок именно на этом, хотя внезапно растерявшая непонятное очарование пара протопталась еще несколько минут. Итоговый счет – десять на восемь в пользу Антонио. Нет сомнений, что в день финальных испытаний сии образчики северной и южной дворянских пород вновь потратят друг на друга изрядное количество сил, которым можно было бы найти более разумное применение.

[****]

Арамона, как и собирался, ушел, и вслед за ним сбежали рисовальщик и звездочет. Я бы с удовольствием последовал их примеру, но не хотелось давать повод для подозрений меня в лизоблюдстве. Капитан мог ехать куда и когда хочет, я пришел не ради него, мной движет любознательность.

Старший пырятель, едва закрылись двери, принялся разбирать поединок, сперва я пытался слушать, но понять этот поток фехтовальных терминов, изредка разбиваемый «а вы тут...» и «после этого следовало вместо...» было просто невозможно. Затем начались поединки, предельно заурядные. Менторы одновременно вытаскивали из двух шляп две записки с именами, названные головастики стучали клинками, кто-то побеждал, кто-то проигрывал, мэтр сыпал глупыми словечками, и все начиналось сызнова. Шестым или седьмым назвали задумчивого Эндрю, в соперники которому достался Жюстен. Разумеется, Шатень тут же сообщил, что Эндрю уверенно входит в четверку лучших фехтовальщиков, Жюстен же из десятка середняков выделяется разве что щуплостью. Шпагу хлюпика держать научили, конечно, но не более.

Я бычьим сложением тоже обделен и с удовольствием бы ответил, что не растраченное на махание железом время хлюпик использовал для иного развития, но, увы, знания Жюстена были довольно-таки посредственными и желания их углублять у племянника Колиньяра не наблюдалось.

Начало вышло ожидаемым. Неприятные мысли отнюдь не мешали Эндрю подтверждать свое преимущество, напротив. Первый нанесенный укол, второй, третий... Очередное противостояние севера и юга не отличалось ни упорством, ни пусть и грубой, но красотой. Четвертый укол... и Эндрю прямо на наших глазах стал утрачивать интерес к поединку, Шатень что-то торопливо забубнил, но я и без его подсказок видел, что надорец движется все медленнее.

Результат сказаться не замедлил – взбодрившийся Жюстен вдруг как-то ловко подбил шпагу противника вверх и успел нанести свой удар, а долговязый Эндрю его «проспал». Зрители, смотревшее на избиение хлюпика без намека на возмущение, загалдели. То ли не понимая происходящего, то ли не одобряя. Но тут, видимо, гордость пнула по самолюбию, и надорец «проснулся».

Жюстен попятился под градом ударов и пропустил дважды, старший ментор буркнул что-то одобрительное, а наш северянин опять «потух» и лишь нехотя отбивал наскоки тщедушного соперника. Поединщиков со времен Лахузы и Иссерциала уподобляют «бойцовым петухам», но для Жюстена больше бы подошел «бойцовый цыпленок». И этот цыпленок проигрывать явно не желал. Обиделся на выказанное пренебрежение? На такое действительно можно обидеться, особенно если ты талигойский дворянин со всеми присущими этим господам привычками и вбитыми в голову фанабериями. Как бы то ни было, Жюстен под удивленные возгласы прочих головастиков совсем задергал своего вялого оппонента и один за другим нанес три укола – один в плечо и два в живот.

Смотреть на озабоченного наставничка под аханье Шатеня «что за чушь...», «ну нельзя так...», «а, твари закатные...» было забавно. Унары же, сперва загалдевшие, как местное воронье, примолкли и таращились на происходящее с явным недоумением.

С моего места хорошо было видно лицо Эндрю: оно как-то посуровело и застыло, взгляд отвердел, из глаз пропала та необычная «задумчивость». Передернул плечами, словно сбрасывая с них невидимый плащ, поднял руку со шпагой, напрягся... Но и «хлюпик» Жюстен поверил в себя. И так невысокий, он еще сильнее согнулся, будто хотел припасть к земле, как какой-то мелкий хищник, и даже оскалился. Оба одновременно шагнули вперед, обрушив друг на друга град ударов. И все же Эндрю, взбодренный полученной трепкой – ну действительно, всякий мелкий хорек будет колоть тебя, как мишень! – оказался сильнее. Буквально за пару минут он смял оппонента и дошел до девяти очков,

Признаюсь, я испытывал досаду, глядя, как разошедшийся верзила раз за разом достает малыша-соперника, все-таки в победе слабейшего есть нечто, внушающее надежду на справедливость. Выдохшийся, наконец, Эндрю приопустил свою шпагу и немедленно был наказан ударом в руку, на что сразу же ответил. Жюстен попробовал было отскочить подальше, чтобы избежать атаки, – увы, не вышло. Генеральский сынок на длинном шаге весь вытянулся в движении, которое Арамона со товарищи называют «длинный выпад», – ну да, пообщаешься с господином капитаном, так поневоле усвоишь что-то из их тарабарщины, и достал-таки грудь «цыпленка». При этом сам не удержался на ногах и свалился лицом вниз, не выронив, однако, при этом шпагу.

Кто-то в стайке унаров ехидно фыркнул, но поддержки не получил, а Шатень задумчиво протянул: «Очень странно...» Жюстен стоял, упершись взглядом в лежащего перед ним победителя, я же постарался запомнить эту картину во всех подробностях. Во-первых, она была хороша сама по себе, а во‐вторых, являла собой просто отличный финал если не всей драмы, то одного из действий, однако великие пьесы тем и сильны, что обрываются там, где это нужно. В жизни несправедливость, даже повергнутая, все равно потом поднимается и принимает поздравления. Полежав с полминуты, Эндрю подтянул к себе вытянутую руку, уперся ею в пол, встал на одно колено и под объяснения Шатеня, что победитель потратил на последние атаки слишком много сил, медленно, с видимым усилием, утвердился на ногах.

24-й день месяца Весенних Ветров 393 года круга Скал

Прошедшей ночью имело место довольно-таки странное происшествие. Днем я потратил много времени, записывая оказавшиеся неожиданно сильными впечатления от поединков, и поэтому отправился в библиотеку делать выписки для утренних испытаний лишь после ужина. Работа спорилась, и к полуночи я сделал все, что требовалось. Можно было возвращаться к себе, но я отчего-то продолжал сидеть за помнившим еще эсператистов столом, почти бездумно переворачивая страницы Лахузы. Затем все-таки заставил себя подняться и подумал, что вряд ли кого-нибудь встречу, а значит, никому в Лаик не нужный том Феофилактовых «Поучений непредвзятому художнику» имеет смысл забрать прямо сейчас. Прихватив для видимости еще и глупейшую и лживую «Историю Двадцатилетней войны», я вышел в коридор.

Дом тонул во мраке, и мне подумалось, что мое ночное путешествие – прекрасная аллегория жизни ученого и поэта. Темнота, дорога к чему-то неведомому, слабый огонек в руке и одиночество. Внезапно, словно в ответ на эти мысли, раздался негромкий дребезжащий звук, казалось, кто-то бьет в треснувший колокол. На моей памяти подобного еще не случалось, хотя о лаикских монахах и их ночных бдениях я, само собой, знал.

Принято считать, что это обитатели разогнанной Франциском обители, вернувшиеся сюда после смерти и по привычке собирающиеся на молитву, хотя есть и другие версии. Согласно наиболее любопытной, монахи – жертвы древней эпидемии, и их появление предвещает великое бедствие. До Франциска они разгуливали по одному из городских аббатств, кажется, по Лоре, но после его закрытия перебрались в Лаик и растревожили уже здешних мертвецов, которые присоединились к процессии. Суеверные люди склонны подобных сущностей опасаться, но на самом деле эти тени былого не представляют ни малейшей угрозы.

Колокол бил в противоположном конце здания, но я, влекомый естественной для ученого любознательностью, все же направился туда. Я уже не раз сетовал, что Лаик необычайно запутана. За два с лишним года я более или менее изучил главное здание, однако пробираться напрямик темными переходами с тяжелыми книгами и свечой, рискуя споткнуться на трудноразличимой ступеньке, было бы опрометчиво. Я решил, воспользовавшись парадной лестницей, спуститься на цокольный этаж и пройти служебной анфиладой к пустующей галерее, где, по утверждению очевидцев, обычно и появляются призраки.

Звон не прекращался, но и не приближался. Не слишком торопясь, я дошел до парадной лестницы и глянул в сумрачный вестибюль, внезапно показавшийся огромным. Из-под моих ног выскочила одна из многочисленных здешних кошек, сверкнула отливающими сразу зеленью и лиловизной глазами и юркнула в боковой коридор. Отчего-то меня это встревожило, и я почти передумал спускаться. Колокол дребезжал все так же монотонно и навязчиво, свет закрепленных на стенах светильников мешался с проникающим сквозь высокие стрельчатые окна лунным сиянием, превращая прижатый медными прутьями черный с белым узором ковер в зачарованную тропу. Ночь и пустота придают значительность всему. Влюбленные при всех их глупости это чувствуют животным чутьем, отсюда и их пристрастие к свиданиям под луной, полуночная Лаик тоже выглядела торжественной и полной тайн.

Смешно, но, глядя на уходящую вниз лестницу, я вспомнил свое неуместное чувство, ныне вызывающее лишь недоумение и досаду, и невольно пожал плечами, едва не выронив зажатые под мышкой книги. Удерживая их, я невольно взмахнул второй рукой, и свеча погасла. Другой бы счел это дурным знаком, но я был слишком раздражен. Положив книги на балюстраду, я принялся нащупывать в кармане огниво и внезапно услышал этажом ниже торопливые шаги. Слуги в своих веревочных туфлях так не топают, а комнаты большинства менторов расположены в другом крыле, к тому же походка выдавала молодость и здоровье. Напрашивался вывод, что полуночный звон потревожил не только меня, кто-то из унаров проснулся и, презрев запреты, решил прикоснуться к легенде.

Как ментору мне следовало водворить ослушника на место, но я не хотел обнаруживать свое присутствие. Мои глаза привыкли к сумраку, и я решил выяснить, кто из юнцов оказался столь предприимчив, что накануне выпуска рискнул выбраться из запертой комнаты. Ожидать подобной наглости уместнее всего было от кэналлийцев, однако оказалось, что по Лаик расхаживает Эндрю.

Признаться, сперва я удивился, но затем вспомнил уже вчерашний поединок и пришел к выводу, что молодой человек, скорее всего, болен. Днем солнце припекало совсем по-летнему, но огромный древний дом еще не прогрелся, ночи же стояли холодные. На мне, помимо теплого вязаного белья и менторской куртки, был короткий домашний плащ, Эндрю же ограничился кое-как заправленной в штаны рубашкой и башмаками. Похоже, он оделся и выбрался из запертой комнаты, даже толком не проснувшись, но этим странности не ограничивались. Я смотрел на юнца сверху и потому заметил, что он словно бы соразмерял свой шаг еще с чьим-то. Мало того, он с этим невидимым спутником еще и переговаривался. Разобрать все изредка бросаемые слова я, само собой, не мог, но мне довольно отчетливо послышалось «сейчас» и «поглядим».

Колокол не унимался. Иди Эндрю на звук, он бы, достигнув цокольного этажа, свернул вглубь здания, но унар даже не замедлил шаг. Ему нужно было вниз, в вестибюль, а мне? Я оказался здесь случайно, и я не привратник, не часовой и не лекарь. Свое жалование я отрабатываю в любом случае, и не с моими силами останавливать явно находящегося не в себе, но вряд ли ставшего от этого слабее юнца. Допустим, я его окликну и велю вернуться к себе. Хорошо, если он подчинится, а если нет? Если он меня не узнает или примет за врага?

Позвать слуг или кого-нибудь из коллег? Это требует времени, и что я им скажу? Как объясню свое появление на парадной лестнице, да еще с книгами, одной из которых предстоит потеряться? Да и что может случиться? Входные двери должны быть заперты, а даже если и нет, не утонет же, в конце концов, Эндрю в пруду!

Здравый смысл настойчиво советовал прежде всего позаботиться о «Поучениях». Потом в самом деле можно было зайти к Шатеню с предложением взглянуть на призраков и, сославшись на дурное зрение, вынудить его пойти через главную лестницу. Скорее всего, я бы так и поступил, но все разрешилось самым неожиданным и благополучным образом. Из всё того же коридора, шлепая босыми ногами, выскочил еще кто-то полуодетый и бросился к Эндрю, продолжавшему спор с невидимкой уже возле самых входных дверей. Судя по росту, сложению и выкрику на кэналлийском, вновь прибывшим был Антонио, который вряд ли нуждался в помощи. Мне оставалось лишь забрать книги и исчезнуть, что я и сделал. То, что колокол больше не звонит, я понял уже возле своих дверей, но стих ли он до вопля кэналлийца или же позже, внимания не обратил.

Оказавшись в своих комнатах, я зажег свет и убрал «Поучения» в один из вовремя заказанных сундучков. Случившееся оставило какое-то на редкость неприятное послевкусие, и я налил себе тинты, что мне вообще-то несвойственно.

1-й день месяца Весенних Волн 393 года круга Скал

Испытания прошли без сюрпризов, разве что откровенно заспанный Антонио сегодня не слишком блистал, уступив в моем классе не только Лукасу, но и Виктору. Впрочем, после полудня кэналлиец собрался и в классах Шлиха и Кваретти уверенно разделил первое и второе места с Лукасом. Завтра головастиков ждут главные дворянские науки – железо и лошади, а в этом щекастый Фарнэби кэналлийцу не соперник, так что «первый из унаров», считай, известен. Второе место, скорее всего, достанется Виктору, хотя есть некоторые шансы и у Лукаса, а вот Эндрю, как выражаются благородные господа, из игры вышел. Мозговая горячка.

Подробности я узнал от пригласившего менторов отобедать Арамоны и мог лишь порадоваться своей ночной предусмотрительности. Мое вмешательство все бы лишь осложнило, не говоря уж о том, что «Поучения» вновь оказались бы в библиотеке, где любой невежда мог залить страницы если не чернилами, так тизаном, или изрисовать школярскими пошлостями, но вернусь к унарским похождениям. В дружбе с Эндрю Антонио не состоит, тем не менее бредящего однокорытника в его спальню он как-то водворил, но этим не ограничился. Конечно, будь на месте кэналлийского маркиза кто-нибудь попроще, он вряд ли бы отважился за день до испытаний признаться в вопиющем нарушении запрета, но полушадам в Талиге дозволено многое. Антонио прямо посреди ночи разбудил врача и объяснил, что проснулся от колокольного звона и захотел взглянуть на мертвых монахов. Выбравшись из окна, он прошел по карнизу до водосточной трубы и спустился по ней до террасы, откуда пробрался в пустующую галерею. Колокол к тому времени уже умолк, эсператистов тоже не было, зато у стены, в которую, по слухам, уходит призрачная процессия, в беспамятстве лежал Эндрю. Антонио дотащил товарища до его комнаты и побежал за помощью. Отец Эразм незамедлительно объявил этот поступок милосердным и мужественным, с чем Арамона радостно согласился.

Нарушать правила Лаик нельзя никому. Нарушать правила Лаик можно маркизам и кэналлийцам. Я бы мог добавить к описанию подвига Антонио несколько занятных подробностей, но это не имело ни малейшего смысла, к тому же мне пришлось бы признаться, что я там был и не изловил сбежавших из-под замка юнцов. То есть, в понимании нашего аспида, не проявил ни мужества, ни милосердия. Хотя чего еще ожидать от клирика и вдобавок олларианца?

Забавно, но всерьез разозлившись, я невольно вспомнил темный вестибюль, лунные блики и бредящего на ходу Эндрю. Ничего сверхъестественного в этом не было, но творческая мысль может оттолкнуться от любой мелочи. Я понял, как покажу в моей трагедии явление призрака – через сумасшествие! Пусть у ничем не примечательного юнца всего лишь случилась горячка, но публика увидит разговаривающего с пустотой безумца. Я уже представляю эту сцену: сумрак, стук башмаков умалишенного и его короткие рваные реплики. Мало того, я добавлю еще одни шаги, шаркающие и неровные, будто невидимка хромает. Это произведет впечатление, ведь подобного не было ни у Дидериха, ни у Иссерциала, ни у самого Софимета, а в Лаик пусть и дальше умиляются кэналлийскому вранью. Мне важнее моя работа и успех восстания.

[****]

3-й день месяца Весенних Волн 393 года круга Скал

От участия в Фабиановом действе я уклонился исключительно удачно. Решение пришло в последний момент, хотя я над ним думал с того самого дня, когда застал Шлиха возле карты. Появляться где бы то ни было в обществе благорасположенного ко мне Арамоны при нынешнем положении вещей стало бы непростительной глупостью. Незаметность и спокойствие – вот два совиных крыла, которые могут пронести сквозь начавшуюся бурю. Когда станут – а в том, что станут, сомнений нет – избавляться от всех, кто нахваливал Алву и сулил великие победы, я останусь в стороне. Скромный ментор, который дорожит лишь наукой, имеет определенный шанс сохранить место, но для этого следовало избавиться от сегодняшней поездки. Сказываться больным я не хотел, поскольку слабое здоровье – повод для замены. Оставалось разыграть досадную случайность, и я даже придумал какую, но лгать не потребовалось. Эндрю, хоть и пришел в сознание, был слишком слаб не только для участия в церемонии, даже без выпускного номера, но и для того, чтобы встать с постели, так что Арамона впал в задумчивость.

Устав Фабианова братства гласит, что капитан Лаик не покидает своих унаров, когда те находятся в опасности, и пребывает там, где он нужнее. Возле уродующего площадь обелиска без дурака в сапогах с белыми отворотами не обойтись, но бросать захворавшего графского отпрыска на слуг и лекаря тоже нельзя. Нужно оставить кого-то из менторов. Кого? Кто будет лишен возможности лицезреть обожаемого государя? После завтрака Арамона схватился за привычную шляпу с бумажками, и тут я попросил господина капитана уделить мне минуту внимания. Господин капитан уделил, и я с печальным вздохом попросил дозволения остаться, поскольку жарко, а я плохо переношу как жару, так и долгую тряску в карете.

Лахуза не зря разделял, «ЧТО» сказано и «КАК». Физиономия Арамоны стала задумчивой – крайне редкое и оттого удивительное зрелище, затем он расплылся в улыбке, осчастливив меня видом желтых конских зубов. На мое плечо опустилась тяжелая длань, и господин капитан объявил, что с него ужин в первый же прохладный вечер и что мое имя в список достойных премиона войдет обязательно. Последнее меня по понятным причинам не слишком обрадовало, но это в любом случае лучше личного присутствия на церемонии с последующей вечеринкой в обществе чинуш из геренции. К тому же во время обещанного ужина можно подсказать подходящую формулировку – ментор Шабли будет удостоен награды исключительно за успешное вкладывание в унарские головы начал стихосложения.

[****]

Воистину над моей диссертацией тяготеет злой рок. Я надеялся, что у меня будет самое малое два дня покоя, за которые я закончу вводную часть, но я не написал даже абзаца. Сильвестр, преисполнившись заботой о ближних, прислал в Лаик своего личного врача, которого сопровождал младший секретарь нашего временщика. Даже последняя лаикская ворона сообразит, что лекарю поручено проверить, в самом ли деле болен сын надорского генерала, а секретарю – присмотреть за лекарем. Нежданные гости, хоть и оторвали меня от работы, самим своим приездом показали: положение восставших настолько хорошо, что власти уже опасаются измен.

Разумеется, я не подал и вида, что разгадал подоплеку визита. Лекарь осматривал больного и совещался с лаикским коллегой, а я пил шадди с секретарем, совсем еще молодым человеком, более похожим на придворного, чем на клирика. Называть такого отцом или братом было бы верхом нелепости, но, по счастью, олларианство разрешает обращаться к не исполняющему свои обязанности священнику как к обычному человеку. Этого господина зовут Герман Супре, и он родом из Дорака, что объясняет многое.

Арамона мне столько раз указывал на разницу между моими руками и предназначенными раздирать кур и женские платья лапами военных, что я начал обращать внимание на запястья собеседников. Сидевший передо мной господин вне всякого сомнения привык орудовать железом, при этом глаза у него были неглупыми, и он явно читал не только Книгу Ожидания.

До возвращения лекарей наш разговор вертелся вокруг лаикских дел, затем мы выслушали изобилующий гальтарскими терминами доклад, из которого следовало, что Эндрю Давенпорт не просто серьезно болен, но почти наверняка всю жизнь будет испытывать трудности при ходьбе.

– Вы не запомнили, – обратился ко мне господин Супре, – говорил ли что-либо Эндрю после поединка?

– Не дословно. – Скрывать мне было нечего, а ментор должен обладать хорошей памятью и наблюдательностью. – Он пытался объяснить, что с ним случилось, но сам это не очень понимал. «Слабость», мол, и всё, сейчас пройдет. И действительно, вроде бы прошло, он задышал ровнее, порозовел, успокоился и присоединился к другим унарам.

– Я бы хотел с ним поговорить. – Супре повернулся к лекарям: – Благодарю вас. Полагаю, коллегам есть что обсудить, пока мы с мэтром Шабли навестим больного. Исполняя свой долг, вы пропустили праздник, поэтому я привез все, что требуется для праздничного ужина. Мэтр Шабли, если вас не затруднит, отдайте распоряжение слугам, корзины в карете.

Меня не затруднило, хотя с таким же успехом Супре мог распорядиться сам, ведь он был слугой Сильвестра, а я – всего лишь капитана Арамоны. К гостевым комнатам, где лежал Эндрю, мы пошли кружным путем, поскольку гость пожелал осмотреть Лаик.

– Вы слышали этот колокол? – спросил он меня, простояв не менее четверти часа в пресловутой галерее.

– Нет. – Я не исключал подобного вопроса и поэтому успел придумать ответ: – Комнаты менторов расположены довольно далеко, к тому же я не успел сделать нужные выписки для испытаний и сосредоточился на работе. Можно расспросить слуг.

– Можно. – Супре коснулся стены, у которой Антонио якобы нашел Эндрю. – Лаик – необычное место. Вы, несомненно, знаете, что здесь было прежде.

– Эсператистская обитель святого Танкреда.

– Но ее возникновение именно здесь вряд ли случайно. Вы не могли не обратить внимание на сходство некоторых орденских символов с абвениатскими.

Лично я не вижу разницы между всеми верованиями этого мира. Любая религия есть морок, а любая церковь – путы на ногах наук и искусств. Холтийский кочевник в этом смысле ничем не хуже и не лучше самого почтенного богослова. Олларианцы перевели эсператистские тексты на талиг и превратили церковь в еще одну канцелярию, эсператисты обокрали абвениатов, которые в свою очередь обирали простофиль, выпрашивавших у пустоты детей и урожаи. Супре ждал ответа, и я счел за благо согласиться, что танкредианцы вполне могли обосноваться в бывшем святилище Лита, но мои знания в этой области довольно поверхностны. Это не так, но не выказывать же свою осведомленность перед секретарем Сильвестра.

Супре неприятно улыбнулся и заговорил о Двадцатилетней войне. Мне оставалось лишь порадоваться, что на видном месте в моей гостиной оказался столь благонадежный труд.

– Будем надеяться, – секретарь временщика еще раз улыбнулся, – что молодой герцог Алва окажется достоин своего предка.

– Господин капитан Лаик, – не выдержал я, – в этом не сомневается.

– А вы?... Или ваши знания в воинском искусстве также довольно поверхностны?

– Сожалею. – Я развел руками, в самом деле сожалея, что не увижу сего шутника через несколько месяцев, когда восставшие начнут диктовать свои условия. – Я больше могу сказать о былых сражениях.

– Унарам именно это от вас и нужно, – снисходительно одобрил он и вернулся к приснопамятной тренировке. Теперь ему хотелось знать о любых, даже самых незначительных происшествиях во время боев. Я бы мог припомнить странный взгляд и еще более странный выпад Антонио, но мочь не значит делать. Супре услышал лишь о дважды споткнувшемся Викторе и о внезапно одолевшем Шлиха кашле.

[****]

Признаться, когда в ответ на требование врача перенести Эндрю в помещение с широкой кроватью и печью Арамона назвал малую гостевую анфиладу, я встревожился. Шанс, что кто-то откроет сундук в углу гардеробной, был ничтожным, и все же и людям, и животным свойственно напрягаться, когда рядом с их гнездом проходит хищник. Все, что я мог, – это постоянно носить в потайном кармане ключ, чтобы при первой же возможности убедиться, что мои вещи в безопасности. И вот эта возможность, наконец, появилась.

Представив Супре похожему на тень себя недавнего Эндрю и спросив больного о его самочувствии, я выслушал заведомо лживый ответ, что все в порядке, и, согласно приказу-просьбе кардинальского приспешника, удалился. Чтобы незаметно вернуться через дверь для слуг. Нетронутая пыль на сундуке подтвердила, что книги и кошелек на месте, но я не ушел, слишком уж странно вел себя Супре. Я ожидал иных расспросов, однако генерал Давенпорт и болтовня менторов и унаров гостя не занимали.

Мне удалось, даже не скрипнув, стать у самой портьеры, разделяющей спальню и гардеробную. Говори Эндрю как всегда, я бы слышал его ответы отлично, но он почти шептал, зато я мог в полной мере насладиться вопросами. Сомнений не осталось – Супре занимали призраки и галерея, где, по словам Антонио, упал Эндрю. Сам больной был с этим согласен, то ли ничего не помня, то ли не желая признаваться в том, что могло сойти за попытку бегства.

Когда я уловил в голосе Супре нотки той же вежливой скуки, что и в нашем с ним разговоре, я, все так же не скрипнув, вышел, запер дверь и на всякий случай спустился к слугам, которым всегда можно отдать несколько распоряжений. Покончив с этим, я вернулся к себе, где обнаружил с вожделением поглядывающих на накрытый стол лекарей. Я заговорил с ними о винах, они оживились еще сильнее, и в этот миг к нам присоединился Супре. Не могу поручиться, но, кажется, он был чем-то раздосадован.

III
Талиг. Оллария

12-й день месяца Весенних Волн 393 года круга Скал

Жару переносить легче в Лаик с ее толстыми стенами, тенистым парком и благословенной тишиной, наступающей после разъезда головастиков, но сиюминутное облегчение не стоит серьезных потерь в будущем. Дожидаться известий о неудачах королевской армии я решил не в питомнике талигойской знати, а в доме сестры, куда, воспользовавшись суматохой общего разъезда, перевез часть своего золота и половину отобранных книг. Николь и ее муж, хоть и обучены грамоте, кроме Книги Ожидания читают разве что лечебник и коронные листки, которые раздают на площадях. К моим фолиантам они относятся с глубочайшим почтением, но трогать их и не подумают, разве что в мое отсутствие сестра станет стирать в моей комнате пыль и ставить в чудовищную вазочку на столе свои любимые трехцветные фиалки.

О надорском восстании мои родичи осведомлены, но особого значения происходящему не придают. Николь, если цены на рынке останутся прежними, не заметит даже пришествия Леворукого, и лучше бы ее перчаточник был таким же. К несчастью, Форе завел отвратительную манеру: сначала наслушается, где только можно, всяческих верноподданных сплетен, а затем пересказывает их с непререкаемым видом.

Ну вот что ему-то, честному и ограниченному ремесленнику, до возни всех этих тупиц-военных и придворных лягушек со змеей-кардиналом во главе? Узнал, что кто-то восстал против этой своры, – порадуйся, пожелай смелым и честным людям удачи. Так нет же! «Гнусное предательство», «помощь от врагов Талига», «гайифские происки»... Хорошо, будем честны: дриксенское и гаунасское дворянство вряд ли лучше талигойского, но так ли это важно, когда вспыхнула надежда на перемены, которых скоро половина Круга как требуют лучшие сердца. Когда цель так высока, никакая помощь не будет лишней, но господин Форе желает и впредь сидеть в смрадной олларовской яме. Господин Форе не сомневается в победе короны и наказании изменников.

Слушать его невыносимо, причем во мне он видит единомышленника. Еще бы, ведь я учу тех, кому он мечтает шить перчатки. Десятки, сотни, тысячи перчаток из содранных с бессловесной скотины шкур, не это ли есть суть верноподданства? Смешно, но конец утренним разглагольствованиям положили именно перчатки, которые мой зять потащил к какому-то глубоко им уважаемому торгашу. Как же его не уважать, если он продает всякую дребедень паре стерегущих дворец гвардейцев?

[****]

Я читал в своей комнате, не особенно прислушиваясь к происходящему в доме, но пропустить мимо ушей поднявшийся внизу гомон было невозможно. Что-то выкрикивал вернувшийся Форе, ахала Николь, вопили дети, хлопали и скрипели дверцы буфета. Выяснять, в чем дело, мне не хотелось, но родство требует жертв. Я закрыл книгу, мысленно готовясь выслушивать про подсунувшего рваные кружева негодяя или, напротив, купленную по дешевке канитель, но Форе настолько распирало, что он ввалился ко мне, даже не постучав.

– Ты тревожился, друг мой! – выпалил он с порога, сжимая в руках бутыль своей любимой ягодной настойки. – Я видел, что тревожился, сам не свой был. А оно вон как случилось, да как быстро... А я говорил! Ты сомневался, а я...

– Что случилось? – спросил я, отгоняя неприятное предчувствие. – Если кто сам не свой, Габриэль, так это вы.

– Сейчас... Сейчас ты тоже... – Он бухнул бутыль на стол, где, по счастью, не было бумаг, и вытащил из оттопыренных карманов два стакана. – Мятежников разгромили! Вдрызг! Вожаки перебиты, их армия разбежалась... Потом негодяи вроде перетонули в болотах, куда их загнали... А я ведь говорил!..

Известия были столь чудовищны, что разум отказывался им верить.

– Подождите-подождите, – перебил я, машинально беря наполненный стакан, – вы сейчас пересказываете мне слухи с рыночной площади или что-то серьезное? Вышел монарший манифест? Вы лично говорили с гонцом?

Мой сарказм остался незамеченным, как, впрочем, и всегда.

– В городе еще не объявляли, – Форе приподнял стакан, пришлось ответить тем же, – но все так и есть, уверяю тебя! Новости верные, прямиком из дворца. Жак-Мишель... Галантерейщик, к которому я ходил, человек со связями... У него гвардейцы столько всего покупают. И постоялец служит в королевской охране... такой славный молодой человек... Вот он еще вчера и рассказал, что из Надора прибыл гонец и вести – лучше не придумаешь! Его величество просто счастлив, будут большие празднества, только позже. Но слухи уже вовсю ходят, из благородных домов просочилось, ну и из дворца, конечно...

Я попробовал собраться с мыслями. Порой это удобней делать вслух, тем более что остановить словесный поток иначе было невозможно.

– Слишком быстро, – напомнил я больше себе, чем собеседнику. – Давайте попробуем подсчитать. Землеописание, Габриэль, – наука, и если она говорит, что Надор расположен от Олларии дальше, чем Корта, Фебиды или, скажем, Барсина, значит, так оно и есть. Путь не близкий, особенно по весенним дорогам, а ведь армию еще нужно собрать. Нужно добраться до места, найти мятежников, заставить их принять бой, победить и лишь потом слать победные реляции, а вы утверждаете, что оттуда уже прискакал гонец? Не могло это произойти в столь короткие сроки, просто не могло!

– Ну-у, – протянул он, – если ты так говоришь... Ты, конечно, человек ученый, но Жак-Мишель врать не станет. И в городе говорят.

– Хорошо, – сказал я и поставил недопитый стакан. – Будем надеяться на лучшее. И ждать высочайшего манифеста. Если господин галантерейщик...

– Жак-Мишель...

– Если Жак-Мишель не ошибся, то скоро мы узнаем все.

14-й день месяца Весенних Волн 393 года круга Скал

Россказни галантерейщика оказались правдой. Около полудня прибежала Николь с вестью, что сейчас на площади зачтут манифест. Мы с Форе выскочили из дома и успели услышать вопли ликтора: его величество с радостью объявлял о победе кэналлийца и смерти герцога Окделла и маркиза Эр-При с сыновьями. Мятеж подавлен, а посему грядут малые торжества. В толпе вовсю судачили, что во дворце ждут победителей, а как те объявятся, тогда, мол, закатят и торжества большие. С фейерверками и подарками. Зачем-то я заглянул в ближайшую церковь, там уже шла благодарственная служба. На обман таких размеров и такой наглости корона не пойдет, остается признать, что восстание действительно подавлено, Эгмонт Окделл и младшие Эпинэ мертвы, но как, как это смогло произойти?!

Преодолев отвращение, я взял один из мерзких, во всех смыслах пачкающих руки листков и заставил себя прочесть его медленно и вдумчиво. Выходило, что генерал Алва перевел свою армию через Ренкваху и вышел в тыл войскам Окделла. Несчастных частью перебили, частью загнали в болота и заживо утопили. Надо думать, сейчас победители заняты тем, что грабят дома побежденных и всячески радуются жизни. С учетом вошедшего в поговорку кэналлийского любвеобилия в Надоре родится немало чернявых младенцев.

Впрочем, бергеры тоже отличились. Когда я прочел, что среди тех, кем гордится корона, значится барон Хелльвальд, я понял, что отмщен. Стать женой палача – что может быть отвратительней, а Хелльвальд – палач, поднявший руку не только на свободу, но и на соседей, ведь Бергмарк граничит с Надором. Он знал этих людей, ездил через их земли, покупал у них хлеб, а теперь жжет поля и вешает тех, кто не желает жить по окрику из Олларии. Нет, четырежды правы советующие держаться подальше от тех, «кто чужой гордится кровью, пролитой его рукой...». Я собирался написать, что заблуждался, пророча победу Эгмонту и его товарищам, что в оценке сил и участников восстания мною сделана ошибка, но нет! Ошибся не я, это сама история избрала неверный путь, а в итоге умерла справедливость, а вместе с ней и надежда.

24-й день месяца Весенних Волн 393 года круга Скал

Я мог больше не опасаться за судьбу своей работы, все оставалось по-прежнему – король, временщик, головастики, Арамона с его сапогами и хеканьем. Мне следовало выбросить все из головы и взяться, наконец, за диссертацию, а я не мог.

Весть об очередной, именно очередной – в Талиге оно выигрывает всегда – победе Зла словно бы приглушила мое восприятие жизни. Сам себе удивляюсь – ну что мне этот мятеж и его неудача? Я закончу, что намеревался, уйду в отставку, изыщу способ вывезти в Агарию книги и рукописи и уехать самому. Моя жизнь, как я и мечтал, закончится под кипарисами возле моря. И все же чудовищно обидно так ошибиться насчет восстания и его участников. Переоценил я таланты северного герцога, вот этот-то идеализм меня и гнетет. Признавать правоту Арамоны нестерпимо, но прежде, чем ее признать, нужно разобраться, что же произошло на самом деле.

Итак, генерал Окделл позволил генералу Алве обойти себя и нанести удар в спину. Ренкваха весной действительно труднопроходима, но правнук пресловутого Алонсо как-то ухитрился перевести через топи своих головорезов. Вопрос – как? В Надоре Алва чужак и вел с собой таких же чужаков, которым по всем законам логики следовало перетонуть как крысам. Повезло? Нет, это сотню шагов можно сделать «на удачу» и не провалиться, а на то, чтобы хорна за хорной идти вперед, никакого везения не хватит.

Вот мы и пришли к единственному возможному ответу: Алве показали безопасную дорогу через трясины, которая существует вопреки картам и книгам. Либо тот, кто их составлял, проявил вопиющую небрежность, либо со временем вода нашла образовавшуюся позднее трещину и ушла, а местные об этом проведали. Кто-то из них польстился на награду и предал своих соседей. Богатство кэналлийских полушадов-полукоролей известно, как и их привычка швыряться золотом. Новый Парамон ^[4] получил свою плату, Алва – победу, а Окделл и Эпинэ – смерть.

Благородство и совестливость отнюдь не всегда подразумевают отточенный ум и способность водить армии, а то, что коварство для военачальника вещь полезная, понимали еще в Гальтарах. И если у кэналлийца оно имеется... Хотя о чем это я? У потомка Алонсо и убийцы собственного генерала коварства должно быть в избытке, и если его противники сражались честно, печальный результат был предсказуем и неотвратим. Теперь на костях павших пляшут негодяи и глупцы: разгром, уничтожение, бегство... И ведь никто из этого стада не догадается встать перед погибшими на колени и попросить прощения за свою пустую, никчемную жизнь. Единственным памятником несчастным надорцам будет лишь до поры скрываемая рукопись, но придет время, и ее прочтут не только в Талиге, но и далеко за его пределами.

13-й день месяца Весенних Молний 393 года круга Скал

Выслушивать восторги Форе я больше не в силах. Вчера он отправился глазеть на возвращающихся победителей и потащил с собой Николь с детьми. Я отговорился дурным самочувствием и остался дома, намереваясь поработать, но был слишком раздражен, чтобы сосредоточиться на рукописи. Прогулка, к которой я прибег, думая успокоиться, вышла короткой и неприятной: я дошел до Желтой площади и нарвался на толпу глупцов, пожирающих королевское угощение. Возле фонтана громоздились бочки с дармовым вином и барабанили вербовщики.

Зрелище скотины, радующейся удаче своего мясника, оскорбляет разум, и я поспешил вернуться домой. По дороге у меня мелькнула мысль зайти в храм и заказать молебен о погибших в Ренквахе. Создателя не существует, но это единственный способ выказать свое отношение к обуявшей столицу, не могу подобрать иного слова, варварской радости. Меня остановило лишь то, что отданные за панихиду деньги достанутся олларовским чинушам, пусть и вырядившимся в рясы.

Я немного успокоился, перелистывая страницы своих книг и представляя, как когда-нибудь смогу это делать в собственном доме, ничего и никого не опасаясь. И тут словно в насмешку вернулось семейство Форе, преисполненное новыми восторгами. Им, благодаря блистательным связям моего зятя, удалось посмотреть из окна галантерейщика на проезд Алвы, и я был вынужден слушать про белого коня, белый мундир и синие плащи кэналлийской охраны.

– Мы последние, – махал руками Форе, пока Николь со служанкой собирали на стол, – последние, кто видел генерала Алва! Из дворца выйдет уже маршал, это совершенно точно. Перевязь алого атласа, это будет просто шикарно! У нашей королевы просто отличные цвета, но Талигу нужен наследник! Мой друг Жак-Мишель...

Я слушал и понимал, что после Летнего Излома вернусь в Лаик, благо теперь это мне не навредит. Одиночество и величавая пустота огромного дома куда приятней мещанских восторгов и глубокомысленных рассуждений о том, в чем перчаточники и галантерейщики понимают не больше, чем уклейка из гальтарской басни – в винограде.

13-й день месяца Весенних Молний 393 года круга Скал

Если ты ученый, ты должен быть честен и принимать открывшуюся истину, какой бы неприглядной та ни была. Если ты поэт и драматург, ты должен записывать все, что можешь использовать в будущих трагедиях, как бы тебе ни было неприятно. И я записываю то, что сегодня услышал.

Сразу после полудня меня разыскал Шатень и напомнил о нашей сделке. Алва – победитель и маршал, Эгмонт мертв, а мы обедаем в кагетском трактире. Пережить один обед в обществе Шатеня после множества трапез в обществе зятя мне показалось нетрудным, но судьба один за другим преподнесла мне еще два сюрприза. Во-первых, явился узнавший о моем госте Форе и тут же получил от берейтора приглашение каковое, разумеется, с восторгом принял. А во‐вторых, на пороге «Желтой розы и орла» Шатень сообщил, что к нам вот-вот присоединится его старый приятель, с которым он столкнулся утром на улице. Сперва я не обратил на это внимания, разглядывая, с позволения сказать, картину, на которой к губастой и глазастой девице в желтом платье с четырьмя рукавами слетал с фиолетовой горы некто горбоносый, крылатый и в сапогах с загнутыми носками. Хотя, возможно, стремился он не к красотке, а к заваленному снедью столу подле нее.

Шатеня здесь знали и ждали. Разбитной малый в желтом фартуке проводил нас за расписную ширму, на которой желтели похожие на кочаны розы, но между ними сновали не орлы, а что-то вроде малиновых воробьев с изумрудными хохолками. Вообще заведение при всей своей аляповатости выглядело опрятным и даже уютным, без присущих дешевым трактирам вони и грязи. Стены без сажи и копоти, выскобленные лавки и столы, чистая, приличной работы посуда, много светильников, а витающие в зале запахи подавали надежду, что здесь и готовить умеют.

Я высказал эту надежду вслух, чем вызвал довольный смешок: Шатень словно бы предвкушал наши с Форе восторги. Заказ на правах завсегдатая и знатока местной кухни он сделал сам, заодно велев принести кагетского вина и каких-то настоек. Первым, впрочем, на стол водрузили блюдо с остро пахнущей зеленью и белый ноздреватый сыр, источавший все ароматы конюшен.

– Да, – весело подтвердил не сводивший с нас взгляда Шатень, – смердит, как из старого сапога. Да вы пробуйте, не бойтесь, и вы, мастер, тоже. Или вино ждать будете?

– Я, пожалуй... попробую, – выказал отвагу зять, но подвиг пришлось отложить. К столу уверенным шагом подошел, нет, промаршировал некто с обветренной загорелой – весна выдалась солнечной – физиономией. Подкрученные усы, блестящая перевязь и явно новый мундир придавали их обладателю тот самый щеголеватый, бравый и при этом тупой вид, на который мне всегда было противно смотреть.

– Анри, – гаркнул бравый усач, – бездельник старый, вот ты где! И кто тут у нас обещанный умник?

– Мэтр Шабли. – Шатень указал на меня с той же гордостью, что и на сыр. – Магистр описательных наук, чтоб ты знал! У него в одной волосинке ума больше, чем во всей нашей роте набралось бы!

Усач был впечатлен. Как немедленно выяснилось, он уважал и сами науки, и тех, кто ими занимается. Не попросить Шатеня представить мне сего поборника просвещения было бы невежливо, тем более что принесли напитки, и гость тут же предложил выпить за, как он выразился, грамотеев.

Пока разливали красновато-бурую настойку, Шатень сообщил, что его друга зовут Манфред и они вместе служили, но потом один пошел по берейторской части и оказался в Лаик, а второй продолжил воевать и буквально на днях получил капитанское звание. С сослуживцами уже отметил, и вот сегодняшняя негаданная, но такая замечательная встреча! Мало того, что старый друг нашелся, так еще и столько расчудесных поводов набралось.

– Вам нужны хорошие перчатки, – внезапно объявил Форе. – Новые перчатки с монограммой к новой перевязи. На счастье. Заготовки под ваш размер у меня есть, на отделку уйдет пара дней. А теперь... Жерар меня простит, но первый тост по праву ваш! Вы ведь не случайно получили перевязь прямо сейчас?

– В корень зрите, мастер! До капитана ему, если обычным порядком, служить и служить было. – Шатень поднес стакан к носу. – Прежде чем пить, нюхните! Не знаю, на чем настаивают, но красота! А наш Манфред в Надоре отличился, вот его и заметили.

– Тут попробуй не отличись! – ржал новоявленный капитан с тем же удовольствием, что и пил. – Полк-то наш Алва по тревоге ночью поднял... Утром добрые люди встают, а придденских драгун Леворукий уже куда-то унес... Но оно того стоило. А перевязь я заслужил у Ренквахи. То еще местечко, я вам скажу!

В Надоре? У Ренквахи?! Осознание того, что я сижу за одним столом с палачом, лишило меня дара речи. Смешанный с гневом ужас буквально сдавил мне горло, и я мог лишь смотреть, как два глупца и один негодяй втягивают ноздрями запах настойки. У меня хорошая память на вкус и запах, теперь этот терпкий аромат для меня навеки в одной цене с запахом крови. Моим первым порывом, едва я вновь ощутил свое тело, было встать и уйти, но потом я понял, что мне выпал шанс узнать все из первых, пусть и замаранных кровью рук. Нужно остаться и получить ответы на вопросы, которые меня мучили почти месяц.

– Мы должны, – Форе с обожанием взирал на убийцу, – должны выпить за нашего доблестного друга!

Я выпил со всеми, не почувствовав вкуса. Взял пододвинутый Шатенем сыр, потом еще что-то, принесенное желтым фартуком, и решился.

– Простите, господин Манфред, – как можно спокойнее начал я, – но не могу не выразить своего удивления. Я достаточно сведущ в землеописании и знаю, что в период весенней распутицы, после половодья, топи Ренквахи почитаются непроходимыми. Что это было – неимоверное везение, сравнимое с чудом?

– ...воля Создателя... – влез со своей глупостью Форе, и Шатень фыркнул, как его гривастые питомцы:

– Везение? Ну уж нет. Генерал... Тьфу ты, маршал, конечно же, удачлив, но тут он обеспечил успех своими мозгами.

– О ногах не забывай, – подмигнул сразу нам всем Манфред, – ноги знатно потрудились!

История выглядела все отвратительней, но подтверждение выдвинутой прежде догадки для ученого всегда служит некоторым утешением. Оставалось попытаться узнать, за сколько же обитатели болот согласились предать и из чьего кармана им заплатили.

– Значит, – как о чем-то само собой разумеющемся, спросил я, – маршал Алва в самом деле нашел проводников через топи?

– Не знаю, где вы такое услышали, мэтр, – прочавкал успевший завладеть ногой нухутского петуха капитан, – но тот, кто такое брякнул, понятия не имеет, как оно было. А вот я имею, потому как на второй день этого болотного марша наша рота шла в авангарде вместе с алвасетскими парнями, и генерала я видел почти все время. Никаких проводников не было, и бумажек с чертежами у Ворона, если что, тоже не имелось. Чтоб меня кошки разодрали... То есть Создателем клянусь.

Выказывать открытое недоверие было не слишком разумно, и я ограничился вопросом:

– Но как тогда вы отыскали безопасный путь?

– Не мы – кэналлиец! Я же и говорю, он шел впереди и как-то находил дорогу, а мы уже следом. Как он это проделывал, понятия не имею! Задним числом мы здорово все струхнули, а тогда будто так и надо было. – Манфред отложил ополовиненную ногу, приложился к стакану и, наклонившись вперед, понизил голос: – Люди говорят, от предка это... Он тоже знал.

Слушать очередной пересказ баек про заклятого ото всех бед мерзавца Алонсо я не собирался и быстро спросил, как проходил марш.

Оказалось, Алва либо ехал первым, давая указания вроде «здесь не больше троих в ряд», «отсюда и до вон той лужайки идите спокойно», либо спешивался и, велев коню стоять – и тот стоял! – проверял тропу чуть ли не носом, «будто вглубь смотрел, право слово». И места для отдыха и ночевки тоже сам выбирал и офицерам показывал.

– А местные – не-е, – для убедительности покоритель болот аж стукнул стаканом о столешницу, – мы так никого и не увидели. Не лезут они в топи, незачем им. Да, за пять деньков и четыре ночки на болотах, ха-ха, нас комарье чуть заживо не сожрало. Ну нет там ничего хорошего, за чем стоило бы к кровососам этим соваться. Мы-то – другое дело...

«О да, – подумалось мне, – у вас «дело» было – ударить в спину людям, рискнувшим восстать против выродившейся династии и присосавшегося к власти временщика». Но вслух пришлось говорить другое:

– Удивительно. У герцога Алва, уроженца гористой Кэналлоа, и вдруг такие способности к пониманию водной стихии. Я не могу вам не верить, уважаемый капитан, но это очень странно.

– Ну, может, и странно, но это уж вам, мэтр, и этим... сьентификам вашим голову ломать, мы-то люди простые, прошли, и хорошо!

Принесли еще мяса странного вида. Багровые, желтые и ярко зеленые куски лежали вперемешку.

– Не пугайтесь. – Шатень обвел нас довольным взглядом и внезапно мне подмигнул, – это свинина в тамошних приправах, и, уверяю вас, отличная!

Я заверил, что не испытываю ни малейшего страха. Берейтор с драгуном довольно потерли руки, наслушавшийся про болотные подвиги Форе потребовал выпить за прорвавшихся сквозь комариную армию храбрецов. Мне это претило, но я должен был узнать все.

– А когда вы прошли Ренкваху, сразу встретились с... – Я запнулся, подбирая достойные и при этом не ведущие к спору слова, но все были уже достаточно пьяны, чтобы это заметить. – С людьми герцога Окделла?

Манфред с ответом промешкал – жевал, зато высунулся зять:

– Ну я же тебе г-говорил, – обращался он ко мне, но смотрел на драгуна, – сражение состоялось т-только на следующий день!

– Правильно, сударь, – одобрил Манфред. Убийцы порой бывают на редкость благожелательны, – сразу мы в бой не полезли. Да и то сказать, пока все подтянулись да выбрали место посуше для лагеря, разместились. Ну и у Ворона... у командующего нашего свои мыслишки были. И ведь сказал бы сразу атаковать, мы бы пошли, вот как хочешь, а пошли бы! Пусть и не зная, что да как.

Вояка гордо нас оглядел и занялся мясом, а я воспользовался паузой:

– А ваши противники, они так и стояли спокойно, пока вы отдыхали?

Проклятье, что за миролюбие на этого Окделла накатило, чего он ждал?

Манфред осклабился:

– Так они ж нас проспали! Лагерь их стоял не у самых топей, а малость подале... Ну, с полхорны там было или чуть поболее. Неохота им, вишь, было в мокрости сидеть. Когда под ногами так и хлюпает, кому понравится? Ну и кустами все здорово заросло, высокими такими, знаете... колючки у них, мелкие, но подлые. Только зацепи, отрываются, выковыривай потом из морды!

– Знаю, это игольчатник болотный.

– О, н-надо же... И это знаете. Мэтр... давайте за вас, а то все я да я... много б я... мы без Ворона навоевали!

Если за тебя пьет убийца, ты умрешь дурной смертью. Так говорят, но я не суеверен и спокойно поднял свой стакан. Оказалось, мы с настойки перешли на вино, довольно пристойное.

– Анри, – болотного героя, в отличие от меня, смена напитка не порадовала, – а не кислятину тут держат?

– Сейчас будет! – Шатень замахал рукой, подзывая слугу, а я повернулся к драгуну, благо «кислятину» он не пил:

– Вы говорили про заросли игольчатника.

– Вот ведь дрянь, – буркнул он и потер щеку, будто в нее прямо сейчас впилась дюжина колючек. – Там еще и ветлы растут... Не лес, конечно, но издали не очень-то и видно. А постов со стороны болота умники выставить – нет, не догадались. Наверное, очень этим вашим землеописаниям верили, ха-ха, что непроходимо оно. А мы вот поверили Ворону!

Конечно, когда у кого-то не хватает предусмотрительности, виноваты оказываются умные люди и их труды.

– Проверять... нужно все! – Шатень хотя бы в вине толк знал. – Что было верно, когда писали... теперь... не верно... Вот.

– Это ты такой умный, – хохотнул Манфред, – а до них не доперло. Вот и получилось: пока мы потихоньку из болота выбирались да обустраивались, никто нас не замечал. Углядели, когда Ворон разъезды вперед выслал... Тут-то у них суматоха и началась. Я сам это видел, потому как один из разъездов и вел. Пока эти вояки собирались да строились, уже дело к вечеру шло. Потом... аккурат на закате к ним Савиньяк со своими поскакал, вызов Окделлу повез. Только мы тогда того не знали, а потом и темнеть сразу стало, так мы и не подрались в тот день. Зато хоть вечерком отдохнули, ха-ха. Те, кто в карауле не стоял.

Раздражали меня эти его смешочки необычайно. Капитан. Перевязь, шпага, перчатки с монограммой получит... и все равно деревенщина деревенщиной, даром что внутри Кольца служил.

Сдерживать раздражение становилось все труднее, но я получил передышку, ибо принесли тинту. Судя по цвету и запаху, из той же бочки, из которой лакал Арамона. Неожиданно мы разделились двое на двое: Шатень и я предпочли кагетское, Форе с драгуном – тинту. Господин лошадник напомнил, что мы пьем за меня, пришлось вставать и раскланиваться. Судьба предоставила мне возможность заодно и распрощаться, но я хотел понять, почему морисский «гений» не напал сразу, ведь восставшие были откровенно не готовы.

– Скажите, капитан – спросил я, когда любитель тинты отставил стакан, – а разве все классические труды по военному искусству не рекомендуют использовать неожиданность, буде она возможна, для полнейшего разгрома неприятеля?

Капитан, явно довольный и едой с питьем, и вниманием, кивнул со значительным видом, усугубляя тем самым сходство с Арамоной.

– Ну, то, что внезапно нападать хорошо, это и без книг понятно, – изрек он, – только, видите ли, мэтр, я там теньентом был, и почему они делают так, а не эдак, мне генералы не объясняли. Раз Алва решил, что так лучше, значит, имел на то резоны. Вышло-то удачно, мы победили, потерь кот наплакал, мятеж подавлен сразу и с концами, так что Ворон кругом прав оказался. Ну а если против науки малость погрешил, так Создатель простит, а король наградит... То есть уже наградил, ха-ха-ха!

К его самовлюбленному гоготу присоединился Шатень. Форе тоже захихикал и предложил выпить за нового маршала. Ну ты-то куда лезешь, перчаточник? Что ты можешь во всем этом понимать?

– Конечно, вы правы, – продолжил я, когда мы поставили опустошенные стаканы, – и перевязи, капитанская и маршальская, тому доказательство, но все же объясните несведущему: дать противнику полдня и ночь для подготовки к защите, чтобы завтра с тобой сражались лучше и успешней – в чем же здесь смысл? Люди Окделла за то время, что им предоставил ваш генерал, должны были оправиться от растерянности, оценить свое положение, выстроить боевые порядки. Они же не просто так там собрались, они пришли сражаться за свою правду... пусть и ошибочно.

Драгун дожевал очередной кусок, пренебрежительно махнул рукой и соизволил ответить:

– Да бросьте, мэтр, за какую там правду!.. Нет, кое-кто там и впрямь уперся, что твой осёл, но большинство... Да к нам народ начал перебегать, едва стемнело. Ротами. И плакались, что их этот Окделл обманул, не хотели они против короля идти и в надорские полки записались, чтобы с гаунау за Талиг воевать, а вышло все наоборот... Сразу, мол, не хватило духу уйти, но теперь вот решились... И что остальные, кто остался, тоже не хотят кровь лить, но боятся – за мятеж ведь если и погладят, то не по головке, а по шейке. Чем-то острым, ха-ха. Своими ушами это нытье слышал, пока троих перебежчиков к генералу конвоировал.

– Но герцог Окделл...

– А он этих дурней сначала обманул, а потом, считайте, предал. На дуэль, видите ли, согласился. Ты корнет какой или вожак? Привел людей для битвы, значит, с ними и будь. Нет у тебя права их бросать, а Окделл что? О своей чести позаботился, это да, только знаете что, мэтр, – среди нас, людей военных, такая «защита чести» не в чести.

Игра слов вышла забавной. Я ожидал очередного смешка, однако его не было. Капитан хмурился и смотрел куда-то мимо нас, словно припоминал что-то. Мне подумалось, что его когда-то уже бросали на произвол судьбы. Нашим дворянам предавать свойственно, а предательства хозяевам прощают лишь собаки. Люди, даже самые тупые, запоминают, капитан Манфред запомнил, но кого?

Драгун, словно бы опомнившись, глотнул тинты, и наваждение пропало. Передо мной вновь сидел безмозглый палач, но сочувствовать Окделлу с прежней безоглядностью я уже не мог. Оставалось понять про Эпинэ.

– Но Алва-то как все посчитал! – Шатеня высокие материи не занимали и занимать не могли. – Раз – и нет у мятежников вожака!

– А тут и мы вперед пошли, – с самодовольной миной подхватил драгун. – Говорите, боевые порядки? Вот парни из первой роты вместе с алвасетскими в дозор сразу рванули, глянуть, что да как... Там к ночи рогатки выставили, пехота вылезла, даже пушки подтащили. Ну вроде оборону держать. А утром глядь – рогатки стоят, пушки есть, а пехота... прям на их глазах последние разбегались.

– Манфред, так если разбежались, где ты отличился? Или это твой бравый вид их всех распугал? – Оба головореза, и бывший, и остающийся в строю, дружно расхохотались под звон стаканов.

– Нет, – драгун для убедительности мотнул головой, – побежали они сразу после дуэли, я еще не успел до их лагеря дотащиться. Потом пленных порасспрашивали: там как узнали, что главарь в Закат к кошкам удрал, командир той пехоты сообразил, чем пахнет, и тоже в бега, ха-ха. А за ним и его красавцы. Но драться нам пришлось. Двинулись мы вперед, как приказ дали, и не успели до ихнего лагеря добраться, а оттуда нам навстречу – атака. Легкая кавалерия...

– Это Эпинэ, что ли? – снял мой вопрос с языка берейтор. – С них станется.

– Они самые, – драгуна уже несло, не остановить. – Думали налететь и прям на лугу рубку устроить, так ведь он хоть и ровный, да сырой, рысью хорошей и то не особо... Налететь не получилось, а мы их огнем встретили. Врать не собираюсь, вот эти не струсили, держались, всем бы так. Вначале в перестрелку вступили, только легкоконные ни нашим драгунам, ни стрелкам Бадильо неровня. Хотя вот капитана нашего подстрелили, когда еще вылечится...

– За здоровье капитана... – Форе с омерзительным подобострастием глядел на мерзавца с кровавой перевязью, – капитана...

– Стоунволла. В отставку, наверное, подаст. Пуля так бедро расковыряла, что и в седле сидеть, и ходить тяжело будет... В общем, выбили мы этих жеребцов чумных с луга. Они за свои рогатки пятятся, а тут приказ – пока кэналлийцы в лоб давят, нам, то бишь драгунам, с фланга атаковать. Вот я роту и повел вместо капитана. Пусть не галопом, но до лагеря дошли, отчаянных этих опрокинули... а там дальше – никого! Шаром кати. Никто больше за эту вашу «правду», мэтр, подыхать не собирался, дали, прости Создатель, дёру кто куда мог. Ну или попрятались, а потом вылезать стали, сдаваться. Этих я даже понимаю, люди темные, головы им задурили и бросили; чего уж тут упираться?

Ну а Савиньяк, пока мы в лагере шуровали, оставшуюся конницу в глубокий обход послал. Только то ли ребята заплутали малость, то ли приказ припоздал, но дорогу они перекрыли, когда большинство мятежников уже улепетнуло. Вот так-то. По книгам или нет, но главное-то Ворон сделал. Дриксы с гаунау и двинуться не успели, не то что с мятежниками соединиться, зачинщики мертвы, так что войны этим летом на севере, надо думать, не будет.

– Потому Алва и маршалом стал. – Шатень потрепал меня по плечу, будто я был его клячей. – Говорил же, что обойдется? Вот оно и обошлось. Ну что, мэтр, за Ренкваху?

Что мне оставалось делать? Я в который раз выпил вместе со всеми. Вино в этой «Розе» было хорошим. То, что я услышал, – гнусным до нестерпимости. Глупцы, трусы, себялюбивые высокородные хлыщи... Надеяться на таких, сочувствовать, ждать от них чего-то великого – просто нелепо. Я невольно поставил на место Окделла себя и, исходя из этого, оценил шансы восстания, но я не талигойский герцог, а незаконный сын чужака-книгочея, мне был важен успех дела, а не призрачная «честь». А ведь успех был более чем возможен. С другими вождями.

На обратном пути я сказал Форе, что возвращаюсь в Лаик работать над диссертацией, надеюсь, что моей работе больше не помешает ничто. Даже творческое вдохновенье, поскольку история надорского мятежа – это история дворянской спеси, не выдержавшей столкновения с подлостью. Как назло, в памяти всплыло сочиненное кэналлийцами по моему заданию четверостишие:

Мы за Совесть и Честь поднялись, как один,

Чтоб согнать узурпатора с мягких перин,

Только вот с предводителем вышла промашка:

С этим нет нам надежды дожить до седин ^[5].

Что ж, достойная эпитафия загубившему великое дело напыщенному глупцу. А ведь я хотел посвятить Окделлу и его соратникам свою трагедию...

[****]

IV
Талиг. Лаик

14-й день месяца Осенних Скал 393 года круга Скал

У людей с горячим сердцем и живым воображением конец лета вызывает грусть, но в этот раз я встречал желтые листья с радостью. Пусть опадают и уносят с собой клочья весенних чаяний. Четыре года – в это невозможно поверить, но время неумолимо, – четыре года назад мои надежды рухнули по милости корыстного и жеманного длинноволосого существа, сейчас их убили самонадеянные и невежественные глупцы.

Я почти не вспоминаю Ортанс и рано или поздно покину прогнивший насквозь Талиг, но сколько желающих свободно дышать останется здесь навсегда! Победа в Надоре стала бы для всех нас глотком свежего воздуха, только тьму побеждает свет, а не сумерки. Не удосужившийся изучить собственную провинцию неудачник, пусть и с зачатками совести, тирании не опасен. Хуже того, его неудача подрезает крылья другим.

Смею сказать, я умею владеть собой, но это лето для меня пропало: диссертация не продвинулась ни на шаг. Я оказался не в силах сосредоточиться на работе, постоянно возвращаясь к совершенным повстанцами нелепым ошибкам, которые были очевидны для меня, но не для герцога и генерала. В конце концов я запер рукопись вместе с наиболее ценными книгами и извлек начатую еще в Сабве трагедию, перечитывать которую теперь не больно, а смешно. При этом основная задумка по-прежнему хороша, как и большинство уже готовых монологов. Вещь, в которую я вложил столько душевных сил и на которую так рассчитывал, можно спасти, если изменить героев и перекроить финал.

До того как я узнал цену Ортанс, средоточием злого начала в моей драме я видел навязанного юной Ортиссе знатного жениха, но теперь все изменится. Не будет ни благородного отца, ни его чистой, сильной духом дочери, согласившейся ради спасения невинных отдать руку всесильному негодяю. Господин бывший ректор и госпожа нынешняя баронесса не заслуживают подобного памятника – они останутся в веках такими, как они есть – корыстными, неумными и тщеславными. Настоящими героями станут молодой сьентифик, который сам не знает, что в его жилах течет кровь дипломатов и философов, и его слепая сестра. Злодея-жениха я решил разделить натрое. Итак, у меня будет купивший расположение жеманницы Ортиссы барон – тупой, но родовитый и богатый, компанию же ему составят жестокий, сладострастный, невежественный король и истинный хозяин страны – кардинал Гонорий.

Как творец, я искренне благодарен Франциску Оллару за церковный раскол. Те, кто умеет не только складывать буквы в слова, но и мыслить, прекрасно поймут, кого я имею в виду, при этом никто не посмеет обвинить меня в оскорблении нынешней власти, ведь я обличаю эсператистов.

Мне часто снится моя книга – переплетенная в тисненую кожу и украшенная многочисленными гравюрами, на одной из которых обязательно будет свадьба Ортиссы, а на другой – охота на львов и леопардов в Багряных Землях. Я просыпаюсь, еще ощущая в руках тяжесть тома, и понимаю, что написана едва ли четверть. Софимет призывал в самых печальных обстоятельствах находить надежду, и я следую его совету. Да, в Лаик я заперт среди никчемности и невежества, но в моем распоряжении одна из лучших библиотек Золотых Земель, меня никто не торопит, и я получил возможность наблюдать за юными дворянскими мерзавцами, некоторые из которых станут украшением моих творений. Остается пожалеть, что Франциск не додумался отправлять в Лаик генералов и вельмож, я бы нашел достойное применение и им...

Увы, мои размышления были прерваны самым бесцеремонным образом – из геренции вернулся отъезжавший за списком унаров Арамона. Обычно после этого он со сладострастием барышника прикидывает ценность будущих головастиков и решает, кого в какой садок отправит, но сегодня господину капитану было не до этого.

– У нас новый Первый маршал, – возвестил он, вваливаясь в мою келью, – герцог Алва! Старик Ноймаринен захворал и подал в отставку, но с условием. Мол, или Алва, или перевязь не сниму. Ха! Никто и не вякнул. Был Волк, стал Ворон, и отличненько: толк из парня будет, уж я-то своих унаров знаю!..

Бунтовать теперь никто не рискнет, а от дриксов скоро перья полетят... Я не я буду, если мы у них Марагону с Гельбе не оттяпаем... А вас, мэтр, прошу через часок ко мне. Отметим... Ха! Мой унар – Первый маршал Талига!

Он ушел, даже не подумав затворить дверь. Я сидел, слушая тяжелые удаляющиеся шаги и зычные распоряжения, которые подскочившим слугам раздавал на ходу капитан. Его унар... Палач и отродье палачей, но в одном Арамона, к несчастью, прав: наследник Предателя и Вешателя без жалости расправится не только с мятежниками. С таким убийцей под рукой Сильвестр сможет спокойно измываться над Талигом до самой кончины. Даже не знаю, радоваться или огорчаться тому, что господа Первые маршалы, хоть и считаются попечителями братства святого Фабиана, обходят Лаик стороной. Вид самодовольного убийцы омерзителен, но при этом мне нужно дописать мою трагедию. Мне нужна натура.

[****]

3-й день месяца Зимних Ветров 394 года круга Скал

Мое знакомство с Алвой все же состоялось. Я читал лекцию о гальтарской драматургии, распахнулась дверь и на пороге возник Первый маршал Талига. Один, без свиты. Признаюсь, он меня поразил. Жаль, баронесса Ортанс не видела эту вырядившуюся в черное с серебром смерть, господин барон изрядно упал бы в глазах супруги.

Умные мерзавцы (а глупцом правнук Алонсо, к несчастью, не был) способны понять обличающие им подобных строки, и я решил не упоминать о «Проклятом эпиархе» и «Кайедонах». Головастики жили без них шестнадцать лет, проживут и дальше. Я заговорил о весьма посредственных «Подвигах Аэтани», полагая, что из-за любимого воителя Франциска Оллара неприятностей не будет. Хватать себя за язык отвратительно, но аудитории Лаик не то ристалище, где стоит бросать вызов властям предержащим.

Урок я закончил монологом Аэтани. Унары принялись копаться в своих записях, стараясь задержаться подольше и рассмотреть пресловутого Ворона, но тот, махнув юнцам рукой, объявил о своем желании посетить библиотеку. У меня не осталось иного выхода, как взять ключи и последовать за гостем.

Стараться не отстать от разогнавшегося кэналлийца было унизительно, и я поинтересоваться его мнением об уроке. В ответ я услышал: «отвратительно, вас извиняет лишь то, что мы незнакомы».

– Я прошу вас объяснить причину вашего недовольства, – твердо сказал я.

– Извольте. – Мой расчет удался, Алва слегка сбавил шаг. – Выбранная вами трагедия, на которую вы потратили целый час, не только не характеризует гальтарскую драматургию, но и не делает ей честь. Вас мне рекомендовали как знатока истории и словесности, но вы даже не упомянули о «Кайедонах», «Элкимене», «Проклятом эпиархе», «Войне кошек и собак» и «Обреченном отряде», наконец.

Он был прав, но это было издевательством. Почему я не говорю головастикам правду? Потому что за нее меня вышвырнут вон, и тот же Алва и бровью не шевельнет, чтобы этому помешать, зато сейчас высокомерно тычет пальцем в мой якобы просчет. Я поспешил увести разговор в сторону, припомнив его недавние «подвиги». Со стороны сьентифика оценить значимость события и тяжесть возможных последствий было вполне естественно.

– Ваш переход через топи заслуживает если не драмы, то оды не меньше подвигов былых времен, – заметил я, подбирая угодные этому ценителю древних драм образы. – Если бы не ваш, вызывающий в памяти деяния Лорио Борраски маневр, нас ждало бы вторжение из Каданы и, самое малое, разгром приграничных земель. А если бы противостояние затянулось, провинция была бы полностью разорена. О страданиях невинных жертв даже говорить не приходится.

Ответом мне была... усмешка.

– Все было не так страшно, уважаемый мэтр. – Его манера склонять голову к плечу в моем воображении уже принадлежала Гонорию. – Я имею в виду, не так страшно для Талига. Почему-то многие недооценивают подданных Вольфганга-Иоганна...

– Простите, вы имеете в виду маркграфа Бергмарк?

– Да, именно так его зовут. – Теперь он изволил сделать мне большие глаза. – Так вот, не стоит переоценивать мой маневр. Без него эта морока затянулась бы еще на несколько недель, только и всего. Потом бергеры добрались бы до Надора и приключились бы внушительные страдания, правда, невинность жертв была бы под очень большим вопросом. Вы, как историк, должны знать, как агмы относятся к варитам, а гальтарская словесность поможет вам представить, что бергерское ополчение сотворило бы с новоявленными союзниками оных варитов, окажись оно на месте прежде меня.

Я всегда ненавидел скрытые насмешки больше откровенных, а кэналлиец к тому же задел обе мои святыни – историю и словесность. Тем не менее я сдержался и напомнил об угрозе со стороны Гаунау.

– Вот-вот! – непонятно чему обрадовался он. – Я же говорю – недооценивают... Понимаете, мэтр, когда у друзей в доме беда, на помощь готовы идти все бергеры. Вообще все. Юнцы, вроде ваших сбежавших унаров, это еще не всесокрушающе, а вот когда за «скальники» берутся матерые воители... Пять и даже шесть десятков лет для горца не возраст, а собираются они быстро. Не прошло бы и месяца, как у Ренквахи появился бы бергерский корпус, которого мятежникам с их каданскими приятелями хватило бы с избытком. При этом основная армия Бергмарк так бы и стояла на перевалах, изнывая от зависти к дорвавшимся до предателей землякам.

Шлих и превозносящие подвиги Алвы королевские листки полагали иначе, но вступать в спор я не стал, ограничившись гальтарской цитатой о милости к падшим.

– «Трон великой голубки», – немедленно узнал он, после чего перешел на гальтарику, которую из-за варварского произношения я разбирал с большим трудом: – Воробей требует милосердия, потому что ни на что иное не годится. Но, обретя силу орла, стал ли бы он милосердным? Слабость слишком часто мечтает о превосходстве и власти над другими.

Видимо, мой взгляд был достаточно красноречив, потому что Алва рассмеялся и развил свою мысль уже на талиг:

– Дело в том, мэтр, что милосердным в нашем случае вправе считаться лишь тот, кто может убить, однако не убивает. Если, конечно, он делает это без расчета. К примеру, я могу быть таковым, вы – вряд ли.

Я знал, что ему отвечать, но ответить не мог. Это был разговор серпа с колосом. Холодная, злая, извращенная сталь и робкий огонек разума и совести. Еще немного, и я пришел бы к выводу, что Леворукий и впрямь существует, а значит, существует и Создатель. Неудивительно, что, подбирая слова для ответа, я замешкался. Кэналлиец пожал плечами и внезапно осведомился:

– Что вы думаете о кайедонах?

– О кайедонах?

– Я имею в виду не творение Иссерциала, а сам миф о вечных охотниках. Что лежит в его основе? Вы должны в подобных вещах разбираться.

Признаться, я не задумывался об истоках суеверий, а древние легенды меня занимают лишь с точки зрения изящной словесности.

– Господин Первый маршал...

– Монсеньор, – поправил он.

– Монсеньор, – я с трудом вытолкнул из горла высокомерное слово, – моя наука полагает кайедонов аллегорическими фигурами. Бессмертные всадники, не разбирая дороги, преследующие незримую дичь, вызывают тревогу, а тревога – постоянная спутница большинства людей.

– Любая аллегория на чем-то да основана, – медленно произнес Алва. – Аллегорией ветра не может стать пень, а символом любви – ызарг или кочан капусты.

Это было неожиданно и забавно. Именно в тот момент я понял, чего не хватает большинству злодеев, вышедших из-под пера моих предшественников – парадоксов и иронии.

Другому собеседнику я бы ответил и, возможно, даже получил бы удовольствие от занимательной беседы, но на руках Алвы слишком много крови, а сьентифик и тем более творец себе не принадлежит. К счастью, мы как раз дошли до библиотеки, и я сосредоточился на замке, который довольно часто заедало; на сей раз, впрочем, все обошлось благополучно.

Я открыл дверь, но кэналлиец пропустил меня вперед.

– Неужели вы никогда не задумывались, что за дичь гонит Вечная Охота? – вернулся он к занимающей его по какой-то причине теме. – Самый простой ответ – под Охотой подразумевается переходящее из созвездия в созвездие Солнце, но ведь большинство гороскопов – это записанная звездами судьба. Вам не приходило в голову, что вечный бег кайедонов олицетворяет вечный же спор с судьбой?

– Вы интересуетесь астрологией, – не выдержал я, – странное увлечение для военного.

– Тем не менее воля звезд меня занимает.

К астрологии и праву я отношусь с уважением, но эти науки слишком сухи, чтобы увлечь меня, в чем я и признался. Гость усмехнулся, давая понять, что это несущественно, и заговорил о книгах.

То, что мне следовало поддержать разговор о гороскопах или, того лучше, призвать нашего звездочета, я осознал слишком поздно. Алва не просто знал гальтарскую словесность, он помнил, что за книги хранились в Лаик. Обведя взглядом шкафы, он осведомился, куда делись «Жизнь первейшего из «львов», что еще можно было как-то понять, «Пространные размышления о вероятности немыслимого», основным достоинством которых была редкость, и мои бесценные «Поучения». Я высказал предположение, что упомянутые книги теперь стоят во втором ряду.

– Хотелось бы верить. – Алва продолжал шарить глазами по полкам. – По крайней мере, Лукас читал «Поучения» еще прошлой весной.

– Читал? – не выдержал я, припоминая потревоженный книжный ряд и свои опасения.

– Молодые люди порой склонны к чтению, – теперь он смотрел мне в глаза, – особенно если книги того сто́ят, но я не слышал, чтобы в Лаик водились воришки. Не сомневаюсь, пропажа найдется и вы сможете должным образом ее оценить. Хотя зачем откладывать? Давайте поищем прямо сейчас...

Я почувствовал себя угодившим в кошачьи когти соловьем из басни Фамоция. Меня спас Арамона, которому, наконец, донесли о появлении в его владениях Первого маршала.

[****]

4-й день месяца Зимних Ветров 394 года круга Скал

Дидериховы герои не могут понять, как девами, на которых они готовы молиться, шутя овладевают знатные мерзавцы. Я испытал нечто подобное. Рокэ Алва отнимает у таких, как я, последние прибежище – осознание превосходства разума над грубой силой и титулами. Я сделал себя сам. Отданный мещанской семье, я овладел древним языком, проложив себе дорогу в науку умом и упорством. Кэналлийскому полуварвару в детстве повезло узнать сразу три языка, что превратило для него науку в игру. То, что для меня святыня, для него забава меж двумя войнами.

Такие люди, как этот кэналлиец, не должны рождаться и ходить среди нас. Они унижают человека самим своим существованием, однако плох тот мастер слова, который, поддавшись чувствам, теряет наблюдательность.

Конечно, Дидерих велик, но в его творениях зло слишком безлико, а моему герою нужен достойный соперник. Высокомерный, бесчестный, равнодушный к чужим страданиям, но достаточно умный и не лишенный своеобразной привлекательности в глазах верноподданных глупцов и тщеславных девиц. О, мой зять и тем паче Ортанс были бы от кэналлийского убийцы в восторге, но я собираюсь разоблачать, а не прославлять. Когда-нибудь я открою эти записи и добавлю с их помощью красок своему Гонорию, но сейчас впечатления еще слишком свежи. Я ненавидел отнявшего у меня Ортанс барона, но что значит это чувство в сравнении с тем, что я испытываю сейчас! Хелльвальд всего лишь избавил меня от смазливой жеманницы, которая погубила бы во мне ученого и творца. Кэналлиец лишил меня книг.

Когда я возвращал свои сокровища в библиотеку, я представлял мать, что, спасая свою жизнь, вынуждена отдать дитя любви в чужие грубые руки. После известных событий я не склонен идеализировать женское сердце, как делало большинство моих предшественников, но этот образ всем понятен. Рыдающую над колыбелью мать пожалеет любой; глядящего в опустевший сундучок ученого поймет разве что собрат по несчастью, но как же нас мало!

16-й день месяца Зимних Ветров 394 года круга Скал

Пусть я и заставил себя описать свою встречу с герцогом Алва в подробностях, слышать о нем мне неприятно, однако приходится. Арамона не устает повторять, что Первый маршал – его унар, и он скоро оставит Дриксен без Марагоны и Гельбе. Переносить эту болтовню невозможно, но сегодня я понял, как положить ей конец.

Представить, что может сказать умный мерзавец про глупого, просто. Довести «мнение Алвы» до Арамоны несколько труднее, но я так или иначе это сделаю. Капитан Лаик слишком труслив и слишком держится за свое место, чтоб попытаться вредить Первому маршалу, но обид он не забывает. Значит, он просто замолчит. Это принесет мне некоторое облегчение, а внушающий ужас и отвращение Гонорий станет ступенью даже не к дидериховым – к иссерциаловым высотам! Я это понимаю, но не желаю ждать. «Бессильна ярость истекает ядом», но я отнюдь не бессилен, ведь со мной мой дар. Все дворяне кичатся своими предками, а вояки – победами, тем самым становясь прекрасной мишенью.

Несколько лет назад я обратил внимание на одну балладу, не слишком известную, ведь в ней говорится о поражении «великого» Франциска. Марагонец безнадежно проиграл Рамиро Алве, но, по утверждению неизвестного поэта, в свою очередь победил кэналлийца своим благородством. С поэтической точки зрения произведение сносно, но меня всегда коробило откровенное восхваление обоих мерзавцев.

Лично я склоняюсь к мысли, что поэму сочинил Октавий Оллар. Известно, что наследник Франциска баловался стихосложением, но затем якобы сжигал свои творения. Если кто и мог осмелиться возвеличить сразу Франциска и Рамиро, описав при этом столь щекотливую ситуацию, то это он. Я долго думал, как сохранить прелесть и строй стиха и при этом уйти от восхвалений кэналлийского предателя, и сегодня меня, наконец, осенило. Рамиро превратится в безымянного талигойского рыцаря, а концовку я подправлю таким образом, что она станет коробить слух и казаться позднейшей припиской, сделанной приспешниками Олларов.

Нынешний герцог Алва отобрал у меня книги. Что ж, я отберу у его подлого предка то немногое, чем можно гордиться. Если восстановить справедливость в настоящем не представляется возможным, остается изменить прошлое, и я займусь этим немедленно.

Шар судеб

Манеру обращения с каждым человеком следует выбирать, исходя из уровня его умственных способностей.

Арман-Жан дю Плесси, герцог де Ришелье

Клятв, однажды сорвавшихся с губ, не возьмёшь назад.

У Излома не спросишь: а есть ли в пламени брод?..

Стронул камень лавину. Мир замер, глядя в Закат —

И кровавое зарево вновь в полнеба встаёт.

Злым пожаром алеет в свинцовых тучах оно,

Разрастается вширь, разгорается всё сильней...

Значит, делай, что должно – и крепко помни одно:

Дрогнешь – в пепел сгорит всё, что любишь, в этом огне.

Помни: наши долги не заплатит никто за нас —

И к победе сквозь тьму не проложит за нас дорог...

А от боли утрат сердцу стыть – не время сейчас:

Пить и плакать мы будем, беду одолев. В свой срок.

Не впервые с судьбою нам схлёстываться в бою.

Тяжко? Горько? Устал? Ничего. Отдохнём потом.

Предвещая грозу, где-то оземь копыта бьют,

И пылает, как ройя, звезда над дальним хребтом.

Рухнуть – роскошь, покуда не выиграна война

И мерцают над рифами ложные маяки...

Старый Круг – за плечами. Но в дверь стучится весна —

И сирень распускается, всем смертям вопреки.

Посмотри, как гроздья её мокры от росы...

Жизни – с тлением спорить, и дерзко звенеть – струне.

Нынче брошено многое на кон и на весы —

То, за что выпал жребий нам драться спина к спине.

Чтоб ухмылкой своей подавилась кривой беда,

Чтобы золотом вспыхнул на стали клинка рассвет...

И забудь слова «невозможно» и «никогда» —

Отступить и сдаться у нас с тобой права нет.

Елена Толоконникова (Красный Волк)

Пролог
«Семерка Мечей»^[6]

Ни на солнце, ни на смерть нельзя смотреть в упор.

Франсуа де Ларошфуко

Святой город Агарис

400 год К.С. 1 – 2-й день Весенних Скал

1

Волны помнят. Ветер, тот забывает, Молния ударит и простит – пепел уже невиновен, вчерашний день канул в Закат, Скалам довольно знания, а Волны помнят. И ждут. Долго ждут, то играя, то плача. Песня Волн – песня памяти, песня времени, песня жизни. Кто сказал – «изменчив как волна»? Кто решил, что сила есть твердость, мудрость – покой, прощение – благо? Волны бьются в берега, крича о минувшем.

Скалы молчат. Скалы стоят, где единожды встали. Скалы рушатся. Волны вечны, тысячелетия для них значат мало, века – ничего. Скалам неведома мудрость бега, им ведом покой. Ветер не думает, он лишь дышит. Молнии не плачут, никогда не плачут, а кто не плачет, тот не поет, не любит, не ненавидит...

Рассвет. Первый рассвет весны. Солнце высветило горизонт на востоке, но само еще не показалось. Андиевы шторма уже три дня как улеглись. Море стало спокойным и дружелюбным, радуя людей берега, а те уже проснулись и торопятся к своим лодкам. Они думают о ветре, о рыбе, что ходит в глубинах, и о наживе. Слепцы, они ничего не чувствуют и боятся не полдня, а полуночи. Они живы морем, они принадлежат морю, но сами даже не пена по краю прибоя. Люди слепы и глухи, это Волны знают, не видя, а Скалы ждут, всегда ждут... Пестрые скалы у маленькой деревушки, примостившейся рядом с великим Агарисом, – им осталось недолго ждать, совсем недолго.

Утренняя суета на берегу. Кто-то споро управляется с сетями, кто-то сталкивает в воду лодки, догоняя отлив. Молодой рыбак обнимает жену, двое постарше ссорятся, а самые расторопные, торопясь на утренний лов, уже выходят из бухты. Солнце выныривает из волн красным спрутом, пенные гребни становятся розовыми. Все как всегда... Нет! Успевшие выбраться в море суденышки торопливо поворачивают; суматошно взмахивая веслами, они бросаются к отмелям в стороне от деревни.

Только что отплывшие рыбаки, ничего не понимая, тревожно переглядываются, поднимают весла, и лодки замирают посреди розовеющей воды черными пятнами. На берегу кричат и размахивают руками, в небе заходятся плачем чайки, вторя им, ошалело лает и носится вдоль кромки воды черная собачонка. Что-то грядет – теперь это чуют все.

Тянутся минуты. Свет стекает вниз по склонам, выметая тени. Замолкают люди, но птицы кричат все громче, и собачонка не унимается, а вот и они!.. Одно- и двухмачтовики с узкими обводами и сильно наклоненными вперед форштевнями заполоняют горизонт, врываются в рыбачью бухту, несутся к берегу. Скалятся клыкастые пасти, грозят хищные клювы, раздувают ноздри змеезубые морские кони. Корсарские фациески! В хорне от Агариса...

Вода кипит под чужими веслами, еще немного – и мориски достигнут деревни. Рыбаки кидаются прочь, криками поднимая на ноги округу. Бежать, спасаться, прятать семьи... С шумом, с плачем, с проклятиями люди выскакивают из домов, бросая нажитое годами добро. Скорее! Прочь от негаданной, невозможной беды. Зря – цепочки темных фигур заступают путь, оттесняя беглецов назад, к жалким беззащитным домишкам, а фациески с лошадиными, соколиными, кошачьими головами на форштевнях с хрустом и шорохом выбрасываются на прибрежную гальку. Переваливаясь через борта, на берег сыплются десятки, сотни двуногих зверей. В широких темных рубахах, с обвязанными головами, с кривыми широкими саблями и короткоствольными мушкетами... Они всесильны, они могут творить все, что вздумают, но даже не смотрят на скованную ужасом добычу. Быстро и деловито пришельцы собираются у своих кораблей. Кричат чайки, шипит в гальке морская пена...

Понятный лишь морискам сигнал, и пестрый поток устремляется прочь от деревни. Мимо бесценных для рыбаков сетей, распахнутых дверей, растрепанных, перепуганных женщин. Корсары идут быстро, почти бегут. Отстающих подгоняют вожаки, их головы повязаны алым, сабли обнажены. Короткие резкие окрики не дают засмотреться на плохо прикрытые груди, вырвать из судорожно сжатых рук узел с пожитками, заскочить в подвернувшийся по дороге дом.

Несколько бесконечных минут – и пришельцы исчезают за апельсиновой рощей. Остается охрана у судов, остается цепь «сторожей» на берегу. Они никого не трогают. Переговариваются на своем языке, поглядывая то в сторону Агариса, то на свои фациески. И еще они смеются. Смех, равнодушие, чужие клинки. Неопределенность. Страх.

Широкоплечий пожилой мориск в алой безрукавке поверх рубахи не спеша подходит к растерянным рыбакам. Смотрит не на женщин – на мужчин. Выбирает. Кто-то вжимает голову в плечи, кто-то отодвигается, норовя укрыться за соседской спиной, но двое вскидывают головы.

– Вы! Объясните своим медузам. – Понятные слова, на загорелом лице что-то похожее на улыбку... На усмешку обнявшей форштевень крылатой кошки. – Надо сидеть тихо. Вы не нужны. В этот раз – нет.

Поворачивается спиной, все так же неспешно возвращается к своим. Алое пятно еще долго притягивает взгляд. Рыбаки послушно затихают. Они ждут, сами не понимая чего, и вместе с ними ждут мориски, чайки, выброшенные прибоем водоросли, сухие сети, белая невысокая колоколенка. Непрочную тишину разрывает грохот, донесшийся из-за прибрежных рощ, за которыми лежит святой город Агарис. Грохот пушек.

2

Голос пушек не отличить от грома, людям не отличить, но гроза никому не служит. Гроза не убьет просто так, гроза не закончится, не свершив, что до́лжно. Тогда она стихнет, и станут слышны песни и шум тростника. И в зеленых глазах печали, и в цветах, что всегда молчали, отражаясь и умирая, не иссякнет волна живая, не иссякнет песня и память, станет месть веками и снами, извиваясь в узорах листьев, убивая клинком и мыслью, засыпая и просыпаясь, не остынет и не истает...

Дым и вечерний сумрак почти скрыли окружавшие Теониев холм кварталы Бархатного предела – самые богатые кварталы Агариса. Вчера, когда торжествующие мориски через взорванные ворота и оставленные без защиты внешние стены ворвались в припортовые, а затем и зажиточные районы, вспыхнуло немало пожаров. До самого утра огонь разгонял темноту над терзаемым городом.

Агарис кричал от боли под ударами неистовых чужаков. Стрельба, песнопения, стоны, грохот рушащихся стен... Так было всю ночь, так было утром, к вечеру огонь устал. Огонь – но не сталь и не мориски. В припортовых кварталах вовсю хозяйничали корсары, потроша склады и богатые дома. Высоких воинов в алых плащах, вы́резавших на Старой стене бо́льшую часть гарнизона, добыча не прельщала. Морские шады свое сделали и свое получили, Алые явились за другим – за тем, что гнездится в Теониевой Цитадели, оскорбляя море, берег и небо. Оно порождает грязь и само есть грязь.

Серые стены, сухость пеплом забивает горло. Раньше на серый холм было не подняться, сейчас там просто больно, но надо открыть дорогу и спеть...

Смутная текучая тень возникает на краю колодца рядом с храмом Семи Свечей. Ей тяжело, очень тяжело, ведь она тоже дышит, тоже пьет, тоже испытывает боль, только ненависть сильнее боли, сильнее отвращения, сильней небытия. Скоро серое станет алым, алое канет в синеву, и вернется песня... Она будет петь и помнить о начале и конце, как и раньше, когда на этих берегах было чисто.

Выше, еще выше, туда, где надрываются от плача колокола. Она должна увидеть все, тогда из дыма и ненависти сплетется напев. Тихим плачем цветов сожженных, колокольчиком прокаженных и нестройным воплем набата в этот город пришла расплата. В город гнойной луны, невиновных и виноватых... Бесконечные крыши внизу. Темные крыши, рыжие мельтешащие огни, запах гари. Он не горек, ей не горек, а вот грязь... серая грязь еще здесь. Чувствует. Видит. Боится. Вот она – кучка людей на стене...

Стоят, мрачно смотрят вниз. Серые одежды, серые лица, серые мысли. Сколько таких было на этом холме! Они мнили себя всесильными, они судили, приказывали убивать и убивали сами. Серые всегда жили долго, но эти скоро умрут... Они считают морисские факелы и думают об утреннем штурме и о смерти. Хорошо, что они думают... Глупости трудно мстить, глупость невозможно испугать, глупость умирает, закрыв глаза. Эти умны, как может быть умно серое. Они боятся и надеются, они хотят жить, хотят властвовать, мстить, разносить повсюду свою грязь, но прежде всего – жить!

Пусть хотят. Пусть надеются. Пусть вновь предают всё и вся, а если не предадут...

– Солдаты ненадежны, особенно те, кто был на Старой стене. Эти демоны... Те, кто имел с ними дело, напуганы. Они не верят, что можно спастись.

– Демонов видят многие. Даже там, где их нет...

– Помоги нам Создатель, сколько же здесь этих порождений Заката?!

– Брат мой, а вы не пробовали... Орден Истины недаром славится...

– Я уже сорок раз повторял – ничего не действует. Ни-че-го!

– Если б только Аристид не увел своих «львов»! Слава для того и создана, чтобы беречь нас от напастей... От таких напастей.

– Кто же виноват, что магнус Леонид скончался столь внезапно? Не вы ли?

– Я?!

– Вы путаете следствие с причиной, брат. Не отдай конклав «куниц» на милость наших добрых прихожан, Леонид бы не стал опасен. И нам не пришлось бы... принимать меры.

– И все равно это было недальновидно.

– И не только это. Гоганы явились из Багряных Земель... Вдруг это вторжение – ответ на законное желание очистить Святой город от демонопоклонников и чернокнижников? Вы что-то сказали, достойный брат?

– Не отвлекайте магнуса Юстиниана, он вспоминает, сколько золота взяли у «рыжих» его люди. Только зачем оно сейчас? Разве что предложить морискам...

– Гнусные язычники! Даже не попытаться начать переговоры... Не предложить сдаться. Ни здесь, ни в городе, ни в фортах... Идут вперед в своих красных тряпках и режут...

– Братья, они явились за нами... За нами! Аристид обо всем узнал от гоганов... «Рыжие» платили Славе, иначе с чего бы Леонид встал из-за них на дыбы?

– Слава бросила нас, потому что знала. Стал бы Аристид горевать из-за... предшественника?! Это не повод возненавидеть братьев в Ожидании и покинуть конклав!

– Вы бы на месте нового Льва испытали благодарность?

– Какая разница, что бы испытал я? Я не магнус Славы и не умею сражаться с демонами.

– Да, братья, мы бессильны перед слугами Врага, но разве настал день последний? Для Агариса – возможно, но не для Церкви и не для служителей ея. Светлый Престол там, где Эсперадор или... конклав. Гальтара, Кабитэла, Агарис...

– Паона...

– Нет, братья. Эйнрехт, Липпе, Хёгреде...

3

Ветер кружит пепел. «Это смерть!» – сулит он. Ветер не лжет, зачем ему лгать, только есть смерть и смерть. Сталь милосердней волн. И огонь милосердней, и даже яд... Голос ветра слушают сердцем, но эти сердца полны гноя. Им не понять, где кончается их страх и начинается их смерть... Гной сердца велит бежать. Сейчас, пока церковные гвардейцы еще готовы умирать на стенах, пока корсары грабят Бархатный предел, пока горожане молятся и проклинают, пока не пришло утро и безжалостная алая волна не захлестнула Цитадель, как накануне захлестнула город.

Серые голоса делаются глуше, шепот становится свистом:

– Здесь мы ничего не сделаем...

– Наша гибель будет напрасной...

– ...семь выходов...

– Только не тот, что выводит на Торквиния...

– ...сто́ит еще раз...

– ...сколько можно повторять... мы стали слепы и глухи...

– ...на берегу искать не станут...

– ...успеть до рассвета...

– Там гвардейцы Эсперадора...

– ...Юнний уже ничего не понимает...

– ...его душа... уже в Рассвете...

– Капитан Илласио не оставит Эсперадора...

– ...и не откроет без его приказа решетки...

– Я мог бы это уладить, но... Один из магнусов не вправе решать за... конклав.

– ...но Эсперадор решать может. Церкви в этот трудный час нужна сильная рука...

– ...и благочестивое сердце...

– Такое, как...

– Да ляжет Светлая мантия на плечи достойнейшего.

– Орстон...

– Мэратон! Я тронут, дети мои, но нужно спешить...

– Спешить... спешить...

Серые люди торопливо спускаются во дворы. Пусть уходят, скоро они услышат, как смеется закон и поет возмездие. Пусть бегут навстречу хохоту, они увидят, они все увидят сами... Злобой злость, криком вопль, хохот – смехом отзовется тающим эхом, с комариным сравняется писком... Только зелень лунного диска, только гной из глубокой раны, нанесенной клинком багряным. Конский цокот в ночи тоскливой, лунный глаз над сломанной ивой, и Волна в тростниках прибрежных отзовется голосом прежних. Скоро пламя станет рассветом, зелень – кровью, трясины – пеплом, пусть горит Агарис, серый город да станет склепом...

4

В храме Семи Свечей просят помощи у Создателя. Богатые и бедные, молодые и старые, женщины и мужчины сжимают свечи и повторяют на разные голоса вечные слова. Дым от курений возносится к куполу, мешаясь с гарью, а слова песнопений сливаются с плачем, сетованиями, хохотом и выкриками обезумевших. Поет хор, поет, несмотря ни на что. Две сотни монахов возносят хвалу небесам, а близко, очень близко воины в алом готовятся к последнему рывку. Все меньше часов, все меньше серых гвардейцев остается между храмом и клинками пришельцев, но монахи еще поют, а паства еще надеется, лишь первые из служителей Его один за другим незаметно покидают обреченный храм. Весь конклав, весь, кроме одного...

«Да спасутся те, кого можно спасти, да войдут они в хрустальные врата...»

Блеснул эмалевым крылом голубь – одинокий Эсперадор опускается на колени между старухой с безумным лицом и раненым капитаном. Старуха смеется, капитана бьет дрожь, но Эсперадор их не видит. Он смотрит в Рассветные врата. Он просит – не за себя, сам он мог бы спастись... Он так думает. Он ошибается... Черным змеям и белым птицам в день последний выпало слиться в полный боли клубок тревоги на последнем крутом пороге. На исходе грядущей ночи, где мгновения столетья точат, где в глухих глубинах колодцев неживущее шевельнется.

Поодиночке, тихо, почтенные иерархи стекаются в старую ризницу. Она служит для хранения всяких мелочей, без которых даже церковь не может обойтись. Служила...

Тела гвардейцев, несговорчивых гвардейцев, оттаскивают от невзрачного сундука. Лица мертвецов искажены, на губах – пена, а на каменном полу – осколки стаканов и разлитое вино из орденских закромов. Вино, поднесенное защитникам Цитадели одним из тех, кого защищали умершие.

Уходящих без малого три десятка. Будущий Эсперадор, магнусы, кардиналы, несколько надежных – не чета мертвому капитану – охранников и доверенные слуги, нагруженные ценностями. Все они друг за другом исчезают в темной дыре. Со стуком падает крышка, дрожат красные лужи, доносятся дальние песнопения – обреченный хор все еще просит пощады, но беглецы уже не слышат.

Они идут темными галереями, идут долго, спотыкаются, тяжело дышат, меняют факелы. Воздух то становится затхлым, то наполняется сразу и свежестью, и дымом. Порой шарканье и топот перекрывает кашель, кто-то на кого-то натыкается, раздаются отнюдь не богоугодные слова. Идут.

Чем дальше Цитадель, тем спокойней уходящие. Они почти уверились, что выскользнули из западни, и думают о будущем, о том, кто займет освободившиеся места, что делать с мятежным Аристидом, со слугами и охранниками, которые хоть и нужны, но знают слишком много.

Пройдено больше половины пути. Привыкшие к носилкам и каретам старики дышат все тяжелей, с натугой переставляют ноги, завидуют несущим факелы и мешки молодым. Тяжело, очень тяжело, но никто не просит об отдыхе. С каждым шагом приближается неприметная прибрежная расщелина и с ней спасение. Возле Агариса десятки рыбацких деревушек, там найдутся лодки... Нет, сперва должны уйти мориски. Они не задержатся – что язычникам делать на пепелище?

Идущий впереди офицер насторожился, подал знак, замер, положив руку на эфес. В шуме шагов ему что-то почудилось – словно бы прошуршала по камням змеиная чешуя. Показалось? Осторожность не помешает. Охранники обнажают оружие, двое крадучись выходят вперед, поднимая повыше факелы. Слушают. Смотрят.

Старческий кашель, потрескивание огня, смех. Женский. Очень тихий и очень мелодичный. Или это журчит вода? В подземельях немало колодцев и родничков...

Офицер неуверенно улыбается и делает шаг вперед. Остальные стоят, ждут. Да, это ручей. Берег совсем близко – недаром стало легче дышать. Пахнет влагой и ночными цветами. Что-то тихонько звенит. Мерзавец-слуга небрежно обошелся с бесценным грузом? Не до него. Осталось совсем немного. Скоро они увидят небо, скоро они отдохнут... Отдохнут...

Бешеный порыв ветра убивает огонь. Звуки ударов, стоны, звон, полные ужаса вопли и все тот же смех. Схватка стихает так же стремительно, как и началась. Вспыхивает одинокий факел, высвечивает искаженные старческие лица, золотую россыпь на окровавленном полу, мертвеца в сером мундире. Странные тени на стене, блики на чужих гребенчатых шлемах и опять темнота и шаги, но уже в обратную сторону. Запах лилий, журчание воды... Я – змея, я волна, я дева, стон любви и гримаса гнева. Я жива, я мертва, я вечна, я стрела, что летит навстречу, я клинок, что вонзится в горло, я смотрю, я пою, я помню... Я ждала этот день, этот день возвращенных Молний...

Неясная тень, она вновь примостилась на перилах самой верхней площадки колокольни. Клочья дыма, вообразив себя облаками, охотятся за меркнущими звездами. День догнал ночь, и пришла весна. Волна разбилась о Скалу, и проснулся Ветер. От весны к осени. От жизни к смерти. От любви к ненависти. От огня к пеплу и от пепла к огню. Лето – не вершина, лето – перевал. Полдень – не солнце в зените, полдень – это расплата. Волна – не забвенье и не измена, Волна – это память...

Мерно шагают по галереям бесполезные стражи, блестят дула мушкетов, орга́н все еще жалуется и молит, но хор стих – люди не способны петь вечно...

Она ждет, положив подбородок на сцепленные руки; огромные немигающие глаза смотрят в небо, зеленое, как они сами. Осталось совсем немного. Она чувствует это сквозь сухость и грязь, она может уйти, но ей хочется встретить рассвет здесь. Одной. В последний раз.

Ожидание становится наслаждением, когда оно на исходе. Сотни лет смотреть на эти шпили, ненавидеть и ждать... Те, кто утолял ее жажду, те, кто исполнял договор, разорваны в клочья. Она ощущала их смерть и муку корчащихся в огне стеблей и листьев. Эта боль держит ее здесь, боль, память и ненависть.

Розовые губы слегка улыбаются. Кажется, что зеленоглазая грезит о любви, но она предвкушает иное, что уже поднимается из глубин, как песня и буря. Тонкая рука нетерпеливо отбрасывает серебристую прядь и вновь ложится на балюстраду. Только ненависть может ждать долго, только ненависть станет песней. Долгой песней, рожденной болью, сердцем моря, горечью соли, только ненависть станет песней, ожиданием тоже станет на рассвете из сна и стали, на заре в предчувствии молний, только ненависть может помнить...

Зеленоглазая опустила взгляд в то мгновение, когда из невзрачного строения в одном из внутренних дворов одна за другой выскользнуло несколько стремительных смутных фигур. Не успев ни крикнуть, ни простонать, умерли на галереях часовые, а из предательской ризницы уже валили воины в гребенчатых шлемах, и вместе с ними в Цитадель вступала смерть. Захлебываясь ужасом, в последний раз всхлипнул и замолк орган, и, словно отвечая ему, на колокольне раздался тихий журчащий смех. Реквиемом по гибнущему Агарису.

Часть I
«Башня»^[7]

Люди не могли бы жить в обществе, если бы не водили друг друга за нос.

Франсуа де Ларошфуко

Глава 1
Талиг. Замок Савиньяк Талигойя. Ракана (б. Оллария)

400 год К.С. 3-й день Весенних Скал

1

– Так что, вы говорите, они делают? – Графиня Савиньяк рассеянно открыла шкатулку с оленями на крышке и углубилась в созерцание фамильных гарнитуров. Увы, находящихся в полном беспорядке.

– Ждут в Красной приемной, – с удовольствием доложил дворецкий и по собственному почину добавил: – Уже час.

– А сколько сейчас времени? – Арлетта близоруко сощурилась. – Пять уже есть?

– Только что пробило.

– Я и не заметила, – соврала госпожа графиня, вертя в руках обрамленный алмазами рубин. – Пусть постоят еще полчаса... Я завершу туалет и... Граф Валмон пообедал?

– Почти, сударыня.

– Значит, я ошиблась. Мне понадобится около часа. Мятежники подождут, пока графиня Савиньяк выбирает колье.

– Это не совсем мятежники, дражайшая Арлетта. – Стоило его помянуть, и Валмон появился, в очередной раз подтвердив свою репутацию закатной твари. – Вас ждут те, кого взволновали известия о съезде дворянства семи не примкнувших к мятежу графств. Старший из ваших старших сыновей назвал бы их людьми дальновидными.

– Зато двое из троих назвали бы трусами. – Графиня наклонилась над сверкающим клубком, не желая смотреть, как таскают кресло с человеком, в которого она в детстве была влюблена. Разумеется, слегка и, разумеется, до встречи с Арно. Затем настал черед Бертрама, но жизни это никому, кроме графини Валмон, не портило. Изловчившись, Арлетта ухватила прабабкины сапфиры, стараясь не слышать скрипов и топота. Ей самой, окажись она в положении безногой колоды, чужой взгляд был бы неприятен. И Бертраму неприятен, как бы он ни хорохорился.

Облюбованное колье заупрямилось, намертво сцепившись с порванной пару лет назад золотой цепью. Сейчас Бертрам примется ворчать, что драгоценности следует хранить в предназначенных для этого гайифских футлярах. Жозина с Карой тоже учили подружку беречь вещи, а верная прислуга тридцать с лишним лет пытается привести украшения госпожи в порядок. Только Арно не мучил ее коробочками и шкатулочками. Он просто дарил рубины и янтарь. Когда бывал дома...

– Попробуйте изумруды, – раздалось за спиной. – Сегодня они уместны.

– Среди разумных трусов нашелся некто, кого пожилая дама не пошлет к кошкам без помощи укрепляющих целомудрие камешков? – оживилась Арлетта, выкапывая из-под кэналлийских подвесок торское ожерелье.

– Не думаю, что здесь найдется пожилая дама. – Валмонский затворник слегка качнул огромной головой – на волосок вправо и тут же на полволоска влево. – Иное с кавалерами. Савиньяк осчастливили даже не отцы семейств, но деды и, кажется, два прадеда.

– Тогда почему изумруды? Хотя будь по-вашему... – Графиня вызволила наконец гордость торских ювелиров и, возвращая былые годы, по-девичьи легко опустилась перед гостем на ковер. – Бертрам, вас не затруднит застегнуть и объяснить? Душить меня не надо – я ничего вам не завещала, а Гектору – тем более. Как он, кстати?

– Ваш брат выехал в Ардору на воды. – Толстые, куда свиным колбаскам, пальцы ловко справились с миниатюрной застежкой. – Мне грустно об этом говорить, но лекарь подозревает камень в почке.

– Изумруд? – предположила нежно любившая братца Арлетта. – Я поняла. Мне, как урожденной Рафиано, следует носить те же камни. Гектор – в почке, я – на шее...

– Сдаюсь, прекрасная эрэа, как назвал бы вас никчемный сюзерен про́клятого мною сына. – Будь Бертрам здоров, он бы отступил назад и застыл в изысканном поклоне. – Я отказываюсь от намерения вынудить вас перейти к делу первой, ибо держать прадедов на ногах более часа неразумно. Они будут слушать не вас, но свои подагры и ревматизмы, а нам следует заставить их думать о вещах более приятных. Например, о том, чем оплатить прекрасные порывы внуков и глупость сыновей.

– Давайте о делах, – с готовностью согласилась графиня, возвращаясь к зеркалу. – Вы уже знаете, что в Фельпе больше нет Дуксии?

– Знаю, – колыхнул всеми подбородками Валмон. – Недовольные больше не сетуют на избранников птице-рыбо... девы за неимением таковых, Франческа Скварца обрела душевный покой и умиротворение, а адмирал Джильди – герцогскую корону. Что думает об этом ваш младший старший сын?

– Старший младший, – поправила Арлетта. – Эмиль считает, что дуксы – зло, а военные – добро. Особенно кавалеристы, но он согласен и на моряков. Они, кстати, Дуксию и заняли. Это было так мило... Во время последнего во всех смыслах сортэо, если я не путаю название, из коробки с номерами выпрыгнули пауканы. Дуксы закричали, и неудивительно. Я бы на их месте упала в обморок. Если бы была в корсете, но дуксы, видимо, корсетов не носят.

При Бертраме можно не шутить, при нем можно даже плакать, да что там плакать, рыдать в четыре ручья... Рыдать можно, только Валмон болен, на нем висят уцелевшие графства, если не что-то бо́льшее, а с Эмилем уже обошлось, и вообще сын теперь у Фомы, а в Урготе тишь и благодать. Это Марсель сейчас целуется с гадюками. Чушь, что женщина должна искать поддержки у мужчины: поддерживать надо того, кому тяжелее сейчас.

– Пауканы скакали по всему залу, – графиня с отвращением передернула плечами, – дуксы тоже. Тогда капитан охраны попросил господ не волноваться и на время ловли монстров перейти в комнату для переговоров. Дуксы перешли. Там их ждала вдова адмирала Скварца. Очень сердитая. Надо сказать, в комнате для переговоров нет окон и только одна дверь, ведущая в зал с пауканами...

Арлетта закрыла шкатулку и подкрасила губы, завершая туалет. Бертрам ждал продолжения. Эмиль вряд ли догадался ему написать, вот матери он под настроение пишет... Лионель, тот пишет чаще. Как Проэмперадор Севера сестре экстерриора и влиятельной в Приморской Эпинэ особе. Ну а Арно – вылитый Эмиль десять лет назад. Если б не Жермон, она б не знала о безобразнике ничего.

– Представляете, моего старшего младшего сына пытались убить во сне. Такая глупость!

– Возмутительно. – Огромная лапища коснулась набалдашника на первый взгляд ненужной трости, с которой Бертрам не расставался никогда. – Фельпцев извиняет лишь невежество. Откуда дуксам знать, что Савиньяка можно убить лишь в бою...

– Савиньяка еще может убить друг, – Арлетта провела рукой по лицу, словно снимая паутину, – а это были всего лишь наемники. Скорее всего, гайифские. Главного Эмиль спросонья прикончил, второй знал не так уж и много. Ми хотел и его пристрелить, но этот мальчик... Его подобрал Рокэ, а теперь взял к себе мой сын. Этот мальчик напомнил об убитом фельпском адмирале и о том, что наш убийца может что-то об этом знать. Эмиль отослал негодяя вдове. Лионель поступил бы так же.

– Несомненно, – изрек Валмон, словно печать приложил, – разные побуждения часто приводят к одинаковым поступкам. Взять хотя бы «Историю Агарийской армии»... Этот выдающийся труд был написан сорок восемь лет назад тогдашним агарийским послом в Паоне и там же издан за счет хозяев. Гайифский император презентовал его дружественному агарийскому королю. Вчера я последовал его примеру.

– У мужа такой книги не было. – Арно вообще считал агарийскую армию недоразумением. «Юг, – смеялся он, – разучился воевать еще при Алонсо, то есть его отучили...» Тогда графиня Савиньяк в военном ничтожестве гайифцев и агарийцев не сомневалась. Это было нетрудно – она жила с любимым в великой стране и ни за что не отвечала.

– «История Агарийской армии», да будет вам известно, делится на три части. – Бертрам не смотрел на Арлетту, как десятью минутами раньше она не глядела на его носильщиков. – Первая часть повествует о победах Золотой анаксии и Золотой же империи, ведь среди солдат и офицеров не могли не затесаться предки будущих агарийцев. Во второй части повествуется о подвигах уэртского корпуса, пришедшего на помощь союзной Гайифе в начале Двадцатилетней войны, при этом все попавшее в промежуток между Золотой империей и началом Двадцатилетней куда-то кануло. В третьей же части историк переходит к подвигам агарийской армии, героически отражавшей последующее вторжение алатских и талигойских полчищ. Этот раздел наиболее примечателен. Там в каждой главе подробно расписывается сражение у какого-нибудь оврага или огорода. Описание прерывается на самом возвышенном месте, после чего следует напечатанное мелким шрифтом примечание под названием «Причины неудач». И так все восемнадцать глав.

Увы, не так давно в гариканской королевской библиотеке случился пожар. Я сомневаюсь, что книга уцелела, вот и презентовал его величеству Алексису отыскавшийся у меня экземпляр.

– И, кажется, я догадываюсь зачем. – Арлетта с нежностью посмотрела на гостя. – Не знаю, права ли я. Вы, Бертрам, слишком вежливы, чтобы сказать правду, если я ошибусь...

– Это вы слишком вежливы, – парировал Валмон, – выслушивая по старой дружбе мою болтовню. Я послал «Историю Агарийской армии» королю Агарии с наилучшими пожеланиями и одним-единственным вопросом: желает ли он дополнить изданный в Гайифе том очередной главой с очередным примечанием или же считает книгу законченной... Но как же вы правы, надев эти изумруды!

– Разумеется, – подтвердила графиня Савиньяк, – ведь эти камни напоминают о Бергмарк, о том, что по крови я – Рафиано, и о нашей состоятельности. Отношение бергеров к мятежникам общеизвестно, но с Рафиано всегда можно договориться, хотя за нанесенный ущерб мы берем дорого.

– Вы забыли главное, – ухмыльнулся Валмон. – Изумруды удивительно подходят к вашей коже и зеленому бархату. Вы собирались их надеть и без моего совета, не так ли?

– А вот этого, – с достоинством произнесла графиня, – вы никогда не узнаете. Бертрам, я ценю ревматизмы наших гостей. Сейчас нам подадут шадди с тминным печеньем, вы прочитаете письма моих сыновей, и мы спустимся.

2

«Мой дорогой друг! Мы ведь друзья, не правда ли, причем я Ваш друг дважды. Не думайте, будто я не понимаю, чем Вы рискуете, спасая дорогого нам обоим человека, так располагайте мною и моим именем как Вам угодно.

Слушая рассказы старого Габайру, я словно бы воочию вижу Вас с кудряшками и пряжками, склонившимся перед скоропалительно переодевшимся молодым человеком. Я понимаю, что последний вознамерился жениться на деньгах моего отца и чужой реликвии, и очень надеюсь, что, ловя радугу в небе, он споткнется о ведро. Посылаю Вам четыре длинных незапечатанных письма. Надеюсь, они достаточно глупы, чтобы очаровать «жениха», ведь я перенесла в них кое-что из дневника моей сестры; кроме того, они помогут Вам изучить мой почерк. Я не знаю, что Вы задумали, но у меня нет сомнения в том, что Ваш план увенчается успехом. Вы умны, смелы и преданны, я же могу лишь молиться за тех, кто мне дорог, что и делаю, хотя предпочла бы разговору с небесами нечто более действенное.

Прошу Вас передать герцогу Алва, что я останусь его преданным другом, с кем бы он в будущем ни связал свою судьбу. Мое сердце и моя дружба, в отличие от моей руки и моего разума, принадлежат лишь мне. Отец это знает. Он доверяет мне почти так же, как Габайру, а Вам почти так же, как мне, но Вами он еще и восхищается.

Берегите себя. Это не вежливость, это искренняя просьба. Я боюсь за Вас не меньше, если не больше, чем за герцога Алва, ведь Вы – обычный человек, хоть и «весьма дальновидный и своеобразно мыслящий» (угадайте, кто дал Вам столь лестную характеристику). Посылаю Вам точные копии своей личной печати и большой печати отца. О первом он осведомлен, о втором – нет.

Любящая Вас Е.».

«Любящая...» И это принцесса! Еще никогда виконт Валме, а ныне граф Ченизу не был столь близок к тому, чтобы прослезиться. Елена Урготская была удивительной девушкой, а Альдо Ракан – удивительной дрянью, но дрянь эта по-прежнему восседала во дворце и, в отличие от несчастного Надора, проваливаться не торопилась.

Марсель скомкал письмо и, не перечитывая, отправил в огонь под сонные вздохи Котика и писки присланной Капуль-Гизайлем морискиллы. Печати перекочевали в тайники, устроенные Габайру в ручках кресел, а предназначенные жениху письма – в пошлейшую из найденных Марселем шкатулок. Перечитывать избранные места из дневника Юлии не тянуло – Валме верил своей принцессе на слово, – но долг есть долг. Полномочный посол Ургота развернул первое из посланий и тут же оказался потрясен, можно даже сказать, повержен.

«С тех пор как наш бывший посол привез портрет Вашего Величества, – с места в карьер признавалась «Елена», – Ваш образ неотступно преследует меня. Я вижу Вашу светлоглазую фигуру, прожигающую взором окно с государственной думой на обрамленном львиной гривой челе. Стройный, хрупкий и непередаваемо одинокий, Вы смотрите в темнеющую ночь. Вам дозволено все, но как же Вы страдаете, скрывая страдания под маской полночного холода...»

Марселю скрыть страдания не удалось. От хохота виконта морискилла смолкла, а Котик вскочил и неуверенно, чуть ли не по-щенячьи тявкнул.

– Все хорошо, – попытался успокоить пса Марсель и вдруг представил прожженное гривастое окно, омраченное государственными думами. – Это прос... то... прос... О Леворукий и все кош... окошки его!..

Котик чихнул и принялся вдохновенно чесаться, стуча лапой по наборному паркету. В камине мирно горел огонь, на лаковом столике омерзительно блестела розовая шкатулка. Смех иссяк, осталось дело, которое можно было начинать хоть сейчас. Запечатать нелепое письмо, влезть в достойный грез принцессы Юлии туалет и отправиться испрашивать аудиенцию. Габайру вне досягаемости, подарки от Фомы прибыли, и их урготское происхождение не оспорит никто, а Ракану только свистни...

Вот именно – только свистни! Марсель, следуя подаваемому Готти дурному примеру, поскреб голову и перебрался к обрамленному не гривой, но занавесками окну, за которым бесновался дождь со снегом. Стало холодно. Не от клубящейся за стеклами серой жути – от задуманного. В том, что из негодных яиц он приготовит отменную яичницу, виконт не сомневался, но до оказии из Урготеллы замысел казался далеким, как лето. Теперь все зависело только от самого Марселя и немного от Марианны, но в красавице Валме был уверен даже больше, чем в себе. Баронесса сделает все, что он ей скажет, и не из страха или за деньги, а потому, что хочет того же, что и Елена. Ох уж эти женщины, хлебом их не корми, дай поосвобождать какого-нибудь маршала...

– Врррр, – сказал Котик и улыбнулся.

– Правду говоришь, – кивнул Валме. – Я ничем не лучше моих дам. Даже хуже, а на улице – помесь болота с Килеаном. И все равно гулять мы пойдем. Леденящие душу замыслы лучше всего лелеять в леденящую тело погоду. Надо бы написать об этом проклявшему меня папеньке.

3

Стариков было жаль, особенно деда графини Пуэн, некогда приветствовавшего молоденькую новобрачную от имени дворянства Старой Эпинэ. Арлетта едва удержалась от того, чтобы протянуть престарелому барону руки и спросить о здоровье, но Бертрам уронил трость, и благой порыв был задушен. Смотреть в лица тем, кого знаешь с юности, трудней, чем выбирать давно выбранные драгоценности, но она сегодня не Савиньяк. Она – Рафиано, а Рафиано никогда не провалит переговоры. Арлетта поджала губы не хуже покойной Алисы и проследовала к одинокому, похожему на трон креслу, каковое и заняла. Месяц назад графиня принимала в нем дворян Приморской, Южной и Новой Эпинэ. Тогда зал был полон, пришлось даже вносить дополнительные скамьи, сейчас мебель убрали. Опустошенная приемная напоминала сразу бальную залу и церковь.

Заскрипело – втащили Валмона. Арлетта выждала, пока носильщики не опустят кресло, а камердинер не укутает ноги графа черно-зеленым плащом, после чего как могла рассеянно оглядела сбившихся в кучку гостей.

– Вы хотели меня видеть, господа? Я в вашем распоряжении. – Хорошо, что она близорука и лица собравшихся кажутся просто пятнами. – К сожалению, ваш визит стал для меня неожиданностью и я не могу принять вас должным образом.

– Увы, – скорбно пророкотал Бертрам, – разрушение Сэ и необходимость спасать свою жизнь пагубно сказались на здоровье графини. Я уполномочен братом госпожи Савиньяк проводить ее на воды Рафиано, где она сможет отдохнуть от ужасов войны и заняться лечением.

– Мы отбываем рано утром, – слабо шевельнула рукой больная, – так что я не могу предложить вам ночлег, но придорожные гостиницы в Савиньяке по-прежнему неплохи. В них есть даже кэналлийское, хоть выбор и невелик...

– Вы ошибаетесь, – оживился Валмон, – выбор кэналлийского в Приморской Эпинэ на глазах становится богаче. Трактирщики узнаю́т новости первыми, а кэналлийцы не станут пить чужие вина даже из вежливости, которой сейчас от них ожидать не приходится.

– Кэналлийцы? Вы говорите, кэналлийцы?! – не выдержал высокий сутуловатый старик. Его Арлетта не помнила, но все равно почувствовала себя волчицей в овчарне. Причем сговорившейся с псами.

– Да, – холодно произнесли старательно подведенные губы. – Насколько мне известно, армия Кэналлоа и отряды ополчения пройдут через Савиньяк в середине Весенних Ветров. Надеюсь, рэй Эчеверрия правильно воспримет мое отсутствие. Наш дом всегда был близок с домом Алва, а в Кэналлоа умеют помнить не только зло. Не сомневаюсь, замок, в котором вы сейчас находитесь, не постигнет участь Сэ.

Первым на колени опустился дед Жаклин Пуэн, за ним – Агирре и, кажется, Шарли, остальные отстали настолько, насколько мешали больные колени и спины. Одиннадцать человек, младший из которых годится ей если не в отцы, то в очень старшие братья... Зрелище чужого унижения вызывало тошноту, и Арлетта опустила глаза, разглядывая собственные руки.

Третий камень в браслете казался чуть светлее соседей, а на серебре виднелась маленькая царапина. Графиня Савиньяк не помнила, откуда она взялась, она вообще ее не помнила. Браслеты вместе с колье привез Арно, но прислал их маркграф Бергмарк. Бергеры имеют обыкновение благодарить женщин, дарящих друзьям сыновей, а она родила близнецов...

Графиня рассматривала изумруды, а гости стояли на коленях и молчали. Кошки б разодрали Колиньяров с их родичами и поощрявшим живоглотов Сильвестром, хотя какой с покойного спрос? Что посеяно мертвыми, пожинают живые, а что взойдет из сегодняшних зерен? Кэналлийцы Эчеверрии не опасней драгун Райнштайнера, но ее дело не успокаивать, а молчать. Остальное сделают Бертрам и страх.

За спиной мерно стучали часы, скреблись в окна ветви акации, время от времени поскрипывал пол, а со стен смотрели маршалы и генералы. Приемную Сэ украшали портреты взбалмошной Раймонды и шпалеры с ланями... Теперь ничего этого нет.

Арлетта всегда любила Сэ больше грозного Савиньяка. Три подруги в один год стали хозяйками трех почти соседних замков и женами троих друзей. Как это умиляло местное дворянство... но мир обезумел. Сэ сожгли в ночь смерти Жозины. Если б не барон из Бергмарк, графиня Савиньяк угодила бы в лапы мятежников, и что потом? Встала бы она на колени? Из-за ковров и картин – нет, а спасая свою жизнь или, что страшнее, жизни близких? Как просто быть гордой издалека, когда все позади, а дети на той войне, от которой избавит только победа. Их победа, иначе просто не может быть.

– Господа, – голос Валмона звучал хрипло и прерывисто, – вам проще, чем мне. Вы можете встать на колени, а я не способен и на это. Мой бывший сын и бывший наследник приятельствует с агарисским самозванцем, а я могу лишь проклинать судьбу и помогать тем, кто сражается. Конечно, никакое золото не искупит позора, покрывшего дом Валмонов...

– У вас не один сын, дорогой Бертрам! – спохватилась Арлетта. – А вашу помощь переоценить трудно. Лионель... Один из моих сыновей пишет, что купленные вами пушки выше всяких похвал.

Последнее письмо добиралось до Савиньяка без малого два месяца. О пушках в нем не было ничего, потому что пушек не было, но ходатаям нужен намек. Она намекнула.

– Графиня Савиньяк, – произнес дребезжащий высокий голос, – графиня Савиньяк! Мы...

– Мы умоляем вас, – подхватил Агирре, – мы привезли письмо... Его подписало семьдесят два семейства... Мы просим переслать его графу Лионелю...

– И маршалу Дораку!

– С его здоровьем вернуться в строй! Неслыханное мужество...

– Во имя Создателя, будьте милосердны!

– Ваши дети вас послушают! Они всегда были почтительными сыновьями...

– Нас вынудили. То, что творили Колиньяры...

– Гаржиак отказал узурпатору в помощи. Мы тоже откажем...

– Это интриги Агариса...

– Эсператисты всегда... Всегда стравливали талигойцев друг с другом!

– Проклятье им!

– И Гайифе... Павлин привык воевать чужими руками...

– Наши дети защищали свою свободу и свою честь...

– Да, но они не желали зла Талигу!

– Мой сын – истинный талигоец...

– Только ваш?

– Перешлите письмо! Промедление смерти подобно!

– Графиня, вы же из знаменитой семьи. Вы – звезда Эпинэ, неужели вы хотите, чтобы сюда пришли эти... эти полушады?!

– Я готов оказать посильную помощь ополчению Приморской Эпинэ...

– Мой внук не хотел участвовать в мятеже! Его вынудили... Робер Эпинэ вынудил! Нельзя одинаково карать зачинщиков и тех, кого угрозами...

– Что с вами, барон? В начале зимы вы гордились выходками вашего сына!..

– У вас нет совести, Клод! И никогда не было...

– Будьте нашей заступницей! Арлетта... Я не оговорился, я старше вас, я помню вас еще фрейлиной, вы всегда были так добры!..

Она была не добра, а лишь вежлива. Добрым был Арно, за что и поплатился.

– Графиня, ответьте же!

– Скажите хоть слово!.. Одно только слово. Во имя Создателя!

Быстрый взгляд поверх склоненных голов и едва заметный кивок Бертрама. Все идет, как задумано, а графиня Савиньяк выдержит. Графиня Савиньяк возмущена и обижена. Ей до безумия жаль сгоревшего дворца, особенно шпалер и алатского хрусталя... Или буковых панелей и портьер алого бархата? Неважно! В мятежных графствах никто и никогда не узнает, что ходатаи ломились в открытые двери. Перемирие будет выстрадано, только тогда его не нарушат. Если б только с Арно был Валмон... но муж слишком хорошо думал о тех, с кем пил вино и болтал о дамах и охоте. Он поехал к Борну даже без адъютанта.

– Я тоже помню, – отрезала Арлетта и вдруг поняла, что не играет. – Я очень хорошо помню, что моего мужа убил мятежник, к которому он проявил снисхождение. В том числе и потому, что Каролина Борн была моей лучшей подругой. Как и Жозефина Эпинэ! И еще я помню горящий Сэ, и не только Сэ... Вы не раскаиваетесь, господа, вы боитесь. Адуанов Дьегаррона, которые уже успели вас потревожить, отрядов Дорака, моих сыновей, а теперь еще и кэналлийцев. Только поздно вспоминать о добре и Создателе, когда руки в крови, а за спиной – пепелища. Сабве был мерзким губернатором, но он не вешал, не поджигал и не резал спящих. И потом...

Ярость стихла так же стремительно, как и вскипела, потому что Сэц-Ариж заплакал. Он не пытался умолять, никого не обвинял и ничего не просил. Даже слез не утирал. Сэ жгли его сын и внуки, это Арлетта знала. Потом молодые ушли в Олларию с последним сыном Жозины, а старый барон остался.

– Герцог Колиньяр и его сообщники взяты регентом Талига герцогом Ноймариненом под стражу, – бесстрастно объявил Валмон. – Как мне сообщил экстерриор Рафиано, в настоящее время Колиньяр и Манрик содержатся в Бергмарк. После войны их ждет суд, но, как совершенно справедливо напомнила графиня Савиньяк, ошибки и злоупотребления ныне исчезнувшего в неизвестном направлении господина Сабве не оправдывают ваших преступлений против Талига. Если б не мое личное несчастье, я был бы непреклонен, но мой бывший сын не оставил мне выбора! Арлетта, дорогая, я не могу встать перед вами на колени, но я умоляю вас о милосердии. Нет такой вины, которую невозможно искупить...

Сколько в том, что творят они с Бертрамом, лжи, а сколько – правды? Сразу и не поймешь, но войны в Эпинэ не случится! С провинции хватит Колиньяров и мятежа.

– Вы правы, Бертрам, – громко произнесла графиня Савиньяк и обернулась ко все еще коленопреклоненным старикам: – Встаньте, господа. Я перешлю ваше письмо регенту Талига герцогу Ноймаринену и засвидетельствую, что дворянство Внутренней Эпинэ верно законной власти и предлагает свою помощь в борьбе с агарисским самозванцем и внешними врагами. Более того, я задержусь в Савиньяке и переговорю с рэем Эчеверрией. Какую именно помощь вы способны оказать Талигу, мы обсудим после обеда. К сожалению, короткого и не слишком обильного.

– Увы, – подтвердил Валмон, – нынешние времена не располагают к длительным застольям, но я на всякий случай привез с собой сыры, колбасы и приправы, которые несколько выправят положение.

– Я привез вино, – подал голос незнакомый дед или даже прадед, – лучшее вино Старой Эпинэ... Мы поднимем бокалы за сыновей нашей прекрасной хозяйки. За истинных сыновей Талига! За его маршалов!

Глава 2
Талиг. Северный Надор Берег Хербсте

400 год К.С. 5-й день Весенних Скал

1

Савиньяка в наспех превращенном в ставку теперь уже Проэмперадора трактирчике не оказалось. Явившегося с докладом Давенпорта встретил дриксенский Фридрих, вперивший в капитана мрачный, но победоносный взор. Известная всей Северной армии миниатюра была безупречной, розовая рамка с сердцами, лебедями и ландышами – ужасной, но Савиньяк полагал ее своего рода совершенством. Рассказывали, что юный Лионель увидел розовый ужас на каком-то постоялом дворе. Будущий маршал выкупил находку у хозяина за баснословную для того сумму, заменил святую Октавию на вдовствующую королеву и с тех пор возил с собой то ли на счастье, то ли на беду оригиналам увязавших в лебединых объятиях портретов.

Шли годы, менялись изображенные персоны, но не обнимавшие их сердечки и ландыши. Когда средь них ненадолго обосновался тессорий Манрик, рамку вызолотили и усыпали торскими изумрудами. Фридрих угодил в нее на исходе зимы. После почти месяца поисков прохода к Олларии Савиньяк объявил – хватит, а вечером собравшихся на совет офицеров встретил Фридрих. Все стало ясно без слов – Олларию отдавали южанам, Северную армию ждала Торка.

Чарльз не хуже других понимал, что тащиться в обход ставшего обезумевшим решетом Надорского плоскогорья не только опасно, но и глупо. Марш в один конец хоть через Варасту, хоть через Бергмарк занимал не меньше двух с половиной месяцев, и это без самой Олларии. Вернуться на исходные позиции Савиньяк успевал лишь в начале лета, да и то в лучшем случае. Вернуться и застать хозяйничающих в приграничных городах «гусей» и «медведей», не считая воспрянувшей Каданы. Рисковать было нельзя, и маршал погнал армию на север. Расчетливо, стремительно и безжалостно, как и все, что он делал.

В середине Зимних Молний Савиньяк достиг Северного Надора. Оставалось ждать, пока не проявятся намерения противника, но Проэмперадор Севера предпочел их предугадать. Давенпорт хорошо запомнил тот день, потому что накануне пришел пакет от регента и с ним вместе – письмо отца. Генерал Давенпорт не сомневался, что исход военной кампании начавшегося года решит фок Варзов, а столицей займутся Дорак и кэналлийцы. Чарльз просидел несколько часов, перечитывая под треск поленьев суховатые на первый взгляд строки. К вечеру капитан решился и отправился к маршалу, в первый и последний раз воспользовавшись в личных целях правом входить без доклада.

Савиньяк поднял голову от прижатой к столу Фридрихом, подсвечником и грубой глиняной кружкой карты. Он не был удивлен, он никогда не удивлялся. Даже узнав о землетрясении.

– Вот приказ. – Проэмперадор был, по своему обыкновению, краток. – Разошлите по частям сообразно списку и отправьте разъезды для проверки ключевых переправ. Всех.

Чарльз пробежал глазами бумаги. Чернила просохли еще не до конца. Казалось, олень на личной печати Савиньяка летит на помощь Победителю Дракона, только Олларию возьмут другие. Место Чарльза было с ними, но гаунау готовились к войне, и Савиньяк собирал всех, кого мог. В гарнизонах оставались не оправившиеся от ран офицеры, старики и обученные за зиму новобранцы. Уходить сейчас? К тем, кто со своим делом и так справится?

– О разрушенных переправах и незаполненных магазинах докладывайте немедленно, – уточнил маршал и, не дожидаясь ответа, вновь склонился над картой. Тень от подсвечника черной стрелой пересекла свихнувшееся плоскогорье, устремившись к Олларии, но столица на карту не поместилась. Нарисованный север кончался в Старом Надоре. Недалеко от места, где к отряду Чарльза вышла нелепая короткохвостая лошадь с заиндевевшей мордой.

– Будет исполнено, – отчеканил капитан Давенпорт и вышел.

Он так и не сказал, зачем приходил, а Савиньяк не спросил, хотя не заметить нарушения субординации не мог. Проэмперадор говорил с подчиненными, когда и как считал нужным. Каков он был с друзьями, Чарльз не знал и узнавать не собирался.

Наутро шеститысячный корпус генерала Кодорни выступил в сторону границы Бергмарк и Гаунау. Напрямик, почти по бездорожью. Основные силы тронулись через день. Нельзя сказать, что в этот раз Савиньяк щадил людей и лошадей, но он придерживался оборудованных магазинами дорог. Местные власти не подвели: мосты и переправы были в порядке, фуража и продовольствия хватало. Это не удивляло – Проэмперадор Севера не просто имел право вздернуть хоть бы и губернатора, он показал, что настроен более чем серьезно, а чиновники предупреждают друг друга об опасности не хуже крыс.

Армия преодолела две трети пути за пару недель, пора было поворачивать. Из Бергмарк сообщали, что, по всем признакам, Фридрих вместе с гаунау готовится ударить по перевалам, чтобы обойти Ноймаринен с востока. Весенняя кампания не обещала быть легкой...

За стеной зашумело, раздались голоса. Это мог быть Савиньяк, а мог быть гонец или выдернутый из войск офицер, но Давенпорт зачем-то одернул мундир.

– Хорошо, что вы тут, – соизволил одобрить разрумянившийся на морозе маршал. – Соберите совет.

Стянув на ходу перчатки, Савиньяк быстро прошел к столу. На светлых даже для северянина волосах таяли снежинки, полетевший на скамью в углу плащ был мокрым. Следом за маршалом вошел начальник штаба и почти вбежал трактирщик с дымящимися кружками. В ноздри ударил запах специй, и Чарльз поспешно щелкнул каблуками, стараясь думать не о глинтвейне, а о деле. Что-то начиналось. Что-то наконец начиналось!

2

Фигурки, приближавшиеся по снежной равнине к дальнему берегу Хербсте, казались игрушечными солдатиками. Капитану Джильди они не нравились, вернее, не нравилось, что их так много.

– Вы полагаете правильным отправляться на переговоры вдвоем? – с деланым безразличием осведомился фельпец, разглядывая ползущих по снежному блюду букашек. – Дриксов несколько десятков, мало ли что взбредет им в голову. Не хотелось бы подвести господина регента и оставить адмирала цур зее в плену.

О том, что отправляться со связанными руками в Дриксен ему хочется еще меньше, Луиджи решил не упоминать. Барон Райнштайнер доводы спутника выслушал вежливо и еще более вежливо посоветовал:

– Оставьте свои южные опасения, господин Джильди. Предательство во время переговоров нам не грозит. Преступления варитов, хоть они и приводили в прошлом к чувствительным бедам, грубее и проще. Дриксы могут напасть без объявления войны, но не когда дело касается возвращения их пленных. Конечно, если вам неприятно не ощущать за спиной поддержку хороших мушкетов, вы можете вернуться к отряду. В таком случае вам придется всецело положиться на меня.

– На вас иначе, чем всецело, полагаться невозможно, – улыбнулся Луиджи. – Я не поверну. Мне хочется взглянуть на ваших варитов вблизи.

– Вариты не могут быть моими, – не преминул уточнить бергер, – и я не думаю, что от их вида вы получите удовольствие, но любознательность следует удовлетворять. Осторожнее, придержите коня и откиньтесь назад. Этот берег весьма крут; во время весенней кампании это принесет нам пользу, но сейчас будьте внимательны.

На лед спустились без приключений, и Джильди совершенно не к месту вспомнил, что Хербсте не только широка, но и глубока. Доверять замерзшей воде получалось не лучше, чем варитским традициям, а ползущие навстречу солдатики все росли. Луиджи уже различал офицеров, мушкетеров и еще кого-то трехцветного и крупного.

– Фельсенбург, – пояснил барон, хотя его и не спрашивали. – Напоминаю, что молодой Руперт является главной ценностью вашей сделки.

– Я помню, что я жадный, – заверил Луиджи, чувствуя, как к нему стремительно возвращается отменное настроение – вариты в самом деле не собирались пускать в ход численное превосходство. От основной группы отделилось двое всадников, одним из которых был трехцветный Фельсенбург. «Гуси» шагом направились навстречу талигойцам. До невозможности похожий на бергера офицер остановил тяжелого жеребца в шаге от Луиджи. Костистое лицо дриксенца, то есть, конечно же, дрикса, казалось ужасно серьезным, а к шляпе прицепился непонятно откуда взявшийся сухой листик. Это было смешно, и фельпец с трудом подавил неуместное хихиканье. Сверкнуло солнце, шаловливый ветерок осыпал съехавшихся всадников снегом.

– Генерал Южной армии его величества Готфрида Хельмут Гутеншлянге. – Носитель листика говорил на талиг. – Уполномочен командующим Южной армией принцем Бруно присутствовать на переговорах о взаимной передаче пленных.

– Командор Райнштайнер, – отчеканил бергер. – Уполномочен присутствовать на упомянутых переговорах от имени регента Талига. Представляю вам капитана Джильди, находящегося на постоянной службе у соберано Кэналлоа.

– Представляю вам доверенное лицо дома Фельсенбург. – Генерал указал взглядом на трехцветного великана: – Граф Иоганн фок Ахтентаннен – двоюродный дядя Руперта фок Фельсенбурга.

– Я доставил предварительно оговоренную сумму. – Дородный граф сразу же приступил к делу: – Герцог и герцогиня фок Фельсенбург испытывают надежду, что выдвинутые условия остались неизменными.

– Разумеется, – заверил Джильди и тут же вспомнил, что уроженцу Великого Фельпа следует проявлять больше жадности.

– В таком случае, – торжественно объявил Гутен-что-то там, – полагаю правильным произвести обмен следующим образом. Люди графа фок Ахтентаннена доставляют на середину реки выкуп. Люди капитана Джильди его забирают и пересчитывают. Когда капитан Джильди убедится, что выкуп внесен в полной мере, Руперт фок Фельсенбург перейдет реку. Затем с двух берегов одновременно начинают движение адмирал цур зее Кальдмеер и захваченные во время осеннего наступления офицеры армии Талига. Пленные встречаются на середине реки, где находимся мы с господином Райнштайнером. Если все проходит благополучно, в чем лично у меня не возникает никаких сомнений, стороны подтверждают совершение обмена и возвращаются каждый к своему берегу.

– Это разумно и обоснованно, – согласился бергер. – Представляемая мной сторона согласна.

– Проверка выкупа потребует определенного времени, – поднял флаг деловитости Луиджи. – Сегодня ветрено, господа. Не стоит ждать результатов пересчета на открытом пространстве.

– Как вам будет угодно. – Если за вежливостью скрывалось презрение к жадному южному неженке, дрикс сумел его скрыть. Райнштайнер слегка приподнялся в стременах, Гутен-кто-то-там ответил тем же, и договаривающиеся стороны благополучно разъехались по собственным следам.

– Вы намерены пересчитывать выкуп? – осведомился Райнштайнер.

– Я намерен не портить вам игру, – рассеянно откликнулся Джильди, любуясь синими тенями на снежном ковре. Зима заканчивалась, а Джильди так к ней и не привык. Холод фельпец переносил неплохо, но вот снега... Они то завораживали звездным блеском, зажигая в душе неведомую доселе радость, то давили свинцовой безнадежностью, то пугали безумной пляской. Стоило выглянуть солнцу – и Луиджи было не согнать с крепостных стен, зато в непогоду он забивался под крышу как какой-нибудь воробей. Так, по крайней мере, утверждал Вальдес, настроение которого в последнее время менялось раз по шестнадцати на дню. Джильди не сомневался, что адмирал торчит в резиденции регента из-за Кальдмеера, но Ротгер даже не вышел к отъезжающим, только припугнул скорыми буранами и посоветовал не мешкать с возвращением. Адмирал цур зее и его адъютант покинули Старую Придду в сопровождении чопорного Райнштайнера и двух десятков солдат. Не считая жадного фельпца, разумеется.

– Я объявлю пленным о достигнутой договоренности, – нарушил молчание барон, и Луиджи обнаружил, что они почти приехали.

– Что? – Проигнорированный Бешеным отъезд не давал Луиджи покоя уже который день. – Вы не думаете, что Вальдесу следовало быть с нами?

– Наличие среди нас адмирала, пользующегося совершенно определенной репутацией, – немедленно принялся объяснять бергер, – заставило бы дриксов искать в сделке скрытый смысл.

– Можно подумать, сейчас его не заподозрят! Вы полагаете ваших «гусей» безмозглыми?

– Сейчас подозрения останутся в голове тех, кому неприятно видеть Олафа Кальдмеера в Эйнрехте. – Другой пожал бы плечами или махнул рукой, другой, но не Райнштайнер! – Сторонники Фридриха будут говорить, но им нечего сказать. Вы довольны теми солдатами, которые сегодня будут вашими матросами?

– Если они не заговорят. Жаль, я не догадался захватить с собой хотя бы Варотти. Это мой бывший боцман. Теперь он теньент и мечтает разогнать дуксов и посадить в Фельпе короля.

– Очень своевременно, – одобрил планы Уго барон. – Нужно быть очень дурным королем, чтобы быть хуже очень хорошего Совета. Но мы не решили, кто объяснит пленным подробности обмена.

– Все равно. Вряд ли возникнут сложности.

Луиджи ошибся, сложности возникли – и какие!

– Я отказываюсь, – звенящим голосом объявил ценный фок Фельсенбург. – Я перейду Хербсте только с моим адмиралом или вслед за ним.

– Руппи, – Кальдмеер казался очень уставшим, – перестань. Не все ли равно...

– Нет! Это... это унизительно для вас! Я не дам никому ставить... ставить деньги выше... чести и доблести!

– Лейтенант, – в голосе Райнштайнера прорезалось нечто вроде укоризны, – вы нарушаете субординацию. Вы не можете обсуждать решение генерала.

– Я его не обсуждаю, – пошел на абордаж Руппи, – я ему не подчиняюсь.

– Это приказ, – бесцветным голосом напомнил Кальдмеер. – Не следует начинать возвращение с нарушенного приказа, даже если он тебе неприятен.

– Если я нарушаю приказы, – уперся родич кесаря, – то делаю это осознанно!

– Похвально, что вы усваиваете не только уроки фехтования. – Ойген очень пристально посмотрел на упрямого лейтенанта. – Я полагаю, господин фок Фельсенбург, что вы имеете значительный шанс встретить на родине шутников, которые спросят, чему вас научил плен. И вам следует показать, чему и насколько успешно.

– Приложу все усилия. – Руперт покраснел, но почему, Луиджи не понял. Кальдмеер, видимо, тоже. – Господин адмирал, вы можете... вы можете списать меня с флагмана, но я вас не оставлю. Господин командор, я требую, чтобы господин Кальдмеер перешел Хербсте первым!

– Руперт! – Кальдмеер слегка повысил голос. – Приказываю вам... доложить генералу Гутеншлянге о моем скором прибытии и встретить меня на середине Хербсте. Исполняйте!

– Слушаюсь, господин адмирал цур зее, – отчеканил строптивец. Олаф тронул шрам на лице и уставился куда-то вдаль. Вспомнил предупреждение Бешеного или просто голова болит?

– Сперва я должен принять выкуп, – бодро объявил Луиджи. – Пожалуй, пора его встречать, иначе какой же я, к кошкам, фельпец?

– Господин Джильди, – скучным голосом объявил Райнштайнер, снимая с седла нечто завернутое в парусину, – подождите. Прошу вас засвидетельствовать, что я возвращаю господину Кальдмееру его шпагу. Поскольку господин Кальдмеер оказался на вашем судне в бессознательном состоянии и решение о сдаче в плен было принято не им, принадлежащее ему оружие по закону Марикьяры возвращается хозяину. Эномбрэдастрапэ!

– Эномбрэдастрапэ! – Луиджи, позабыв обо всех варитах и приличиях мира, уставился на адмиральский клинок. Очень простой. – На «Акулу»... адмирал цур зее попал без шпаги!

– Шпага была найдена по приказу вице-адмирала Вальдеса. – Бергер счел возможным почти улыбнуться. – На борту «Ноордкроне».

Узнавать подробности Луиджи счел излишним. Костры на вершине Хексберг и крылатые бестии, пляшущие среди насмерть схватившихся кораблей, были тем, что фельпец хотел выбросить из памяти навсегда. Другое дело, что, если бы это удалось, Луиджи почувствовал бы себя несчастнейшим из людей, хоть и вряд ли бы понял причину.

– Капитан Джильди, – напомнил Райнштайнер, – вы свидетель того, что оружие возвращено.

– Я – свидетель, – отчетливо произнес фельпец.

– Прошу... – чужим голосом произнес Кальдмеер. – Прошу передать адмиралу Вальдесу мою благодарность.

– Обязательно, – заверил Ойген Райнштайнер.

Медленно, словно не веря своим глазам, адмирал цур зее протянул руки к вернувшейся из небытия шпаге. Руппи подозрительно шмыгнул носом, и Луиджи едва не последовал его примеру. Передать Вальдесово предупреждение о грядущем ненастье он попросту забыл.

3

– Разъезды гаунау и, похоже, дриксов перешли каданскую границу и расположились в малолюдной приграничной местности, – холодно сообщил Проэмперадор. – С местными пастухами гости не ссорятся, их цель – обнаружить наши разъезды. Тем не менее Рединг утверждает, что его люди вернулись в Талиг незамеченными. Надеюсь, всем ясно, что означают эти сведения?

Было ли это ясно набившимся в жарко натопленную комнатку шестерым генералам и семерым полковникам, Чарльз бы не поручился, но лично у него сомнений не имелось. В Гаунау узнали, что Савиньяк пошел на Олларию. Благие вести должны были достичь Липпе к тому времени, когда, упершись в очередной провал, маршал повернул войска. Хайнрих с Фридрихом сочли отсутствие Северной армии подарком судьбы и совместными усилиями родили план: пока глупые талигойцы бегают туда-сюда, теряя больных и уставших, умные гаунау обойдут горы, ударят по надорским городам из Каданы и отойдут. Глупые талигойцы начнут стягивать войска к каданской границе и оставят Бергмарк без помощи, что, в свою очередь, оставит без помощи регента и развяжет руки Дриксен. Великие стратеги не сомневались, что подвоха из разбитой Каданы никто не ждет, но вот беда – еще в начале зимы на границу и даже за нее ушли многочисленные разъезды. Лионель Савиньяк желал знать обстановку на всех направлениях, не исключая ни одного. Командовавший «фульгатами» полковник Рединг полностью разделял желания маршала. Теперь разведчики вернулись.

Офицеры молчали, ожидая знака Проэмперадора. Проэмперадор тоже молчал, откинувшись на спинку единственного в комнате кресла. За две недели марша устали все, но, похоже, отдыха не предвиделось. Савиньяк чуть ослабил узел шейного платка и обвел взглядом собравшихся. В Северной армии это означало – «можете говорить».

– Обман, – выразил общую мысль Хейл-старший. – Гаунау хотят отвлечь нас от удара по бергерам и заставить раздробить силы. Айхенвальд, что скажете?

– Мы не можем себе этого позволить, – неторопливо поддержал командующего кавалерией командующий пехотой. Длинноносый генерал всю жизнь служил Талигу, но так и остался бергером. – Господин маршал, у нас тридцать тысяч человек и шестьдесят одна пушка. Этого слишком мало даже для одной кампании. Приграничьем придется временно пожертвовать.

– К нам идут подкрепления, – напомнил генерал Фажетти. – Часть из них может прикрыть каданскую границу.

– Две-три тысячи пехоты и четыре тысячи конницы, – бергер с жалостью посмотрел на южанина, – это несерьезно. Нам следует не поддаваться на обман и продолжать движение к перевалам для соединения с союзниками. Это очевидно.

– В том числе и Фридриху. – Бэзил Хейл отвесил издевательский поклон розовой рамке и сник, нарвавшись на ледяной взгляд отца.

– Горячность тоже бывает права. – Лейдлор надел генеральскую перевязь даже позже Фажетти, но держался словно ветеран Двадцатилетней войны. – Полковник Хейл, насколько я понимаю, против банальных решений. Я с ним согласен. Предлагаю открыто выступить навстречу Фридриху и скрытно свернуть на Бергмарк.

– Лучше усилить приграничные гарнизоны, – не согласился начальник артиллерии, – и выдвинуть разъезды ближе к границе.

– Разъезды, господин Эрмали, – тонко улыбнулся Рединг, – хороши, когда армия не далее чем в двух днях пути.

– А разве «фульгаты» до сих пор не умеют летать? Непорядок...

– Господа, сейчас не время шутить. В Гаунау не могли не узнать о нашем возвращении...

– Но не о дальнейших передвижениях!

– Это ничего не меняет. Мы всего лишь движемся в сторону границы, имея возможность повернуть как на запад, так и на север...

– Каданцы не рискнут поддержать Фридриха сейчас...

– Вот именно сейчас и рискнут!

– От Северной армии Талига ожидают бдительной охраны каданской границы и подкидывают приманку, чтобы приковать к месту...

Генералы и полковники спорили. Савиньяк внимательно и вежливо слушал, так внимательно и вежливо, что Давенпорт, будь он генералом или полковником, раскрыл бы рот разве что под пыткой. Желание убраться из Северной армии в очередной раз подняло голову, чтобы тут же опустить. Это виконт Валме может уходить и приходить, когда ему хочется, выбирая маршалов и место службы. Марсель не ждал приказа, когда ждать было нельзя, не удирал, когда следовало вернуться, не держал под уздцы одинокую заиндевевшую клячу, не смотрел в провал, еще вчера бывший увенчанной замком горой...

– Господа, – черные глаза Савиньяка вновь прошлись по разгоряченным от жары и спора лицам, – благодарю за ценные советы. Приказ уже подписан. Утром вверенная мне армия форсированным маршем двинется в Кадану. Я мог бы ограничиться этим, но считаю необходимым развеять ваши опасения. Нынешнюю войну со стороны Гаунау и Дриксен, в первую очередь – Дриксен, ведут политики, а политики думают иначе, чем военные. Им нужна не столько победа над Талигом, сколько поражение собственных противников в собственном доме.

Принц Фридрих не заинтересован в успехе ненавидимого им принца Бруно. Что ожидает «Неистового» в случае успешного вторжения в Бергмарк и Ноймаринен? Затяжные бои в горах с кровными врагами варитов. Бруно же в это время на равнинах Марагоны и Придды будет разыгрывать свой перевес в силах. Перевес, обеспеченный тем, что принц Фридрих с тестем оттянут ноймарские и бергерские резервы на себя. Вся слава после захвата Марагоны достанется Бруно, а его высочество не получит ничего. Нет, на такое Фридрих не пойдет. Другое дело – обходный марш и захват Северного Надора. Прошу вас внимательно посмотреть на этот портрет. Полковник Хейл, что будет с всадником, который на свечке для пущей картинности откинется назад?

– Рассветные Сады будут, – хмыкнул Бэзил, – только художникам этого не объяснишь.

– Художники рисуют то, за что им платят. – Савиньяк тронул рукой розовую рамку и в свою очередь ухмыльнулся. – Этому платили не за «гуся», а за Ворона. В понимании Фридриха, разумеется. Отсюда и вздыбленный мориск, и шпага... Не вина маэстро, что у принца только две руки; будь их шесть, в них были бы дамы и пистолеты. Фридрих играет в Алву, только лошадь, на которую он хочет сесть, не нарисованная.

– И вообще не лошадь, а олень, – шепнул Чарльзу Бэзил. – Ну да тем веселее...

Младший Хейл был от Проэмперадора в восторге, Чарльз приятеля не разуверял, а спорить на совете и вовсе было глупо.

– Правильно ли я понимаю, – уточнил Айхенвальд, – что, по вашему мнению, дрикс намерен повторить саграннский маневр герцога Алва?

– Он не будет повторять сам маневр, он попробует изобразить гения неожиданности. – Маршал отодвинул портрет, издевательски блеснули изумруды. – Вместо того чтобы, сковывая силы Ноймаринена, помогать Бруно, Фридрих прикроется ложной активностью на границе с Бергмарк и ударит по Надору из Каданы. В Изонийских предгорьях мы его перехватим. Это не то место, где дриксы будут ждать нападения, да и снега́ там, в отличие от равнин, тают позже, распутица еще не начнется. Кроме того, из Каданы проще и быстрей перенести боевые действия в Гаунау.

– А если все-таки обман? – Байард Хейл имел обыкновение сомневаться, когда все решено, и идти напролом, когда другие сомневаются.

– Тогда, – снизошел до ответа Проэмперадор, – наш форсированный марш через Кадану застанет союзников врасплох и вынудит отказаться от первоначальных намерений. Нанести сильный удар по бергерам в этом случае Фридрих не успеет, но он не Бруно, и это – не обман.

– Остается один вопрос, – очнулся старик Лецке. Беднягу по осени вытащили из теплого замка и назначили сперва генерал-интендантом, а затем военным губернатором Северного Надора, но когда-то Лецке был вице-экстерриором. – Объявление войны. Сначала мы должны заявить протест Кадане и...

– Мы ничего никому не должны! – Савиньяк бешено сверкнул глазами, напомнив Ворона и Октавианскую ночь. – Коль скоро каданцы не могут воспрепятствовать дриксам передвигаться по своей территории, пусть пеняют на себя. Господа, совет окончен.

Глава 3
Ургот. Урготелла

400 год К.С. 13-й день Весенних Скал

1

«Скверный город Агарис взят нами во второй и последний раз. – Тергэллах, как и положено мориску, начал с главного. – Третья часть освободившихся кораблей будет у побережья Бордона не позднее, чем в середине Весенних Ветров. Главные силы я поверну на Рассвет. Скверная империя Гайифа ответит за причиненное зло, но для предотвращения зла нового Агирнэ заключил союз с Зегиной и Садром. Время велит объединяться. Закон велит выжигать скверну. Сердце велит забыть о себе. Пятая звезда велит отвернуться от несущественного. Флот Агирнэ пойдет с заката вдоль горящего берега навстречу флоту Зегины. Мы соединимся в Паоне, и ее не станет».

– За Межевыми островами не забывают ничего. – Фома изо всех сил пытался казаться спокойным. Герцог стремился узнавать обо всем первым и преуспел в этом, но родичей-шадов все же не имел. Эмиль Савиньяк ущипнул гроздь синего винограда, подбирая слова. Обычно ургот чего-то хотел, а талигоец пытался понять, с чем лучше не соглашаться, но сегодняшние новости были понятней Савиньяку. Маршал потихоньку учился разговаривать с хитрецами, хотя разбить парочку гайифских корпусов было бы и легче и веселее, чем сидеть с Фомой и думать о политике.

– На этот раз павлину хвостом не отделаться. – Эмиль для вящей непринужденности отправил в рот еще одну ягоду. – Если не ошибаюсь, «три звезды становятся одной», только вознамерившись кого-нибудь сжечь. Дотла.

Глаза Фомы расширились. Для него мориски все еще оставались источником товаров, а не войн. Маршал выждал еще пару мгновений и протянул урготу исписанный острыми буквами лист, на который тот с вожделением поглядывал с начала разговора. Эмиль ничем не рисковал – морисская вежливость требовала посылать одинаковые письма всем, кто почитался союзником. То, что предназначалось друзьям, передавалось на словах проверенными гонцами. Рокэ в Фельпе три вечера кряду болтал о привычках и обычаях своей багряноземельской родни. Между делом, под вино, поддразнивая любопытного Герарда. Рассказ пришелся кстати, как и визит шадов. Кстати приходилось почти все, что Алва когда-либо делал. Почти, потому что Ворон сложил крылья именно тогда, когда мир понесло в Закат.

– В любом случае уладить дело с Бордоном теперь будет гораздо проще, – подал голос Фома. Он уже приходил в себя, хотя мощь вступивших в игру союзников его немало озадачила. Зато ургот окончательно уверился, что выбрал нужную сторону и на переговоры со «скверными» странами теперь не пойдет. Даже за очень большие деньги.

– Мне бы хотелось услышать о подробностях набега. – Дипломатом маршал Эмиль был отвратительным, но за зиму кое-что все же усвоил.

– Мы выслушаем гонца сейчас и вместе, – качнул паричком Фома. – Я не счел возможным расспрашивать его до вашего прихода. Этого человека зовут Дерра-Пьяве. Он моряк из Фельпа. Это имя вам что-нибудь говорит?

– Говорит, – подтвердил Савиньяк, вспомнив совет Шантэри: отвечай односложно, когда собеседник набивается на подробности, но говори о погоде и здоровье, когда ему требуется «да» или «нет».

– Вы давно знаете этого капитана? – не отставал Фома.

– С прошлой осени. – Вернее, с развеселой кампании, которую и войной-то не назвать. Слишком просто все получилось... но легкие победы имеют обыкновение оборачиваться ударами в спину. Барсовы Врата почитались неприступными, а разбить взбрыкнувших Борнов смог бы даже Манрик, только из Сагранны вернулись все. Это отец не пережил встречи со старым другом. Выстрел Борна убил радость матери и их с Ли юность... Брат ненавидит до сих пор, и правильно делает.

– Дерра-Пьяве – надежный человек? – тоном опытного барышника осведомился ургот.

– Капитан всецело предан Алве, – откликнулся Эмиль, с трудом удержавшись от заверений в том, что фельпец особенно хорош в галопе.

Хозяин Ургота дважды тронул колокольчик.

– Не думаю, что нам понадобятся лишние уши, – доверительно произнес он. Эмиль улыбнулся. Возможно, это вышло многозначительно, но маршалу просто стало весело. Из-за Шантэри. Утром старик заметил, что обойти вниманием Савиньяка герцог не может, но больше он не позовет никого. Даже Елену, хотя наследнице и разрешалось время от времени подслушивать государственные тайны. В вопросах воспитания Фома придерживался тех же правил, что и граф Валмон, результаты, по мнению господина посла, тоже были сходными.

2

Дерра-Пьяве вошел, и Савиньяку стало не до улыбок. Нет, капитан «Бравого ызарга» не подрос, не окривел и даже не похудел, но прежний лихой коротышка исчез.

– Садитесь, мой друг, – мягко предложил Фома, но фельпец смотрел на талигойца, и Эмиль кивнул, превращая просьбу в приказ. Дерра-Пьяве уселся в коричневое кресло. Блеснула вороненая сталь. Таких пистолетов у капитана прежде не было.

– Вы были свидетелем штурма? – начал Фома. Дерра-Пьяве молча кивнул, он не хотел говорить, но желания – это для дам, а не для военных.

– Как удалось в два дня взять такой большой город? – вступил в беседу Эмиль, разглядывая заинтересовавшее его оружие. Никаких узоров и украшений, безупречные очертания... Не Дриксен, не Гайифа и тем паче не Рафиано. Пистолеты морисские и, безусловно, отменные, иначе Дерра-Пьяве не предпочел бы их собственным – помнится, очень недурным.

– Да, мой друг, – подался вперед урготский герцог, – как вышло, что Агарис пал столь стремительно?

– По тунцу акула была, вот и съела, – почти огрызнулся капитан. – Принц Тергэллах привел полсотни линеалов и десятков шесть больших торговцев. С солдатами. Ватрахос покойный такой силище на ползуба был бы, но морискам показалось мало. Созвали чуть ли не всех морских шадов с их головорезами, а корсары сами сбежались. Сотни три с гаком, хотя большинство – мелочь. Осадка, как у утки, но для десанта – в самый раз. Они и начали...

– Вы знали нападавших? – Военные подробности Фому вряд ли волновали, но герцогу хотелось прийти в себя. Эмилю тоже.

– Кое-кого, – кивнул моряк. – Больше слышал. Про Зубана и Крысьего Пасынка по всему морю болтают... Правильно болтают, как оказалось. Но много было из этих, из восточных. С ними мы дела не вели. И опять правильно – от таких лучше подальше!

– Прибрежные пираты? – удивился Савиньяк. – Никогда не считал их опасными... для крупной дичи.

– Были и береговые, и те, что у Межевых орудуют. Только не стаей город брали, а армией. Дисциплину это сборище очень даже соблюдало. Конечно, опыт в открытую лезть у них небогатый, но приказы выполняли исправно. С кузеном Монсеньора не забалуешь, даже заявись он с одной галерой, а тут – флот! Мы такого в Померанцевом не видали еще, разве что на Марикьяре... Я в линеалах мало понимаю, но хороши зверюги.

– Кто брал бастионы? Тергэллах?

– И он, и корсары, и шады... Артиллерии тоже хватало, и саперов привезли. Сдается мне, мориски, не те, что с островов, а настоящие, промеж собой не реже Талига с Дриксен цапаются, иначе с чего бы им так навостриться? Красиво высаживались, куда твоим дожам! Ни одной пушки не утопили.

– Высадиться – это еще не все, – проявил военную смекалку Фома. – Главное – как они воюют.

– В бою не видел, врать не стану, – на дубленой физиономии проступила досада, – в город нас не пустили. Мы хоть и послы Монсеньора, и этот их, глазастый, раскуси его зубан... Глядел, будто покупать собирался, но вроде сошло... Даже на сходку свою пустили, но одно дело – вино вместе трескать и другое – глядеть, как Святой город жгут. Я ведь эсперу ношу, мог и сорваться. И ребята могли, было с чего!

– Значит, самого боя вы не видели?

– Нет, но на улицах дрались все больше агирнийцы. Они покрепче шадов, и потом благословение на них вроде... Или наоборот, но что-то там такое было непростое. Говорили об этом, когда... когда кончилось все.

Как же не хочется спрашивать, как именно кончилось. Не хочется – и все! И вообще для первого разговора хватит, остальное – вечером, в посольстве, под касеру. Гонцов и разведчиков, чье появление не скрыть, расспрашивают дважды. Один раз – для союзника, второй раз – для себя.

– А что Агарис? – тихо спросил Фома. – Как вышло, что гарнизон застали врасплох?

– Что Агарис? – В голосе Дерра-Пьяве прорезался былой запал. – Плохо Агарис. Видать, конклав еще тупей дуксов был. Все проспали – и что можно и что нельзя. Гарнизон вконец распустился, команды корабельные на берегу кур гоганских жрали... Хоть и ходили с осени разговоры о войне, никто толком и не чихнул. Оно, конечно, лет триста никто Святой город не трогал, но соображать-то надо! А конклав еще и с орденом Славы рассорился. Те, как магнуса ихнего кончили, ушли. С этим, новым, как его... Аристидом. Храм Адриана заперли и ушли... Нет, мориски все равно бы город взяли, но не в два же дня!

Дерра-Пьяве замолчал, выразительно косясь на ургота. Он знал многое, но говорить при чужих не хотел. Фома это понял не хуже Эмиля и, будучи эсператистом, предпочел остаться в неведении. Не красящие церковь дела его не занимали, а воинские подробности тем паче. Герцог любил повторять, что лучше платить тому, кто сделает хорошо, чем сделать самому, но плохо. И платил. В данный момент – Южной армии маршала Савиньяка.

– Что стало с конклавом? – задал неизбежный вопрос Эмиль. – И что с портом?

– От порта только море и осталось, – начал с хвоста фельпец. Помолчал, глядя на свои сапоги, и через силу договорил: – И от конклава тоже... Утопили их... На закате. Шутка ли, столько кардиналов и магнусов... Только Аристид и остался.

– А Юнний?

– Эсперадор раньше умер. – Мориски научили коротышку говорить коротко, а может, не мориски, а ужас. – То ли в дыму задохнулся, то ли упало на него что. Тергэллах так и сказал – бросили, мол, того, кого поставили над собой, сами сбежали, а его, больного, покинули. И богов предали, сказал, и людей, а теперь и своего же главного. Ызарги, одним словом, ну так и смерть вам будет под стать...

3

Ызарги... Если б не примета, имечко бы кораблик сменил в тот же день, но чем назвал, на том и ходи, пока ходится. Ходи и помни, как дергались, вырывались, орали те, кто раньше поучал и судил... Как рыдали, пытались откупиться, молились, но таких нашлось лишь двое. Их пихнули в мешки первыми, дав закончить разговор с небом, и эти мешки были пустыми. Молившихся оставили наедине с Создателем, прочих провожали ызарги. Длинные, волосатые, шипящие твари. Не бравые – отвратительные. Их хватали двумя руками за основание шеи и хвоста и высоко поднимали, показывая смотрящим на казнь. Твари клацали зубами, высовывали серые языки, пытались извиваться, но их по одному совали к осужденному и затягивали веревку. Один человек, один ызарг, один мешок... К дергающемуся, воющему, шипящему мешку прикладывали печать Тергэллаха и что-то негромко говорили, словно считали. Носильщики в алых плащах подхватывали то, что еще жило, кричало, умоляло, и уносили по сходням на стоящую у берега галеру, над которой развевались узкие алые флаги. Магнусы и кардиналы исчезали один за другим. Последними были трое пытавшихся откупиться храмовым золотом... Скверным золотом, как сказал Тергэллах.

Мориски молчали. Даже корсары. Стояли, будто на смотре, и глядели на причал, на мешки, на галеру. Не улюлюкали, не кидали в осужденных всякой дрянью, но и глаз не опускали. Так они служили своим Грозам, они все время им служили – не хватались за обереги, когда припечет, не поминали всуе, не откупались, а жили. Веруя и помня, что заповедано. Потому и бросали чужих клириков в море вместе с ызаргами. Не за иную веру – за измену тому, чему клялись сами и чего требовали от других. А вот Аристида победители не тронули, когда тот собрался разделить участь конклава.

Магнус Славы думал прорваться с боем – его пропустили. С оружием, со всеми спутниками. Несколько десятков «отмеченных львом» серым ручьем протекли сквозь алое поле. Они оказались возле мешков, когда последний магнус – магнус Чистоты – пытался целовать сапог стража в странном шлеме.

– Я отсутствовал, когда вы пришли, – сказал Аристид. – Теперь я здесь.

– Зачем? – спросил Тергэллах. Он мог выхватить саблю, мог подать знак своим воинам, но не сделал ни того, ни другого.

– Я – магнус Славы и член конклава.

– Верю.

– Я должен разделить судьбу моих братьев.

Аристид поворачивается к сидящему на земле магнусу. Стража опускает копья. Красные, как и все в этот день. Двое воинов в кошачьих шлемах делают шаг вперед. Они похожи, словно близнецы.

– Это не твой брат и ничей, – говорит Тергэллах. – Кто убил твоего предшественника?

– Не знаю.

– Ты обвинял конклав. Ты отказываешься от своих обвинений?

– Они больше не имеют смысла.

– Ты прав. Конклав МОГ убить Леонида, но Юнния он оставил без помощи, спасая себя и богатства. Эта вина очевидна. Очевидна и растущая из нее смерть. Дважды в нашем мире не умирают.

Магнус и мориск смотрят друг на друга. Ничего не делают, только смотрят. Рычит пока еще дальний гром – собирается гроза, а тех двоих, что заступили Аристиду путь, уже нет. Куда они делись? Может, кто и заметил, только не Дерра-Пьяве.

– Скверного города больше не будет. – Тергэллах отворачивается от адепта Славы и смотрит в наливающуюся свинцом бухту. – Те, кто был раньше тебя, забыли главное. Ты помнишь. Уходи и делай, что до́лжно, там, где это возможно. Здесь ты не можешь ничего.

– Я могу здесь умереть.

– Нет.

Пара слов на чужом языке. Тяжелый удар грома. Крик. Нечеловеческий, визгливый. Тощий человек в сером – магнус Чистоты – бьется в руках красной стражи, проклинает, умоляет, обещает. Двое держат человека, двое – мешок, еще один – ызарга. Большого, толщиной в руку. Аристида не держит никто, но магнус Славы словно бы окаменел. Как и его люди.

Чей-то взгляд. Холодный. Змеиный. Женский. Молодая женщина с очень светлыми волосами оперлась на мраморную балюстраду и улыбается. Перед ней лежит ветка лилий. Белых. Меж мраморных столбиков что-то серебрится, будто течет.

Рука Дерра-Пьяве сама тянется к эспере, над головой что-то сухо шелестит. Вот и все звуки, не считая криков. Женщина у балюстрады, не прекращая улыбаться, подносит к губам цветок. У нее зеленые глаза, не смотреть в них невозможно. Лилии медленно падают вниз, качаются на свинцовой воде у борта полной смерти галеры. Сходни уже подняты, вопли и шипение стали глуше, но все еще слышны. Крики, гром, равнодушный плеск воды.

Две молнии разом ударяют в шпили колоколен. Святой Торквиний и святой Доминик... Под громовые раскаты галера с красными флагами отходит от берега. Стоит мертвый штиль, на воде сонно раскачиваются белые цветы. Смерть, штиль, лилии...

– Значит, саму казнь вы не видели? – уточняет Эмиль Савиньяк. Талигойский маршал – душа-человек, но лучше бы он поменьше походил на мориска. Потемнее был, что ли...

– Не видел, – подтверждает Дерра-Пьяве, а перед глазами маячат проклятущие лилии и зеленые глаза. Капитан запивал их четыре дня. Так и не запил.

Глава 4
Талиг. Старая Придда Гельбе. Ставка Бруно

400 год К.С. 15-й день Весенних Скал

1

Большая комната вновь стала чужой, внизу ждали лошади и солдаты – баронесса Сакаци отправлялась в город, именуемый Хексберг. Ей прислали платья, обувь, меха и украшения, нашли женщину для услуг и сказали, что среди воинов ничтожной не место. А где оно, это место? Отцовский дом мертв, Сакаци пуст, дворец Первородного полон лжи, так не все ли равно, куда пойдут чужие кони? Последуй Мэллит за мертвым, она бы спала в зеленом озере и ничего не помнила. Как мудры были враги названного Альдо и как глупы достославные! Первородный не знал жалости. Он лил слова, как воду, и топтал сердца любящих, как скот топчет кормящие его травы. Если бы она могла сказать обманувшему, что имя его величию – тень! Если б могла вернуть свою кровь и убить свою память!

– Госпожа баронесса! – красивая беловолосая женщина ласково улыбалась. Она родила пятерых сыновей, и все стали воинами. – К вам полковник Придд, а вы не причесаны.

Повелевающий Волнами? Зачем ему ничтожная? Названный Валентином привез Мэллит туда, куда обещал, так для чего он здесь? Разве возчик навещает доставленную поклажу, даже если защищал ее от грабителей и укрывал в непогоду?

– Госпожа баронесса, я узнал о вашем отъезде и пришел проститься. – Первородный был одет для войны. Пепел и фиалки исчезли под черными камнями и белым снегом. В этом сердце нет и не будет весны, но нет в нем и тления.

– Мой путь начинается вновь. – Первородный хочет убедиться, что поклажа в надежных руках, он убедится. – Присланные тем, кого зовут регентом, позаботятся обо мне.

– Я был счастлив служить вам. – Повелевающий Волнами не торопился уходить. Внуки Кабиоховы любят длинные разговоры и смутные слова. Они не скажут «не люблю», но «нам не быть вместе». Они поднесут яд, но будут оплакивать не убитого, а себя...

– Ничтожная не слепа. – Мэллит провела рукой по кое-как стянутым на затылке локонам. – Морская вода не станет вином, сколько ни говори о ее сладости. Не нужно лжи, она острей иглы и кислей уксуса.

– Мне трудно следить за вашими мыслями, баронесса. Я сожалею, что вас постигло разочарование, но проходит все, кроме смерти.

Баронесса...

– Нам следует поторопиться, баронесса...

– Позвольте представить вам баронессу...

– Позвольте откланяться, баронесса...

У дочери Жаймиоля больше нет своего имени, но чужого она не хочет! И еще она не хочет жалости.

– Я не баронесса, герцог Придд, – старательно произнесла Мэллит. – Я – гоганни и хочу вернуться к своему народу. Но я знаю – меня не отпустят, потому что названный Альдо – враг регента и многих первородных. Это ваша война, но ничтожная... Лучше бы я умерла раньше своей любви и не взглянула в глаза своей ненависти! Вы идете воевать за своего господина против Альдо Ракана. Ваш путь прост и ясен, так оставьте ничтожную... Оставьте меня без вашей учтивости. Вы сделали, что обещали герцогу Роберу. Вы свободны от неприятной обузы.

– Вы заблуждаетесь, сударыня. – Лед в глазах, лед в словах, лед за окнами. Кругом один лишь лед, а эти люди называют белый холод весной! – Я еще не выплатил свои долги и, что самое неприятное, не вернул чужие.

– Чужие долги взимают дурные ростовщики, – прошептала Мэллит, вспоминая слепой синий взгляд и отказавшееся повиноваться тело. – Я должна вам, но я не просила в долг.

– Сударыня, – названный Валентином смотрел не на нее, а на свою руку, – я не дал выходцу вас увести, но я вижу, что жить вы не желаете. Прежде чем уйти, я обязан сказать вам одну вещь. Если ваша обида и допущенная по отношению к вам несправедливость окажутся сильнее... Что ж... Я сделал все, что мог.

– Ничтожная слушает. – Слова – как дождь. Они погасят костер и не наполнят бездну.

– Я еще не любил, – начал первородный, – и я потерял хоть и много, но далеко не все. Я не вправе вас поучать, но у меня был старший брат. Однажды ему показалось, что смерть лучше жизни, и он решил умереть. Ему не позволили. Мой брат был... очень раздосадован. Тем не менее со временем он понял, что хочет жить. Разговор с ним мог бы вам помочь, но, к несчастью, Юстиниан погиб. Его убили.

Брат оставил мне свои долги, которые я намерен рано или поздно отдать. В том числе и долг человеку, заставившему Юстиниана по достоинству оценить жизнь. Я рассказываю вам об этом ради слов, которые мой брат услышал от своего старшего друга. Чтобы вы не подумали, будто они принадлежат мне.

Бывает так, госпожа баронесса, что на тебя ополчится само мироздание. Не потому, что ты виновен или плох, и не потому, что ненавидят лично тебя. Просто мир устроен так, что тебе не жить, как ты того хочешь. Это плохо, страшно, несправедливо, но это не повод не жить вообще. Не повод ненавидеть всех, кому не больно. Не повод заползти под корягу и ждать, когда за тобой придут. И уж тем более не повод не быть собой! Мироздание – это еще не мир, а предсказание – не судьба. То, что пытается нами играть, может отправляться хоть в Закат! Мы принадлежим не ему. Мы сами из себя создаем смысл нашей жизни, как жемчужницы создают перламутр. Из боли, из раны, из занозы рождается неплохой жемчуг, сударыня, и он принадлежит нам, а не тому, что нас ранило.

...Ровная стена, нетронутый снег и рассвет, розовый от ночной крови.

– Откуда у вас Адрианова эспера? – Вот и все, что спросил названный Валентином у той, кого удержал на краю. Бегали и суетились мужчины, кричали женщины, клялись в том, что не сомкнули глаз, стражи, но Повелевающий Волнами велел всем замолчать, и они замолчали. Тогда Первородный приказал седлать коней.

– Утешавший не желавшего жить был мудр и добр, но что он знал о смерти любви?

– Он не был добр. – В полных серебра глазах доброты тоже нет. – Он был честен и хотел помочь. И еще ему не нравилось, когда человек уступает судьбе. Желаю вам доброго пути, баронесса. Надеюсь, ваше нынешнее путешествие окажется приятней предыдущего.

2

Больше всего Руппи бесила салфетка. Ослепительно-белая, с аккуратной, вышитой коричневым шелком монограммой, она доблестно защищала фельдмаршальский мундир от капель и крошек. Вежливость Бруно и его офицеров была такой же – накрахмаленной, жесткой и украшенной малюсенькой короной. Не дай Создатель кто-то заподозрит, что сии достойные господа не до конца уверены в победе и не в полном восторге от венценосного Готфрида и его доблестного родственника Руперта фок Фельсенбурга, перенесшего в плену немыслимые испытания.

Доблестный родственник аккуратно, не торопясь, жевал и глотал сочнейшую свинину, запивал выдержанным алатским, отвечал на вопросы, улыбался и вспоминал Шнееталя с Бюнцем. Капитан «Весенней птицы» утверждал, что сухопутчики продувают кампанию за кампанией, потому что слишком много жрут и слишком много врут. Адольф был сдержанней, но не скрывал того, что в море если и утонешь, то в воде, а не в раздорах и циркулярах.

Прибытие Бермессера с Хохвенде лишь сплотило Западный флот вокруг его командующего. Стоило любимцам Фридриха войти в кают-компанию, как им давали понять, что моряки не собираются плясать под чужую волынку. За столом Бруно сидело восемь человек, и каждый был не за Дриксен и не за кесаря, а сам за себя. Кроме Олафа, разумеется. Поменяйся Ледяной с фельдмаршалом местами, он бы... он бы так или иначе показал, что рад возвращению если не друга, то соратника и не допускает мысли, что тот не исполнил свой долг. Бруно предпочел отгородиться крахмальными салфетками, безупречно начищенным серебром и штабными офицерами, среди которых вполне могли затесаться дружки Хохвенде. Разумеется, позволить себе беседу наедине с вернувшимся из плена адмиралом командующий Южной армией не мог, но есть взгляд, улыбка, тон разговора, наконец. Бруно вел себя с Олафом словно чужой, хотя они и были чужими.

Дядя кесаря и отдавший себя не Готфриду, а Дриксен и морю сын оружейника могли стать не более чем союзниками против Фридриха, а союзников, которым не повезло, покидают. На суше.

– Как вы нашли талигойцев, господин Кальдмеер? – осведомился фельдмаршал, покончив наконец с отбивной и несколько оттянувшими радости встречи буранами. – Они не растеряли боевой пыл без своего непобедимого кэналлийца?

– Насколько я мог заметить, не растеряли, – в тон хозяину сообщил Ледяной.

– Очень жаль, – посетовал Бруно. – Но дурное самочувствие не способствует наблюдательности. Возможно, мой внучатый племянник заметил больше вас?

– Весьма вероятно. – Олаф внимательно посмотрел на адъютанта. – Руперт, фельдмаршал желает знать ваше мнение о талигойцах.

– Они настроены на войну, господин фельдмаршал, – с удовольствием доложил Руппи и мстительно добавил: – Насколько я мог судить, среди высших талигойских офицеров нет фигур, равных господам Бермессеру и Хохвенде. Вашу армию ждет ожесточенное сопротивление.

– Твердая земля не располагает к мечтам, – произнес худой генерал с седыми висками. – Мы начинаем кампанию с открытыми глазами и понимаем, что против нас сосредоточена сильная армия, которой командуют сильные генералы. К счастью, мы можем быть уверены, что во время решающего сражения к противнику не подойдут резервы, по численности превосходящие его изначальные силы.

– Вам повезло, господа. – Руппи широко улыбнулся. – То есть я хотел сказать, что вам повезет, если вы и впредь будете смотреть собственными глазами, а не глазами назначенных в орлы кротов. И вам повезет еще больше, если к вам не прибудут лягушки с полномочиями...

– Руперт, – негромко попросил Олаф, – не увлекайтесь землеописанием. Вряд ли господам офицерам интересны кроты и лягушки.

– Прошу прощения. – Руперт поймал взгляд генерала с седыми висками и внезапно понял, что если тут и есть друг, то это он. – Я желаю нашим хозяевам не столкнуться с подобными... гадами. Они весьма неприятны.

– Но они здесь водятся. – Седой обернулся к красивому кавалеристу: – Не правда ли, фок Хеллештерн?

– У реки не может не быть лягушек, – вмешался в беседу Бруно, – но зимой гады спят, а я намерен форсировать Хербсте до того, как они проснутся. Руппи, вы не желаете при этом присутствовать? Спор Дриксен и Талига будет нами решен этим летом раз и навсегда.

– Наследнику Фельсенбургов это было бы полезно, – очень спокойно произнес Ледяной. – Вы видели море, Руперт. Посмотрите, как воюют на суше.

– Господин фельдмаршал, я признателен за оказанную честь. – Такой разговор можно вести только стоя, и Руппи встал, чувствуя на себе чужие взгляды. Очень разные. – К сожалению, я не могу воспользоваться вашими родственными чувствами, как бы мне того ни хотелось. Мой долг, слово, данное морякам «Ноордкроне», и справедливость требуют моего присутствия в Эйнрехте.

О том, что он не променяет Ледяного и на дюжину Бруно, Руппи вежливо умолчал.

3

Повелевающий Волнами не вышел на порог. Зачем? Он все сказал, и слова его были горячи и остры. Они могли очистить рану, но не излечить. Тот, о ком говорил Первородный, захотел жить, но его убили, значит, он был опасен. Если бы тот, кто топчет души любящих, захотел смерти Мэллит, как хотел смерти названного Удо, ничтожная бы боролась. Ее жизнь стала бы сразу и местью и ответом, но ее забыли. Все, даже первородный Робер.

Свеча не может гореть вечно, чем и отличается от звезды. Счастливые зажигают в сердцах других звезды, ничтожной Мэллит это не дано. Ее огоньки умирают, едва вспыхнув, а дорога вьется и вьется... Из Агариса в Сакаци. Из Сакаци – в город Первородного. От осколков любви к бликам смерти и дальше, к холодному морю, где не будет ни Повелевающего Волнами, ни усталого регента. Только чужие и равнодушные, но она поедет. Люди севера не знают слова «нет».

– Госпожа баронесса, я счастлив сопровождать вас. – Этого воина, красивого и молодого, Мэллит видела дважды. Еще один возчик на пути поклажи. Он будет столь же честен, что и именуемый Валентином, и столь же рад сбросить груз.

– Я благодарю вас, господин...

– Джильди. Капитан Луиджи Джильди из Фельпа, – подсказал еще один человек. Мэллит помнила и его, он все время улыбался и ходил так, словно слышит песню.

– Я благодарю и вас, господин...

– Ничтожный Ротгер к услугам прекраснейшей. – Черные глаза уже не улыбались – смеялись. – Так уж вышло, что на этот раз вы достались брюнетам. Вас это не пугает?

– Нич... ничего страшного, – едва не оговорилась Мэллит, стараясь не глядеть на навязанных регентом спутников. – Не надо обо мне беспокоиться.

– Сударыня, – смеющийся не собирался прерывать забавлявший его разговор, – я беспокоюсь исключительно о благе Талига, и то лишь тогда, когда рядом нет того, кто делает это солидно, например Райнштайнера или регента. Вы не желаете, кстати, с ними проститься, не зря же они вышли на солнце?

Вежливость первородных требовала учтивых слов. Мэллит свела брови, припоминая, что следует говорить, но регенту Талига вряд ли понравится заученное в Ракане.

– Я желаю герцогу Ноймаринену и всем близким его пребывать в добром здравии, – наконец нашлась гоганни, – и благодарю за кров и помощь.

– В Хексберг вы будете в безопасности. – Седой герцог смотрел на ничтожную и улыбался, но глаза его были суровы. – Выходцам туда хода нет, а в дороге вас будет защищать адмирал Вальдес.

– Ой, буду! – Названный Ротгером выхватил пистолет. Громыхнуло. Растущая на карнизе ледяная гроздь со звоном упала на камни. – Видите, герцог, я уже начал.

– И чем же грозила нашей гостье сосулька? – Стоявший рядом с регентом генерал улыбнулся.

– Она могла напасть. – Вальдес убрал пистолет. – Ледышки коварны, особенно когда начинают таять. Командор Райнштайнер подтвердит.

– Подтаявший лед ненадежен, – командора Райнштайнера нельзя не бояться и нельзя забыть, – но это вина солнца. Сударыня, вы заслуживаете счастья, это очевидно. Желаю вам встретить того, кто заслужит вас.

– И это все, что вы можете сказать весной красивейшей девушке этого замка? – Снег ушел из-под ног, небо качнулось, став синее пронизанных светом сапфиров. Серебром зазвенел умирающий от любви лед. – Я уношу баронессу, господа! Таких женщин, если вы еще не поняли, надо носить на руках. По радуге и обратно. Жаль оставлять вас без прекрасного, но вы его недостойны, так что ступайте под свою крышу и займитесь чем-нибудь скучным.

– Адмирал Вальдес. – Голос Райнштайнера, звон капели, солнечные лучи... Почему ей не холодно? Не страшно? Не стыдно? – Неужели вы решили внять советам вашего дяди?

– Почему бы и нет? Дядюшка Везелли дает их столько, что не внять ни одному просто не выйдет. Командор, я прослежу за исполнением баронессой вашего распоряжения. Оно не только своевременно и справедливо, но и совершенно восхитительно, а вы в ответ тоже за чем-нибудь проследите. За Гаунау там или за Каданой...

Глава 5
Южная Кадана Талиг. Старая Придда

400 год К.С. 20-й день Весенних Скал

1

Все сильнее отставали обозы, в том числе и артиллерия, все больше становилось обессилевших, отставших, заболевших. Даже среди «Старых псов» Вайспферта, не говоря о северных надорцах, добрая треть которых нюхала порох лишь на учениях. Коннице приходилось немного легче – бо́льшая ее часть в марше на Олларию не участвовала. В столице ждали две с половиной тысячи кавалеристов-перебежчиков, и Проэмперадор Севера решил поберечь лошадей для неизбежного весеннего перехода. Савиньяк не просто оставил Хейла на прежних квартирах, он выдвинул кавалерию поближе к границе, к Дальнему Лараку. Робби Дир, бывший однокорытник Чарльза, оставаясь без Олларии, был вне себя, но решение оказалось верным. Неверных решений за маршалом Чарльз вообще не замечал, разве что нынешний бросок наперерез Фридриху мог оказаться просчетом. Савиньяка Чарльз переносил с трудом, но для Талига было бы лучше, окажись прав Проэмперадор, а не те, кто предлагал идти в Бергмарк. Поворачивать, впрочем, было поздно. Каданская граница осталась за спиной три дня назад.

Разведчики Рединга вели авангард в обход крупных сел и тем более укрепленных городов. Терять время на каданцев и выдавать себя раньше времени Савиньяк не собирался. Изучив карты и выслушав донесения, маршал решил форсировать славящуюся своим норовом Изонис выше Ор-Гаролис и перехватить Фридриха в каком-нибудь ущелье, не дав выбраться в предгорья. Поторопившись, можно было выйти на исходные позиции заранее, выгадав день-два на столь необходимый отдых. Бэзил, тот в успехе не сомневался, а вот Давенпорту было неуютно, особенно когда торные талигойские дороги сменились каменистыми тропами.

Дело было не в отсутствии магазинов и не в том, что Савиньяк нарушал все что можно и нельзя. Изонийское плоскогорье слишком напоминало Старый Надор, чтобы думать о чем-нибудь, кроме зимнего кошмара. За каждым поворотом Чарльзу чудилась заиндевевшая кляча, оказавшаяся гонцом беды. Давенпорт боялся не дриксов, а полной тумана бездны, над которой, забыв и о войне, и о том, как их сюда занесло, топтались алые гвардейцы Эпинэ и черно-белые кавалеристы Бэзила. В царстве неожиданной смерти живых швыряет к живым. На грани небытия места недоверию нет.

Они пытались найти дорогу, увязали в снегу, переходили на шепот вблизи нависавших над головами камней, замирали на краю трещин. Люди пытались идти вперед, кони отказывались. Все, кроме приблудного короткохвостого жеребца. Южане узнали эту лошадь – она была из надорских конюшен. Это давало надежду, и они кружили вокруг бывшего замка и бывшего озера. Сверкал снег, чернели скалы, сияло солнце. Все было таким же неисправимо мертвым, как и здесь, – дальняя, похожая на диадему гряда, равнодушная синь над головой, глухие, невесенние снега, сквозь которые тянулась ниточка жизни... Тысячи муравьев на ладони вечности.

– Капитан Давенпорт! – Подлетевший драгун вряд ли думал о чем-либо, кроме войны. – Вас требуют... Сами требуют. Срочно!

Никогда еще Чарльз не бросался с такой прытью на зов начальства. Любой приказ, любой выговор, любая резкость, что угодно, только не это сводящее с ума сверкание.

2

Обед затянулся, как затягивался всегда, когда дела позволяли регенту не только перекусить, но и поболтать с доверенным сотрапезником, а не доверенных Ноймаринен за свой стол не пускал, даже если это грозило осложнениями. Встречи, переговоры, подачки – пожалуйста, но из одной миски со свиньями волк не ест. Так повелось с Манлия, и обычай этот оказался сильней и эсператизма, и олларианства.

– Как молодой Придд? – Рудольф передвинул тарелку с остатками яблочного пирога и обстоятельно стряхнул с мундира крошки. – Не удивляешься собственному выбору?

– Радуюсь, что успел, – усмехнулся Жермон. – Еще пара дней, и Придда ухватил бы Райнштайнер. Вы представляете, чтó со временем получил бы Талиг?

– Примерно, – кивнул герцог. – В старшем сыне Вальтера от отца было куда меньше.

– Я графа Васспарда не знал. – Жермон с трудом припомнил слухи о сбежавшем в Гельбе теньенте, которого то ли конь понес под пули, то ли собственная глупость.

– Алва таскал его за собой, пока дураку не захотелось жить. Со временем из Юстиниана вышел бы толк. – Ноймаринен поморщился. Может, вспомнил о чем-то неприятном, а скорее всего, заболела спина.

– Я тоже намерен таскать Придда с собой, заодно и фехтование подтяну. – Смотреть на пироги просто так Ариго не умел и, хоть и был сыт, откромсал себе немалый кусок. – Снег стал синим, господин регент. Пора прогуляться к Хербсте.

– Не торопишься? – Регент потер поясницу и поднялся, начиная очередной поход от стены до стены. Послеобеденная беседа перерастала во что-то важное и вряд ли приятное.

– Бруно мешкать не станет. – В том, что скоро начнется, Жермон не сомневался. – У него все готово, дело за весной. Дриксам нужно перейти Хербсте и закрепиться в приречных городках. Время поджимает, поджимают и сторонники Фридриха, деваться фельдмаршалу некуда.

– Не веришь, что кесарь уймется?

– С чего бы? – усмехнулся Ариго. – Кальдмеер с адъютантом уговорят?

– Не сейчас, но кое-что Готфрид запомнить должен, а дальше поглядим. Если Рамон с Вальдесом загонят «гусей» на берег, Лионель схватит за хвост Фридриха, а Эмиль – Дивина, кесарь задумается.

– Если фок Варзов к этому времени не окажется в шкуре адмирала цур зее, – уточнил Ариго. – Перейти Хербсте непросто, но я бы взялся.

Тяжелые шаги, сутулящиеся плечи, седой затылок... Рудольф все еще возьмет на рогатину кабана и согнет подкову, но как же он устал!

– Взялся бы, говоришь?

– За всем берегом не уследишь – не крепость. Рано или поздно что-то да проморгаем...

– Решил – поезжай, – невпопад откликнулся регент и снова потер поясницу, – все равно ведь не успокоишься.

– Не успокоюсь.

Рудольф, тот умел ждать, но Жермону перед войной в четырех стенах становилось тесно. Он не любил драться «вслепую», предпочитая лично представиться каждому пригорку. Эта привычка раз за разом спасала генералу жизнь, но однажды едва не отправила к праотцам. Сорвавшийся с гор камнепад чудом не похоронил проводящего рекогносцировку Ариго вместе с разъездом. Было это перед самым восстанием Окделла, и Жермон до сих пор не знал, кто столкнул первый камень – незадачливая косуля или человек.

– Хорошее место Хексберг... – прервал молчание регент. – Не проглотишь, сколько рот ни разевай, выходцам и тем не войти. Не думал, с чего так?

– Н-нет... Зачем?

– Тебе и впрямь незачем, – усмехнулся регент и вдруг остановился. – А о нас с фок Варзов ты, надеюсь, думаешь?

– Монсеньор? – поперхнулся пирогом Жермон. – Как это?..

– Вольфганг старше меня, а я еще регент, но уже не Первый маршал, – размеренно произнес герцог. – Старые кони хороши, но не когда нужно долго скакать галопом. Ты уверен, что мы справимся? Отвечай, ты уже все проглотил.

– Вы – регент, – пробормотал Ариго, – фок Варзов – маршал Запада... Он знает Бруно...

– А Бруно знает его, – с непонятной злостью бросил Рудольф. – Для топтания на месте оба подходят лучше не придумать, но за Бруно по-прежнему кесария, а что дышит в спину нам, я и думать боюсь. Нужно успеть перервать дриксам горло и обернуться – нет, не к Ракану... Он что блоха на собаке. А вот собака – бешеная.

– Придд в этом лучше понимает, – признался Жермон, – я тут дурак дураком.

– А я с тобой не про Надор с Роксли говорю. И не про выходцев! – прикрикнул герцог. – Нам нужно отделать Бруно не хуже, чем Рамон отделал Кальдмеера. Вольфганг на это способен? О том, что у Альмейды было двадцать кораблей форы и внезапность, знаю не хуже тебя. Как и о том, что, даже выскреби я все, что можно, фора все равно будет у Бруно.

– У нас здесь нет лучшего маршала, чем фок Варзов, – с отчаяньем произнес Жермон, – только вы.

– А ты? – Глаза регента стали еще жестче. – Ты, часом, не лучше? Кто про переправу заговорил?

– Этого мало... Я – сносный генерал. – Жермон поймал стальной взгляд и махнул рукой: – Ладно, я – хороший генерал. Я могу держать перевалы, командовать авангардом, арьергардом, рейдом по чужим тылам, наконец, но я никогда не водил армий. Я не Алва и не Савиньяк.

– Алвы тут нет, – отрезал Рудольф. – А единственный из находящихся в моем распоряжении Савиньяков не одну шляпу съест, пока тебя догонит. Если догонит. Я никогда не спешил себя хоронить, а Вольфганга – тем более, но наше время уходит. Невозвратно. Мы еще хороши, если за нами Талиг, но не для схватки с Дриксен один на один. Не знаю, видит ли это Бруно, а я вижу.

– Отзовите Лионеля, – предложил Ариго, сам понимая, что несет чушь: на командующем Северной армией висело слишком много. Отозвав Савиньяка, Рудольф к осени получал большие неприятности в Бергмарк и, весьма вероятно, в самом Надоре. – Я бы мог поехать на каданскую границу.

– Ты бы еще в Варасту собрался, – скривился герцог. – Знай я, чем все обернется, я б тебя еще осенью в Надор определил. С приказом пусть не наступать, но обороняться на своей территории. На то, чтоб держать медведя за уши, тебя точно хватит, но в Олларии ты бы не справился.

– Да, – кивнул Жермон, – врать и вешать я не умею.

– В любом случае мы опоздали. – Ноймаринен махнул рукой, но с места так и не двинулся. – Лионель, даже выдерни я его, доберется до места не раньше чем через пару-тройку месяцев, а принимать армию, что Северную, что Западную, в ходе боев – не дело.

– Вот видите! – непонятно чему обрадовался Жермон. – Если я не понял такой простой вещи...

– То обдумай на досуге другую простую вещь. Хватит считать других умней себя. Ты давно уже не теньент, Жермон Ариго. И потом, боюсь, сейчас ты в моей армии – лучший...

Двадцать лет назад он мечтал о таком разговоре. Как же мерзко порой сбываются мечты...

– Монсеньор, – отчеканил «давно уже не теньент», – я знаю себе цену. Вольфганг фок Варзов не просто опытней меня. Он талантливей и умней. Я сделаю все, чтобы помочь вам и ему, но мне вас не заменить.

Рудольф просто устал. Смертельно, до одури, до головокружения. Подготовка кампании вымотала регента до предела, а тут еще нечисть, Хайнрих, землетрясения... От такого любой почувствует слабость, но это пройдет. Старый волк еще покажет зубы.

– Генерал Ариго! – Голос Рудольфа стал жестким. – Для начала вам поручается оценка обороны Хербсте. И лучше бы нам ошибиться скорее поздно, нежели рано.

– Да, монсеньор! – с облегчением выпалил Жермон. – Разрешите выехать утром.

– Бери Райнштайнера, и отправляйтесь. – Регент вновь мерил шагами потертый ковер. – Наш разговор можешь подзабыть. До худших времен.

3

Савиньяк спешил не напрасно. Нацелившиеся на дальнюю разведку «фульгаты» едва не столкнулись с легкими дриксенскими кавалеристами, и произошло это не так уж и далеко – всего в паре дней пути. «Гуси» явно занимались тем же, что и талигойцы, только было их на порядок больше. Люди Рединга не дали себя обнаружить, но подобраться к чужой армии поближе они не смогли.

Судя по месту, где были замечены вражеские разъезды, Фридрих или кто-то из его генералов нацелился на тот же мост, что и Савиньяк. Выходило, что обе армии движутся сходящимися маршрутами по разным берегам Изонис, причем дриксы оказались куда расторопней, чем ожидалось.

– Примите мои извинения, господин Проэмперадор. – Подъехавший одновременно с Чарльзом Айхенвальд слегка наклонил голову. – Я недооценил наглость Фридриха. Не представляю, сколько договоров он нарушил и ради чего? Его рейд нисколько не облегчит положение Дриксен и Гаунау на главном театре, тогда как удар по Бергмарк...

Серый в яблоках мориск Савиньяка выгнул шею, косясь на бергерскую гнедую. Несмотря на усталость, кони чуяли весну, это люди думали о войне.

– Вы слишком солдат, чтобы понять принца, а я решительно склоняюсь к тому, что мы имеем дело именно с ним. – В отличие от Айхенвальда и самого Давенпорта, Савиньяк был спокоен. – Спокойно, Грато! Уймись... Норман, напомните мне принятые в дриксенской армии порядки. На какое расстояние у них принято выдвигать дозоры при марше?

Давенпорт тоже мог напомнить, но маршал предпочел спросить генерала. Айхенвальд, правда, не ответил, вернее, ответил по-своему:

– Мы вынуждены петлять вдоль берега, дриксы идут прямой дорогой. – Лошадиное лицо бергера было угрюмым. – Они достигнут Ор-Гаролис уже послезавтра, скорее всего, еще до вечера. На следующий день к полудню переправа завершится. Мы не успеем подойти вовремя, кроме того, наш подход обнаружат – на прибрежной дороге армию не спрятать. Нам не только не удастся перехватить их в горах, как было задумано, внезапного нападения не получится вообще. Самым разумным будет ускоренным маршем вернуться в Талиг и встретить дриксов у Альмины. Туда следует спешно стянуть все, что находится в нашем распоряжении.

– Все? – рассеянно переспросил Савиньяк, шаря взглядом по каменной диадеме на горизонте. – Признаться, Фридрих меня удивил. Не ожидал я от него такой прыти... Что ж, на крыльях зависти летают даже каплуны. Хейл, Хеллинген, вы уже знаете?

– Знаю. – Начальник штаба многословием не отличался. – Принимать бой в таких условиях неразумно, к тому же солдаты измотаны переходом. Я поддерживаю план генерала Айхенвальда. Для чего-либо иного у нас слишком мало сил.

– Семнадцать тысяч пехоты, семь – кавалерии и еще три пехотных полка и один кавалерийский в арьергарде, – напомнил своему жеребцу маршал. – Для кагетов – много, для Бруно – мало, для Фридриха в самый раз. Давенпорт, записывайте: «Полковнику Стоунволлу. Присоединить к своему полку полк Росбека, конно-артиллерийскую батарею Хауге и с ними немедленно выступить к Ор-Гаролис. Раньше времени себя не обнаруживать. Атаковать дриксенские дозоры только тогда, когда на подходе появится авангард Фридриха или если будет слышен шум сражения. В обоих случаях следует отбросить вражеское охранение, спешиться, подтянуть артиллерию и удерживать мост. На другой берег всерьез не рваться, но желание такое демонстрировать, создавать впечатление, что мост нам нужен для переправы...» Записали?

– Пишу, господин маршал.

– Пиши́те быстрее. Основные обозы вместе с больными и уставшими и вся тяжелая артиллерия остаются здесь, под охраной полковника Смайса, одного полка будет достаточно. Все остальные – к Изонис. Будем переходить вброд, у Проца это возможно. Сегодня переправимся, завтра ускоренным маршем двинемся наперерез. Коротким путем, через холмы. Там меньше дня пути.

– Люди не выдержат. – Хейл даже не пытался скрыть сомнений.

– Люди выдержат, – отрезал Проэмперадор. – Лучше подумайте о лошадях. Давенпорт. Приказ генералу Эрмали – полковые пушки и повозки с боеприпасами тащить хоть на руках, но не бросать. При попытке бросить орудие – расстрел на месте.

– Господин Проэмперадор, – голос Айхенвальда стал торжественным, – значит, мы принимаем бой?

– Нет, господин генерал, – по губам Савиньяка скользнула шалая улыбка, – не принимаем. Даем.

Глава 6
Кадана. Изонийское плоскогорье

400 год К.С. 22-й день Весенних Скал

1

Подниматься пришлось затемно. Ночевка в продуваемых колючими ветрами предгорьях вышла не слишком приятной, но за полтора дня гонки армия вымоталась так, что была бы рада даже Закату. Лишь бы упасть и уснуть. О солдатах, бросившихся наперерез Фридриху, маршал заботился меньше, чем о лошадях, но больше, чем об офицерах. По крайней мере, свите командующего добраться до палаток удалось часа на два позже, чем драгунам Бэзила, а подниматься пришлось на час раньше – Савиньяк собирал то, что почему-то называл советом.

– Как в лагере? – Проэмперадор принимал офицеров на склоне холма. Впрочем, палатку командующего уже разбирали.

– Люди устали. – Явившийся первым Хейл-старший был краток. – Очень.

Савиньяк не ответил. О том, что все на пределе, маршал знал не хуже генералов, что не мешало ему гнать армию со скоростью, достойной Ворона. И Фридриха. Лишние обозные повозки бросили еще за Изонис вместе с тяжелой артиллерией, ротными котлами, половиной палаток и прочим добром, мешавшим перейти несущуюся по обледенелым камням реку. Эту переправу Чарльз запомнил надолго – припасы волокли на руках, легкие пушки перетаскивали на канатах, переправившиеся сразу же уходили в холмы. Обсохнуть и согреться Савиньяк не давал – не было времени. Шли без передышки и весь следующий день. Спотыкаясь на склонах, увязая в скопившемся в низинах снегу, одновременно обливаясь поˊтом и дрожа от холода. Ели на ходу, запивали из походных фляг сухари и вяленое мясо, на отстающих не оглядывались. То, что было невозможно бросить, волокли на себе. Приказ на остановку Проэмперадор отдал затемно, когда до долины, в которой собирались перехватить дриксов, оставалось несколько часов пути. Даже сейчас, после ночного отдыха, предстоящая дорога казалась страшнее боя. Его Давенпорт все еще ждал, хоть и много меньше, чем в начале гонки, но седло и отсыревшие сапоги вызывали животный ужас. Деливший с Чарльзом палатку весельчак Сэц-Алан шмыгал носом и утешал, что бывает и хуже. Чарльз с маршальским адъютантом не спорил, вспоминая собственный бросок в Фельп, но прошлые злость и усталость всегда слабей настоящих.

Небо на востоке начинало зеленеть. Из лагеря потянуло гарью – внизу, в укромных местах, торопливо разводили костры. Уходящая ночь еще скрывала дымы, а северный ветер сносил их к реке, не забывая при этом пробирать до костей и без того дрожащих людей. Генералов трясло так же, как солдат, а явившийся к командующему последним Фажетти чихал не хуже батарей генерала Эрмали, на что не преминул указать Айхенвальд. Бергер казался отдохнувшим и довольным. Единственный из всех, считая маршала.

– Господа, – раздавшийся наконец голос Савиньяка был хриплым то ли со сна, то ли от начинавшейся простуды, – солдаты просто устали или уже разозлились?

– Боюсь, второе, – прохрипел Фажетти. Этот был простужен без всякого «то ли».

– В таком случае, – отчеканил маршал, – вам надлежит объяснить по полкам: все трудности и неудобства сегодня закончатся. Победой. Иначе зачем было лезть в этот ледник? После боя люди смогут как следует отдохнуть, но сперва придется вырвать перья уродам, из-за которых мы здесь мерзнем. Пусть все до последней клячи уразумеют – во всем виноват Фридрих. Не будь его, крутили бы мы сейчас усы в Надоре.

Айхенвальд удовлетворенно кивнул, Бэзил хихикнул, Фажетти чихнул и выругался. Хейл-старший с сомнением пожевал губами, но спорить не стал, он не имел обыкновения оспаривать неизбежное. Промолчали и Хеллинген с Эрмали. Проэмперадор поежился и глянул вверх. Звезды бледнели на глазах – весна еще не грела, но уже светила.

– Выступаем ровно через час. – Савиньяк родился на юге, но в Бергмарк он был бы вполне уместен. – О диспозиции. Ночью вернулась разведка. Редингу наконец удалось оценить численность дриксов и порядок марша. Больше сомнений нет, это Фридрих собственной персоной. Разъезды видели его штандарт, его гвардейцев и его самого.

Конь у принца и в самом деле вороной. Кроме коня и эйнрехтских подхалимов при высочестве тысяч тридцать пять или чуть больше, в том числе тысяч восемь конницы. Дриксы и гаунау идут вперемешку. Штандартов, известных по Бергмарк, замечено не было, так что перевалы Хайнрих не оголил. Видимо, зятю достались полки, набранные в помощь Дриксен, но недооценивать «медведей» я бы поостерегся, там паче мы не знаем, кто их ведет и до какой степени они подчинены Фридриху. Главное: полковые обозы – все! – сведены в один и присоединены к общему.

Все имущество вместе с армейской артиллерией тащится в хвосте, потому что принц спешит. Кавалерия частично идет перед обозом, частично – в авангарде. Если судить по только что замеченным дозорам, Фридрих поднял армию даже раньше нас. К Ор-Гаролис дриксы намерены добраться где-то к полудню, но тут они ошибаются. Мы атакуем их гораздо раньше.

...Зеленеющее небо, дым, черные иззубренные горы, песок в воспаленных глазах и озноб. Бой будет сегодня. Первый настоящий бой Чарльза Давенпорта, но нет ни страха, ни возбуждения. Холод, раздражение, усталость, разве с этим идут в атаку, хотя какая атака у офицера для особых поручений? «Маршал Ли бросает в бой себя, когда не остается резервов», – шутил Бэзил, только что считать резервами? Вайспферта? Рединга с его «закатными кошками»? Штабной отряд?

– Господин маршал, – подал голос Эрмали, – я хотел бы получить более развернутый и подробный приказ.

– Как и я, – поддержал артиллериста Лейдлор.

– Почебу дадо атаковать дебедледдо? – Фажетти никогда не боялся возражать, а гонка и простуда не отбили у рафианца охоты думать собственной головой. – Разве де разубдей выждать, пока противдик де устроит деразбериху при переправе?

Лионель Савиньяк привычно обвел глазами пятерых генералов и двоих полковников. Он всегда разглядывал подчиненных, прежде чем приказать.

– Насчет неразберихи не обольщайтесь, – таким тоном говорят во дворцах, – дриксы – люди серьезные. Будьте уверены, каждый полковой командир уже получил соответствующий приказ и знает, когда и как он будет переходить мост и где располагаться как до переправы, так и после. Но это неважно, хуже другое. Даже Фридрих не в силах внушить гаунасским конным егерям и их командирам должную глупость.

«Фульгаты» проявляют чудеса изворотливости, но всей армии это сделать вряд ли удастся. Долину, которую нам предстоит пересечь, гаунау проверяли вчера вечером и сегодня рано утром. Чем дольше мы будем ждать, тем больше шансов, что нас обнаружат. Не следует желать всего, сразу и задешево, и еще меньше следует считать противника сборищем дураков. Нам и так несказанно повезло с его высочеством, так что будем атаковать сейчас.

– Егеря – серьезный довод, – принял сторону командующего Айхенвальд. – Пусть лучше нас заметят уже на подходе. Каковы приказы по полкам?

– Я не собираюсь составлять подробный план. – Хрипотца в голосе Проэмперадора почти исчезла. Савиньяк был здоров, просто не выспался. – Мы не знаем, когда именно нас обнаружат и кто перед нами окажется, а без этого любая диспозиция – письмо на воде. Это Бруно с фок Варзов успели чуть ли не родственниками стать, нам «медвежьих» генералов придется пробовать на зуб. С «гусями» легче, никто из них не умнее Фридриха, и никто из них против него не пойдет, пока принц дееспособен или так полагает. Из этого и исходим.

Нужно как можно ближе подобраться к хвосту колонны. Если получится – застать врасплох арьергард и, разгромив и разогнав его по окрестностям, захватить обозы. Как вы понимаете, без них дриксы серьезной угрозы для Надора не представляют. Провести задуманную кампанию без припасов и тяжелой артиллерии Фридрих не сможет.

– Как и де сбожет хорошо сражаться с даби сейчас, оставшись без большей части пороха, – уточнил повеселевший Фажетти. – Преибущество в восебь тысяч в этоб случае несуществеддо.

– И все-таки, – уточнил Айхенвальд, – я бы предпочел более подробные указания.

– Я не Пфейхтайер, – отрезал маршал, – а вы – не Бруно. Наше дело – лишить Фридриха движимого имущества и по возможности рассеять по обоим берегам. Как сложится на деле – увидим, когда начнем. Потрудитесь не увлекаться и четко выполнять приказы. Если они будут. В противном случае придется решать на месте. Вы – опытные офицеры, в вашей храбрости и здравом смысле никто не сомневается, так что желаю успеха. И не забудьте напомнить людям, по чьей вине они натерли ноги.

2

Чарльз не слышал, что говорили солдатам офицеры, но слова эти пришлись к месту. Затемно оставившие неуютный лагерь войска больше не нуждались в понуканиях. Армия, подобравшись, словно охотящийся волк, спешила наперерез уже совсем близкому врагу. Оставалось пересечь небольшую ложбину между двух отрогов, а затем и сами отроги. За ними лежала безымянная долина, по которой маршировали дриксы и гаунау. Хотелось думать, что встреча станет для них неожиданностью.

Солнце так и не показалось, серое небо сливалось с серыми горами, а тишина была тяжелой и вязкой, точно доживающий последние дни снег, что сосредоточенно месили тысячи башмаков и копыт. Люди хотели боя и знали, что им предстоит, а вот Чарльз не знал ничего. Садясь на коня, маршал обронил, что дело капитану Давенпорту найдется, и как бы этого дела не оказалось слишком много. Оставалось довольствоваться обещанным, к тому же прочим свитским не досталось и этого.

– Еще часок – и начнется, – подсчитал неугомонный Сэц-Алан. Адъютанту ответили, завязался ни к чему не обязывавший приглушенный разговор. Из-под снега выползла треугольная глыба – словно подняла голову гигантская змея. Гадина скалилась и плакала ледяными слезами – узкий быстрый ручей скакал меж ледяных наплывов и исчезал в сугробах. Это было бы красиво, если б не напомнило о Надоре. Там тоже из скал били ручьи. Один родился прямо на глазах, вырвался из-под обрушившейся глыбы, превратился в ревущий поток и, ворочая валуны, ринулся вперед, чтобы через сотню шагов сгинуть в бездонной трещине.

– Хорошо, что нет дождя, – быстро произнес Чарльз, выталкивая себя из надорского ужаса.

– Запоздалая весна нам на руку, – подтвердил капитан «фульгатов». – Эх, на холмик бы сейчас, оглядеться!

– Ты всю ночь оглядывался, кот закатный. Другим дай.

– Чужие глаза – не свои.

– Первый эскадрон уже у холмов.

– С того, пузатого, долинка как на ладони.

– С него и смотрят.

– Мы-то их видим, а вот когда они глаза протрут...

Адъютанты и разведчики привставали в стременах, разглядывая совсем уже близкую гряду и торопящиеся за кавалерией пехотные полки, заранее развернутые в боевой порядок. Первый из эскадронов Бэзила почти добрался до склонов, его дозорные наверняка уже наверху. Чарльз дорого бы дал за то, чтобы оказаться вместе с ними. Долгий путь, скопившееся раздражение, чувство вины за прошлое бессилие требовали выхода. Если то же чувствуют и другие, драка выйдет безжалостной. И хорошо!

Остатки прошлых неудач упали под копыта грязными ледяными ошметками. Давенпорт провел рукой по ольстрам и внезапно рассмеялся.

– Что с вами, капитан? – удивился молодой Лецке. – Вы начинаете смеяться, когда Сэц-Алан становится серьезным.

– Вам, часом, не случалось бывать в Варасте? – Отвечать вопросом на вопрос невежливо, но он, слава Создателю, не во дворце.

– Нет...

– Но про его преосвященство Бонифация вы, надо полагать, слышали? Он благословил меня воевать с миром и при этом посоветовал не доверять ольстрам и заворачивать пистолеты в промасленную кожу.

– Ну а вы?

– Разумеется, я его послушал.

– Это ваш первый бой?

– Да.

– Возьмите мои перчатки. На счастье.

– Благодарю.

Кони прошли едва ли больше сотни бье, когда впереди треснули первые выстрелы. Началось...

3

Черно-белый драгун подлетел галопом, что-то коротко доложил капитану охраны, и тот развернул жеребца. Теперь уже двое всадников спешили наперерез Проэмперадору.

– Господин маршал. – Капитан успешно сочетал гвардейскую четкость с быстротой адуана. – Сообщение от генерала Хейла. Три десятка конных егерей неожиданно стали подниматься на холм, где были наши разведчики. Возникла опасность, что с вершины гаунау увидят подходящую армию. Командовавший разъездом теньент Аньи предпочел обнаружить свое присутствие, но сохранить в тайне присутствие и численность всей армии. Разъезд открыл огонь. Егеря, потеряв несколько человек, остановились и вступили в перестрелку. Двое всадников ускакали в сторону арьергарда.

Лицо Савиньяка осталось бесстрастным. Маршал лишь слегка повернул голову в сторону вновь замолкшей гряды.

– Что ж, – равнодушно заметил он, – нас и так не замечали достаточно долго, чтобы назвать это удачей. Лецке, поторопите артиллерию. Эрмали срочно ко мне! Корнет, что на дороге? Кто перед нами сейчас? Кто и в каком порядке уже прошел?

– Сейчас идут пехотные части, – оживленно выпалил драгун, и Чарльз внезапно понял, что для парня этот бой тоже первый. – «Крашеные гуси» – синие и красные. Авангард полностью рассмотреть не успели, но замыкали его два полка пехоты, кавалерия прошла раньше. Основная колонна прошла с отставанием на полчаса. Там были Фридрих с гвардейскими частями, «медведи», а дальше – «крашеные».

– Полковые обозы с ними?

– Гвардия идет с обозами, остальные – нет. Общих обозов и артиллерии не видно. Кавалерии, кроме разъездов и тех, что уже прошли, тоже.

– Давенпорт. – Теперь черные глаза смотрели на Чарльза, и капитан невольно вздернул подбородок. – Отправляйтесь к Хейлу. Старшему. Пусть немедленно атакует, но оставит всех кирасир в резерве. Задача – рассеять ближайшие мушкетерские роты, не дать им подготовиться к стрельбе и тем более – укрыться за пикинерами. По исполнении двигаться в сторону головы вражеской колонны, разгоняя всех, кого можно. Успевших перестроиться пикинеров не атаковать! Беречь людей и слушать сигнальные трубы. По сигналу немедленно прекратить атаки, собрать эскадроны и вернуться. Вам надлежит оставаться рядом с Хейлом. Проследите, чтобы бравые кавалеристы не увлеклись и не прозевали сигнал. Все ясно?

– Да, господин маршал.

– Отправляйтесь.

Приказ ускорить движение пехоты Чарльз услышал, давая шпоры коню.

Глава 7
Кадана. Изонийское плоскогорье

400 год К.С. 22-й день Весенних Скал

1

Четыре с половиной тысячи всадников по сигналу горна перешли на легкий галоп и, обтекая холмы, тремя потоками вырвались в долину. Во фланг маршировавшим дриксам. Не отстававший от Хейла Чарльз видел, как остановились и смешались стройные ряды, как началась видимая даже издали суета.

Синие фигурки приближались, росли, и вместе с ними росла дальняя гряда, а по бокам рябыми совиными крыльями вздымались снежно-каменные склоны. Конный поток, с которым скакал Хейл, стремительно накатывал на вражеский строй. Казалось, еще немного – и генерал врубится в него, как простой драгун, а дриксы так ничего и не предпринимали. То ли ждали приказов, то ли просто не поняли, что случилось. Десяток выстрелов где-то наверху обернулся конными тысячами – от такого растеряешься, но не сочувствовать же! Кто их звал в Кадану? В Хексберг? В Придду? Вообразили себя орлами... Гуси!

Пение труб, поющая в ответ земля и свои – впереди, по бокам, сзади. Бьются по ветру знамена, приближается враг, но ты не один, не сам по себе! Ты – часть великой силы, пробудившейся, чтобы смять, сокрушить, покарать вторгшихся в эти горы глупцов, ты сам часть этих гор! Ты защищаешь их, защищаешь себя, защищаешь Талиг!

– Капитан! Капитан Давенпорт... Вправо!

– Чарльз!

– Поворачивай!

– Давенпорт, да очнитесь же!

Несущаяся лавина распадается на отдельные камни. Рокочущий гул слабеет, сквозь него прорывается ржание, выстрелы, топот. Колонны врага совсем близко, но Хейл забирает вправо, пропуская идущих в бой. Конечно... Командующий может лишь смотреть. Атаки, рубка, лица врагов, брызнувшая кровь... Это для теньентов и капитанов. Тех из них, кто не привязан намертво к начальству.

Генеральская кавалькада прижимается к крутому склону. Снег укрывает спящие валуны, а тропа уводит в небо. Чужая тропа, в которую впились можжевеловые кусты, разрывая корнями камень. Она вьется вокруг холма, выводит на небольшую террасу. Можжевеловые ветки дрожат, дрожит, просыпаясь, каменное нутро предгорий.

– Хорошее место. – Хейл тянется к зрительной трубе. – Спасибо, Эрик.

Генералы и маршалы видят мир иначе, чем простые смертные. Или делают вид. Чарльз смотрел вместе со всеми, но ничего глубокомысленного в голову не приходило. Долина как долина. Неширокая, каменистая. По дальнему краю петляет безымянная речка, в нескольких хорнах к востоку она вольется в Изонис. К западу долинка сужается, где-то там, за сблизившимися холмами, – пока не появившийся вражеский арьергард и обозы. Еще полчаса-час, и Фридрих остался бы без хвоста, который сейчас важней головы.

А внизу идет сражение... Странное зрелище, словно гравюра ожила. Построенная в походные ротные колонны пехота дефилировала долиной в два потока, мушкетерские и пикинерские части вперемешку. При виде надвигающейся конницы дриксы бросились перестраиваться, но из-за растянутости сделать это быстро не получалось, а передовые эскадроны уже перешли на галоп. Остается шагов четыреста... триста...

– Это ведь ваш первый бой, Чарльз?

– Да, господин генерал.

Сколько раз он сегодня отвечал на этот вопрос? Сколько раз еще ответит?

– Тогда смотрите.

Тяжесть зрительной трубы в руках и улыбка, до которой никогда не снизойдут Савиньяк и Ворон.

– Молодцы! Хорошо взяли! Видите?

– Вижу!

Галопом пошла вторая линия... Чарльз сам не понял, как привстал в стременах, не в силах оторваться от открывающегося зрелища. Конной атаки он не видел никогда, тем более сверху, когда и свои и чужие как на ладони, и только расстояние и редкие облачка дыма мешают разглядеть отдельных всадников. Сердце колотилось, словно он тоже несся вперед, а глаза отмечали, что люди Бэзила неплохо держат строй, эскадроны идут ровно, колено к колену, как требует устав, тройные линии всадников почти не изгибаются. Зато противник...

– Не успеете, гуси перелетные! – довольно хмыкнул генерал. – Теперь уже не успеете!

Не успевают... Не успели! Пикинеры оказавшегося под ударом полка так и не собрались в общий строй, чтобы прикрыть своих мушкетеров, а те не успели ни спрятаться за пикинерами, ни запалить фитили. Обтекая ощетинившиеся пиками крохотные островки, кавалеристы обрушились на беззащитных стрелков. Это было изумительно!

2

Он играл за Фридриха. Он был Фридрихом, как до этого был каданским фельдмаршалом, Штанцлером, Фердинандом, Сильвестром... Стать другим и сыграть сперва за него, потом – за себя. Честно, не подменяя карт. Чтобы подменить карты, нужна ловкость, чтобы кем-то стать – только разум, знание и расчет...

Эмиль – тот думал, что станет делать сам, Лионель старался понять, что, когда и почему сделают другие, и отвечал. Так он вел себя во дворце, и лучше б ему там и оставаться. Он сыграл за Сильвестра и проиграл, потому что, как и сам кардинал, поверив врачам, сбросил смерть со счетов, а она передернула. Это стало уроком, тем уроком, который не дает ничего, потому что разлитое вино и разбитая ваза никому не нужны.

Проэмперадор Севера не спеша ехал впереди своей свиты. Звуки боя из-за гряды отвлекали, будоража прежнего разухабистого «фульгата», свободного и от сомнений, и от подчиненных. Хотелось выхватить шпагу и рвануть к Хейлу, но успешное начало – еще не победа. У дриксов имелся не только Фридрих, но и авангард с арьергардом, теперь предоставленные самим себе. О тех, кто ими командовал, Савиньяк не знал ничего, даже предполагаемых имен. Это могли быть дураки. Могли быть трусы. Могли быть трусы и дураки, а могли – храбрецы и умники, которые, заслышав выстрелы и поняв, что от принца толку мало, сыграют сами. Значит, надо ждать атаки спереди и сзади и держать наготове резервы, а Хейл справится, как и Айхенвальд.

Генералы не подведут, а Фридрих поможет. Его высочество – отменный союзник, если понять, что с ним делать. Лионель понимал. Недаром он собрал про рвущегося к славе принца все, что только возможно. Вплоть до восхвалявших «Неистового» поэм, за которые герой платил как за кровных морисков. Теперь собранные нитки соткались в узор. В гобелен, на котором царит неразбериха. В этом Фридриху доверять можно. Целиком и полностью. И командующему его гвардией тоже; Моргеншайн не дурак, но царедворец, он не выиграет там, где проигрывает принц. Он будет ждать приказа и будет выполнять этот приказ, как и весь эйнрехтский букет, а вот гаунау...

Гаунау в союзе с Дриксен. Гаунау веками лезут на перевалы. Гаунау непримиримы и неуступчивы. Они умеют драться и один на один, и когда один против четверых, но хорошо драться еще не значит хорошо воевать. В Двадцатилетнюю полки гаунау были безупречны, но генералы гаунау думали по-гайифски и в итоге проиграли. С тех пор «медведи» рычали только в горах и вот теперь выбрались в каданские предгорья, где им делать нечего, особенно сейчас. Вышли на стороне старых союзников против старых врагов...

Прискакал порученец. Лионель-маршал выслушал, велел передать Хейлу свое одобрение и требование развивать успех и вновь стал принцем дриксов.

Лионель-Фридрих был в ярости, ведь он предусмотрел все! Еще вчера к мосту у Ор-Гаролис отправился сильный разъезд. Три сотни, а может, все пять! Пришел доклад, что все спокойно, да и кто мог там болтаться, кроме каданских трусов? Утром армия выступила. Вовремя, слаженно. Каждый генерал, да что там, каждый полковник имел подробнейший ордер. По всем расчетам, сразу после полудня основные силы должны были начать переправу. Все шло, как задумано, и тут – гонец. Командир арьергарда доносит, что их разъезд обстрелян на близлежащих холмах. Бред! Никаких врагов здесь нет и быть не может. Каданцы на такую дерзость никогда не осмелятся, Ворон в клетке, а северная армия Талига тупо ползет к Бергмарк.

Фрошеры ждут привычной весенней войны, им и в голову не придет обернуться к разбитой Кадане. Нужно быть Неистовым Фридрихом, чтобы отбросить дурацкие договоры, шагнуть в огонь и зажечь факел победы! Тот самый, из поэмы Вильгельма Никкера.

Что ж, ваше высочество, маршал Талига Лионель Савиньяк, в отличие от заклейменных Никкером тугодумов и завистников, от вас не отворачивался. Он вас понял и намерен понимать и впредь. Сейчас вы вне себя. Вы гоните посыльных с приказами, требуете выяснить, что случилось, и требуете остановиться, но армия уже стоит. Порученцы возвращаются. Вместе со встреченными на полпути гонцами. Они сообщают, что многочисленная конница из-за холмов атакует хвост колонны. Это фрошеры, ваше высочество. Те самые, которых здесь не может быть. Ваши хваленые «крашеные» не успели перестроиться. Бедняги ничего не успели! Знаменитого дриксенского порядка больше нет. Есть растерявшиеся, ничего не понимающие люди, которых вы утром вытащили из палаток и погнали в западню.

Сколько раз вы представляли, как ослепший и оглохший Бруно подпускает врага, а вы, подобно Кэналлийскому Ворону, выхватываете пистолет? Выстрел. Глупый фельдмаршал валится к вашим ногам, вы принимаете командование и ведете армию к победе. Вы не боитесь, что в вас сейчас выстрелят, принц Фридрих? Не боитесь. В вашей личной свите нет и не может быть того, кто рискнет головой ради победы Дриксен. Вы можете спокойно потрясать кулаками.

– Лецке, передайте, чтобы Фажетти не задерживался в холмах. Сэц-Алан здесь?

– Да.

– Позовите.

Забавно, прошло не больше получаса, а жизнь до первых выстрелов словно дымом заволокло. После боя пелена рассеется, и время вновь станет самим собой. Пять минут – для того, чтобы выпить бокал, а не прикончить пару себе подобных...

– Господин маршал! Теньент Сэц-Алан.

– Отправляйтесь к Айхенвальду. Пусть продолжает. Не хуже, чем начал Хейл.

3

Везде, насколько хватало глаз, шедшие галопом эскадроны втаптывали мечущихся «крашеных» в снег, разворачивались, неслись вдоль колонн, опять поворачивали, продолжая сеять беспорядок. Сопротивления почти не было. Только небольшая часть мушкетеров успела под защиту пик. Льдинки порядка в кипящем котле поражения, они все-таки стреляли! Эти выстрелы, редкие и разрозненные, не могли остановить разогнавшуюся конницу, но выдыхаемый мушкетами дым местами уже затягивал поле боя, мешая разглядеть подробности. Главное, впрочем, сомнений не вызывало – атака почти нигде не застопорилась. Судьба улыбалась Талигу во весь рот, словно Хексберг и Кадана могли искупить Олларию.

– Каково? – требовательно спросил Хейл и, не дожидаясь ответа, признался: – Вам, Давенпорт, повезло. Мне пятьдесят три, но я впервые смотрю на бой с такими удобствами. Внизу будет пожарче, дельце-то не из простых. Отменное дельце!

Чарльз честно поборол зависть и улыбнулся:

– Бэзил... Полковник Хейл свою задачу выполнит.

– С него станется, – кивнул родитель, на мгновение перестав быть командующим кавалерией. – А вы, капитан...

– Айхенвальд! – почти взвизгнул один из «фульгатов», мужественно отвернувшийся от притягательного зрелища в долине ради дефиле. – Пошел!

Генералу сразу же стало не до капитана и не до воспоминаний. Сдвинув густые рыжеватые брови, Хейл с довольным видом уставился в проход, откуда выплывало знакомое знамя. Вспыхнули алым еще более знакомые оторочки. Гвардейцы! Первыми в бой Савиньяк пустил тех, кого привел с собой, но лучше бы гвардия осталась с Фердинандом и Люра достался бы Савиньяку! Всем было бы легче, даже разрубленной гадине. Пуля милосердней кровавой «перевязи», хотя предатель ее и заслужил. А лезущие в Талиг дриксы заслужили бойню!

Зрительную трубу Чарльз давно вернул, но наступающие колонны было видно и невооруженным глазом. Сложись судьба иначе, Чарльз бы тоже шагал в гвардейском строю. Воевал бы, а не глазел. Разрубленный Змей, сколько можно думать про «иначе»?! Ты там, где ты есть. Твое дело – удерживать Хейла, если кавалерия начнет зарываться. Смешно, разве такие зарываются, а зарвавшись, разве слушают капитанов?

Кавалеристы торопились. Они понимали, что отпущенное им время почти истекло. Развернувшись фронтом к Ор-Гаролис, конница продолжала атаковать, предоставив недостроившиеся каре пехоте, а та наступала. Мерным шагом, в строжайшем порядке, да иного Айхенвальд и не допустил бы!

– Сожалею, господа, – сожаление в голосе Хейла было неподдельным, – но столкновения мы не увидим. Пора догонять наших мальчиков. Не грустите, Давенпорт. Обнажить шпагу вы еще успеете, а вот воспарить над битвой еще разок вам вряд ли скоро удастся.

– Господин генерал, я исполняю свой долг там, где меня поставили!

Внизу громыхнул по-настоящему мощный мушкетный залп, потом второй, и сразу же за ним раздался глухой рев. Начиналась схватка пехоты.

Глава 8
Кадана. Изонийское плоскогорье

400 год К.С. 22-й день Весенних Скал

1

Если б не егеря-гаунау, первый удар мог прийтись по арьергарду и обозам. Не получилось, арьергард уцелел. Теперь с той стороны следовало ждать ответной атаки, и хорошо бы побыстрее. До того как Хейл уйдет совсем уж далеко. Возвращать кавалерию без причины, просто чтобы была под рукой, нежелательно.

Савиньяк опер подзорную трубу о колено и обернулся к изрядно подтаявшей свите. Начальник штаба, двое адъютантов, капитан охраны и четверо «фульгатов» вместо того, чтоб есть глазами начальство, любовались тем, как Айхенвальд, развивая успех Хейла, со знанием дела давит разобщенные части противника. Зрелище было приятным, только помимо главных сил, с которыми управлялся Айхенвальд, были еще авангард и арьергард. Они в игру пока не вступали.

Взгляд командующего скользнул по разгоряченным, довольным физиономиям, но жизнь адъютантская не есть блаженство вечное.

– Выслать дополнительные разъезды в сторону арьергарда дриксов.

– Будет исполнено.

– Фажетти ко мне!

Лецке бросил последний жадный взгляд на атакующих и исчез вместе с долговязым «фульгатом»; оставшиеся нависли над обрывом, рискуя свалиться вниз. Что ж, сейчас талигойцам как никогда душеполезно лицезреть вражеские пятки. Мелькающие.

Сам Лионель на подвиги Айхенвальда почти не смотрел – труба Проэмперадора раз за разом поворачивалась на запад, где топтался обоз. Увы, под защитой немалого арьергарда. Если у его командира на плечах голова, а не пустая каска с белым пером, и если оный командир не желает Фридриху немедленной смерти, он пойдет на прорыв. В арьергарде тысячи четыре кавалерии и около трех – пехоты. Неплохой кулак, только как он станет бить? Обойдет холмы, чтобы накормить фрошеров их же варевом, или, не мудрствуя лукаво, со всей силы двинет в тыл атакующему Айхенвальду?

Будь в арьергарде сам «Неистовый», Лионель чувствовал бы себя спокойней, но принц продефилировал мимо разведчиков Рединга пару часов назад. Сейчас гений стратегии и тактики был ближе к авангарду. Оскорбленный новостью о том, что не он один такой... непредсказуемый.

– Фрошеры... в Кадане... большими силами, – одними губами произнес Лионель, ощущая себя возмущенным до глубины души Фридрихом. – Да что они себе позволяют!

В светлом круге снова поплыли камни, снег, хромающая лошадь, кое-как выстроившаяся грязно-красная шеренга. Попавшим под удар разрозненным отрядам устоять не удалось. Смешавшись под мощными гвардейскими залпами, дриксы пятились, неся внушительные потери. Отвечать как следует они не могли – слишком мало, спасибо Хейлу, оказалось в их строю мушкетеров, но крашеные «гуси» славились стойкостью. Они и сейчас пытались бить крыльями. Бесполезно. Талигойская волна безжалостно катилась стремительно входящей в историю долинкой.

Айхенвальд атаковал умело и аккуратно, последовательно обрушиваясь на растянувшиеся вдоль дороги колонны, и так приведенные в замешательство кавалерийским налетом. Роты и батальоны рассеивались один за другим. Вот и сейчас неровный строй дрогнул. Кто-то осел на красный снег, кто-то отшатнулся в синюю тень, подался назад, угодил под ноги товарищей... Недостроенное каре под напором пехоты на глазах превращалось в толпу.

– Господид баршал. – Глаза Фажетти блестели то ли от возбуждения, то от простуды. – Явился по вашебу приказадию.

– Отлично. Представь себя парящей птицей и глянь на дриксенский арьергард. Он твой.

– С обозаби?

– Возможно.

Прошло достаточно времени, чтобы Фридрих опомнился и начал делать хоть что-то. Самое естественное – выстроить боевую линию поперек долины, лицом к обнаглевшим фрошерам. Перекрыть все проходы от холмов до реки, встать насмерть, не давая обойти себя с флангов, и послать к арьергарду с приказом атаковать. Пусть как хотят, но пробьют дорогу и подтащат повозки с боеприпасами. Эмиль, тот сделал бы это и без приказа, но сам Лионель четырежды бы подумал, прежде чем выручить какого-нибудь Колиньяра. Государственные интересы порой требуют и не таких жертв. Разменяв одну из армий на избавление от полувенценосного дурака, Дриксен и Гаунау оказались бы в барыше. Понимал ли это доставшийся Фридриху генерал, оставалось только гадать, но Савиньяк предпочел бы честного вояку.

Глаза маршала лениво скользнули по вершинам ближайших холмов, на которых истуканами торчали дозорные. Застать талигойцев врасплох не получится, да и откуда дриксу знать, что там, за холмами, и все ли силы врага вышли в долину? Нет, «гусак» в обход не пойдет, даже самый умный. Значит...

– Марций, разверни-ка полки прямо там, где мы вышли в долину.

– Долида расширяется, до реки остадется деприкрытое прострадство. Придется растядуть лидию.

– Растягивать порядки неразумно, а дыру закроет Хейл. Вернется и закроет, а пока Эрмали передаст тебе дополнительно три батареи. Этого хватит.

– Иду. – Фажетти улыбнулся. – Ты правильдо де послушал дядюшку. Савидьяк должед быть воеддым, а де диплобатоб! С арьергардоб бы разберебся, до ведь есть еще и авадгард. В бост оди уже уперлись, со Стоудволлоб поздакобились. Что дальше?

– Считаешь своим долгом напомнить? – Детство, поездки в Рафиан, сады с фонтанами, зеленые ящерки на белых камнях, пока запретное вино и еще более запретное девичье купание. Долго же не вспоминалось...

– Считаю своиб долгоб свердуть шею арьергарду. – Троюродный братец по матушке предпочитал быть не родственником, а подчиненным. Причем хорошим. – В добрый час!

– В добрый час!

Генералы привыкли, что есть Талиг, есть Сильвестр, есть Ноймаринен и Алва, а их дело – честно воевать. Или не менее честно карать. Они сделают все – умело, добросовестно, отважно, будет нужно – погибнут, но только с приказом в кармане. Приказом, который отдаст тот, кто не сомневается. Что ж, Проэмперадор не колеблется и не оглядывается – сила и уверенность сейчас важней хлеба и даже пороха.

Савиньяк взялся было за трубу, но арьергард еще только готовился, а Айхенвальд ушел слишком далеко для наблюдений, да и дыма прибавилось. Смотреть стало не на что, зато слушать... Чем дальше продвигался бергер, тем чаще звучали залпы, и это было просто отлично. Неистовый «гусак» хотел летать, телеги ему мешали – значит, долой телеги! С полковыми обозами шли только личные гвардейцы его высочества – не ради пороха, ради перьев, то есть, простите, парадных мундиров. Шитых золотом. С четырьмя десятками пуговиц. Что ж, «вперед во славу кесаря», то есть, простите, Фридриха! Под барабанный бой, при полном параде, колонны в ряд, и принц на вороном коне... Зато у остальных из боеприпасов только то, что тащат на себе. Полтора десятка выстрелов на большое сражение – мало, а высочайшее топанье ногами и вопли пушек не заменят. Даже самых малых.

– Господин маршал! – Запыхавшийся «фульгат» едва не растянулся у ног командующего. Предательски блеснул подтаявший ледок. – От Рединга... Со стороны обозов наблюдается подход кавалерии и пехоты. Готовят атаку.

Ну и хвала Пфейхтайеру. Неожиданностей не будет, но отсутствие неожиданностей не равняется отсутствию неприятностей. Дриксенская гвардейская кавалерия мало уступает талигойской, если вообще уступает, а Эмиля Леворукий занес аж в Ургот.

– Возвращайте Хейла. И потрудитесь не спотыкаться. Вражеская конница – не повод подворачивать ноги.

2

Конь Чарльза перескочил убитую лошадь, подкова чиркнула о кирасу лежащего навзничь всадника. Это тоже называлось войной. Той, что пристала офицеру для особых поручений и генеральской свите. Другим достался бой, а им – скачка за ушедшими вперед: Хейл был не из тех, кто оставляет атакующие эскадроны без присмотра. Небольшая кавалькада догоняла спешащую к Ор-Гаролис чужую смерть. На дороге валялись трупы, мушкеты, переломанные и все еще целые пики, шлемы, патронные сумы, холщовые походные торбы, брошенные спасавшимися от тяжелых палашей «крашеными». Впереди ржало, орало, бухало и скрежетало. Сзади тоже слышался шум, но Чарльз предпочитал не оглядываться.

Среди серых и белых пятен что-то мелькнуло. Черное и красное. Человек. Свой...

– Помогите, – бросил на ходу Хейл, и двое адъютантов бросились к пытающемуся выбраться из-под мертвой лошади кавалеристу. Он был ранен в бедро, и снег вокруг становился все краснее. Генерал шевельнул поводьями, раненый и адъютанты остались позади. Навстречу попался еще один раненый. Этот ехал сам, то и дело стирая с лица кровь. Грохотало уже совсем близко, Хейл махнул плетью в сторону ближайшего холма. Разумеется, они опять будут смотреть!

– Завтра попрошусь к Бэзилу. Хоть коноводом, – вслух пообещал Чарльз. Раненые появлялись все чаще. Одни были кое-как перевязаны, другие просто зажимали раны, но честь отдавать они не забывали. И, Леворукий их побери, они улыбались!

– Хороший бой! – крикнул какой-то теньент. Давенпорт кивнул в ответ, перехватывая поводья. Лошади принялись взбираться по склону, и тут сквозь грохот и гул донесся сигнал – конницу звали назад!

– Горнисты! – Хейл лишь слегка повысил голос. – «Выходить из боя, собираться вместе».

Кавалькада подалась вбок и вверх и застыла на склоне. Десять всадников вскинули горны. Проэмперадор звал, генерал приказывал, но услышат ли полковники? Захотят ли услышать и что делать с теми, кто предпочтет уже идущую драку?

По долине расплывалось дымное пятно. Негустое, но разглядеть без трубы что-то дальше, чем за тысячу бье, не получалось, пришлось смотреть вниз. Там раненые прижимались к холмам, освобождая путь тем, кто сейчас бросится назад. Из белесого облака донесся зов полковой трубы, почти слившийся с таким же, чуть более далеким. К чести полковников Хейла, няньки им не требовались. Трубачи один за другим подтверждали: «Слышим. Собираемся. Идем». Схватка послушно затихала. Ближайшие эскадроны прекращали атаки, даже самые успешные, и выходили из боя.

– Могли бы и поживее, – буркнул Хейл. – Не в болоте...

Он ворчал, потому что был доволен. Будь он зол, никто бы не услышал и слова. До вечера.

– Мальчики, – генерал требовательно оглядел немногочисленную свиту, – живо к командирам полков. Приказ один – следовать за мной. Пойдем не со стороны гряды, а вдоль реки. Заодно пощиплем тех «гусей», что бегут к обозу или на тот берег.

Чалый жеребец грациозно развернулся на крохотной площадке и, игриво взмахнув хвостом, начал спускаться. Трубы все пели, а первый из возвращавшихся эскадронов уже подходил к холму. Кавалеристы шли в полном порядке, колонной по трое, но голова у богатырского вида корнета с полковым штандартом была обвязана, а у седла болталось еще одно знамя. Трофейное.

3

Айхенвальд по-прежнему наступал. Умело и упрямо, но это перестало быть главным. В поле зрения появился арьергард дриксов, и выглядел он внушительно. Пехоты было поменьше, чем у Фажетти, зато густые порядки конницы за дальним флангом внушали большие опасения. Тот, кто гнал солдат в тыл талигойцам, не хитрил, за холмами не прятался, и в этом был свой резон. Завидев у себя в тылу значительные силы, фрошеры должны выпустить Фридриха и перестроиться для отражения атаки. Должны... У Лионеля Савиньяка отродясь не имелось долгов. Даже в юности. Он вообще был добродетелен, пари и тех не терпел, но сейчас поставил бы рамку с Фридрихом против списка Золотого договора, что приближающимися частями командует злющий гаунау, приставленный Хайнрихом к пока еще не великому зятю. Увы, биться об заклад было не с кем – Хеллинген подобного себе не позволял, а Мениго и Фажетти были заняты.

Марций уже развернул свои четыре полка поперек долины вместе со всей артиллерией, упершись левым флангом в холмы. Правый обрывался, не доходя до реки. Родич приказу подчинился, но только подчинился. Будь его воля, он бы растянул заслон, оставив в тылу пару рот для затыкания дыр. Именно так советуют стратеги – не только злополучный Пфейхтайер. Именно так поступили бы Айхенвальд, Бруно, пожалуй, даже фок Варзов, но дыр у Фажетти не будет. Гаунау поторопился со своей помощью, а Фридрих, судя по скромности дриксенского огня, промешкал или пожадничал. Нет бы отдать часть гвардейских запасов тем, кто дерется, только гвардия Фридриха умрет, но не поделится с тем, кто уже умирает. В том числе и за них.

– Господин маршал, Хейл выйдет на исходные позиции через полчаса.

– Хорошо.

Дриксенский зад может брыкаться, сколько его душе угодно, а вот укусит ли голова? Что сделает командующий авангардом, услышав за спиной грохот боя? Ты бы принялся считать, сколько фрошеров можно собрать в Надоре и сколько нужно, чтобы так смело атаковать. Потом, по мере приближения этого безобразия, ты бы задумался, какие силы нужны, чтобы опрокинуть чуть ли не половину армии. Возможно, ты бы понял, что враг бросил на весы все. Значит, серьезной атаки на мост не будет. Значит, наглецы на том берегу лишь отвлекают внимание и нужно, оставив надежный заслон, мчаться назад. Наплевав на полученный утром приказ. Это самое умное, что можно сделать. Это единственное, что нужно сделать, если хочешь спасти... нет, не затащившего тебя в ловушку напыщенного дурака, а своих людей и свою шкуру. Лучше отдать хвост, чем хвост вместе с головой. Ящерицы – великие тактики, потому и выживают.

– Господин маршал? – Хеллинген, и какой решительный...

– Да, полковник.

– Мне кажется, было бы правильным остановить Айхенвальда. В ближайшее время арьергард дриксов будет готов атаковать. Прикажете дать сигнал?

– Раз пехота может наступать, пусть наступает. Что у вас еще?

4

Прямо на глазах Чарльза лопнул строй синего батальона, вернее, его остатков. Отрезанные от своих, прижатые к реке и расстроенные залпами с близкой дистанции, дриксы дрогнули и бросились врассыпную еще до того, как черно-белые пикинеры вышли на расстояние удара. Большинство бегущих кинулось на восток, к своим, но кое-кто из стоящих с краю рванул прямиком к бурлящей на обледеневших камнях безымянной речке.

Первым мчался синий пикинер. Перемахнув водную полосу, он очутился на галечной отмели, в два прыжка ее преодолел и поскакал дальше, опираясь на обломок пики, как на шест. Несущийся следом мушкетер такой возможности не имел и поскользнулся чуть ли не на первом валуне. Отчаянно взмахнув руками и выронив мушкет, бедняга кое-как выпрямился и, не решаясь двинуться с места, застыл посреди потока дурацкой статуей. Вожак этого не заметил. То и дело оборачиваясь на черно-белых, он мчался вперед заячьими прыжками – прямиком в объятия созерцающего переправу разъезда Рединга. За пикинером сломя голову неслась стайка человек в десять. Раздался одиночный выстрел, почти догнавший прыгуна долговязый мушкетер дернулся и упал. Речушка была мелкой, но встать упавший не пытался, а остальные даже не замедлили бега...

Нет, один, с обвязанной головой, вроде бы повернул, но успел ли? Развязки Чарльз не видел – и разъезд, и беглецов скрыла скала.

– Поохотиться бы, – шепнул Давенпорту последний из адъютантов Хейла, еще не понюхавший сегодняшнего пороха.

– Без нас справятся, – покривил душой Чарльз.

Генеральская кавалькада быстрой рысью двигалась вдоль реки вслед за передовыми эскадронами, обходя дерущихся и не ввязываясь ни в какие схватки. У пехоты и так все шло отлично. Попавшие под первый удар дриксы были опрокинуты, Айхенвальд наступал, успешно продолжая то, что так хорошо началось. Отсутствие обоза уже давало о себе знать: талигойцы пороха не жалели, ответная стрельба была редкой и беспорядочной.

– Пока неплохо, – выразил общее мнение незнакомый теньент с перевязанной рукой, сменивший ушедшего в бой порученца, – а вот что-то будет сейчас у нас?

– У нас будет атака вражеской кавалерии, – удовлетворил любопытство теньента генерал и уточнил: – Очень скоро.

О том, что было бы, атакуй дриксы из арьергарда позже, когда полки Хейла ушли бы к Ор-Гаролис и рассеялись в холмах, Чарльз не спросил. Савиньяк или угадал, или знал точно; в любом случае он был прав, а пугать других и себя неслучившимися бедами Давенпорту не советовал еще Генри Рокслей. Когда был не покойником, а маршалом и талигойцем.

5

Дриксы атаковали вполне предсказуемым образом. Неведомый командир арьергарда действовал в точном соответствии со здравым смыслом и Пфейхтайером: пехота, судя по буро-коричневым мундирам – гаунау, наступала Фажетти в лоб, а кавалерия выдвигалась сбоку, направляясь в обход открытого правого фланга. Красивое решение, хоть сейчас в учебный трактат! Хочешь – бей в бок не перекрывшего до конца берег Фажетти. Хочешь – бей в тыл не желающему оглядываться Айхенвальду; сковать упрямца перед решающим столкновением сам великий Гусак велит. Какой выбор, господа, какой выбор!

Грохнуло. Артиллерия дриксов вовсю поддерживала атаку своей пехоты. Ответа не было, хотя пора бы уже, а темно-синие эскадроны красиво заворачивали вправо, явно готовясь обрушиться на фланговые батальоны второй линии. Все-таки решили не бросать в тылу неразбитых фрошеров... Предусмотрительно и похвально! Гуси вообще птицы вдумчивые, один Штанцлер чего стоил!

– Прикажите Айхенвальду остановиться и развернуться, – снова подал голос Хеллинген. Обычно начальник штаба был ходячей субординацией, но бедняга видел, как Фажетти перестроился лицом к надвигающейся коннице. Умело перестроился, но строй вышел слишком уж тонким, и субординация полетела к Леворукому.

– Вы что-то сказали?

– Конный резерв! Пошлите Фажетти конный резерв! – Точно решил, что Марцию конец. И все из-за избытка опыта и знаний.

– Полковник Хеллинген, смирно!

– Я не собираюсь...

Грохот пушечного залпа весьма кстати скрыл грех неподчинения. Грохот талигойского залпа. Успели! Фажетти уже в Лаик умел выбрать нужный момент.

Дымное облако, летящие через конские головы всадники, валящиеся на снег лошади... С холма выглядит недурно, но Лионель Савиньяк слишком хорошо помнит Торку, чтобы наслаждаться красотой зрелища. Талигойскую кавалерию тоже встречали залпами в упор. Глупая была атака, чего уж там... Сегодняшний гаунау оказался толковей покойного талигойца, он все понял правильно. Столь уверенное движение синей конницы застопорилось.

– Артиллерия оказалась весьма к месту, не правда ли, Хеллинген?

– Да, господин маршал!

Бунт иссяк. Нет, Хеллинген не испугался, вояки вообще мало чего боятся, но им надо смотреть снизу вверх. Кодорни, Айхенвальд, Хейл, Эрмали, не говоря уж о Лецке, – все они старше и опытней, но в этот Излом опыт не спасает, а тянет на дно. Как доспехи в воде.

Новый залп, прислуга у орудий делает все возможное! Молодцы, их старания не пропадут зря. Не пропадет ничего, что пришлось терпеть во время этого кошачьего марша.

– Господин Проэмперадор. Подходит Хейл.

Пусть докладывают. Хоть бы и о том, что видно в любую трубу. Доклады наполняют некоторые существования смыслом. Пусть исполняют приказы – это придает уверенность. Смысл и уверенность – это счастье, хотя адъютанты и полковники о таком не задумываются. Он и сам не задумывался, пока подыгрывал Росио. Зачитать в нужное время письмо, проворонить неурочную встречу короля с супругой, сообщить о тайной депеше, обронить пару слов в соответствующем присутствии, даже обнажить шпагу... Это просто и иногда – весело, не то что, стоя на холме, гнать других на чужие мушкеты и ждать, ждать, ждать! Предел мечтаний для фридрихов и скрежет зубовный – для Росио, Рудольфа, отца...

Хватит! Их с тобой нет, есть ты, вот и решай. Это твоя диспозиция, последний полученный тобой приказ. Ты не просто должен защитить Надор, ты должен запереть Хайнриха в Гаунау до конца кампании, так изволь сосредоточиться. На Айхенвальде. Упрямец дошел-таки до боевой линии, спешно выстроенной то ли Фридрихом, то ли кем-то, кто очнулся первым. Если Айхенвальд остановится, дриксы смогут отдышаться. Если Айхенвальд остановится, схлынет азарт и солдаты почувствуют усталость. Нужно идти вперед. Не давать передышки, не позволять собраться с мыслями тем, у кого они есть.

– Господа, мы перемещаемся вслед за наступающей пехотой. Кто-то один может остаться и понаблюдать за сражением кавалерии. Оно обещает быть интересным.

– Кавалерийский резерв...

– Следует за нами.

Пока обруч катится, он не упадет! Пока идет война, армия не развалится, а будет армия, будет и Талиг. Если остановишься, то потом соберешь половину, треть, четверть... Если остановишься, те, кто не думает, – задумаются, а это удовольствие не для всех.

– Хеллинген, вы остаетесь? Отлично. Потом доложите.

6

Новый пригорок. На этот раз с кривым деревцем на склоне. Сколько можно смотреть сверху вниз на чужой бой! Хуже – на свой, в котором тебя нет. «Особые поручения»... Таскаться за теми, кто знает свое дело и не думает ошибаться, а если ошибется, заметит это первым. И исправит.

– Недурно! – сообщил Хейл, не опуская трубы, но и без нее было видно, как уже обошедшая было заслон дриксенская конница развернулась к новому врагу.

Успели. В последний момент, но успели. Неизвестный командир предпочел сшибку отступлению, и теперь две конные лавины неслись навстречу друг другу, словно на гобелене в Роксли. Нелепое сравнение, но чего только не придет в голову обреченному наблюдать. Вечный наблюдатель, хоть хроники пиши... «Я видел арест короля...», «Я видел то, что осталось от Надора...», «Я видел бой у Ор-Гаролис...». Не участвовал – видел. Не дрался – наблюдал. Свысока!

– Свеженькие, – усмехнулся раненный в плечо капитан. Хейл разогнал по полкам уже всех адъютантов, теперь его сопровождали легкораненые офицеры. И Чарльз Давенпорт.

– Ничего, – второй капитан улыбаться не мог, мешала кое-как перевязанная рана, – сейчас они начнут уставать...

Картинно несущиеся всадники сшиблись сразу в четырех местах. Сверху бой казался каруселью, водоворотом, в котором кружат разноцветные листья. Кто-то падал на снег, кто-то на всем скаку пролетал мимо одного противника, чтобы схватиться с другим. Темно-синие мундиры мешались с черно-красными. В бой вступали все новые и новые эскадроны, конные схватки вскипали по всему пространству – от сражающейся пехоты и до речного берега. У Хейла людей было больше... То есть изначально больше, но без потерь при первой атаке не обошлось, вдобавок кое-кто все же отстал, а дриксы только вступили в бой, и еще они очень хотели помочь своим.

Если арьергард прорвется, у Фридриха будет порох, если будет порох, все изменится. Будет не победа, а бойня, только принц в крайнем случае может убраться в Гаунау и набрать новых солдат, а вот Савиньяк... Кроме ушедшего к перевалам Кодорни можно рассчитывать разве что на новобранцев, оправившихся раненых и немногочисленных ветеранов. Вернее, стариков.

– Поторопи этих волов, Шарло. Лебенслюстигу нужна помощь.

Мелькнула обвязанная голова – посланец спускался с холма, спеша навстречу отставшим. Хейл переступил с ноги на ногу и вновь уставился на поле. Отвлекать генеральское внимание на свою персону Давенпорт не стал. Отправил своего, пусть и раненого? Его право.

Временная свита в изодранных, закопченных мундирах сгрудилась у края площадки. Командующего офицеры не стеснялись. Они громко разговаривали, переживая уже пережитое, выясняя, где Лебенслюстиг, младший Хейл, Гедлер, выискивали в общей каше своих, как-то их узнавали – или им так казалось. Чарльз молча отошел. Из боязни зацепить чужую рану. Из боязни надерзить и выставить себя дураком. По ту сторону холма тоже шел бой, и Давенпорт стал смотреть, как дерется пехота, о которой он почти позабыл, хотя ветер и доносил треск мушкетов, то и дело перекрываемый пушечными залпами. Пороха ни Талиг, ни Дриксен не жалели, но атака арьергарда захлебывалась. Конница была связана боем, а пехоте не хватало сил самой проломить талигойскую линию.

– Проклятие, они прорываются!

Может, сказалась свежесть людей и лошадей, может – удача, а может – умение командира, но в построениях Хейла возникла брешь, в которую «гуси» швырнули последние резервы. Еще немного, и темно-синие выйдут в тыл пехоте Фажетти. А своих резервов, кроме пары отставших и только что подошедших эскадронов, у генерала не осталось.

– Давенпорт!

Голова еще была в чужом бою и своей досаде, а гвардейские ноги уже щелкали каблуками перед возникшим начальством.

– Вы смотрите, куда нужно, – кивнул в сторону прорыва Хейл. – Передайте Диру – закрыть брешь. Проводите, но не увлекайтесь. Удачи!

Подтвердить приказ Чарльз забыл, вернее, вспомнил об этом у подножия холма. Подошедший резерв еще устраивался, Дир был в седле – ждал, вернее, злился. Как сам Чарльз пять минут назад.

– Робби, – крикнул Чарльз, наплевав на все уставы, – а ну за мной! «Гуси» прорвались. Приказ – латать дыру.

7

Песня горна, короткое ржание, охватившая мерзлую землю дрожь – два эскадрона, три с лишним сотни всадников, перешли на галоп. Топот множества копыт разносится по долине барабанным боем, ударяется в скалы, и те отвечают! Рокот накладывается на рокот, а конница все набирает ход, все неотвратимей, все неистовей становится бег. Удары копыт. Удары сердца, встречный ветер, свет, блики на выставленных вперед клинках. Здесь твое место, твое счастье, твоя жизнь и чужая смерть. Чужая!

Чарльз выравнивает коня, мчится рядом с Робби. Как же все ясно и просто! Нужно только держать строй! Безделью, ожиданиям, наблюдениям конец. Конец и офицеру для особых поручений. Теперь он один из многих. Он идет в атаку, как все! Со всеми. Нет людей, нет коней, нет эскадронов, есть единый неистовый порыв, который не сдержать никому!

Белая ложбинка, подъем, и вот они, враги! Совсем рядом!.. Леворукий, да они же стоят! То ли решают, куда свернуть, то ли приводят в порядок смешавшиеся ряды.

– Повезло! – шепчет, говорит, кричит Робби, привстав в стременах, машет рукой.

– Тали-и-иг!..

– Савиньяк!..

– Хе-е-е-е-ейл!

И вновь: «Тали-и-и-иг!»

Встречать атаку разогнавшихся талигойцев, не успев набрать ход, дриксы не захотели. Огрызнулись десятком пистолетных выстрелов и стали поворачивать коней.

– Вперед!

– Хейл!

– Держи «гусей»!

– Талиг!

Рубаки Дира на плечах бегущих врезаются в круговерть кавалерийского боя. Черный поток разбивается о синий, растекаясь ручьями и ручейками. Дорываются до живого тела клинки, ржут пьяные от скачки кони, сухо щелкают выстрелы, и ревут, ревут сбоку все еще несытые пушки.

Пронеслась потерявшая всадника лошадь, вынырнул из суматохи усатый дрикс на рыжем коне, поднял палаш. Чарльз принял удар на эфес, ответил, синий сдал вправо и вперед... Пара бесполезных ударов, пистолетный выстрел, усатый хватается за бок, рядом возникает Робби.

– Все, друг! – Сияющие глаза, на мокром лбу черные полосы. – Хватит с тебя сладкого! Дальше наша работа. Дуй к генералу – доложишь. Стив, прикрывать капитана!

– Так точно!

Лавина рассыпается на части, тает в общей схватке. Тысячи человек продолжают упорно резаться. Что для этакой мясорубки несколько лишних сотен и тем более трое? Капитан и двое солдат выбираются на обочину, пробиваясь назад. Обгоняют раненых. Их немного, потерянные в ложбинке минуты аукнулись дриксам упущенной удачей.

– Давайте к тому горбу. Я хочу оглядеться.

При докладе без холмиков не обойтись – разумеется, если начальство не удовольствуется отчетом о твоих восторгах. Безымянный горбик радушно подставил нетронутый снежный бок, позволяя подняться на словно созданную для наблюдений вершину. То, что представлялось мешаниной лиц, клинков, темно-синих спин и лошадиных крупов, обрело четкость.

Подход эскадронов Дира окончательно погасил порыв дриксенской кавалерии, но и талигойские порядки пришли в расстройство. Схватка притихла сама собой. Черные и синие отходили, перестраивались, готовясь с новой силой кинуться друг на друга. И кинулись бы, не опереди их пехота. И пушки.

Хейлу все же удалось оттянуть вражескую кавалерию от пехоты Фажетти и полностью завладеть вниманием дриксов, а те упустили из виду, что пехота может не только обороняться от конницы, но и наступать. Эта рассеянность оказалась роковой. Фажетти относился к великим стратегам прошлого и их трудам без должного почтения и не знал, что должен торчать столбом, считая чужих лошадей. Отбив первую попытку обхода, пехотные каре вместе с полковой артиллерией немного постояли, словно наблюдая за боем, и двинулись вперед. Подойдя на выстрел, они обрушились на топтавшихся на месте «гусей» всей мощью своего огня. Артиллеристы просто свирепствовали – картечь сыпалась дождем...

– Не хотел бы я сегодня быть «синим», – проворчал Стив.

Чарльз кивнул. Он мог лишь гадать, каково это – стоять в редеющем строю и слушать, как свистит смерть. Смерть, с которой не скрестишь клинок и которой не всадишь в брюхо пулю. Ненавидят ли солдаты тех, кто послал их на убой? Раньше Чарльз о таком не задумывался, но раньше он не взирал сверху на сражения.

Запел горн – Бэзил и Лебенслюстиг вновь пошли вперед. Вновь боевой клич и топот сотен копыт сливаются в общий рев. Вновь сшибаются шеренги, но инициатива «гусями» бесповоротно утеряна. Черно-синий неистово ревущий зверь, пятная снег, медленно, но верно отползает на запад. По истоптанному полю бредут выбравшиеся из битвы раненые, сбиваются в стайки, тянутся к своим, да бродят среди неподвижных темных пятен осиротевшие кони. Гул делается глуше, ветер носит дым, мешая видеть даже с холма. Все, пора докладывать.

– Возвращайтесь, – велит Чарльз, – дальше я сам.

Стив и его приятель не спорят, они рады такому приказу. Капитан Давенпорт тоже бы предпочел вернуться к Диру. Чарльз хотел просто воевать уже тогда, когда в Талиге все было в порядке, а ему доставались гарнизон, гвардия, генералы...

Хейл стоял все на том же месте и все в той же позе, словно Давенпорт никуда не отлучался, только даже от новой свиты осталось всего трое.

– Как заткнули прорыв, я видел, – взял быка за рога генерал. – Что дальше?

– Пять батальонов второй линии заслона атаковали фланговые эскадроны дриксов, когда те перестраивались.

– Браво! – Хейл был откровенно доволен. – Атаку мы им сорвали, но так оставлять нельзя, пора переходить в наступление. Капитан, отправляйтесь к Савиньяку. Ищите его в непосредственной близости от порядков Айхенвальда. Сообщите, что приказ выполнен.

– Благодарю за совет, господин генерал!

– Поздравляю с первым боем. – Командующий кавалерией неожиданно усмехнулся: – Я свое первое сражение встретил оруженосцем. Хуже того, я и впрямь таскал оружие за господином и стерег его лошадь. Как же я был зол! А после боя меня еще и подпоили...

– Кто был вашим господином? – не выдержал Давенпорт.

– Арно Савиньяк. Старший, разумеется.

Глава 9
Кадана. Изонийское плоскогорье

400 год К.С. 22-й день Весенних Скал

1

Два часа – и чуть ли не половины победоносной армии как не бывало, а мушкеты оставшихся вот-вот станут палками. Разве что гвардейцы поделятся. «Гуси» с обозами и «медведи» без ничего... Вот и клин меж родичами. Хайнрих с горя похудеет и вырвет у зятя перья, но это будет еще не сейчас, сейчас – арьергард. Его мало отогнать, нужно, чтобы гаунау не пустились на новые подвиги, а значит, Фажетти придется наступать. Хоть и жаль дробить силы перед главной схваткой, оставлять за спиной недотрепанных «медведей» с порохом нельзя.

– Господа, как вам нравится пригорок у подножия того холма?

Именно пригорок. С самого холма будет далековато, а свита уже заворачивает коней. Ни вопросов, ни сомнений... Еще бы, ведь маршал спокоен, как бергер, несмотря на то что впереди, по направлению к Ор-Гаролис, виднеются вполне приличные линии... Но как же чудесно хоть на десять минут оказаться в седле! О том, что Эмиль не живет без лошадей, знают все, но его лощеный братец тоже предпочитает паркету седло. Никуда не денешься – кровь.

Шаг, рысь, галоп, прыжок через проталину. Просто так, для удовольствия, снова шаг. Если сегодня выйдет как надо, завтра они с Грато устроят скачку с препятствиями. Или нет, не завтра. Будет слишком много дел, да и бой пока не выигран даже на треть.

Пехота, маршировавшая в голове ухваченной за хвост колонны, наконец-то опомнилась и собиралась встретить талигойцев. Остатки «крашеных» и те, до кого не успела дойти очередь, со всех ног спешили под защиту выстроившихся собратьев. Продолжай Айхенвальд столь же лихо наступать, отдельным колоннам пришлось бы туго, но бергер не позволит азарту пересилить осторожность, иначе какой же он, к кошкам, бергер?

Генерал быстро, но без суеты, подтягивал отставшую артиллерию, готовясь к новому, куда более серьезному столкновению. Четкость, с которой напротив вражеского построения формировался общий строй черно-белой пехоты, не могла не радовать.

– Господа, вам не кажется, что дриксы и гаунау пришли в себя?

– Все равно у нас численное преимущество, – радостно напомнил напрочь позабывший о сомнениях Хеллинген. Лионель и сам бы позабыл, но бурная молодость – отнюдь не залог достойной старости.

– О преимуществе говорить будем вечером. Подсчитав потери.

– Не только свои! – не унимался Хеллинген, косясь на чужой арьергард, а тот отступал. Не имевшие преимущества в численности и, главное, в артиллерии «бурые» не смогли опрокинуть заслон, а неудача обходного маневра окончательно похоронила надежды на успех. Хейл сумел отбросить противостоящую ему конницу, и генерал-гаунау, опасаясь окружения и полного разгрома пехоты, дал команду на общее отступление. «Медведи» все быстрей пятились в ту узость, из которой столь красиво появились, но головы они не потеряли и совести тоже – отход не перешел в бегство, и никто никого не бросил. Сильно потрепанная кавалерия как могла прикрывала отход не менее потрепанной пехоты. Батарея тоже замолчала – видимо, пушки, опасаясь захвата, предпочли увезти.

– Хейл что-то не собирается проявлять назойливость. – В голосе вошедшего в раж Хеллингена слышалась легкая досада.

– Эта схватка для него не последняя.

– И все-таки сегодня наш день! – не выдержал кто-то из свиты. – Наш!

Савиньяк обернулся. Обвел взглядом молчащих теньентов, капитанов и полковников. Сэц-Алан опустил глаза. Значит, он. Маршал усмехнулся:

– День – слишком мало, капитан. Сегодня – наш Круг, соглашаться на меньшее – преступление против Талига.

2

Лошадь оступилась на подтаявшем склоне, и Чарльз едва не вылетел из седла. Только свалиться с коня на глазах маршальской свиты под конец и не хватало! Более глупого завершения «особого поручения» не придумаешь, да и само поручение... Оно выполнено, только докладывать нечего. Со своего пригорка Савиньяк прекрасно видел и Хейла, и отходивших «гусей», и занятого поисками командующего капитана Давенпорта, хотя на такую мелочь Проэмперадор отвлекаться не станет. Вот адъютанты, те не преминут заметить и самого капитана, и пошатнувшуюся лошадь.

– От генерала Хейла, – четко произнес Чарльз.

– Докладывайте. – Савиньяк опустил трубу, в которую только что видел то, о чем Давенпорт еще не знал и знать не мог.

– Приказ выполнен. Дриксенская кавалерия понесла большие потери, не выдержала удара и отошла вместе с пехотой. Тем не менее полного успеха добиться не удалось, противник отступил в определенном порядке. Угроза со стороны дриксенского арьергарда снята. Генерал Хейл остановился для короткого отдыха и перестроения.

– Благодарю. – Маршал смотрел не на Давенпорта и не на Хейла, а в сторону Ор-Гаролис. – Это прекрасно, но вражеский авангард может вступить в бой в любой момент.

– Именно поэтому следует подождать, пока не подтянутся Хейл и Фажетти, – буркнул командующий артиллерией, явно продолжая какой-то спор.

Савиньяк пожал плечами, словно ему было невыносимо скучно.

– Мы будем наступать сейчас. Правым крылом от холмов. Отожмем Фридриха к речке, а потом туда и опрокинем. Он у нас гусь, пусть плавает.

Давенпорта никто не отпускал, его просто перестали замечать, и капитан счел за благо отойти к переговаривавшимся вполголоса свитским. Обсуждали основной удар, нацеленный на ближний, левый, фланг противника. Туда подтягивались резервы, туда тащили свои пушки люди Эрмали. До начала решающей схватки оставалось совсем немного.

– Хотите? – Адъютант артиллериста протянул Давенпорту флягу. Левой рукой. Правая была подвязана шейным платком.

– Я бы предпочел трубу...

– Одно другого не исключает.

С маршальского пригорка бой выглядел так же, как с генеральского холма. Медленно ползущие прямоугольники батальонов, мечущиеся между ними одинокие фигурки, лениво плывущие клубы дыма. Смерти сверху видно не было.

– Капитан Давенпорт!

– Слушаю, господин маршал.

– Ваша лошадь устала?

– Нет. – Он ответил раньше, чем подумал, но лошади не люди, гонор их не спасет. – Не слишком.

– Тогда вы, Лецке. Поторопите Хейла. Пусть оставит Фажетти три полка, а с остальными встает за нашим правым крылом, на склонах. Ближе к Ор-Гаролис.

3

Эрмали не подвел. Полтора десятка орудий уже находилось в первой линии пехоты. Плотные клубы и полосы дыма поднимались над черно-белыми прямоугольниками с радующей сердце частотой – Айхенвальд выжимал из преимущества в артиллерии все возможное. Дриксы отвечали с не меньшей страстью. Артиллеристский гул возвестил о начале столкновения главных сил, но «гусей» надолго не хватит. Еще четверть часа – и отсутствие обозов начнет сказываться. Кое-где уже сказывается: сплошные дымные полотна сменяются светло-серыми фонтанчиками, все более редкими, контуры бурых и синих построений обретают обреченную четкость.

– Интересно, – щурится не в меру разговорчивый Хеллинген. – Если Фридрих и поделился порохом, то не со всеми.

Благодаря утренним удачам силы почти сравнялись, более того, сейчас Айхенвальд имеет перевес. Если прикинуть на глаз, его пятнадцати тысячам противостоят тысяч тринадцать Фридриха, вдобавок лишенных поддержки конницы. У талигойцев конница есть. Под рукой.

Маршал Севера перевел трубу влево, с законной гордостью созерцая кавалерийский резерв. Полторы тысячи кирасир и вновь собравшиеся «фульгаты». Рединг успел всласть погонять гаунасских егерей и был не прочь продолжить, но все хорошо в меру.

– Согласно Пфейхтайеру, пехота без кавалерии наступать не должна, – не унимается начальник штаба. – Они никогда не решатся...

– В некоторых обстоятельствах приходится забывать и классиков.

Если дриксы отрекутся от Пфейхтайера, хватать за уши атакующего кабана придется «фульгатам», им не впервой. Савиньяк и сам нашивал мундир с оскаленной крылатой кошкой. При тогда еще генерале Дораке. У Гефлехтштир они не дали «медвежьим» егерям внезапным наскоком захватить форт со всеми скопившимися там обозами. Между прочим, вышло тогда все очень красиво.

От воспоминаний становится весело, только вряд ли это добрый признак.

– Те, кого нет на поле боя, могут появиться, – напоминает Савиньяк больше себе, чем Хеллингену и хихикающим адъютантам. – Половина конницы Фридриха – в авангарде. Ее возвращения можно ждать в любой момент.

Разговор обрывается. Поле застилает дым, по большей части талигойский, но смотреть он мешает всем. Оценить потери, хоть свои, хоть чужие, невозможно, но боевые порядки обеих сторон еще не утратили стройности. Как бы ни был силен огонь, и черно-белые, и сине-бурые батальоны держат позиции.

– Айхенвальд пошел вперед! – весело сообщают за спиной. Верно, пошел. Не дожидаясь, когда дриксы и гаунау решат, отступать им или броситься в отчаянную атаку.

Центр и левое крыло надвигаются медленно, неторопливо, давя противников частой стрельбой. Полки правого крыла действуют решительней. Айхенвальд выполнил приказ, с которым был не согласен, дополнительно перебросив туда половину сил второй линии. Теперь вся эта масса с Лейдлором во главе ударила вдоль не таких уж и дальних холмов. Это еще можно видеть.

Спираль сражения раскручивается все стремительней, и все труднее возвышаться над происходящим невозмутимым многозначительным истуканом, но с ротой место капитана, а с полком – полковника. Командующий бросает в бой себя, когда других резервов нет. Или испытывая судьбу. Или будучи дураком – но в этот бой дурак не полезет. Фридрих «не играет по чужим нотам, он их рвет», хотя личное присутствие его высочества гвардейцам было бы в радость. Драться за вождя приятней, когда вождь рядом. Разумеется, если он не мешает.

– Фридриху следует находиться среди войск, – Лионель с усмешкой оглядывает свиту, – это поднимет боевой дух дриксам и облегчит жизнь Айхенвальду.

Смеются, даже не смеются, ржут. Ну и славно, а пехотинцы уже сошлись лицом к лицу. Схватка раскачивается туда-сюда, то выплескиваясь на один склон, то заливая другой, но в целом остается на месте. Все идет хорошо, все идет правильно, значит, жди неприятностей, а пока их нет, изволь подготовиться. Хейл все еще не подошел... Неудивительно – кавалерия с утра взад-вперед мотается по долине, а лошадей нужно беречь. Что ж, сделаем, что можем, – выжидать разумно лишь в том случае, когда враг сделает все за тебя. Алва чуял такой поворот за сотню бье, Лионель Савиньяк не бог, не Ворон и не болван. Он должен действовать.

– Кавалерийский резерв – за правое крыло. «Старых псов» туда же. Пусть Вайспферт поторопится.

Перевес атакующих и усилия Лейдлора начинают наконец сказываться, «гуси» пятятся, а кое-то уже и бежит. Сперва поодиночке и отдельными десятками, затем поток становится гуще. Откуда-то из дымной глубины выступает несколько колонн гаунау, им удается замедлить отход, но лишь замедлить. Линия сражения начинает загибаться к реке. Теперь двинем туда васспардский полк, пусть прикроют открытый фланг, а то ведь и оглянуться не успеешь...

Уже не успели, и это твоя ошибка. Вот они, долгожданные неприятности! Подкатывают от Ор-Гаролис, вынырнув из дымного марева чуть в стороне от дороги. На сей раз кавалерия атакует первой. Впереди, судя по серебру и синеве, знаменитые «кесарские рейтары». Следом движется пехота, причем много. Значит, у моста оставлен лишь небольшой заслон. Все-таки хорошо, что армией командует Фридрих, а не этот генерал.

Поток рейтар катится вперед, не теряя разбега под выстрелами, обрушивается на оказавшиеся с самого края полки из Северного Надора, захлестывает их соседей. Впору восхититься стремительностью и яростью атаки. Сторонний наблюдатель так бы и сделал, но маршал Савиньяк сторонним наблюдателем не являлся и красоты момента не оценил.

4

Черно-белая пехота, только что уверенно гнавшая дриксов к реке, затопталась на месте и попятилась. Один из надорских полков не устоял, его строй разваливался прямо на глазах. Утром Чарльз уже видел эту картину, на этот раз стороны поменялись местами. Еще несколько минут – и остановился весь правый фланг.

– Выстоят или нет? – Вроде бы он сказал это вслух, но никто не ответил. Все смотрели, как серебряные рейтары, опрокинув два фланговых полка, сдают назад, открывая дорогу идущим следом драгунам и пехоте. И молчали.

– Снова «крашеные», – обычно веселый Сэц-Алан бледен и зол, – только не бегут.

И опять – тишина. И чужое наступление. Дриксы берегли порох, но не себя. Три залпа при сближении и удар по растрепанным надорцам. Мощный. Безжалостный. Отчаянный.

Державшиеся до поры до времени за спиной рейтар драгуны лезут по холмам вверх. Хотят обойти и атаковать сверху. Битва переламывается надпиленной шпагой, а командующий не делает ничего! На столичных смотрах он и то был живее, а тут... Поводил трубой по порядкам атакующих дриксов и повернулся в сторону речки. Утешился!

У реки центр и левое крыло талигойцев продолжали поливать противника огнем. Сильная ответная стрельба виднелась лишь в центре – наверное, там стояла гвардия Фридриха. Стояла... А могла бы пойти вперед, помочь атакующему авангарду, но нет, не по чину. Все это было бы прекрасно, если бы не рейтары и не трещавший по швам правый фланг!

– Похоже, больше резервов у нашего «непредсказуемого» не осталось, – наконец задумчиво изрек Савиньяк. Как всегда, куда-то в пространство. – А Рединг – молодец, господа, ему лишние приказы не требуются. К слову сказать, они никому не требуются.

«Фульгаты» и впрямь не растерялись и не промешкали. Сходиться с тяжелыми рейтарами они не собирались, а вот затормозить драгун... Это у «кошачьих отродий» выходило отменно. Подвижные и проворные, на лучших, чем у противника, лошадях, они с блеском доказывали, что по праву считаются первыми среди легких конников севера. Мгновенно оказавшись выше по склону, «фульгаты» принялись донимать противника быстрыми короткими налетами, вынуждая спешиться, собраться вместе и отбиваться.

Пять сотен вьющихся осами талигойцев и почти тысяча гаунау. Выбывших из наступления, бесполезных, почти беспомощных на голых скользких склонах. Удара с холмов Айхенвальд мог больше не опасаться, но положение оставалось сложным – на дороге вновь собравшиеся в кулак рейтары готовились к повторному удару. Было их тысячи три, и строились они умело и быстро. Если повторится успех первой атаки...

Чарльз не хотел смотреть на маршала и все равно то и дело смотрел сразу со злостью и надеждой. До сих пор Савиньяк рассчитывал верно. Только бы он не ошибся и сейчас! Только бы выиграл этот бой, эту войну и пусть смотрит сквозь людей, обрывает на полуслове, отмахивается, не замечает. На Изломе не до обид.

Рейтары двинулись вперед. Им навстречу спешил кавалерийский резерв. Полторы тысячи кирасир... Так много. Так мало.

Снова схлестнулись две гривастые лавины, стремясь пересилить, опрокинуть одна другую. Снова Чарльз наблюдал с безопасного места, а сердце рвалось в бой. Хотелось вскочить в седло, выхватить палаш, догнать своих, врубиться в синий строй, вкладывая в общий удар капельку своей силы.

Охваченный неистовой, невозможной надеждой, Давенпорт повернулся к маршалу, поймав отчаянный взгляд Сэц-Алана. И младшего Лецке. И раненого «фульгата»... Все смотрели на Савиньяка, а Савиньяк смотрел назад. Туда, откуда рано или поздно – только бы не поздно – должны появиться полки Хейла.

Глаза впивались в даль и проглядели, как, нещадно погоняя коня, вверх по склону несется одинокий всадник. Подлетел. Торопливо, задыхаясь, вскинул руку:

– Господин Проэмперадор... Генерал Хейл на подходе! По вашему приказу... три полка оставлены... для помощи Фажетти... Остальные будут здесь меньше чем через четверть часа... Фажетти докладывает... Он уже ведет бой... в непосредственной близости от обозов. Захвачены четыре орудия... Он обещает... скоро захватить обоз полностью...

5

У подножия холмов кипела лютая рукопашная – ветераны Вайспферта и спешно посланные Айхенвальдом стрелки укрепили дрогнувшие было порядки Лейдлора. Стрельба почти стихла – противники сошлись вплотную. «Крашеные» являли себя во всем блеске, не то что утром, но их усилия уходили в песок – теперь надорский фланг стоял твердо. Иссяк и разгон серебряной конницы. Рейтары раз за разом сходились в ожесточенной рубке с васспардскими кирасирами. Первым не удавалось прорваться, вторым – отбросить врага. Все доблестно били всех, и все топтались на месте, а полководцы возвышались и ждали. Савиньяк – кавалерию, Фридрих... Фридриху ждать было нечего. Свой последний шанс «Неистовый и Неповторимый» упустил, не поддержав рывок авангарда.

Лионель обвел взглядом тревожные физиономии свитских. Они видели то же, что и маршал, по крайней мере, те, кому достались зрительные трубы, и они не знали, что и думать. Нахохлившийся Хеллинген был готов искусать завязшего в гаунау Айхенвальда, а молодняку хотелось в бой. Проэмперадору хотелось того же, он терпеть не мог стоять на одном месте и все время стоял. Особенно во дворце.

«Первый – на паркете с бокалом, второй – в седле со шпагой, но первый со шпагой первый. Кто такие?» Так шутили остряки, знавшие, что Лионель Савиньяк фехтует лучше брата. Они не знали другого, того, что Эмиль фехтовать обожал, а Лионель терпеть не мог, потому и старался быстрее заканчивать поединки. Росио, Ротгер и Леворукий фехтовали еще лучше, и по крайней мере двое из трех любили это дело до одури. Значит, причина не в любви, а в чем-то, что отличает просто мориска от Моро, просто женщину – от богини, а просто хорошего вояку – от полководца. Хеллинген – хороший вояка.

– Если до подхода Хейла Фридрих не выкинет чего-нибудь великого, его положение станет очень тяжелым. – Пусть поговорят, а то как бы с начальником штаба удар не случился.

– В действиях вражеской армии не ощущается единой воли, – с готовностью откликнулся Хеллинген. – Арьергард пытался прорваться сам по себе. Это понятно – возможности снестись с главными силами у его командующего не было. Но почему главные силы толком не использовали столь опасную для нас атаку авангарда? Создается впечатление, что принц не может организовать взаимодействие собственных войск.

– Создается, – рассеянно подтвердил Лионель, с завистью глядя на холмы, где люди Рединга окончательно закружили менее поворотливых драгун. «Медведи» пятились вниз, отгоняя настырных «фульгатов» нечастым, но точным огнем. Лионелю всегда нравилось играть с крупным зверем, но в свое время наиграться не удалось, а сейчас поздно. Нужно забыть, как поют пули, свистит в ушах ветер, пляшут свои и чужие кони, тяжелит руку палаш. Старший в роду не играет. Маршал не играет. Проэмперадор не играет тем более. Вернее, играет. Не собой – людьми и провинциями.

– Сэц-Алан, доберитесь до Эрмали и передайте ему благодарность! Можете не возвращаться!

– Слушаюсь, господин маршал!

Сколько счастья, а разницы – жалкий десяток лет и титул... Остальные тоже не прочь получить в подарок бой или пулю. На холмах мы все кажемся себе бессмертными, да и в бою – до первой раны...

– Эрмали и в самом деле прекрасно использовал оставшуюся у него конную батарею; жалко, их у нас только две. – Хеллинген уже составлял в уме приказ. – Его артиллеристы успевают по всему правому флангу.

Частые картечные залпы и впрямь немало способствовали тому, что «медведи» откатились назад. Теперь пушки Эрмали поддерживали надорцев, зато в центре, где до появления дриксенского авангарда Айхенвальд уверенно, пусть и медленно, теснил врага, дело застопорилось. Опасаясь за фланг и тыл, бергер остановился, дав тем самым возможность противнику перевести дух. Пехота гаунау дух перевела и даже попыталась своей атакой поддержать собратьев, но встречный огонь оказался слишком силен.

Понимая, что война одним сражением не ограничится, Айхенвальд предпочитал действовать ядрами, а не сталью, недостаток же пороха у Фридриха сказывался все сильнее. Недостаток пороха и недостаток ума. Савиньяк усмехнулся, представляя себе бешенство противника, потом улыбка сползла с губ. Маршал Талига стал принцем дриксов, и принц этот был готов растерзать не только и не столько наглых фрошеров, сколько своих. Разведчиков, пропустивших врага. Командующего арьергардом, не подвезшего порох. Авангард, думающий только о себе и своей славе. Гвардейцев, пятящихся, словно раки. Это была неудачная армия, не способная воплотить великий замысел. К тому же она была мала, а генералы-гаунау то и дело оглядывались на Хайнриха! Нет, с такой армией не победить. Лучшее, что можно сделать, – покинуть это сборище тупиц и лентяев и привести настоящих вояк! И никаких офицеров-гаунау!

– Доброго пути, ваше высочество, – вежливо попрощался Лионель. – Вы сделали все, что могли!

Внизу, под «маршальским» пригорком, проходили эскадроны Хейла.

Глава 10
Кадана. Изонийское плоскогорье

400 год К.С. 22-й день Весенних Скал

1

Возвращение Хейла стало последней каплей. Кесарские рейтары прекратили свои атаки, и тут же потрепанные «крашеные» расцепились со столь же потрепанными «черно-белыми». Словно по взаимному уговору дриксы, гаунау и талигойцы в изнеможении опускали оружие.

Армия Фридриха отползала от холмов и от противника. Ее пехота затягивала прорехи в своих рядах и выравнивалась. Рейтары и драгуны отходили дальше влево, прикрывая фланг, пришедшая с ними пехота примкнула к общему строю. Здесь все было кончено, и Чарльз попробовал разглядеть, что творится в других местах. Судя по всему, правый фланг Фридриха хоть и отступил, но ненамного. Ни опрокинуть, ни прижать его к реке так и не удалось.

Центру дриксов пришлось труднее – когда под натиском Лейдлора левое крыло начало отходить, на стыке мог образоваться разрыв. Это грозило большими неприятностями, и соседние полки волей-неволей начали пятиться, загибая фронт и превращая его в некую дугу. Вернувшийся авангард спас положение. Отступление прекратилось, но восстановить утраченное было уже невозможно. «Гуси» выдохлись, хотя талигойцы выглядели не лучше. Угомонились даже «фульгаты», а смотреть на поредевшие эскадроны Хейла и мелькавшие там и тут перевязанные руки и головы было тягостно и стыдно. Особенно сверху.

– Мы торопились как могли, – хрипло доложил поднявшийся к маршалу Хейл, – но у меня в строю не осталось и трех тысяч всадников.

– Даже в таком виде вы остаетесь серьезной силой, – веско произнес начальник штаба. – Само ваше появление резко изменило ход боя.

– Я хотел было ударить вдоль дороги и отбросить кесарских на их же пехоту, но не успел. – Похвалы кавалеристу были не нужны, он знал цену и тому, что сделал, и тому, что не сумел. – Нас заметили на подходе, но встретить им было нечем, вот и...

– Мне не кажется, что гаунау готовы бежать. – Савиньяк не отрывался от трубы; казалось, он хочет по головам пересчитать всех солдат как своей, так и вражеской армий. – А держится все именно на гаунау. Я имею в виду генералов.

– Пожалуй. – Посеревшее лицо Хейла оживилось. – Фридрих не любит тех, кто ему перечит, но «медведи» отвечают за армию перед Хайнрихом.

Проэмперадор кивнул. Он смотрел, как само собой затихает сражение, и ничего не делал. Не было ни суеты, ни приказов. Все слишком устали, а исход сегодняшнего дня уже с полчаса как стал очевиден последнему корнету. Победа была бесспорной и своевременной, но как же все вымотались...

– Едем к Айхенвальду. – Савиньяк заговорил негромко, но от неожиданности Чарльз едва не вздрогнул. – Адъютанты, собрать совет.

Маршал Севера в последний раз оглядел продолжающую сдвигаться к реке чужую линию и тронул коня, направляя его вниз. Свита послушно и устало потянулась за командующим. Лошадь Чарльза оказалась рядом с игреневой «фульгата», исполнявшего обязанности очередного адъютанта Хейла. Они ехали рядом и молчали. «Фульгат» разглядывал конскую гриву и время от времени до странности глубоко вздыхал. Чарльз привставал в стременах, пытаясь разглядеть дриксов. Это было нетрудно.

Крашеные и бурые шеренги медленно стягивались к торчавшему посреди долины небольшому пригорку, охватывая его дугой. Правый фланг упирался в речку, левый подвисал посреди долины, его прикрывала вся оставшаяся конница. Центр выстроился перед пригорком, словно созданным для того, чтобы стать командным пунктом, и, судя по пестроте мундиров, именно там пребывала гвардия его высочества. «Гуси» готовились обороняться, словно талигойцы еще могли наступать...

2

– Можно выждать и посмотреть, до чего додумаются в ставке Фридриха, можно атаковать самим, – равнодушно сообщил Проэмперадор измотанным генералам и полковникам. – Силы почти сравнялись и по пехоте, и по кавалерии. И там, и там у нас имеется некоторое преимущество, но если эта труба не обманывает, оно не превышает и полутора тысяч человек.

Съехавшие к Айхенвальду офицеры переглянулись. Военные советы в Надорской армии ничего не решали даже в относительно спокойные времена, а уж теперь... Маршал давал понять, что доволен, не более того. И все-таки Бэзил не сдержался.

– Надо давить и давить! – радостно выпалил он. – «Гуси», нас завидев, сами назад покатились, без боя. Не отпускать же!

– Снова гнать людей в атаку? – пожал плечами Эрмали. – А если армия потом не сможет наступать?

– Кавалерия с самого утра почти не выходит из боя, – напомнил Хеллинген то, что Бэзил знал всяко не хуже начальника штаба, – ей нужна передышка.

Да уж, передышка была бы кстати. Собственно, она нужна всем, в том числе и «гусям» с «медведями».

– Его высочество наверняка уже понял, что его «неожиданный» план обернулся столь же «неожиданным» пшиком, – позволил себе улыбнуться Рединг, – поняли это и все остальные. На западе не стреляют уже с полчаса, значит, Фажетти таки додавил арьергард. Надежды на обозы у Фридриха не осталось. Поход в Надор закончился, господа.

– Успех достигнут. – Эрмали был полностью удовлетворен и не скрывал этого. – Обозы и артиллерия захвачены, половина, а то и больше армии разгромлена и разогнана. С такими потерями, без продовольствия, пушек и боеприпасов, «гуси» не представляют для Талига никакой угрозы. Все, что им остается, – поскорее унести ноги в Гаунау.

– Не стоит дожимать такого противника. – Хейл с укором взглянул на набычившегося сына. – Будут лишние потери, а люди измучены.

Про лошадей генерал не сказал ничего, только весьма красноречиво вздохнул.

– От добра добра не ищут, – подвел итог Рединг. – Отходят, ну и Леворукий с ними!

Больше желающих говорить не нашлось. Бэзил тоже молчал, упрямо вздернув подбородок в ожидании заслуженной взбучки, но Савиньяк на него не смотрел – он проверял пистолет.

– Прошу господ полковников предоставить списки убитых, раненых и отличившихся, – взял дело в свои руки Хеллинген, – и подготовить свои соображения на предмет возможности дальнейшего наступления. К утру.

– Последнее излишне. – Проэмперадор сунул пистолет в ольстру. – Господа, я понимаю ваши опасения. Тем не менее мы атакуем. Сейчас. Если Фридрих еще не переправился на тот берег притока, он сделает это в ближайшее время. Нужно, чтобы вслед за ним не отступало в порядке, но неслось галопом все, что еще остается на ногах. Айхенвальд, вы атакуете по всему фронту. Как и раньше, зарядов не жалеть. Хейл, займите ваших дриксенских «друзей» и оторвите их от пехоты. У вас преимущество в пару полков, придержите их, потом бросайте в разрыв – наводить панику и угрожать окружением. Эрмали, на левом крыле у дриксов вся конница, да и пехота там приличная. Дело для конной батареи найдется. Где именно, смотрите сами. Остальные пушки пусть действуют, как и раньше. Не скрою, я очень доволен вашими артиллеристами. Все понятно?

– Да! – завопил Бэзил, с обожанием глядя на свихнувшегося маршала.

– Да, – подтвердил Эрмали. – За артиллерию я ручаюсь, но, проезжая, я видел нашу пехоту. Люди вымотаны до предела, я не уверен, что их хватит еще на одну атаку.

– Что ж, значит, придется приободрить. Все, господа, – помимо обычной категоричности в тоне командующего слышался ранее не проявлявшийся напор, – начатое надо довести до конца. Этим мы все сейчас и займемся.

– Совет получился коротким, – вполголоса хмыкнул Хейл. – Бэзил, хватит считать «гусей». До конца так до конца...

3

Они были недовольны и не уверены. Ни в чем – ни в успехе, ни в провале. И слишком измотаны, чтобы спорить. Исполнять всегда легче, вот они и исполнили. Приказы «побежали» сверху вниз – от генералов и полковников к капитанам, теньентам и наконец к сержантам, что вместе со своими солдатами сейчас пойдут в атаку. Хочется им этого или нет.

По всей линии шло шевеление: сновали порученцы, батальоны под окрики ротных командиров и сержантов ровняли ряды. Рядом хмурился и молчал Хеллинген. Начальник штаба уже выполнил все, что входило в его обязанности, даже перечислил предполагаемые трудности. В его рассуждениях был резон, но очень уж... манриковский. Нельзя останавливаться на полдороге. Когда в Талиге нет ни короля, ни кардинала, ни Первого маршала – нельзя. Можно только побеждать, безжалостно и расчетливо, как Альмейда. Нужно вбить в голову последнего коногона, подносчика пороха, кашевара, что он – талигоец, а значит – победитель. Что ему по плечу и изнурительные марши, и разгром превосходящих армий хоть Дриксен, хоть Гаунау, хоть Леворукого...

Пропели трубы, возвещая начало наступления, затанцевал, порываясь вперед, Грато. Еще рано, дружок, еще рано...

Лионель видел спины пехоты, медленно, но слаженно двинувшейся вперед. Следом тронулись запряжки с орудиями – Эрмали не имел обыкновения терять время. Конной батареи отсюда видно не было, но, можно не сомневаться, она появится в нужном месте. Какая все же полезная вещь... Обычная артиллерия никогда бы не поспела за драгунами Стоунволла, да и здесь пушки пришлись очень кстати. Вытащить в Надор Эрмали было верным решением. Генерал управляется с последней выдумкой Рокэ не хуже Вейзеля. С последней... Так и понимаешь, что больше не ждешь и не надеешься, вернее, надеешься на себя.

Впереди грохнуло, над первыми рядами взлетела полоса белого дыма, и тут же вдогонку ударили пушки. Дриксы ответили чуть погодя и слабее, гораздо слабее! «Гуси» уже вытрясли все, что имели, а имели они немного. И вновь треск залпа, вновь его поддерживают более гулкие удары орудий. В те короткие мгновения, когда стрельба в центре стихает, слышится словно бы эхо, доносящееся с обоих флангов. Там тоже началось...

Пушки говорят, люди ждут. Еще можно остановиться, внять голосу разума, но армии нужна цель. Ей нельзя оставлять времени на раздумья. Ей вообще нельзя оставлять времени. Надо выдрать у гусиного высочества перья, одернуть Хайнриха, озадачить Эйнрехт и подхватить хексбергскую удачу. Никто не знает, как сложится у Рудольфа и фок Варзов. Старики могут не выдержать, и тогда тебе придется стать Талигом... Как Проэмперадору Севера, пусть и другого. Как молодому. Как сыну, внуку, правнуку маршалов, как соратнику и как бы не наследнику Алвы. Можно верить, что Рокэ вернется. Можно верить в Рудольфа...

Это так заманчиво: верить, что тебя найдут, прикажут, исправят то, что ты натворил, наорут, в конце концов. Когда есть начальство, его можно любить, ненавидеть, считать дураком и невежей. А можно обожать. Доставшийся Эмилю порученец этим и занимается, но Леворукий даровал сие сокровище югу. Северу достался знаменитый Давенпорт. Толк, впрочем, со временем будет из обоих. Или не будет, потому что ни дотошность, ни отчаянность без ума погоды не делают.

– Капитан Давенпорт, что вы думаете о наступлении?

– Люди и лошади очень устали, господин маршал.

– Не слышу ответа. Что вы думаете о наступлении?

– Айхенвальд может...

– Что вы думаете о наступлении, капитан?

– Я не... Я не имею личного мнения, господин маршал.

– Благодарю вас.

Взрыв стрельбы справа – глухой и то услышит. Близко, теперь жди доклада. Наверняка «медведи». В общем треске и грохоте проступают отдельные голоса. Левее, где находился пологий, но достаточно широкий пригорок, артиллерийский огонь стал чаще. Значит, Эрмали уже расставил последние из тащившихся по долине орудий. Участие в предыдущей схватке они принять не успели. Отдохнувшие пушки, измотанная живая плоть... Кони будут скакать по воле всадников, пока не упадут. Люди могут вынести больше. Если захотят и поверят...

А вот и гонец.

– Господин командующий. От Лейдлора. Находившиеся против нас гаунау пошли вперед. Вместе с кавалерией. Рейтар мы перехватили. Пехоту остановила конная батарея. Картечью, в упор. «Медведи» не выдержали и отошли.

Двенадцать орудий... Картечные выстрелы, раз за разом рвущие в куски плотные ряды пехоты. Второй раз с начала сражения внезапно появившиеся в первых рядах пушки решают дело. Жаль, вторая батарея сейчас бездельничает у моста.

– Хорошо.

Привстать в стременах, оглядеть примолкшую свиту, погладить коня...

– Что ж, господа, пора. Теперь вперед пойдем мы.

И опрокинем Фридриха в реку. Эти камни и эти холмы запомнят и дриксы, и талигойцы. Одни – полный разгром, другие – столь же полную победу. Сегодня в Талиге должна взойти новая звезда. Звезда маршала Савиньяка. Это важнее всего, потому что становится слишком темно.

Дать шенкелей Грато. Улыбнуться, чувствуя на себе чужие взгляды, подставить лицо слабенькому ветру. Ты бросаешь на кон пусть не все, но многое. Ты должен выиграть – значит ты выиграешь.

4

Разошедшиеся было пороховые облака вновь затягивали оживающую схватку. Дриксенские шеренги почти скрылись в белесом мареве, да и свои полки первой линии разглядеть стало непросто, к тому же битва по-стариковски устало и медленно сдвигалась к реке. Савиньяк решил ее догнать. Зачем? Неужели остановит? То, что и для капитана Давенпорта, и для Хейла с Айхенвельдом – работа, для маршала – выбор. Тот самый, из шестнадцати дорог, где лишь одна не ведет в Закат.

Легкий галоп и овевающая лицо свежесть – как мало нужно, чтобы вновь захотеть боя. Маршальская кавалькада летела по посеревшему снегу навстречу канонаде и, скорее всего, ничему. Проэмперадор остановит наступление в последний момент, заставив дриксов потратить оставшийся порох. Можно было б и сказать, хотя... хотя ложная атака и выглядит ложной, а так поверили даже Хейл с Хеллингеном. Сейчас они, конечно, догадались, но сперва поверили. Может быть, так и надо. В конце концов, Савиньяк побеждает, и все-таки жаль... Жаль, что не будет еще одной атаки.

Проскакав меж двух резервных батальонов, маршал прямиком направился к расположившемуся за первой линией своей пехоты Айхенвальду. Лица бергера и его офицеров были черны от пороховой копоти, но даже она не могла скрыть усталость. Скоро все отдохнут. К несчастью, придут в себя и дриксы, хотя их можно будет тревожить выстрелами. «Фульгаты» уже воспрянули, а пороху в обозе хватает.

– Генерал, – невозмутимо объявил Проэмперадор, – передайте приказ по всей линии: решительная атака. Бьем со всей силы и опрокидываем в реку. Тянуть дальше смысла нет.

Чарльз подумал, что ослышался. Что подумал Айхенвальд, было не догадаться. Короткий кивок и никаких вопросов.

– Слушаюсь, господин маршал. Адъютанты! Сигнал по полкам – «Все вперед»!

А Савиньяк на людей все-таки смотрел. На тех самых гвардейцев, что выполнят граничащий с безумием приказ. Утром эта же самая пехота выглядела куда более браво. Чарльз не мог похвастаться обширным опытом, но что солдаты и офицеры валятся с ног, понял бы последний недоросль. Да, гвардия исполнит и этот приказ, но угасший огонь не раздуешь. Утренний порыв иссяк, осталась лишь присяга.

Маршал, так ничего и не сказав, шевельнул поводьями, пуская мориска медленной рысью. Решил проводить уходящих в бой. Правильно решил, но кто-то должен идти с ними до конца и почему не капитан Давенпорт?

У задних рядов Савиньяк даже не задержался, двинувшись дальше, в промежуток между соседними батальонами. Проэмперадор не оборачивался, а вот Чарльз... Чарльз ловил на себе странные напряженные взгляды.

Пятая шеренга осталась позади, четвертая, спина третьей... Савиньяк соскочил наземь, кинув Сэц-Алану поводья и плащ. Из-за сомкнутых спин вышел высокий полковник. Ролан Мениго... Южанин, ходили слухи, что старый друг. Друг? У Лионеля Савиньяка?

– Мой маршал...

– Отставить, Ролан. Сейчас наш бергер даст сигнал. Я тут с тобой и твоими ребятами немного пройдусь...

За полковника ответили горнисты. Айхенвальд не мешкал.

– Это нам, – кивнул маршал. – Несколько сот шагов до реки. Сущий пустяк, не правда ли? В сравнении с тем, что мы уже прошли...

Столичная осанка, гвардейский, с иголочки, мундир, еще не знавший боя. В отличие от хозяина... Лионель Савиньяк был торским корнетом, капитаном, полковником. Отец говорил о нем, хорошо говорил, но до этого часа Чарльз не связывал рассказы об отчаянном «фульгате» с надменным начальником.

Чарльз ошарашенно смотрел на маршала, но прежде, чем он сообразил, что делать и говорить, выяснилось, что с капитаном Давенпортом уже все решено. Разумеется, без его участия. Савиньяк обернулся, весело и непривычно сверкнув глазами:

– Отправляйтесь к Хейлу. Сражение лучше закончить с теми, с кем начал. Сейчас самое время подрезать «гусям» левое крыло. Идем, Ролан, поможем надорцам. Север и юг – это больше, чем север и север!

Глава 11
Кадана. Изонийское плоскогорье

400 год К.С. 22-й день Весенних Скал

1

Очередная вершинка, на склоне – группа всадников, у подножия – несколько потрепанных эскадронов. Знакомых. Бэзил!.. Значит, генерал наверху. Старший Хейл наблюдает за боем, младший – в резерве. В последнем резерве. Том самом, что бросают в Закат. Раньше Чарльзу не приходило в голову, каково отцам-генералам распоряжаться судьбой сыновой, а сейчас вдруг подумалось. Из-под копыта выскочил камень, покатился вниз. Конь пошатнулся – второй раз за день. Дурная примета? И кошки с ней! Сегодня не только маршалы доводят дело до конца.

– Мой генерал.

Хейл, напряженно согнувшись в седле, разглядывал поле боя. Свита кавалериста опять поредела. Теперь ранены были все, кроме самого генерала и недовольного Бэзила.

– Мой генерал, командующий отдал приказ о решительном общем наступлении. Он лично ведет в атаку гвардейцев Мениго. Приказано ввести в бой все резервы и ударить по левому крылу противника, чтобы поддержать атаку пехоты.

– Говорите, сам повел? – сварливо переспросил Хейл. – Решил бодрости добавить... Савиньяка могила и та не исправит. Надеюсь, хоть в рукопашную не полезет, тут все же не Манрики собрались...

Манриками тут и не пахло, и Фридрихом, пожалуй, тоже. В воздухе не висела столь густая дымная завеса, как там, где дралась пехота, и Чарльз разглядел небольшую кавалькаду, на рысях уходившую за реку.

За спиной покидавших поле боя сошлись в яростной схватке тысячи всадников. Талигойцам не удавалось добиться перелома, и Хейл, похоже, бросил в бой один из двух остававшихся у него в запасе полков. Его кавалеристы уже подходили к месту общей свалки...

Генерал обернулся к сыну:

– Наши мальчики все-таки закружили кесарских. Вон там, видишь? Пусть и крохотный, но разрыв. Объяснить или сам знаешь?

Повеселевший Бэзил подтянул ремешок каски.

– «Медведи» увидят в своем тылу «Победителя дракона».

– Именно. Капитан, вас и спрашивать не нужно. Отправляйтесь с... полковником Хейлом. Как мне сказали, держать строй на галопе вы умеете.

– Приложу все старания!

Чем хорош устав, так это тем, что ответит за тебя, когда не хватает слов. Давенпорт торопливо отсалютовал и бросился к ждущим своего часа эскадронам. Он будет держать строй на галопе. Он будет драться за Талиг, за списанного всеми Фердинанда и за этих свихнувшихся маршалов, раздери их обоих кошки.

Уставшие всадники уже смыкали ряды. Молча, без шуток и бахвальства. Только Бэзил гарцевал перед поредевшим полком, словно было утро и не было смерти. Чарльз пристроился рядом. Взмах руки, блеск выхваченного клинка, подбадривающий кивок.

– Ну, теперь держись, – хмыкает Бэзил, – теперь споем!

И вновь сотни копыт ударяют в еще твердую землю, и она отзывается. Ниже, тревожней, настойчивей, беспощадней, чем пару часов назад. Долина устала, ей хочется покоя, но она не уснет, пока здесь чужаки. Их надо добить, загнать в реку, втоптать в лед... Они пришли незваными, они несли беду, они нарушили закон. Они умрут!

Эскадроны ускоряли ход, с медленной рыси на широкую, пестрые склоны мелькали все быстрее. Черное, белое, серое... Пятна и полосы. Кто-то глядит в спину. Требует, приказывает, желает успеха... Кажется, талигойская кавалерия перетягивает удачу на себя: кровавое пестрое месиво откатывается назад и в сторону, отрываясь от пехоты. Бэзил переводит буланого в галоп, ветер треплет черный султан на полковничьей каске. Конная свалка остается справа. Разрыв действительно есть, Бэзил целит в него, как стрела целит в бойницу.

Чуть в сторону. Еще. Не надо подставляться под выстрелы, пусть и редкие... Обойти пехоту по дуге, выскочить прямо в тыл. Только бы у дриксов не нашлось конных резервов! Это было бы совсем некстати...

На дорогу выносит дриксенских драгун. Немного, несколько десятков. То ли отбились от своих, то ли сбежали. И оказались на пути несущегося сомкнутого строя.

– Первый эскадрон! Убрать!

Яростные возгласы, лязг клинков, одиночный выстрел. Дриксов снесли, не сломав шеренг и не потеряв разбега. И дальше, дальше!

Проскочили. Пехота дерется слева, конница – справа, а впереди – речка. Круг замкнулся. Полк замедляет ход, заходя в спину медленно отступавшим гаунау. Здесь, на самом фланге, именно они. Ровный коричневый цвет строя. Ровные шеренги. Ничего лишнего. Извечные враги, столь же упорные, как бергеры, и столь же опасные.

– Ну, посмотрим, удастся ли заставить их побегать. – Бэзил подмигнул и призывно вскинул шпагу: – Талиг и Север! Вперед!

– Вперед! – подхватил и Чарльз. Капитан и сам не понял, как у него вырвалось: – Талиг и Савиньяк!

2

Ролан с некоторым сомнением покосился на пристроившегося к его гвардейцам командующего, сделал два быстрых шага вперед и, повернувшись к строю лицом, гаркнул:

– Ваши закопченные рожи надо срочно умыть, мне перед маршалом неудобно. Вода – в речке. Вперед!

Справа и слева это «Вперед!» повторили хриплые злые голоса теньентов и сержантов. Черно-белые шеренги качнулись и двинулись вперед.

Разговор с Роланом и его речь при всей их краткости потребовали времени. Пусть небольшого, но «гуси» успели отступить еще немного. Теперь, чтобы достать их из мушкетов, требовалось пройти сотни полторы шагов. Что ж, их он с полковником и пройдет.

Маршал Савиньяк обнажил шпагу, как на параде. Семейная традиция. В авангарде наступай в первом ряду, в арьергарде – отходи рядом с последним солдатом. Это не глупость и не бравада, это шпоры для армии. Не всегда хватает коленей и голоса, иногда нужен довод повесомей. Как сегодня. «Савиньяк есть Савиньяк»! Сколькие и скольким повторяют сейчас эту бессмыслицу? А твое дело – шагать в первой шеренге. Ровно и уверенно. Они не просто идут за тобой, они хотят идти. Хотят драться. Хотят победить. Кто сказал, что раз сгоревшее не поджечь? Тот, кто не поднимал уставшие армии, а сидел всю жизнь у камина. И страдал.

– Живей, ребята! Эдак мы их никогда не догоним!

Глупости тоже бывают нужны – если сказаны вовремя. И потом, это повод обернуться. Взглянуть в солдатские глаза, увидеть, что они горят. Они снова горят!

– Джеймс, кто тебе больше нравится? «Медведи» или «гуси»?

Лица и имена солдат надо помнить. Чем больше, тем лучше. Ты должен знать их, они – тебя.

– Кто впереди, тот и нравится, – рявкает здоровенный капрал. Он счастлив. Его могут убить, а он счастлив.

– Ровней! – подсказывает шагающий рядом Ролан. – Держи строй, кошачьи дети! Сейчас дойдем!

Неразборчивая, но яростная ругань и пыхтение. Справа... Так не похоже на мерный шаг пехоты. Облепив небольшую полковую пушку, артиллеристы и приданные им солдаты выкатывают ее вперед, чтобы поддержать атаку. Зарядную повозку тоже тащат на себе. То ли не смогли подвести лошадей, то ли не хотят терять время.

– Эй! – вопит артиллеристам Джеймс. – Поджарьте их хорошенько!

– Подпалите им хвост!

– И под хвостом!

Бьют мерзлую землю солдатские башмаки, дышит в спину вторая шеренга... Смешно, но в такую атаку он еще не ходил. Были нахальные конные налеты, были и стремительные, и жестокие пешие схватки среди торских скал. Одиночные поединки тоже случались, но вот так, в полковом строю, считая шаги до того мгновения, когда придется по команде остановиться, вскинуть мушкет, глянуть поверх ствола на такой же строй в сотне шагов от тебя... Нет, такого не доводилось.

Справа ударила пушка. Одиноко, без поддержки. Дриксы. Для артиллерии четыреста бье – не дистанция. Будь «гуси» при обозе, стреляли бы уже по всему фронту. Нет, рано радовался. Еще выстрел, только дальше. Кто-то дотерпел, доберег бесценный порох, чтобы ударить в упор.

– Ролан, по одному залпу и – вперед. Дружного удара они не выдержат.

– Слушаюсь, господин маршал! Пикинерам приготовиться!

Чуть ли не над ухом рявкает первое орудие. Ему вторит десяток других. Точно деревенские псы за вожаком... И без трубы видно, как валятся сраженные картечью солдаты. Шеренги дриксов редеют, но стоят. Они вышколены отменно. Артиллеристы Эрмали тоже. Нельзя не восхищаться их слаженностью и быстротой. Если смотришь с нужной стороны... С другой – можно только ненавидеть. Врагов и тех, кто привел тебя на убой.

Бомбардир и двое канониров перезаряжают пушку, а первые три шеренги изготовились к стрельбе, первая опустилась на колено. Взмах шпаги, слитный залп... Быстро выходят вперед мушкетеры трех задних шеренг. Второй залп. И вслед – череда пушечных выстрелов. Браво!

– Хватит. – Полковник зол и решителен. Как перед той дурацкой дуэлью в Старой Придде. Тогда Ролан был прав, кстати говоря. – Дальше не пойдешь.

– Пойду. У меня еще двадцать шагов.

– Но стреляют...

– Именно. Не отвлекайся.

Пестрота впереди – красное, синее, желтое. Гвардия. Фридриховы любимцы... Только само высочество вряд ли еще тут.

Вперед. Еще не бегом, но быстрым шагом. Первыми, ощетинившись стальным ежом, пикинеры, следом – стрелки. Вот ты и пришел... Черно-белая волна, обтекая маршала и немногочисленных свитских, устремляется вперед, накатывая на поредевший иноземный строй. Эта армия надеялась вволю повеселиться на талигойской земле. Не она первая.

– Пикинеры, вперед! Талиг! – Ролан никогда не был оратором. – Талиг и... Тали-и-иг!

Правильно: будет Талиг, найдется и король, как бы его ни звали – Фердинанд, Карл, Рокэ, Людвиг или... Арно.

Боевой не клич, а рев. Расстояние между сторонами тает. Дриксы дают залп. Последний залп в упор, для которого берегли заряды, но атаку уже не остановить – слишком силен порыв.

Первая линия сошлась с противником вплотную, лязг и треск столкновения слышен и здесь, и дальше, было б кому слушать... Ролан давит. Пока один – вторую линию Айхенвальд придерживает, выжидает, примеривается, куда лучше нанести завершающий удар. Нанесет – не маленький, а твое место здесь. Бой решит, возвращаться маршалу на холмы или заворачивать отступающих и идти уже до конца. Собственного или дриксов.

Рев переходит в вой... Опрокинут, должны опрокинуть!

3

Савиньяк хочет, чтобы они нагнали страху на этих гаунау, значит, так и будет! Четыре с лишним сотни с гиканьем кинулись на задние шеренги коричневой пехоты, но гаунау не ослепли и не оглохли. Отчаянный вопль сигнальных труб заставляет «медведей» обернуться, они видят черно-белое знамя. И талигойских конных гвардейцев во всей их пусть и потрепанной, но красе. Всадники Бэзила несутся вперед, не опасаясь налететь на смертельный частокол пик – в задних рядах пикинеров нет, они еще сражаются впереди, из последних сил удерживая строй.

Спешно поворачивающиеся высокие плечистые люди. Кто-то выстрелил, часть солдат сбивается в кучу, но некоторые... да! Начинают разбегаться. Еще чуть-чуть... Бэзил с тремя кавалеристами врезался в десяток окруживших офицера «медведей». Бурые отмахиваются разряженными мушкетами, как дубинами, но остановить напор разогнавшихся лошадей им не под силу.

Не успевшего отскочить офицера просто смяли, его судьбу разделили еще двое или трое, и тут Чарльз нашел своих врагов. Собственных. Обретая черты, они вынырнули из общей сумятицы. Краснолицый пехотинец, не став меряться силой с боевым конем, прыгнул влево от Чарльза в надежде избежать клинка. Это ему удалось, зато стоявший за прыгуном оказался не столь расторопен. Тяжелая шпага опустилась на коричневое плечо.

Потом был еще один. Подлец пытался убежать и получил удар по затылку. Кто-то здоровенный собрался выбить капитана из седла прикладом, но пистолет не подвел. Молитвами Бонифация... Все больше бурых, не помышляя об обороне, ударялось в бегство, кое-как уворачиваясь от копыт и клинков. Давенпорт осадил жеребца, чтоб не врезаться в двоих гвардейцев, от души работавших палашами. Обученные кони по мере сил помогали всадникам. Люди и лошади расчистили вокруг себя неплохую площадку. Стало видно, что задние ряды гаунау полностью расстроились.

Горнист позади выводит «Сбор». И впрямь пора, а то рассеемся поодиночке. Судя по накатывающему невнятному гулу, приближалась пехотная свалка. Чарльз слушал ее, пока со стороны Ор-Гаролис не донесся слитный топот. Шла конница. Накликал... Кляня собственное разгильдяйство, Чарльз принялся заряжать пистолет, но беспокойство умерло, едва родившись. Ветер развернул черно-белое знамя, под ним темнели родные мундиры. Робби... А вот и он сам. Собственной персоной. Без каски, с хищной улыбкой на неумытой физиономии.

– Все, кончились рейтары, – чуть ли не с досадой объявил однокорытник. – Мы решили, что для вас одних тут «медведей» многовато.

– Не сказал бы...

– Жадный Манрик!

– Дальше давай! Дальше по их линии, пусть везде бегут! – замахал окровавленной шпагой Бэзил и исчез, дав шпоры буланому. И опять – налететь, разогнать, рубануть подвернувшегося неудачника и вперед, туда, где пока держатся.

Вот они! Гаунау в особенных, серебрящихся, мундирах. Кажется, тоже егеря, только пешие. Звери не хуже бергерских «медоедов». Собрались вокруг знамени и, соблюдая подобие строя, отходят к реке. Упускать знамя жаль, отличный был бы трофей, но эти не бросят, нет... Ну и Змей с ними, раз уж такие непугливые.

– Уходят! Проклятье... Вперед!

Полковник Хейл рассудил иначе, чем капитан Давенпорт. Снова всадники налетают на сбившихся пехотинцев, снова те огрызаются. Вскидывается и падает конь, подминая хозяина. Еще один кавалерист вываливается из схватки, держась за бок. Чарльз поворачивает жеребца, спеша на помощь. Спешат и другие.

Они были шагах в трех, когда черный султан Бэзила нырнул вниз. Леворукий, неужели? Так не повезло?! В самом конце!.. Новые всадники врезаются в схватку, расшвыривая последних оставшихся на ногах егерей. Получив удар лошадиной грудью, вместе со знаменем рушится знаменосец. Рядом мертвый офицер. А вот и Бэзил. Скорчился на земле, держась за бедро, буланый полумориск кружит над ним, защищая хозяина, чуть в стороне валяется егерский мушкет с широким кинжалом, очень аккуратно примотанным к стволу кожаным ремнем. На лезвии – кровь.

Чарльз соскакивает на землю, успокаивает коня. Кто-то помогает полковнику Хейлу сесть.

– Ну что вы тут толчетесь?! – рычит спасенный. – Больше дела нет? Оставьте со мной двоих и дальше! Дальше!

– А дальше не очень-то и нужно, – хохочет Чарльз. – Посмотри, они же бегут. Везде бегут...

4

Глухой беспрерывный шум... Сражение рокочет, как море. Шторм и прорезающий его сигнал. Такое знакомое: «Кавалерия, в атаку!» Там, за левым крылом дриксов. Это Хейл, прорвался-таки. Теперь все. Теперь никакое упорство, хоть гусиное, хоть медвежье, не спасет.

– Мой маршал, – глаза Сэц-Алана блестят, как у влюбленного, – мой маршал, наши!

– Разумеется. – Быть уверенным в своих людях, удивляться не подвигам, а невыполненным приказам – это и значит быть маршалом. Сомневаться – дело начальника штаба, но Хеллинген в тылу. Некому советовать, что надо приказать Айхенвальду, впрочем, бергер не глухой – все услышит и все поймет.

Впереди продолжало шуметь кровавое море. Искушение забраться на ближайшую вершину и схватить трубу становилось неодолимым, но Лионель дождался медных уверенных голосов.

Айхенвальд не мешкал. Он рассчитал правильно – решительный удар придется справа. Побегут и там – посыплется и вся линия. Вот теперь можно в седло. Рисковать дальше бессмысленно.

– Коня!

Когда в столице сидит свихнувшийся петух, когда нет ни короля, ни маршала, ни резервов, ни довольствия, а тебе надо и поросят растить, и окорока коптить, дать разок по вражеским лапам – еще не успех. Успех – это сохраненная армия и выигранная война. Вернее, выигранная война и сохраненная армия, а сегодня он только начал. Когда и где конец, знает один Леворукий, но знать – не главное. Главное, армия поняла, что будет так, и только так, как решишь ты. Ты, а не Фридрих, не Хайнрих, не Создатель с Леворуким, есть ли они, нет ли!

Всего сотня бье вверх по склону, и насколько легче дышать! С глаз спала белесая дымная пелена, контуры скал стали четкими, небо – ярким, и только долина у реки продолжала тонуть в дрожащем мареве. Лионель смотрел именно туда и видел именно то, что ему хотелось: полностью развалившиеся порядки дриксов.

В центре и справа все больше и больше солдат покидало позиции, устремляясь в тыл. На левом фланге отдельные батальоны еще держали строй, но большинство беспорядочной толпой откатывалось за речку. Еще немного, и бегство станет повальным. Взгляд метнулся дальше вправо, но кавалерийский бой уже иссяк. Последние десятки кесарских всадников уходили на другой берег. Хейл их не преследовал.

– Сэц-Алан, отправляйтесь к малому обозу. Пусть встречают раненых и голодных. И греют вино.

– Мой маршал... Разрешите... Разрешите поздравить вас с победой!

– Нас, Люсьен. Отправляйтесь. По дороге заверните к Хейлу и Эрмали. Передайте мои благодарности!

– Слушаюсь!

Капитан счастлив, для него все закончилось. Так, как и до́лжно, – разгромом врага. Можно мыться, пить, спать, радоваться и не думать о том, что будет завтра.

– Господин маршал! – Драгун с перевязанной головой осадил темного от пота коня. – От Айхенвальда... Мы вышли к этой треклятой речонке. На нашей стороне не осталось ни единого «гуся». Неощипанного...

– Благодарю. Где Айхенвальд?

– На берегу.

– Проводите меня к нему, сержант. Я хочу умыться.

Еще один счастливый взгляд. Обожающий, гордый. Кто сказал, что нет сильней любви крестьянки к господину? Нет сильней любви солдата к полководцу. Если тот удачлив, весел и смел. Проэмперадор Севера, маршал Талига, граф Лионель Савиньяк сделал то, что собирался. Победил Фридриха и собственную армию. Вторая победа была важнее.

Часть II
«Алхимия»^[8]

Самое причудливое безрассудство бывает обычно порождением самого утонченного разума.

Франсуа де Ларошфуко

Глава 1
Талигойя. Ракана (б. Оллария)

400 год К.С. 22 – 23-й день Весенних Скал

1

Примчался Орельен, привез письмо. В плоской гайифской шкатулке розового дерева, украшенной герцогскими ласточками и короной. Племяннику генерала-адуана следовало еще неделю прохлаждаться в «Красном баране», но Шеманталь-младший знал, что такое служба. Ради нее он пожертвовал не то что покоем – усами – и в сопровождении дюжины почти урготских гвардейцев понесся в столицу. Предъявив у Ворот Роз подписанную почти Фомой подорожную, посланец проскакал почти уже не столичными улицами и постучал в ворота посольского особняка.

О срочном послании его величества доложили немедля. Как раз принимавший гостей граф Ченизу изысканно, но торопливо извинился и поднялся из-за стола. Он удалялся в свой кабинет, оставляя дорогих друзей в обществе откормленных орехами и сливами поросят и присланной Капуль-Гизайлем лунной форели. Граф умолял его не дожидаться, но обещал вернуться сразу же по прочтении. Гости вежливо вдыхали восхитительный аромат – они все понимали, разделяли и не возражали. За Марселем последовал лишь Котик. Верный варастийским традициям пес принес желудок в жертву долгу. Господин посол едва не прослезился, но в последний момент сдержал неуместный для мужчины и дипломата порыв.

Бросив самоотверженному волкодаву пряник, граф Ченизу открыл футляр, в котором, как и следовало ожидать, возлежало короткое письмо «Фомы» и длинное – «Елены». Шеманталь честно переложил оба послания в основное отделение из потайного, куда их сунул Марсель, отправляя в «Урготеллу» очередного гонца. Мимоходом подосадовав на стражников, так ни разу и не вскрывших дипломатическую почту, посол вытащил украшенную опалом булавку и плавно отвел в сторону перышко в раздвоенном хвостике нижней ласточки, зажимая смертоносные иглы. Двойной нажим на клюв, и инкрустированная пластина сдвинулась. Писем Валме не ожидал – папенька и Дьегаррон предпочитали передавать приветы на словах, – но в этот раз в потайном отделении белело нечто, запечатанное одним из отцовских перстней. Старый греховодник стал неосторожен. Лишенный наследства отпрыск укоризненно покачал головой, бросил косящемуся на дверь Котику очередной пряник и прочел:

«Злодеяния Мтсараха-Справедливца были превзойдены в первый день Весенних Скал текущего года. Море сперва стало красным, а затем – грязным, остается уповать на то, что к осени зубаны его очистят, но грехи врагам Талига отпускать больше некому. Дурные вести верны и неотвратимы, к счастью, в распутицу они не летают, но ползают. Создатель, храни Талиг».

Хранить короля папенька не просил ни Создателя, ни сына. Граф писал левой рукой и был предельно краток, да и что тут добавишь? То, что шады подняли алые паруса не для красоты, было ясно еще зимой, хотя сотни краснокрылых кораблей, входящих на рассвете в бухту, – это должно быть красиво. Марсель с детства любил батальные полотна, но почему Агарис? Никто не сомневался, что первыми станут дожи, а вторыми – имперцы. Что ж, мориски оказались правоверней, чем о них думали.

– Померанцевое море загадили, – тоскливо сообщил Марсель покончившему с угощением псу. – Кардиналами и, возможно, самим Эсперадором. Ты понимаешь, что это значит?

Котик не понимал и, в отличие от господина посла, имел на это все права. Увы, граф Ченизу сидел в Олларии не для того, чтоб завиваться и носить пристяжное пузо, и даже не для продления существования Сузы-Музы, хоть это и забавляло... У него было дело. Неизбежное, страшное, мерзкое, и затягивать с ним отныне становилось невозможно.

Марсель не воздел к небу руки и не возопил. Он даже не присвистнул, а просто сунул в огонь записку, прикоснулся к вискам пробкой от духов, расправил манжеты и неторопливо спустился к живо обсуждавшим достоинства форели гостям. Они почти ничего не успели съесть. Даже выздоровевший наконец кагет.

– Господин Карлион, – обратился полномочный посол герцога Урготского к главному великоталигойскому церемониймейстеру, – я получил долгожданные известия и хотел бы незамедлительно донести их до сведения его величества. К счастью, курьер встретился с моим гонцом до того, как достиг опасных земель. Мой соотечественник был столь беспечен, что путешествовал один и мог оказаться добычей адуанских разбойников.

– Могу ли я узнать подробности? – засуетился Карлион. – Я немедленно еду...

– О нет, – Марсель изящно расправил салфетку, – я вам ничего не скажу до конца обеда. Ваше общество слишком приятно, чтобы его лишаться, а дело... Оно терпит. Мой герцог и ее высочество Елена всего лишь просят передать его величеству их письма.

– Так выпьем за ласточку Ургота! – вскочил с места Тристрам. – За ласточку, щебет которой несет в Талигойю весну!

– О да, – торопливо подхватил Бурраз-ло-Ваухсар, – за ласточку, которая скоро станет розой! Прекрасной розой на груди его величества.

– Пусть весна принесет в Талигойю любовь и радость!

– Так и будет!

Под столом, напоминая о своих законных правах, тявкнул Котик.

2

Зима ушла, но весна напоминала вернувшуюся осень. Позднюю, продрогшую. Лишенная красок Ракана то скрывалась за снежной пеленой, то попадала во власть тумана. Пустые улицы и площади нагоняли тоску, а низкие облака, растрепанные деревья и пятнистые от сырости стены делали город неопрятным. Ричард знал, что, по крайней мере, его собственный двор выметен дочиста, но ненастье сводило усилия слуг на нет. Особняк словно бы тонул в холодной грязи, на сердце было не лучше.

Дикон сам не понимал, что вынуждает его часами простаивать у окна, глядя на вершины тополей и мокрые крыши. Шел четвертый месяц одиночества, хотя первые полтора о беде никто не знал. Жизнь катилась своим чередом, только без Надора. Набат ударил в начале Зимних Молний. Вестниками беды стали вояки Робера, везшие письмо об отсрочке свадьбы и подарки для Айрис, но до цели не добравшиеся. Дорога обрывалась у превратившегося в чудовищный провал озера. Отряд попытался его объехать и чудом уцелел – огромный кусок берега на глазах солдат оторвался от кромки обрыва и рухнул в пропасть, дно которой скрывала мгла. О том, что внизу вода, южане узнали лишь по раздавшемуся плеску, и даже после этого ведший южан Дювье не повернул. Вторая дорога уперлась в скальную стену, третья – в перекореженный лес...

Больше недели отряд метался между дрожащими горами, но все тропы вели в никуда, и сержант сдался. Его рассказ герцог Окделл выслушал не перебивая; вопросов юноша тоже не задавал. Это сюзерен с Робером что-то спрашивали и очень много говорили о том, что разрушенная дорога – еще не разрушенный замок. Они говорили, а Дикон словно вживую ощущал скальную дрожь, слышал гул обвалов, видел разорванный пополам вековой дуб, меж корней которого змеилась трещина...

Двуногое дерево не отпускало. Оно вздымало корявые руки к пустому небу, словно проклинало, а небо было то серым, то ослепительно-синим, и тогда в нем появлялась одинокая черная птица. Это не было сном – снов Ричард Окделл больше не видел, их заменяло воображение, с которым юноша не мог ничего поделать. Непрошеные утешители во главе с Карлионом кивали, вздыхали, шевелили губами, а Дикону виделся похожий на человека ствол и одинокий ворон в бездне света. Однажды юноша произнес эти слова вслух и лишь по удивленным глазам собеседников понял, как это нелепо. Пришлось что-то врать про поселившегося в Нохе хищника. «Хищников», – поправил Лаптон, а Мевен фальшиво засмеялся и посулил, что все будет хорошо. Тогда Дик еще бывал во дворце, а доброжелатели наперебой рассказывали про Роксли, где, без сомнения, нашли приют застигнутые землетрясением и куда сюзерен отправил гонцов.

Прошло еще две недели, гонцы вернулись, и Альдо объявил траур. Когда именно стряслась беда, в Ракане так и не узнали. Это могло произойти в любой день после двадцать третьего дня Зимних Скал, когда матушка дописала свое последнее письмо, а внук старого Джека сел на коня и миновал так и не приведенный в порядок мост. Сам Ричард не сомневался, что, когда письмо добралось до Олларии, все уже были мертвы. Потому-то он и бросил исписанные листы в огонь в тщетной попытке заглушить раздавшийся из небытия голос.

Теперь юноша отдал бы все, чтоб вернуть письмо, но остывший пепел давным-давно выгребли. Письма не было, как и надежд на то, что кто-то уцелел. Матушка, Наль, сестры, слуги, солдаты – все они погибли, когда гора, не выдержав собственного веса, вместе с замком провалилась в наполовину иссякшее подземное озеро. То, что случилось с Надором, случалось и раньше. Мэтр Шабли говорил, что именно так возникло Алатское озеро. И не только оно...

Юноша провел рукой по волосам и заставил себя отвернуться от привратницкой, над которой обвисал траурный флаг, от сырости казавшийся черным. Матушка вечно твердила, что ее похоронят по-эсператистски, и Дикон не захлопнул двери перед явившимся с утешениями Левием, хотя тот и был лицемерным негодяем. Притворное сочувствие вызывало бешенство, но Повелитель Скал терпел, отвечал на письма, принимал визитеров в сером и пытался осознать, что семьи у него больше нет. Той самой семьи, от которой он мечтал избавиться! Матушка никогда не приедет в Олларию, не станет требовать невозможного и прилюдно поучать сына. Наль не станет краснеть и мяться, собираясь сказать очередную глупость. Айрис больше никого не оскорбит. Их нет и больше не будет. Герцог Окделл свободен, но свобода казалась страшной и ненужной.

Дышать становилось все труднее. Горящие, несмотря на то что лишь слегка перевалило за полдень, свечи расплывались в маленькие желтые луны, а с портрета глядел отец. Он ушел раньше всех, ушел честно и гордо, оставив свое имя и свое дело сыну. Память матери требовала молитв, икон, запертых дверей, серых флагов. Память отца взывала к долгу. Ричард подошел к конторке и не задумываясь написал на плотном желтоватом листе:

«Мой государь, я оплакиваю и буду оплакивать свою потерю вечно, но сейчас не то время, когда герцог Окделл может предаваться горю. Смысл моего существования – служение Великой Талигойе и ее анаксу, а приближающаяся война не позволяет ждать окончания эсператистского траура. Я верю не в агарисские выдумки, но в истинных богов и их наследника и избранника. Я прошу моего государя располагать мною и готов исполнить любое поручение...»

3

– Его величество Альдо Первый ожидает посла великого герцога Урготского, – плохо обструганным голосом объявил Мевен. Гимнет-капитан столь сильно давил в себе презрение к однокорытнику, что оно выступало из ушей и ноздрей. Бедняга, он, как и все северяне, не видел, как давят виноград, хотя должны же они что-то у себя там давить. Дриксенцев, например, или какую-нибудь чернику.

– Благодарю, мой друг, – томно протянул граф Ченизу, вплывая в брезгливо распахнутые двери. Предстоящие деяния урготский посол жевал и пережевывал до тошноты. Пока все шло как по маслу. Марсель угадал даже со временем – ради выгодной женитьбы его величество пожертвовало полуденными раздумьями, пожертвует и другим. И другими.

– Мы рады вновь видеть вас, – изрек истомившийся жених. – Письма из края ласточек несут весну, а ее нам сейчас не хватает. Кроме того, мы намерены вручить вам жезл почетного судьи турнира Сердца Весны. Мы даем его в честь прекраснейшей из принцесс.

Марсель застыл в приличествующем случаю поклоне. Два месяца в столичной дикости свое дело сделали – граф Ченизу больше не проверял надежность пуза и не путался в старо-новых начинаниях. Сердце Весны вместо Талигойской Розы стало очередным перевертышем. На то, чтобы переименовать затеянный Франциском в честь своей Октавии ежегодный турнир, Альдо хватило, но сменить день ниспровергатель Олларов не догадался.

– Я безмерно польщен. – Валме растерянно хлопнул ресницами. – Безмерно, но я... я дурной знаток благородного рыцарского искусства. Я, знаете ли, никогда не испытывал тяги к древности и даже не знаю, что носят почетные распорядители, а мои портные... Они весьма добросовестны и именно поэтому не могут работать быстро.

– Пустое, – снисходительно утешил хранитель древних обычаев, на сей раз влезший во что-то вроде маршальского мундира, но без перевязи и слишком короткого. – Никто не требует от вас надевать доспехи и браться за меч или секиру. Чтобы судить о мастерстве участников, довольно книг и гравюр. Мы пришлем вам несколько выписок и подборку рисунков с пояснениями. Уверяю вас, этого достаточно, а наши портные весьма расторопны. С вас сегодня же снимут мерку, но не раньше, чем мы закончим беседу. Карлион утверждает, что нас ждут хорошие вести. Это так?

– Ваше величество... – Присевший было посол вскочил и приложил руку к сердцу. Вышло слегка по-кагетски. – Я уполномочен передать вам письмо, запечатанное, помимо Большой государственной печати, личной печатью его величества Фомы, а также послание ее высочества Елены. Тайное послание. Моя принцесса просила одного из придворных кавалеров догнать гонца его величества, чтобы вручить ему письмо. Оно адресовано мне, поскольку ее высочество, согласно этикету, не может писать коронованным особам, минуя своего царственного родителя. Ваше величество, если об этом узнают, мне... мне придется...

– Мой друг... – Альдо Ракан поднялся. Высочайшая длань шмякнулась на плечо Марселя, и виконт пожалел, что не носит накладного горба. – Мой дорогой друг... Тайна, доверенная дамой, священна для эория. Не бойтесь, мы не забываем оказанных нам услуг и не предаем тех, кого любим и кто нам верен.

– Ваши письма, ваше величество. – Марсель едва не преклонил колено, но рассудил, что это будет слишком. – Разрешите мне удалиться.

– Нет-нет, – не согласился Ракан, – останьтесь. Вам придется выпить с нами вина в честь принятия должности Судьи турнира. Садитесь же, мы приказываем.

Марсель сел. Альдо углубился в письма. Как и положено жениху, он начал с розового. Прочитал. Перечитал. Отложил. Взялся за послание Фомы. Оно было коротким, хотя стоило Марселю куда больших усилий, чем переделка списанных с дневников Юлии чувств в горестный шестистраничный вопль. С герцогским письмом граф Ченизу провозился до рассвета, но получилось достойно. Виконт заслуженно гордился переходом от заверений в дружбе к сожалениям о невозможности скрепить оную узами брака.

«...трудно переоценить преимущества, которые получил бы Ургот в случае заключения союза с Великой Талигойей, – писал Марсель Валме, то есть, простите, Фома, – однако в голодный год золото падает в цене, а зерно растет, но голод не столь страшен, как войны. Первейший долг государя – уберечь своих подданных. К несчастью, Ургот не обладает армией, способной отразить посягательства презревших Золотой Договор держав. Перед угрозой гайифского и бордонского вторжения нашей единственной защитой является армия, предоставленная в наше распоряжение согласно договору, заключенному с Фердинандом Олларом. Маршал Савиньяк скрупулезно выполняет все пункты соглашения, в том числе и указанные в попавших к нему в руки секретных приложениях. Соответственно, урготская сторона не может их нарушить, не рискуя потерять лояльность командующего.

Не могу передать степень нашего отчаяния, но в нашем нынешнем положении мы вынуждены жертвовать блестящим будущим во имя спасения настоящего, залогом чего станет союз маршала Савиньяка и нашей старшей дочери. Мы испытываем глубочайшую уверенность, что Вы, Ваше Величество, сделаете счастливой любую избранную Вами девицу и вскоре позабудете скромную красоту наших дочерей. Увы, долг государя превыше отцовской любви...»

Альдо отложил письмо и задумался, выпятив подбородок. Подобное выражение было у виконта Кведера, когда он собрался убить ростовщика. Марсель время от времени жалел, что выручил проигравшегося однокорытника деньгами, помешав злу уничтожить зло. Что бы ни проповедовали священники о равной угодности Создателю голубя и змеи, Валме полагал живоглотов весьма сомнительным украшением вселенной. Сам он, впрочем, с ростовщиками не путался, предпочитая добывать деньги у папеньки или с помощью пари. На первый взгляд заведомо проигрышных.

Зашелестело. Его величество опомнился от удара и вновь взялся за письмо «Елены». По пятнам от соленой воды Валме узнал четвертую страницу. Главную. Ту, ради которой все и писалось. Королевская челюсть выпятилась сильнее обычного, и у Марселя застучало в висках – дойдет ли? Вчера скрытый меж строк выход казался очевидным, но на смену вдохновению всегда приходит неуверенность. Сомнений в том, что Ракан перемахнет хоть через Создателя, хоть через Леворукого, давно не осталось, только поймет ли красавец теперь уже в синих штанах, где перемахивать?

Альдо Ракан смотрел на закапанный соленой водой лист и думал. Марсель кусал губы и почти молился. Он еще не отдавал приказа убийцам, а своими руками убивал только в Фельпе и еще на дуэлях, но это было несерьезно. Убивать самому, за себя и для себя нетрудно, а вот для дела... Папенька, тот играл в жизнь и смерть, как в кости. Любопытно, каково ему пришлось в первый раз? Кажется, он убрал кого-то из Приморской Эпинэ. Или все-таки из Марана?

– Граф, вы оказали нам неоценимую услугу! – очнулся венценосец. – Мы и наша будущая супруга – ваши вечные должники.

Альдо Первый Ракан милостиво улыбался, но ноздри его раздувались, как у почуявшей кровь гончей. Герой и повелитель разобрался в девичьем лепете и принял решение. Единственное для себя возможное. Единственное возможное для Алвы. Единственное возможное для Марселя Валме и, наверное, для Талига, как бы по́шло это ни звучало. Посол Ургота вздрогнул и торопливо изобразил восторг:

– Я счастлив служить вашему величеству!

О судьбе Надора и Роксли виконт старался думать поменьше, ну не ослы же в Валмоне обитают! Пусть отец мутит воду по всей провинции, братцы тоже на что-то годятся – случись что, и сами уйдут, и мать со слугами вытащат. Не станут же все сидеть и ждать конца под собачий вой! Догадались в Роксли, догадаются и в Валмоне, а гибель астр мир и даже папенька переживут.

– Мы вынуждены взять с вас клятву молчания. Радость должна стать неожиданной. Мы сами отпишем его величеству и ее высочеству, разумеется, умолчав о вашей роли и о роли помогавшего... нашей несравненной Ласточке дворянина, но пока ни слова, мой друг! Вы меня поняли? Ни единого слова!

– Клянусь своей верностью вашему величеству и... ее высочеству.

– На турнире Сердца Весны мы объявим о нашей помолвке. – Сине-золотая ручища вновь опустилась на плечо. – И помните, мы говорили только о судействе.

– Я передал письма, – напомнил Марсель, – это известно многим.

– Да-да, – отмахнулось занятое не своими замыслами величество. – Вы передали письмо, а мы пригласили вас судить наших рыцарей... У вас прекрасная память, и вы так предусмотрительны. Мы рады, что вы наш друг и союзник.

– О, – с чувством подтвердил граф Ченизу, – это столь же верно, как то, что я – посол его величества Фомы при Талигойском дворе.

4

«Герцогу Окделлу. Приказываю тотчас по получении сего прибыть во дворец. Ты мне очень нужен, Дикон, так что хватит отлынивать. А.Р.».

Альдо жил стремительно. Королевский курьер примчался, не прошло и пары часов с возвращения отвозившего письмо во дворец надорского гвардейца. Надорский гвардеец... Эти слова все еще вызывают боль, но отречься от имени нельзя. Надор есть и будет. Надор и Надорэа! Повелители Скал вернут отобранное эсператистами имя и отстроят замок среди других утесов. Возможно, в осиротевшем Лараке или нынешнем Красном Манрике, где нет предательских озер и промытых водой пещер, о которых рассказывал мэтр Шабли. Скалы не могут доверять Волнам – предательство Валентина было знамением, но его не понял никто.

Негромкий кашель камердинера заставил оглянуться. Джереми бы просто окликнул господина, в каком бы настроении тот ни был. Насколько же солдатская прямота лучше лакейской вкрадчивости!

– Ваше платье, монсеньор. Разрешите помочь...

Траурный камзол в услужливо протянутых руках. Словно Спрута раздели! Узкая черно-золотая оторочка ничего не меняет: серое тянется к серому, напоминает о рясе Левия и о крысе из Лаик... Не нужно было загадывать на смерть твари, а загадав, следовало добить. И проверить. Попросить Катершванцев сдвинуть мебель и посмотреть во всех углах. Арамона ничего бы им уже не сделал – ведь они покидали Лаик навсегда.

– Конь монсеньора оседлан, – доложил второй лакей. Все слуги, по распоряжению дядюшки Карлиона, надели серое, но Ричард Окделл не слуга, а Ангерран не Повелитель.

– Принесите парадную одежду. И поторопитесь.

– Слушаюсь, монсеньор.

Ни удивления, ни возражений. Лакею все равно, что наденет господин, лишь бы платил и защищал. Простолюдины думают только о себе, да и среди эориев дальше своего носа видят единицы. «Ты мне очень нужен...» – написал Альдо. Это не просто слова – у сюзерена остались только Скалы и Молнии, но Робер после покушения едва таскает ноги и не верит ни в победу Раканов, ни в собственное предназначение. Нет, Ричард Окделл не вправе отсиживаться за спущенными шторами, он возвращается к своему анаксу. Возвращается в строй.

Отец бы понял сына, а матушка... Она была слишком эсператисткой, чтобы принять Великую Талигойю. Создатель герцогине Окделл был дороже мужа, сына, самих Скал... Матушка не сняла бы траур, даже рушься мир, а возрожденную анаксию, скорее всего, прокляла бы. Осуждать, не понимая, проще, чем идти вперед.

Слуги мешкали, и Ричард раздраженно дернул шнур звонка. Письмо Альдо словно сорвало прилипшие к ране повязки, вернув боль, а вместе с ней жажду жизни и жажду дела. Казалось странным, что он почти два месяца просидел в четырех стенах, не видя даже снов. Еще утром Ричард тоскливо считал дни до истечения траура, не зная, чем заполнить казавшийся бесконечным досуг; теперь каждая уходящая минута была на вес золота. Его ждали дела. Его ждал дворец. Его ждал государь.

5

Дэвид Рокслей поздоровался, отвел глаза и отошел. У него никто не погиб. Обитатели Роксли успели уйти, большей частью на север, но самые смелые пробрались в Ракану, от них все и узнали...

– Ричард! Как чудесно! – Нарочитая радость Лаптона была неприятней стыдливой отчужденности Дэвида. – Как же давно я тебя не видел!

– «Вас», – холодно поправил Ричард. – Мы с вами не родичи и не пили брудершафта.

Лаптон оглянулся и глупо хихикнул. Из кабинета Альдо вышел Карваль и, не глядя на придворных, скрылся в сумрачной анфиладе. Ричард только сейчас вспомнил, что коротышка с выражением сочувствия так и не приехал. Едва ли не единственный из занимавших видное положение. Это было достойней лживых утешений, но выглядело оскорблением, на которое придется отвечать. Не сейчас – когда окончатся траур и войны.

– Герцог Окделл, – провозгласил дежурный гимнет, – государь ждет вас. Дорогу Повелителю Скал!

Знакомо стукнули тяжелые створки, запахло горячим вином и специями. Альдо, не поднимаясь с места, кивнул на золотистый кубок:

– Пей. На улице холодно... Я не привык к таким веснам. Хорошо, что ты очнулся. Я, признаться, уже собирался тебя вытаскивать. Мы не можем долго страдать, Дикон. Даже по самым близким.

– Все было бы иначе, если бы я... – Матушка погибла, потому что сын не желал слушать поучений, но доверить это даже сюзерену язык не поворачивался. – Если бы я вызвал их всех сюда...

– Прекрати считать себя более виноватым, чем ты есть, – Альдо стукнул ладонью по столу, – и более любившим. Не стоит преувеличивать свои потери. Я понимаю, почему ты себя грызешь, но будь честен – ты же вепрь, а не спрут. Вспомни своих родичей. Честно вспомни, без эсператистских посмертных слюней. Такими, как ты их мне расписывал в Сакаци. Такими, как ты их нашел здесь. Ты мне врал, когда говорил о Надоре?

– Нет! Но...

– Все «но» приписала смерть. – Государь скомкал какую-то бумагу и швырнул прямо на пол, он часто так делал. – Даже не смерть, а эсператисты. Эти крысы превращают мертвых в святых, а нас – в вечно виноватых. Им нравится заставлять нас ползать на брюхе перед гробами и просить прощения. Не столько у покойных, сколько у своего Создателя. Только мертвые не становятся лучше от того, что умерли. Я не знал твою мать, но сестру и кузена видел... Будь они живы, хотел бы ты их иметь в своем доме? Хотел бы ты, чтобы вдовствующая герцогиня Окделл была рядом с тобой, рядом со мной, рядом с советом эориев? Каждый день, с утра до вечера?

Ричард не хотел, но они снились в ту ночь, когда пришло письмо. Если б только он их вывез... Но тогда он бы возненавидел!

– Окделлы не врут, – усмехнулся Альдо. – Эсператисты не говорят о мертвых плохо. Ты эсператист или Окделл?

– Альдо...

– Молчи уж, твое надорское преосвященство, а я буду каяться во грехах. Я люблю Матильду, до сих пор люблю, хоть она меня и предала, но я рад, что бабка сбежала. Она так и осталась алаткой и не понимает, не желает понять, для чего я был рожден. А твоя матушка? Вдова Эгмонта должна быть на виду, но она – эсператистка, а у нас тут Левий... Этот мерзавец уже подмял Катарину Оллар. Ладно, это анаксия переживет, а если б под орга́н заплясала герцогиня Окделл?! Ты представляешь, что бы началось? А твои сестры... Мне их жаль, Дикон. Ужасно жаль, но у Робера и без Айрис глаза на мокром месте, а мозги набекрень. Повелительница Молний не должна быть дикой кошкой. Эория – тень своего мужа, а не его позор. Стала бы твоя сестрица тенью бога или бросалась бы на всех с кулаками?

– Не знаю, Альдо... Я ничего не знаю! Я готов был убить Айри... Я не хотел, чтобы матушка приезжала, привозила Эдит...

– И был прав, – отрезал сюзерен. – Я знаю, я жесток и говорю жестокие вещи, но я не эсператистский ханжа. Я – анакс и отвечаю за этот мир. За весь, а не за какое-то герцогство или поместье. Я не могу позволить себе врать избранным и не могу позволить избранным ничего не делать, когда из двадцати фамилий можно опереться едва ли на пять. Потому-то я с тобой так и говорю. Плачущий Повелитель Скал, сомневающийся Повелитель Скал, кающийся Повелитель Скал не нужен ни мне, ни анаксии.

Нас не могут поработить враги, но нас порабощают родичи. Особенно старшие. Они считают себя вправе навязывать нам друзей, невест, союзников, богов, наконец! Особенно опасны женщины. Истинные боги не зря лишили их силы – они знали, что делали. Ты представляешь, что бы случилось, повелевай твоя матушка или сестра Скалами? Или будь моя бабка в состоянии вызвать Зверя? Тут бы Кэртиане и конец... Знаешь, я чем дальше, тем больше радуюсь, что женюсь на урготской дурочке. Елена слишком глупа, чтобы лезть в мои дела, но при этом она знает мне цену, и у нее достаточно широкие бедра, чтоб рожать. А ты еще не оставил мысли связать себя с Катариной?

– Нет. – Он исполнит любой долг перед анаксией и перед Скалами, но женится лишь по любви.

– Жаль... Что ж, придется отобрать ее у Оллара и отдать тебе, хотя ты достоин лучшего. Разумеется, не сейчас. Когда я получу меч и сверну шею агарисскому крысенку.

– Я буду ждать столько, сколько она скажет, – твердо сказал Ричард. Сюзерен усмехнулся и покачал головой:

– Ты получишь свою Катарину, как только я пошлю к кошкам Агарис. Если ты станешь ждать ее согласия, то умрешь холостяком, а я, сам понимаешь, позволить тебе такого не могу.

– Альдо, нет! Катари уже однажды... Ее уже вынудили выйти замуж за Оллара.

– И правильно сделали. То есть не то, что за Оллара, а то, что заставили. Видел я таких девиц... Одни молитвы и волосы. Дай им волю, всех в слезах утопят и так ни на что и не решатся. Понимаю, что после матушки и сестры тебя на овечек тянет, но овечек надо пасти. Одно хорошо, Катарина тебя не предаст. Раз уж она от мешка этого своего не отреклась...

– Мой государь, – положил конец разговору Ричард, – вы сказали, что я вам нужен. Что я должен сделать?

– Что ты должен сделать? – Взгляд Альдо стал лукавым. – Для начала вспомнить, что мы на «ты». И что у меня слишком мало друзей, с которыми я откровенен, в том числе и для их же блага. Так что изволь слушать и не перебивать. Ты меня понял?

– Да! – Но о Катари с сюзереном он говорить все равно не будет. Сюзерен любит только анаксию, он просто не поймет...

– Очень хорошо, – кивнул Альдо, углубляясь в кучу бумаг. – Тем более о любви я уже все сказал, теперь о деле. Не мне тебе рассказывать, до чего докатились наши законники. Спрутью слизь так быстро не оттереть. Манрикам это, по крайней мере, не удалось, хотя жаль... Доведи навозники дело до конца, мне было бы проще, но они бросили на половине. А может, твой «друг» Валентин успел с ними сговориться, потому и уцелел?

– Так оно и было. – Ричард словно вживую увидел длинную физиономию с глазами-ледышками. – Спрут всех и предал... Он был трусом еще в Лаик!

– Несомненно, но сейчас не до него. Если дом нельзя отмыть, его сносят. Нынешний суд не отмыть, потому я его разогнал. Вместо него будет Высшая Судебная Канцелярия во главе с супремом. Потом мы все переназовем. Надеюсь, ты помнишь, кого в Гальтарах называли Законником?

– Помню.

Закон, нерушимый, как сами Скалы, и Повелитель Скал. Хранитель буквы Закона, того самого, что выбивают на каменных скрижалях...

– В таком случае приступай, господин супрем. Мантия и нагрудный знак с меня.

– Я... – растерялся Ричард. – Что надо делать?

– Откуда я знаю? Посмотри, кто под судом, какие дела в рассмотрении, что за судьи, кого гнать, кого оставлять. Всех, кто имел дело со «спрутами», – к Змею! Комендантов тюрем вызови, узнай, что им нужно, да мало ли... Главное – начать разгребать эту рухлядь. На, держи! Писал утром, прочитав твои каракули.

– Альдо, – Ричард с сомнением развернул внушительный указ, – я военный, а не чиновник.

– Ты хочешь быть военным, – не согласился государь, – но камни не плавают. Тебе от отца достались честь, преданность и упорство... Закатные твари, да они теперь только у тебя и уцелели. Ты смел, но ты не военный и им не станешь. Истинные Боги отдали Скалам закон, а не войну, иначе Франциск не захватил бы Талигойю, а твой отец – не проиграл Борраске...

Надо смотреть в глаза правде, Дикон. Воюют Ветра и Молнии, Скалы и Волны строят. Ты не справился с должностью цивильного коменданта, ты даже со Спрутом не совладал, и это не твоя вина. Мне не нужен еще один незадачливый полковник, мне нужен Законник, как в Гальтарах, а справедливость у тебя в крови, как войны у Боррасок, даже если их сейчас зовут Алва. Истинные Боги, да никак я тебя уговариваю, когда могу просто приказать! До чего все же доводит дружба... Так ты согласен?

Разве можно было ответить «нет»?

Глава 2
Талигойя. Ракана (б. Оллария)

400 год К.С. 24-й день Весенних Скал

1

Про Багерлее всегда говорили вполголоса, но Ричард давно понял, что самые страшные из рассказов и слухов были выдумкой. И все равно юноша не ожидал, что знаменитая тюрьма так похожа на Лаик. Те же длинные сводчатые переходы, десятилетиями не открывавшиеся двери, гулкие, ненужные залы, башни, в которых сходятся коридоры и лестницы, и снова серые галереи. Наверняка где-то внизу, в подвалах, прятались тайные камеры и комнаты пыток, но здание, по которому комендант водил вступившего в должность супрема, было опрятным и скучным. Именно от этого Дикону и стало не по себе. При виде ржавых цепей и палачей в кожаных нарукавниках он бы не дрогнул, но возившийся с дымящим камином истопник казался страшным. Тюрьма не может, не должна быть обыденностью, привычкой, работой...

Бесконечное сумрачное крыло кончилось, они спустились во двор, тоже самый обыкновенный. Высокие, пятнистые от сырости стены, куча хлама в углу, флигель с позеленевшей крышей, у аккуратной ярко-желтой будки – здоровенный добродушный пес. Деловито протарахтела тачка; подобрав юбку, смешно побежала по лужам толстуха в чепце и переднике. Служанка или жена какого-нибудь тюремщика. Она здесь живет... Святой Алан, она здесь живет!

Комендант, мимоходом приласкав собаку, свернул за угол, где обнаружилась невысокая арка, ведущая в еще один двор, и это было лишь началом лабиринта! Выбраться из Багерлее, не умея летать, почиталось невозможным, но Дикон зачем-то считал повороты, дворы и лестницы. Считал так, словно от этого зависели его собственные свобода и жизнь.

Арка, над которой выбит лежащий пес. Наполовину перегороженный доходящей до окон второго этажа стеной двор. Дровяной сарай, здание с восемью трубами, водосток, недавно поставленная, не успевшая потемнеть решетка, новая арка, подслеповатый храм, за ним чахлые кустики и ряды надгробий – Багерлее не расстается с постояльцами и после смерти.

Вскрикнула и перепорхнула с дерева на крышу крапчатая птица. Меньше голубя, но больше скворца и с загнутым клювом, прежде Дик таких не встречал. Вкусно запахло свежевыпеченным хлебом, распахнулось окно, высунулась голова в полотняном поварском колпаке, заметила начальство и торопливо исчезла. Ставший отдаленным лай стих, зато разгалделись вездесущие воробьи. Комендант миновал еще два прохода и указал на стоящее особняком здание.

– Здесь наши лучшие комнаты, – объявил он с достойной трактирщика гордостью. Дикон, скрывая невольную гадливость, кивнул – сменивший Морена полковник со смешным именем Леокадиус Перт был сыном, внуком, а то и правнуком тюремщиков. Он не мог без своего хозяйства, как не может без паутины паук. Морен был верен Талигу и законному государю, Перт – тюрьме. Возражавший против его назначения Рокслей говорил, что потомственный тюремщик выполнит любой приказ любого короля. Это походило на правду, но тупица лучше предателя, а другого государя в Талигойе не будет еще лет пятьдесят.

– Вы говорили, граф Штанцлер каждый день гуляет? Сегодня мы погуляем вместе. Мешать нам не нужно.

– Как будет угодно господину супрему. Прикажете доставить Штанцлера сюда?

– Графа Штанцлера, – поправил, закипая, Ричард. – Можете идти. Вы мне понадобитесь позже. Я намерен посетить Фердинанда Оллара.

– Должен ли я предупредить его величество о вашем визите?

Никуда не денешься, Перт в той же степени туп, в какой исполнителен. Ему велено называть одного узника графом, и дурак тотчас превращает другого в короля. Чего доброго, прикажет то́ же подчиненным. Сославшись на супрема.

– Полковник, – Ричард старался говорить спокойно и доходчиво, – содержащихся в Багерлее дворян, не лишенных его величеством титула, следует именовать согласно этому титулу. Отрекшийся король – всего лишь Фердинанд Оллар. Это правило распространяется на всех олларовских прихвостней, какие бы должности они ранее ни занимали. Вы меня поняли?

– Да, господин супрем.

– Ступайте.

2

Перт убрался. Дик отряхнул шляпу, расправил краги на перчатках, прошелся от арки до домика и обратно, старательно обходя серые лужи. Это будет первая встреча с эром Августом за полтора года! Первая настоящая встреча. Супрем обязан навещать узников, чья судьба еще не решена, а против эра Августа даже не выдвинуто обвинений – Роберу не до его нелепой ненависти, и хорошо...

Пятнистый булыжник, отчего-то оказавшийся посреди двора, бросился под ноги. Юноша споткнулся, с позеленевшей крыши раздался визгливый детский смех. Захлопали крылья. Стайка голубей сорвалась с карниза и исчезла в серых облаках. Кончался первый месяц весны, но небо казалось осенним, а пропитанные чужим отчаянием камни дышали злобой и голодом. Как дорские мертвецы.

Тьма в арке стала гуще и тяжелее, почудилось, что там кто-то стоит. Кто-то маленький, но опасный. После Доры Ричарду часто бывало не по себе, но страхи обычно дожидались темноты, хотя «в стенах тюрьмы нет ни дней, ни ночей». Дидерих был прав и здесь.

В одной из луж плеснула вода, будто в нее кто-то наступил, полетели мутные брызги. Невидимый ребенок заходился смехом, а грязное пятно на дальней стене стало больше и ярче. Хлюпнула и заволновалась еще одна лужа. Оставаться среди хмурых, словно бы сближающихся зданий становилось невмоготу. Положив руку на эфес, юноша начал пятиться к дереву, ища защиты меж узловатых, взломавших каменные плиты корней. Живых. Надежных. Добрых. Он перевел дух, лишь прижавшись спиной к стволу. В арке никого не было, как и на крыше. Сквозь черные ветки проглядывало растрепанное птичье гнездо. Плохо отполированными зеркалами стыли лужи. Ребенок успокоился и замолчал. Сынишка какого-нибудь надсмотрщика. В Багерлее есть женщины, значит, могут быть и дети...

Юноша глубоко вздохнул, поправил сбившуюся шляпу, разгладил воротник – и вовремя. Из открывшейся двери показался полный, тепло укутанный человек и спокойной походкой направился к Ричарду. Отороченный мехом капюшон скрывал лицо, и Дикон не сразу сообразил, что перед ним эр Август, а сообразив, растерялся. Супрем Талигойи не может обнять узника на глазах подсматривающих тюремщиков; герцог Окделл был не вправе оттолкнуть находящегося в беде друга, но все решилось само собой. Бывший кансилльер остановился в шаге от приросшего к земле юноши и вытянул руку, не позволяя приблизиться. Внимательный усталый взгляд напоминал о нечастых тайных разговорах. Пусть горьких, но всегда откровенных.

– А ты похудел, Дикон, – задумчиво произнес Штанцлер. – Похудел и возмужал. Когда я видел тебя последний раз... ты, по сути, еще оставался графом Гориком, хоть и звался Повелителем Скал. Теперь ты не сын Эгмонта, ты – Ричард Окделл... Как матушка, сестры, Реджинальд?

– А вы не похудели... – невпопад откликнулся Ричард. – Эр Август... матушка погибла... Они все погибли. Понимаете, все... Весь Надор!

Он ни с кем еще об этом не говорил. Вернее, говорил, но как Повелитель Скал, гордо вскинув голову.

– Весь Надор?! – не понял эр Август. – Как это? Не может быть!.. Бергеры и старший Савиньяк жестоки, но детей не тронут даже они... Неужели Мирабелла... Твоя матушка предпочла смерть унижению? Смерть собственных дочерей?!

Матушка бы могла. Если б пришел Лионель и «навозники», она бы... она бы так и поступила, но Савиньяк не пришел.

– Это не Лионель, – чужим голосом сказал Дик, – это... это вообще не война. Такое бывает, я помню в землеописании... Под Надором было подземное озеро, потом вода почему-то ушла. Получилась пустота, своды не выдержали... Такие провалы есть в Алати. И в Рафиано, только они там меньше.

Эр Август откинул капюшон и несколько раз глубоко вздохнул. Примись он утешать, Ричард бы замолчал, но Штанцлер не утешал. Он был рядом, и он чувствовал, что значит потерять Надор.

– Дэвид Рокслей получил письмо. – Юноша не собирался, не мог ничего скрывать. – То есть не так... Сперва вернулся отряд Робера. Он был помолвлен с моей сестрой. Я знаю, вы в ссоре...

– Какое это сейчас имеет значение, – махнул рукой Штанцлер. – Последние годы я тяготился одиночеством, но лучше быть одному, чем пережить гибель близких, гибель любви... Над Эпинэ тяготеет какой-то рок!

– Робер не любил Айри. – Обида на сестру умерла вместе с ней. Остались щемящая жалость и память о задыхавшейся над мертвым конем девочке. Надо было увезти Айрис прямо тогда. Она бы не попала к Алве, не сошла бы из-за него с ума... Катари приняла бы дочь человека, которого любила. Айрис могла бы встретить Дэвида или еще кого-нибудь... Она бы осталась в столице, живая...

– Потерять любимую страшно, не спасти ту, кого клялся защитить, – невыносимо. Особенно для живущих чувствами и памятью, а не разумом и долгом. – Штанцлер не утешал, он просто размышлял вслух. – Мне всегда было жаль последнего из Эпинэ. Возможно, моя жалость и стала причиной его ненависти. Иноходец ненавидит собственную слабость и неудачи, но переносит эту ненависть на меня...

– Нет, – перебил старика Ричард, – дело в кольце... Том, что вы мне дали. Робер не верит, что оно принадлежит Эпинэ. Что его предки были отр... Что они так убивали.

– Ты рассказал Иноходцу всё? – Штанцлер вновь накинул капюшон, и Ричард понял, что тоже мерзнет. Плащ для такой «весны» был слишком легким.

– Рассказал. Эр Август, давайте походим. Вы же на прогулке.

– Конечно, Дикон. – Сколько тепла в этих старых, измученных глазах, тепла и боли! – Если не возражаешь, дойдем до храма. Он всегда открыт, а я хочу помолиться за погибших. За Надор... Гнезда Окделлов больше нет, в голове не укладывается... Твоя стойкость, Дикон, делает тебе честь, но траур – это не просьба о сочувствии. Это память.

– Я все равно их помню... Я все помню!

Выстывшие отцовские комнаты. Буквы на обратной стороне стола. Старые портреты, старые башни, старое оружие... Нависшая над дорогой скала. Сломанная ива... Ничего этого теперь нет. Ларак больше, владения Манриков богаче, только это утешение для купцов и выскочек. Сюзерен, отдавая Дику Красный Манрик и вотчину Эйвона, не пытался утешить. Он тоже понимал все. Как и эр Август.

– Конечно, ты помнишь, – кивнул бывший кансилльер. – Мы, Люди Чести, еще и люди Памяти, но если разделить горе с Создателем, станет легче.

Наверное, этого не следовало говорить даже Штанцлеру, но бывают мгновения, когда лгать невозможно. И бывают люди, которым нельзя лгать даже из уважения.

– Эр Август, – твердо сказал Ричард, – я не пойду в храм. Я не верю в Создателя. Это выдумка гайифцев, из-за которой распалась Золотая анаксия. Мы предали истинных богов, создавших наш мир, и потеряли все.

Матушка бы закричала, Айрис рассмеялась, Реджинальд принялся бы чего-то блеять. Штанцлер всего лишь вздохнул.

– Я слишком стар, чтобы говорить об этом, – просто сказал он, – и я умру в той вере, в которой родился.

Это было горько и неправильно. Человек, рисковавший жизнью ради дела Раканов, приковал себя к выдумке, враждебной всему, чему служил. Эсператизм и Эрнани Колченогий погубили Анаксию. Агарис тянет руки к еще не окрепшей Талигойе. Левий – не помощник, а враг куда страшнее Олларов, потому что умен и за ним сила Церкви.

– Создателю служат лицемеры, которые думают лишь о своих выгодах, – отрезал Ричард, словно перед ним был маленький кардинал с фальшивым голубем на груди. Фальшивым, потому что Левий был стервятником. В отличие от Оноре, но святого убили.

Ненависть и обида душили, перед глазами колыхалась ядовито-зеленая пелена, и все же Дикон взял себя в руки. Эр Август поймет, должен понять, ведь для него нет ничего выше Талигойи, но объяснить такое непросто.

– Агарис хочет править Золотыми Землями, – тщательно подбирая слова, сказал юноша, – но этому не бывать. У Золотых Земель может быть лишь один владыка. Эр Август, я уважаю вашу веру и буду ждать вас снаружи.

3

Сапоги вязли в желтоватой грязи, плащ и шляпа отсырели, хотя дождя и не было. В оставленных то ли священником, то ли садовником следах стояла вода, из раскисшей глинистой земли не пробивался ни один росток. И это воспетая поэтами кабитэльская весна! Казалось невероятным, что два года назад в эту пору доцветали нарциссы. Они появились еще до Фабианова дня, решившего судьбу последнего из Окделлов. Тогда Ричард встретил и друзей и врагов, хотя нет... Эра Августа он узнал раньше, но Фабианов день подарил ему Катари и жизнь. Добейся Дорак своего, род Повелителей Скал пресекся бы навсегда. Лжекардинал знал многое, недаром он прикармливал сьентификов! Кто-то из них и подсказал, что Надор и Роксли обречены, Дораку оставалось лишь запереть непокорных в фамильных ловушках и ждать, но Кэртиана хранит своих избранников. В тот раз она приняла облик Катари, упросившей своего мучителя взять сына Эгмонта. Потому и кажется, что все началось у подножия ныне снесенной колонны, а встреча с эром Августом в гостинице со смешной вывеской была позже...

Ричард закинул голову, разглядывая сжимающие небо крыши. Тонуть в грязи рядом с мощеной дорожкой глупо, но камни Багерлее вобрали в себя слишком много ненависти и боли. Где-то здесь молилась и ждала палачей королева и вместе с ней – Айрис. Надо спросить коменданта, где бывшие комнаты госпожи Оллар, и осмотреть их. Там могли остаться какие-то вещи или надпись... И нужно взглянуть, где содержали Спрута. Сколько достойных людей нашли в Багерлее смерть, а трус и предатель вышел на свободу, обманув своих спасителей.

Придду поверили, потому что пролитая Людьми Чести кровь была настоящей. Узнай столица о победах Альдо чуть позже, Валентин разделил бы судьбу семьи, а Катари получила свободу из рук Альдо и не считала бы себя обязанной мужу! Все испортили бегство временщиков и бестолковая выходка Оллара.

– Прости, мой мальчик, я заставил тебя ждать. Когда остаешься наедине с совестью и Создателем, время течет слишком быстро, хотя я же забыл... Ты нашел себе других богов, а чистая совесть молчалива. Это я погубил тех, кого хотел спасти. Ты и ее величество уцелели чудом.

Штанцлер подошел очень тихо, а вернее, это Ричард слишком глубоко задумался.

– Я вас подвел, – сказал Дик то, что должен был сказать сразу же. – Ворон догадался обо всем... Я ничего ему не говорил. Ничего!

– Ты же Окделл, – вздохнул бывший кансилльер. – Я слишком долго жил среди мерзавцев с двойным дном и забыл, что подлость доступна не всем. Даже ради достойной цели. Алва все прочел по твоему лицу... По сути, я развязал кэналлийцу руки, ему осталось лишь отослать тебя и исчезнуть самому. Остальное доделал Сильвестр... Я не мог, не могу понять лишь одного: как тебя уговорили уехать к Раканам... Поверить, что сын Эгмонта бежал, я не мог.

– Я не бежал!

Как объяснить, что его ни о чем не спрашивали?! Святой Алан, да с ним вообще не разговаривали – впихнули в карету, довезли до границы и выбросили, швырнув кошелек с золотом...

– Конечно нет. – Штанцлер поправил плащ; на Дика он старался не смотреть. – Я не вправе тебя ни о чем спрашивать, к тому же ты слишком легко одет. Отведи меня назад или позови кого-нибудь. К сожалению, я не могу ходить по Багерлее без сопровождения.

– Эр Август, что вы хотите знать?

Влажный холод забрался не только под плащ, но и под камзол, только уйти в тепло, не объяснившись, Дикон не мог. Мнение «спрутов» и прочей мерзости его не заботило, даже Робер мог думать что угодно, но Штанцлер должен понять. И поверить.

– Мне важно лишь одно. – Голос бывшего кансилльера слегка дрогнул. – Как вышло, что ты оказался в безопасности, а десятки людей были схвачены по обвинению в покушении на жизнь Алвы? В том числе и ее величество...

Мы живем в ужасные времена, Дикон, а ужасные времена рождают ужасные подозрения. Люди начали говорить, что ты купил себе жизнь ценой даже не признания, а оговоров. Ты сказал, что хотелось Ворону, и он тебя отпустил. Конечно, окажись ты в руках Дорака, ты был бы давно мертв, но Алва живет по своим законам. Его слову можно верить, ты успел это узнать и выжил.

– Вы... вы тоже так думаете?

– Нет, – медленно проговорил эр Август, – теперь не думаю, но... Был страшный миг, когда я тоже поверил. После убийства несчастных Ариго... Я не могу назвать то, что сделал Ворон, иначе, хотя он не нарушил ни единого правила. Этот человек убивает законом, как шпагой. Так было в Сагранне, так было на суде... Окажись Альдо Ракан чуть больше мальчишкой, на троне бы вновь сидел Фердинанд.

– Альдо не боится Ворона!

– И зря, – отрезал Штанцлер, став похожим на того эра Августа, что распекал проигравшего фамильное кольцо юнца. – Правитель должен бояться того, что действительно страшно, а Алва страшен. И он умеет заставить других делать то, что нужно ему. Эгмонта заставил принять вызов, тебя – уехать...

– Я не уезжал! – Дика все сильней била дрожь. В лесу Святой Мартины и то было теплее. – И я... я даже не видел эра Рокэ. Он отдал меня Хуану и ушел... Я увидел его только на суде.

– Что сделал с тобой этот работорговец? – Рука эра Августа впилась Дику в плечо. – Говори... Во имя Создателя.

– Ничего... Меня просто увезли. На границе дали подорожную и шкатулку. С приказом вскрыть в Крионе, но там не было ничего. То есть не было письма. Только кинжал Алана, который у меня отобрали, и ваше кольцо...

– Яд и клинок... Выбор приговоренного к смерти. Твое счастье, что ты не понял приказа.

– Приказа?

– Ворон и не думал тебя отпускать. Он знал, что для Повелителей Скал честь превыше всего, но он просчитался. Древний закон забыли даже в Надоре. На этот раз шпага Алвы встретила пустоту.

– Я должен был... покончить с собой? Я бы сделал это! Клянусь Честью, сделал бы! Я хотел выпить яд, эр Рокэ мне не дал.

– Конечно, не дал. Мертвый Окделл – молчаливый Окделл. Сбежавший в Крион и покончивший с собой якобы в припадке раскаяния, ты подтвердил бы подлинность своих показаний. Отпущенный и выживший, ты подсказал Ворону выход...

– Я?! Я подсказал выход?

– Разумеется. Если ты не понял послания и остался жив, значит, старые законы забыты. Альдо Ракан решил судить Алву по гальтарским кодексам, и тот согласился, хотя мог отвести судей. Он много чего мог, но ничто не давало ему такого преимущества, как ваше невежество. Невежество, о котором ему поведала твоя жизнь.

Кэналлиец – страшный противник, он не забывает ничего, а у Альдо Ракана есть недостаток. Со временем он пройдет, но это время нужно иметь... Сейчас этот недостаток может оказаться роковым. Это молодость, Дикон.

Я не знаю, чего добивается агарисский кардинал, но он служит не Создателю, а себе, и хочет, чтобы Создатель служил ему. И все равно, вмешавшись, он спас и короля, и тебя, и Талигойю. Дуэль с Вороном не пережил бы никто из вас, разве что Эпинэ. Его бы Алва не тронул.

– Они не друзья! Они не могут быть друзьями... У эшафота все вышло случайно, Робер исполнял приказ. Он должен был отпустить заложников, если эр Рокэ сдастся...

– Все верно, только Эпинэ не хочет жить. Его мучает, что он живет за отца, за братьев, двое из которых могли бы стать великими людьми... Чувство долга велит Иноходцу жить, но он был бы счастлив погибнуть в бою. Ворон его понимает. Тот, кто сам ищет и не может найти смерти, всегда поймет товарища по несчастью. Алва дважды мог освободить Эпинэ, но он никогда этого не сделает, вынуждая мучиться бесконечно. Раньше это Ворона забавляло, теперь он мстит, ведь Робер разбил его собственные планы. Кэналлиец хотел погибнуть в бою у эшафота, поставив безумную точку в своей безумной жизни, а ему не дали.

Мне не хочется об этом говорить, но единственный уцелевший внук Анри-Гийома не очень умен. Храбр, честен, предан, но как ординар, а не как Повелитель. Конечно, ты со мной не согласишься, но старость видит дальше молодости...

Знал бы эр Август, что Альдо считает так же! Дело не в старости и не в молодости, а в том, что это правда. Иноходец неумен, и он так и не оправился от полученной у Ренквахи раны. И не оправится.

– Эр Август, я не хочу об этом говорить.

– Тогда проводи меня. Создатель, ты же совсем закоченел!

– Нет, – соврал Ричард, но так неловко, что Штанцлер лишь покачал головой и уверенно свернул в один из проходов.

– Я знаю в Багерлее только одну дорогу, – негромко сказал бывший кансилльер, – ту, что ведет к храму, но ее я изучил отменно. Бедная Катарина, она была лишена даже этого. Оставить королеве дам и украшения, которые ей не нужны, но отлучить от Создателя, которому она предана всей душой... Вряд ли наследники Дорака сделали это по недомыслию.

– Эр Август, – холод донимал все сильнее, но холод терпеть можно, – почему она его защищает? После всего, что было... Это Левий?

– И Левий тоже. – Штанцлер не стал делать вид, что не понимает, о ком речь. – Но это не главное. Катарина не думает, не пытается понять, она верит и исполняет свой долг. Я не хотел тебе говорить, я и теперь не уверен, что вправе это сделать...

Эр Август не хотел говорить, Ричард не хотел слышать. Потому что почти догадался, но некоторые вещи нужно знать наверняка.

– Эр Рокэ вызвал моего отца по просьбе Катари?

– Ты понял. Ты почти понял... Все было еще хуже. После рождения старшей дочери Катарина отказалась принимать Алву. Наотрез. И Фердинанд, надо отдать ему должное, ее поддержал. Тогда он еще помнил мать. Тогда он еще был человеком и пытался стать мужчиной. Пожалуй, в последний раз...

Алва, узнав, что королевская спальня для него закрыта, повел себя безупречно. Как вассал, выполнивший неприятный приказ сюзерена и довольный тем, что все в прошлом. Ему поверили. Поверил и я... Правду подозревала лишь Катарина. Она боялась Ворона, несмотря на все заверения Фердинанда, но когда стало известно об Эгмонте...

Мы все надеялись, что ему улыбнется удача – Ренкваха считалась непроходимой, а союзники были готовы к выступлению. Мы тогда еще не знали Алвы, Катарина – знала. Она предложила себя в обмен за жизнь Эгмонта. Ворон ответил, что Талиг важней всех женщин Кэртианы, а тем более одной. Вождя мятежников он не отпустит, но может избавить от Занхи. Катарина приняла его условия.

Алва, к его чести, слово сдержал. Он сделал даже больше – промедлил, дав разбитым повстанцам возможность уйти. Дорак рвал и метал, но не мог ничего изменить, а судьба королевы была решена. Она сочла, что в долгу перед Вороном, и она осталась с ним. По доброй воле. Теперь долг уплачен сполна. Она простила.

4

Так вот почему Катари отказала сюзерену в правде! При всей своей откровенности она не могла признаться в главном. В том, что избавила отца от казни, заплатив собой, а он чуть не совершил непоправимое... Если б не запрет судьям быть еще и свидетелями, он бы рассказал о насилии, которого не было. Была месть человека, который получал тело, но не душу, покорность, но не любовь.

– Если Катарина узнает, что я тебе рассказал, мы ее потеряем. Оба.

– Она никогда не узнает.

Он попросит прощения за то, что едва не проговорился. Катари простит, не может не простить, если она простила Алву... Справедливо простила. Отвергнутая любовь почти всегда жестока, но Ворон вел себя достойней многих. Подлость Придда и слабость Эрнани превратили Алва в изгоев, Рокэ не мог стать другим. Он заслужил смерть, а не презрение.

– Я так и не ответил на твой вопрос, Дикон. – На лице Штанцлера читалась решимость. – Я не видел ее величество больше года, но я знал ее еще девочкой и не сомневаюсь, что прав. Катарина не может лгать перед лицом Создателя. Она на самом деле вызвала Ворона. Ее величество не любила Алву, боялась его, он ее мучил и унижал, но он верно служил Талигу Олларов, этого у него не отнять. Королева не понимала, что Алва в сговоре с Дораком. Не знаю, подозревала ли она, что ты всех выдал, может быть, и да. Отчаяние – дурной советчик, а ты исчез, ее братья были убиты... Те, кто не погиб на этой проклятой дуэли, наверняка завидовали Ариго и Килеану. Скажи мне, что она могла думать, зная, как Алва избавил Эгмонта от Багерлее?

– Что он оказал Ариго ту же услугу...

– Верно. Именно это она и сказала, открывая мне Дорогу королев. Она вынудила меня бежать. Это было просто – я знаю себе цену. Я бы не вынес пыток и подписал бы все, что мне подсунули, а самоубийство... В умелых руках оно равноценно признанию, и я бежал, а Катарина осталась. Она надеялась разбудить в Олларе мужчину и короля. Бедняжка... Поняв, что это невозможно, она обратилась к единственному человеку, который мог остановить бойню в Эпинэ. Не знаю, какие слова она нашла, но ей удалось доказать, что Манрик и Колиньяр вредят Талигу, а Алва, что бы о нем ни думать, Повелитель. Он мог подчиниться Дораку, но не «навозникам», ты это знаешь лучше меня.

– Лучше?

– Вспомни молодого Колиньяра!

Ричард вспомнил, и в кровавом витраже встал на место еще один осколок. Алва решил вмешаться и здесь, но опоздал. Что ему оставалось? Вернуться с неудачей в свою Кэналлоа? Бежать к Фоме и жениться на купчихе? Проскочить на север, поднять армию, смести с лица земли восставших? Он сделал бы это шаля, но решил наконец-то умереть. Не потому ли, что счел себя обманутым единственной женщиной, которую любил? Ненавидел, но любил... Алва учел все, кроме слабости Эпинэ, а потом у него не осталось выхода. Волк огрызается до последнего. Даже не желая жить. Даже видя, какому ничтожеству отдает свою жизнь.

– Спасибо тебе за то, что пришел. – Дикон и не заметил, как они вернулись к одинокому дому в холодном дворе. – Я так и не рассказал тебе о кольце... Робер не мог его узнать. Повелители Молний чтили древние законы. Все знал лишь глава рода и его наследник. Анри-Гийому и в страшном сне бы не приснилось, что знамя с Молнией поднимет не Морис, не Арсен и не Мишель, а самый слабый из его внуков. Робера держали вдали от семейных тайн, а потом стало поздно. Мне тайну кольца доверила королева Алиса... Анри-Гийом был рыцарем королевы. Я бы сказал, последним рыцарем Талигойи, если б не знал тебя.

– Почему?! Почему вы ему не объяснили?

– Я пытался, но Иноходец не из тех, кто слушает то, во что не желает верить, и потом... Его не хватит ни на то, чтобы из милости убить врага, ни на то, чтоб во имя справедливости убить друга, родича, возлюбленную... Такие люди кажутся хорошими друзьями, но я... я предпочел бы иметь в друзьях Ворона, будь тот способен на дружбу.

– Господин супрем, – нос торчащего на пороге коменданта покраснел; ему тоже было холодно, – я предупредил Фердинанда Оллара о вашем визите. Он ждет.

Ричард с трудом удержал готовую вырваться грубость. Жирный слизняк мог ждать супрема сколько угодно, супрем его видеть не желал. Особенно сегодня.

– Герцог, я сожалею, что оторвал вас от исполнения ваших обязанностей. – В глазах Штанцлера был приказ. И просьба. Пойти и исполнить свой долг, каким бы мерзким тот ни был. Ричард кивнул.

– Я был рад найти вас в добром здравии, граф. Если вам что-нибудь понадобится, немедленно обращайтесь ко мне. Господин Перт, идемте к Оллару, хотя... Хотя бывших королей надо держать в строгости. Сперва я осмотрю западную стену. Вы, кажется, говорили, что необходимо отвести воду?

Глава 3
Дриксен. Окрестности Зюссеколь Талигойя. Ракана (б. Оллария)

400 год К.С. 24-й день Весенних Скал

1

За Лурме признаков весны было даже меньше, чем в ставке Бруно или на старой границе. Вдоль обочин мирно спали безлюдные поля, невысокая дальняя гряда блистала нетронутой белизной, но навязанный Кальдмееру эскорт из кожи вон лез, исполняя приказ Бруно. Невзирая на безлюдье. «Безопасность на первом месте», – громогласно объявил фельдмаршал, выпроваживая освобожденных пленников в Эйнрехт. На границе это казалось разумным, но чем дальше от Хербсте, тем очевидней становилось, что командующий эскортом получил еще один приказ: не дать разбитому адмиралу свернуть к морю или в Фельсенбург.

Чего добивался Бруно, Руппи не понимал. Принц числился сторонником «разумной» войны, предпочитая отвоеванную Южную Марагону призрачной державе от Полуночного моря до Померанцевого. Ледяной думал так же. Неудача в Хексберг должна была ослабить позиции «Неистового Фридриха» и, похоже, ослабила, но Бруно не спешил выказывать проигравшему союзнику дружеские чувства, хотя если кто и не был виноват в разгроме, то это Ледяной. Увы, что очевидно моряку, сухопутным занудам приходится объяснять, и не всегда вежливо.

От воспоминаний о парочке подмеченных в ставке Бруно взглядов захотелось схватиться за шпагу, но с кем прикажете воевать среди глубинных провинций? На первый взгляд с адмиралом цур зее обращаются согласно чину, но Олаф вряд ли свободней, чем в Старой Придде. С той разницей, что фрошеры иногда шутили и смеялись. Командовавший эскортом кавалерийский капитан, у которого, словно в насмешку, на лице имелся такой же шрам, как у Ледяного, смеяться не умел, а его люди брали пример с начальства. Эскадрон целиком состоял из ветеранов, выдрессированных просто до безобразия. Нахохлившись в седлах под своими меховыми накидками, они с угрюмой подозрительностью таращились на освещенную низко висящим солнцем дорогу. Словно засветло разбуженные совы.

Общество то ли охранников, то ли конвоиров не доставляло Руппи ни малейшего удовольствия, но не лезть же в карету? Он не ранен и не простужен, да и бабушка Штарквинд не одобрила бы, что ее побывавший в плену внук прячется от чужих глаз. Ты чист? Так изволь вести себя как ни в чем не бывало, а если кто-то усомнится в твоей правоте, отвечай. Шпагой. Наследник Фельсенбургов так и поступал. Он даже сдружился с двумя кавалерийскими лейтенантами, хотя тем было далеко не только до Зеппа, но и до оставшегося за Хербсте Арно Савиньяка.

Новым знакомцам явно льстило расположение кесарского родича, но сейчас Руппи был один. Рихарда отозвал капитан, а Максимилиан находился в дозоре, то есть тащился впереди отряда, распугивая окрестных ворон.

Воро́ны оказались легки на помине. Немалая стая с громкими воплями сорвалась с черных лип, и почти сразу же Руппи разглядел впереди темные пятна и струйки дыма. Очередное селение, где, судя по всему, предполагается заночевать.

– Зюссеколь, – с явной радостью объявил как раз расставшийся с начальством Рихард. – Постоялый двор там большой и приличный.

– Так мы дальше не едем? – уточнил Руппи и признался: – Я бы не прочь проглотить что-нибудь горячее.

– Мы возьмем колбаски, – подхватил Рихард. – По две порции славных свиных колбасок и горячего вина.

– Годится, – кивнул Фельсенбург, и тут вечерние слоистые облака рассекло, точно ножом. Нестерпимо сверкнуло весеннее солнце, засеребрились, засверкали крохотными бриллиантиками подхваченные ветром снежинки.

– Догоняй, суша! – Руппи сам не понял, как дал шпоры коню. Приведенный из Фельсенбурга серый в яблоках зильбер ^[9] прыгнул вбок и наискось, обходя едва тащившуюся кавалькаду, и припустил роскошным галопом. Рихард бросился догонять. Лошадь у кавалериста была достойная, и ездил он выше всяческих похвал, но Фельсенбурги тоже не в лесу родились. То есть, конечно, в лесу, притом в еловом, но это не мешало им управляться с норовистыми лошадьми и ходить под парусами.

Двое подхваченных нахлынувшей радостью всадников неслись на запад, к убегающему горизонту, и вместе с ними мчалась шалая солнечная полоса. Руппи был счастлив и слегка пьян от скачки, солнца и внезапной синевы. Все шло просто чудесно! Он исполнил наказ фок Шнееталя и спас Олафа! Он свободен! Его конь – лучший в мире! Они скачут навстречу весне!!!

Радость не иссякла даже при виде возвращавшегося дозора. Капитан Роткопф не мог не отправить в Зюссеколь разъезд... Бедняга! Как это скучно – плестись рысцой и всех подозревать.

– Ну что, господа? – жизнерадостно осведомился Фельсенбург. – Вы обнаружили в деревне резервную армию Ноймаринена?

– Нет, – рассмеялся возглавлявший разведчиков Максимилиан, – более того, флота Альмейды я тоже не нашел, так что места на постоялом дворе нам хватит. Правда, болтались там какие-то парни при обозе с пивом. Ну и рожи! Наверняка разбойники, только это дело местных властей, а не армии... Зато, Руперт, готовьтесь. Мы встретили гвардейцев с гербами фок Штарквиндов. Их послала герцогиня.

– Герцогиня фок Штарквинд? – переспросил Руппи, понимая, что происходит нечто скверное. К тому же выводу пришло и солнце, предательски юркнувшее в облачные одеяла. Сразу стало неуютно, Леворукий бы побрал эти тучи... Лучше честное ненастье, чем короткие проблески, – после них серятина становится нестерпимой.

Максимилиан тоже поскучнел.

– Герцогиня фок Штарквинд желает, – объявил он, – чтобы вы с личным эскортом немедленно скакали в Фельсенбург.

2

Дикон все же заставил себя заняться Фердинандом. Инспектируя Багерлее, нельзя не посетить важнейшего узника, как бы он ни был неприятен.

– Фердинанд Оллар подавал жалобы или прошения? – уныло осведомился молодой супрем у коменданта. Перт обстоятельно доложил, что нет, не подавал. Оллар вообще никаких хлопот не доставлял и не доставляет. В храм не ходит, на встречах с должностными лицами не настаивает, писем не пишет, от еды и прогулок не отказывается, на здоровье не жалуется. Очень хороший узник, прямо-таки образцовый, всем бы быть такими.

Ричард с трудом подавил удивление, но потом сообразил, что мир Перта ограничен стенами Багерлее. Если заключенный не капризничает, не болеет и не пытается сбежать, комендант им доволен. Служака слишком туп, чтобы оценить опасность, которую представляет низложенный монарх самим своим существованием. Живой Фердинанд – это повод для войны, по крайней мере, в глазах Ноймаринен, Бергмарк и косной провинциальной знати.

Дикона все сильнее беспокоило молчание Рафиано, Гогенлоэ, фок Варзов и других вельмож, которым сюзерен написал еще в середине зимы. Ответил только Эмиль. Маршал Юга коротко уведомлял, что единственное, что он с радостью предложит агарисскому ублюдку и переметнувшимся к нему ублюдкам талигойским, – это веревка. Когда Альдо протянул Ричарду распечатанное письмо, юноша едва не провалился сквозь землю от стыда за казавшегося честным и умным человека.

Сюзерен ни словом не упрекнул Повелителя Скал, предложившего разослать олларовским маршалам и генералам высочайший эдикт о полном прощении в случае перехода на службу законному повелителю, но Дикон не собирался уклоняться от ответственности, о чем и сказал. Альдо невесело рассмеялся. Стало еще горше, а утром стало известно о Надоре... Юноша понимал, что пересохшее озеро никак не связано с предательством того, кто казался другом, но две беды словно бы слиплись. Воспоминания об Эмиле тянули из памяти то, что хотелось забыть, а запертое в Багерлее ничтожество давало Савиньяку повод к смуте.

– Очень хорошо, комендант, – с трудом сохраняя спокойствие, кивнул Дик. – Пойдемте посмотрим на Оллара.

Бывшего короля держали в таком же флигеле, что и эра Августа. И двор был таким же, и ведущая к нему арка, не хватало только дерева в углу двора, вместо него торчали растрепанные кусты. Кажется, сирень.

– Монсеньор желает подняться в камеру?

– Да. – Гулять с Олларом он не станет и в лучший летний вечер.

– Пожалуйте сюда. – Комендант услужливо повернул ключ и отступил, пропуская начальство. Скрывать Ричарду было нечего, напротив, он бы предпочел, чтобы Перт все слышал, но тупица, чего доброго, вообразит, что присутствовать при разговорах супрема с узниками – его обязанность; объяснять же разницу между Олларом и Штанцлером Ричард не собирался.

– Не отходите далеко, – велел коменданту Дикон. – Я хочу осмотреть помещения, в которых при Олларах держали обвиняемых. В частности, госпожу Оллар.

Фраза прозвучала глупо, и Ричард, разозлившись сразу на себя и Фердинанда, хлопнул дверью. Камера оказалась просторной и жарко натопленной, что после промозглых дворов пришлось как нельзя более кстати. Фердинанд, похожий в теплом коричневом камзоле на негоцианта средней руки, близоруко сощурился и открыл было рот, но не произнес ни слова. Ричард отчего-то тоже растерялся.

– Господин Оллар, – быстрее, чем следовало, выпалил юноша, – я королевский супрем. Инспекция тюрем и посещение узников входят в мои обязанности. Есть ли у вас жалобы или пожелания?

– Нет, господин супрем, – равнодушно откликнулся бывший король и вернулся к толстой книге, в которой Ричард узнал драмы Дидериха. Разговор можно было считать оконченным, но с эром Августом они провели больше часа. Каким бы недалеким ни был Перт, он не мог этого не заметить. Могло дойти до Альдо, а Ричард не собирался пересказывать услышанное от эра Августа даже сюзерену. Значит, придется проторчать у Оллара не менее получаса.

– Итак, претензий к тюремщикам и коменданту у вас нет? – уточнил Дикон, устраиваясь напротив бывшего короля. Кресло было не новым, но удобным. В камине уютно трещали поленья, круг от лампы падал на знакомую гравюру. «Плясунья-монахиня...» Пожалуй, лучшая вещь Дидериха, но не о литературе же говорить... – Вижу, у вас тепло и чисто.

– Да, господин супрем.

Ровный равнодушный голос был неприятен именно своим равнодушием. Ричард предпочел бы, чтоб на него обрушился поток жалоб, тогда бы он вызвал коменданта и велел разобраться. Это убило бы время и сняло все вопросы, но Фердинанд молчал, как какой-то сундук.

– У вас есть Эсператия?

– Я – олларианец, господин супрем.

– Возможно, вы хотите кого-нибудь видеть?

– Нет, господин супрем.

– Даже кардинала Левия?

– Я – олларианец, господин супрем.

– Можете не обращаться ко мне всякий раз по должности.

– Благодарю, господин супрем.

Святой Алан, это не только не человек, это какая-то рыба! Говорящая рыба в камзоле, которая вот-вот станет причиной войны.

– Может быть, вы желаете кому-нибудь написать?

– Нет.

– У вас есть перо и чернильница?

– Да.

Такая беседа доведет до исступления даже бергера. Под пустым взглядом Фердинанда Ричард осмотрел письменный стол, каминную полку, кровать с вытертым бархатным пологом, толстую книгу у изголовья – родную сестру той, которой Дикон убил крысу. Шрам на руке остался до сих пор, но могло быть и хуже, отвратительная голохвостая тварь была не из трусливых. В отличие от расплывшегося глупого человека, из-за которого лилась кровь. Крысы разносят чуму, Фердинанд – войну.

– Вы можете способствовать предотвращению кровопролития, – резко бросил юноша. – Потребуйте от упрямцев сложить оружие, подтвердите, что Карл Оллар не является вашим сыном, и дайте свободу... вашей супруге.

– Я не могу ничего требовать от тех, кто верен Талигу. Я отрекся, – промычал бывший король, делая попытку вернуться к чтению. Это уже походило на оскорбление. Походило бы, если бы Оллар мог оскорбить Окделла.

– Закройте книгу, – все еще сдерживаясь, велел Дикон. – Вы не лавочник в своей спальне. Вы – узник, и перед вами супрем Талигойи. Талига больше нет. Олларам был отпущен один круг. Он истек. Вам все ясно?

Фердинанд поднял дряблое лицо. Так он был еще уродливей.

– Нет короля Талига. – Маленькие свиные глазки глядели прямо. – Талиг есть. И будет.

– Кто бы говорил! – Супрем не должен кричать, но сдержаться невозможно! – Вы подписали отречение и признали права истинного короля. Отречение не имеет обратного хода.

– Я не оспариваю отречение. – Бледные губы чуть дрогнули. Улыбка? Плач? – Династии конец. Я предал свой народ, свое имя, своего маршала, жену, сына... Я предам их снова, если меня заставят, только, молодой человек, я – это не Талиг, а Талиг, к счастью, не я, он выдержит.

Даже если вы убили Алву, Рудольф жив. И Георгия... Моя сестра сильней меня. Рано или поздно они с Рудольфом соберут страну из осколков. Их сын по закону Франциска станет королем... Я этого, разумеется, не увижу, и хорошо. Мне было бы тяжело смотреть в глаза тем, кого я подвел, но вы еще вспомните наш разговор, господин супрем... Подобранный Рокэ сын изменника. Вы так и не стали рыцарем, оруженосец! Вы никем не стали.

– Хватит! – Если сейчас же не уйти, он не выдержит и ударит. Ударить узника – позор, но разве позор убить крысу? – Вы не заслуживаете ничего, кроме презрения!

– Не заслуживаю, – согласился Оллар. – Так же, как и вы. Только я это понимаю, а вы – нет.

3

До первых домов оставалось минут десять-пятнадцать неспешной рысцы. Ветер уже доносил собачий лай, отчетливо тянуло дымком. Скорому отдыху радовались не только норовящие перейти в кентер лошади, но и заметно повеселевшие наездники. Наследник Фельсенбургов хотел в тепло не меньше других, но мечты о горячих колбасках не могли вытеснить дурных предчувствий. Бабушкины посланцы появились неспроста, самим своим появлением напомнив о Бермессере с Хохвенде, претензиях Фридриха, нарочитой сдержанности Бруно. Умом Руппи понимал, что фельдмаршал не мог встретить Олафа с распростертыми объятиями. Это в море адмирал – кесарь, а на берегу командующий смотрит не столько на фрошеров, сколько на Эйнрехт. Упустишь ветер, и сторонники Фридриха насядут на кесаря, вынуждая отозвать то ли неудачника, то ли заговорщика...

И все равно Бруно мог бы намекнуть, что все понимает, а не гнать адмирала цур зее в столицу чуть ли не под конвоем. Олаф не из тех, кто бежит от ответа, даже если забыть, что уцелевшие в вечном долгу у погибших. Пока переживший героев трус не запляшет на рее, экипаж «Ноордкроне» не войдет в Рассветные Сады, а Олаф Кальдмеер и Руперт фок Фельсенбург не увидят в море удачи.

Сквозь низкие облака вновь проглянула синева. Похоже, они успеют выпить свое вино еще засветло. Занявший постоялый двор капрал, без сомнения, уже принялся за хозяина, так что к прибытию основных сил все будет готово. Капитан Роткопф тоже расценил небесную улыбку как приглашение. Привстав в стременах, он махнул рукой, позволяя сменить аллюр. Колонна ускоряла ход, торопясь в тепло. Заржала упряжная лошадь. С десяток драгун привычно сомкнулось вокруг кареты, и, словно в ответ, над головой сошлись тучи, предоставив солнцу свободно краснеть у зеленоватого горизонта. Руппи поморщился от непонятной ему самому досады и присоединился к Рихарду. Раздражение следовало погасить, и потом один Леворукий знал, удастся им еще раз переговорить без свидетелей или нет. Бабушка не склонна потакать маме с ее вечным желанием держать детей при себе. Если герцогиня ждет внука в Фельсенбурге для тайного разговора, отдыхом придется пожертвовать.

– Рихард, – зашел издалека Руппи, – мне хотелось бы попросить вас об одолжении. Возможно, я поеду быстрее...

Темные пятнышки, вдруг высыпавшие на гребне ближайшего холма, короткий металлический взблеск ... Занятый поиском нужных слов лейтенант не успел сообразить, что все это значит, но до других дошло.

– Господин капитан! – крикнули спереди. – Тут...

Двое передних драгун одновременно осадили лошадей и обернулись в тот миг, когда с гребня ударили выстрелы. Рухнула лошадь под Рихардом, завалился на бок худой капрал, зазвенело разбитое стекло. Карета... Олаф! Бруно знал, что делает, посылая Роткопфа... Бруно знал...

Второй залп застиг Руппи, когда он, как заведенный повторяя ничего не значащую фразу, пробирался к карете. Зильбер дернулся, захрапел и рванул в сторону – прямиком в пробитую в строю брешь. Справиться с ослушником было делом нескольких мгновений, но конь успел вынести всадника на пологий склон. Пытаясь завернуть дрожащего жеребца, Фельсенбург бросил короткий взгляд на дорогу: сгрудившиеся всадники загораживали карету, на обочине билась гнедая лошадь, блестели мушкеты. Начинался бой, а серый трясся, словно паршивый линарец.

– Спокойно, – велел Руппи и заметил на нетронутом снегу алые пятна. Бедный зильбер, это не капризы, а пуля, но крови вытекло мало. Похоже, царапина... Повезло. В который раз повезло!

Руппи торопливо послал жеребца под защиту лип. Они были уже на обочине, когда с дороги грохнуло сразу несколько стволов. И так взбудораженный конь со всей силы прыгнул вперед и то ли споткнулся, то ли угодил в припорошенную колдобину. Руппи вылетел из седла, чудом не врезавшись в здоровенный черный ствол. Неглубокий снег удара почти не смягчил – выручили подбитые мехом шапка и куртка. Совсем рядом судорожно молотили воздух шипастые подковы. Руппи откатился вбок, счастливо избежав удара, и поднялся на ноги.

– Фельсенбург! Не стоять! – заорали в спину сорванным басом. Голова гудела, из носа шла кровь, но вообще он отделался дешево, а эскорт Ледяному и впрямь необходим! Эскорт и свидетель, которому поверят, значит, бабушка подождет. Они поедут быстрее, чем теперь, так быстро, как только выдержит Олаф, но адмирала оставлять нельзя. Даже на Роткопфа. Одно дело – кавалерийский капитан, другое – внучатый племянник кесаря... Руппи прищурился, тщетно пытаясь разглядеть среди туманных фигур Ледяного, а потом над головой оказались черные ветки, и за ними – небо. Как он вновь оказался на земле, лейтенант не понял. Кажется, его что-то толкнуло. Что-то, чего он не видел. Ничего, сейчас он встанет.

– Я сейчас встану, – отчетливо сказал Руппи и не встал. Стало холодно, а липу окутало туманом. Ничего, он попробует еще раз. Только немного отдохнет. Сосчитает до дюжины и сразу же встанет. Он просто ударился сильнее, чем думал, и слишком быстро вскочил.

Выстрел. Еще один. Крики, ржание... Это на дороге. Надо повернуть голову, посмотреть, что у них там, и наконец подняться. Стараясь не делать резких движений, Руппи перевернулся на живот и приподнялся на локтях. Перед ним был гребень холма, а у самого лица – снег. Красный. Становилось все холоднее, ржание и крики слились в отдаленный гул, но главное Руппи понял. В него стреляли с этого самого гребня и попали. Он ничего не может, только лежать и ждать то ли помощи, то ли новой пули. Если наверху остался кто-то с заряженным мушкетом, ему конец.

Смотреть на расплывающийся гребень и ждать смерти было глупо, но Руппи все равно смотрел, потому и заметил, как вверх по склону, закручиваясь все туже, рванулся снежный вихрь и вслед ему... ей протянулись сверкающие когти лучей.

Снег и свет, кровь на снегу, покрасневшее закатное солнце, причудливо изгибающийся крутящийся столб, смутно напоминавший женщину. Танцовщицу... Снежный смерч, они бывают в этих краях. Ветер и солнце, вечер и танец, ветер, и танец, и смерть... Смерть... Она пришла с запада, она неслась, едва касаясь склона, гибкая, стремительная, то почти обнаженная, то окутанная метельным покрывалом, она была в ярости. Она сама была яростью, пронизанным светом холодом, диким, неистовым порывом... Снежные звезды, острое солнце, ветер, убийцы и лед...

Руппи больше не мерз, не боялся, не думал, только любовался на призрачный танец, танец снега и вечерних лучей. Алых, как кровь, легких и гибких, как женские волосы, смертельных, как клинки, как чудовищные когти... Холод заката, воля крылатых, танец и смерть на снегу, ветер расплаты, заповедь брата, вечер на злом берегу. Снег и расплата, вспомни, когда ты выйдешь в холодную дверь... Ветер и звезды, нет слова «поздно», нет слово «больно», поверь...

Порыв ветра, облако снежной пыли. Сверкающий столб замирает на вершине холма, мысли разбегаются, неотвратимо меркнет красное солнце, меркнет все... Нет слова «поздно» – есть ты и ветер, есть ты и вечер, и смерть...

Глава 4
Талигойя. Ракана (б. Оллария)

400 год К.С. 1-й день Весенних Ветров

1

Никола опять повесил мародеров, и опять из Барсины. О принятых мерах он доложил Первому маршалу Великой Талигойи. Маршал меры одобрил, прежде чем вспомнил, что комендант Раканы ему неподотчетен. Облегчив душу, Карваль умчался по делам, не дожидаясь высочайшей аудиенции. Присутствовавший при докладе Мевен проводил коренастую фигурку взглядом и обернулся к Роберу:

– Не стоит принимать доклады коменданта Раканы в королевской приемной. Это могут неправильно понять.

– Верно, – признал ошибку Иноходец. – Вечно забываю, что Никола уже не капитан замка Эпинэ.

– Мне тоже случается забывать, что я не теньент гвардии, – зевнул Мевен, – но не во дворце. Карвалю нужно быть осторожней. Я не имею в виду стычки с не получившими жалованья мерзавцами, там малыш как рыба в воде.

Робер, соглашаясь, кивнул. Солнце могло взойти на западе, но Никола продолжал считать себя вассалом герцога Эпинэ – правда, обычно у него хватало сообразительности этого при посторонних не подчеркивать. Виконта Мевена маленький генерал то ли не счел посторонним, то ли был слишком зол на «проклятых ублюдков», убивших и ограбивших рискнувшего сунуться в столицу купца. Город еще не голодал, но к тому шло, а голод и бунт ходят рука об руку. Желай маршал с генералом всего лишь свергнуть Ракана, барсинскую жадность оставалось бы лишь приветствовать, но они обещали сохранить Олларию до подхода сперва Лионеля, а теперь – Дорака и кэналлийцев...

– Будете докладывать о мародерах? – полюбопытствовал Мевен и опять зевнул. Глаза гимнет-капитана были красными, как у кролика или самого Робера.

– Буду.

– Иногда мне кажется, что Манрики сгребли в Резервную армию всю сволочь, которую не сгреб Агарис, – зло буркнул Мевен. – Я не представлял, что в Талиге столько мрази.

Робер снова кивнул. Мевен был приличным человеком, но время для разговора выбрал еще менее подходящее, чем место. Верный признак того, что виконт не в заговоре, но к таковому готов.

– Вы мало спите, Иоганн. Это неправильно, нужно хотя бы иногда отдыхать.

– И это говорите вы?

– Да, и знаю, что говорю. Поедемте со мной к Капуль-Гизайлям.

– Почему бы и нет? – ухватился за предложение гимнет-капитан. – Но только если там не будет Валме, который теперь не Валме...

Они едва успели вскочить. Из королевской двери, не замечая ни маршала, ни гимнет-капитана, вывалился офицер с побелевшим лицом. Добежал до камина, остановился, повернулся через правое плечо и кинулся вон.

– Найдите мне Окделла! – рявкнул с порога кабинета позабывший о положенных по этикету боданиях и ляганиях Альдо. – Робер, заходи и закрой дверь. Покрепче. Выпьешь?

– Нет. Голова...

– Вечно забываю, что ты у нас калека. Положеньице... Если не выпью, точно кого-нибудь казню, но без компании лакают только пьяницы, а с подданными короли не пьют. Только с друзьями.

– Сейчас найдут Ричарда.

– Когда он войдет, держи меня крепче... Леворукий знает что такое! Хороший ведь мальчишка – смелый, верный, – а за что ни возьмется, хоть плачь! Дора, Придд с Алвой, а теперь опять...

– Что опять? – не понял Иноходец и, воспользовавшись паузой, торопливо вставил: – Карваль не мог ждать, пока ты освободишься, и доложил мне. Мародеры грабят негоциантов, везущих в город товар.

– Пусть вешает. – Голова Альдо явно была занята другим.

– Он так и делает.

– И прекрасно. Сегодня я слушать твоего коротышку не в состоянии, к тому же он справляется. Я начинаю понимать бастарда, искавшего генералов среди всякого сброда. Карваль пока ничего не провалил, не то что эории...

– Да что случилось-то? – не веря своим ушам, спросил Робер. Сюзерен не ответил, он сосредоточенно рвал какие-то бумаги. Эпинэ подавил зевок. В седле и на улице сонная одурь проходила, вернее, отступала, но стоило оказаться в тепле и сесть, как сон с упорством сварливой жены требовал своего. Оставалось не рассиживаться и тонуть в шадди, хотя от него уже с месяц как ломило сердце. Ничего, до подхода Дорака хватит.

– Не хочу говорить, пока не разберусь. – Альдо отшвырнул обрывки, исписанные клочки снежными хлопьями усеяли темно-красный ковер. – Вот уж не думал, что расстроюсь из-за этого тюфяка... Закатные твари, а ведь все из-за тебя! Доведи ты дело до конца... Карваль, тот бы довел!

– Так кто виноват – я или Дик? – почти равнодушно уточнил Иноходец.

– Я! – рявкнул Альдо, и Робер понял, что спит и видит прекрасный сон. – Нечего было посылать вас туда, где нужны псы, а не вепри с иноходцами. В армии ты хорош, но палач из тебя никудышный. Даже хуже, чем судья.

– Не спорю. – Никудышным палачом быть можно. Никудышным королем – нет, только может ли король не быть палачом? Эрнани Святой боялся неправедных приговоров, как чумы, но казнили и при нем.

– Надо было поставить у эшафота твоего чесночника, – буркнул сюзерен и потер переносицу. – Скольких бы пакостей избежали!

Эпинэ пожал плечами. Никола точно так же бы взял под стражу нагрянувшего Алву и остановил казнь. Вот Люра, тот бы не церемонился, но из одного негодяя получилось двое. Очень смирных.

– Повелитель Скал к его величеству!

Дик возник на пороге и улыбнулся. Чуть ли не в первый раз после надорских известий. Траур Окделл не носил, и Робер мальчишку понимал – горе напоказ выставляют либо рабы приличий, либо те, у кого все горе уходит в одежду. И еще траур может быть маской, но сын Эгмонта не сын «спрута». Он вряд ли выучится врать.

– Садись, – хмуро велел сюзерен, и улыбка Ричарда погасла, сменившись ожиданием очередной беды. – Я не удосужился расспросить тебя про Багерлее. Ты ведь уже был там?

– Конечно. – Дик покосился на Робера, и Иноходец понял, что Повелитель Скал не преминул заглянуть к Штанцлеру. Привязанность к старой гадине не удалось вытравить даже сюзерену, хотя тот и старался. Сейчас будет еще хуже. После гибели родных Дикон вцепится в отцовского друга, и ведь не запретишь! Супрему положено посещать узников. Разве что Альдо вмешается...

– Докладывай.

– Нужно отвести воду, – не очень уверенно начал свежеиспеченный супрем, – иначе может осесть стена. Нуждаются в ремонте храм и крыло Людовика. Комендант жалуется на поставщиков...

– Ты видел Оллара? – нетерпеливо перебил Альдо. – Как ты его нашел?

– Видел. – Подозрительность на молодом лице сменилась гадливостью. – Ничтожество!

– Я хочу знать, о чем вы говорили. Подробно.

– Я спросил, нет ли у него жалоб и просьб, – опустил глаза Ричард. – Оллар сказал, что нет.

– Сколько времени вы проговорили?

– Недолго.

– Сколько?

Ричард нахмурился, как хмурятся, собираясь соврать, очень честные люди. Потом вскинул голову и, глядя Альдо в глаза, признался:

– Мы говорили около четверти часа. Я...

Дурачок не хотел говорить при посторонних, и Робер поднялся.

– Сядь! – рявкнул Альдо. – Тебе еще с кузиной объясняться, так что слушай... Дикон, что ты наговорил Фердинанду Оллару?

– Он жаловался? – Лицо Ричарда стало красным. – Левию? А тот... тот рассказал Катари... не... Негод...

– Тот, кто ни на что не годится, только и может, что жаловаться. – Альдо взял две украшавших стол фигурки человекобыков и столкнул лбами. – Дикон, скажи, наконец, о чем вы говорили.

– Спроси у кардинала! – с ненавистью произнес Ричард. – Окделлы не доносят даже на... жаб!

– Герцог Окделл, не забывайся! – Церемониться сюзерен не собирался. – Ты к Фердинанду не в гости ходил, ты навещал его как супрем. И как супрем обязан доложить об обстоятельствах вашей встречи. Истинные Боги, Дикон, я могу положиться на тебя хоть в чем-то?

– Я предложил Оллару написать письма... Тем, кто нас не признает из-за этого хомяка! Из-за того, что он...

– Ну и кто тебя об этом просил? – Человекобыки полетели в стороны и замерли на ковре пародией на чей-то герб. – Оллар отрекся раз и навсегда! Его письма означали бы, что его считает королем не только спятивший Савиньяк, но и мы.

– Он все равно не написал. – Раскрасневшийся Дикон так и не опустил глаз. – Он сказал, что королем станет Ноймаринен.

– Изумительно... Этот мешок выразился именно так? Постарайся вспомнить дословно.

Ричард закусил губу. Ему не хотелось вспоминать, но честность родилась раньше Окделлов. Айри была такой же. Сероглазая влюбленная девочка, погибшая во имя даже не любви, ее призрака...

– Оллар сказал, что его отречение имеет силу, – в последнее время брат все сильней напоминал сестру, это становилось страшным, – и что Талиг останется, хотя сам он этого не увидит... Если мы убьем Алву, королем станет Ноймаринен или кто-то из его детей... Жена Ноймаринена, она ведь принцесса...

– Она Георгия Оллар, – отрезал Альдо Ракан, – и уродина в придачу. Значит, увидеть воскресший Талиг лично Оллар не рассчитывал?

– Да... Он еще сказал, что не хочет смотреть в глаза тем, кто соберет Талиг из обломков. Что он их не стоит.

– Трудно не согласиться. – Его величество принялся перебирать орденские цепи, потом поднялся, подобрал с ковра статуэтки и со странным тщанием водрузил на место. – Оллар приличного лакея и то не стоит, не то что Ворона... Что ж, все становится на свои места. Полагаю, ты сказал Фердинанду Оллару все, что о нем думаешь?

– Да, – кивнул Дикон. Он явно не договаривал. Робер на его месте тоже не спешил бы откровенничать.

– Похоже, ты был убедителен, – хмуро объявил сюзерен. – Фердинанд Оллар, Леворукий его побери, ночью повесился. Теперь доказывай, что ублюдку было стыдно смотреть в глаза Савиньякам!

2

– Не может быть, – прошептал Ричард, понимая, что Катари свободна, но не позволяя себе поверить услышанному. – Оллар умер? Это правда?!

– Пойди и убедись. Как супрем! – Альдо сунул перо в чернильницу с такой силой, что оно сломалось. – Ну и удружил ты мне с толстяком! Надо хуже, да некуда... Теперь Ноймаринен коронует малолетку, ему только того и надо, а из Фердинанда сделает мученика... Самое мерзкое, что я вчера отправил курьера в Ургот. Распинался перед Фомой, что на наши с ним отношения придурь Савиньяка не повлияет. Мне начхать, кому твой Эмиль присягал, но поди теперь докажи, что я не убийца, не лжец и не трус...

– Трус? – не понял Дикон. – Ты трус?!

– Забыл, что Суза-Муза устроил, когда я помиловал Ворона? Дескать, я испугался дуэли с кэналлийцем! Я испугался! Да если б не послы, не крыса эта агарисская и не жезл, Алва был бы уже в Закате...

– Не был бы, – устало перебил Робер. – Но сейчас Ворон ни при чем. Дикону незачем смотреть на самоубийцу. Я схожу в Багерлее и все засвидетельствую.

– Ты не супрем, – Альдо не смотрел на Ричарда, и это было хуже всего, – и никогда им не станешь. Ты – Первый маршал, твое дело – воевать, проиграешь сражение – будешь наказан. Сегодня наказан будет Окделл. Супрем не должен опускаться до ссор с узниками. Супрем не должен превышать своих полномочий. Супрем должен уяснить, что он не сам по себе: захотел – поругался с Олларом; захотел – погулял под ручку со Штанцлером... Герцог Окделл, перед короной, перед законом все узники равны, а ты что творишь? Одних доводишь до самоубийства, а с другими мало что не целуешься... Тебе, часом, не Штанцлер подсказал потребовать у Оллара письмо?

– Нет! Мы с эром Августом ни о чем таком не говорили...

– А о чем говорили? – Государь требовал ответа, но ответить означало подвести друга и выдать тайну королевы... Если сюзерен или Робер проговорятся, Катари все поймет. Она не простит ни герцога Окделла, ни эра Августа. Ричард щелкнул каблуками:

– Я прошу разрешить мне... удостоверить персону самоубийцы. И я прошу принять мою отставку.

– Тебе был задан вопрос. – Пальцы сюзерена выстукивали по крышке стола тревожную дробь. – О чем ты столько времени говорил с этим гусем?

– Это... Наш разговор носил... был личным. Граф Штанцлер выразил мне сочувствие в связи с постигшей меня утратой.

– Ты врешь, – глухо сказал Альдо. – Что ж, я давно подозревал, что преданность, настоящая преданность в нашем мире свойственна лишь собакам и... иноходцам. Можешь оставить свои тайны при себе, я не желаю их знать, но Штанцлера ты навещать больше не будешь. Если понадобится удостовериться, что он не сдох и не собирается вешаться, я отправлю к нему Карваля.

– Он не повесится, – вмешался Робер. На скулах Эпинэ горел нездоровый румянец – похоже, он опять заболевал. – Альдо, если тебе кто и верен, то это Дикон, но Штанцлера... герцог Окделл считает своим другом и другом отца, хотя эта мразь, когда Эгмонт погибал, сидела в столице с...

– ...со Спрутом, – закончил сюзерен. – Окделл может дружить хоть с гусем, хоть с павлином, но Повелитель верен анаксу, и только анаксу. Истинные Создатели, что вы оба творите?! Повелитель Молний оправдывает Алву, словно... какой-нибудь захудалый дворянчик, лишь бы про него плохо не подумали! Маршал Великой Талигойи не в состоянии пристрелить свихнувшегося убийцу, который, между прочим, явился умирать... Повелитель Скал не делает ничего, когда должен делать, и мы имеем Дору и побег Алвы. Потом делает, когда его не просят, и мы имеем мертвого Оллара...

– Дору предотвратить мог только ты, а заговор Придда прозевали все. – Иноходец не только верен, он еще и справедлив! – Надо было не Халлорана тайком вызывать, а Карваля за кошками не гонять. Давенпорт, которого ловили... Он еще призрачней Сузы-Музы, от того хоть вирши имеются.

– Уймись, – чуть повысил голос сюзерен, – и займись делом, а еще лучше – пойди и выспись. На тебя гневаться и то не выходит. И не вздумай лезть в Багерлее. Это приказ.

– Хорошо, но пусть Оллара опознает какой-нибудь Карлион.

– Иди спать, маршал. Даю тебе восемь часов. На отдых!

– Альдо...

– Окделлу не пятнадцать лет, он повидал побольше Карлиона! Все, Эпинэ, пошел вон, иначе упеку в Багерлее. Отсыпаться...

– Не надо меня защищать, – потребовал Ричард. – Я видел мертвых, и потом, я пока еще супрем.

– Таковым и останешься, – неожиданно усмехнулся сюзерен. – Смерть Оллара не повод прогонять Окделла, и вообще... Чего бы вы оба ни натворили, других Повелителей у меня нет. И других друзей тоже, а у вас нет другого государя.

– И не будет, – твердо сказал Дикон. – Порукой этому наша кровь.

3

Птичий щебет, музыка, свет, смех... Островок красоты и радости в море смерти. Если б не Капуль-Гизайли, Робер вряд ли бы пережил эту зиму, сохранив рассудок. Иноходец спасался у Марианны и ее барона всякий раз, когда становилось невмоготу. Как сегодня.

– Эпинэ! – Радушный и раздушенный хозяин раскинул ручки с тщательно отполированными ноготками. – Мой дорогой Эпинэ! Именно сегодня и именно сейчас, когда я думал, не подать ли мне после ужина «Слезы радости»... Это судьба!.. Нет, это больше, чем судьба, это то, что в древности называли неотвратимым. Мы будем пить «Слезы радости» и слушать мой новый концерт. Готти, уйди! Уйди, я сказал... Оставь мою пряжку... Несносное чудовище! Что подумает о тебе Эвро?

– К ноге, Готти! – Марсель Валме в роскошном камзоле цвета опавших дубовых листьев приветливо поклонился: – Герцог, вы появились удивительно вовремя. Мы думаем составить после ужина партию.

– Вынужден отказаться, – развел руками Робер, – к десяти должен быть во дворце.

– Ох уж эти маршальские обязанности! – скорчил рожу Валме. – Где был мой разум, когда я по доброй воле полез в ошейник?! Барон, как вы думаете, что на меня накатило?

– Скука и праздность, мой друг, – незамедлительно откликнулся Капуль-Гизайль. – Две сестры, что влекут неразумных за горизонт. Если б вы всерьез занялись музыкой или изучением антиков, вам бы не захотелось вдыхать ароматы придорожных трактиров и слушать звон клинков...

– Думаю, вы правы, но как эти сестры порой надоедают! – Валме рассмеялся и подхватил Робера под руку. – Идемте же! Засвидетельствуем почтение дамам, сколько бы ножек и хвостиков у них ни было! Готти, верни барону пряжку и возьми пряник... Вот так. Умница!

В этом доме не огорчались и не задумывались, даже составляя заговоры. Капуль-Гизайли жили единым мигом, ничего не оставляя про запас. Это не было благодатью и не было покоем, но на Изломе покой невозможен. Робер рассмеялся, глядя, как барон, склонив голову в паричке и выпятив губы, изучает обмусоленную пряжку. Вернувший добычу Готти басовито гавкнул, вильнул пушистым обрубком и устремился вглубь анфилады. Барон вытер руки платочком и позвал камердинера. Валме потянул Повелителя Молний вслед за псом, болтая о львиных собаках и нагрянувших к Коко чудаках, отрицающих не только Создателя, что еще можно понять, но и старину Валтазара!

– Они уморительны, – утверждал Марсель. – Представьте, они тащат со стола не только вино, что не ново, но даже рафианскую воду. Я думаю, это от избытка отрицания...

Бывший любовник Марианны ничуть не переживал об утрате своих позиций в золотистом особняке, он вообще был человеком добродушным и совершенно не злопамятным. Приглядевшись как следует к свежеиспеченному послу, Робер понял, что злиться на него еще глупей, чем на Клемента. Валме-Ченизу угрем выскальзывал из неприятностей не потому, что был трусом или негодяем, он просто не понимал, что война, присяга, любовь, наконец, – это серьезно. Любопытство гнало его вперед, но едва требовались хоть какие-то усилия, граф-виконт с обворожительной улыбкой ретировался. Если его вынуждали, он доставал шпагу, которой владел более чем недурно, но предпочитал заканчивать дело миром и попойкой. С Валме было на удивление легко, и Робер понимал престарелую урготскую принцессу, усыновившую бездельника.

– Не понимаю я ночных дежурств. – Покончив с философией, Ченизу перескочил на караульную службу: – Бодрствовать в обществе хорошенькой дамы естественно, но в обществе солдат и начальства?! И еще эти ваши переодевания... Четырежды в сутки менять штаны и камзолы, причем в строго определенном порядке! Не иметь выбора в одежде и распорядке дня – это сущий ужас. Дипломатия предпочтительнее, хотя Алве и его новому порученцу нравилось воевать... Что ж, каждому свое, но мне вас сегодня жаль.

– Только сегодня? – усмехнулся Робер.

– Если завтра вы снова займетесь глупостями, я вас снова и пожалею. Вместе с баронессой. Слишком часто покидая тех, кто вам искренне рад, вы рискуете. К вашему отсутствию могут привыкнуть. Я вас предупреждаю, если вы еще не поняли.

– Теперь понял, – кивнул Эпинэ и внезапно добавил: – Прошлой ночью покончил с собой Фердинанд Оллар. Повесился.

– Неприятно, – посочувствовал Валме, – но закономерно. Берите бокал. Вы знали покойного?

– Видел. – Раз двадцать мельком до мятежа и трижды после. Во время отречения, на эшафоте, на суде... Те, кто считал Фердинанда ничтожеством, имели к тому все основания. Еще вчера Робер думал так же, но теперь бывшего короля стало жаль. Покончить с собой – трусость. Как правило – трусость, но Оллар трусил, когда пытался выжить. Умерев, он развязал руки и регенту, и Ворону... Воевать за отрекшегося короля тяжело, другое дело – ребенок.

– Фердинанд был добрым, – Марсель поднял бокал, – а добрый король – это страшное зло. Если он не в Рассвете и при нем нет подходящего злодея. И все-таки жаль...

– Жаль, – эхом откликнулся Иноходец. Фердинанд был добрым и слабым, и еще он родился не в той семье, сам мучился и другим мешал. Робер тоже занял чужое место, и тоже не по своей воле. Все, чего хотел Повелитель Молний, – это перевалить ношу на более подходящие плечи, а таковых все не находилось... Разве что Левий, но встречи с кардиналом под личным запретом Альдо, как и встречи с Катари. Сообщат ли сестре о Фердинанде? Решать Левию, но лучше не скрывать...

Прыжок завидевшего возлюбленную Готти оказался роковым. Пес лишь слегка задел Робера, но этого хватило. Красное вино залило не только пол, но и камзол Валме. Тот покачал кучерявой головой и достал платок.

– Судьба наказывает нас за неуместную чувствительность. – Посол со всем вниманием изучал пострадавший рукав. – В жестокое время надо смотреть не в прошлое, а по сторонам. Душа моя, Готти нанес вам очередной ущерб.

– Готти не первый щенок, разливающий в моем доме вино. – Марианна была в любимом платье Робера – лимонном с черной отделкой. – Вам ли это не знать?

– Готти сожалеет, – заверил хозяйку и окружавших ее кавалеров Валме, – но его оправдывает то, что им движет любовь. Причем трагическая.

– Какое счастье, что мы, в отличие от собак, не стеснены ростом в холке, – вмешался Тристрам. Командующий гвардией был пьян и смел, как и положено паркетной нечисти в доме куртизанки. Вышвырнуть? Если даст повод, пожалуй...

– Вы ошибаетесь, эр Мартин. Людям размеры мешают больше, чем животным. – Марианна наклонилась и поставила скулящее сокровище на пол. Эвро задрожала и сделала Готти большие глаза. Львиный пес склонил расчесанную башку и вывалил язык.

– Вы, наверное, говорите о карликах? – Тристрам засмеялся и покосился на сменившего туфли барона. – Сударыня, это поправимо. Всегда можно выпрячь пони и запрячь... иноходца.

– Мне кажется, баронесса имела в виду иное различие. – Непонятно как забредший к Марианне Дэвид с неприязнью покосился на сменившего Джеймса болвана. – Двуногим мешает размер состояния. Или души. Или совести...

– Не следует преувеличивать их влияние, – изрек некто длинноносый и незнакомый. – Здоровый зов плоти всегда заглушит голос разума, а то, что вы называете совестью, любовью, душой, – досужие выдумки. Кто-нибудь видел эти субстанции? Нет. Потому что их не существует. Есть порожденные выделениями внутренних желез страхи и желания, которые невежды именуют чувствами. И есть разум, отличающий нас от скотов.

– Вы так полагаете? – надул губки Капуль-Гизайль. – Но ваши доводы говорят о сходстве людей и скотов, а не о различии. Дорогой Эпинэ, позвольте вам представить барона Фальтака и его... единомышленника господина Сэц-Пьера. Барон написал философский трактат и собирается его издать.

Следовало выказать вежливость, но она иссякла. Пористый нос философа напомнил о носе другого барона. Тенькнула невидимая лютня, запахло плесенью и кислым вином...

– Высокие чувства есть, – Валме с нежностью поглядел на Готти, уносящего в пасти возлюбленную, – но благодаря Дидериху, и особенно Барботте, их начинают считать выдумками, причем пошлыми. Тем не менее сводящие все к сугубо материальному еще пошлее.

– Вот слова истинного неуча, – изрек друг ученого барона. – Человеку думающему с вами просто не о чем говорить...

– Так не говорите. – Ручка Марианны коснулась черной бархатной ленты. – Коко, лютня Марселя в гостиной.

– Романс перед ужином? – хохотнул Тристрам, откровенно разглядывая баронессу. – А он не отобьет нам аппетит?

– Если не отобьет музыка, – улыбнулся Робер, – мы поищем другой способ. Философический.

Таких мерзких гостей у Марианны не было давно, а может, и были, просто сальности Тристрама и апломб Фальтака и Сэц-Пьера обсели смерть Фердинанда, как мухи свежую рану. Все было зря. Алва так и не спас своего короля, да и как бы он мог? После сцены в суде самоубийства следовало ожидать, более того, для Оллара другого выхода не оставалось. Другого достойного выхода.

– Спасибо, Коко. – Марианна опустилась на шитые шелками подушки. – Ваша лютня, мой друг. Господин Первый маршал, идите ко мне. Вы уверены, что не можете остаться с нами хотя бы до полуночи?

– Увы, сударыня.

– Марианна, – Мартин Тристрам опустился, вернее, шмякнулся на ковер у ножек баронессы, – гвардия заменит господина маршала!

– Никоим образом, – сверкнул зубами Валме. – Часть тела не может заменить все тело, это противоестественно. Эпинэ, доверьте защищать ваши интересы дипломату.

– Охотно. – Робер с трудом удержался от того, чтобы сжать руку Марианны. Женщина еще раз расправила юбки и оказалась чуть ближе, чем раньше. Валме едва заметно подмигнул, но кому, старой любви или ее новому любовнику?

– Это очень старый романс, – объявил певец, – такой старый, что его смело можно считать новым. Второй куплет мне придется спеть от имени дамы. Прошу понять меня правильно.

Тристрам хохотнул, Коко поправил паричок, Дэвид прикрыл глаза, барон-философ – выпучил. В золотистой тишине растаял первый аккорд.

«Это очень старый романс... – повторил про себя Робер. – Очень старый... Но не старше жуткой маски на стене, не старше Талига, не старше любви и ненависти...»

– Вверю я ручья теченью ^[10]

Розы цвет благоуханный, —

приятный голос, приятная мелодия, ничего не значащие слова... —

ты его с моей любовью

Отнеси моей желанной!

Он – залог любви неложной,

Умоляющей смиренно:

Будь моей, моя эрэа, —

Навсегда и неизменно!

Вот бы остаться здесь, дождаться разъезда гостей, поцеловать теплые губы и уснуть рядом с женщиной. Просто уснуть, зная, что она рядом, что не надо никуда идти, что после ночи наступит утро.

– Только тот меня добьется,

Кто полюбит не беспечно —

Коротка любовь повесы,

Как цветок недолговечна.

Не цвести цветку зимою,

Не цвести ему все лето —

Жизни срок ему отпущен

От рассвета до рассвета.

Фердинанд теперь в Рассвете... Там же, где Жозина. Бывший король не умел бороться, мама тоже не умела. Такие могут лишь любить и не мешать. И они не мешали тем, кто их в конце концов и погубил.

– Значит, ты моя, эрэа, —

Ты сама сказала это!

Всем нам жизни срок отпущен

От Рассвета до Рассвета!

Одним достается еще и день, и вечер, и ночь, а другие не успевают увидеть ничего, кроме утра. Гоганский мальчик, Айрис... Их рассветы оборвались по его вине. Все, к чему прикасается герцог Эпинэ, погибает, только он остается живым. Среди пепла. Лауренсия выбрала его и погибла. Теперь его приняла Марианна, он должен ее оставить. Пока не поздно!

Горячие пальчики коснулись запястья. Баронесса слушала романс, широко распахнув глаза. Он запомнит ее именно такой – отрешенной, желанной, близкой.

– Для меня желанье дамы

И возвышенно, и свято —

Мы с тобой отныне вместе

От Заката до Заката!

Глава 5
Талигойя. Ракана (б. Оллария)

400 год К.С. 1-й день Весенних Ветров

1

Катари не захотела ждать утра. И чужих объяснений тоже не захотела. Письмо, привезенное Пьетро во дворец, было коротким:

«Герцог Окделл, мне сообщили, что Вы, не считая тюремщиков, были последним, кто говорил с моим супругом. Если Вы найдете возможным посетить вдову Фердинанда Оллара, я приму Вас в любое удобное для Вас время, неважно, днем или ночью. Я должна знать правду, какой бы печальной и унизительной та ни была.

Катарина-Леони Оллар, урожденная Ариго».

– Когда я могу повидать... госпожу Оллар? – выдавил из себя Дикон.

– В любое время, когда вам будет удобно, – равнодушно повторил слова письма монах, отводя глаза от украшавших Закатную приемную крылатых танцоров.

– Мне удобно прямо сейчас! – Ричард обернулся к толстому гимнет-капитану: – Лаптон, сообщите его величеству, что я должен навестить госпожу Оллар.

– Выразите ей мои поздравления, – зевнул Лаптон, – то есть соболезнования, конечно... Завтра в полдень – Малый совет.

– Я помню, – заверил Дикон. Будь его воля, юноша уже бы мчался в Ноху, но монахи не ходят, они ползают, а во дворце слишком много придворных, и всем нужно переговорить с супремом или хотя бы раскланяться.

– Как госпожа Оллар себя чувствует? – Пьетро был Дику неприятен, но молчать в ожидании встречи не получалось.

– Госпожа Оллар переносит все испытания с истинно эсператистской кротостью. – Знакомые четки в руках монашка напоминали о мертвом Ноксе, Спруте, Алве... Надо прислать Пьетро другие, из приличного жемчуга или даже карасов, а эти хорошо бы зашвырнуть в Данар. Жаль, туда же не отправишь память.

– Она знает, что Фердинанд Оллар не умер от болезни, а покончил с собой?

– «Правда горька на вкус, но целебна. Сладость лжи несет в себе яд», – не к месту процитировал монах. – Его высокопреосвященство не счел нужным скрывать истину.

И хорошо. Теперь, когда бывший король умер, Ричард перестал его ненавидеть. Фердинанд был неплохим человеком, хоть и глуповатым. Такому бы тихо сидеть в каком-нибудь казначействе, а ему досталось королевство и женщина, которой он так и не стал мужем. И все-таки Фердинанд любил жену! Он даже пытался ее защищать, но Катари вернулась к Ворону, обменяв свое тело на достойную смерть для Эгмонта Окделла. Подозревал ли Оллар правду или решил, что она не смогла устоять перед непобедимым красавцем? Как бы то ни было, король смирился с тем, что Катарина принадлежит Алве, а королевство – Дораку. Фердинанд ел, спал, подписывал указы, в которых ничего не понимал, но остатки мужества и любви в нем все же сохранились. Жертва Ворона и упреки Катари их разбудили, но точку поставил разговор в Багерлее. Последний разговор.

Ричард понимал, что был несдержан, но не винил себя. Случившееся принесло Фердинанду избавление, а Катари – свободу. Правда, оставалась политика... Смерть бывшего короля, так и не признавшего свое мужское слабосилие, развязывала руки ноймарской своре и бросала тень на Альдо. Сплетникам не объяснить, что Ракан не унизит себя убийством пленника, им ничего не объяснить, хотя последнему глупцу очевидно, что убивать Оллара после суда не было никакого смысла. Наоборот...

– Дикон, куда это ты? Доброй ночи, брат Пьетро. – Робер. Стоит в прихожей около Кракла, рядом Сэц-Ариж держит плащи. Мокрые, значит, на улице дождь...

– Мир тебе, Робер Эпинэ, – пробормотал монах, в который раз вызвав у Дикона школярское желание подставить олуху с четками подножку.

– Я должен срочно уехать. – Только бы Пьетро не проболтался, куда и зачем, иначе Иноходец не отвяжется. Святой Алан, они с Катари должны наконец объясниться без свидетелей!

– Госпожа Оллар хочет знать о последних днях своего супруга, – проблеял несносный монах. Болтливая бестолочь.

– Понятно. Ричард, можно тебя?

– Конечно. Брат Пьетро, подождите. – Сейчас заявит, что тоже едет. Конечно, ведь Катари – его кузина. – Робер, я должен все ей рассказать.

– Не все. – Седина Эпинэ сегодня особенно била в глаза. Белая прядь надо лбом давно стала привычной, после суда седыми стали и виски. – Дикон, я тебя прошу... будь побережней. Не трогай Фердинанда, бедняга отмучился, и ладно. Не дай Создатель никому получить больше, чем можешь поднять.

– Робер, знаешь, – Дикон оглянулся – Пьетро перебирал свои четки, Сэц-Ариж отдал плащ сюзерена лакею и отошел к камину, то ли из вежливости, то ли просто замерз, – я тоже так думаю... Фердинанд на Наля походил, такой же тюфяк... Оллары даже не ординары, от них нельзя требовать того же, что от эориев или хотя бы от полукровок.

– А кто, по-твоему, Карлион? – Робер даже возражал устало, и Ричарду внезапно стало его жаль. – А младший Тристрам? Да и к Реджинальду ты несправедлив – твой кузен был и преданным, и смелым, и умным...

– Ты не понял, – запротестовал Ричард, – то есть я не то хотел сказать. Я любил Наля... Очень. Только смерть не повод для лжи. Наль смотрел на все как... как чиновник, а не как эорий. Без жертв побед не бывает, а Наль хотел, чтобы все вышло само собой. Он не верил в будущее Талигойи, не видел за мелочами главного, всего боялся... Ты знаешь, что он любил Айрис?

– Я догадался. И все-таки не говори о Фердинанде правды. Того, что ты считаешь правдой, мы ведь Оллара почти не знали. Видели сперва короля, потом пленника, а Катари он приходился мужем. Он спас ее из Багерлее...

Мужем и женой Катари и Фердинанд так и не стали, но Робер этого не знает. И не узнает – по крайней мере, от Ричарда Окделла.

– Я не стану говорить про Оллара плохо, – пообещал юноша, – но все случилось из-за нашего разговора... То есть Фердинанд и раньше собирался покончить с собой, только не решался.

– Дикон, есть вещи, которые мужчина должен нести сам. В крайнем случае доверить священнику. Некоторым исповеди помогают.

– Создатель – гайифская выдумка! С ее помощью разрушили Золотую анаксию. Ты же знаешь...

– Мне некогда знать, – отмахнулся Иноходец. – Наши ви́ны, Дикон, принадлежат нашей совести, нельзя их перекладывать на других. На тех, кто нас любит и кого любим мы. Пусть Катарина узнает, что Фердинанд умер как мужчина и дворянин. Сам принял решение и сам его исполнил, и все. Знаешь что... Оставайся, а врать предоставь мне. Сейчас я нужен Альдо, но завтра с утра я съезжу в Ноху.

А ведь Робер на этот раз прав во всем. На суде Катарина крикнула мужу, что за все, что творилось в Талиге, в ответе они – король и королева. Фердинанд понял и покарал себя сам. Ему было непросто, но он решился. Первый мужской поступок после того, как Катари вернулась к Ворону. Вчерашнее перешедшее в крик молчание это доказывает. Фердинанд набивался на ссору, чтобы укрепить себя в принятом решении. Он был слишком слаб, чтоб наложить на себя руки, хоть и считал себя обязанным оставить живых в покое. Ему был нужен толчок, он его получил, наговорив дерзостей сыну Эгмонта. Не очень благородно, но в таком положении лицо сохраняют лишь избранные.

– Я скажу... твоей кузине, что Фердинанд был спокоен, как человек, принявший решение, – пообещал Ричард. – Ты мне для этого не понадобишься. Это мой долг, такой же, как опознание тела.

2

Граф Ченизу выбрался из конных носилок и помог выйти закутанной в плащ даме. Впереди уныло мокла площадь, за ней темнела Ноха. Моросил дождик, ветер наскакивал на вышедших в ночь чудаков разыгравшейся мокрой кошкой. Было легко и тревожно, как перед дуэлью или абордажем.

– Любовь моя! – окликнул спутницу Марсель. – Мне нужно не менее получаса после полуночи. У вас найдется столько грехов?

– Найдется, – заверила Марианна. – Если нужно, я буду исповедоваться до утра. Могу упасть в обморок.

– Не надо. Вам почудилось что-то страшное, а вы ведете... немного беспорядочную жизнь. Я рассчитывал на ваши ласки, а вы повлекли меня в обитель. На глазах мужа и толпы гостей, да еще под дождь! Брр...

– Брр! – повторила Марианна голосом, способным воспламенить самый мокрый из булыжников. – Давайте руку, посол, и ничего не бойтесь.

– Хорошо вам советовать, – буркнул Валме. – Вы вернетесь домой и ляжете спать.

– Лягу, – проворковала баронесса, – и вы ляжете. Чего мы ждем?

– Ничего.

Ноху стерегут и снаружи и изнутри, пусть смотрят, как кавалер с дамой стучатся в привратницкую. Гостям не нужна внутренняя Ноха с ее узниками и кардиналами, им подавай исповедника! Вернее, не «им», а ударившейся в эсператистскую набожность куртизанке, притащившей с собой недовольного кавалера.

Марсель подвел грешницу к крыльцу и в меру настойчиво постучал. Свет в решетчатом окошке мелькнул тотчас. Негромкий спокойный голос спросил, в чем дело. В ответ Марианна всхлипнула. Достаточно убедительно.

– Святой отец, – с умеренным раздражением произнес Марсель, – моя дама... Ей нужен исповедник.

– Я грешна, – пролепетала Марианна из-под капюшона, – я так грешна... Я... Я – причина несчастий добродетельных жен... Из-за меня убили троих... Троих достойных дворян... Нет, четверых... Несчастный Килеан-ур-Ломбах... Это я всему виной!..

– Сестра, – отрешенности в голосе привратника могло быть и побольше, – сейчас ночь... Создатель простит, если ты очистишься завтра. Будь промедление смерти подобно, конечно...

– Я могу не дожить до утра, – выдохнула Марианна. – Мне было... знамение. Отец мой, в моем доме хранят мерзкие вещи! Их собирает мой муж на... на добытое мною золото. Эти вещи – само Зло!.. Великое Зло, и я к нему прикасалась. Я надевала нечестивые диадемы со змеехвостыми тварями... Я...

– Брат мой, – воззвал к Марселю монах, – я не могу тревожить отца-настоятеля. Облегчит ли душу вашей спутницы простой монах? Поверьте, лучше прийти в более подобающее время...

– Святой отец, – понизил голос Валме, – она не уйдет... Я... я сделал все, что мог, поверьте. В конце концов, исповедовать грешников – ваше дело.

– Ночью открыт только храм Домашнего Очага, – зашел с другого конца монах. – В полночь в нем появляется призрак...

– Она его не заметит, – раздраженно прошипел Марсель. – Все призраки у нее в голове. Она... привезла богатый вклад.

– Хорошо, – сдался привратник. – Вы пойдете с ней?

Вместо ответа Марсель обернулся к Марианне. Будь он проклят, если по лицу красавицы не текли настоящие слезы.

– Дорогая, я подожду тебя у носилок. Я... я не готов к исповеди.

– Не бросай меня, – женщина давилась слезами, – неужели ты откажешь мне в такой малости? Ведь я грешила из-за тебя... Кровь Килеана... Она и на тебе тоже...

– Но...

– Ты меня больше не любишь, – простонала баронесса, и виконт ощутил себя бессердечным изменщиком. – Ты... ты любишь Дженнифер, а я... я только обуза... Я давно это чувствовала. Коротка любовь повесы, как цветок недолговечна... Разве ты можешь понять?

– Хорошо. – Валме метнул отчаянный взгляд на потупившегося монаха. – Я пойду с тобой, но исповедоваться не буду... Я... Я давно хотел поглядеть на старину Валтазара. Ты, кстати, его не боишься?

– Я боюсь Заката! – Глаза Марианны были огромными, как озера. – Заката и ждущих у врат тварей...

– Идем, сестра моя, – обреченно произнес привратник, запирая внешнюю дверь и отпирая внутреннюю. Марианна всхлипнула и вцепилась в локоть Марселя, который внезапно ощутил себя четырежды женатым.

– Осторожней, дорогая, здесь ступенька.

Молчание прерывалось судорожными всхлипываниями. Марианна висела на руке кавалера, то наступая на подол, то спотыкаясь и не забывая при этом каяться и упрекать. Дождь пошел сильнее. Марсель угодил ногой в полную воды выбоину и вполголоса ругнулся. Совершенно искренне. Нельзя сказать, что он совсем не знал Нохи. Как всякий уважающий себя дворянин, Валме там дрался и наблюдал за чужими поединками, но закрытые эсператистские храмы его не прельщали. Впрочем, на пресловутого Валтазара виконт в свое время все-таки взглянул. Как оказалось, не зря.

3

Пьетро не стал переступать порог Катарины, сославшись на обет. Сперва Ричард этому обрадовался, потом понял, что был не прав. Лучше бы монах вошел, произнес несколько ни к чему не обязывающих слов и исчез. Теперь разговор предстояло начинать самому, и юноша растерялся. Последняя встреча с Катари получилась ужасной, а то, что королева сделала в суде, воздвигло между ними стену, за прошедшие месяцы лишь укрепившуюся. Об этом говорил тон письма, и все же она позвала...

– Благодарю, герцог, что вы пришли.

Осунувшееся детское личико, бесформенный серый балахон, на плечах черно-белая шаль. Совпадение или вызов?

– Я пришел сразу же, как... как получил ваше письмо.

Пальчики Катари сжимали четки, глаза были обведены темными кругами, роскошные волосы скрыла серая вуаль, напоминая о матушке, Надоре, смерти...

– Сожалею, если отвлекла вас от дел. Его высокопреосвященство упомянул, что вы заняли должность супрема. В семье Окделлов еще не было судейских чиновников.

– Так приказал государь, – объяснил Дик и понял, что ответ прозвучал слишком громко и слишком резко. – Эрэа... Вы хотели, чтобы я рассказал вам о моей последней встрече с вашим супругом?

– Да, – негромко сказала Катарина. – Простите, герцог, я должна сесть.

Ричард торопливо отскочил, освобождая дорогу. Подвести женщину к креслу он не решился. Эта встреча не походила на прежние беседы в саду, как зима не походит на лето.

– Я должен был навестить Фердинанда Оллара... как супрем, – начал юноша. – Я отвечаю за содержание узников... Инспекция Багерлее – моя обязанность.

Она не ответила. Сидела, зябко кутаясь в свою шаль, а на тонком запястье все еще блестел обручальный браслет. Ну почему только у эшафота оказался Робер, а не Карваль?! Все было бы кончено еще осенью. Ворон обрел бы покой, а Фердинанд не совершил бы величайшего эсператистского греха... Катари слишком верит в размалеванные доски, она не поймет, что ее муж наконец-то поступил достойно.

– Ваш супруг, эрэа, без сомнения, уже принял решение, – тщательно подбирая слова, произнес Дикон. – Он держался так, как будто ему все безразлично. Я спросил, нет ли у него жалоб или просьб. Фердинанд Оллар ответил, что нет. Он ничего не хотел и ничего не боялся.

Замершие четки в тонких руках, полумрак и тишина. Катари не плакала, не расспрашивала, не порывалась уйти, она сидела в кресле и смотрела в слепое окно. Это она ничего не хотела и ничего не боялась. Она, не Фердинанд!

– Катарина! – крикнул Ричард. – Не думай! Даже не думай!

– О чем? – Голос тоже был почти мертвым.

– Ты... ты же веришь в Создателя! Убить себя – это грех!

– Я знаю... Ведь я все еще жива. Ваш отец умер, мои братья умерли, Фердинанд умер, а я жива. И буду жить... Теперь это нужно. Если твой король меня не убьет, я расскажу правду. Обо всем.

– Альдо никогда тебя не тронет!

– Вы так думаете? Конечно, вы должны так думать... Вы же Окделл. Окделлы не служат убийцам. Окделлы не служат лжецам.

Она все-таки сказала «ты», пусть забывшись, пусть всего один раз, но сказала!

– Я не думаю, я знаю! Я ручаюсь за Альдо своей честью и своей кровью. Он никогда не поднимет руку на слабого.

– Господин супрем, вы знаете обстоятельства моей жизни лучше других... Я была связана с Фердинандом Олларом девять лет. Половину вашей жизни... Оллар любил Алву и оболгал его. По доброй воле он бы никогда этого не сделал. Его вынудили. Мой муж не был святым Аланом, но не предал бы своего маршала по доброй воле. Он бы не предал, даже если бы ему угрожали. Это были пытки, господин супрем. Альдо Ракан поднял руку не просто на слабого – на узника. Вынудил лжесвидетельствовать, клясться именем Его. Погубить душу... Хвала Создателю, клятва, вырванная принуждением, недействительна, а грех падает на того, кто принуждал...

– Альдо не знал о пытках, – крикнул Дик. – Он бы запретил! Это обвинители... Альдо их прогнал. Всех!

– Потому что они не смогли убить Рокэ. – Катарина выронила четки, Ричард кинулся подобрать, но королева успела наклониться. Две руки сошлись на янтаре, и Ричард, сам не понимая, что творит, стиснул женские пальцы. Катарина рванулась, отскочила к стене и замерла с закушенной губой, внезапно напомнив Дейдри. Погибшую, звавшую в свою последнюю ночь брата.

– Тебя никто не тронет, – поклялся Ричард. – Никто! Даже Альдо...

Договорить юноша не успел. Катари начала сползать вниз по стене, цепляясь ногтями за обивку, со звоном рухнул одноногий бронзовый столик, тут же распахнулась дверь. Первой вбежала пожилая женщина, за ней – толстый монах.

– Брат мой, – велел он непререкаемым врачебным голосом, – выйдите вон.

4

Валтазар возник точно с боем полуночного колокола. Призрак никогда не обращал внимания на людей, только на свои, то есть церковные, вазы. Не обратил и теперь. Проявившись у первого из позолоченных монстров, Валтазар раскинул руки, норовя обнять вожделенное сокровище. Вазища заколыхалась, ее контуры утратили четкость, сливаясь с силуэтом вернувшегося в грешный мир ворюги. Сцена была столь нелепой и при этом похабной, что, увидев ее впервые, Марсель не то чтобы сбежал, но удалился. Увы, тогда виконт был движим исключительно любопытством, теперь же обстоятельства требовали наступить чувству прекрасного на горло, и граф Ченизу наступил. В конце концов, призрачный настоятель храма Домашнего Очага не так уж и отличался от приценивавшегося к Елене Ракана или ушастого дукса, а некоторую прозрачность можно и пережить. Будь призрак сродни стеклянной рыбе, сквозь тело которой виднеются кишки, было бы хуже.

Первый из изукрашенных грубыми фигурками святых горшков перестал дрожать и кривляться. Валтазар не делал различия между своими кумирами; отобнимав одну вазу, он приступал к следующей. Валме покосился в сторону исповедальни – Марианна изводила монаха уже без малого час. Красавица обещала каяться подлиннее, но искушать судьбу не стоило. Виконт выжидал, глядя, как призрак здоровается с не своими сокровищами. Наконец, не в силах выбрать из четырех сосудов любимейший, Валтазар занял позицию точно посреди небольшого помещения, в старину служившего молельней для знатных паломников. Точка была столь равноудаленной от вожделенных предметов, что Марселю вспомнился родной дом и ментор, вдалбливавший наследнику Валмонов азы геометрии. Ностальгически взгрустнув – не то чтоб он любил математику, но детство есть детство, – виконт пересек молельню и возложил руку на отливающий червонным золотом бок.

– Господин Валтазар, – начал переговоры посол Ургота, – у вас ничего не получится. Они материальны, а вы – нет. В вашем нынешнем виде пытаться присвоить храмовое имущество бессмысленно.

Вопреки всем писаниям Дидериха, призрак не испустил ни стона, ни завывания. Он даже не расхохотался. Коршуном кинувшись на защиту подвергшегося нападению сокровища, дух внезапно пропал, зато запахло чем-то похожим на разбавленную вербеной падаль, а свет лампад потускнел, из золотистого став коричневатым. Валме догадался, что угодил в объятия нематериальной сущности.

На всякий случай дипломат подпрыгнул – внизу мелькнула призрачная макушка. Разрубленный Змей, ну и бред! И ведь на трезвую голову, что особо приятно.

– Сударь, – вонь не то чтобы раздражала, но могла пропитать одежду и вызвать ненужные вопросы, – отойдите. Я не могу разговаривать, не видя вашего лица. Вы хотите получить эти сосуды в полную и безраздельную собственность? Если да, мы можем заключить сделку.

5

Сухие иммортели в свете лампадки казались сделанными из золота, их теплое сияние превращало полутемную приемную в почти дворец. Живые цветы в комнатах Катарины тоже были – скромные примулы в стеклянном кувшинчике возле накрытой на ночь птичьей клетки. Наверняка с присланной Иноходцем морискиллой. Кроме нее и Дикона, в комнате не было никого – служанка помогала лекарю. По всем правилам, как светским, так и церковным, юноше следовало уйти, а он бродил от стены к стене, трогая то цветы, то подсвечники, и думал о том, что они с Катариной опять не поняли друг друга.

Затворившись в Нохе, королева отрезала себя от людей. Она знала лишь то, что хотел Левий, готовый на ложь и лжесвидетельство именем своего придуманного бога. Кардинал превратил Катари в невольную союзницу своих замыслов, сыграв на ее вере и чистоте. Королева всегда винила себя в чужих ошибках и преступлениях, чего удивляться, что она стала орудием врага Альдо и Талигойи?! Ложь порой кажется истиной, особенно если часть правды приходится скрывать даже от Робера.

Иноходец до сих пор злится из-за приговора, предательство Спрута его и то не переубедило. Что ж, Повелителю Молний остается лишь завидовать – неприятные решения за него принимает сюзерен, Эпинэ только исполняет. Попробовал бы он выбирать между чистой совестью и Талигойей!

Создавшие Кэртиану боги заповедовали своим избранникам в том числе и жестокость. Пока эти заветы выполнялись, Золотая анаксия существовала. Как только на смену тяжкому долгу пришел сладенький эсператистский обман, государство рухнуло. Нельзя, делая по-настоящему великое дело, остаться незапятнанным. Ворон, как ни странно, это понял; Эпинэ, Катарина, даже отец – нет.

– Сын мой, вы еще здесь?

Дикон кинулся наперерез вышедшему наконец врачу, опасаясь, что тот уйдет, но человек с голубем на груди с готовностью остановился. Вблизи он напоминал растолстевшего Вейзеля и был столь же хмур.

– Я против продолжения взволновавшего госпожу Оллар разговора, – без обиняков объявил он. – Я надеялся, что вы ушли, так как отказывать больной в ее настойчивой просьбе нежелательно. К сожалению, вы здесь, и госпожа Оллар хочет вас видеть. Я даю вам полчаса и ни минутой больше. Если больной вновь станет плохо, это будет на вашей совести.

– Что с ней?

– Главная причина болезни в том, что тело этой женщины уступает по крепости духу, – сварливо объяснил «Вейзель». – Если бы госпожа Оллар отбросила мирскую суету, она бы выздоровела. Разумеется, ей пришлось бы до конца дней беречь сердце, но непосредственная опасность бы миновала.

У Катари больное сердце! Он всегда это подозревал...

– Я буду осторожен, – пообещал юноша, но врач уже шествовал к двери. Он сказал, что считал нужным, и не собирался задерживаться.

– Идемте, сударь. – В голосе вышедшей вслед за врачом служанки слышалась откровенная ненависть. К герцогу Окделлу, к Альдо или ко всем мужчинам вообще?

Старая ведьма переползла две комнаты и постучала в дверь третьей.

– Окделл, – буркнула она, – как вы хотели...

– Пусть войдет.

Катари не лежала, а сидела у столика с зеркалом. Омерзительной серой тряпки на голове и плечах больше не было. Золотились две толстые девические косы, пахло кошачьим корнем и еще какими-то травами.

– Ну вот, – заворчала служанка, – встали... Сказано ж было лежать.

– Иди, Теона, – устало и холодно велела Катарина, и ведьма подчинилась, на прощанье одарив Ричарда полным злобы взглядом.

Дверь закрылась, и юноша поклонился. Как рыцарь королеве, большего он сейчас не мог.

– Я знала, что вы еще не ушли, и настояла... чтобы вас пустили... – теперь она говорила тихо и прерывисто. Трудно дышать? – Мы вряд ли увидимся снова, поэтому я должна... должна сказать вам правду во имя Эгмонта... Создатель, как бы я хотела этого избежать!

– Я все знаю, – тихо сказал Ричард. Он поклялся эру Августу молчать, но заставлять Катари вновь пережить прежний кошмар было бы подлостью. – Я все знаю... Ты вернулась к Ворону, чтобы избавить отца от Багерлее и Занхи. Моя жизнь и моя кровь принадлежат Талигойе и тебе... Но мое сердце... Оно только твое. Навеки...

Он не собирался говорить о любви, но был рад тому, что сказал. Весна несет с собой войну и неизвестность, пусть Катари знает все!

– Не надо, – женщина уронила руки на колени, – не надо, Дикон. Я не хочу ничего слышать... Я не должна.

– Потому что повесился Фердинанд? – резко спросил юноша. – Он это сделал ради тебя... Он хотел, чтобы ты была свободна и счастлива.

– Не надо, – беспомощно повторила Катари. Неужели эта женщина заставила в едином порыве подняться всю Посольскую палату? Вот это измученное хрупкое существо?

– Ты сделала для них все, что могла, – сказал то, что должен был сказать, Ричард. – И для Оллара, и для Алвы. Тебе не в чем себя упрекнуть.

Она вымученно улыбнулась:

– Ты ошибаешься... Какой глупый разговор, и совсем не о том... Я устала. Я в самом деле устала и забыла, зачем тебе позвала. Позови Теону и... будь счастлив.

– Я не уйду без ответа! – Вдовий срок для раздумий невелик, а она слишком верит в этого Создателя...

– Какой может быть ответ? Я могла бы стать твоей матерью... Твоя любовь... твоя настоящая любовь еще заплетает куклам косы.

– Окделлы любят только раз... Я полюбил. Катарина, меня ждет война. Ты права, наша встреча может оказаться последней. Я должен знать правду!

– У нас нет будущего, Дикон. – Руки, мнущие кисти шали, те же руки, ломающие ветку акации. Теперь в них четки. – Нет и не может быть. Есть причина...

– Причина может быть лишь одна – ты меня не любишь.

– Пусть будет так, – печально и безнадежно произнесла женщина, и Ричард понял, что она лжет. – Я тебя не люблю и никогда не любила. Прошу вас, герцог, уходите.

– Это неправда! Неправда...

Катарина не ответила, даже не пошевелилась. Она лгала, в этом не могло быть сомнений. Лгала, потому что не считала себя вправе быть счастливой на могилах Фердинанда и Алвы.

– Не мучай себя. – Второй раз за день Ричард коснулся хрупких пальцев. Женщина вздрогнула, но руку не отняла.

– Ты видел эра Августа? – Она больше не хотела говорить о любви, и Ричард не настаивал. – Он здоров?

– Да. К нему очень хорошо относятся. Он гуляет, ходит в церковь... Он бы тебе рассказал, как по приказу Альдо относятся к узникам. Как в самом деле относятся... Это совсем не то, что ты воображаешь! Не то, что видела ты.

– Может быть... Но Багерлее – это не собственный дом.

– Поговори с Робером. Это из-за него! Он ненавидит эра Августа из-за кольца...

– Из-за кольца? – Светлые глаза недоуменно распахнулись. – Какого?

– Неважно! – Святой Алан, как он мог забыть, что она ничего не знает. Не знает, что, спасая ее, Повелитель Скал унизился до яда. – Эр Август ошибся, а Робер заупрямился.

– Эпинэ всегда были упрямцами, – слабо улыбнулась Катари, – как и Окделлы... Это их и погубило. Эр Август говорит с тобой обо мне. Будет справедливо, если я расскажу о нем. Кансилльер пытался остановить заговорщиков. Он умный человек, и он сомневался в успехе восстания... К сожалению, послушались не те... Эр Август спас тех, кто хотел спасти себя, а не Талигойю. Придды и другие... Я знала не все, вернее, почти ничего не знала. Со мной никто ни о чем не говорил, пока не пришел эр Август. Он объяснил, что Эпинэ и Окделлы подняли восстание, что это безумие...

– Это не было безумием! Если бы Ворон не перешел Ренкваху...

– Агония длилась бы дольше, только и всего... Ты видел Дараму, ты слышал про Фельп, а ведь кэналлийцы не так страшны, как бергеры и ноймары. Приняв помощь от Дриксен и Гаунау, Эгмонт принял кровную вражду, а Первым маршалом тогда был Ноймаринен. Твое счастье, что ты его не знаешь... Это все сложно, я и сейчас понимаю не все, но Рудольф не отпустил бы никого! Их бы даже не обезглавили – повесили. На месте Надора остались бы развалины...

Сейчас не осталось и развалин, но Катари не знает. Она совсем ничего не знает, и хорошо. Боль Повелителя Скал принадлежит ему одному.

– Я понимаю.

– Нет, ты не понимаешь! Ворон не должен был вести армию... Это я уговорила сперва Фердинанда, а потом его. Я поступила подло, Ричард, подло и глупо! Я должна была честно сказать, что Алва получит мою плоть, но не мою душу, а я стала лгать о любви...

Создатель, какой же мерзкой кошкой я была! Мерзкой и глупой... Это мужчина может обмануть женщину, заставить ее поверить во все, что он хочет... Разумеется, Ворон понял, что я лгу. Мужчина, настоящий мужчина всегда знает, любят его или нет, что бы женщина ни говорила. Твой отец знал. И Рокэ знал... Он возненавидел меня за мою ложь, и я его понимаю. Поэтому я должна... должна искупить. Все началось с меня...

– Нет, Катари. Все началось с того, что Олларам отпущен один круг. Их никто бы не спас – ни Ворон, ни бергеры. Последний Оллар умер, не оставив наследника. Твой сын будет Повелителем Ветров. Когда он вырастет, то узнает, кто был его отцом. И простит... Начинается его Круг, Катари. Круг Карла Борраски. Так суждено.

– То, что ты говоришь, грех!

– Ты...

– Ричард, если мы уцелеем... – Тоненький голос окреп, напомнив о суде, о том, как она спорила с Альдо. – После войны мы поговорим обо всем, обязательно поговорим. Может быть, я... Я перестану бояться счастья, но я должна тебя предупредить. Я позвала тебя для этого, не могла не позвать!

Ричард, твой король не стоит ни твоей верности, ни верности Робера. У него холодные глаза, они не улыбаются, когда улыбаются губы. Он жесток, Дикон, и думает только о себе. Только... Даже Ворон думал о Талиге, о своих солдатах, о варастийских крестьянах, наконец! Для Альдо Ракана люди ничто... И правда ничто, и справедливость. Он... Дикон, я боюсь, он не верит в Создателя...

В этом она права, но только в этом. Как объяснить эсператистке разницу между людьми и потомком богов? Альдо не может быть таким, как все, он не имеет на это права.

– Герцог Окделл, – врач стоял в дверях и с укоризной смотрел на Ричарда, – вы говорите тридцать шесть минут. Госпожа Оллар, почему вы встали?

– Мне лучше... Брат Анджело, не волнуйтесь, герцог Окделл уже уходит. Ричард, я благодарна вам за сочувствие. Когда будете писать в Надор, засвидетельствуйте от моего имени уважение вашей матушке и передайте вашей сестре и госпоже Арамона, что я очень по ним скучаю.

– Конечно, – выдавил из себя Ричард, – я... Я засвидетельствую.

Глава 6
Талигойя. Ракана (б. Оллария)

400 год К. С. Ночь с 1-го на 2-й день Весенних Ветров

1

Призрак не подвел. Когда Марсель, скрывшийся под бурчание пьяненьких философов в комнатах Марианны и тут же покинувший гостеприимный дом через подвал, явился на условленное место, Валтазар уже витал у ствола гигантского каштана. Ворюга успешно подтвердил одно из любимых папенькиных правил – на мерзавца можно полагаться в большей мере, чем на человека порядочного. Разумеется, если знать, с какого бока зайти. Если же мерзавец мертв и, следовательно, в некотором смысле беспомощен, а его пороки живы, то он надежней торского нефрита. Того самого, при попытке расколоть который сломали наковальню.

– Простите, я не умею летать, – извинился Марсель в ответ на исполненный укоризны потусторонний взгляд. – Куда мы направляемся?

В ответ Валтазар сорвался с места. Переваливающаяся походка и внушительный, хоть и полупрозрачный зад создавали обманное впечатление медлительности, но скорость стремящийся к вазам ворюга умудрился развить немалую. Марселю пришлось почти бежать, благословляя свою предусмотрительность: не брось виконт в спальне Марианны камзол с пузом и туфли на каблуках, он бы неминуемо отстал, а время было дорого, как никогда.

Человек и призрак промчались мимо кладбищенской стены, обогнули глядящую слепо церковь, и Валтазар нырнул в нишу, где прятался безголовый и безрукий святой. Призрачные пальцы ткнулись в щербатые босые ноги, а рожа духа отчаянно сморщилась, словно от немыслимых усилий. Марсель кивнул и принялся нажимать на мокрый камень. Лязгнуло почти сразу, Валме подмигнул нетерпеливо колыхавшемуся сообщнику и налег на постамент. Сперва не случилось ничего, потом раздался мерзкий хруст, и безголовый подвинулся. Открылся люк, в который винтом уходили вниз треугольные ступени. Из дыры тянуло плесенью, ржавчиной и холодом.

– Брр! – возмутился господин временный посол и зажег фонарь. Узкие решетки доверия не внушали, но сломать шею на охоте ничем не лучше, чем в древней норе. Здесь, по крайней мере, никто не скажет, что ты свалился на ровном месте. Валтазар уже был внизу. Поганец просто втянулся в дыру ногами вниз. В его положении имелись свои преимущества.

– Глупость наказуема, – объявил вслух Валме. – Некоторые полагают дружбу глупостью, следовательно, дружба наказуема.

Умствования прервал нетерпеливый Валтазар. Всплыв из дыры, он неистово замахал руками. В книгах утверждалось, что некоторые призраки светятся зеленоватым или же лиловым. Нохский обитатель был не некоторым и не светился вообще. Виконт напоследок вдохнул всей грудью и полез в мышеловку. Он спускался, пока голову не окутал пахнущий вербеной и нечистотами туман. Подающий надежды дипломат ругнулся и тут же сообразил, что это Валтазар. Призрак тыкал пальцем в торчащую из стены шишку, задирал голову вверх и по-рыбьи беззвучно шевелил губами. Предлагал опустить люк.

Искушение оставить лаз открытым было велико, но Валме послушно надавил на шишку, и сквозняк прекратился. Будь проводник жив, остаться с ним в захлопнувшейся западне один на один было бы неразумно, но фантома Марсель не опасался. Валтазар понимал, что от мертвеца или узника вожделенных горшков не дождешься, а свою выгоду бывший святой отец блюл свято. Большего доверия будет достоин разве что дохлый Ракан, если перед ним потрясти пропавшим мечом.

Размышляя о том, чем бы пах призрак, увы, вовсю живого величества, и бряцал бы он орденскими цепями или нет, Марсель нащупывал ступеньку за ступенькой. Лестница была крутой, но проходимой – адепты Домашнего Очага не собирались ни застревать, ни ломать ноги. Что раздражало, так это неопределенность – света фонаря хватало лишь на то, чтобы разглядеть следующую ступеньку. Где находится у холодного черного колодца дно и есть ли оно вообще, Валме не представлял. Это злило. Злости способствовал и Валтазар, то исчезавший, то всплывавший чуть ли не к самому носу. От протухшей вербены и затхлого воздуха разболелась голова, но виконт спускался, пока проклятая лестница не влилась в добротный подземный ход.

Призрак вытянул руку вправо, на мгновение приняв ту же позу, что и Альдо на портрете, посланном было в Ургот, но спешно отозванном. На юг уехал другой анакс, скрестивший руки на груди и вперивший взор в пучину грозно бушующего моря. Затянутый в багряное страдалец, ждущий своей утешительницы и спасения через любовь, был прекрасен. Волосы и плащ усиленно развевались, а мужественная челюсть выдавала тщательно скрываемую ранимость. Валме искренне сожалел, что не приказал переправить портрет папеньке, а теперь было поздно – засевшие в «Красном баране» адуаны питали склонность к незатейливым и грубым шуткам, так что спасать произведение было поздно.

В нос вновь полезла Валтазарова вонь – призрак давал понять, что они почти у цели. Марсель поставил фонарь наземь. Папенька не терпел незаконченных дел, бесконечных разговоров и незнакомых дорог. Марселю последние скорее нравились, но он еще ни разу не шлялся по катакомбам и не собирался это продолжать сверх необходимого. Подземелье утомляло однообразием, к тому же приходилось выбирать только из «вперед» и «назад», а ограничивать себя лишь наступлениями и ретирадами Валме не любил, предпочитая свободу маневра.

– Покойный святой отец, – на всякий случай напомнил виконт, – надеюсь, вы помните, что моя смерть, арест или же вынужденное бегство ликвидируют нашу договоренность. Более того, умерев, я навеки останусь с вами. И, будьте покойны, из Нохи я вас выживу. Я моложе, и, как вы, вероятно, успели заметить, я нагл.

Умей Валтазар говорить, на Марселя обрушился бы поток укоров и уверений, но призрак уродился безмолвным, хоть это и опровергало целый ряд предусмотрительно осиленных виконтом научных трудов. То, что он вообще уродился, опровергало еще больше концепций, включая рассуждения о том, что чувства человеческие суть выделения печени или еще какой селезенки.

Селезенки, как и мозгов, у Валтазара не имелось уже лет пятьсот, а чувства и мысли были, и соображать он, что ни говори, не разучился. Прозрачный, но все равно волосатый палец ткнул Марселя в карман. Валме кивнул и вытащил карточки с рисунками и буквами, при помощи которых от скуки учил грамоте адуанских охранников. Добро было вознаграждено. Когда Марсель задумался о том, как объясняться с безгласным духом, азбука валялась на столе, и решение пришло само собой.

– Т.А.М.О.Х.Р.А.Н.А. – Призрачный перст прямо-таки летал по разложенным в четыре ряда карточкам. На сей раз полупрозрачность духа пришлась кстати. – В.Н.У.Т.Р.И.Д.В.О.Е.

– Значит, вам придется их отвлечь, – пожал плечами Марсель. – В конце концов, это вас там убили. Согласно науке и логике, вы должны проявляться на месте гибели.

– Г.Д.Е.Х.О.Ч.У.Т.А.М.И.П.Р.О.Я.В.Л.Я.Ю.С., – обиделся Валтазар. – А.В.С.Е.У.М.Н.И.К.И.Е.Р.Е.Т.И.К.И.

– Вне всякого сомнения, – рассеянно кивнул Марсель. – Но сегодня вы проявитесь в вашей бывшей резиденции. Именно там Левий держит того, кто нужен мне, а следовательно, и вам. Делайте что хотите, но чтоб один из охранников отпер дверь и пошел за помощью, а другой – остался внутри. Это в ваших интересах.

Валтазар задумался, живо напомнив дукса, который хочет гайифскую взятку и не хочет к палачу. Удачно все-таки вышло, что Франциск повелел, чтобы историю Валтазара знали в подробностях, дабы корысть и лживость эсператистов была ведома всем.

– М.Н.Е.Н.У.Ж.Н.Ы.П.О.Д.С.В.Е.Ч.Н.И.К.И., – принял решение дух. – С.О.С.У.Д.Ы.П.Л.А.Т.А.З.А.П.Р.О.Х.О.Д. С.Т.Р.А.Ж.Н.И.К.И.О.Т.Д.Е.Л.Ь.Н.О.

– Подсвечник, – с ходу уловил мысль партнера Валме, – один. Не так уж это и сложно в вашем положении – напугать ночью пару болванов.

– Ч.Е.Т.Ы.Р.Е., – заломил обнаглевший призрак. – И.П.О.К.Р.Ы.В.А.Л.О.

– Один и покрывало, – выказал семейный норов наследник Валмонов. – Иначе я иду к кардиналу. Мне есть что ему предложить, а за помощь при проходе во внутреннюю Ноху мимо внешней стражи... одну вазу вы получите. Ту, что в дальней нише. Помятую.

– Д.В.А.И.П.О.К.Р.Ы.В.А.Л.О., – снизил цену Валтазар. – К.А.Р.Д.И.Н.А.Л.О.Б.М.А.Н.Е.Т.

То, что успел узнать о Левии Марсель, заставляло предполагать, что в Нохе засел либо воинствующий святой, либо достойный папеньки и Габайру проныра. Сговориться с таким всегда успеется, но девственность теряют лишь раз, и терять ее надлежит так, чтобы не сожалеть потом об упущенных возможностях.

– За стражу даю два подсвечника и покрывало, – непререкаемым тоном объявил виконт и, прекращая торг, сгреб с пола карточки. – Если понадобится что-нибудь еще, получите остальные и раму от портрета его величества. Она выдержана в вашем вкусе.

2

Вышедший во внутренний двор охранник получил по голове рукоятью пистолета. Несмертельно, но достаточно, чтоб потерять сознание. Второй вояка, обонявший Валтазара и неистово чихающий, отправился вслед за первым, едва Марсель разглядел, где у оказавшегося внутри призрака бедняги голова. Вот, значит, как выглядел он сам, когда бывший настоятель кинулся спасать свои сокровища! Двойной дрожащий, как желе, силуэт... Отвратительно, но остроумно. Не броситься за подмогой при виде подобного зрелища нельзя, так что подсвечники с покрывалом Валтазар заработал честно. Увы, на этом его помощь и закончилась – таскать и обыскивать пострадавших Марселю пришлось самому. Равно как и зажимать носы, вливая в непроизвольно открывшиеся рты касеру. Вряд ли церковные гвардейцы были отъявленными пьяницами, но Валме исходил из возможностей адуанов. Пускай теперь Левий решает, что появилось раньше – призрак или выпивка.

Дорога была свободна. Внутренность флигеля Валме, спасибо изучавшему старинную архитектуру Габайру, представлял. На первом этаже дежурили стражники, а Ворон мог быть лишь на втором. Именно там Валтазар прятал свои горшки, и именно там его прикончили. Жаль, Левий не фанатик, а то бы решил, что Алва вступил в сговор с Леворуким и тот прислал ему на помощь убиенного в этом доме нечестивца.

– Святой покойный отец, – окликнул сообщника Марсель, – приглядите за лежащими. Потребуется – покажите им еще что-нибудь. В любом случае рама ваша.

Валтазар с готовностью навис над лежащими, а может, его привлек запах касеры? Внешность паршивца позволяла заподозрить в нем тайного пьяницу и чревоугодника.

Вооружившись связкой ключей, Валме поднялся на пару ступенек и остановился, чтобы пригладить развившиеся по причине сырости волосы и оправить куртку. Все складывалось так гладко, что становилось неуютно. Шалая мысль о сделке с Валтазаром, Эпинэ, удивительно вовремя ушедший от Марианны, непредвзятые засидевшиеся допоздна свидетели. Даже смывающий следы дождь... Наследник Валмонов не отличался суеверием, но крупные пакости не размениваются по пустякам. Неудачи – как море, отступают, чтобы броситься на собирающих ракушки дураков.

Воспоминание о море потянуло за собой воспоминания о Франческе, которые дело и выправили. Цыкнув на разбушевавшиеся предчувствия, Марсель единым духом преодолел оставшиеся ступеньки, проскочил небольшую прихожую и уткнулся в деревянную дверь, на которой не наблюдалось ни засова, ни замка, ни замочных скважин. Пару раз потянув на себя и пару раз толкнув, Валме почувствовал себя сразу дураком и привидением. Огляделся, заметил пару тяжелых табуретов, вспомнил, что у стражников внизу имелись алебарды... Вот так дипломаты и становятся плотниками!

Ломать без предупреждения двери в комнаты маршала неприлично – тем более офицеру для особых поручений, – и Марсель аккуратно постучал. Именно так стучали в доме дядюшки Шантэри. Стук замер, стало тихо. Так тихо, что Валме показалось: он слышит сопение солдат на первом этаже. Тишина даже не стояла – висела, как висит над горной дорогой готовый сорваться камень. Валме поправил кинжал, затем шейный платок и постучал еще раз. Громче. Пожалуй, дядюшка нашел бы, что он барабанит самым неподобающим образом. На сей раз его услышали. За дверью что-то зашуршало или, скорее, заскреблось, и знакомый голос произнес с раздраженной вежливостью:

– Господа, только не говорите, что вас преследуют кошмары.

– Господин Первый маршал. – От избытка совершенно неуместных чувств Марсель уподобился Герарду. – Кошмар тех, кто охраняет вашу персону, действительно преследует. На первом этаже этого здания. Прошу разрешить доложить подробно. Могу по-кэналлийски – ползимы учил, но лучше все-таки на талиг...

3

Дверь распахнулась, и на пороге возник еще один призрак. Или выходец, по недоразумению обзаведшийся тенью.

– Я вас недооценил, – голосом Алвы сказал он. – Вас следовало или не брать вообще, или чем-нибудь занять.

– Не терплю заниматься делами. – К нему, такому, надо немедленно привыкнуть. Привыкнуть и не замечать! – Вы неплохо устроились, хотя моему другу Валтазару вряд ли понравится: слишком аскетично, и подсвечники какие-то маленькие, хоть это и подлинный Леокадий Второй. Я не ошибаюсь?

– Спрошу при случае у его высокопреосвященства. – Алва отступил от двери и рухнул в кресло. – Если хотите выпить, налейте себе сами. Вино не отравлено.

Глядя на Рокэ, следовало предположить обратное, но Валме считал себя человеком воспитанным, к тому же предполагаемая отрава явно была медленной – Ворон еще ходил.

– Один бокал, если не возражаете. У вас есть теплый плащ? На улице холодно.

– Я не собираюсь выходить, – зевнул Рокэ. – Почему вы вошли через дверь для прислуги? Тут есть прекрасный ход в апартаменты его высокопреосвященства.

– Извините, так получилось. – Марсель недрогнувшей рукой налил вина. – Ваше здоровье!

– Это оскорбление? – осведомился Ворон. Он себя видел – в комнатах были зеркала. Здесь все было. Даже оружие и книги.

– Это намек. – Вино оказалось отменным. «Черная кровь». На то, чтоб узнать год, Марселя не хватило, как и на то, чтобы оставаться вежливым. – Готов поверить, что в вине яда нет, но где-то он есть.

– Где-то есть все, – Алва усмехнулся, – в том числе и яд. Здесь его нет.

– Тогда что с вами? Скоротечная чахотка?

– Обзаводиться любимой хворью Дидериха не по мне.

– Вам нужен врач, – не удержался от пошлости Марсель.

– Нет.

Врачами можно заняться позже. В другом месте, но до этого места нужно идти, в том числе и по лестницам.

– Можете считать меня принцессой урготской, но ответьте: врач у вас был?

– Был.

– Что он сказал?

– Ничего. – Ворон прикрыл ввалившиеся глаза ладонями. – Это действительно хороший врач, виконт. Он не просто ничего не понял, он в этом признался и согласился оставить меня в покое. Вам следует взять с него пример.

– Когда здесь меняют стражу?

– Утром, но это не повод задерживаться.

– Я уже допил ваше вино. Больше меня здесь ничего не задерживает. Так же, как и вас.

Алва не ответил. Точеное бесстрастное лицо до жути напоминало гальтарские маски Капуль-Гизайля, только было не золотым, а алебастровым.

– Вас удерживала клятва Первого маршала, – Марсель поставил бокал на стол, – но она больше не имеет силы. Фердинанд Оллар мертв, а Карл Оллар в Бергмарк, и ему вы кровавых клятв не приносили.

– Фердинанд умер? – Маска открыла глаза, но более живой не стала. – Когда?

– Прошлой ночью. Вот письмо Альдо Фоме Урготскому. Кстати, после разговора с вами он сменил штаны. Не Фома, Альдо.

– Что же он носит теперь? – Передавая письмо, Марсель не преминул коснуться пальцев Ворона. Они были горячими.

– Анакс переодевается четырежды в день. От полудня до заката штаны бывают лиловыми, сейчас они, видимо, черные.

– Прискорбно. У вас есть другие доказательства смерти короля?

– Робер Эпинэ при мне пил за упокой души Оллара. Он был заметно опечален. По его мнению, Фердинанд покончил с собой.

– А по вашему?

– Господин в штанах получил ультиматум. Либо умирает Фердинанд – либо меч Раканов, принцесса Елена и золото Фомы достаются Савиньяку. Фердинанд умер.

– Оказывается, в этом городе умеют предъявлять ультиматумы... Кто же?

– Я, – отчего-то вытянулся в струнку Валме.

Алва медленно свернул письмо и поднялся.

– Я думал, это сделает Придд, – сказал он, – и не думал, что это случится так скоро.

– Придд не виноват. Он не видел Гальбрэ, не говорил с вами на стене и не знает, откуда на гербе Фельпа птице-рыбо-дура. Клятва Первого маршала не предусматривает немедленного убийства цареубийцы, я проверял. Вы сможете идти?

– Если упаду, вы меня поднимете. Почему вы сделали это сейчас?

– Потому что мориски стерли Агарис с лица земли. Эта не та новость, которую можно скрыть даже с помощью адуанов и моего папеньки. Левий теперь никто.

– В юности мне хотелось взять Святой град. – Алва твердым шагом, хоть и очень медленно, подошел к столу и поднес письмо о смерти Фердинанда к горящей свече. Листок вспыхнул, витиеватые буковки стали огненными, словно заклятые письмена. – Потом это желание прошло... Агарис взяли в ночь на третий день Весенних Скал?

– На первый. У шадов такой обычай?

– Не думаю. – Буквы погасли, бумага рассыпалась серым пеплом, напомнив о другом письме и другом мертвеце. Алва провел ладонью по лицу, словно собираясь с мыслями. – Я уже признал, что недооценил вас. Или Леворукого... Идемте.

Глава 7
Дриксен. Зюссеколь

400 год К. С. Ночь с 1-го на 2-й день Весенних Ветров

1

– Я не стану тебя целовать, – мотнул головой Зепп. Он сидел на грубом деревенском столе, поджав под себя одну ногу и болтая другой. Друг смеялся, и Руппи понял, что спит.

– Нет, – хихикнул Зепп, – ты не спишь. Спят они. Спят пятеро, но не здесь. Здесь только один... Ему было хорошо. Ему хорошо. Он будет спать долго. До утра. Он проспит рассвет. Не жаль... Ему не нужен рассвет, он не понимает...

Руппи приподнялся на локте. Потом сел, пытаясь сообразить, что за место ему снится и как он здесь очутился. Похоже на комнату в трактире. Приличную, но не роскошную. Прошлую ночь он провел в похожей, но там занавески и полог у кровати были синими, а на столе никто не сидел, хотя это же сон... Лейтенант Канмахер пришел, потому что ждет. Никто с «Ноордкроне» не обретет покоя, пока Бермессера не вздернут на рее.

– Зепп, – попросил друга Руперт, – доложи Адольфу и скажи всем нашим. Мы скоро будем у кесаря – я и Ледяной. Готфрид нас обязательно выслушает. Бермессеру не оправдаться. Ублюдок спляшет в петле еще до лета!

– Спляшет? – переспросил Зепп, тряхнув головой, как Вальдес, и сам стал Вальдесом в белой, развязанной у горла рубахе. – Хочешь танцевать? Нельзя. Сейчас нельзя. Не время. Тебе нельзя, мы не хотим. Очень тяжело... Это пройдет, и мы станцуем. Я приду к тебе, я знаю, где ты. Всегда знаю.

Не понимай Руперт фок Фельсенбург, что спит, он бы решил, что окончательно проснулся. Голова была ясной, словно солнечным весенним утром. Хотелось вскочить, выбежать на улицу, засмеяться, обнять если не весь мир, то хотя бы тех, кто подвернется под руку. Руппи уселся на широченной скрипучей кровати и увидел на стуле у порога кавалерийского офицера со шрамом на физиономии. Таким же, как у Олафа.

Офицер самозабвенно храпел, однако бутылок у его ног не валялось. Руперт оглянулся и поймал быстрый взгляд, слишком шалый даже для Бешеного. Адмирал больше не сидел на столе, он стоял на подоконнике, высоко, словно в танце, вскинув руки и откинув назад красивую голову. Окно было распахнуто, за ним дышала ночь. Молодая луна, звезды, зима... И еще ветер! Он кружит последний снег, он хочет играть со звездами. Ветер и звезды, снежная песня будет звенеть до весны; снежные звезды, зимние слезы, шитые инеем сны...

– Спи, – велит Вальдес, расправляя длинные чаячьи крылья, – они не придут. Никто не придет. Сегодня никто, а завтра это лишь завтра. Его еще нет...

– Погоди!

В полнолуние на корабле снятся вещие сны, жаль, он на земле... Или в голове спросонья все спуталось, «Ноордкроне» на самом деле цела и вышла в море? Все живы, всё в порядке... Конечно! Иначе он не был бы так счастлив. Лунные волны, песни и звоны, синие тени в ночи, звездные ветры, отблески света, ставшие танцем лучи. Кровь высыхает, смерть засыпает, надо дождаться весны, звезды и ветер, лунные сети ловят жемчужные сны...

– Я ухожу – ты остаешься. Пока остаешься. Я вернусь, – пообещало создание на окне и звонко захохотало. Теперь оно напоминало привезенную Приддом девушку, только черноволосую и безоглядно счастливую.

– Стой! – Если ему снится крылатая тварь, то он будет с ней говорить. Летящих не зовут по имени, их нельзя касаться, но спрашивать можно! Птицы-оборотни кружат над морем от сотворения, и как же много они знают... Нужно только угадать с вопросом. Так, чтоб она ответила, а не увильнула.

– Что нас ждет в Эйнрехте, зовущая ветер? Меня и Олафа? Кого нам опасаться? Кому нельзя верить?

– Себе. И можно только себе. Не судьбе... Судьба тебе не нужна. Ее нет. У тебя нет... Я вернусь. С тобой ничего не будет, больше не будет. Пусть приходят, я с ними станцую. С ними можно танцевать. Сейчас только с ними... Один танец, лишь один...

– С ними? – То, что она говорит, обязательно нужно запомнить, а потом понять. – Кто они?

– Ты знаешь, ты видел... – Юная тварь усмехается голубыми глазами. Юная тварь... Вечная тварь...

– Я?

– Ты видел, ты помнишь... Вы помните, вы всегда помните, вы все помните... Это мешает. Память – камень... Память – лед... Мешает, тянет вниз. Не дает танцевать, не дает спать, не дает жить... Вы умираете из-за памяти. Даже лучшие. Это так глупо – помнить...

– Почему ты здесь? – Не позволить себя заговорить, запутать, сбить с мысли, ни в коем случае не позволить! – Почему у тебя было лицо Зеппа, а потом... потом другие лица?

– Они – это ты... Я – это ты. Я тебя знаю, ты знаешь меня... Ты помнишь, ты все помнишь. Забудь!.. Еще не весна. Спи, не бойся... Ты проснешься. Я вернусь...

Она сейчас уйдет в иссиня-черный, прошитый звездами холод... Она... Та, что танцевала на гребне холма!

2

Ветер и летящие волосы. Черные... Или седые, а может, и нет ничего... Только закруживший тебя ветер? Снежные когти, алое солнце, вечер, дорога и смерть... Ветер и когтистые лапы... Птичья головка, руки-крылья... Нет, крылья птичьи, а лицо – человеческое, только глаза не людские и не птичьи. Голубые, с узкими зрачками... Разве бывают голубоглазые чайки?

– Фельсенбург! Фельсенбург, вы живы?

Откуда-то возникает лицо со шрамом. Шрам знакомый, а лицо не то! Или то?

Говорить трудно, но слова «адмирал» и «кто» срываются с губ сами.

– Господин Кальдмеер цел и невредим, – отвечает обладатель шрама, – карету продырявили в четырех местах, только и всего.

– Кто? – Мысли разбегаются, перед глазами пляшет, висит красное солнце. Вверх-вниз, вверх-вниз... Снежные звезды, пьяное солнце, ветер, убийцы и лед... Нет слова «поздно», есть ты и ветер, есть ты и я и полет.

– Мерзавцы какие-то! – рычит сквозь звездный туман капитан Роткопф. Его зовут именно так – капитан Роткопф. – Вас надо перевязать.

– Потом... Адмирал цур зее должен... доехать... до... Штарквинд... Живым...

– Довезем. – Капитан улыбается и становится похож на Шнееталя. – Поднимайте. Осторожней!.. Проклятие, опять!..

Порыв ветра, облако снежного блеска. Зелень первой листвы тает в кипенье сирени, а там, где плясало солнце, вспыхнувшим тополем вырастает багряный столб. Гаснет, чернеет, словно уголья остывают. Все тонет в лиловых сумерках, и только на верхушке столба полыхает пламя. Маяк... Надо плыть к нему!

– Господин адмирал... Я сейчас рассчитаю... рассчитаю курс.

– Было скучно, станет лучше, – обещает, пролетая, чайка, шелестят темные ели, звенят колокольчики, те самые, из Старой Придды. Фрошеры вешают их на стенах, и они звенят, когда дует ветер. Это весело... Это так весело... Нужно повесить в Фельсенбурге такие же, пусть поют!

– Купите колокольчики... Это очень важно.

– Постой, дай я... Закатные твари!.. Корпию, корпию тащи!

– Толку-то... Уходит он! Нос эвон как заострился...

– Заткни пасть!

Хрустальная ель качается и звенит, словно смеется. И в самом деле – смеется. Только не ель, девушка. Играет ветками, как котенок... Какая она тоненькая... Длинные волосы, острые крылья взметают снег.

– Живи! До весны и дальше. Зимы не будет, будет танец. Мы потанцуем... Потом... Сейчас ты устал. Я вижу... Я тебя не оставлю, больше не оставлю, тебе нужна весна. Это весело... Тебе понравится... Весной звезды синие. И вода, и небо... Если все стало синим, значит, пора!..

– Остановилась! Как есть остановилась... Кровь-то!

– Повезло! Ну, теперь до ста лет не помрет.

– Адмиралу его доложи! Живо!

Только что было светло, и сразу – вечер. Мир тает в лиловых сумерках, но ночь – это звезды, а где звезды, смерти нет.

– Господин Роткопф, – шепчет Руппи, – с вашего разрешения я доложу сам!

3

– Господин Роткопф! Шварцготвотрум, это еще что за...

На всякий случай лейтенант себя ущипнул. Стало больно. Еще раз оглядел комнату и понял, что видел во сне именно ее. Горела масляная лампа, кто-то звучно храпел, но стол был пуст, а полное рассветной синевы окно – наглухо закрыто. Руппи сел, кровать знакомо и дружелюбно скрипнула, стал виден храпящий. Им в самом деле оказался капитан Роткопф. Выглядел кавалерист – краше в гроб кладут, но на лице застыла редкая по блаженству улыбка. Руппи запустил пальцы в спутанные волосы, пытаясь разобраться, где бред и что случилось на самом деле.

Как он оказался в этой постели, лейтенант не помнил. Последнее, что отложилось в памяти, – танцующий на гребне холма снежный смерч, и сразу же – сон с крылатой тварью или, вернее, бред, потому что рана была. Туго и умело перевязанная и слегка побаливающая.

Капитан Роткопф как-то особенно смачно хрюкнул и словно бы погладил невидимую собаку. Будить его было неописуемым свинством, но лежать и гадать, что с Олафом, Руппи не мог.

– Господин капитан! – Собственный голос показался хриплым и противным. – Господин капитан! Проснитесь.

В ответ к потолку вознесся самозабвенный храп. Просыпаться кавалерист не думал, а Руппи не намеревался засыпать. Лейтенант спустил босые ноги на застеленный тряпичными ковриками пол, собрался с духом и встал. Под ребра садануло раскаленным вертелом, дух перехватило, но падать и даже садиться Фельсенбург не собирался. Он решил разбудить Роткопфа, и он его разбудит. Боль в груди не отпускала, но от такого не умирают. Пол решил качнуться? Тоже мне! До палубы ему далеко, как бы он ни старался. Пять шагов кажутся пятью хорнами? Переживем!

– Капитан! – Руперт ухватил спящего за плечо. – Господин Роткопф!

Кавалерист мотнул головой. Нос его заострился, и весь он был каким-то синюшным. Отравился или отравили?!

У изголовья – какие-то склянки и кружки. Там просто обязана быть вода. Руппи метнулся назад, под ребро опять ударили, но слабее, или он привыкает? Вода нашлась. По крайней мере, судя по виду, в кружке была именно она. Руперт от души плеснул в лицо Роткопфу, прикидывая, что делать, если не поможет. Помогло. Офицер чихнул, дернул головой и разлепил обведенные темными кругами глаза.

– Господин Фельсенбург? – прохрипел он. – Вы... вы встали?

– Да, – не стал вдаваться в подробности Руппи. – Что с Ледяным?.. С адмиралом цур зее?

– Вы были ранены, – такого невыспавшегося человека Руперт еще не встречал, – очень тяжело...

– Заживет. Уже заживает... Что с Кальдмеером?

– Он у себя. Мы его охраняем, его и вас... Прошу меня простить. Одну минуту.

Капитан встал и, качнувшись как пьяный, распахнул дверь. Что-то стукнуло, согласно и браво рявкнули солдаты.

– Прошу меня простить, – повторил Роткопф, – сам не знаю, как это вышло. Обычно я сплю очень чутко.

– Капитан, – догадался Руперт, – а сколько вы не́ спали, и вообще... какой сегодня день?

Глава 8
Талигойя. Ракана (б. Оллария) Дриксен. Зюссеколь

400 год К.С. 2-й день Весенних Ветров

1

Обычно Марсель поднимался раньше удостоивших его своей благосклонности дам. Разумеется, если ночевал в их постели. Чувство прекрасного и обычная вежливость требовали предоставить утомленной красавице возможность не только отдохнуть, но и покинуть спальню в полном блеске, добиться коего в присутствии любовника затруднительно. Да, обычно Марсель вставал первым, но на сей раз его разбудили, причем самым безжалостным образом. Ворвавшийся в блаженную истому женский голос был громким и навязчивым, словно квохтанье, и Валме, с трудом вспомнивший, где он и с кем, едва удержался от бестактного упоминания о птичнике. Вместо этого урготский посол и офицер по особым поручениям при Первом маршале Талига почти вежливо осведомился, не знакома ли Марианна с рэем Кальперадо.

– Кто это? – спросила совершенно одетая и причесанная баронесса. Еще бы, ведь она спала в своей постели, а не на узенькой кушетке!

– Это чудовище, – не стал вдаваться в подробности Марсель. – Нападает преимущественно по утрам. Так же, как и вы, сударыня.

– Сейчас день, – хмыкнула Марианна, все сильнее напоминая птичницу. – Если вы хотите, чтобы вас увидели выходящим из моей спальни, поспешите, иначе разбредутся даже философы.

– Философы? – безнадежно переспросил Марсель, припоминая барона-матерьялиста и других непредвзятых свидетелей, собранных сообщницей. – Я их как-то забыл... Кроме лысого, отрицающего духовность...

– Они тоже многое позабыли, – утешила Марианна. – Бедный Коко... Он так и не понял, почему я вчера велела подавать вина из нижнего погреба. Тридцатилетняя выдержка... Так, по крайней мере, уверял Коко. Он вне себя!

– Когда все кончится, я утоплю его в пятидесятилетней «Слезе», – посулил Марсель, переползая к зеркалу. Как он и думал, кавалер невыспавшийся от кавалера непроспавшегося почти не отличался. – Щипцы! – потребовал дипломат, окончательно вырываясь из мира грез. – Во имя Леворукого! Эти сосульки... Они выдают с головой...

– Щипцы нагреты, – обрадовала баронесса. – Повернитесь.

Марсель послушно подставил голову. На кресле завозилась Эвро, под креслом – Котик. Влюбленные тоже спали порознь, хоть и по другой причине.

– Что вы скажете герцогу Эпинэ? – Этот вопрос тревожил Валме с вечера. – Надеюсь, неправду?

– Ничего, – щелкнула то ли клювом, то ли щипцами красавица. – Куртизанки не оправдываются.

Ответ господина посла обеспокоил. Валме водил дружбу с Капуль-Гизайлями не первый год. Марианна и раньше предпочитала общество тех, кто ей нравился. Даже в ущерб любви барона к деликатесам, древностям и хорошеньким музыкантам, но усталый южанин определенно значил для баронессы больше, чем очередной воздыхатель. Нет, Марсель не ревновал, просто несвоевременные чувства осложняли дело.

– Что мы станем делать? – очень равнодушно спросила Марианна, колдуя над посольской головой. – Я имею в виду – после завтрака?

– Я побьюсь об заклад с кем-нибудь из гостей, – приоткрыл завесу тайны Марсель. – Это будет очень глупый заклад... На редкость глупый, но вы ему поспособствуете.

– Хорошо. Вы мне так и не рассказали, как провели ночь. Вам удалось?

– Хорош бы я был, если б мне не удалось, – зевнул Валме. – Разумеется, мне удалось... провести ночь с самой обворожительной и самой дорогой дамой Олларии.

– Скотина! – топнула ножкой красотка, в мгновение ока превращаясь в прекраснейшую из птичниц. – Я имею право знать...

– Осторожно, – перебил Валме, – у вас в руках раскаленные щипцы. Их приятней видеть в руках куафера, а не палача, которого вообще лучше не видеть. А если видеть, то не зная ничего.

2

Торжественно внесенный куриный бульон Руппи выпил, хотя ни есть, ни пить не хотелось. Лейтенант флота был сыт и весел, хоть и проболтался почти двое суток между жизнью и смертью. Так утверждал добытый у соседнего барона врач. Он походил на перетрусившего лавочника, но приходилось верить. Целый отряд во главе с капитаном не мог ошибаться, да и рана говорила сама за себя. Получив пулю в бок, Руперт фок Фельсенбург должен был умереть если не на месте, то к утру, а он непостижимым образом выжил.

Чуть ли не поселившийся в трактире священник из местной церквушки твердил о милости Создателя, но Роткопф объяснил, что спас раненого Олаф, заставивший лекаря проделать почерневшему лейтенанту дыру между третьим и четвертым ребром и вставить туда трубку. После этого Руперт задышал как человек, а не как вытащенная на берег рыбина.

– Мне нужна моя одежда. – Руппи нарочито спокойно вернул пустую кружку. – И я ее получу. Слышишь, Генрих?

– Вам нельзя вставать еще неделю, – объявил человек, впервые посадивший пятилетнего Руппи на лошадь. – Так сказал врач.

– А до этого он говорил, что все в руке Создателя. – Руппи не был самоубийцей, просто он отлично себя чувствовал, а дела ждать не могли. – Я встану, и ты прекрасно это знаешь. Ты думаешь, бабушка одобрит, что наследник Фельсенбургов разгуливает по трактиру в ночной рубахе?

– Нет, госпоже Штарквинд это не понравится, – улыбнулся одними глазами Генрих. – Вам сейчас принесут мундир и...

– И мы поедем дальше, – весело закончил означенный наследник. Может, по науке ему и следовало болеть месяц, если не два, но Руппи не считал научные трактаты непреложной истиной. Как и этикет, и даже Морской Устав. – Мы и так задержались.

– Разумеется, если вы здоровы, вы поступите так, как велит господин адмирал цур зее, – Генрих наморщил все еще молодой гладкий лоб, – но сперва вы должны узнать об обстоятельствах покушения и прочесть письмо госпожи Штарквинд.

– Давай! – Сидеть в постели не хотелось, и Руппи устроился у стола. Сквозь занавески пробрался солнечный лучик, пробежался по скатерти и устроился на носу Генриха. Тот чихнул, и Руппи самым невежливым образом расхохотался.

– Письмо госпожи, – отчеканил несколько обескураженный ветеран и чихнул снова, напомнив о пушечном сигнале. Стало еще веселее, но Руппи удалось справиться с обидным смешком. Пробормотав что-то про хорошую погоду, лейтенант торопливо развернул письмо. Бабушка настоятельно советовала внуку отправиться к заболевшей матери в Фельсенбург, где и ожидать указаний. Она также желала лично переговорить с адмиралом цур зее до того, как тот явится ко двору. Прямо герцогиня не говорила ничего, но Руппи почувствовал холод не только потому, что разгуливал босиком.

– Мы спешили, – внес свою лепту прочихавшийся Генрих, – но ублюдки нас опередили. Я буду вынужден доложить, что вас и адмирала цур зее спасла счастливая случайность и предусмотрительность капитана Роткопфа.

– Меня спас адмирал цур зее, – непререкаемым тоном уточнил Руперт, стараясь не думать о замершей на гребне холма смерти. – Прежде чем снова уснуть, капитан рассказал, что убийц было около десятка. Половине удалось сбежать, половина погибла на месте. В них опознали «обозников», замеченных на этом же постоялом дворе. Мерзавцы покинули гостиницу сразу после отъезда дозорных. Якобы на какую-то ярмарку.

– Я осмотрел место нападения и трупы вместе с капитаном. – Об убийцах Генрих говорил охотно, не то что о Ледяном. – Можно не сомневаться, что стреляли по двум целям: по карете и по вам. Те, кто бил по карете, удрали сразу же, как разрядили мушкеты. Остальные задержались и попробовали довести дело до конца. Вас спас смерч и драгуны Роткопфа. Они бросились на холм, рискуя и конями, и собой...

Генрих вновь сморщил лоб, подбирая слова. Он был старше оставшегося в Талиге бергера и не был бароном, но тоже ничего не забывал, никому не верил и все проверял лично. Кроме того, он любил маму, потому бабушка и отправила его в Фельсенбург.

– Убийцы бросились бежать к лошадям, – рассказ служаки в точности повторял рассказ Роткопфа, – но не успели. Двоих застрелили драгуны, остальных хотели брать живьем, но помешал смерч. Он обрушился на беглецов, а когда стихло, остались только трупы. Все четверо задохнулись. Я такого, признаться, еще не видел. Тела окоченели, рты забиты ледяной крошкой, лица посечены в кровь...

«Пусть приходят, я с ними станцую. С ними можно танцевать. Сейчас можно... Один танец, только один...» Один танец – танец смерти и снега, он не почудился. Значит, было и все остальное – красное солнце на черном стебле, голубые глаза, вскинутые к небу руки. Она вернется, ведь она обещала...

– Сбежавших не нашли? – Солнечный луч на щеке... Как все-таки хороша жизнь, особенно весной!

– Ищут, – Генриху было не до зайчиков, – да без толку! Разве что пару брошенных повозок нашли в каком-то овраге. Никакого товара в них, понятное дело, не было. Господин лейтенант, они знают, что вы ранены, и ранены тяжело. Это очень хорошо. Врач отправится с нами до Фельсенбурга. За трактирщиком мы приглядим. Нужно, чтоб о вашем выздоровлении узнали как можно позже. Адмирал цур зее с этим полностью согласен.

– Да? – как можно спокойнее переспросил Руппи. – В таком случае он, без сомнения, это подтвердит.

– Разумеется. – Генрих положил на стол еще одну бумагу, на которую немедленно прыгнул солнечный зайчик.

– Руппи, – раньше Руперт видел этот косой твердый почерк лишь на приказах и рапортах, – тебе следует отправиться в Фельсенбург и не покидать его, пока не прояснится ситуация в Эйнрехте. Соберись с мыслями, запиши то, чему ты был свидетелем у Хексберг, заверь свои показания и переправь госпоже Штарквинд. Будь осторожен – ты не в море и даже не в Старой Придде. Жди известий, не покидай Фельсенбурга и не верь переданным на словах известиям и приказам, особенно моим. Сожалею, что был вынужден уехать, не дожидаясь твоего пробуждения, но мы и так потеряли много времени. Надеюсь на твое благоразумие и понимание...

– Когда мы выезжаем? – Обида была несправедливой и детской, поэтому Руперт ее проглотил.

– Через два или три дня. – Ожидавший бури Генрих перевел дух. – Рана...

– Я помню, – огрызнулся Руперт. – Мундир можешь убрать, я буду умирать столько, сколько потребуется. Могу даже исповедаться.

3

Нельзя сказать, что Валме был бесконечно далек от кардиналов. Видел он их – и покойного Сильвестра, и урготского Луку, и Левия, что милосердным воробьем скакал по запакощенной до полной Раканы Олларии, но одно дело – со скуки раскладывать пасьянс и совсем другое – засесть за вьехаррон с высокими ставками.

– Его высокопреосвященство уделит вам четверть часа, – объявил тоненький ангелоподобный монах с четками. Тот самый, спасенный благими силами вместо слишком святого Оноре. – Его высокопреосвященство на балконе кормит птиц.

– Это богоугодно, – восхитился Марсель, удержавшись от вопроса, уж не знаменитого ли нохского ворона подкармливает столп церкви. Белокурый смиренник опустил очи долу и, перебирая плохонькие жемчужные четки, скользнул вперед по коридору. Бесшумно, как Валтазар или адуан, – Марсель так не умел. Урготский посол зацокал каблуками, стараясь не отстать от монаха и при этом разглядеть внутренности святой обители. Виконт не шибко разбирался в фортификации, но на первый взгляд удерживать эти переходы и галереи было удобно. Всяко удобней, чем дворец с его огромными окнами и залами, в которых хоть маневры устраивай.

Балкон, подходящий для кормления птичек и разговоров с послами, в этом здании имелся всего один, и Валме попытался представить дорогу. Заблаговременное изучение диспозиции пригодилось – он не ошибся, что наполнило душу неуместной для дипломата гордостью. Монах распахнул неплотно прикрытую дверь и шагнул в хмурый слякотный день, годящийся разве что для кормления пиявок. Тем не менее в дальнем конце балкона что-то прыгало, копошилось и, кажется, даже пищало.

– Итак, сын мой, – обратился его высокопреосвященство к мокрому воробью, – ты просил о встрече? Это для меня неожиданность.

– Это и для меня неожиданность, – не стал скрытничать Марсель, до беседы с Алвой собиравшийся расплатиться с Валтазаром иным способом.

– Я слушаю. – Кардинал тронул эмалевого голубя и едва не наступил на живого и наглого. – Говори, сын мой.

– Моя просьба покажется вам странной, – предупредил Марсель, – и, вероятно, кощунственной... Вчера поздно вечером я... м-м-м... посетил храм Домашнего Очага и имел сомнительное удовольствие созерцать местное привидение. Я хочу подарить его одному собирателю редкостей, а заодно – выиграть пари.

– Святая эсператистская церковь пасет и охраняет заблудшие души, однако призраки, привидения и прочие сущности, отринутые как Создателем, так и Врагом, находятся вне ее компетенции. – Для человека, недавно узнавшего об исчезновении решающего довода в переговорах хоть с Альдо, хоть с Савиньяками, кардинал держался изумительно. – Обитающий в храме Домашнего Очага Валтазар не является церковной собственностью и, следовательно, не может быть продан или же передан в дар.

– Я понимаю, – кивнул свежезавитыми локонами Валме. – Это весьма тонкая материя, как, без сомнения, сказал бы мой предшественник. Весьма.

– Не имеешь ли ты известий от маркиза Габайру? – Кардинал был само участие. – Его здоровье и возраст вызывают у меня серьезные опасения.

– Маркиз хорошо перенес дорогу. Разумеется, когда я говорю «хорошо», я учитываю его возраст и многочисленные болезни. К сожалению, Габайру в последнее время стал рассеян. Собственно говоря, второе дело, которое привело меня к вам, связано с этим прискорбным обстоятельством. Мой предшественник позабыл прислать вам обещанную книгу и попросил сделать это меня.

– В самом деле? – Голубые глаза смотрели по-детски открыто. В отличие от Альдо Ракана, кардинал был умен.

– Вот она. – Посол протянул тщательно завернутый в кожу том. – Я отыскал ее с большим трудом. Граф Габайру не упомянул, что книга была отложена, и я искал ее в библиотеке. В посольстве удручающе большая библиотека, а книга все это время лежала в Малой столовой.

– Могу себе представить. – Кардинал неторопливо развернул подношение. Показался тисненный золотом переплет. «Составленное со слов очевидцев повествование о разрушении Святого города Агариса нечестивым и жестоким...»

– Мне очень неудобно, – извиняющимся тоном добавил Марсель. – Как я уже говорил, книга лежала в Малой столовой, где я принимаю гостей. Увы, один из них позволил себе совершенно отвратительную выходку, приличествующую разве что пресловутому Сузе-Музе. Испытывая ненависть к эсператистской церкви, неизвестный... кощунник исправил 44 год Круга Молний на 400 год Круга Скал, нар-шада Мтсараха на Тергэллаха, а Эсперадора Ксаверия – на его святейшество Юнния. Моим первым поползновением было сжечь испорченную книгу!

– Не стоит преувеличивать значимость глупых шуток. – Кардинал бросил орущим воробьям очередной кусок. На взгляд Валме, слишком большой. – Несколько помарок не имеют никакого значения. Как ты думаешь, кто мог совершить подобное?

– Я, как посол, не хотел бы обсуждать моих гостей...

– Разумеется. – Теперь пальцы кардинала крошили хлеб слишком мелко. – Я с интересом прочитаю этот труд. Нет ли у тебя, дитя мое, желания исповедаться или выпить шадди?

– Благодарю, ваше высокопреосвященство. Шадди дурно влияет на здоровье. Насколько я могу судить, именно он стал причиной смерти кардинала Сильвестра. Простите, я хотел сказать, Квентина Дорака.

– Тебе еще рано думать о смерти, тем более о смерти от шадди.

– Тогда мне рано думать и об исповеди. Ваше высокопреосвященство, осмелюсь напомнить о Валтазаре. Он не принадлежит церкви, но, если так можно выразиться, принадлежит церковному имуществу. Я заключил пари, что призрак последует за ставшими причиной его смерти вазами. Разумеется, я представляю себе их примерную стоимость и готов ее возместить. Или же предложить в обмен на вазы оказавшиеся у меня полотна весьма благочестивого содержания.

Поймите, ваше высокопреосвященство, для грешника вроде меня выиграть пари то же... что для вашего секретаря дивным образом спастись из нечестивых рук. Увы, низменные страсти часто вынуждают нас к действиям, а о нашем пари говорит вся Ракана. Конечно, я мог бы использовать как предлог для встречи с вами просьбу Габайру, но я не желаю лгать, хоть и не намерен исповедоваться. В данный момент.

– Ваше пари меня никоим образом не беспокоит, – кардинал стряхнул с рук прилипшие крошки, – но призрак Валтазара наносит ущерб репутации Церкви. Предложенный вами способ его убрать весьма остроумен, как сказал бы маркиз Габайру. Я согласен отдать вазы в обмен на упомянутые полотна.

– Если можно, пошлите их в дом Капуль-Гизайлей, – потупился Марсель. Кардинал был умным человеком. Он не мог не связать неожиданный визит преемника Габайру, нелепое пари и книгу. Книгу, на которую Левий, не удержавшись, бросил тревожный взгляд. Всего один, но этого хватило, чтобы Валме понял – его высокопреосвященство отнесся к помаркам со всей серьезностью.

Дым Агариса скрыл вызолоченных бронзовых чудищ, превратив их из причины в повод для встречи. Валтазар получит свое не позднее чем завтра, и это прекрасно. Валмоны еще никогда не сбегали, не уплатив по счетам, – особенно предполагая вернуться.

Глава 9
Талигойя. Ракана (б. Оллария)

400 год К.С. 2-й день Весенних Ветров

1

– Монсеньор! Какой чудесный вечер...

– Герцог! Как давно я вас не видел...

– Дорогой Эпинэ, вы уже слышали...

– Ах, сударь, неужели это вы? – Визгливый женский голос ворвался в ничего не значащее дворцовое гудение. – Это судьба...

– Простите, сударыня, я спешу. Очень!

Не слишком вежливо отделавшись от подстерегавшей его раз за разом девицы в прыщах и перьях, Робер успешно избежал объятий двоих товарищей по Агарису и едва не угодил в лапы Людовине Кракл. При виде красотки Эпинэ торопливо завертел головой в поисках срочного дела, и лучше бы он этого не делал! Торчавший у окна Тристрам-младший на полуслове оборвал Вускерда и чуть ли не раскрыл объятия Первому маршалу Великой Талигойи. Объяснение подобной радости было одно – случилось нечто до такой степени пакостное, что командующий гвардией не мог отказать себе в удовольствии доложить ненавистному Иноходцу лично.

Робер изготовился слушать об убитых южанах, передравшихся барсинцах и разграбленных обозах, однако поганец заговорил сперва о музыке, потом – о Капуль-Гизайлях. В чем дело, Эпинэ сообразил, когда собеседник второй раз упомянул, что граф Ченизу остался в гостеприимном доме на ночь. Робер предпочел не понять, хотя новость прошлась по душе когтистой кошачьей лапой. Злиться и ревновать было не просто глупо – непорядочно. Несколько посланных Марианне побрякушек стоили куда меньше не прекращавшихся у Капуль-Гизайлей приемов, даже с учетом игры. У Валме, как его ни называй, деньги водились, у Эпинэ... Того, что отвалил Повелителю Молний Альдо, с трудом хватало на фураж и жалованье пока еще честным солдатам. Южане, те давно уже не получали ничего, кроме еды и пороха...

– Вам лучше поговорить о музыке с графом Ченизу, – как можно небрежней ответил Робер, не желая думать о знакомой двери, вновь открывшейся перед пузатым балагуром. – Он лично знаком с маэстро Гроссфихтенбаумом, а я в ариях и фугах полный профан.

– Не скажите. Послушать флейту и птиц всегда приятно. К сожалению, вчерашний концерт испортили собаки. Они были невозможны, а их хозяева... – Тристрам сделал многозначительную паузу, – слишком заняты, чтоб успокоить своих любимцев.

– Зато вы, судя по всему, были свободны, – сорвался Робер, – что для командующего гвардией несколько странно. Подготовьте отчет. Завтра я посмотрю, на что израсходованы выделенные вам средства. Кроме того, я хочу видеть, как ваши орлы заходят на барьер. Служить в гвардии не значит без толку топтаться во дворце.

Лицо доносчика стало скучным и красным, как вареная морковь. Робер понял, что когда-нибудь врежет и по этой роже.

– Я принял гвардию не в лучшем виде, – принялся объяснять Тристрам. – Прежний командующий...

– У вас была целая зима, – с удовольствием напомнил Эпинэ. – Граф Рокслей пробыл на посту вдвое меньше, чем вы, а средства на гвардию выделили в середине Зимних Скал. Джеймс Рокслей к этому времени был мертв. Идите и готовьте бумаги.

Тристрам ушел, вернее сказать, ускакал, горечь осталась, хотя все было правильно. И то, что сделала Марианна, и то, что командующий должен школить подчиненных, а не шляться по куртизанкам. Отчет тоже следовало стребовать, только получилось как-то мелко. Эпинэ по привычке погладил давно не напоминавшее о себе запястье и опять-таки по привычке отправился проверять караулы, бездумно раскланиваясь с придворными, половину которых не знал и знать не хотел.

Тех, кто под водительством Генри Рокслея захватил Фердинанда и поднес корону Альдо, в столице почти не осталось. Место разбежавшихся заняли вынырнувшие откуда-то обтрепки и проходимцы. Агарисские сидельцы рядом с ними казались чуть ли не воплощением благородства.

Исчезновение осенних героев Иноходца не удивляло – вести с юга тревожили даже Альдо. Кэналлийцы стремительно превращались из удобного пугала в жаждущую поквитаться с Раканом армию. Затевать драку на улицах Олларии было безумием, но сюзерен собирался сделать именно это, мало того, он рассчитывал победить...

Сбоку мелькнули малиновые перья. Белокурая Людовина так просто от намеченной добычи не отступалась, к тому же она могла слышать про Марианну и Валме, а это повод для... утешения. Омерзительный разговор казался неизбежным, но спасение в лице Никола все-таки подоспело. Маленький генерал, по-бычьи наклонив круглую голову, прореза́л парчово-бархатный строй.

– Хорошо, что вы здесь, – громко порадовался Иноходец, заступая крепышу дорогу. Вышло естественно – сбежать от Краклихи стремились все. – Мне надо обсудить с вами... Надо обсудить поведение... барсинцев.

– Виновные наказаны, – ничуть не удивился Карваль. – Вас интересуют подробности?

– Да.

Они отошли к окну, за которым пьяно выплясывал мокрый снег. Если так пойдет и дальше, дороги не просохнут до Весенних Молний. Дороги не просохнут – армии не пройдут, а сдерживать горожан и солдатню становится все трудней.

Карваль докладывал, Робер почти слушал. Их не беспокоили – искать общества Никола во дворце рисковали немногие, и Эпинэ в который раз подумалось, что ординару следовало родиться Повелителем, а герцогу – ординаром или, того лучше, торговцем лошадьми.

– ...заплатить за фураж, – громко заключил Карваль и набрал в грудь воздуха для новой тирады: – Монсеньор, я хотел бы иметь уверенность, что мои действия будут высочайше одобрены.

Это было сигналом тревоги. Условные слова придумал мэтр Инголс, но прозвучали они впервые. Карваль требовал разговора наедине. Немедленно. Эпинэ поморщился и погладил запястье.

– Его величество сейчас занят. Давайте посмотрим вместе, я не могу вас поддержать, не убедившись лично. – Этот ответ тоже был заготовлен. Врасплох их все-таки не застали.

2

Если принимаешь приличного человека в чужом доме, начинаешь переживать из-за обивки и подлив, хотя мебельщика и повара выбирал не ты. Конечно, в урготском посольстве перепела не подгорали, а розовых с зеленью кресел не водилось, и все же Марсель предпочел бы пригласить Алву в резиденцию Валмонов. Там если и было бы стыдно, то лишь за собственное разгильдяйство, ибо представить, что папенька оплошал с кухней, подушками или стороной в драке, виконт не мог. Еще лучше было бы забраться в трактир посимпатичней, но пришлось довольствоваться посольством, да и то лишь частью. Водворив гостя в потайные комнаты, хозяин наспех опорожнил бокал и откланялся. Рокэ вежливо обещал до возвращения хозяина не умирать и не уходить, но Марсель все равно чувствовал себя неловко. Уволочь человека из уютной тюрьмы с драгоценными подсвечниками и дружелюбным кардиналом и тут же покинуть... Было в этом нечто извращенное.

– В ваше отсутствие дважды приезжал граф Карлион, – с дежурным рвением сообщил дежурный же секретарь. Марсель томно сбросил плащ, ухватил за шиворот принюхивающегося Котика и заметил, что цветочное масло, которым пользуется церемониймейстер, раздражает не только собак. Секретарь восхитился тонким обонянием господина посла и протянул запечатанное раканьим чудищем письмо. Их величества Альдо приглашали графа Ченизу вместе с оными величествами присутствовать на завтрашнем полуденном разводе караулов, после чего предполагался полдник и обсуждение грядущего турнира. О свадьбе временно венценосный жених по понятным причинам умалчивал.

– Отпишите, что я буду и все такое прочее, – зевнул Марсель, едва удержавшись от монаршего «мы». Талигойское величество не знало, что, если б не стреножившая Алву не то чахотка, не то лихорадка, граф Ченизу растаял бы не хуже Валтазара уже сегодня. Урготы о посольских замыслах тоже не подозревали. Многоопытные дипломаты сошлись на том, что Фома, исходя из естественной тяги подобного к подобному, приставил к дураку Ракану дурака Валме. Марселя это вполне устраивало. Слыть глупцом среди умных было забавно.

– Проследите, чтоб я проснулся не позже десяти, – объявил пока еще посол, сдерживая рвущегося вглубь дома Котика. – У меня завтра опять аудиенция... или она послезавтра? В любом случае сегодня я из дома ни ногой. Эта сырость отвратительно влияет не только на волосы, но и на шерсть. Представляете, Антониу, мне пришлось дважды за сутки съездить в Ноху, но пари я, считай, выиграл! Кстати, я видел на верхнем этаже картины с какими-то святыми. Отберите четырех поблагостней и пошлите кардиналу как... мой вклад в благое дело возрождения эсператизма в Талиге... То есть, конечно же, не мой, а его величества Фомы, и не в Талиге, а в Талигойе.

Секретари у Габайру были тактичны, оговорок они не замечали.

– Ваше превосходительство, – вежливо осведомился Антониу, – могу я узнать подробности пари?

– Один провинциал, – Марсель зевнул и затряс головой, словно отгоняя нахлынувший сон, – один неухоженный провинциал, запамятовал имя, отрицал наличие духовной составляющей. Теперь ему предстоит провести в обществе бестелесного духа четыре ночи. На простой и полезной пище, дабы выделения печени и прочих желез не искажали восприятия.

– Простите, на какой именно пище? – Секретарь позволил себе слегка улыбнуться.

– Родниковая вода, крутые яйца, вареный шпинат и сухари, – охотно объяснил Марсель, – но лично я за подобный ужин убью. Кстати, сегодня я ужинаю в кабинете и сразу же ложусь. Неотложные бумаги, если они есть, принесите туда же и можете быть свободны. Не забудьте о картинах.

Секретарь заверил, что не забудет.

3

Никола свел брови и набычился – готовился к важному разговору. Робер не торопил. Погода была отвратной, но Эпинэ все равно был рад негаданной прогулке. В отличие от Дракко, понуро шагавшего рядом с кобылой Карваля. Полумориск ненавидел слякоть и холод, но о некоторых вещах под крышей лучше не говорить.

– Я только что из Нохи, – внезапно сообщил маленький генерал. – Это была обычная проверка. К счастью, гимнет-капитаны от этой обязанности освобождены.

Карваль был серьезней надгробия, и Робер невольно усмехнулся, вспомнив, как мялся и краснел Лаптон, пытаясь доложить его величеству о проведенной им ревизии. Свидетели в лице двоих гимнетов и двоих церковников не позволяли врать, а передать разговор дословно, как было велено, гимнет-капитан не решался. Выручил полковник церковной гвардии, по приказу Альдо четко, бесстрастно и точно отрапортовавший о проверке. Назавтра вездесущий Суза-Муза переложил дерзости кэналлийца в очередные рондели. Еще через день сюзерен отменил каждодневные визиты к Алве, а гимнет-капитанов от поездок в Ноху вообще отстранил. Проверки свелись к подглядываниям из ближайшего окна за двором флигеля, где гость Левия от скуки фехтовал с охранниками. Робер подозревал, что Карваль использует эти ревизии как уроки. Иноходец и сам бы не отказался глянуть на Ворона в деле и перенять парочку финтов, но визиты в Ноху были Первому маршалу запрещены. Строжайше и высочайше.

– Я имел продолжительные разговоры с ее величеством и его высокопреосвященством, – родил вторую фразу Никола. – Ее величество просила его высокопреосвященство разрешить ей встречу со мной. Она очень беспокоится.

– Ты говорил с Катари? – переспросил Робер, отворачиваясь от лезущего в глаза снега. – Как же давно я ее не видел, но я не могу...

– Ракан! – отрубил маленький генерал с ненавистью, затмевавшей все предыдущие его ненависти, включая Маранов. – Вы не можете нарушить запрет. Монсеньор, вам плохо?

– Все в порядке, – ничуть не покривил душой Эпинэ. Терзания по куртизанкам хороши в мирное время, а не когда все повисает на волоске. – Сестра... ее величество слишком мало думает о себе и слишком много о других. Надеюсь, вы развеяли ее тревогу?

– Нет, Монсеньор, это не простое беспокойство. Ракан знает про нас... То есть не про нас лично, а о том, что кто-то за его спиной вступил в переговоры с регентом.

Этого-то Робер и боялся. С той самой минуты, как они вынужденно вовлекли в заговор сперва Сэц-Арижа, а потом и Пуэна с его людьми. Кто-то не выдержал – пригрозил, пообещал, утешил, и тайна престала быть тайной. Назад в яйцо змею не затолкать.

– Доложите с самого начала, – велел Робер, – мне нужны подробности. Все.

Так было проще обоим. Докладывая, Никола вспоминал даже то, что на первый взгляд не казалось важным, а Робер слушал и собирался с мыслями. Может, Алва и умел находить решение сразу, у Эпинэ это не получалось.

– До Нохи я не заметил ничего необычного, – спокойно начал Карваль. О главном он уже сообщил и теперь был всего лишь деловит. – Усиления внешних караулов не наблюдалось. Более того, люди Халлорана вели себя беспечно, и я был вынужден сделать им замечание. Монсеньор, я уверен, что никаких распоряжений на наш счет еще не поступало.

– Тогда что может знать Катари? – Сестра беременна, в таком положении женщины часто боятся, кто за себя, кто – за других.

– Монсеньор, въехав в Ноху, я увидел, что внутренние патрули усилены. Все было, как... как в первые дни пребывания герцога Алва у его высокопреосвященства. Я решил справиться о причинах, но этого не потребовалось. Его высокопреосвященство вышел ко мне и лично сообщил, что была предпринята попытка проникновения во внутреннюю Ноху. Как вы знаете, охрана подступов к аббатству возложена на меня, но непосредственно у стен находятся люди Халлорана, Окделла, барсинцы и гвардейцы. Мои люди посторонних пропустить не могли. Остается предположить, что это были не посторонние.

– С какой стороны лезли?

– Со стороны Окделла.

В начале зимы Карваль сказал бы «от проклятых северян», но «спруты», мэтр Инголс и регент заставили маленького генерала пересмотреть свои позиции. Южанин продолжал ненавидеть, но не оптом, а в розницу. Особенно доставалось Карлиону, Тристраму и, как ни грустно, Дикону. Спорить было бесполезно.

– Его высокопреосвященство пытался получить разъяснения у Повелителя Скал, но ответа пока нет, – деревянным голосом продолжал Никола. – Кардинал, воспользовавшись моим визитом, потребовал расследования. Он опасается покушения на герцога Алва, но, как мне кажется, недооценивает опасность, грозящую лично ему. На первый взгляд его высокопреосвященство проще убить за пределами его резиденции, но только на первый взгляд.

– Вы правы, – согласился с очевидным Иноходец, – в городе Левия охраняют не только его люди, но и мы. Кроме того, убив кардинала в Нохе, можно свалить его смерть на церковников.

– Я сказал об этом его высокопреосвященству.

– И что?

– Ничего. – Никола впервые за сегодняшний день улыбнулся. – Он предложил мне шадди.

– Надо было соглашаться. Я не знаю, кто лучше Левия варит это зелье, а вы спите меньше меня.

– Я согласился. Мы проговорили около получаса и еще столько же – с ее величеством. Монсеньор, если вам интересно мое мнение, нам нужно объясниться с кардиналом. Он озабочен почти тем же, что и мы, у него хороший отряд, и, мне кажется, он готов действовать. Его высокопреосвященство предложил нам помощь против зачинщиков беспорядков, буде таковые последуют.

– Сперва нужно узнать, кто проболтался, если, конечно, проболтался. Пуэн ручался за своих офицеров. Вы – тоже.

– Послы, – решил Никола, – гайифец или дрикс. Получили сведения из дому. «Павлинам» и «гусям» сильный Талиг не нужен.

Может, и послы. Вокруг регента шпионы виться просто обязаны, да и на юге могли проболтаться о союзниках в столице.

– Расспросите все же Пуэна, а я поговорю с Сэц-Арижем и Дювье. Мы должны быть уверены.

– Наши молчат, – отрезал коротышка, – и будут молчать. Это на севере. Должен же был регент объяснить, почему он не трогает Олларию.

В то, что Ноймаринен разговорчивей Пуэна, Робер не верил, но знать, кто мяукнул первым, не так уж и важно. Надо понять, чтó именно известно Альдо, переговорить с мэтром Инголсом, объясниться с Левием, предотвратить покушения... А мародеры будут в это время цветочки собирать? Хотя цветочки-то как раз не торопятся. Даже примулы.

– Его высокопреосвященство имеет точные сведения – Ракан подозревает заговор. Больше всего кардинала беспокоит возможность перевода ее величества из Нохи. Его высокопреосвященство будет вынужден ответить «нет». Это открытое противостояние, Монсеньор. Левий не сказал об этом прямо, но я не сомневаюсь – он хочет знать, что предпримем мы.

– И что же мы предпримем? – переспросил Робер. – Свалим наконец какой-нибудь клен?

– Если Ракан потребует ее величество, придется выступить раньше, чем мы собирались, – блеснул глазами маленький генерал. – Юг не оставит свою королеву без помощи. Особенно с учетом нынешних обстоятельств.

– Нынешних обстоятельств? – делано удивился Робер. Он понимал, на что намекает Карваль, но называть вещи своими именами язык не поворачивался.

– Монсеньор, – коротышка отнюдь не казался смущенным, – я упустил один существенный момент. Фердинанд Оллар не покончил с собой, как мы думали, а был убит. Ее величество в этом не сомневается, а ведь она знала супруга лучше нас с вами.

– Постойте, Никола! – Карваль намекал не на беременность Катари, а на вдовство. Хорош бы он был, если б проболтался! – Фердинанда убили? Закатные твари, зачем?! Кому он такой мешал? То есть он, конечно, мешал, но не Альдо, а регенту...

– Ракан подозревал заговор с целью спасения короля и королевы, и король умер. Остается королева. Монсеньор, я боюсь, это Мевен... После суда и нападения Придда он очень сильно изменился. Несколько раз он заговаривал со мной и останавливался на полуслове. Нельзя, чтобы с Мевеном сделали то же, что с Борном! Я распорядился на всякий случай держать в казармах готовый к выступлению отряд.

– Я только что хотел вам это предложить, только будьте осторожны. Я попробую что-то узнать у Альдо и Окделла, и вот еще что... Я пошлю за мэтром Инголсом, чтобы составить завещание, а вы за это обругаете меня при ком-нибудь из северян.

– Разумеется. – Теперь, когда началось, Карваль был само спокойствие. Таким же он был, когда заполыхала Эпинэ и когда разгребали Дору. – Я немедленно посетую на ваши дурные предчувствия.

4

Протаскивая поднос в потайной кабинет, Марсель окончательно убедился, что быть дипломатом и офицером проще, чем подавальщицей. Без сомнения, это делало честь многочисленным трактирным Лизам... Водрузив ужин на стол, виконт, была не была, посмотрел на гостя. Ворон обещание сдержал – он не только не умер, но и почти перестал напоминать выходца, хотя отвернуться все равно хотелось.

Виконт торжественно сдернул с подноса салфетку.

– Обычно я делю трапезу с Котиком, – приличествующим случаю тоном объявил он, – но сегодня Готти будет поститься, я впущу его позже. Левий получил книгу, а Валтазар вазы. Будете паштет?

– Буду. – Алва слегка склонил голову к плечу. Альдо делал так, когда говорил, Ворон – когда слушал. – Докладывайте.

– О чем?

– О чем хотите. Вы полагаете себя моим офицером для особых поручений. Извольте соответствовать, но сперва представьте мне свою собаку, пока она не процарапала здешние тайны.

– Сейчас. – Пальцы уже привычно нажали на запирающие розетки, мягко отошла в сторону панель, в дыру тут же просунулась львинособачья голова. Котик шумно дышал и порывался радоваться, Марсель ухватил торопыгу за ошейник. – Тихо! – потребовал он. – А то отправлю к матерьялистам. Господин Первый маршал, это Котик, сын известного вам Лово. Котик, это господин Первый маршал. Он свой. Очень свой.

– Странное животное, но вам подходит. – Алва поднял руку и почесал волкодава за обрубленными ушами. – Предположить зубы в таком обилии ухоженной шерсти довольно сложно.

Волкодав отчаянно завилял помпоном. Он возлюбил Первого маршала с первого нюха.

– Видите, – гордо заявил Марсель, – Котик все понимает. Сказали – свой, значит, свой.

Всепонимающий зевнул и посмотрел на поднос. Многозначительно. Рокэ разодрал надвое перепела и бросил волкодаву. Раздался удовлетворенный хруст.

Алва усмехнулся, но Марсель и не подумал вздрогнуть. Он почти привык и уже подбирался к мысли, что обтянутый кожей череп тоже может быть красив. По-своему. Скулы, челюсти и все такое прочее выдавали породу и взывали о скульпторе, хотя раньше все равно было лучше.

– Вы останетесь в Олларии и досмотрите мистерию до конца или отправитесь со мной? – Ворон посмотрел бокал на свет и поставил. Эту его привычку Марсель помнил. Нужно уметь так измениться и не измениться вовсе.

– Я ваш офицер по особым поручениям, – напомнил сразу Алве и себе виконт. – Будет особое поручение – останусь. Нет – поручу себе сопровождать вас. Куда и когда?

– Очень скоро. Ешьте и докладывайте. С севера на юг. Что известно о фок Варзов?

О чем докладывать, имелось в избытке, но Валме отнюдь не был уверен, что Алва готов слушать. Папенька, обезножев, стал еще деловитей, чем раньше, но, когда ему становилось по-настоящему худо, мог разве что сидеть в кресле, прикрыв глаза и кусая губы. Если отца заставали за подобным занятием, он озверевал. Алва тоже мог озвереть, что сказалось бы не только на его здоровье, но и на здоровье самого Марселя.

Ворон спокойно занимался ужином, под столом возился довольный жизнью и обществом Котик, а виконту было неудобно, словно он вышел к гостям без панталон или, того хуже, в белых штанах. Выгадывая время, Марсель жевал «плачущий» сыр и пытался подобрать слова, а они не подбирались.

Неловкость заявила о себе уже прошлой ночью, но виконт списал ее на свою привычку сбегать от чужих хворей. Родитель в счет не шел, ибо скрыться от него не получалось, и Марсель привык. Он собирался привыкнуть и к Ворону, но сейчас понял, что тот не так уж и изменился, если вообще изменился, это с собой нужно было что-то делать. Немедленно. Обычно Валме не задумывался, что говорить, не считая, разумеется, тех случаев, когда приходилось врать умным людям, но сегодня слова казались лягушками. Они выпрыгивали изо рта, шмякались на пол, скакали по столу, лезли в тарелки, и ничего забавного в этом не было.

– Проклятье, – признался наконец Марсель, – всякий раз, бывая при дворе, я хочу убить Ракана. Но знали бы вы, как с ним легко!

– Не сомневаюсь, – светским тоном произнес Алва. – Когда встречаешь дурака и поганца там, где ожидаешь его встретить, и впрямь ощущаешь легкость. Отправлять к Леворукому проще людей неприятных. Навозную муху или бешеного пса прикончить легко. В определенном отношении... Вам еще не приходилось добивать лошадь?

– Мне приходилось добивать собственного короля, – сумрачно произнес Валме и вдруг понял, что неловкости больше нет. – Так я могу докладывать?

Часть III
«Маг» ^[11]

Люди не задумываются над тем, что запальчивость запальчивости рознь, хотя в одном случае она, можно сказать, невинна и вполне заслуживает снисхождения, ибо порождена пылкостью характера, а в другом – весьма постыдна, потому что проистекает из неистовой гордыни.

Франсуа де Ларошфуко

Глава 1
Талигойя. Ракана (б. Оллария)

400 год К.С. 3-й день Весенних Ветров

1

Эпинэ бездумно поклонился кудлатому кавалеру и только после этого сообразил, что перед ним Валме-Ченизу. Нечто колючее, затаившееся в душе, шевельнулось, оцарапало и затихло. Ничего не заподозривший посол посетовал на погоду и рассказал анекдот о гайифце и выходце, довольно-таки забавный. Когда было нужно, Робер рассмеялся, и новоявленный ургот убрался. Не сводившие с собеседников глаз гимнеты немедленно дернулись и распахнули двери, пропуская Первого маршала к его королю. Ревность и обида могли подождать. Они и ждали, пока не выяснится, что за яма очутилась на дороге и как из нее выбираться.

– Ты дурак! – рявкнул Альдо, сжимая кулаки. – Проклятый дурак! Нашел время думать о смерти! Не смей о ней думать, слышишь?! Ничего с тобой на Изломе не станется... И ни с кем из нас.

– Ты о чем? – От подобного напора Эпинэ растерялся. – Ничего такого я не думаю.

– А завещание кто писать собрался? – уже спокойнее произнес Альдо. – Левий?

– Надо привести дела в порядок, – пробормотал Робер, дивясь шустрости доброжелателей, – скоро война. Конечно, с погодой нам везет, но дожди на юге не будут лить вечно.

– Они будут лить столько, сколько нужно, – объявил Альдо и по-мальчишески светло улыбнулся. – Если ты соизволишь поднять нос и подумать, то поймешь. Кто меня с осени запугивал северными армиями? Не ты ли? Ноймаринен увяз в дриксенцах, а Савиньяку завалило дорогу. На нас решили натравить юг – пошли дожди.

– Ты... ты с ума сошел! – выдавил из себя Робер. – Ты же не думаешь, что Надор...

– Да, – смех в глазах Альдо угас, – как ни жутко, да. Кэртиана нас защищает. Если бы Савиньяк не отступил, ему бы пришел конец. Я понимаю, что ты чувствуешь... Мне самому стало страшно, когда я... нет, не понял, понял-то я давно, когда представил, какие силы пришли в движение. Дожди не прекратятся, пока я не доберусь до Силы Раканов, а после этого пусть приходят! Все. Отвечу так, что не забудут и через тысячу лет...

– Альдо, – начал Робер и замолчал, потому что сказать было нечего. Он пришел узнавать, а не спорить и тем более не вспоминать.

– Все еще не можешь поверить, – вздохнул сюзерен. – Конечно, наследником богов быть трудней, чем рабом выдумки. И страшнее. Нам не за кого прятаться, Повелитель Молний. И оправдываться не перед кем. Есть я, есть вы, ваши вассалы и дарованная нам сила. Без нас этот мир сдохнет или, того хуже, протухнет. Уже почти протух. Гниль придется выжигать, никуда не денешься. Ты побоялся тронуть заложников и Фердинанда, но это даже не тень того, что нам предстоит.

Горели свечи, горел и камин. Во дворце топили, а небо над Олларией истекало слезами. Данар совсем ошалел, еще немного – и правый берег затопит. С трудом найденный Никола академик объясняет затянувшийся паводок надорским сдвигом. Дескать, воды, стекавшие в Ренкваху, хлынули в Данар. Лет через сто знаменитые болота пересохнут. Лет через сто никого из ныне живущих не останется, разве что осевший в Нохе ворон.

– Альдо, – вспомнил о цели своего визита Иноходец, – Карваль мне доложил о разговоре с Левием. Кардинал требует объяснений.

– Знаю, – буркнул Альдо. – Вранье. Никто к нему не лез, хотя следовало бы. На, почитай.

Это было письмо великого герцога Алатского. Не королю Великой Талигойи – младшему родичу, которым Альберт был недоволен.

«Поскольку мы связаны родственными узами, я считаю своей обязанностью написать Вам, чтобы прояснить раз и навсегда наши отношения. Вы отплатили за гостеприимство, а вернее, за спасение Вашей жизни, черной неблагодарностью. Вы не только не поставили меня и мою сестру и Вашу бабушку в известность о своих, не побоюсь этого слова, нечистоплотных замыслах, не только отбыли из Алата, даже не оставив письма, не только разбили сердце моей сестры, Вы поставили приютивший Вас Алат в положение врага Талига, добрые отношения с которым заповедал еще великий Балинт.

Узнав подробности Ваших деяний, я испытал ужас и отвращение, усугубляемое тем, что по женской линии Вы принадлежите к роду Мекчеи. Но это же обстоятельство позволяет мне, как старшему в роду, требовать от Вас отказаться от полученного при помощи предательства трона, раскаяться в содеянном и навсегда покинуть Талиг. Ради моей сестры я готов принять Вас с условием, что Вы до конца своих дней не покинете того замка, в который я сочту уместным поместить Вас и тех Ваших последователей, что согласятся последовать за Вами. В случае отказа или же отсутствия ответа я снимаю с себя всякую ответственность за Вашу дальнейшую судьбу, о чем будет уведомлены как дворянство Алата, так и регент Талига герцог Ноймаринен.

Я жду Вашего ответа до Летнего Излома.

Альберт, великий герцог Алатский.

24-й день Зимних Молний 400 года К.С.».

2

– Ну, – притопнул ногой Альдо, – прочел? Облезлый осел!

– Облезлый, – охотно подтвердил недолюбливавший брата Матильды Робер. – Но при чем тут Левий?

– При том, что прячет Матильду и Мэллит. Это Матильда под диктовку своего «голубка» написала братцу. Про нас с тобой! «Замок, в который я сочту уместным поместить вас»... Сакаци, чтоб ему провалиться! Ей там хорошо, все доезжачие – ее, ну и кошки бы с ними, но она хочет нас туда же загнать! Назад, в эту дыру!

– С чего ты взял? – опешил Эпинэ.

– Эти дуры в Нохе, – не стал вдаваться в подробности сюзерен. – Обе, потому их и не нашли. Можешь не сомневаться. Твой друг Левий зря времени не тратит.

– Да не мой он друг! – заорал Робер, понимая, как фальшиво это звучит. За первым открытием пришло второе. Маленький кардинал и впрямь успел стать другом, и не только он. Мятежник Карваль, забытая и обретенная сестра, толстый законник, смешной барон и его непонятная красавица-жена – все они стали родными, а он, оплакивая сдохшую дружбу и неслучившуюся любовь, и не заметил. Не понял, что у него появились близкие, ради которых он не только готов умереть, но хочет жить.

– Не сердись. – Альдо выглядел слегка виноватым, как в старые добрые времена. Добрые? Агарис не был добрым, как и его постояльцы, винившие в своем невеличии и поражениях всех, кроме себя.

– А ты прекрати нести чушь, – громко и лживо огрызнулся Робер. Он мог доказать, что Альдо не прав хотя бы с Мэллит, но в таком не признаются.

– Уже прекратил, – наморщил нос сюзерен, – но с твоим «не другом» делать что-то надо. И с моей взбрыкнувшей на старости лет бабкой. Я не могу оставить старую дуру Левию, она ему такого наговорит... А уж Мэллит...

– Все забываю спросить, – пустил в ход один из советов мэтра Инголса Робер, – что случилось с Мэллит? Не ожидал, что она от тебя сбежит.

– Так и я не ожидал, что она сбесится, – признался Альдо. – Представляешь, ворвалась ко мне без спросу и принялась нести какую-то чушь!..

– О Ночи Расплаты?

– Если бы! О любви. Не стоило мне ее трогать, только я без женщин малость одурел, а тут еще Ворон с Приддом... Сам не знаю, за какими кошками я к ней поперся, все само собой вышло. Нет, она сама хотела. И понравилось ей, это я сразу понял. Верещала не хуже алаток, не видел бы, что в первый раз, не поверил бы... И все бы хорошо, но зачем ко мне среди дня при гимнетах лезть? До ночи подождать не могла? Я бы сам к ней пришел... Короче, пришлось выругать на будущее, а она возьми и сбеги. Привыкла чужие тряпки таскать, а эти тупицы... Нет, за теми, кто во дворец входит, они следят, а вот за выходящими служанками... А эта тощая еще, как ящерица!

– Значит, – начал Робер и замолчал, подбирая слова, которые не оскорбили бы Мэллит и не насторожили самодовольного быка. Альдо не понимал, что натворил, в самом деле не понимал, и объяснять ему было поздно! – Значит...

– Что «значит»? – хмуро передразнил сюзерен и потер переносицу.

– Вот, значит, где ты был, когда тебя по всему дворцу искали...

– Лучше б меня там не было! Гоганни – невелика потеря, но если Левий докопается до наших дел с достославными... Нет, ни ему, ни Агарису его распрекрасному мы ничего не должны. Те только пугать и обещать горазды, а помощи, как от мышей. Только чужое грызть!..

– Мэллит ничего не скажет, – промямлил Эпинэ, пытаясь взять себя в руки.

– Не сказала бы, не сиди с ней Матильда. Две разобиженные дуры – старая и молодая – чего только не натворят. Да, ты давно свою кузину видел?

– Во время суда. Ты же запретил мне с ней видеться. Даже после смерти Фердинанда...

– Уже не запрещаю, – перебил сюзерен. – Поезжай и забери ее к себе. Вдове Оллара у Левия не место.

– Она может не согласиться.

– Уговори. Ты – глава семьи. Она сходит с ума по Ариго, пообещай отправить ее туда.

– Там слишком опасно. Ополчение...

– Разрубленный Змей, да никто не собирается отдавать твою мученицу Дораку! Главное – выдрать ее из Нохи. Если ты не справишься, придется послать гимнетов. Ты думаешь, в Багерлее ей будет лучше, чем у тебя?

– Хорошо, я попробую. – Левий поднял тревогу не зря: Альдо и впрямь нужна Катари, но зачем? Как приманка или как заложница? – Как мне объяснить Левию свой приезд?

– Сошлись на своего коротышку, – подсказал Альдо. – Решил проверить, с чего такие предосторожности, а заодно с кузиной повидаться. Намекни, что втайне от меня.

– Хорошо, – еще раз повторил Иноходец и, вершина хитрости, признался, что его вывела из себя расхлябанность гвардии.

Альдо посоветовал не забивать голову чужими заботами и напомнил, что комендант Олларии отвечает за город, а Первый маршал – за армию.

– И еще за себя. – Взгляд сюзерена неожиданно потеплел. – Мы слишком много говорим о делах, на самих времени не хватает. Побереги себя, Робер, нас ведь только двое осталось... У анакса не бывает друзей, но я не всегда был анаксом, а ты – маршалом. Мы можем помнить.

– Я помню. – Это не было ложью. Память осталась, но прошлое – это прошлое. Оно не помешает защищать то, что дорого и важно теперь.

– Тогда пошли перекусим. Помнишь, как мы вляпались в заговор из-за кур Жаймиоля? И понесло же нас в гоганскую таверну!

– Думаешь, пойди мы к эсператистам, ничего бы не случилось?

– До тебя что, до сих пор не дошло, что я не мог не стать анаксом, а ты – моим маршалом?! Как-нибудь бы да началось, только мы бы не взвалили себе на шею девчонку и мешок всяких глупостей. Ладно, ну их всех, я есть хочу.

– Альдо, давай не сейчас. Мне... Я должен проверить Тристрама. Его гвардейцы барьеры видят реже, чем чужие кровати.

– Забудь ты об этих обормотах! Завтра я сам до них доберусь. Будут прыгать, пока не научатся. Сломают парочку шей – не велика потеря, знали, куда шли.

– Да, – от души согласился Эпинэ, – потеря невелика. Теряют больше.

3

То, что сообщил Никола и подтвердил Альдо, торопило, но приходилось ждать. Робер чудом заставил себя дотянуть до вечера. Объявил присвистнувшему Мевену, что завещание все равно напишет, припугнул Тристрама завтрашней августейшей проверкой и промял Моро, по достоинству оценившего беспокойство всадника. Мориск старался как мог, но все остались целы, не считая разбитого бочонка. Как ни странно, поездка на только что не плюющемся огнем звере успокоила. Эпинэ бросил струхнувшим конюхам пару монет и отправился излагать последнюю волю.

Мэтр Инголс уже ждал. Какой юрист упустит возможность составить влиятельной особе завещание и какой шпион не примчится по срочному делу, а дело было срочным. Тем не менее завещатель начал с угощения, а юрист – с взятки Клементу. В благодарность его крысейшество оседлал обширное адвокатское плечо. Мэтр Инголс откинулся на спинку кресла и вопросительно поднял бровь:

– Итак, какова последняя... на нынешний день воля Повелителя Молний?

– Чтобы все были живы, – с ходу брякнул застигнутый вопросом врасплох Эпинэ. – Мэтр Инголс, Альдо знает, что мы договорились с регентом, но не знает, что это мы.

Юрист неторопливо погладил Клемента. Его лицо не выражало ничего, кроме брюзгливого неодобрения.

– Крайне неудачная формулировка. – Длинный розовый хвост щекотал адвокатскую щеку, и мэтр поморщился: – Или некто знает, что вы договорились с некоей персоной, или не знает. Третьего не дано.

– Простите. – Робер невольно улыбнулся. – Некто знает о договоре, но не знает, кто именно его заключил. Мы с Карвалем ручаемся, что наши люди молчат.

– Разумеется, – подтвердил адвокат, – иначе вы бы находились не здесь, а в Багерлее или в Рассвете.

– Значит, он узнал от регента.

– И каким же образом? – вежливо поинтересовался законник, продолжая борьбу с крысиным хвостом.

– Не знаю. Может, послы...

– Послы не святые, – строго уведомил мэтр Инголс. – Следовательно, откровения свыше можно отбросить. Остаются курьеры. Откуда? Из Паоны? Из Агариса? Из Липпе? Из Эйнрехта?

– Альдо получил письмо от Альберта Алатского, – буркнул Робер, – а где одно письмо, там и другие.

– Создатель! – Адвокат воздел руки, заставив Клемента вздрогнуть. – Вы хотите сказать, что письмо, в котором алатский герцог, вне всякого сомнения, выговаривает внучатому племяннику, попало в Олларию без ведома Рафиано?! Я не сторонник пари, но готов поставить свою мантию против подстилки господина Клемента, что Альберт написал множество писем – маршалу Савиньяку, его матушке, Фоме, регенту, Рафиано, Валмону и как бы не кэналлийскому наместнику – и во всех клялся, что Алат верен заветам Балинта. Разумеется, его послание дошло, но при чем тут какие-то послы?

– Не знаю, – честно признался Иноходец, – но кто-то все же донес.

– Хорошо, допустим, некто из окружения регента узнал о договоре, но не знает, с кем он заключен. В бескорыстного почитателя Ракана при дворе Ноймаринена не поверит даже ворона, не говоря о господине Клементе. Наш шпион продаст свои сведения тому, кто будет платить, то есть «гусю», «медведю» или «павлину». А теперь подумайте о расстояниях, распутице, границах и разъездах. Как и за сколько дней вести из Старой Придды дойдут до Эйнрехта или Паоны? Как и когда они доберутся до Олларии?

Как? А Леворукий его знает! Добрался же Повелитель Молний в Осенний Излом до отчего дома...

– Не стану спорить. И считать тоже не стану, но в Ноху пытались проникнуть. Левий уверен, что Альдо забеспокоился, узнав о сговоре с регентом. Я сегодня говорил с Альдо. Он думает, что Матильда и... баронесса Сакаци в Нохе, и хочет забрать оттуда Катарину. Как заложницу.

– Не вижу ничего странного. Ракан решил действовать и выдумал предлог. Это с ним не впервые, достаточно вспомнить Давенпорта и призрачных кэналлийцев.

Робер потер шрам, потом лоб, потом схватился за бокал. Очевидность ответа поражала не меньше собственной глупости. Альдо пошел по проторенной дорожке, просто в этот раз вранье оказалось правдой.

– Он решил получить Катарину, – медленно произнес Робер. – Сестра ему нужна, особенно после смерти Фердинанда, но ее нельзя тревожить. Мэтр Инголс, она... беременна.

– Изумительно! – Юрист даже отцепил от себя крыса. – Вы уверены?

Робер кивнул. Клемент с оскорбленным видом чистил усы, в окно стучал дождь. Закатные твари, он когда-нибудь кончится?!

– Посмертные дети всегда создают определенный казус, – задумчиво произнес адвокат, – тем более посмертные дети короля. Будем исходить из этого. Будущий ребенок – ребенок Фердинанда, зачатый после воссоединения августейшей четы... Это – краеугольный камень, на котором...

– Сейчас главное – удержать Альдо, – схватил под уздцы юридического конька Робер, – или...

– Нанести упреждающий удар? – подсказал адвокат. – Совершенно верно, но его следует должным образом обосновать. Ваше выступление не должно выглядеть мятежом против признанного иноземными державами короля, но изгнанием узурпатора и восстановлением законной власти. Я вижу во вновь открывшихся обстоятельствах большие возможности, да что там большие – огромнейшие! Конечно, подготовка потребует проверки и некоторого времени...

– Мэтр Инголс, – пробормотал окончательно растерявшийся Эпинэ, – какое время?! О чем вы?! Если Альдо потребует Катарину, мы выступим, не дожидаясь Дорака. Придется одной рукой драться с Халлораном, Окделлом и гимнетами, а другой – сдерживать горожан. Не знаю, что труднее...

– Когда все кончится, я уеду в Хексберг, – с отвращением объявил юрист. – Или еще куда-нибудь, где вас не будет, иначе я сойду с ума и забуду кодекс Франциска. Вы спасаете королеву Талига и ее еще не рожденного ребенка из лап убийц Фердинанда и... Об этом говорить несколько преждевременно, но вам будет что предъявить Посольской палате и горожанам, а многие из них после суда носят цвета Ариго. Это вы, надеюсь, заметили?

Это не заметил бы только слепой, да и Карваль после суда не называл Катари иначе чем ее величеством. Что чувствует мужчина, когда одинокая слабая женщина бросается в бой? Стыд и невозможность сидеть сложа руки.

– Да, – подтвердил Иноходец, – я заметил.

Юрист рассеянно кивнул и поднялся.

– Мне потребуется пара дней, – объявил он. – Я почти не сомневаюсь... Нет, я уверен, что мы не оставим нашим оппонентам ни малейшей лазейки!

Глава 2
Талиг. Хексберг Талигойя. Ракана (б. Оллария)

400 год К.С. 5 – 6-й день Весенних Ветров

1

«Нашему возлюбленному сыну Луиджи». Почерк был отцовским, но нелепая надпись и печать с короной кричали о дурацком розыгрыше. Под стать был и украшенный здоровенной птице-рыбо-девой футляр, на который капитан поначалу не обратил внимания. Джильди списал бы странное послание на Бешеного, но в Хексберг они вернулись вместе, и немедленно умчавшийся к Альмейде Вальдес подсунуть письмо никак не мог. Оставалось предположить, что отец внезапно сошел с ума. Луиджи собрался с духом и сорвал печать. Привычное обращение успокоило, но ненадолго.

«Мой дорогой Луиджи, – писал адмирал Джильди, – произошло нечто удивительное, в корне меняющее не только судьбу города, которому мы по мере сил служили и служим, но и нашу с тобой жизнь. Когда ты вернешься в Фельп, я расскажу тебе обо всем в подробностях, но пока я сам до конца не верю в случившееся.

Ты помнишь, как я всегда относился к Дуксии и до чего засевшие в ней дураки и предатели едва не довели Фельп. Появление герцога Алва и его победы открыли многим глаза и придали отваги. Как ты знаешь, я никогда не имел обыкновения скрывать свое мнение. После твоего отъезда я трижды пытался добиться от Дуксии замены генералиссимуса и старшего адмирала, но уроды в мантиях не желали слушать ни меня, ни Уголино, а зимой начали поднимать голову гайифские подпевалы. Стыдно вспоминать, но многие договорились до того, что павлинье золото искупает прошлогоднее вероломство, а положение, в котором оказался Талиг, снимает с нас союзнические обязательства. Сам понимаешь, как это нравилось тем, кто дрался с «дельфинами», теряя друзей и корабли.

Мы собрались у мастера Уголино и решили – если дуксы подпишут с Бордоном мирный договор, придется вмешаться, тем более что маршал Савиньяк, которого мы пригласили на нашу встречу, подтвердил свою готовность во исполнение приказа герцога Алва наказать дожей. На следующую ночь Савиньяка попытались убить. Можешь вообразить нашу ярость, когда схваченный с поличным убийца назвал имена заплативших за смерть Савиньяка и твоего друга Муцио.

След вел в Дуксию и особняк Кимароза. Мы не могли позволить убийцам судить себя самим. Все устроили Тиффано Гракка и Франческа Скварца. Дуксия была взята без единого выстрела с помощью одной лишь воинской хитрости. Власть перешла к Совету Восьми, в который вошли Варчеза, Кротало, Канцио, Гракка, Уголино, Рабетти и младший Гампана. Я пишу тебе об этом так подробно потому, что спустя неделю Совет объявил об окончательном роспуске Дуксии и избрал Великого герцога Фельпа. Им, по настоянию Франчески Скварца, стал я...»

Отец был доволен и полон надежд. Сделать флот Фельпа лучшим в Померанцевом море. Сквитаться с дожами и Гайифой. Возместить убытки корабельным мастерам и купцам. Передать престол достойному сыну.

Луиджи уронил исписанные листы на стол. Он стал принцем два месяца назад. С этим ничего не поделать и этого не скрыть. Уго от счастья перецелует весь Хексберг, Вальдес расхохочется, Альмейда скажет, что фельпскому наследнику место в Фельпе. Может, и так, только война с Бордоном принадлежит другим. Луиджи Джильди нечего делить с родными Поликсены, а вот в Талиге у него долги есть, и он их заплатит или умрет.

2

О том, что Валме у Капуль-Гизайлей, Робера оповестил жизнерадостный басовитый лай, перемежающийся кокетливым тявканьем. Стало грустно и досадно. Не на урготского посла – на себя и дурацкую привычку хвататься за радугу. Мэллит любила Альдо, а Марианна... Красавица при всех своих достоинствах оставалась куртизанкой. Ждать от нее подлинного чувства было глупо, но Робер отчего-то ждал, а баронесса принимала в спальне пузатого посла – и вряд ли только его. Конечно, кавалеров можно разогнать не золотом, так шпагой, но какой смысл получить в безраздельную собственность одно лишь тело? Верность из невозможности измены – хоть мужчине, хоть знамени, хоть чести – стоит недорого.

Эпинэ натянуто улыбнулся, избавился от плаща и шляпы и угодил в довольно-таки мерзкую компанию. Приходилось признать – из тех, кто по зиме зачастил к Капуль-Гизайлям, Валме, без сомнения, был одним из лучших. Допусти баронесса до себя хотя бы младшего Тристрама, Робер вряд ли бы сдержался, но сегодня командующий гвардией отсутствовал. Надо полагать, корпел над бумагами, готовясь к высочайшей проверке. Дика с Мевеном тоже не было видно, а Рокслей сидел за карточным столом с помятым старикашкой и парой судейских. Хозяевам было не до них – барон Коко перешептывался с музыкантами, а в углу под картиной с красивыми рыцарями Марианна улыбалась полудюжине бездельников, среди которых был и урготский посол.

Пряжки на башмаках графа сверкали ярче полуденных снегов, а камзол цвета топленого молока украшали золотистые, в тон платья хозяйки, кружева. Банты из той же материи болтались на ошейнике посольской псины и на шее крутящейся под ногами левретки. Захотелось хлопнуть дверью, но Марианна уже посылала воздушный поцелуй. Окружившие красавицу кавалеры дружно повернули головы и закивали. Пришлось подойти.

– Милый Робер, – проворковала баронесса, – ваши бесконечные дела становятся невыносимыми! Я не видела вас целую вечность!

– Вечность не может вместиться в три вечера, – на шее женщины нежно мерцал крупный жемчуг, раньше Робер его не видел, – но мое отсутствие сделало вас еще... роскошней.

– Вечность может вместиться и в миг, но я должна вам представить новых друзей Коко. Барона Фальтака вы уже знаете. Как и господина Сэц-Пьера...

– Сударыня, – раздраженно произнес похожий на ставшую ящерицей лисицу господин, – я уже просил вас не упоминать при мне чьи бы то ни было титулы. Мне претит любое возвеличивание двуногих скотов, полагающих себя выше породившей их натуры.

– Утверждая свою избранность, люди выдумали себе Создателя, – вступил в разговор щекастый гость; Марианна не успела его представить, но, в отличие от многомудрых собратьев, он был лыс и тучен, – нематерьяльный фантом, позволяющий любому глупцу ощущать свою значимость, оставаясь, по сути, животным.

– Не оскорбляйте животных, – немедленно потребовал Фальтак. – Люди отличаются от них в худшую сторону, так как запирают себя в вонючих клетках и, отринув здоровую пищу, пожирают несовместимое и изуродованное.

– Барон, вы меня пугаете! – закатил глаза Валме. – Кстати, вам пора на встречу с нематерьяльной сущностью. Полночь пробило довольно-таки давно. Я вас провожу и засвидетельствую свое почтение старине Валтазару. Поверьте, ему с вами несладко...

– Ужин для господина Фальтака сервирован, – низким мелодичным голосом добавила баронесса. – Это очень здоровая пища. Овощи, вода и ничего... изуродованного.

– Зато я не прочь отведать изуродованной ветчины, – засмеялся кавалер Дарави и подмигнул то ли Роберу, то ли кузену Берхайма, имя которого вылетело у Иноходца из головы. – Ради нее я согласен слушать не только птичек, но и умников.

– Вот! – поднял руку отнюдь не торопящийся на встречу со здоровой пищей Фальтак. – Вот истинное отношение к...

– Простите, – перебил Робер, – мне нужно... переговорить с Рокслеем!

Кавалер Дарави шумно втянул в себя воздух, Валме посторонился, философы понимающе переглянулись, баронесса не шевельнулась. Золотистые жемчуга стóят дорого, а послезавтра Халлоран явится за полковым жалованьем. Если он вернется ни с чем, кавалеристы станут ненадежны. Халлоран – честный служака, как он поступит, когда начнется? Отсидится в казармах? Будет защищать Альдо? Положится на судьбу?

– Мне везет, – вместо приветствия сообщил Рокслей. Он пропускал этот круг. – Зачем мне везет?

– У везения свои резоны, – отшутился Эпинэ. Он не слышал, что говорят в углу, но баронесса смотрела на Валме, а Дарави с родичем Берхайма ржали.

– Есть примета. – Дэвид поднялся от стола и теперь стоял рядом с Робером. – Тот, кто скоро умрет, не проигрывает. Мне везет третий вечер подряд. Я пробовал поддаваться, даже сбросил не ту масть, а Дарави зашел со Скал. Я взял круг на пустое Сердце... Это было Сердце Скал, Эпинэ. Понимаете, что это значит?

– Да-да, – невпопад ответил Иноходец, косясь на Марианну. Она улыбалась всем и Валме.

– Прошу прощения, – своим обычным каменным голосом ответил Дэвид, и Робер почувствовал себя тупой скотиной.

– Простите, Дэвид, – торопливо произнес он, – я уже давно не верю приметам. К тому же меня вывели из себя эти трое. Я видел похожих в Агарисе. Они приходили в гости к Матильде, говорили и ели. Ели и говорили. О деле великой Талигойи, о Чести, о своих предках, об Олларах, о тех, кто сидит во дворцах. В их дворцах, как они утверждали. Теперь они при дворе. Кто не разбежался и кого не задавило в Доре. Они едят и говорят. Эти пока не во дворце, но уже едят и говорят...

– Фальтак отрицает и честь, и предков...

– Неважно, что они несут, – отмахнулся Эпинэ, – главное, они при этом едят. И ненавидят тех, кто сидит во дворцах. Любых. Потому что это не они. Карты, кстати, благосклонны не только к тем, кто умрет, но и к тем, кого ненавидят. Вас ненавидят, потому что вы граф Рокслей и выигрываете, вот вам и везет.

– Я себя ненавижу за это же, – тихо сказал Дэвид. – Бедный Фердинанд. Бедный толстый, добрый Фердинанд. Он хотел выпускать из тюрем и кормить, а не хватать и воевать... Джеймс заплатил за подлость Генри, я тоже заплачу́.

– Ну так платите! – рявкнул Робер. – Возможностей отдать долг Олларам или, вернее, Талигу хоть отбавляй. Умирать для этого не обязательно, скорее уж наоборот.

– Что вы сказали? – Голос графа странно зазвенел, и Робер понял, что едва не попался, хотя с Рокслеем поговорить нужно. Сперва с ним, потом – с Мевеном, а с Халлораном, пожалуй, не стоит.

– Я сказал, что нужно защищать горожан. – Это не было враньем и не было всей правдой. – Помогите Карвалю. Все лучше, чем думать о смерти.

– Вы правы, – все тем же звенящим голосом произнес Дэвид. – Если меня убьют, то за делом. За достойным делом.

– Убьют? – Подлетевший откуда-то барон в ужасе округлил глазки и ухватил Рокслея под руку. – Что за слова в моем доме?! Перед ветчиной с лунной дыней? Перед концертом? Я не желаю о таком даже слышать. И Марианна не желает... Дорогая! Дорогая, ты нам нужна!

– Да, Коко. – Платье баронессы шуршало. За белоснежным, тонущем в кружевной пене плечом возвышался ухмыляющийся Дарави. Валме исчез. Провожает матерьялиста к призраку?

– Мы говорили об игре. – Дэвид смотрел на прекрасную женщину, но не видел ее. – Боюсь, барон меня неправильно понял. Мне сегодня отменно везет... Отменно, и сейчас начнется моя игра!

– И все же не увлекайтесь. – Капуль-Гизайль поднял брови и понизил голос: – Игра дурно влияет на способность воспринимать прекрасное, а ветчина из Фебид прекрасна.

– Отрадно слышать, – вступил в разговор племянник Пуэна, – но не стоит ее тратить на свинских потомков. Я имею в виду некоторых... как бы их назвать...

– Философов? – подсказал барон. – Постарайтесь взглянуть на них как на приправу, но не к пище, а к беседе. Перец, горчица, некий имеющий двусмысленное название корень придают бытию определенную остроту.

Барон первым рассмеялся собственной шутке. Дарави последовал его примеру, Дэвид и тот улыбнулся. Марианна подняла глаза и посмотрела на Робера. В темных безднах спала неизвестность.

Робер поцеловал унизанную золотом руку и произнес именно то, чего говорить ни в коем случае не хотел:

– Марианна, нам нужно объясниться. Я не уйду, пока мы не объяснимся.

3

Решение Луиджи принял сразу и окончательно, оставалось объявить об этом родителям, по возможности тактично. Капитан пытался изо всех сил, ломая вальдесовы перья и комкая бумагу, но в итоге сдался. Очевидное для одного другому не втолковать. Отец слишком быстро стал герцогом, а мать... Она всегда хотела одного – чтобы муж и дети были при ней, и еще ей нужны внуки. Толпы, полки, армии внуков, которых можно кормить, одевать в яркие рубашечки и не пускать ни в море, ни на войну... Луиджи с тоскливой досадой перечел родительское послание, поискал глазами футляр и обнаружил рядом другой, серебристый, с пунцовой монограммой. Франческа тоже написала, а он, ошалев от новостей, не заметил. Это был повод отложить ответ, и капитан им немедленно воспользовался, благо вдова Муцио, в отличие от великой герцогини Фельпа, не прятала в просьбах не беспокоиться ультиматум.

«Луиджи, лучше тебе расскажу правду я, чем вольно или невольно соврут другие. Сеньор Фоккио говорит, что объяснил тебе все, но я в это не верю. Он – адмирал и сын адмирала, а я – Гампана, полюбившая моряка. Смерть Муцио вернула меня с небес в Дуксию, которую я знаю как мастер Уголино свои верфи.

Все началось, когда пошел слух о морисках. Гайифа забеспокоилась. Помогать Бордону становилось опасно, но Паона не может отказаться от своих обязательств из страха растерять союзников. Павлин решил откупиться от Фельпа и заняться защитой своего восточного побережья. Я знаю, что ты, как и Муцио, никогда не думал, откуда берутся деньги на ваши корабли, откуда они вообще берутся, но Фельп не Талиг и не Дриксен. Мы живем торговлей, а прошлый год принес одни убытки. Тридцать девять богатейших перенесли их довольно спокойно, но большинству негоциантов, чтобы выжить, нужно либо получить компенсацию, которую обещает война с дожами, либо не упустить новый торговый год. К несчастью, Талиг охвачен войной, а море из-за морисков небезопасно. Остается Бордон.

Наиболее разумные дуксы это понимали. Гайифцам удалось купить около половины Дуксии, но этого хватило лишь на вежливость. Посланцам объявили, что Фельп верен союзническим обязательствам, а шепотом добавили, что все зависит от Фомы и Савиньяка. Через третьих лиц маршалу предложили большие деньги. За отказ от весенней кампании и возвращение в Талиг. Эмиль Савиньяк не согласился, и его попытались убить. Это было величайшей глупостью, которую можно было придумать. Смерть Савиньяка не только не предотвращала войну с Бордоном, она давала повод навести порядок в Фельпе. Гайифа действовала чужими руками, и руки эти оказались хорошо известны. Савиньяк схватил убийцу и в порядке любезности выдал мне, но виновные были бы изобличены и без этого.

Я рада, что тебя не было в Фельпе, потому что ты стал бы меня бояться. Говорят, ревность превращает женщин в демонов. Меня демоном сделали убийцы Муцио. Настоящие убийцы, не те, кто взял кошелек за удар кинжалом. Вот тогда-то я все и придумала. Как захватить Дуксию, пустив в ход шутку маршала Алва, о которой мне рассказал его офицер. Как добиться правды от убийц. Как вынудить Тридцать Девять принять наши условия. Я знаю, ты недоволен тем, что стал наследником. Этим ты тоже обязан мне и еще моему отцу. Он хотел, чтобы герцогиней стала я, и убедил в этом почти всех.

Глава дома Гампана думал, что я буду носить траур, а он – править; но отец знает, как сговариваться и продаваться, но не как брать за горло и не отпускать, пока не добьешься своего. Сеньор Фоккио этого тоже не знает, но он сможет сказать «нет», если поймет, что это нужно, а он поймет – об этом я позабочусь. Не буду лгать, я могла бы править, мне бы это даже понравилось, не будь у меня отца и братьев. Мужчинам семейства Гампана нельзя надевать корону и еще больше нельзя становиться наследниками, к тому же, Луиджи, я очень хочу жить. Я доношу траур по Муцио, я никогда не забуду моряка, научившего меня думать лишь о нем, но я слишком молода, чтобы вдоветь вечно.

Я хочу увидеть Ургот, Кэналлоа, Марикьяру, Талиг. Я должна встретить человека, который сделает Муцио моим прошлым, а себя – моим настоящим. Возможно, я кажусь тебе чудовищем, но я стала бы таковым, приняв корону, а сейчас я просто женщина, у которой отобрали счастье, а оно мне очень нужно. Прости, что я пожертвовала тобой, но друзьями жертвуют чаще, чем врагами, и потом твоему отцу нравится быть герцогом. Это нравится морякам. Это нравится Фельпу, которому ты служишь. Тебе это тоже понравится, когда привыкнешь. Я чувствую, кто годится для власти, а кто нет. Ты годишься.

До свидания, мой дорогой принц. Не сердись на меня и передай при случае офицеру для особых поручений герцога Алва мой привет и мой упрек. Он был достаточно вежлив, чтоб выразить мне сочувствие, и достаточно забывчив, чтобы не прислать мне обещанные стихи. Напоминаю тебе его имя – виконт Валме.

Храни тебя Создатель и Судьба.

Франческа Скварца».

4

Думать не хотелось, говорить – тем более. Хотелось просто лежать, ощущая рядом живое тепло. Несколько часов покоя – это так немного и так прекрасно... Тебя никто не ищет, не торопит, не убеждает, не упрекает. Сообщники, подчиненные, бывшие друзья, будущие враги, все они далеко-далеко, за черными, возведенными ночью стенами. Отплакали свое свечи, дождь – и тот перестал, отдав город тишине. Как же не хочется разрушать хрупкое колдовство, но он должен знать, чем рискует – только жизнью или еще и надеждой. Это последняя ночь, следующую уже отберет заговор. Значит – сейчас. Даже если придется встать и, пожелав счастья, уйти в почти зимний холод. Навсегда.

– Марианна... Марианна, я знаю, вы не спите.

– Потому что не спите вы. – Мягкий укоризненный шепот, мягкое касание невидимых волос. – Хотите вина?

– Нам нужно поговорить.

– Я думала, вы сказали все, что собирались. – В спальне темно, но она сейчас улыбается. Лукаво и призывно. Хорошо, что он не видит, такая улыбка оборвет любой разговор.

– Я знаю, что меня называют Иноходцем, но я – человек. – Спокойствие ушло вместе с тишиной, зато проснулась ревность. – Ваше искусство заставило меня отложить разговор, но только отложить.

– То, что однажды отложено, может ждать до бесконечности. Зажечь свечи?

– Не надо. Марианна, почему вы заставили меня остаться?.. Не сегодня, в ту ночь, когда мы говорили в саду. Вам ничего не угрожало, я никогда... никогда бы не потребовал такой платы.

– Платы? – Женщина отстранилась, потом села. – Я зажгу свет. Откровения лежа – это для девиц... Для таких, как ваша Айрис. Вы хотите знать, почему я вас позвала? Вы красивы, я была одна... В каком-то смысле.

Была, пока не вернулся Валме, а потом вернется Савиньяк...

– Я вам благодарен, но почему вы не сказали правду потом?

– Какую? – Свечи в спальне Марианны были из золотистого воска. Они вспыхивали одна за другой, зачем ей столько света? – Вы хороши в постели и щедры настолько, насколько можете себе позволить. Будь я добродетельна, вы бы все равно стали моим любовником. Если б захотели, разумеется.

Женщина раздраженно отодвинула подсвечник и взяла недопитый бокал. Набросить хотя бы пеньюар она не пожелала. Марианна знала, что делает, поэтому Робер стал одеваться. Даже если баронесса не лжет, он не хочет... Не хочет быть прихотью, не хочет быть добычей, не хочет быть одним из сотни или сколько там их было. И будет...

Он одевался, а Марианна медленно пила вино и смотрела. Она поставила бокал, когда Эпинэ натянул сапоги.

– Валме в угловом будуаре. – Темные брови сошлись на переносице, как у разгневанной королевы. – Будьте осторожны, там собаки. Эвро может напасть без предупреждения.

Валме не ушел? Ждет своей очереди – не сейчас, так утром, когда Первый маршал неизвестно чего умчится к Халлорану?

– Для чего мне Валме?

– Для того, чтобы спросить, когда он был со мной последний раз. Куртизанке вы не верите, спросите дворянина. Марсель не трус, он не станет врать, чтобы избежать дуэли.

Не «в моей спальне», а «со мной»... У Валме два дома – урготское посольство и отцовский особняк, а ночует он у Капуль-Гизайлей! Боится отца? Одиночества? Ночных кошмаров? Эпинэ сел на постель, Марианна равнодушно наливала вино в два бокала. Золотистый свет нахально гладил бедра и плечи женщины, Робер стал смотреть на ковер.

– Возьмите. – Он взял, не взять было бы глупо. Вино... Золотое, терпко-сладкое, отдающее дымом. Марианна не любит «кровь».

– Зачем это ему?

Он не назвал имени, но баронесса поняла.

– Дженнифер. – Ответ прозвучал слишком быстро, она все-таки лгала, хоть и не так, как другие женщины. – Дженнифер Рокслей. Графиня стала любовницей Валме, когда тот был оруженосцем Генри. Теперь она вдова. Вдова от неженатого мужчины всегда хочет многого...

– Вдова может быть разумной. – Сколько было лживого смеха из-за разумной Клары! И ярости и боли за Мэллит, а девочку за снегами, за осенними листьями уже и не вспомнить. Бедная, она была так прекрасна... Для кого?

– Валме прячется от вдовы Рокслея? – Отец всю жизнь любил Жозину, а он сперва всех и никого, зато потом понеслось. Гоганни, непонятная Лауренсия, куртизанка... – Марианна, я не могу вам верить.

– Ну так спросите, что он здесь делает, – женщина потянулась за шалью, – это его дела, не наши. Он платит Коко и... заменяет вас во время вашего отсутствия... В глазах тристрамов.

– Ты его не любишь? – Леворукий, какой глупый вопрос! И ночь тоже глупая. Одетый кавалер, обнаженная дама, недопитое вино и заговор.

– Меня его общество устраивает, Коко тоже. Робер, что-то случилось?

– Нет. – Не случилось, но случится, и скоро. – А маршал Савиньяк? Он тоже устраивал?

– Лионель? – Ему показалось или Марианна слегка разжала сжимавшие ножку бокала пальцы? – Этот человек делает хорошо все. В том числе и любит. Сердца у него нет и не будет, но всего остального в избытке. Да, граф Савиньяк нас устраивал. О ком еще вы хотите узнать?

– О Вороне. – Быть глупым, так до конца! – Его ты тоже не любила?

– Нет, – нараспев произнесла женщина, – не любила, хотя могла бы и полюбить... Его бы могла. Алва красив, богат, по нему сходят с ума и королевы и служанки. Мне хотелось заполучить его просто потому, что он – это он. Такая добыча привела бы порядочных дам в исступление и порадовала Коко, но любить я не собиралась. Потом он отыграл долг Марселя и ушел. Тогда я...

– ...обиделась, – закончил Робер. Он больше не желал слушать про Ворона, но Марианна хотела говорить.

– Нет, я не обиделась. – Баронесса набросила на плечи шаль. Так закрывают двери перед ненужным гостем. – Он ушел не потому, что пренебрег. В тот вечер Алва не отказался бы от женщины, я это чувствовала, но он знал, что я не смогу ему отказать. Я действительно не смогла бы. Если б Ворон остался, я была бы довольна, и он был бы доволен, но... он не воспользовался случаем. Даже не случаем – правом спасителя и победителя. Это было так странно... Я поняла, что Алва не играет в честность, он в самом деле честен. Я думала о нем, пока он в ответ на заигрывания Коко не прислал мне своего гаденыша. Тогда я не знала, что это за мразь... И Алва не знал.

– Вы несправедливы к Дикону. – Надо прощаться и уходить. Она не признается. Женщины, такие женщины могут признаться в убийстве, но не в любви. А убить, солгать, предать ради Ворона она готова. И она права, Алва стоит такой женщины и такого чувства.

– Я не Создатель, чтобы быть справедливой к пиявкам. – Взгляд Марианны стал жестким. – Я платила и плачу́ собой за все, что беру. Окделл берет даром и думает, что так и надо. Уж лучше Салиган. Тот просто крадет.

– Если не хотите, не говорите. Марианна, – как хочется взять ее за руку, но он сам променял близость на правду, – кого вы убили? Вы говорили тогда, в саду...

Последняя попытка вернуть снежный свет, просящий взгляд, доверие. Глупая, никчемная попытка.

– Это мое дело. – Баронесса невесело усмехнулась. – Не надейтесь, я прикончила не насильника, не вымогателя и даже не соперницу. У меня был выбор между грехом и добродетелью. Я выбрала грех и выберу его снова.

Не хочет рассказывать... А ты сам желаешь говорить про овраг Святой Мартины? Про зарезанных часовых? Про Маранов? Про тех, кого не казнили, потому что вмешался Ворон, и про тех, кого повесили, потому что не вмешался ты? Через три дня ты шагнешь за порог и будешь виноват уже в деянии. Через три дня прольется кровь, и никто сегодня не скажет, сколько ее будет.

– Марианна, – глухо сказал Робер, – нужно, чтоб вы уехали. Вместе со слугами, с птицами... С Эвро. Вещи тоже лучше увезти, по крайней мере ценные.

Сейчас она спросит почему, и он соврет. Скажет, что подозревают заговор, что на нее донесли. Она должна уехать, и она уедет. Карваль даст охрану, двадцать человек ничего не изменят.

– Однажды мне такое уже советовали, – задумчиво произнесла баронесса. – Перед Октавианской ночью. Мы с Коко заперли дом и уехали в деревню. Это было весело. Я надела короткую юбку, заплела косы и ходила босиком по траве у ручья. Там были гуси, я их не испугалась, я же птичница... Я взяла хворостину. В Олларии убивали, а я гоняла гусей... Я уеду, если уедешь ты.

– Я не могу. Вы же знаете...

– Знаю. Я остаюсь. Коко как хочет...

– На вас донесли, – соврал Робер, но она то ли не поверила, то ли не поняла.

– Вы нас защитите. – Улыбка. Грустная, но спокойная. – Вы же знаете, какие мы безобидные.

– Оставаться в Олларии опасно и станет еще опасней.

– А если я скажу, что не могу остаться без вас? – В темных озерах вспыхнуло солнце. – С вами я уеду... Прямо сейчас. Хотите?

– Ты говорила, что полюбила бы Алву, – заставил себя улыбнуться Эпинэ. – Я не Алва.

– Говорила. – Сияющие глаза были близко-близко. – Могла... Но полюбила тебя... Ударить подносом, а потом полюбить... Никогда бы не подумала, что так бывает...

Глава 3
Талиг. Доннервальд и окрестности Талигойя. Ракана (б. Оллария)

400 год К.С. 5 – 6-й день Весенних Ветров

1

Ледяной змей неспешно и неслышно полз к Устричному морю. Умирать. Истоптанный, закопченный, иссеченный лунками, из которых солдаты брали воду, лагерный лед прошлой ночью ушел вниз, к устью. Зимняя шкура Хербсте вновь блистала юной белизной – если б не водная полоса у самого берега, она бы казалась вечной. Светила юная луна, переглядывались, мерцая, звезды, спал в темных холмах ветер. Еще не весна, уже не зима, еще не война, уже не мир...

Ариго нащупал в кармане монетку, бросил в черную воду. Раздался негромкий плеск, точно всплыла из холодных глубин любопытная рыбина. Жермон сощурился и кинул еще один суан. Генерал не был суеверен, хоть и отдал в свое время последние деньги Драконьему источнику. Надеялся ли опозоренный гвардеец купить удачу? Нет, скорее не желал оставлять при себе ничего доставшегося от отца.

– Счастье этой весной будет стоить очень дорого, – веско произнес Райнштайнер, сосредоточенно наблюдавший за действиями Жермона. – Самым большим счастьем станет встретить лето на этом же месте, не понеся значительных потерь.

Ариго с удивлением посмотрел на барона. Завороженный досматривающей сны Хербсте, он почти позабыл и о спутнике, и о человеке с того берега, возвращения которого они ждали. Говорить о весенней кампании не тянуло, и Жермон, пожав плечами, спустился с обрыва на короткую каменистую косу. В обе стороны, насколько хватало глаз, тянулось ровное мерцающее поле. Скоро оно покроется сетью трещин, но льдины еще долго будут держаться рядом, точно знающие свое место солдаты. Держаться рядом и умирать. Роскошное предзнаменование, знаете ли...

– То, что ограниченные люди называют суевериями, очень часто является остатками утраченных знаний, – назидательно добавил неотступный барон. – Это так же верно, как и то, что существуют совершенно нелепые приметы и поверья. Ограниченные и неспособные отвечать за себя люди связывают свое будущее с так называемым роком или, того хуже, с результатом собственных малозначимых и не относящихся к делу действий. Я знаю одного глупца. Он собирался сделать предложение понравившейся ему девице, но связал в своем воображении сватовство с удачей на медвежьей охоте. Он холост до сих пор. Известный тебе Ластерхавт-увер-Никш-младший впадает в необоснованную самоуверенность, убив на лету муху, в то время как муха упущенная, по его мнению, предвещает неудачу.

– Закатные твари, – пробормотал Жермон, представляя Дубового Хорста, сосредоточенно истребляющего мух, – а что он делает зимой? Ворон стреляет?

– Я ни разу не заставал его за подобным занятиям, – равнодушно объяснил Райнштайнер, – но не думаю, что Ластерхавт-увер-Никш охотится на ворон. Подобное занятие скорее присуще страдающему от супружеского гнета торговцу. Кстати, ты не прав, продвигая Ластерхавта по службе. Пребывание в плену не придает сообразительности. Нельзя покровительствовать дуракам – и тем более нельзя приносить дело в жертву ложному чувству вины.

– Оно не ложное, Ойген. – Возвращаться к бесконечному спору не хотелось, но согласиться и даже промолчать Жермон не мог. – Хорст оказался в плену по нашей милости.

– А сколько солдат благодаря ей же оказалось в Рассвете? – пожал плечами барон. – Ты очень хороший человек, Герман. Именно поэтому тебе нельзя позволять ничего не делать и много думать. Каждый из нас находится там, где от нас больше всего пользы. Ластерхавт-увер-Никш годится для того, чтобы посредством своей тупости обманывать противника. Твое дело – командовать авангардом во время наступления, арьергардом во время отхода и важнейшей позицией во время обороны. Мое – оказаться в нужное время там, где происходит нечто требующее жесткого решения, и это решение принять.

Если я и ты не удержим вверенные нам позиции, но сохраним в целости всех ластерхавт-увер-никшей, нас следует расстрелять или, если последствия не будут необратимыми, разжаловать. Ложное чувство вины уместно для тех, кто не отвечает даже за себя. Ты хочешь стать поэтом и написать балладу о плененном Хорсте?

– Я? – ужаснулся Жермон и вдруг понял, что Ойген шутит. Оказывается, бергер умел и это! – Когда я начну марать бумагу, миру придет конец.

– Лишить тебя бумаги и чернил – это очень простой способ избегнуть конца света, – улыбнулся Райнштайнер. – Увы, я опасаюсь, что нам придется прибегнуть к более жестоким средствам. Мне не нравится то, что происходит, но кто-то должен был достигнуть зрелости к Излому. Почему не мы?

– Ты уже говорил об этом, – напомнил Ариго. Генерал не любил того, чего не понимал, а тут за голову бы схватился сам Леворукий.

– Я в самом деле говорил, но ты не хочешь думать о чем-либо, кроме Бруно и своих южных дел. Ты и прав и не прав. Если ты вышел в море и встретил врага, готовься к битве, но не забывай следить за горизонтом. Иначе шквал сметет и тебя, и твоих противников.

– Где ты видишь шквал? – Жермон ковырнул сапогом слежавшуюся траву. Снег сошел чуть ли не неделю назад, и земля успела немного подсохнуть. Пройдет большая вода, и начнется. – Все, что случилось в Талиге, могло случиться в любое время. При чем здесь Излом? Вспомни Двадцатилетнюю войну или ту же Алису. Тогда было не легче.

– Если говорить о положении государства, – уточнил бергер, – ты, разумеется, прав, но Излом – крайне неудачное время для войн. К несчастью, отродья варитов слишком глупы и самонадеянны, чтобы уважать заветы хотя бы своих предков. Они будут воевать. У нас нет выбора, Герман, и это мне нравится меньше всего. О, кажется, наше ожидание пришло к концу. Скоро мы узнаем последние новости о господине Бруно, и надолго последние. Вряд ли в ближайшие дни Хербсте перейдет кто-нибудь еще.

– Зато потом желающих будет хоть отбавляй. Угадать бы еще, где полезут... – пробурчал Жермон, досадуя, что пропустил появление разведчика, а тот был уже на середине реки. Черная косая тень скользила по сверкающему полю, приближаясь к талигойскому берегу. Одетого в белое человека с шестом разглядеть было труднее.

– Хербсте длинна, но удобных для переправы мест не так уж и много, – напомнил не отрывавший взгляда от реки Ойген. – Мы их знаем не хуже дриксов.

– Знаем... Леворукий, куда?! – Говорить «под руку» – дурная примета, хотя тут выходит «под ногу». – Хорошо бы Бруно проследовал своим прежним маршрутом и пожаловал прямо сюда. Тут и река поуже, и к цели близко.

Ойген неопределенно покачал головой:

– Может быть, но упускать из вида другие возможности было бы непростительной беспечностью, каковой мы все-таки не страдаем. Если Бруно не выберет в качестве цели Южную Марагону, а пойдет в Придду, то, кроме Доннервальда, у него будут на выбор Печальный Язык, Ойленфурт и еще дальше к западу – Зинкероне.

– Ойленфурт – удобное место, – припомнил Ариго, – берега пологие, течение спокойное. Можно быстро выйти к Мариенбургу, где сходятся несколько дорог, в том числе и на Акону.

– Несомненно, но ближе всего к Доннервальду – Печальный Язык со своим мысом, перекрывающим треть реки. Да, форт напротив мыса мы укрепили, но для Бруно место все равно очень заманчивое. У Зинкероне берега тоже позволяют быстро наладить переправу, правда, тогда дриксы слишком отдалятся от своей цели, если считать таковой Доннервальд. И до Южной Марагоны оттуда тоже не близко.

Жермон не ответил, и разговор прервался – обсуждать весеннюю кампанию, когда кто-то, рискуя собой, бежит по тронувшемуся льду, не мог даже бергер. Ойген внимательно следил за разведчиком, время от времени удовлетворенно кивая. Один раз барон подался вперед, словно собираясь крикнуть, но тень резко метнулась в сторону и взмыла в длинном прыжке. Райнштайнер повернулся к собеседнику.

– Этот человек переправится благополучно, – объявил барон непререкаемым тоном. – Он знает, как ходить по льду, и чувствует реку. Его следует поощрить.

– Пусть только доберется, – проворчал Жермон, не отрывая взгляда от солдата, управлявшегося с шестом не хуже канатного плясуна. Генерал предпочитал рисковать сам, а не смотреть, как это делают другие, но сейчас мог только стискивать зубы.

– Лед крепкий и цельный, – успокоил бергер. – Выше по течению нет мостов до самых порогов. Главное – удачно перебраться через прибрежную щель.

Ариго промолчал. Человек метался уже на самой кромке ползущего льда. На первый взгляд его движения казались беспорядочными, но лишь на первый. Разведчик прекрасно знал, что делает. Разбег, упор, белая фигура припадает на одно колено и сразу же вскакивает. Знакомая фигура, слишком знакомая...

– Вам так не терпится накормить младшего Савиньяка шляпой?! – Жермон, не помня себя от ярости, шагнул вперед. – Мальчишка!

– Никоим образом, господин генерал. – Валентин Придд был мокр, как недотопленная кошка, и спокоен, как четыре Ойгена. – Исполнение мною служебных обязанностей не имеет ни малейшего касательства к мнению теньента Сэ о чем бы то ни было.

2

Это был первый сон за последние месяцы, но Дикон сразу понял, что спит. Юноша помнил кошмары, в которых раз за разом просыпался, чтобы встретиться с чем-то мерзким или страшным, и каждый раз начиналось одинаково. Отказывал звонок, слепли и глохли слуги, на лестнице раздавались тяжелые шаги, открывалась запертая дверь, и в комнату кто-то входил. Иногда гость казался врагом, иногда другом, порой был жив, порой мертв, почти всегда юноша его знал и всегда ждал. Сидя на кровати, стоя у камина или стола, прижимаясь спиной к стене...

Дальше случалось по-разному, но шаги и ожидание оставались неизменными. Даже если никто не появлялся, а стены или ковер на глазах покрывались плесенью, превращаясь в трясину. Ночные шаги, как же Дикон их ненавидел... до тех пор, пока кошмары не сменила пустота. Лежать в огромной постели, вслушиваясь в скрипы и шорохи, стараться не думать о Надоре и все-таки думать, проваливаться к утру в глухое забытье, просыпаться за полдень уже уставшим – это было похуже Паоло с Арамоной.

Матушка говорила, что сон покидает грешных и гордых. Кормилица рассказывала, как трусливые сплюшцы шарахаются от тех, кого ищут закатные твари и выходцы. Ричард не молился несуществующему Создателю и почти позабыл старухины сказки, но пустые ночи выматывали и душу и тело. Еще немного – и юноша приказал бы привести лекаря, но шаги зазвучали вновь. И неважно, чем обернется этот сон, – Повелитель Скал не из пугливых и знает, что лежит в собственной постели, а дом караулят надорские гвардейцы.

Сновидения – не более чем отражение дневных забот и опасений... Именно так учил мэтр Шабли, но даже призрачного врага лучше встречать с клинком в руке. Юноша соскочил с кровати, прошел к окну и отдернул портьеры. За стеклами не было ничего, кроме дождя. Дикон распахнул дверь на лестницу – масляные лампы мирно горели, на площадке клевал носом слуга. Заслышав скрип, он торопливо вскочил. Ричард, махнув рукой, отступил вглубь спальни и зажег свечи на каминной полке. Шаги зазвучали вновь. Легкие и вместе с тем уверенные, они раздавались из смежной со спальней гардеробной, в которой вторых дверей не было. То есть не было наяву.

Ричард улыбнулся тому, что едва не забыл, что спит, и заглянул в гардеробную. Все было на месте – тяжелые сундуки, два кресла, высокий портновский стул, массивное, в полный рост, зеркало и второе – над камином. В нем, меж двух четверорогих подсвечников, спиной к юноше застыла темная фигура. Не смутная, как та, что привиделась в Лаик, а четкая и при этом чем-то неправильная. Зато себя юноша не увидел, как и двери за спиной. Ричард торопливо оглянулся – комната была пуста, а большое зеркало честно отражало слегка всклокоченного хозяина. Дикон нарочито громко рассмеялся и пригладил волосы – на этот раз кошмар занял одно из зеркал, только и всего. Что ж, если ты не имеешь обыкновения отступать наяву, ты не отступишь и во сне. Дик повернулся к превратившемуся в окно стеклу. Гость был там. За его спиной виднелся синий, увешанный дорогим оружием ковер. Юноша узнал пропавшие абордажные клинки и алатскую саблю... Пришельца он тоже узнал, хоть и не мог видеть лица. Ворон! Только в непривычной серебристой одежде, и голова перевязана. Алва снял со стены тускло блеснувший меч и медленно обернулся. Это был не он! На Ричарда смотрело изможденное, но все равно совершенное лицо с огромными провалившимися глазами. Из-под повязки сочилась кровь, в крови была и... кольчуга! Человек в зеркале поднял клинок, знакомо и тускло сверкнул лиловый камень...

– Святой Алан! – выдохнул Дикон. – Меч... Меч Раканов...

Губы незнакомца раздвинула похожая на гримасу улыбка. Чужак отсалютовал древним клинком, и свечи разом потухли. Непонятно откуда взявшийся ветер убил и свечу Дикона. Спальня тоже ослепла. Юноша стоял в кромешной тьме, не зная, что и думать, и тут опять раздались шаги. На этот раз медленные и неверные, словно идущий был пьян... или ранен?

– Повелитель Скал. – Хриплый голос тоже был усталым и глухим. Живые так не говорят даже во сне. – Я предлагаю обмен. Клинок за клинок. Честь за честь. Память за память. Ты получишь меч Раканов и отдашь кинжал Окделлов... трехгранный кинжал с клеймом-вепрем.

3

Райнштайнер собирался к фок Варзов с очередным докладом и на прощание давал советы. Очень подробные, но убить барона, как ни странно, не хотелось. Ариго вообще бы предпочел, чтобы бергер остался, но ледоход и неизбежный паводок означали передышку, а собранные на дриксенском берегу сведения требовалось донести до маршала Запада, пусть ничего особенного узнать и не удалось. Да и можно ли ждать неожиданностей от человека, с которым воюешь полжизни? Бруно и так имел значительное преимущество, правда, на стороне Талига были река и море.

Уезжая, Вальдес заверил, что флот развернет «гусей» клювом к себе, но пока что Альмейда к кампании лишь готовился, собираясь поднять паруса в конце Весенних Ветров, а Кальдмеер с Фельсенбургом в лучшем случае въезжали в столицу. Время для оправданий и обвинений у адмирала цур зее еще оставалось, но очень немного. Едва до Эйнрехта дойдет весть о подвигах альмиранте, кесарь придет в ярость...

– Надеюсь, у Кальдмеера хватит ума молчать о Вальдесе, – выдал желаемое за действительное Жермон.

– Вице-адмирал Вальдес имел право позабыть о не причиненном Талигу зле после очевидного успеха нашего флота. – Ойген понял слова Жермона по-своему. – Это в порядке человеческой природы. Непричиненное зло не существует, поэтому не причинивших его жалеть допустимо, особенно если они не слишком отвратительны и находятся в достойном сочувствия положении.

Победивший Вальдес и Вальдес из сожженной Хексберг отличались бы очень сильно. Примерно так отличаются милостивые к побежденным мараги Франциска Оллара от своих потомков, переживших разрушение варитами дамб и исчезновение в гусином желудке их герцогства. Тем не менее забота Вальдеса о не сумевших разрушить Хексберг врагах окончится с началом военной кампании. У меня нет сомнений, что прибрежные «гуси» останутся без перьев, но у меня есть сомнения на предмет нашего успеха на суше. Герман, я очень не хочу отлучаться, но я должен увидеть маршала Запада и регента, а также отдать некоторые распоряжения и оставить на сохранение ряд документов.

Я очень рассчитываю по возвращении найти тебя на этом же месте, но мало надеюсь, что Кальдмеер и молодой Фельсенбург объяснят кесарю, что сторонники войны сильней вредят Дриксен, чем Талигу. Более вероятно, что побывавший в плену адмирал недосчитается головы.

Жермон промолчал, глядя, как Ойген проглядывает какие-то документы. В глубине души генерал сочувствовал молчаливому Кальдмееру и его запальчивому адъютанту, хоть и понимал, что они были, есть и будут врагами. Только лучше такие враги, чем Колиньяры и Рокслеи, и лучше война, чем политика. Уж в этом-то графа Ариго не переубедил бы никто.

Шелестели бумаги, подслеповатые стекла медленно наливались рассветной синевой. Еще немного – и можно забыть об ужине во имя завтрака, а о сне можно забыть прямо сейчас.

– Насколько я понял, полком Валентина Придда командует новый граф Гирке? – уточнил Райнштайнер, откладывая очередной исписанный лист. – А сам молодой полковник находится при тебе?

– У Валентина нет военного опыта, и он это понимает.

– Ты полагаешь, что остальные качества у него имеются в избытке?

– Именно, – подтвердил Ариго. – Особенно хорошо ему удается то, на что нет прямого запрета. Ты едешь прямо сейчас?

– Если ты отказываешься накормить меня завтраком.

– Значит, это будет все-таки завтрак, а не ужин. – Жермон потянулся и подкрутил усы. – Сейчас распоряжусь.

– Перед отъездом мне нужно переговорить с полковником Приддом, – добавил бергер, складывая отобранные записи в плоскую кожаную сумку. – Разумеется, если ты не убил его за нарушение несуществующего приказа.

– Теперь он существует, – огрызнулся Ариго. – С сегодняшнего дня полковникам запрещено осуществлять рекогносцировку без должного сопровождения, а уходить в разведывательные рейды можно только по моему прямому приказу.

– Ты неправильно оцениваешь диспозицию. – Ойген аккуратно застегнул сумку, положил ее на один из стульев и перешел к обеденному столу. – Нет смысла охранять конюшню уведенной лошади. На твоем месте я бы запретил высшим офицерам лично исполнять то, что может сделать нижестоящий. На какое-то время это поможет, но, чтобы составлять приказы для полковника Придда, следует выписать законника. Ты хотел распорядиться насчет завтрака.

4

Утром в спальню ворвалось солнце. Солнце пробилось сквозь щели в портьерах и улеглось на ковре длинными светлыми полосами. Солнце превратило крышку от кувшина в бриллиантовый венец и прогнало беззаконно воцарившуюся в Ракане осень. Солнце игриво тронуло щеку и забралось под ресницы, заставляя проснуться.

Ричард соскочил с кровати и, даже не позвонив слугам, подбежал к окну. В ясном небе купались птицы. Деревья тянули еще голые ветви в синеву, они больше не казались растрепанными метлами. Надоедливая лужа у забора и та весело ловила облака, а подсыхающие черепичные крыши блестели, точно покрытые лаком. В Ракану пришла весна. В ту самую ночь, когда к Ричарду вернулись сны, и сны эти не были кошмаром, хотя и добрыми назвать их не получалось.

Коротко, по-птичьи, тенькнули изготовившиеся к бою часы. Восемь. Так рано... В последнее время Дикон поднимался не раньше полудня, но теперь все изменится! Жаль только, что сон, в котором он нашел меч и возвратил покой душе Рамиро, останется сном.

Вручить реликвию сюзерену в первый день истинной весны... Это стало бы не просто добрым предзнаменованием, это убедило бы даже Дэвида. Рокслеи всегда были стойкими, но после гибели брата Дэвид сам не свой, и его, как и Робера, губит незнание. Если Альдо обретет власть над древними силами, необходимость в тайне отпадет сама собой...

Это было глупо, но Ричард рывком распахнул дверь в гардеробную, словно надеясь вернуть ночные грезы. Зеркало над камином равнодушно отражало дверь и стену с присланным дядюшкой Ангерраном видом Нового Карлиона, который Ричард не мог ни выбросить, ни держать на виду. Юноша до боли в глазах вглядывался в стекло, пытаясь вернуть странные подсвечники, морисский ковер, блеск клинков, поджарую черную фигуру... Каким живым было видение и как безвозвратно ушло!

Пустая гардеробная, равнодушие картин и зеркал, фамильный кинжал в руках. Он обещал его отдать и отдал бы, не будь договор с Рамиро сном. Дикон дернул звонок и взялся за головную щетку, уже понимая, что сделает. Что не может не сделать, какой бы детской глупостью это ни было.

Слуга явился сразу. Он был слишком вышколен, чтобы удивляться приказам, но Ричард зачем-то заговорил о погибших в Надоре.

– Я хочу переделать и вновь освятить домовой храм.

– Конечно, монсеньор.

– Мне понадобятся новые иконы...

– Прикажете найти художников?

– Да. Узнайте, кто работает в церкви Святого Алана... Или нет, художника пришлют из дворца, а мы осмотрим церковь. Ее ведь еще не открывали?

– При мне нет, монсеньор.

Дикон тоже не видел храм открытым, разве что еще в одном сне. Будет забавно, если Вороны и впрямь почитают Леворукого, хотя это вряд ли. Алва слыли безбожниками, по крайней мере Рокэ, но зарок надо исполнить, даже случайный, даже данный во сне...

В церкви снова будет церковь. Домовой храм Святого Алана, и в нем иконы святой Мирабеллы, святой Эдит, святого Реджинальда... Можно не верить самому, но уважать веру погибших, тем более что мать уже никому ничего не навяжет. Пусть у нее будет хотя бы эта церковь. И икона... Строгая зеленоглазая святая во вдовьем покрывале.

– Монсеньор желает завтракать?

Надо же! Оказывается, он голоден, как стая волков, но завтрак – это лишних полчаса, если не больше. Во время походов голодать придется сутками.

– Сперва церковь.

– Ключей не осталось.

– Позовите плотника. Побыстрее.

– Сейчас, монсеньор.

Мастера искали зря. Казавшаяся намертво закрытой дверь распахнулась при первом же толчке. Сдавленно ахнул ненужный плотник, удивленным эхом откликнулся камердинер. Ричард промолчал, онемев от восторга и ужаса, потому что святая Октавия не погибла в Старом парке! Тоненькая и хрупкая, она стояла на залитой серебристо-розовым сиянием поляне и застенчиво улыбалась. У ног теребящей косу девушки сверкали алмазные росы, незабудки из сапфиров отражали свет глаз. Так же доверчиво смотрела на мир и юная Катари. Она ждала любви и счастья, а ее обрекли на ужас, на вечную холодную осень...

Дикон с трудом оторвался от светящегося тихой нежностью лица. Первый день весны подарил чудо, о котором никто не подозревал. Если б не привидевшийся Рамиро, храм так бы и стоял закрытым. Страшно подумать, ведь он не глядя мог велеть все переделать или заменить на святилище истинных богов. Юноша вновь и вновь рассматривал удивительные витражи, кружева решеток, позабывшие о цветах вазы, лишенные масла лампады. Первое потрясение прошло, и стал заметен толстый слой пыли, покрывавший пол и ведущие к алтарю ступени. Ворон вряд ли молился красоте и нежности. Женщины для него были забавой, а любовь едва ли не ругательством, но этому конец.

Храм Октавии оживет и при этом останется тайной. В память о матушке и сестрах герцог Окделл выстроит часовню или переделает под церковь башенку в левом крыле. Храм Истинных Богов со временем тоже появится, но голубоглазую девушку среди цветов увидит только Катари. Когда станет герцогиней Окделл. Даже сюзерен... Альдо был вынужден очистить храм в Старом парке от узурпатора и его жены, но эту Октавию он не тронет!

– Проследите, чтобы к вечеру было убрано, – распорядился Ричард, – и найдите цветы. Голубые или белые, но не лилии. Лучше всего гиацинты. Свечи тоже должны быть белыми. Художники пока не нужны. Я должен подумать...

– Да, монсеньор. Что монсеньор прикажет делать с мечом?

– С каким еще...

Прервав сам себя, Ричард глянул вниз. Завороженный нежным девичьим лицом, он не обратил внимания на нижний ряд икон и идущие к иконостасу ступени. На верхней из них лежал меч. Рамиро Алва исполнил свою часть договора.

– Выйдите! – Святой Алан, он не может коснуться меча при слугах и тем более не может положить на его место кинжал. – Выйдите все и ждите.

Мягко скрипнула дверь. Словно вздохнула. Поднялись и заплясали в столбе розового света потревоженные пылинки, робко улыбнулась Катари, потому что это была она, а не умершая давным-давно распутная королева! Ричард достал кинжал. На мгновение стало жаль, только кем бы он стал, нарушив договор? Старая церковь молчала, но Ричард чувствовал чей-то взгляд. Кто на него смотрит? Древние боги? Ждущий покоя Рамиро? Не узнавший имени настоящего предателя Алан? Отец? А может, сама Любовь?

Юноша улыбнулся Катари и поднялся к алтарю. Древний меч лежал на ветхом истрепанном плаще, и на нем не было ни пылинки. Дикон поднес к губам меченный вепрем кинжал, словно прося прощения, и бережно опустил реликвию на потертое сукно. Вблизи стала заметна дыра и какие-то пятна. Кровь?

– Я отдаю его, – сказал Ричард Окделл тем, кто его слышал. – Я обещал, и я отдаю... Карте место!

Глава 4
Талигойя. Ракана (б. Оллария)

400 год К.С. 6-й день Весенних Ветров

1

Сюзерен поздно лег и еще не выходил. Растерявшийся Лаптон пытался удержать Дика, бормоча про высочайший гнев. Юноша не выдержал и рассмеялся. Альдо если б и разозлился, то за промедление, но толстяку в синем рассветном плаще древние тайны никто не доверит. Дикон отстранил гимнет-капитана, миновал даже не пытавшихся воспротивиться гимнетов и захлопнул дверь, отрезая непосвященных от того, что сейчас произойдет.

Сюзерен и в самом деле спал, раскинувшись на обвитой змеедевами широкой кровати. Полог был приподнят, у изголовья блестел обнаженный кинжал, рядом лежала пара пистолетов. Засыпая, Ричард тоже клал под руку отцовский клинок. Теперь его нет, так же как и Надора. Начинается новая жизнь.

– Альдо, – негромко окликнул Ричард, – я нашел его.

Сюзерен не пошевелился. Он не знал, что пришла весна и все реликвии собираются воедино. Дикон рывком раздвинул затканные коронами портьеры, впустив в полумрак спальни утреннее сияние. Окна выходили в залитый солнцем висячий сад. Деревца в кадках еще не очнулись, молчали и крохотные фонтанчики, но ясные блики на белом мраморе и воркующие голуби наполняли сердце радостью под стать той, что подхватила юношу у Дарамы. Конец ненастья тоже был победой. Их с Альдо. Окделл отыскал меч, но Ракан это предвидел! Сюзерену не нужно уничтожать озера и вешать пленных, ведь на его стороне благословение истинных богов. Сейчас Альдо получит последний ключ к силе предков, ему больше не нужны дожди и не страшны чужие армии, кто бы их ни возглавлял!

– Альдо, – засмеялся Ричард, – весна! Пришла весна, и у нас есть меч! Урготская купчиха может искать другого жениха!

– Чушь, – государь сонно махнул рукой и отвернулся, – отстань...

Солнечная лапка добралась до ночного столика, алыми ройями вспыхнул бокал. Рубиновый зайчик прыгнул на щеку сюзерена, тот недовольно и резко дернул головой. Как Удо. Отравителя так и не поймали, а гимнеты... гимнеты пропустили герцога Окделла без лишних слов.

Лаптон способен только квохтать, он не посмел задержать Повелителя Скал, не остановил бы и Повелителя Волн. Ему ли ловить убийц? Счастье, закружившее Дика первым весенним утром, утонуло во внезапном ужасе.

– Альдо! – закричал юноша и тут же вспомнил, что кричать как раз и нельзя. Если это опять сонный камень...

– Сбесился, да? – с надеждой произнес сюзерен. – Уродство... Велел же не будить до полудня...

Жив! Жив и здоров, просто смертельно устал. Вся Ракана знает, что сюзерен жжет свечи до глубокой ночи. Это Фердинанд был каплуном и ложился спать с курами!

– Я послал Лаптона к кошкам, – улыбнулся Ричард. – Ты только посмотри, какое солнце!

– Вижу, – ворчливо кивнул ничего не подозревающий друг и повелитель, – но это не повод. Я лег в четыре. Задерни портьеры, глаза режет. Так что случилось? Неужели ты влюбился в приличную девицу? Тогда я тебя прощаю...

– Альдо, – сердце замерло в предвкушении чужой радости, – смотри. Это он!

Развернуть черный с золотом плащ, приложиться губами к реликвии и, преклонив колени, протянуть ее сюзерену... Это было как в лучшей из легенд, но кто сказал, что сказание не может стать явью?!

– Где? – прошептал Альдо. – Где ты его нашел? Как? Это точно он? Ты уверен?

– Я уже держал его в руках... Когда Фердинанд отдал его Ворону. Тогда выпал карас... Видишь, вот отсюда. Эта лунка еще светлая. Другие камни потерялись раньше...

Карас так и сгинул. Повелитель Скал не смог его сберечь, как не смог сберечь Надор, или первое предупреждало о втором, но никто не понял?

Пальцы сюзерена сомкнулись на потемневшей рукояти. Альдо прикрыл глаза, вслушиваясь во что-то, доступное лишь ему. Стало тихо и звонко, как после грозы. Вспомнился Алва, переполненный придворными зал, обезумевший закат. Дикон покосился в окно. Солнце весело сияло на сорвавшем облачную кожуру небе. Оборачиваться кровавым сердцем оно не собиралось.

– Удивительно, – негромко произнес Альдо. – Удивительно чувствовать древнюю силу... Быть ее владыкой и ее частью. Теперь я понимаю обоих Эрнани. Понимаю, почему они отреклись. Слабый такого просто не вынесет...

– Когда эр Рокэ... Когда герцог Алва взял меч, загорелось четыре солнца, – тихо сказал Ричард. – Я тебе рассказывал.

– Солнце может быть лишь одно! – Сюзерен провел пальцами по мерцающему лезвию. – И анакс может быть только один, остальное – обман. Зато мы можем быть уверены, что Алва и в самом деле один из четырех Повелителей. Меч его узнал... Наверное, он был счастлив после стольких лет ощутить древнюю кровь.

– Я его тоже брал, только позже.

– Ты что-нибудь почувствовал?

– Конечно... А Ворон назвал меч дурно сбалансированной железякой.

– Его ковали для иного боя, – кивнул Альдо, – это очевидно. Где ты все-таки его нашел?

– В церкви... В домовой церкви Алва. Мне приснился сон, будто пришел Рамиро Предатель. Он обещал меч в обмен на кинжал, которым его убили. Я обещал...

– Что? – подался вперед сюзерен. – Это меч из сна?!

– Нет. Я понимаю, это странно звучит, но утром я решил отпереть церковь. Ее очень давно не открывали, очень... Меч лежал там. Наверное, Ворон его спрятал перед отъездом в Кэналлоа, а себе заказал похожий... Я еще удивлялся, почему камень в рукояти начал блестеть, а он просто другой. Теперь ты можешь не жениться на урготке.

– Не могу. Сила силой, но золото нам нужно по-прежнему. Анаксия – не только войны, это еще и бездельники, которых надо кормить и одевать. И... не вздумай говорить о мече раньше времени! Пускай Дорак думает, что его ждут всего-навсего Эпинэ с Халлораном. Кстати, ты отдал Рамиро кинжал?

– Я... я положил его в церкви вместо меча.

– Правильно. Долги нужно платить, тем более что тот Алва был хорошим слугой, я и сам бы от такого не отказался. Эрнани не стоил ни его, ни Алана... Что такое, Лаптон?

– Ваше величество, экстерриор умоляет напомнить... Через час прибудет гайифский посол.

– К Леворукому! Велите седлать коней! Мы едем за город. Пусть Вускерд объяснит «павлину», что мы... инспектируем гвардию. – Лицо сюзерена стало лукавым, он понизил голос: – Дикон, мы не можем швыряться молниями во дворце. Он слишком дорого мне обходится.

2

Промытая дождями Дора все равно оставалась страшной. Зато здесь можно было не опасаться ни чужих глаз, ни нечаянных смертей – проклятое место обходили стороной даже кошки. Ричард, будь на то его воля, тоже бы обошел, но сюзерен выбрал Дору, и они поехали. Залитыми слепящим светом улицами. Под темнеющим на глазах небом. Ставшее невидимым солнце превращало непросохшие стены в белоснежный сверкающий мрамор, но над головой нависала свинцовая жуть, а позади неровно клацало. Будто за кавалькадой увязалась хромая лошадь.

– Слышишь? – спросил Дикон улыбающегося чему-то неведомому сюзерена.

– Что? – не понял Альдо.

– Одна из лошадей... Захромала.

– Это дело слуг. – Рука анакса скользнула по сумке с короной. Меч был у Дикона, а жезл доверили Мевену, понятия не имевшему, что и куда он везет. Альдо не хотел рисковать, соединяя реликвии раньше времени.

– Но ты слышишь?

– Не слышу. – Сюзерен озабоченно глянул вверх. – Проклятие, только дождя сейчас не хватало!

Ричарда наползающее ненастье не пугало. Сейчас юношу не напугал бы даже сель, мало того, он бы согласился на дюжину отравленных шкатулок, лишь бы миновать Дору, только выхода не было – герцог Окделл не мог отдать вверенную ему реликвию чужаку и покинуть сюзерена. Судьба избрала Повелителя Скал сперва поверенным позорной тайны Раканов, затем – хранителем заветной реликвии. Он принял ношу, и обратной дороги не стало, а проклятая кляча хромала все сильнее. Дикон оглянулся – кони эскорта шли ровно. Совсем как в ночь, когда Придд отбил Ворона.

– Ну что ты вертишься? – удивился сюзерен.

– Лошадь...

– Нашел о чем думать.

Пахну́ло гнилой водой. Засыпанный канал... Достать из провала все трупы так и не удалось. Теперь гигантскую ямину огораживал глухой забор. Альдо нетерпеливо дернул повод, объезжая препятствие, и золотистый линарец, гордясь царственным седоком, изогнул шею. Сона повернула, не дожидаясь приказа. Солнце било в глаза все неистовей, а небо становилось темней и темней. Неживой свет, сверкание стен, черные стволы, сладковатый запах разложения. Ничего особенного, но как же... зябко.

– Альдо, – сдавленно произнес Ричард, – не нужно тревожить Дору.

– Что-то развалить все равно придется, – пожал плечами сюзерен, – а лучше здешней гнили не найти. Так и так сносить нужно.

Дикон молча кивнул. При виде забитого дощатыми щитами пролома к горлу подступила тошнота.

– Да не бойся ты! – Альдо понизил голос, хотя Мевен не имел обыкновения подслушивать. – Среди анаксов и до колченогого Эрнани ничтожества случались. Если им голову не оторвало, мне тем более.

– Конечно, – Ричард заставил губы раздвинуться в улыбке, – но... Мне трудно... сюда возвращаться. Ты не видел, что тут творилось!

– Да уж! – хмыкнул Альдо. – Подвел ты меня тогда... Хотя все хороши оказались, ну да кто старое помянет...

Отвечать Ричард не стал. Боязнь Доры была слабостью, а потакать слабостям нельзя. Нужно идти навстречу тому, что пугает, и испугать собственный страх. Страх требовал оглянуться, гордость велела смотреть вперед. Гордость победила, юноша почти спокойно послал Сону на грубый бревенчатый мост. Новый, как и закрывавшие проломы в стене доски. Кобыла замедлила шаг и прижала уши, она тоже не хотела в Дору. Пришлось пустить в ход шпоры. Сона вздрогнула, но не заржала, просто повела ушами и перешла на рысь.

Глядя прямо перед собой, Ричард ехал сквозь собственную память и так до конца и не выветрившийся ужас. Дорога была пуста – ни призраков, ни людей, ни хотя бы бродячих собак. У третьего из внутренних дворов Альдо спешился, Дик последовал его примеру. Сапоги глухо стукнули о щербатые плиты. Холодные, это юноша чувствовал даже сквозь подошвы.

– Мевен. – Сюзерен был собран, как перед боем, да это и был бой. Бой за Золотую анаксию. – Передайте то, что вы везли, герцогу Окделлу, возьмите наших коней и оставайтесь на месте, пока вас не позовут. То, что будет происходить внутри, вас не касается. Дикон, пошли!

Ричард не обернулся именно потому, что больше всего на свете хотел даже не отступить – сбежать. В переходах Багерлее бродило эхо, Дора пожирала звуки, как болото следы. Звук шагов и тот был глухим, словно под ногами лежала оголодавшая топь...

– Годится! – решил Альдо, выходя под подбитые светом тучи. – Лучше не придумаешь. Ты тут застрял?

– Нет, – чужим голосом откликнулся Ричард, – раньше... Во втором дворе.

– Нашел место... – рассеянно удивился Альдо, глядя в сердце Доры. Оно было пустым. Ямы зарыли, переломанные доски вывезли. Не осталось ничего, кроме пропитавшихся смертью каменных плит и иссякшей фонтанной чаши.

– Давай меч! – государь властно протянул руку. – И отойди. К фонтану, что ли... Ты – Повелитель, ты под моей защитой, но мало ли... И гляди в сторону.

Дикон послушно оставил сюзерена там, где зимой торчала галерея, а сейчас не было ничего. Дождь все не начинался. Казалось, так будет всегда, особенно в Доре.

Альдо расстегнул сумку, достал корону. Злобными разноцветными глазами вспыхнули драгоценные камни. Раньше они не казались опасными, раньше они были одиноки. Сюзерен почувствовал взгляд и обернулся. Густые брови угрожающе сдвинулись, и Ричард, не дожидаясь окрика, уставился в спящий фонтан, на дне которого стояла мутная зеленоватая вода. Таким Ричард его и помнил, только сухим: вино пустили, когда юноши на площади уже не было. Это без него из каменного зева ударила красная струя, без него бросились к королевскому угощению обезумевшие пьяницы, без него падали, захлебываясь в кислой жиже, а вино перехлестывало через выщербленные края и растекалось по площади, смешиваясь с блевотиной, обмывая упавших...

Старый фонтан бил, пока не иссяк. Вино и грязь впитались в камни, их смыли бесконечные дожди, но Ричарду казалось, что над площадью висит одуряющий, жуткий запах, а треснувший мрамор сочится ядовито-зелеными слезами. Юноша потряс головой, прогоняя непрошеную дрему – бессонная ночь есть бессонная ночь, – и позволил себе повернуться к сюзерену. Тот стоял лицом к солнцу, высоко подняв жезл и меч. Неистово сияли камни, а вот золото терялось в светлых волосах. Казалось, вокруг чела анакса пляшут странные звезды.

Отвести взгляд от воплотившей в себе древнее величие фигуры было почти невозможно, но Ричард вспомнил про запрет и, опустив глаза, медленно пошел вокруг фонтана. Вода в нижней чаше, лишь слегка отдававшая зеленью, на глазах обретала сходство с обратившимся в изумруд медом. Гладкая вязкая поверхность слегка колебалась, словно дышала, и тянула к себе. Ласково, но неодолимо. Дикон склонился над оживающим зеркалом, любуясь тем, как пляшут по дрожащей поверхности малахитовые блики.

Текучий зеленый янтарь неспешно заполнял старый фонтан, запах вина становился тоньше и слаще, слегка кружилась голова, словно над пропастью или в ожидании чего-то важного. Так на площади Фабиана Ричард Окделл ждал, когда прозвучит его имя. Ариго и Килеан струсили и предали. Их смерть была легкой, слишком легкой... Слишком просто погибли и те, в Надоре. Поднять голос и руку на Повелителя, на потомка богов, и всего лишь попасть под обвал. Ничего не поняв, даже не испугавшись. Умереть без слез, без криков, не раскаявшись, не моля о прощении, умереть не на эшафоте... Это не кара, это милость! Скалы милостивы, слишком милостивы к ослушникам... Слишком... Не надо их слушать. Не надо прощать. Не надо ждать. Жизнь коротка, надо брать все и сразу... Все, что ты хочешь, – твое. Иди и бери! Надо действовать... Действовать!

Зеленый мед заполнял бассейн почти до половины, когда в глубине что-то проступило. Что-то длинное и смутное неспешно всплывало, обретая очертания. Это был человек, мужчина... Неподвижный, спящий. Порождение зеленого янтаря, он поднимался лицом вверх. Разобрать черты сквозь дышащую вязкую толщу было трудно, но Ричард все же узнал Айнсмеллера. И закричал.

3

Струи ливня вдребезги разнесли зеленое зеркало. Стало холодно и светло, несмотря на хлынувший наконец дождь. Хватая ртом воздух, Дикон глядел в фонтан, на дне которого весело пузырилась лужа. Обычная, дождевая, серо-бурая, она стремительно росла, но это не было страшным...

– Дикон! – Оклик сюзерена окончательно прогнал глупый сон. – А ну сюда! Быстро!

Альдо прятался в арке, и Ричард, с наслаждением шлепая по живой чистой воде, бросился к нему. Дождь лил сплошной стеной, ветер сплетал толстые струи в косы, в мгновение ока юноша промок до нитки, но лучше мерзнуть, чем спать. Два безумных сна в один день – от этого недолго и с ума сойти.

– Чего ты орал? – в лоб спросил Альдо. – Дождя испугался?

– Мне показалось, в фонтане Айнсмеллер, – признался юноша и тут же понял, каким дураком выглядит.

– Кто? – Альдо выглядел озадаченным. – Ты что, заснул?

– Наверное. Не понимаю, как это вышло.

– Не выспался, вот и вышло. Значит, ты ничего не видел?

– Только тебя... В самом начале. Ты поднял меч и жезл. Я вспомнил, что ты запретил смотреть, стал смотреть в фонтан, а там...

– Правильно, что отвернулся. Ричард, ты раньше видел корону Раканов? При Фердинанде?

– Один раз. После Сагранны. Когда эру Рокэ отдали меч...

– Жаль, он не получил сразу и корону. – Альдо усмехнулся, но словно бы через силу, и откинул со лба потемневшие от воды пряди. Мокрые, они больше не походили на старое золото.

– С короной что-то не так? – испугался Ричард.

Сюзерен поморщился.

– Или с жезлом, – задумчиво произнес он. – Надо бы проверить. А ну-ка надень!

– Я? – не сразу понял Дикон. – Как?

– На голову! Вряд ли она еще на что-то налезет.

– Это же корона Раканов!

– Очень на это надеюсь. Надевай!

Дикон послушно принял тяжелый обруч. Камни больше не смотрели глазами закатных тварей, вновь став тем, чем родились: крупными изумрудами, сапфирами, алмазами. Странно, почему в венце нет ни единой ройи?

– Хватит любоваться! – прикрикнул сюзерен и усмехнулся, почесав переносицу. – Обещаю в государственной измене не обвинять.

– Сейчас! – Надеть корону Раканов! Когда-нибудь он расскажет об этом сыну...

Золотая холодная вечность сжала виски. Венец лег плотно, но Дикон все равно замер, боясь шевельнуться. Раньше у Повелителей тоже были короны, но по милости эсператистов все пошло прахом. Сперва венцы и имена, затем честь и память... Ричард не видел венца Скал даже на портретах.

– Что ты чувствуешь? – требовательно спросил государь. – И что видишь?

Юноша не чувствовал ничего, а видел арку, в которой они прятались, напряженное лицо Альдо и мокрую площадь, но как же хотелось взглянуть на себя в древнем венце. Пусть на миг, пусть в дождевой луже, но увидеть и запомнить. Ноги сами вынесли Ричарда из укрытия под расплясавшийся дождь и приросли к каменным плитам, потому что на кромке фонтана стояла маленькая ювелирша. На голове стащившей карас толстушки сверкала мокрыми стекляшками корона. Дик уже видел ее во время давки, но лишь сейчас понял, как она похожа на венец Раканов!

– Девочка! – крикнул Ричард. – Девочка, постой!

– Девочка, – передразнила толстушка, размахивая перед носом растопыренными пальцами. – Девочка, постой!..

– Девочка. – Ричард лихорадочно сунул руку в карман в поисках чего-нибудь блестящего. – Девочка, хочешь кольцо? Настоящее, золотое...

– Хочешь кольцо? Хочешь?

– Девочка, ты не знаешь, где...

– Девочка, ты не знаешь, где... – Паршивка спрыгнула с фонтана и сосредоточенно запрыгала на одной ноге. – Ты не знаешь, тынезнаешьтынезнаешьтынезнаешьтынезнаешшшш...

Дождь хлестал как из ведра, но белое платьице оставалось сухим, а на круглой рожице не было ни единой капли. Доскакав до места, где была галерея, девчонка встала и подбоченилась, словно торговка.

– Ну! – завизжала она. – Чего приперся? Чего пялишься? Шмызрун поганый! Пшел вон! И суляпявца своего забирай! Оба вон! Совсем вон! Вы мне не нужны... Это мой дом! Это мой город! Никого не пущу! Сейчас как дам!!!

Сумасшедшая. Сошла с ума в Октавианскую ночь. Живет здесь, но кто ее кормит? Сторож? Есть же здесь какой-нибудь сторож...

– Девочка, где ты живешь?

– Трак-так-так, – завопила сумасшедшая, высовывая язык, – ты дурак! И тебе щас будет ШМЯК!

– С кем ты живешь? Мне надо...

– Иди вон! – Босая ножка хлопнулась в лужу, подняв тучу брызг. – Жуй ворон, у тебя в носу пистон!

Ее надо поймать, отвести к сторожу, расспросить. Камень у нее, конечно же, у нее!

– Вон-вон-вон-вон!

– Дикон! – Сжимавшая виски тяжесть исчезла. Сюзерен... Святой Алан, он забыл даже про сюзерена!

– Если ты решил утопиться, то в Данаре быстрее. – Государь держал в руках корону и смеялся, но глаза его были серьезными. – Что с тобой было? Говори, мне нужна правда. Любая.

– Я видел девочку в короне. – Солгать Альдо Ричард мог, только спасая жизнь сюзерена или... жизнь Катари. – Она с Золотой улицы... То есть жила там до погромов, а теперь живет здесь. Я ее видел перед самой давкой...

– И это все?

– Все. – Не повторять же глупые дразнилки, да он их и не запомнил. – Альдо, а ты ее не видел?

– Разумеется, нет. Я чужую корону не надевал...

– Ты сам мне велел.

– Я хотел посмотреть, что с тобой будет. Все это очень странно... Ладно, Дикон, ты весь мокрый, я немногим лучше. Поехали, благо дождь кончается. Обсушимся у его высокопреосвященства.

Глава 5
Талигойя. Ракана (б. Оллария)

400 год К.С. 6-й день Весенних Ветров

1

Ворон сорвался с острой колокольни и взмыл в небо. Он уже привык к городу, в который его привезли, и не спешил возвращаться в родные горы. Черный хищник не знал, что за его полетом следят сотни глаз. Люди задирали головы, значительно кивали, шепотом произнося запретное имя. Во́роны поменялись местами. Вернувший птице свободу угодил в клетку, но круживший над Нохой не позволял о нем забыть...

– Дурная примета, – нерешительно произнес Мевен, провожая глазами одинокую тень. – Мой государь, может быть...

– Эта примета будет каркать еще лет триста, – прервал гимнет-капитана сюзерен. – Мы не собираемся столько ждать. И помните – мы не хотим столкновения, но если нам его навяжут, от церковных крыс должны остаться одни хвосты. Ясно?

– Да, государь. Мы исполним свой долг. Даже самый неприятный.

– Отлично!

Нельзя сказать, что аббатство кишело солдатами, но сомнений в том, что Левий готов к бою, не было. Тем не менее полковник в сером подчинился приказу и ворота не закрыл. Он даже не возразил, когда в первый двор вошла рота южан.

– А наш голубо́к боится летать против Агариса, – шепнул Альдо. – Вот и хорошо, сегодня мне свара не нужна.

– Его высокопреосвященство ждет, – объявил Пьетро. В этот раз он не трясся, ведь за его плечом маячили двое офицеров.

– Нам не нужны провожатые, – улыбнулся Альдо, – мы помним дорогу.

– К сожалению, внутрь пробрался некто, не известный ни его высокопреосвященству, ни солдатам вашего величества. – Полковник в серокрысином мундире был вежлив, но настойчив. – Пока его не найдут, Ноха небезопасна. При всем уважении к доблести сопровождающих ваше величество гимнетов мы не можем оставить ваше величество без охраны.

– Долг есть долг, полковник, – одобрил сюзерен. – Что ж, провожайте.

Они шли, а церковники их именно что провожали, потому что Альдо знал дорогу отменно. Государь стремительно шагал хмурыми переходами, вынуждая непрошеных стражей убыстрять и убыстрять шаг. Внутри Ноха, как и Багерлее, напоминала Лаик, только более ухоженный. На лестницах лежали скромные ковры, на каждом шагу стояли светильники, пахло какими-то курениями.

За двойным рядом колонн показался зал, почти повторявший лаикскую приемную, в чистых окнах блеснули омытые недавним ливнем крыши. Ноха словно бы улыбалась, и Дику подумалось, что он видит древнее аббатство в четвертый раз и что дуэль с Эстебаном, благословение Оноре, даже коронация Альдо были не столь важны, как предстоящий разговор.

Серый капитан распахнул двери. Запахло шадди. Теплый запах напоминал о пропущенном завтраке и отложенном обеде. Пьетро исчез в приемной. Альдо окликнул Мевена:

– Гимнет-капитан, ждите здесь. Полковник, надеюсь, в покоях его высокопреосвященства нет злоумышленников?

– Это невозможно. – Шутки агарисец не понял. Альдо, не ответив, шагнул в южную горечь, и Ричард рванулся следом. Юноша не собирался оставлять сюзерена наедине с эсператистской крысой, тем более что речь шла о гальтарских реликвиях.

О тайнах Раканов Дикон знал больше Эпинэ и Придда, вместе взятых, но слишком о многом приходилось молчать. Со стороны могло показаться, что супрем дальше от государя, чем даже Карваль. Что ж, эта поездка расставит все по местам.

– Вы привели герцога Окделла? – Кардинал улыбался, но его улыбка была недоброй и какой-то липкой. – Следовательно, ваша цель не исповедь, каковой вы, к слову сказать, избегаете со дня коронации.

– Мы не готовы признаваться в грехах. – Сюзерен тоже улыбнулся. – Нас больше волнуют дела.

– Важнее спасения собственной души лишь спасение тех, кто тебе доверился, – напыщенно произнес человечек в сером. – Нынешняя погода располагает к простуде, особенно если попасть под дождь. Невольное купание требует горячего вина, или вы предпочитаете шадди?

Уже знает! Святой Алан, он уже знает о поездке в Дору!

– Благодарю, ваше высокопреосвященство, – решительно произнес Альдо. – Герцог Эпинэ, без сомнения, воспользуется вашей любезностью при первом же случае, но мы не имеем обыкновения пить вне дома. Особенно там, где бродят злоумышленники.

– Во время разговора горло пересыхает. – Левий опустился в кресло, чем не преминула воспользоваться трехцветная кошка. – Почему бы вам не послать за питьем во дворец?

– Мы не можем терять время, как, без всякого сомнения, и ваше высокопреосвященство. – Сюзерен говорил строго и спокойно, как на Совете. – Нам весьма неприятно об этом говорить, но возникли серьезные сомнения в подлинности так называемого жезла Раканов. Мы хотели бы выслушать объяснения.

Так вот в чем дело! Жезл оказался подделкой, то-то Левий с ним так легко расстался, но Альдо мог бы и сказать, в Доре их никто не слышал... Сюзерен бы и сказал, если б не выскочившая под дождь сумасшедшая ювелирша. Она была, что бы Альдо ни говорил, и ее придется искать...

– Обвиняющий Церковь обвиняет Создателя. – Левий невозмутимо гладил кошку, торчащий в углу Пьетро совсем вжался в стену.

– Мы еще не обвиняем, по крайней мере, всю Церковь, – отрезал сюзерен. – Мы всего лишь подозреваем, что переданный вами жезл – подделка.

– На чем основано это подозрение? – Гладкая, как у женщины, рука продолжала ласкать почти закатную тварь. – И чем объяснить, что сомнения возникли после того, как Ноху посетил странный гость? Гость, которого пропустила внешняя охрана.

Голубые глаза церковника смотрели прямо. Он не собирался оправдываться, а уличить такого во лжи трудно. По крайней мере, не признавшись в обретении Меча. Если б только за Левием не стояла агарисская свора... но, пока Сила не покорится Альдо, придется соблюдать вежливость.

– Солдаты Карваля и Халлорана отлично вышколены. – Сюзерен не дал увести себя в сторону. – Они клянутся, что в Ноху не прошмыгнула и кошка, и мы им верим. Им, а не тем, кто склоняет к лжесвидетельству и подменяет... ценности.

– Вы имеете в виду предшественников герцога Окделла на посту супрема? – негромко осведомился клирик, перебирая кошачий мех. – Вы правы, по крайней мере, в отношении процесса герцога Алва. Найденные вашими чиновниками якобы улики были на редкость жалкими.

– Вы знаете, что мы имеем в виду! – Альдо поднялся, Левий остался сидеть. – Ваше высокопреосвященство, где подлинный жезл Раканов?

– Я предполагал, что там же, где подлинный Ракан. Вы полагаете, я ошибаюсь?

– Вы не ошибаетесь, – припечатал сюзерен, – вы лжете! Палка белого золота, которую вы нам всучили... никуда не годный хлам! Мы требуем ответа. Где жезл?

Кардинал еще раз погладил кошку, неспешно ссадил на пол и поднялся. Он едва достигал государю до подбородка.

– Сын мой, это я требую ответа. На что именно не годится святой жезл, врученный мне матерью нашей Церковью? До меня раз за разом доходят слухи о том, что ты, сын мой, впадаешь в мерзость демонопочитания. Твои слова, сказанные в присутствии двоих свидетелей, служат косвенным подтверждением твоей вины. Я более не считаю тебя достойным хранить святую реликвию. Верни ее Церкви.

– Мы не настолько легковерны и глупы, чтобы расстаться с уликой! – В глазах Альдо сверкнула молния. – Так называемый жезл будет передан конклаву в присутствии надежных свидетелей. Сегодня мы ограничимся тем, что переведем в Багерлее Рокэ Алву и возьмем под свое покровительство Катарину Ариго.

Кардинал коснулся болтавшегося поверх рясы эмалевого голубя. Он все еще был спокоен. Это Пьетро трясся, как кролик, судорожно тиская свои жемчужинки.

– Герцог Алва в присутствии иноземных послов передан мне на поруки. – Как же отвратительна и нагла безнаказанность! – Твои еретические утверждения, сын мой, никоим образом этого не отменяют, тем более что залог принятого решения – святой жезл – остается в твоих руках. Собери послов Золотых Земель, верни реликвию, повтори и обоснуй твои обвинения, и ты будешь выглядеть хотя бы серьезно. Что до госпожи Оллар, то она находится в обители по собственному выбору и по ходатайству своего кузена.

– Эпинэ передумал, – бросил Альдо кардинальской макушке, – госпожа Оллар едет с нами.

– Я не слышу чужих мыслей и не намерен принимать на веру чужие слова. – Кардинал снова сел. Смешно, но сидя он казался почти рослым. – И я не намерен выдавать госпожу Оллар тем, кто погубил ее супруга.

– Фердинанд покончил с собой, – не выдержал Дикон. – Это был его первый достойный поступок...

– Самоубийство есть грех, – клирик вновь тронул голубка, – падающий на самоубийцу и того, кто подтолкнул его на пагубный путь. Последний в глазах Создателя не столь отличен от убийцы, но сам ли умер Фердинанд Оллар?

– Ваше высокопреосвященство, хватит морочить нам голову! – прикрикнул Альдо. – Приведите сюда вдову Оллара. Пусть она или повторит ваши обвинения, или опровергнет вашу ложь. И заодно скажет, хочет уехать с кузеном в Ариго или нет.

– В Ариго? – поднял бровь кардинал. Он был удивлен, как и Ричард. – О подобном предложении следует знать из первых уст. Пьетро, передай госпоже Оллар все, что здесь прозвучало. Если она сочтет возможным прийти, проведи ее сюда.

2

Катари еще сильней похудела, этого не скрывало даже бесформенное, подбитое мехом одеяние. Осунувшееся личико стало совсем детским, из-под вдовьей вуали выбивались трогательные светлые завитки. Королева спешила на зов родной Ариго, ей было не до того, чтоб прихорашиваться, да она никогда этого и не любила.

– Ваше высокопреосвященство, – тихо сказала женщина, – вы меня звали. Что я должна...

– Вы ничего не должны, сударыня. – Сюзерен выступил вперед и галантно поклонился, а вот у Дикона при виде уже почти неземного существа потемнело в глазах. – Вы ничего никому не должны, сударыня, – повторил Альдо, протягивая руку, и Катари бездумно вложила в широкую ладонь восковые пальчики. Ричард заметил, что губы королевы искусаны в кровь. Женщина чего-то или кого-то боялась. Если Левия, то она согласится уйти.

– Вы собирались передать госпоже Оллар предложение ее кузена перейти под его покровительство и уехать в Ариго, – сварливо напомнил кардинал. – Моя гостья нездорова и вряд ли расположена к долгим беседам.

– Я... Сегодня я чувствую себя лучше. – Взор Катарины блуждал по комнате, словно кого-то искал. Ричард все понял и встал рядом с Альдо. Вмешаться было невозможно, но юноше удалось поймать ускользающий испуганный взгляд. Святой Алан, только бы она поняла! Только б не растерялась, не вспомнила старых обид... Почему раньше они понимали друг друга с полуслова, а теперь каждая встреча возводит между ними стену?

– Ваше высокопреосвященство, – прошептала королева, – я... я поговорю с Альдо Раканом. В присутствии сына Эгмонта Окделла он не причинит мне зла.

– Я никогда не причиню зла женщине, – мягко сказал Альдо, – к тому же почти святой.

– Я не боюсь, – не очень уверенно откликнулась Катари. Теперь уже она ловила взгляд Дикона, и юноша успокаивающе улыбнулся.

– Что ж, дитя мое, – кардинал прямо-таки излучал заботу, – надеюсь, недолгий разговор не повредит твоему здоровью. Через полчаса я вернусь.

– Ваше высокопреосвященство... – торопливо начала Катари, но сюзерен ее остановил:

– Ваше высокопреосвященство, вы слишком охотно уступаете нам свой кабинет. Благодарим за заботу, но мы предпочитаем говорить с госпожой Оллар в другом месте. Желательно в саду.

– Пройдите на террасу, – окрысился Левий. – Моя духовная дочь не покинет аббатство. Более того, пока вы в Нохе, она не покинет этого здания.

3

Терраса была той самой, на которую сюзерен выходил в день коронации, только теперь внизу было пусто. Пустым и чистым было и небо, о пронесшемся ливне напоминали лишь казавшиеся осколками зеркал лужи.

– Сестра, – проблеял Пьетро, – сейчас вам принесут кресло и одеяла.

– Не нужно. – Катарина благодарно улыбнулась способному лишь перебирать свои четки ничтожеству. – Разговор будет недолгим, мне нечего сказать этим... людям.

– Сестра, – второй монах, в отличие от Пьетро, был не овцой, а псом, – если мы понадобимся...

– Сударыня, – Альдо обращался к Катари, но смотрел на церковника, – клянусь, мы не воюем с женщинами, но имеем обыкновение добиваться своего, иначе бы нас здесь не было.

– Я позову, – невпопад пообещала Катари. Она стояла у балюстрады и смотрела на золотящиеся шпили. Бледную щеку погладил солнечный луч, напомнив сонет Веннена. Поэт завидовал солнечному зайчику на губах любимой и цветам у ее ног, Дик полностью разделял эти чувства. Место Катарины Ариго было у озера среди цветущих рощ, а не в монастырской могиле.

– Вас позовут, – с расстановкой произнес Альдо, и Дик подавил вздох. До озера счастья им с Катари было невыносимо далеко.

Монахи переглянулись и убрались. Первым – пес, вторым – овца. Если б еще и Альдо оставил террасу... Хотя бы на пять минут!

– Сударыня, – голос государя зазвучал спокойно и ласково, – я намерен забрать вас из Нохи. Для вашего же блага. Вы сможете жить в доме вашего кузена или вернуться в Эпинэ.

Катарина медленно покачала головой.

– Вы отказываетесь? – Альдо не казался удивленным, похоже, он другого ответа не ждал.

– В моем нынешнем положении я нуждаюсь лишь в прощении Создателя.

– Сударыня, вы нужны Роберу.

– Я всегда рада видеть кузена, но меня лишили этой возможности. Вы лишили...

– К сожалению, это было необходимо. – Альдо никогда не лгал. – Кардинал Левий – враг Великой Талигойи. Мы уважаем вашу веру, сударыня, но Левий не Создатель и даже не Церковь. Он пускает в ход недостойные средства, мы вынуждены защищаться. Нам не хотелось бы, чтобы вы пострадали из-за интриг кардинала.

– Моя жизнь стоит недорого. – Катарина стиснула руки. Когда она волновалась, она что-то теребила – ветку, четки, шарф, – но сейчас в тонких пальцах не было ничего. – Я вдова, мои дети в безопасности. Талиг вырастит их достойными людьми... Более достойными, чем это удалось бы моему несчастному мужу.

«Талиг вырастит»! «Талиг»... Катари надо забрать, пока не случилось непоправимое, пусть даже насильно. Если на это не отважится Иноходец, это сделает сын Эгмонта!

– И все же подумайте, – не сдавался государь. – Вы молоды, прекрасны, свободны. Ваше первое замужество не принесло вам счастья, но это не повод хоронить себя заживо. Спросите у моей бабки...

– Матильда Алатская не была королевой. – Сколько грусти в этом голосе, грусти и безнадежности! – Если она и виновна, то лишь перед своей семьей, а я... Я была хорошей дочерью, я не думала, я слушалась... Я отреклась от брата, хотя чувствовала, что он не мог... Жермон слишком прост для старого колдовства, но я рвала его письма, ведь так велела мать. Потом я узнала, чьи книги это были, но так и не решилась сказать правду, даже... даже прочитав их. Я слишком долго боялась, но теперь с этим кончено. Мне нечего терять. Пусть будет что будет.

– Робер придет в отчаяние. Не сомневайтесь – он примчится вас умолять, вам придется повторить ему эти слова...

– Я повторю. Простите, воспоминания приходят так внезапно... Я остаюсь в Нохе, это мой выбор. Я могу вернуться к себе?

– Чуть позже. Я должен задать вам несколько вопросов. Ответы на них вам известны. Не пытайтесь меня обмануть, у вас это не получится.

В голубых глазах плеснулась боль, но женщина справилась.

– Только Создателя невозможно обмануть, но я никогда не умела лгать.

– Тем лучше. Сударыня, вы хорошо помните корону Раканов?

– Корону? – Катарина широко распахнула глаза. – Я не понимаю...

– Вы можете назвать приметы, по которым можно отличить подлинный венец от подделки?

– Слуги, которые за ней следили, знают эту вещь лучше меня.

– Вы уходите от ответа.

– Просто я... я боялась на нее смотреть... Эти камни, они полны... скверны! Кажется, на грани одного из изумрудов есть щербинка, очень маленькая... А сапфир, прикрытый золотым листком, звездчатый... Этот камень не такой, как остальные. Он светлый. Фердинанд... Мой супруг хотел его вынуть и оправить в медальон... Для меня... Я отказалась.

– Вы узна́ете этот камень?

– Наверное...

– Смотрите.

Под солнцем вновь вспыхнули злые разноцветные глаза. Катари слабо охнула и закусила губу.

– Это она! – кивнула она.

– Но вы даже не взглянули.

– Это она, – упрямо повторила женщина, отступая к балюстраде. – Я думала, все прошло, а они... Даже здесь!

– Сударыня, – Альдо шагнул к королеве, – что значат ваши слова?

– Молния, – Катарина не отрывала завороженного взгляда от короны, – эшафот и тронный зал... Молния...

4

– Откуда?! Откуда ты это знаешь? – Слова сами вылетели изо рта. – Это Ворон тебе пел?

– Герцог Окделл, вы забываетесь! – Глядящая на Дикона ледяная статуэтка не казалась ни растерянной, ни испуганной. Такой Дикон видел Катари только раз, когда едва не рассказал о ее беде сюзерену, но сейчас молчать было нельзя. Слишком многое зависело от древней песни.

– Мой государь, – Скалы тоже могут быть холодны. – Госпожа Оллар знает Слово Молний.

– Я это уже понял. – Лицо Альдо стало вдохновенным. – Сударыня, дальше!

– Я не помню, – солгала статуя, и Дикон понял, что ошибался. Катари превратили в лед не гордость и не обида, а ужас.

– Альдо, – выдохнул Ричард, – позволь мне поговорить с... госпожой Оллар наедине.

Сюзерен внимательно посмотрел на замершую женщину и кивнул, но Катарина шагнула вперед:

– Я ничего не знаю. – Кричит она или шепчет? – Ничего!.. Это сказки... Злые древние сказки! В них нет ничего, кроме зла и пустоты... Пока не поздно, забудьте!

– Вы лжете, вернее, пытаетесь, но вы и впрямь этого не умеете. – Альдо протянул руку, Катари отшатнулась. – Вы знаете многое, вы проговорились... И про брата, и про Слово, и про то, что в юности занимались магией. Нам нужны ваши знания, госпожа Оллар.

Она отступила еще на шаг и прижалась к колонне, сбив вуаль. Солнечные завитки окружили бескровное лицо, превращая его в икону.

– Оставьте меня, или я закричу!

– Вы не закричите, сударыня, и никого не позовете. – Альдо понизил голос. Хрипловатый шепот бил в уши, как самый страшный крик. – Я уже говорил, что не воюю с женщинами. Лично вам ничего не грозит. Я знаю, вы не боитесь смерти, вы не боитесь за своих детей, но вы ошибаетесь, утверждая, что вам нечего бояться... Вы считаете себя королевой, вы думаете, что в ответе за подданных, так вот... С вами ничего не будет, но если вы не расскажете все, что знаете про Слово Молний и гальтарские реликвии, будут умирать заложники. Сегодня – один, завтра – четверо, послезавтра – шестнадцать. И в ответе за это будете вы!

– Нет, – Катарина схватилась за горло, – вы не сделаете этого! Нет!

– Я сделаю это, сударыня. – Альдо стоял почти вплотную к королеве. – Во имя Великой анаксии. Во имя Кэртианы, которую пора тащить из болота... Я сделаю это по праву Ракана, обещаю вам! Каждый день будет умирать вчетверо больше заложников. Клянусь Истинными Создателями!

– Нет, – выдавила Катарина. – Нет...

– Нет, если вы заговорите. Понимаю, вам мешает ваш намалеванный Создатель. Вспомните, что говорит Эсператия про не предотвративших убийство. Вы считаете себя праведницей? Вы пойдете в Закат, и у врат вас встретят умершие по вашей вине заложники.

– Нам больше не о чем говорить. – Два голубых взгляда: клинок и звезда. – Герцог Окделл, вас не затруднит позвать брата Пьетро?

– Альдо! Катари! Катари, ты не понимаешь...

– Это вы не понимаете, Повелитель Скал. И в этом ваше счастье.

– Ракан – избранник Кэртианы! – Дикон шагнул к Катари, ловя ее взгляд. – Мы должны ему помочь! Мы, эории! Ты знаешь то, что забыл Робер... Ты рассказывала, что пыталась постичь магию. У тебя не получилось и не могло получиться, ведь ты – женщина. Расскажи... Ради... ради моего отца!

– Ради твоего отца... – Она все-таки сказала ему «ты»! – Ради тебя... Ради всех я должна молчать. Пусть я пойду в Закат, пусть кто-то умрет, но Оллария уцелеет...

Серые одежды сливались с серебристым мрамором, и королева казалась ожившим барельефом. Она все еще пыталась кого-то защитить. Она все еще ничего не понимала!

– Сила – это проклятие... – словно оправдываясь, произнесла Катари. – От нее не зря отказались не только Раканы, но и Придды, и даже Алва... Забудьте о Слове, о Короне, о Мече! Они не ваши, они не станут вашими никогда!

– Катари... – Если ее не убедит это, ее вообще ничего не убедит! – Меч у нас. Его отдал Рамиро Предатель...

– Да, сударыня, – подтвердил Альдо, – меч у нас. Если угодно, вы его увидите. У нас есть все, кроме Слова Повелителей, но я подчиню Силу и без них.

– Это невозможно. – Катари говорила твердо и устало, она верила в свои слова. – Для вас невозможно. Вы не хозяин, иначе бы...

Королева замолчала, безвольно опустив руки. Послышался звон колокола. Вторая дневная служба... Матушка никогда ее не пропускала.

– Что «иначе», сударыня? – Сюзерен не мог отступиться, но лучше бы он ушел, предоставив дело любви и сыну Эгмонта.

– Существует предел всему, его не переступить. – Взгляд королевы был устремлен куда-то ввысь. – Мы – это только мы... Альдо Ракан, вы принесли Талигу зло, но я не хочу стать причиной еще и вашей смерти. И других смертей... Если вы соберете все, что нужно, если даже узнаете Слово, вы не удержите древних тварей... Они пожрут и вас, и Олларию. Их никто не остановит, у нас нет Эридани Самопожертвователя. Никто не приручит нохского ворона, никто не оседлает Моро, никто не подчинит Силу... Никто.

– Как знать, сударыня, – засмеялся сюзерен. – В одном вы уже ошиблись. Моро с осени возит вашего кузена.

– Нет, – почти улыбнулась Катари. – Рокэ велел им остаться вместе, и они подчинились... Оба. Ему подчиняются все: люди, кони, даже сны... Ему – не вам.

– Окделл! – Альдо яро сверкнул глазами. – Велите Мевену доставить мне эту клячу. Сюда. Немедленно!

Глава 6
Талигойя. Ракана (б. Оллария)

400 год К.С. 6-й день Весенних Ветров

1

С избранником и надеждой Кэртианы ничего не случится. Ничего! Судьба раз за разом спасает последнего Ракана от гибели. Судьба привела его к престолу, остановила его врагов, вернула реликвию. Мертвый враг и тот признал право Альдо на меч, а Моро всего лишь лошадь. Тварь из плоти и крови.

Робер ездит на мориске чуть ли не каждый день... Конь пускает к себе конюхов. Когда Эпинэ болел, Моро проминал Карваль, да и сам Дик в Варасте держал жеребца под уздцы. Тот хоть и вырвался, почуяв кровь, нападать не стал, а просто удрал к хозяину... К Ворону – все дело в нем! Моро – обычный конь, пусть и с норовом, это молва превратила его в демона, ведь Алва не может ездить на простой лошади. Вот вам и мориск-убийца, а он еще никого не убил. Даже не покалечил. Сона – его полусестра, она чудная девочка, никогда не подведет, не то что Карас... Линарцы вообще опасней морисков, потому что глупей и пугливей.

– Ричард... – Дрожащий любимый голос. Совсем рядом. – Ричард, можно вас попросить...

– Ваше... Госпожа Оллар, я к вашим услугам!

– Ричард, пожалуйста, отговорите его... Я все скажу про реликвии. Это же совсем просто, у древних все просто, только не надо Моро! Он принадлежит Алве... Ноха – святое место, убивать здесь – грех... Я... я не хочу стать убийцей даже... такого человека. Скажите ему...

– Сударыня, в этом нет необходимости. – Сюзерен вернулся на террасу, а Ричард и не заметил! – Мы не имеем обыкновения нарушать свое слово. Мориск будет здесь с минуты на минуту. Когда вы убедитесь в его покорности, мы поговорим о древних обычаях. Не раньше.

– Мы никогда о них не поговорим, – безнадежно прошептала королева. – Вы погибнете... По моей вине...

– Скоро вы заговорите иначе. – Сюзерен раздраженно повернулся и пошел вдоль балюстрады. Дик оглянулся на Катари. Прикрыв глаза, она что-то шептала. Молилась? Дикон бросился за Альдо, понимая, что нужно что-то делать. Сюзерен обернулся, его глаза предостерегающе сверкнули:

– Надеюсь, ты не станешь повторять эти бредни?

Кэртиана спасет сюзерена, но у Катари слабое сердце. Кэртиана спасет от гибели, но Альдо не должен упасть с лошади на глазах церковников!

– Моро в самом деле опасен! Эмиль говорил, он из тех, кто нападет и добьет при случае...

– «Эмиль говорил»... Ты еще Придда вспомни! Нет, я просто обязан объездить эту тварь, а то мои подданные окончательно спятят...

– Альдо... – Его надо остановить если не ради его самого, то ради Катари! – Альдо, госпожа Оллар все расскажет, если...

– Она это сделает без всяких «если». Раз уж ты собрался на ней жениться, запомни: никогда не уступай плаксам. Что до этой твари, то на нее наденут железо построже, и пусть только попробует дурить!

– Моро слабоуздый!

– Тем лучше! Я не собираюсь ехать на нем в Гальтару, но болтовне о том, что «никто, кроме Ворона...», надо положить конец раз и навсегда.

– Альдо!

– Еще слово, и ты отсюда уйдешь. Под конвоем. Скажи лучше, что она имела в виду про древних? Что у них просто?

– Вы задаете странные вопросы, юноша. – Гость стоял спиной к витым паонским шандалам, но света хватало, и Дик понял свою ошибку. Пришелец не был Алвой, хоть и походил на него. Вернее, это Ворон походил на пришельца, как сам Ричард на отца и святого Алана. Родовых черт не скрыть, но Рокэ был младше и злее. Сон продолжался, становясь все невероятнее, и Дик подумал, что будет жаль, если утро все сотрет. И еще пришло осознание: он видит сны каждую ночь, просто они забываются.

– Вы – Рамиро, – твердо сказал Ричард. Удивительное ощущение – говорить с легендой, знать, что это во сне, и желать ответа.

– Забавно. – Темноволосый человек присел на краешек стола и распечатал откуда-то взявшуюся бутылку. – Вам нельзя отказать в определенной логике, ну так следуйте ей до конца... Вы ищете меч, но что за меч без щита, а отдать вам щит не властен никто.

– Все правильно! – И все на самом деле просто! – У нас есть меч, жезл, корона, но Создателей было четверо! Рамиро отдал меч, он мог это сделать... Когда Ворон взял его в руки, загорелось четыре солнца... Ты говорил, что война – это для Ветров и Молний. Меч и Щит! У нас нет щита...

– Точно! – Альдо больше не злился, наоборот. – И как мы в самом деле не догадались?! Должно быть четыре реликвии. Вернее, четыре и одна, объединяющая и подчиняющая. Ветра и вправду меч. Волны – жезл, ведь я его чувствую, а Иноходец и ты – нет. Корона все объединяет, в ней заключена Сила, но без Скал и Молний она спит. Эрнани... Все упирается в Эрнани! Эта гадина позаботилась, чтобы реликвии никогда не встретились. Он оставил себе корону, потому что не мог не оставить, отдал меч Борраске, а жезл – эсператистам. Тут Левий не врет, но от этого не легче. Молнии и Скалы... Где они? В Гальтаре? Ты думаешь, Молнии – это щит?

– Да... То есть нет. – Рамиро заговорил о щите с Повелителем Скал. Скалы – закон, защита, незыблемость. – Щит – это Скалы, а Молния... Может, копье?

– Ваше величество, – поднявшемуся на террасу Мевену явно было не по себе, – приказ выполнен. Конь доставлен в Ноху генералом Карвалем. Тем не менее я...

– Давайте-ка их сюда! – Альдо хлопнул Дикона по плечу. – Обоих. Сейчас прокатимся и поговорим с Катариной. Ариго может знать о Молниях...

2

Солдат должен быть по горло сыт и по уши занят, чтобы ему и в голову не пришло рыскать по округе с пустым брюхом в поисках жратвы и развлечений. Если, разумеется, ты хочешь, чтобы расквартированные в городе вояки делали свое дело и при этом сидели тихо. Горожанин тоже должен быть сыт и занят. Тогда, чтó бы ни затевали короли, он будет караулить собственное добро, а не помчится грабить чужое, выплескивая по пути скопившуюся злобу. Если бы Старую Эпинэ не допекли, Карваль с Сэц-Арижами никого бы не взбунтовали. Если бы барсинцев гоняли, как гоняет своих конников Халлоран, они бы к вечеру думали лишь о том, как доползти до койки. Другое дело, что с бравыми кавалеристами придется трудней, чем с отребьем. Мародеры, те разбегутся, Халлоран станет стрелять. Полковник из тех, кто меняет сторону только раз. Раз уж он перешел к Альдо, то останется с ним до конца...

– Я могу задержать на неделю выплату жалованья, – Халлоран не угрожал, он просто прикидывал вслух, – но я не могу уреза́ть рацион людей и тем более лошадей.

– Два обоза с фуражом в пути, – начал с чистой правды Эпинэ, – они прибудут завтра или послезавтра. Во избежание недоразумений вам придется их встретить на подходах к городу.

– Разумеется. Я хотел бы пригласить вас отобедать, но после дворцовых кухонь вы вряд ли оцените нашу стряпню.

– Я редко обедаю во дворце. – Опять чистая правда. Чтобы где-то обедать, надо там находиться, да и сесть за один стол с тем, кого предаешь, может разве что кукушонок... Марианна нашла много слов для Дикона, но она его ненавидит. Как она назовет любовника, когда он предаст даже не эра, а короля и друга?

– Тогда разрешите предложить вам говядину по-халлорански, – обрадовался полковник. – После обеда у нас учения. Говорят, вы недовольны гвардейцами. Посмо́трите моих красавцев.

– С удовольствием. – Леворукий знает, как разносятся новости. Вряд ли Тристрам в этот раз был разговорчив. – Но сперва о неприятном. Драка с барсинцами ваших людей не украшает.

– Не было никакой драки. – Лицо вояки сразу стало хмурым. – С десяток мародеров сообразили, что за грабежи в городе им светит петля, и решили втихаря обчистить нас. Их вышвырнули, только и всего. Жаль, не назад, в Барсину, и не всем полком.

– Отодрав вожжами и без штанов.

– На первый раз – да. Господин Первый маршал, раз пошел такой разговор... Все равно собирался после учений... Мой полк подчинился приказу маршала Рокслея. Ни я, ни мои офицеры не знали, что Рокслей перешел на сторону Ракана. Когда мы узнали, в чем дело, мы уже сделали достаточно, чтобы считаться изменниками. Нам ничего не оставалось, кроме как и дальше исполнять приказы Рокслея, а потом и ваши, но мы не мародеры и не предатели. Я глубоко уважаю вас и генерала Карваля. Как достойных людей и отличных кавалеристов, но я... Что такое, сержант?

– Курьер к Первому маршалу. Срочный...

– Прошу меня простить. – Ловушка или неимоверная удача? Как хочется поверить, ведь не могут все кругом быть шпионами! Халлорана затянуло в мятеж, он не мог остановиться. С тобой в Эпинэ случилось то же – подхватило и понесло...

– Господин Первый маршал! – Этот не просто гимнет, это Карл, молочный брат Мевена. Иоганн не послал бы его просто так! – Разрешите доложить.

Попросить Халлорана отойти или выказать доверие? Кошки б побрали эти заговоры.

– Докладывайте. Не уходите, полковник.

– Его величество велел привести к нему в Ноху Моро, – отчетливо доложил Карл. – Господин гимнет-капитан Мевен считает, что вам нужно об этом знать.

Еще бы!

– Разрубленный Змей!.. Халлоран, обедайте без меня...

– Господин Первый маршал, – обветренное лицо кавалериста окаменело, – так ли уж... ваше присутствие... необходимо? Его величество – прирожденный наездник, он укротит любого коня.

Вот тебе и опора трона! Кто-кто, а Халлоран знает цену и всаднику, и Моро...

– Я отвечаю за лошадь! Проклятье, неужели непонятно?

Слава Леворукому, Дракко во дворе, оседланный... Какой демон толкнул Альдо на такую дурь?!

– Господин Эпинэ...

– Мы еще договорим! Обязательно, только не надо... прятаться за лошадей...

Прыжок в седло, отскочивший в сторону солдат... Он успеет, он должен успеть, он поклялся! Леворукий, откуда взялась эта телега... и эта толпа! Улицы же теперь пусты... Прыжок через телегу, испуганное лицо, крик... Карл отстал, еще бы! Разве здесь был поворот? Нужно быть Карвалем, чтоб не запутаться в этой паутине!

– Эй! Эй, любезный... В Ноху сюда?

– Там тупик, господин. Не проехать. Нужно вернуться к баням и свернуть направо, а дальше, у церкви...

– Проклятье!..

3

Мориска вели на развязках двое дюжих дворцовых конюхов. Жеребец шел довольно спокойно, вбирая бархатистыми ноздрями запахи Нохи. Уши коня настороженно прядали, но вырваться мориск не пытался. Несчастным он тоже не выглядел – шкура лоснилась, грива и хвост казались шелковыми, глаза блестели. Верный Моро отлично обходился без Ворона!

На крыльцо поднялся угрюмый Карваль.

– Мой государь, – отчеканил коротышка, – считаю своим долгом доложить, что этот жеребец опасен. Он злится и может напасть.

– Зачем вы это сделали? Зачем его привели? – Катарина смотрела не на государя – на Карваля. – Неужели было нельзя...

– Я выполнил приказ! – Чесночник, диво дивное, выглядел виновато. – Я не мог не выполнить приказа. Ваше величество, прикажите вернуть Моро в конюшню.

– Сперва проверим, каков у него ход. – Альдо внимательно разглядывал застывшего черным изваянием жеребца. – Хорош, ничего не скажешь. Жаль, ростом не вышел.

– Мориски ниже линарцев, – хмуро напомнил Мевен.

– Все равно мелковат, тем более для гвардии... Карваль, кто его седлал?

– Я. Конюхи этого коня не седлают. Все ваши распоряжения исполнены, но я не считаю их правильными. Этого мориска жесткое железо лишь озлобит.

– Нам не нужна любовь этой твари, – глаза сюзерена медленно скользили по встревоженным лицам, – нам нужна покорность. Это, к слову сказать, относится не только к лошадям. Очистите площадь. Здесь слишком много солдат и монахов. Мевен, проводите даму на террасу и оставайтесь с ней. Окделл, за мной!

При виде приближающихся людей Моро тряхнул гривой и прижал уши. Ему не нравилось происходящее, ему в самом деле оно не нравилось! По двору предвестником беды наискось метнулась птичья тень. Не ворон – голубь, но разве Левий лучше Алвы?

– И все-таки, ваше величество...

– Не мешайте, генерал!

Карваль убрался, больше не споря. Альдо смерил напрягшегося жеребца оценивающим взглядом. Мориск коротко заржал, принимая вызов, стало видно, как под сверкающей шкурой перекатываются мышцы. Сюзерен шагнул вперед, давая сигнал конюхам, Дикон остался стоять, стискивая кулаки. Храмовая площадь почти опустела – кто-то поднялся на террасу или крыльцо, кто-то отошел за угол невысокого зданьица с позеленевшей крышей. Только у внутренних ворот замерли серые часовые во главе с высоким худым офицером.

Сюзерен уверенным движением взлетел в седло. Дик видел, как он разбирает поводья, берет стремена, как конюхи отстегивают развязки и отскакивают в разные стороны от греха подальше. И от задних ног. Они успели вовремя. Почувствовав в седле чужака, Моро попятился, мотнул головой, заржал – и началось.

Свеча... Скачок на месте... Опять свеча. Прыжок. Чудовищный, с десяток бье. Яростный визг и снова... Ногти Дика впились в ладони, сердце трепыхалось возле самого горла, каждый прыжок отдавался неистовым ужасом, но Альдо держался! Держался, приближая победу над Моро, над Вороном, над Зверем, который тоже подчинится!

Ричард не понимал, не помнил, сколько времени длится поединок. Он вообще ничего не понимал, только смотрел на чудовищную, неистовую борьбу, на то, как после череды свечей и скачков черный зверь бьет задом и вновь, вскинувшись на свечу, замирает на задних ногах.

– Хватит! – Женский крик... Отчаянный, страдающий. – Во имя Создателя!.. Хватит! Я скажу... Браслет Октавии!.. Это браслет Октавии, он у вас... Вы его нашли!

Катарина. Вцепилась обеими руками в балконные перила, ловя губами воздух. Вдовья вуаль слетает с головы королевы, серой птицей опускается вниз, ветер подхватывает ее, несет в сторону Альдо, тот невольно отшатывается, дергается в седле. Моро делает два нетвердых шага на задних ногах и падает. На спину. Подминая всадника под себя.

– Создатель! Создатель, только не это!

Крик Катари. Крик самого Дикона. Крик Моро или это кричит человек?! Жеребец перекатывается с боку на бок, пытаясь подняться. По голодным камням. По телу того, кто хотел его покорить.

Лопается подпруга. Освободившись от всадника, а заодно и от седла, зверь встает. Сюзерен остается лежать – неподвижная синяя фигура на горячих от вожделения плитах. Шевельнулся... Жив! Ракан не может погибнуть. Проиграть, отступить, но не погибнуть!

– Ловите! Ловите же!..

– На помощь...

– Держи, держи гада!

– Вот ведь тварь!

Ржание, крики, бьющее в глаза солнце.

Руки сюзерена скребут камни, он хочет повернуться. Ему нужна помощь... Ему!.. Альдо...

– Окделл! Осторожней!

– Герцог!!! Стойте!

Конюхи, солдаты, монахи, черный ненавидящий вихрь... Они боятся! Все они боятся, но Альдо там, на площади. Раненый. Может быть, тяжело. Оттолкнув струсившего гимнета, Дикон кидается к сюзерену, не думая о черной смерти, но та проносится мимо. Вытянув шею, Моро с почти бычьим ревом бросается на подскочившего слишком близко солдата, целя передними копытами в голову...

4

Скрип ворот за спиной, гулкий лошадиный топот, солдаты, гимнеты, церковники... Как же их тут много. Поворот, еще поворот... А вот и люди Карваля. Дювье беспомощно разводит руками, Этьен указывает кивком на приземистый домик. Значит, дальше, у храма... Тишину вспарывает яростное ржание. Вопли, хрип. Проклятье, уже начали!

Дракко заводится на ходу. Храпя и выгибая шею, он идет медленной рысью, высоко поднимая ноги. Злобный почти бычий рев за поворотом, ответ полумориска. Леворукий, что они там творят?

– Держи!!! Вот он... Вот!

– Дорогу! Разрубленный Змей, дорогу!

Врассыпную бросаются люди в сером, Дракко перемахивает через полную солнца лужу. Вот она, площадь! Камни, люди, небо, неоседланный вороной смерч... Вырвался! Вырвался и успел наделать бед!

Мокрый конюх поднимается из расплескавшейся лужи, сжимая в руках бесполезный ремень. Повезло – гибель пролетела мимо. Шум, гам, они что, с ума сошли? Пара опытных конников справится и не с таким. Карваль опытен...

Оскаленный гривастый демон носится кругами, не переставая ржать. Ищет выход? Нет, хуже!

– Справа! Справа заходи!

– Стойте! – не своим голосом орет Робер. – Спокойно!

– Помогите! Скорее...

Хрипит, взлетает на дыбы Дракко; впереди, за мельтешащими тенями, становятся видны трое. Кто-то, похоже, мертв, кто-то корчится на земле, кто-то рядом. На коленях. Дикон! А лежит... Альдо! Уже?!

Свечка? Слетел с «горки», ударился головой? Бывает по-всякому...

Черная ревущая тень закрывает обоих. Серый церковник нелепо машет руками. Дракко пятится, тараща глаза и задирая морду. Стой! Да стой же! Ноги Робера касаются земли; полумориск, всхрапывая, валится плечом на хозяина. Его нельзя оставлять так. Сейчас нельзя!

– Держи! Держи коня!

Церковник не понимает! Да что с ними всеми?!

Синий гимнет бросается на крик Дикона. За ним – конюх. Моро разворачивается, отбивает задом. Прямо в грудь. Гимнет падает, пытается отползти. Конюх благоразумно удирает. Слава Создателю, к воротам.

– Гордон, держи. Держи Дракко!

Конюх кивает, вцепляется в поводья. Хоть что-то...

– Дикон! Дикон, смирно... Я иду!

Моро вскидывается на свечку, ржет, молотит по воздуху копытами. Как же его довели! Ничего... Сейчас...

Альдо резко дергается. Синяя нога в сапоге хочет ударить небо, не достает, колотит камень. Раздается хрип. Это не лошадь... Разрубленный Змей, еще не конец!

– Робер! Робер, скорее!

Дик вскакивает, машет руками. Замирают люди, небеса, вечность. Замирает все, кроме смерти. Черной, стремительной, беспощадной. Она остановилась. Заметила. Выбрала.

– Тихо! Дик, тихо!

Отвлечь на себя, на Дракко, на церковников! Поздно... Моро рядом с Диконом. Хватает зубами за плечо ближе к шее, поднимает в воздух, встряхивает, словно норный пес крысу, швыряет вниз, под копыта. Чтобы добить...

Теперь только одно. Грохот... Отдача... Стоящий на четвереньках Дикон и мертвый Моро...

Враз онемевшая рука сжимает пистолет. Ты попал, ты опять попал. Как у Барсовых Врат. Тогда был просто союзник, просто бириссец, ты его не знал. Ты спасал сына Эгмонта. И теперь тоже...

Осень. Толпа у эшафота, синий прощальный взгляд, уздечка в твоих руках... Ты клялся сохранить. Ты убил... Ты успел вовремя, чтобы спасти Дикона. Ты успел вовремя, чтобы убить Моро.

– Робер! – Дикон поднимается. Он шатается, как пьяный. Он не знает, что только что родился заново. – Альдо... Врача... Скорее!

Врача? Кому? Зачем?

– Монсеньор, я послал за врачом. – Карваль. Как всегда деловит и спокоен. Или нет?

– Правильно. – Нужно подойти и посмотреть. На обоих. Конь мертв, Альдо шевелится. Неужели выживет?

– Монсеньор, – понижает голос Никола, – во имя Создателя, зачем вы приехали?

– Разве непонятно? – Чей это голос? – Я приехал, чтобы убить лошадь.

Глава 7
Талигойя. Ракана (б. Оллария)

400 год К.С. 6-й день Весенних Ветров

1

Крови не было. Совсем. Бледность и неподвижность превратили бы Альдо в упавшую статую, если б не скребущие камень пальцы. Сюзерен лежал на влажных плитах даже без плаща и смотрел в небо широко распахнутыми глазами. Дикон принялся стягивать с себя камзол; стало больно. Очень. Но юноша продолжал то ли расстегивать, то ли рвать тугие петли.

– Оставь! – прикрикнул Мевен. – Его нельзя трогать! Врач уже идет.

Конечно! Тут же брат Анджело, тот, что лечит Катари... Дикон и сам звал врача, когда напал Моро. Мориск-убийца... Теперь Ричард знал, что значат эти слова, но какой страшной ценой. Сколько проболеет сюзерен? Переломов вроде бы нет, но бледность и одышка! Смотреть и то тяжело, а ведь не успей Эпинэ...

– Где он?

Брат Анджело. Опять хмур и недоволен, но свое дело он знает. Грузная серая фигура заслоняет лежащее тело. Рядом Пьетро и Карваль... Коротышка был честен, он пытался остановить государя. Южанин знал лошадей и не знал о Силе Раканов, а она почти предала. Пусть Альдо не сломал шею и не угодил под копыта, но Моро его сбросил у всех на глазах. Катари испугалась и уверилась в своей правоте. Теперь она ничего не скажет, хотя... Крик про браслет Октавии должен что-то значить...

Ричард посмотрел на террасу. Катарина Ариго все еще была там, стояла, вцепившись руками в перила. Солнце играло на волосах, превращая пепел в золото, но женщина вряд ли осознавала, что простоволоса. Она не отрывала глаз от склонившегося над Альдо серого врача. Она молилась за сюзерена, хоть и винила его во многом... Несправедливо винила.

– Доктор, что нужно... делать? – Мевен всего лишь гимнет-капитан, но окликнул лекаря он. Не выдержал молчания Повелителей.

Брат Анджело оставил Альдо и подошел к сгрудившейся возле Моро свите. На ярком свету врач казался старше, чем в прошлый раз, и выглядел усталым и раздосадованным.

– Лука седла попала не совсем в живот, а в правое подреберье, – почти шепотом произнес он. – Я подозреваю разрыв печени и повреждение крупных сосудов...

– Но ведь крови нет, – пробормотал Карваль. – Совсем нет. Как же так?

– Ее и не может быть. – Голос монаха окреп, став уверенным и равнодушным. – Кровоизлияние внутреннее, на это указывают все признаки – бледность, испарина, учащенное дыхание. Я бессилен, дети мои. Нам остается лишь молить Создателя...

Пьетро, словно того и ждал, взялся за четки и забормотал по-гальтарски. Язык древнего величия в устах лжеца и труса казался кощунством. Мевен сжал кулаки, Карваль опустил голову, Робер даже не шевельнулся. Альдо скрыл от него затею с Моро, потому что не хотел спорить, но кто-то ведь послал за Иноходцем! Наверняка Карваль. Это все, что он мог сделать для своего короля, а все, что успел Робер, – пристрелить убийцу... Ричард Окделл не сделал и этого, хотя мог, должен был убить Моро, едва того привели. Это вызвало бы гнев сюзерена, но спасло бы ему жизнь.

Альдо пошевелился, пытаясь поднять голову; голубые весенние глаза смотрели осмысленно и твердо. Он все еще оставался государем. Другом. Храбрецом. Он был самым живым из тех, кто толпился вокруг. Неужели ничего нельзя сделать? Можно!

– Алва! – потребовал Ричард. – Пусть приведут Алву... Святой Алан, что вы смотрите? Скорее!

– Ты что? – полушепотом спросил Робер. – Зачем?

– Ворон умеет лечить... Не хуже морисков! Я знаю...

– Альдо? – растерялся Иноходец. – Ворон не святой Оноре, и потом... Тут никто ничего не сделает, Дикон. Тут только не трогать. И ждать...

– Алва знает морисские секреты! – Робер давно ни во что не верит. – Он... он лучший врач, чем этот... этот монах. Приведите Алву!

– Нет, – тихо, но отчетливо произнес сюзерен, – мы не желаем его видеть. Отойдите, вы загораживаете солнце.

Какое чистое лицо – ни ссадины, ни синяка. Это не может быть смертью. Не может!

– Сколько?

Хриплый шепот Мевена и короткий, безжалостный ответ:

– Полчаса, может быть, час.

Один несделанный выстрел – и конец всему! А ведь Катари говорила, умоляла, предупреждала... И Карваль говорил, а они понадеялись на Кэртиану.

– Эпинэ! – позвал Альдо, шаря взглядом по золотым от солнца крышам. Дик оттолкнул монаха и склонился над сюзереном. На чистом лбу выступила испарина, губы стали серо-синюшными.

– Альдо! Альдо, я тут... Тебе что-то нужно?

Лицо сюзерена исказила гримаса.

– Приведите Эпинэ, – потребовал он. – Мне нужен Эпинэ. Только Эпинэ...

– Я здесь. – Робер опустился на колени и отбросил пистолет, который все еще сжимал в руке. Сталь глухо стукнула о камень. – Не шевелись. Будет хуже.

– Знаю. – Это даже не бледность. Лицо заостряется, синеет, а сюзерен еще говорит. И улыбается потемневшими губами. Роберу. Только Роберу, остальных для него не существует. Никого... – Эпинэ... найди Матильду... и увези в Сакаци. Этот... Альберт вас... не выдаст... Уезжай сегодня же... Сейчас! Не вздумай... возиться с этим городом... и спасать всяких ублюдков! Пусть сами выбираются... как хотят.

– Хорошо, – обещает Эпинэ, – я ее отыщу.

– Она здесь... Разнеси это логово по камешку, но найди... Если ей так... нужна эта дрянь... Темплтон с доезжачим... не трогай их... Альберт примет всех... Понял?

– Да.

– Сегодня! – еле слышно требует сюзерен. Он дышит все чаще и все быстрее, на темных губах розовеет пена. Неужели он не вспомнит? Не простится?

– Дети мои! – Мягкий отвратительный голос. Карваль и Мевен расступаются, пропуская человечка в сером. – Сын мой... Я пришел дать тебе утешение...

– Убирайся, – шепчет государь кардиналу с его голубем и с его Создателем. – Крысенок...

Яростный взгляд рвется к небу, в котором в бездне света кружит одинокий ворон. Он все видит, он запоминает...

– Старые боги такое же дерьмо, как и Создатель! – Все труднее разбирать слова, все страшней и непонятней лицо. – Такой же обман! Нет ничего... Ничего! Кроме жизни и нас! Только мы...

– Создатель, прости ему, – бубнит не ушедший кардинал, – ибо безумен... Он ведь безумен?

– Да, – с готовностью лжет врач, и Ричард хватается за кинжал, только его нет. Есть тупая боль, мгновенно ставшая невыносимой.

– Держите себя в руках, Окделл. – Мевен! Хватает за плечо, перед глазами взрываются искры – белые, багровые, отвратительно зеленые. Кружатся, как комарье на болоте, и звенят – тоненько, жалобно, жутко.

– Что с вами? Вы ранены? Вам плохо!

– Оставьте! Пустите меня! Пустите меня к Альдо!

Боль все сильнее. Дышать трудно. Сердце? Неважно... Сейчас ничего не важно, кроме сюзерена и нахлынувшей пустоты. Камни под ногами или болото? Тошнотворная зелень, лилии, непрекращающийся мерзкий звон. Может, это сон? Это должно быть сном! Кошмаром, который начал Рамиро.

Что-то мягкое под ногами. Летит навстречу. Падение. Всплеск боли. Зеленая мгла рассеивается. Он лежит на конском трупе. Черном, теплом. Это Моро. Он убил не только Альдо. Он убил великую анаксию... и герцога Окделла!

– Робер. – Крик это или шепот? – Робер Эпинэ...

Оттолкнуться от мертвой твари, вскочить, несмотря на боль, броситься на голос. Это сюзерен? Этот, с багрово-синим лицом и пеной на губах?! Как жутко, как чудовищно жутко...

– Не ты!.. Эпинэ... Где Эпинэ?

– Я здесь.

– Окажи-ка мне услугу... Напоследок... Понимаю, это будет... не лучший твой выстрел.

– Альдо!..

– Я приказываю! – произносят уже черные губы. – Лучше покойником, чем никем... Не анаксом... Мы ошибались, Робер... Я ошибался. Мог бы и догадаться... Если такие Повелители, то... Ничего нет... И не надо!

Несвязные, почти непонятные слова, пена на губах, судорога...

– Стреляй, раздери... тебя кошки! Видишь же...

– Никола, – Эпинэ рывком оборачивается, – одолжи...

– Герцог, – шепчет лекарь, – осталось не более четверти часа. Он сейчас... потеряет сознание.

– Трусишь, Эпинэ? – Совсем чужое лицо. Какое оно страшное! – Представь... что я... лошадь... Еще одна.

– Карваль!

– Пожалуйста, монсеньор!

Можно остановить, ударить по руке, заслонить собой, принять пулю, уйти вместе с сюзереном. С Гальтарой. С Золотой анаксией...

– Спасибо, Эпинэ... Матильда... Теперь Матильда...

Выстрел. Белое облачко дыма и улыбка. Последняя улыбка и последний взгляд. Обращенный к Иноходцу.

– Нет, – с отчаяньем произносит тот, – не теперь. Сперва – Оллария.

2

Настроение у Марселя было отменным. С самого утра и до обеда, когда со стены в очередной раз грохнулась проклятущая маска, повредив столь же проклятущую статуэтку. Горестно ахнул барон, взвыла Эвро, и началось... Коко то воздевал руки над лишившимся уха мраморным флейтистом, то ощупывал золотую рожу, проверяя, все ли с ней в порядке. Левретка не унималась, Котик присоединился к рыдающей даме. Оценив преимущества тихих человеческих обмороков, Марсель ухватил львиного волкодава за ошейник и выволок в гардеробную, и тут за дело взялись философы. Валме мог поклясться, что ничто матерьяльное на них не падало, но троица словно с цепи сорвалась. Видимо, вина лежала на перегруженных селезенках и поваре Капуль-Гизайлей, способном склонить к обжорству самого Валтазара.

Блестя глазами и брызгая слюной, философы набросились на дикарское преклонение перед бессмысленными и уродливыми кусками железа и камня. Коко принял бой. Запахло порохом. Философы наступали сомкнутым строем. Барон отбивался, но терпел поражение, Дарави, Берхайм и какой-то старикашка в салатовом непристойно ржали. Марианна пыталась зажать уши – мешала вырывающаяся Эвро. Баронесса стиснула левретку и умоляюще взглянула на Марселя, однако виконт был слишком сыт и благостен, чтобы вмешиваться.

– ...отвратительная, оскорбляющая разум поделка! – шел вперед Фальтак. Ноздри матерьялиста раздувались, обычно бледно-желтая физиономия пошла пятнами.

– Уродина, что и говори, – внезапно поддержал философа Берхайм. – Мой вам совет, Констанс. Если это чистое золото, закажите из него что-нибудь для вашей прекрасной супруги.

– Этой маске нет цены! – Коко прижал осклабившуюся рожу к печени или желудку. – Мы все уйдем, а она останется. Памятью о великом искусстве и утонченности наших предков!..

– Вот образчик говорящего животного, истребляющего свой природный запах посредством щелочи и собачьего сала и отрекшегося от своих истоков, – набросился на бедного маленького Коко Сэц-Пьер. – Вы раб извращенных примитивных идолов, которых следует уничтожать! Вместе с идолопоклонниками и теми, кто уродует натуру. Кто превратил свободного гордого зверя в раба? В уродца, неспособного найти себе пропитание? Взгляните на эту собачонку! Разве она способна позаботиться о себе и произвести здоровое потомство? Сам ее вид – извращение и оскорбление природы, то же можно сказать и о присутствующих здесь двуногих. Где прежняя, здоровая сила? Здоровая злость? Где естественность? В лесу, в море, в горах выживают лучшие. Они получают все – пищу, самку, угодья, а что мы видим в городах?! Выродившихся ублюдков! Прирожденных рабов, лижущих уродующие их руки, вместо того чтобы впиться хозяевам в горло?! Чтобы получить то, что должно принадлежать им?

– Прекратите! – закричала Марианна. – Вы... вы не в лесу, а в моем доме!

– А ты можешь доказать свое право на этот дом? – шагнул вперед Фальтак. – Зубами? Когтями? Силой? Ты женщина, а значит – добыча! Это дом того, кто это докажет. И ты тоже его...

– Не забывайтесь! – взвизгнул барон. Философ, не отрывая взгляда от Марианны, сделал еще один шаг. Глубоко посаженные глаза горели не хуже, чем у поминаемого всуе зверя. Его соратники тоже ощерились, образовав небольшую стаю.

Валме схватился было за эфес, однако сразу же передумал. Не то чтобы он боялся замарать клинок, просто этот аргумент выбивался из общего разговора. Виконт стремительно распахнул дверь в гардеробную, впуская маявшегося у порога Котика.

– Дорогой посол, – забил крылышками Коко, – дорогой Фальтак, что вы делаете?

– Возвращаемся к истокам, – с непонятным бешенством заявил Марсель. – Пред вами животное, господа, хоть и испорченное куафером, но лишь внешне. И это животное имеет право охотиться. Отойдите, Констанс, вы слишком надушены, чтобы стать дичью.

– Вы не посмеете, – осклабился Фальтак. – Вы и вам подобные горазды только болтать! Именно поэтому...

Валме не дослушал. Это не было шуткой, развлечением и уж тем более местью. Это было необходимостью.

– Готти, – велел он, – взять!

Котик прыгнул. Может, ему и было противно. Может, он и предпочел бы что-нибудь повкуснее, но Фальтак в мгновение ока оказался на ковре. Волкодав поставил белоснежную лапу на костлявую философскую грудь, обернулся, вздернул губу и зарычал. Как зверь. Марианна прижимала к себе левретку, губы ее тряслись. Она не пыталась никого останавливать, и Коко не пытался. Это сделала маска, вернее, отскочившее от нее солнце. Полыхнуло золотом, и нечто кануло в черноту, словно каменные глаза выпили и злость, и смех.

– Граф, – неожиданно высоким голосом завопил Сэц-Пьер, – граф... посол... Уберите собаку... Фальтак, извиняйтесь... Да извиняйтесь же!

Поверженный матерьялист пошевелился и поднял голову. Он больше не походил на зверя, то есть походил, но меньше, и на зверя побитого.

– Я погорячился. – Философ недвусмысленно поджал невидимый хвост. – Я увлекся... Я понимаю, здесь не привыкли к таким беседам...

– Здесь не привыкли к невежам, – миролюбиво уточнил Валме. – Готти, брось... Пряники предпочтительнее. Пусти!

Котик глухо и тоскливо взрыкнул – он стосковался по любимому делу, а его снова превращали в извращенного гайифского льва.

– Брось, – строго приказал посол. – Тут ковры, а ызаргов на твою долю хватит.

3

– Оставь меня в покое, – потребовал Ричард, сам не зная у кого. Дышать становилось все больнее, и при этом все сильней хотелось вдохнуть. Зеленый тошнотный туман обдавал запахом мертвых лилий, в ушах шумело, будто их закрыли морскими раковинами, не забывая при этом нашептывать что-то мерзкое и издевательское. Лоб словно бы облепило высыхающим коробящимся тестом, которое на самом деле было паутиной. Ее клейкие нити носились по воздуху, оседали на одежде, руках, головах каких-то людей – ненужных, грубых, ничего не понимающих. Паутина забивала комнату, где и так было душно. От ненависти, лицемерия, злобной гадкой радости. Ее обитатели радовались, они просто наслаждались смертью Альдо и будущими смертями... Потому и смеялись. И облизывали губы. Дикон с маху ударил хохочущего благообразного старика по щеке, рука прошла сквозь зеленый дым. Юноша пошатнулся, едва не врезавшись в синюю спину гимнета.

– Не глупи! – прорвался сквозь гул знакомый голос. – Отец мой, осмотрите герцога Окделла. Его потрепал Моро.

– Отстаньте, – уперся Дик, глядя в волнистую зелень и не понимая, где он находится, – я должен... отдать последний долг сюзерену.

– Брат мой, позвольте брату Анджело вам помочь. Вы нуждаетесь в помощи и телесной, и духовной.

Пьетро. Стоит среди фигур с заплетенными паутиной лицами и перебирает свои четки. Ему все равно, что не будет великой анаксии. Его Создатель победил. Он убил Альдо, он схватил Катари...

– Я тебя убью! – выдохнул Ричард, глядя в безмятежную овечью морду. – Нечисть... Тля!

– Нет, это я тебя убью! – Оказавшийся здесь же Робер ухватил Дика за руку, по телу волной прокатилась боль. Юноша вскрикнул, паутина вспыхнула острыми зелеными искрами, искры налились кровью, закружились горящим снегом и рассыпались в серую пыль.

– Брат Анджело! Кажется, это ключица... Дикон, спокойно! От этого не умирают.

Правильно. Умирают не от ран, а от утрат. Отца убила утраченная победа...

– Помогите снять камзол и рубаху...

– Лучше разрезать...

Блеск клинка, озабоченные лица, пустые слова. Сил спорить и сопротивляться нет, да и зачем? Остается терпеть и ждать, когда от него все отвяжутся. Врачи, монахи, друзья...

– Вы правы. – Серый лекарь обращался не к Дикону, а к Иноходцу. – У герцога Окделла сломана ключица. Видимо, он упал и ударился плечом или, падая, выставил руку. Есть опасность, что перелом со смещением. Видите припухлость в виде треугольника?

– Больно дышать, – тихо сказал Ричард. Он не ждал помощи и не просил ее. Просто подумал вслух.

– Постарайтесь глубоко не вздыхать. Сейчас я наложу повязку. Вам следует благодарить Создателя...

– За что? – Притихший было огонь взметнулся до небес. – И кого?! Ваш Создатель – ложь! Лучшее, что можно сделать для него, – это в него не верить! Иначе... иначе его придется благодарить за Октавианскую ночь, за смерть Оноре, за Надор... Я не морской огурец! Я не стану верить в погубившую Золотые Земли ложь...

– Остановись... Не надо роптать, Дикон... Ты жив. Я не могу не благодарить за это Создателя...

Катарина! Здесь... Только что вошла или была с самого начала и видела его слезы? Видела, как Робер схватил его, будто щенка?!

– Позволь брату Анджело тебе помочь. Он несет добро, как нес святой Оноре, и он хороший врач, а ты... ты сейчас очень нужен. Ты, Робер, генерал Карваль... Теперь все зависит от вас. Твоего короля больше нет, но есть королевство и есть долг. Есть люди, город... Они не звали вас, но вы пришли к ним с оружием. Теперь вы за них в ответе.

– Зачем ты пришла? – Робер взял Катари за руку. Конечно, ведь они кузены. – Тебе лучше лечь.

– Я пробовала. Я не могу... Я крикнула, и он упал... Твой король. Робер, это я виновата...

– Не ты, – мягко поправил Иноходец, – Моро. Это был его умысел, он хотел убить и убил. Погибших могло быть и больше...

– Конюх тоже? И солдат?

– У гимнета сломаны ребра и пробита голова, но, может, обойдется. Второй – да... Умер на месте. Тебе лучше уйти.

– Да... я уйду... Я должна помолиться за них. Как их звали, Робер?

– Гимнета – Одри. Конюх был здешний, из Нохи. Тут его имя должны знать. Брат Пьетро тебя проводит.

– А ты?

– У меня дела. Но как только я освобожусь хоть немного...

– Да, у тебя дела... Ты теперь должен, вы все должны... Вашего господина нет, вы есть. Вы должны исправить хоть что-то.

– Ты умница. Брат Пьетро...

– Идемте, сестра моя.

– Дикон, – нежный, затуманенный тревогой взгляд, – береги себя... Пожалуйста, береги себя!

Оглянулась на пороге, вздрогнула и исчезла. Боль не проходила, но юноша терпел, пока врач подкладывал в подмышку валик, прижимал к туловищу и бинтовал согнутую руку, перетягивая ребра, плечо и ключицу. Это длилось бесконечно. Робер ушел, чуть опередив Мевена и Карваля. Пьетро не вернулся. Говорить с лекарем было не о чем, да и не хотелось. Ярость погасла, остались беспросветность и холод. Ясный обжигающий холод знания. Отцу тоже было холодно, когда он узнал, что Алва перешел Ренкваху, оставив Повелителю Скал единственный выход. И все же Эгмонту было легче – он верил, что следом придут другие, продолжат начатое им дело и победят. Альдо был последним, после него не придет никто. Дело Раканов мертво. Дожди кончились, дороги просохнут, в столицу ворвутся кэналлийцы...

– Ходить и даже выходить из дому вы сможете, – внезапно объявил врач, – ездить верхом – нет. По крайней мере в течение пары недель. Первые дни будут сильные боли. Вам придется принимать облегчающие их тинктуры.

Тинктуры... Можно подумать, они убьют боль потери.

Глава 8
Талигойя. Ракана (б. Оллария)

400 год К.С. 6-й день Весенних Ветров

1

Когда умирает король, пишут манифесты и приспускают флаги, но что написать о смерти сюзерена, которого собирался свергнуть? Робер покосился на верного Сэц-Арижа. Глаза капитана сияли, как в Эпинэ в первые дни восстания, он был счастлив, да разве он один! Судьба спасла южан от прямой измены, то есть не от измены, изменить-то они успели, а от последнего удара в спину. Альдо умер, и никто в этом не виноват, кроме него самого и мертвой лошади. Герцог Эпинэ не предал, а исполнил последнюю волю сюзерена. Пуля в сердце милосердней долгой агонии, сам Робер тоже бы выбрал пулю.

Дворец неумолимо приближался вместе со всем своим содержимым, и Робер остановил порывавшегося с самой Нохи перейти в галоп Дракко, давая себе передышку. Предстояло решить, что говорить и что делать. Как быстро и просто все произошло. Мориск, конюх и король... Всего-навсего. Чужие скажут, что обошлось малой кровью, и будут правы. Если удастся удержать в руках город и гарнизон до прихода Дорака.

– Жильбер!

– Да, Монсеньор! – расплылся в мальчишеской улыбке Сэц-Ариж. Как легко жить, поделив мир на ненависть и любовь, счастье и беду.

– Разыщи мэтра Инголса, он должен быть у себя. Скажи, что... что документ, который он готовит, нужен немедленно. И пошли к Капуль-Гизайлям. Пусть никуда не выходят и меня не ждут. И отправь к ним в помощь четверых солдат. Мало ли...

– Да, Монсеньор!

Гнедая весело фыркнула и помчалась легким галопом по Кухонной. Жильбер чувствовал коня, не то что Альдо. Сюзерен считал себя знатоком лошадей и людей, ему все потакали, и его убили лошадь и человек. Карваль... То, что пришло в голову Халлорану, не могло не осенить и Никола. Маленький генерал вновь решил за своего «Монсеньора» и привел к Альдо смерть. Проклятие это или благословение, когда не ты выбираешь из двух зол, а другие? Дед, осенние охотники, Никола, Альдо, Придд и снова Никола... Ты не решаешь, ты бежишь от перекрестка к перекрестку, а перед тобой закрываются все двери, кроме единственной. Ты – конь под седлом судьбы, только конь может сбросить всадника. Моро сбросил.

– Во дворец, – коротко велел Робер. Передышка кончилась. Вновь стало муторно от осознания непоправимости жизни. Альдо верил своему маршалу до конца, потому и просил о последней услуге. И о Матильде. Сюзерен отвернулся от едва не погибшего под копытами Дика ради предателя, а теперь ничего не скажешь, ничего не объяснишь, ни в чем не признаешься. Даже в том, что, будь ты честен хотя бы в отношении верховой езды, друг не попытался бы объездить погибель, а если бы и попытался, то не по твоей вине.

Конский цокот, солнце... Оно все еще не зашло. Ажурные тени на мраморных плитах, вазы с бронзовыми цветами, флюгера и статуи. При Раканах дворец был крепостью, Раканы боялись. Подданных, врагов, церковников и себя. Оллары рвы засыпали, а стены и решетки из защиты стали украшениями. Занять нынешний дворец так просто...

Площадь Святого Алана. Она еще не знает, что вновь станет Фабиановой. Вместо срытой колонны торчит закладной камень. Как нарыв. Памятника пращуру Дика здесь не будет, а что будет? Новая колонна? Храм? Статуя? Или просто плац? У Олларов вряд ли скоро дойдут руки до монументов – слишком много трат впереди и никакой надежды на гальтарские силы и гоганское золото.

Причудливые решетки опущены, в ближнем дворе топчутся гвардейцы. Слишком много для обычного дня, хотя их же собрал Альдо. На конные учения, которые никто не удосужился отменить. Государь задерживается, люди ждут, но государь не придет.

– Мой маршал, – оттарабанил гвардейский капитан, – командующий гвардией генерал Тристрам в зале Зверя. Собрались все, ждут только вас. Мой маршал, разрешите выразить вам свое соболезнование.

– Уже знаете? – вяло удивился Эпинэ и вспомнил, что задержался. Сперва в Нохе с Ричардом, а потом и вовсе ускакал куда глаза глядят, не заметив бросившегося следом Сэц-Арижа и десятка южан. Он гнал полумориска до самого Данара, затем долго стоял у взбаламученной, почти вышедшей из берегов реки и пытался думать, а перед глазами плясали ядовито-зеленые круги.

– Монсеньор, – голос гвардейца оставался казенно бодрым, но в глазах было сочувствие, – гимнет-капитан Мевен сообщил о несчастье.

Конечно, Мевен... Еще один не успевший предать делом, но не мыслью.

– Спасибо за сочувствие, капитан. – Робер спрыгнул с Дракко. На мгновение показалось, что ноги увязли в камне, как в грязи. Кто-то увел коня, кто-то распахнул дверь, кто-то взял «на караул». Гвардейцы и гимнеты продолжали нести службу, а часы – отсчитывать время, которого опять не хватало. Жизнь высосала запутавшегося в интригах Эпинэ не хуже паука, но оставшаяся шкурка все же пыталась думать. О Катари, о Матильде, об Олларии. Надо вызвать Халлорана, рассказать все как есть и поручить ему барсинцев. Тристрама лучше убрать прямо сейчас. Гвардию примет Пуэн. И еще нужно решить с «надорским» полком и с Диконом...

Эпинэ слишком хорошо помнил о Маранах, чтобы сразу объявлять о смерти Альдо, но что-то предпринять следовало немедленно. Городом займутся Карваль и Халлоран, Левий им поможет, а манифест придется писать Инголсу, только сперва нужно дать придворным время разбежаться, по возможности сохранив лицо. Собрать Совет эориев? Дикон болен и в отчаянии, Придда нет, старшего Тристрама – тоже. Остаются Карлион, Берхайм, Дэвид и... Алва. Законный регент Талига. Хозяин Моро. Бывший эр Дикона. Он удержит столицу от мести. Если захочет...

Сверкнуло, отразившись от щита со Зверем, солнце, свежая позолота сияла нестерпимо ярко. Теперь на Марагонскую лестницу вернут трофеи Франциска и Рамиро. Если, разумеется, их не сожгли, но гербы и знамена – дело двенадцатое. Игрушки для королей, за которых правят маршалы и кардиналы.

– Господин Эпинэ! – Окрик был громким, но каким-то писклявым. – Потрудитесь остановиться!

На верхней площадке у нагнувшего рогатую бычью голову новенького позолоченного атлета стоял Лаптон. В окружении «полуденных» с алебардами. Брякнуло и за спиной. Робер обернулся. Вниз дороги тоже не было.

– В чем дело? – осведомился Иноходец. Вопрос для Лаптона оказался слишком сложным. Толстяк шумно задышал и завертел головой. Из-за его спины вынырнул Вускерд.

– Господин Эпинэ, – в отличие от гимнет-капитана, экстерриор говорить не разучился, – вы арестованы как ближайший друг и пособник узурпатора.

– Кого? – переспросил Робер. Он просто недопонял, но Вускерд оскорбился и разразился речью. О кровавом Ракане, святых Фердинанде, Катарине и Алве, гнусном предательстве и страданиях всех честных талигойцев. Речь была прекрасной и даже правдивой, но Робер расхохотался прямо в холеное, праведно возмущенное лицо. Он не собирался никого оскорблять, все вышло само собой, а остановиться не получалось. Иноходец задыхался от смеха в кольце гимнетов и гвардейцев. Выпученные глаза Лаптона, топорщившийся ус какого-то «полуденного», солнце на рогах статуи – все вызывало у пособника приступы непростительного хохота.

Вускерд с достоинством скрылся за разноцветными по случаю переворота спинами, Лаптон тоже отступил. Закатные твари, они же боятся... Помнят про разбойников у Марианны, не хотят нападать, но Дорака с кэналлийцами все равно боятся больше.

– Герцог Эпинэ, – потребовали из-за солдатских спин, – сложите оружие! Мы гарантируем вам безопасность и справедливость. Лишнее кровопролитие лишь ухудшит ваше положение...

Ничего оно не ухудшит, нечего тут ухудшать. Все еще задыхаясь, Эпинэ вытащил шпагу. Вускерд понял неправильно и исчез уже окончательно. Лаптону деваться было некуда – зад гимнет-капитана упирался в постамент рогача. Солнце мазануло по золотой морде; казалось, та брезгливо морщится. Робер вновь взвыл и замахал свободной рукой на радетелей дела Олларов. Гимнеты переминались с ноги на ногу, по волоску отступая от спятившего маршала.

– Дальше, – простонал Робер, понимая, что все опять сделали за него. – Лаптон... досказывайте... я... вас не трону...

– Я не понимаю! – с обидой произнес толстяк, прижимаясь к брезгливому истукану. – Что здесь смешного?

– То, – выдавил из себя Эпинэ, – что... заговор... против Альдо и впрямь... был... говорите же... я... слушаю... что... вы... предоставляете?

– Жизнь, – все так же обиженно повторил Лаптон. – Вас препроводят в Багерлее, где вы и останетесь под надежной охраной. Вашу дальнейшую судьбу определит законный регент Талига герцог Алва. К нему уже выехал граф Кракл...

2

Плохо подобранные пуговицы могут погубить любой костюм. Так утверждал Ив, так полагал и сам Марсель, потому и был собой крайне недоволен. Спустить собаку на провинциальных дуралеев сам Леворукий велел, но манеры... Варастиец, как есть варастиец! Сбежавший от воинских тягот прожигатель жизни никогда бы так себя не повел, а ведь у Капуль-Гизайлей болтался Дарави. Кавалер вряд ли забыл, как виконт Валме, будучи совершенно трезв, бросил вызов четверым отнюдь не слабым противникам. Подобные «пуговки» превращали изысканный вечерний туалет с подбрюшником в черно-белый мундир, а выходить из игры Марсель не собирался, хотя решение это далось с трудом. Одна половина виконта рвалась за Алвой на север, другая намеревалась досмотреть столичную мистерию до конца, при необходимости оный конец подправив. Последнее требовало выдержки и такта, которые сегодня почему-то отказали.

Валме слегка поморщился, представляя, что́ бы изрек в связи с сыновней промашкой папенька, и пересчитал покрытые пылью бутылки. Каяться Алве не хотелось, но в скандале было нечто, не позволявшее выбросить его из головы. Наглость Фальтака и Сэц-Пьера, плач Эвро, ужас Марианны, непонятная лихость самого Марселя – все это как нахлынуло волной, так и отступило, но на мокром песке остались ракушки и бледная глубоководная рыбина. Наверняка ядовитая...

Виконт подхватил поднос с уже наполненными бокалами, привычно глянул под ноги и вспомнил, что Котик остался утешать даму. Когда пес вернется в посольство и не обнаружит Рокэ, он примется выть. Что поделать, с некоторыми людьми расставаться непросто. Весьма. Именно так бы сказал пройдоха Габайру, да исцелятся все его хвори и да переживет он расхищение винного погреба.

– Господин Первый маршал, – патетически воскликнул Валме, – знаете ли вы, что мо́я голову, мы отрекаемся от своего естества? Это ли не повод оставить Габайру без сорокалетней «Крови»?

Алва не ответил. Он лежал ничком на бежевом ковре, вдруг расцветшем темно-красными гвоздиками. Марсель вполголоса выругался. Совершенно по-адуански.

3

Вместо обезболивающего Ричард выпил вина. Он не хотел, не имел права спать, а лекарские снадобья неминуемо бы вызвали сон, и Дикон их вылил. Терпеть было еще трудней, чем после леса Святой Мартины, и все равно сдаваться юноша не собирался. Сюзерен погиб, но Талигойя жила и нуждалась в защите. В еще бо́льшей защите нуждалась Катари. Оставлять королеву в руках Левия было нельзя, но увести ее из Нохи мог только Иноходец, который сейчас ничего не соображал.

Собственными руками застрелить друга и государя, исполняя его же приказ, государя, которого не успел спасти, опоздав всего лишь на минуту... От такого сломается и более сильный. Смог бы спустить курок он сам, Дикон не знал – все вышло слишком страшно и стремительно.

– Монсеньор, конные носилки готовы, но доктор высказывает озабоченность...

– К Леворукому!

Дикон встал. Быстрее, чем нужно, за что и поплатился. В глазах потемнело. Слуга рванулся на помощь, но юноша вывернулся и даже не застонал.

– Откройте церковь.

– Лестница...

– Еще одно слово, и ты у меня не служишь.

Думать о лестнице и о себе, потеряв сюзерена? Думать о лестнице, когда только дриксенцы спасают столицу от Ноймаринена, а на юге спасать некому? Дорак будет здесь самое позднее к лету. Нужно отбиться хотя бы от него, иначе брат лжекардинала довершит то, что не успел Сильвестр. Придется приводить в порядок гарнизон и для начала переговорить с Халлораном. Он человек хоть и недалекий, но честный и к тому же северянин...

– Монсеньор, вам помочь?

Святой Алан, сколько же в этом доме болванов!

– Нет!

Подниматься по крутым ступенькам с улыбкой, не имея возможности опираться о перила, было почти невыносимо, но Дикон шел. Принц Эрнест из «Плясуньи-монахини» с пробитой грудью проскакал от Фебид до Ритаки, чтобы упасть у порога Эльвиры. Ричард не упал, он даже смог зажечь свечу у ног святой. Рыженький огонек поджег алмазные росы, заиграл на покинутом клинке. Осторожно присев, Дикон тронул холодную сталь. Он обменял кинжал Скал на меч Ветра, и этого не изменить, как не оживить Альдо. Реликвия навсегда останется в храме. Конечно, не на плаще, а на постаменте в виде Скалы. Скала, в ней кинжал и рядом – негасимая свеча, память об отце и сюзерене. Надо узнать, не осталось ли у Альдо сына хотя бы от служанки из Сакаци. Кровь Раканов не может иссякнуть, она где-нибудь да есть...

– Я должен идти, – негромко сказал Ричард. – Нас осталось только двое – я и Робер...

Двое Повелителей, словно в насмешку, лишенные реликвий. Меч Ветра не поможет Скалам, а жезл Волн – Молниям, но где-то есть Щит, а Катари кричала о браслете. Сквозь боль потери все настойчивей проступало полузабытое: «Меч Раканов не более чем дурно сбалансированная старая железяка»... Алву это удивило, иначе бы он не был столь откровенен. Ворон запер реликвию в церкви и взял с собой подделку, он, ничего не делающий зря. А вдруг... вдруг подлинный меч Ветров хранился в Алвасете, а у Раканов была лишь копия?! Как залог верности Дома и связующее звено между вассалом и сюзереном. Что, если Сила к государю приходит от Повелителей и лишь с их согласия? Тогда один Ракан не может ничего. В отличие от Окделлов, Эпинэ, Алва, Приддов, каждый из которых наделен ключом к своей стихии... А что могут Великие Дома и где искать Щит Скал?

В Надоре ничего подобного не хранилось, в этом юноша был уверен. Реликвия могла осесть в Кабитэле, затеряться в Лараке и, самое скверное, угодить в Ноймаринен вместе с Юлианой Надорэа. Уж не потому ли потомки Ферра стали полукоролями? Теперь они претендуют на регентство, но отдать им Талиг – значит утопить страну в крови. Впрочем, Агарис и Гайифа еще хуже.

Остается дать отпор как прихвостням Олларов, так и окружившим Талиг хищникам, избрать нового короля и заставить склониться перед ним всех, от последнего адуана до Эсперадора. Невозможно? Может быть, но «невозможно» – глупое слово. И трусливое к тому же. Это доказано хоть Дарамой, хоть лесом Святой Мартины, хоть тем, что сотворил Ворон у эшафота. Надо забыть слово «нельзя» и идти вперед, только так и можно победить.

– Монсеньор, – доложил из-за порога камердинер, рядом с которым торчал какой-то гимнет, – прибыл граф Лаптон. Он настаивает на немедленной встрече. Я проводил его в кабинет.

– Хорошо. Подайте туда вина. «Слез», не из самых старых. Носилки не отпускайте.

Из Лаптона такой же гимнет-капитан, как из Наля, но кузен, в отличие от родича Рокслеев, знал себе цену и умел себя вести. Он никогда не потащил бы подчиненных в дом, а Лаптон без гимнетов не ходит.

– Я могу уделить вам не более получаса. – Как трудно быть вежливым со сломанными костями, да еще глядя на дурака. – Вино сейчас подадут.

– Сожалею, но вынужден отказаться. – Толстяк протянул Ричарду украшенную печатями бумагу. – Я рад, что вы уладили дела с Создателем. Его прощение вам потребуется.

– «Пусть Создатель благ и милосерден, я, немилосердный, не прощу», – заставил себя усмехнуться Ричард. Лаптон захлопал глазами – Дидериха он, естественно, не узнал. Дикон вскрыл пакет, это было ошибкой. По груди протащился холодный оползень, чудовищно тяжелый. Дыхание перехватило, и юноша не сразу понял смысл написанного. Пришлось перечитать:

«Именем Его Величества Карла Четвертого приказываем взять под стражу и доставить в Багерлее Ричарда Окделла, обвиняемого в государственной измене, соучастии в убийстве Его Величества Фердинанда Второго, покушении на жизнь регента Талига и Первого маршала Талига герцога Алва, лжесвидетельстве, расхищении государственной казны, соучастии в многочисленных убийствах и прочих преступлениях.

Арестованного надлежит содержать под строжайшим надзором, исключающим как возможность бегства, так и возможность самоубийства. В связи с полученным сегодня увечьем цепи надевать лишь в исключительном случае.

Совет Местоблюстителей Трона:

старейшина Совета Провинций Талига граф Кракл,

супрем Талига барон Кортней,

экстерриор Талига барон Вускерд».

– Я надеюсь, вы будете благоразумны. Мне не хотелось бы...

– Вы бы не посмели прийти сюда с... этим, будь я здоров. – Ни шпаги, ни кинжала, а подсвечник не поднять! – Трус и предатель!

– Не будьте смешным, – потребовал Лаптон и махнул рукой. За спиной Ричарда затопали чужие сапоги. – Не вам обвинять других в предательстве!

– Кракл поскромничал и забыл вписать в ордер мародерство, – раздавшийся голос был знакомым и мерзким, – а также глупость, приведшую к смерти кучи народа. Правда, покойные тоже были глупы и падки на дармовщинку...

– Салиган?!

– Собственной персоной, мой юный недруг. – Мерзкий неряха встал рядом с Лаптоном и издевательски подмигнул: – Визит, так сказать, за визит. Лаптон, вы зря теряете время. Этого господина лучше всего перевозить в мешке, как его четвероногих родичей.

Отвесить Салигану пощечину Ричард не успел. Его схватили. Так неудачно, что юноша не смог удержаться от крика.

4

Не прошло и часа, как Марсель обнаружил, что в помрачении водрузил поднос с вином на стол, а мог бы и опрокинуть – зрелище того стоило. Рокэ по-прежнему лежал на ковре, хоть и с расшитой мимозами подушечкой под головой, а Валме сидел в кресле, приходил в себя и злился на маршала, который для начала сбежал, потом засел на всю зиму во всяких нохах и в конце концов свалился без сознания перед самым отъездом. И что теперь прикажете делать офицеру по особым поручениям? Его дело – исполнять эти самые поручения, а не гоняться за ними по всему Талигу и не выуживать их из чужого бреда.

Виконт злобно втянул носом воздух и в четырехсотый раз наклонился над Алвой. Тот лежал с открытыми глазами, но толку от этого было немного. Валме поднес к потрескавшимся губам бокал «Крови», но пить Ворон не пожелал, а поить насильно Марсель умел только щенят. Обнадеживало то, что от жажды умирают не раньше чем на четвертый день, а накануне вечером Алва был настолько в порядке, что собирался в одиночку отправиться в Ноймаринен, на прощанье осчастливив Альдо мечом Раканов. Может быть, даже осчастливил...

Ненужный бокал надо было куда-то девать, и Марсель допил «Кровь» сам, пытаясь при этом еще и рассуждать. О груде вещей, сумках в углу и брошенной на кресло кольчуге. Рядом валялась «старинная» одежда. Надеванная. Значит, Ворон благополучно вернулся, переоделся в дорожное платье, привел в порядок пистолеты, выбросил из сумок то, что счел лишним, и свалился.

Такое с ним уже бывало. Маршал рассказал об этом по дороге из Нохи – видимо, на всякий случай. И хорошо, потому что при виде крови на ковре и недвижного тела Валме едва не помчался за врачом. Он и помчался бы, но вспомнил, что нохский коновал предпочел оставить больного в покое. Приступы начинались одинаково: с обморока и кровотечения, потом приходили лихорадка и бред. Снадобья не помогали, не помогало ничего, кроме покоя, однако ждать Марсель не собирался. Мысль о Левии он отверг сразу же – лежать Алва мог и в посольстве. В Нохе он в последний раз провалялся без сознания больше суток, и еще неделю его шатало от стенки к стенке. Что будет сейчас, знали только кошки, но Шеманталя придется вернуть...

Валме сгреб в охапку амуницию «Рамиро Предателя», освобождая место на диване, но не рассчитал с кирасой. Та шмякнулась на ковер, напоминая о подлой маске и разбуянившихся матерьялистах. Все встало на свои места, и были эти места просто омерзительны.

– Я болван, – с некоторым удивлением произнес Валме. – А все потому, что не бергер и не адуан. Те бы сразу поняли, но мы оторвались от истоков, и вот вам результат...

Он не знал, что и где стряслось, но гальтарская рожа свалилась, а собаки взвыли. Что там плел про маску Коко? «Лик Полудня и обратный ему лик Полуночи»? И этот лик раз за разом валится на чужие головы... Излом, шестнадцатый день после суда, третий день Весенних Скал, сегодня... Алва упал именно тогда, когда грохнулась рожа! Или чуть позже, когда все они сходили с ума, а потом внезапно пришли в себя.

Валме в очередной раз взял Ворона за руку; та умудрилась стать еще горячей. Пульс колотился, как у загнанной лошади, да и дышал Рокэ слишком уж часто. Когда у человека лихорадка, ему смачивают лоб и виски, но это не лихорадка, это Леворукий знает что такое...

– Колодец, – внезапно отчетливо произнес Алва. – Опять... Данар...

– Данар? – переспросил Валме, пытаясь понять, бред это или приказ.

– Живая вода... текущая вода... – Маршал попробовал приподняться. Не вышло. Кажется, ему было тяжело дышать. – Пока течет, не поздно... еще...

Лихорадка начиналась у Ворона, а зябко стало Марселю. После смерти Фердинанда не случилось ничего, и Валме как-то сразу повеселел, а ведь в Надоре грохнуло. Возможно, на шестнадцатый день со дня Суда. В тот самый миг, когда проклятая рожа...

– Бросьте! – вдруг потребовал Алва. – Бросьте всё... Тут уже ничего не сделать... Я не могу дать вам... много времени!

Это окончательно решило дело. Марсель подсунул лежащему под голову еще одну подушку, вскочил, направился к двери, обругал себя и вернулся к конторке. Стукнула откидная доска, Рокэ что-то выкрикнул – увы, на кэналлийском. Он обещал, что будет бредить, вот и бредит. Человек слова, никуда не денешься.

Маршал что-то приказывал, кого-то звал, какого-то Рамона. Альмейду? Наверняка, они же дружат... Виконт узнавал отдельные слова, но на большее его не хватало. Не получалось даже запомнить, чтобы потом спросить. Надо браться за языки серьезней и заодно прихватить еще чего-нибудь, астрологию, что ли. И историю...

– Хватит валять дурака, – произнес на талиг Алва, – убирайтесь... Да убирайтесь же, вам говорят!.. Пока не поздно!

– Мы сейчас уберемся, – пообещал Валме, понимая, что за Котиком при таком раскладе не успеть. Одно из двух: или Котик, или Шеманталь. – По Данару. Кошки с две я вас оставлю в одном городе с этой Рожей.

Рокэ не понял, он вновь отдавал распоряжения Рамону. В серебре все еще чужого языка медяшками и золотом звякало «Эрнани», «Оллария», «Надор», «Агмарен»...

Толку от этого не было никакого. Марсель набросил на бормочущего маршала содранный с кресла меховой коврик и заставил себя сосредоточиться на неотложном. Посол не может просто так исчезнуть из собственного кабинета. Вернее, может, но зачем давать урготам повод к обыску? Старик Габайру имел секреты не только от Талига, но и от подчиненных. Он хотел вернуться, и он вернется в нормальную Олларию, в свой дом и в свои тайны. Граф Ченизу честно выйдет в дверь, а куда, когда и с кем войдет, никого не касается.

Несколько строчек на внушительном листе. Песок сыплется на желтоватую бумагу. Легкомысленное, равнодушное письмо. Завтра господина посла, может, и станут искать в Данаре, но не в том смысле. Марсель запер конторку. Надо было уходить, но оставлять больного казалось неправильным. Ничего! Он пролежал один несколько часов, а уж двадцать минут...

– Я сейчас вернусь, – пообещал Валме, хотя его не слышали.

– ...Ундии, – сказал Алва и затих. Крови не было, и на том спасибо.

– Это будет на редкость особое поручение, – подбодрил себя господин посол, глядя на затихшую, укрытую мехом фигуру. – А вино, между нами говоря, было так себе. Вы ничего не потеряли... Монсеньор.

Часть IV
«Правосудие» ^[12]

Глубина нашей скорби об утрате друзей сообразна порою не столько их достоинствам, сколько нашей нужде в этих людях, а также их высокому мнению о наших добродетелях.

Франсуа де Ларошфуко

Глава 1
Талиг. Доннервальд Талигойя. Ракана (б. Оллария)

400 год К.С. 6-й день Весенних Ветров

1

Зима с ее вынужденным покоем еще не ушла окончательно, и обещавший стать одним из главных призов будущей кампании город был спокоен. Он не помнил войны, а та подползла совсем близко. Затаилась по ту сторону пока непреодолимой Хербсте и ждала, но жители не уходили, хоть и были предупреждены. Им даже нравилось, что к ним пожаловали гости. Особенно радовались мальчишки и девицы, дорвавшиеся до почти столичных кавалеров.

Мир вообще отучает – нет, не от страха – от осторожности. Мятежи не в счет, тем паче что Борн толком даже не начал. Единственное, что ему удалось, – это оставить армию без маршала Арно. Будь Савиньяк жив, он бы сейчас подставил плечо Рудольфу. Старик был бы спокоен за преемника, а теперь ищет и не находит, потому что в Западной армии преемника нет.

Было время, когда Жермон мечтал о славе Алонсо или Рене, теперь он понял, что слава – дым, а огонь – дела, которые сперва хорошо бы совершить. Генерал Ариго свои пределы видел, знал их и Рудольф, но регенту требовался кто-то способный, случись что, удержать вожжи.

– Ойген, герцог спрашивал меня, смогу ли я сменить фок Варзов.

– Да, – подтвердил Райнштайнер, – это его весьма занимает.

– Он и с тобой об этом говорил? – безнадежно уточнил Ариго. – Когда?

– Два раза до беседы с тобой и один раз после. – Бергер помолчал и коротко усмехнулся: – Поэтому поверь моему предчувствию – мы в самом ближайшем будущем вновь встретимся в ставке фок Варзов, хоть и отправимся туда разными путями. Приказ о твоем новом назначении столь же логичен и неизбежен, как возвращение улетавших на зиму птиц. Чтобы избежать этой участи, тебе следовало пообещать регенту взять к Летнему Излому Эйнрехт и донести на фок Варзов. Ты этого не сделал, теперь тебе придется идти рядом с Вольфгангом. Пока только рядом, Герман, но вряд ли это «пока» затянется.

– Разрубленный Змей! – Ариго шагнул к окну и, разумеется, задел украшавшую один из стульев пирамиду из карт, посуды и амуниции. – Был бы Арно жив... И почему только я не убил Борна!

– Убивать разумно, когда это предотвращает неприятности, – указал Райнштайнер, наклоняясь над образовавшейся кучей. – С твоего разрешения карты я буду складывать на сундук. После того как Борн поднял мятеж и убил маршала Савиньяка, его следовало передать в руки правосудия, что и произошло. Заметь, если бы Борн выстрелил в Колиньяра, он бы у многих вызвал сочувствие, несмотря на преследуемые им цели, но это глубоко порочный подход.

– Колиньяр не полез бы под пули, – поморщился Ариго, принимая от Ойгена бритвенный прибор. Зеркало не разбилось... Добрая примета?

– Загнанные в угол преступники, как правило, опасны. – Бергер протер многострадальный стул и уселся. – Это одна из причин, по которой в переговоры с ними вступать не следует. Когда подойдет герцог Придд? Прежде чем уехать, я хочу снять с вас показания.

– Какие еще показания? – не понял Ариго. – Начинается война!

– Вот именно. Я надеюсь, что мы все, включая герцога Придда, увидим конец Излома, но меры предосторожности принять следует. Будет несправедливо, если в связи с гибелью свидетелей показания Колиньяра и Манрика останутся неопровергнутыми.

– Допустим, – неохотно признал Жермон, с юности не терпевший крючкотворства, – но я-то что могу сказать?

– О последних преступлениях и ошибках Манрика и Колиньяра известно почти все. – Если Ойгена спрашивали, он всегда отвечал, причем обстоятельно. – Однако то, чему я был свидетелем в Эпинэ, доказывает, что союз эти господа заключили гораздо раньше. Замыслив свое возвышение, они опасались выступить против Алвы, Ноймаринена, Валмонов, Рафиано, Савиньяков, Дораков, отсюда и попытка сравняться с первейшими за счет уничтожения, вытеснения или же ослабления вторых и третьих. Я имею в виду Эпинэ, Приддов, Борнов и Ариго.

– Ариго? – не понял Жермон. – Мы-то здесь при чем?

– Именно это я и хочу выяснить. Герман, когда я вижу труднообъяснимые вещи, на протяжении длительного времени происходящие сразу в нескольких местах, я не могу не предположить, что они связаны. Первое в череде того, что я не могу объяснить, – это твое изгнание. Из того, о чем ты не мог не слышать даже в Торке, назову мятеж Борна, смерть Магдалы Эпинэ, мятеж Окделла и Эпинэ при немятеже, если можно так выразиться, Приддов и Рокслеев, поведение твоих братьев, репутацию твоей сестры, как показали последние события, не соответствующую истине, и смерть Юстиниана Придда.

– Постой! – Жермон изо всех сил пытался найти связь между ызаргом в Варасте и пивом в Торке. – Борны, Эпинэ и Окделлы решили вернуть время Алисы, Придды вечно выжидали, с наследником у них вышла какая-то темная история, но смерть этого Юстиниана мало что меняла, а со мной... Это же было тысячу лет назад! Что тут может быть общего?

– Я не могу ответить сейчас на твой вопрос. Поэтому просто послушай наш разговор. Если тебе захочется что-то уточнить или спросить, не стесняйся. Если тебе что-то покажется знакомым, обязательно скажи, какой бы мелочью это ни являлось. То, что ты считаешь давним прошлым, может быть ключом к неприятному настоящему.

2

Анфилада, в которой заперли Эпинэ, для одного была слишком просторной, но одиночеством новоявленный обитатель Багерлее наслаждался недолго. Застучало, скрипнуло, и Робер увидел Карлиона с Берхаймом. Верные вассалы Скал выглядели растерянно. Они уже не возмущались, но еще не плакали и не каялись, хотя Иноходца предпочли не узнать. Графы потоптались по вытертому ковру и разбрелись по углам, благо рассохшихся стульев хватало. Разговаривать они не собирались, и Эпинэ был этому только рад. И еще он был спокоен. Впервые с тех пор, как оставил Торку и свой полк. От Повелителя Молний больше ничего не зависело, он мог сидеть в тюрьме, мог умереть и даже уснуть, это было неважно. Карваль застать себя врасплох не даст, Левий защитит Катари, скоро подойдет Дорак, да и Алва возьмется за дело. Выслушает про Моро и возьмется.

Левий – или кто там будет рассказывать – наверняка соврет. Скажет, что стрелял солдат или что-нибудь в этом роде. Зря. Сделанное остается с нами навсегда, как и несделанное. Когда они встретятся, если встретятся, Ворон узнает всё и пусть решает... Недосказанности между ними не будет.

Чтобы спасти Моро, Иноходец мог бы умереть. Выбирая между конем и сюзереном, он бы, скорее всего, выбрал коня, но Дик должен жить. За своего отца, за всех, кто остался в Ренквахе. Дуралею нет и двадцати, и он честен и предан. Только бы Дикон подольше оставался с братом Анджело в Нохе, потому что Тристрам с Вускердом, спасая свою шкуру, станут хватать всех. Тех, кто не упирается, они выдадут Алве живыми, но Окделлы, раздери их кошки, не сдаются. Пощады они тоже не просят – значит, рано переводить дух. Никола защищать Дика не станет, как и Левий с Инголсом. Они не понимают, не могут понять... Для них мальчишка в лучшем случае обуза, в худшем – помеха, от которой следует избавиться.

Робер прикрыл ладонями глаза, пытаясь сосредоточиться. Он хотел спать, он чудовищно хотел спать, но сперва надо было что-то придумать. Что-то такое, что не позволит блюдолизам поднять на Дикона руку, как бы тот ни хорохорился. Увы, голова соображать отказывалась, а немногие пришедшие в нее мысли разогнала начавшаяся свара – графского молчания хватило ненадолго. Слушать уродов Эпинэ не желал, но перепалка лезла в уши с упорством завидевшей сливки голодной кошки.

– Я не изменял своему Отечеству, – громко и с чувством твердил Берхайм, видимо, в надежде на шпионящих тюремщиков. – Я родился в изгнании, но вернулся при первой возможности. Служить законным королям... Служить Олларам, превратившим расхищенный Раканами Талиг в великую державу. Я мечтал об этом всю жизнь! Как же я завидовал тем, кто родился в Талиге, а они не ценили своего счастья. Нашлись и такие, кто опозорил своих предков и лишил будущего своих наследников...

– Вы вернулись служить Олларам? – Второй голос был еще громче первого. И визгливей. – Вы? Приехав в обозе эсператистского кардинала, короновавшего раканского ублюдка?! Вы только и делали, что подтачивали Талиг снаружи, в то время как лучшие люди служили ему, даже будучи лишены титулов и владений. Они все простили своей родине и своему королю...

– Пытаетесь спрятаться за Седрика Карлиона? Не выйдет! Все видели, как вы бросили его портрет в грязь и проехали по нему верхом, а потом неделю всем об этом рассказывали. А кто требовал казни Алвы? Кто, я вас спрашиваю?

– Как и вы...

– Я не знал герцога и судил о нем с чужих слов! С чужих лживых слов, а вы и вам подобные...

– Хватит! – заорал Робер, хватаясь руками за спинку стула. – Я хочу спать, так что извольте заткнуться. Иначе милость Олларов вам уже не понадобится.

Спорщики в ужасе замерли, глядя не на Робера, а на дубовый стул, в который вцепился Иноходец, – вспомнили разбитую лютню и были наслышаны, что у Эпинэ не в порядке с головой. Графы немедленно прекратили браниться и забились в угол. Теперь они только дышали. Шумно и противно. Робер сдернул со спинки все того же стула плащ и ретировался в последнюю из комнат анфилады. Она была пустой, но отсутствие кровати искупалось отсутствием вассалов Скал. Эпинэ завернулся в плащ и улегся лицом к стене. Он не собирался спать и не думал, что уснет, но тело рассудило по-своему. Через три минуты Повелитель Молний спал, и ему ничего не снилось.

3

Разумеется, Придд явился минута в минуту одетым и причесанным так, словно собирался предстать пред столичной инспекцией, однако прогулка по льду свой след все же оставила. Глаза и нос у господина герцога предательски покраснели, чему Жермон искренне порадовался. Хороший насморк напомнит о совершенных глупостях даже лучше Ойгена.

– Вам следует сделать горчичную ванну для ног, – со знанием дела посоветовал бергер. Придд щелкнул каблуками, словно получив приказ. В свое время Жермон переносил простуды хуже, чем дуэли. Потом кончились и те и другие.

– Садитесь, – велел Ариго, и красноносый герой умело устроился в тени. – Командор хочет вас спросить о...

– Об обстоятельствах гибели вашего старшего брата и возникновения порочащих его память слухов, – подсказал Райнштайнер. Удивился Валентин или нет, Ариго не понял, но носом он шмыгнул, как живой человек. Шмыгнул, но промолчал.

– Командор Райнштайнер считает, что смерть Джастина не случайна, – ляпнул Жермон, будто о том, что «спруты» прикончили своего же наследника, не болтали от Бергмарк до Хексберг.

– Я тоже так считаю, – невозмутимо подтвердил Придд.

– Вы согласны ответить на мои вопросы?

– Если получу приказ регента или сочту, что это действительно важно.

Жермон прошел к столу и налил себе вина. Следить на трезвую голову за беседой двух айсбергов было выше его сил.

– Мне нужен откровенный ответ, поэтому я надеюсь на ваше понимание и здравый смысл. – Валентин запросто мог быть братцем Ойгена, но братьев у барона не имелось. – Я пришел к выводу, что Колиньяры и Манрики намеревались, самое малое, сравняться по влиятельности с Алва, Ноймариненами, Валмонами и Рафиано. Для этого они собирались уничтожить, ослабить или подчинить ряд фамилий. Первой жертвой я считаю вашего генерала, одной из последних – вашего брата.

Это зрелище Жермон запомнил надолго. Валентин Придд медленно поднялся. Когда герцог отгонял выходца, он наверняка выглядел лучше.

– Вы ошибаетесь, – губы Придда побелели, но говорил он твердо, – убийство графа Васспарда – дело рук нашей семьи.

– Вы в этом уверены?

– Да.

– Вы были свидетелем убийства? Вы знаете убийцу и причину убийства?

– Я не видел, как это произошло.

Прямой, твердый взгляд. Лжи не будет, как и еще более чудовищной правды. Есть вещи, которые словами не назовешь. Сам Жермон, по крайней мере, не взялся бы обвинять своего отца. Даже по горячим следам.

– Выпей. – Ариго протянул истукану в мундире кружку. – Можешь считать это приказом. Ойген, ты не угадал. К сожалению...

– Я не имею обыкновения угадывать, – немедленно уточнил бергер, – и я не услышал ничего, доказывающего непричастность к смерти графа Васспарда посторонних. Полковник Придд, я настаиваю на том, чтобы вы ответили на мои вопросы. Ваше мнение о подоплеке преступления мы обсудим позже. Вы будете отвечать?

– Да. – Вино он все-таки проглотил. Залпом. Это поможет. Не от памяти, так от простуды.

– Граф Васспард получил полуторамесячный отпуск по ходатайству главы семьи, – казенным голосом напомнил бергер, – и отбыл из армии в обществе своего дяди, предыдущего графа Гирке. Через двадцать один день пришло сообщение о его гибели на охоте. Последнее обстоятельство вызывает у меня серьезные сомнения, так как не стыкуется с причиной, по которой Юстиниану Придду был предоставлен отпуск. Глава фамилии ссылался на события, требующие присутствия наследника, но охота к таковым не относится.

– Для охоты в тот вечер было слишком сыро. – Валентин снова сидел. Очень прямо, слегка откинув голову. На Ойгена он не смотрел, он вообще никуда не смотрел. – Все слуги, лошади и собаки оставались в Васспарде. Брат ушел пешком и без оружия. Если, конечно, уходил.

– Вы думаете, он был убит в замке?

– Скорее всего, в саду. Его сапоги были в грязи, а ночью шел дождь.

– Кто был в тот вечер в замке, кроме слуг?

– Я и граф Гирке.

– А ваш отец и другие дядья?

– Дядья собирались быть на следующий день. Герцог Придд задержался в дороге и прибыл к утру.

– Но должен был приехать раньше?

– Его ждали к обеду.

Валентин подбирал слова очень тщательно. Казалось, он кого-то выгораживает или что-то скрывает. Жермон на его месте тоже бы скрывал. Если бы знал, что виновен отец, мать, братья... Катарина была слишком мала.

– Ваш брат не говорил, почему уехал в Торку?

– Полагаю, у него имелись веские причины. Какие именно, он не объяснил.

– Вам известно, что в Торке с ним произошел случай, который расценили как попытку самоубийства?

– Юстиниан на самом деле хотел покончить с собой. Герцог Алва его остановил.

– Вам это рассказал брат?

– Да. Он показывал мне старинный кинжал. Когда-то он принадлежал Борраска. Юстиниан хотел подарить его герцогу Алва, он считал, что тот спас ему жизнь.

– Почему Юстиниана вызвали в Васспард?

– Я не знаю. Мать этого не хотела. – Показалось или на слове «мать» голос стал более хриплым? Мать герцога Придда умерла в Багерлее, мать графа Ариго – в собственном замке. Сын об этом узнал через год.

– Решение объявить о смерти на охоте принял герцог Придд? Я имею в виду Вальтера Придда.

– Да.

– Другие члены семьи не возражали?

– Мать хотела, чтобы сказали правду. – Жермон не ошибся, слово «мать» давалось полковнику с трудом. – Сначала я согласился с матерью.

– Почему вы передумали?

– Так хотел Юстиниан.

– Он оставил предсмертное письмо?

– Юстиниан должен был вернуться за своим убийцей и вернулся, но он его любил. Юстиниан попросил меня помочь. Я помог.

– Ваш брат не пытался увести вас за собой?

– Он хотел, чтобы я жил, и я не был причастен к его смерти. Тем, что мне удалось помочь баронессе Сакаци, я обязан Юстиниану. Он сказал, что нужно сделать, чтобы выходец не смог увести своего убийцу. Я это сделал.

– Вы все еще не хотите назвать имя убийцы?

– Я его не знаю, но Юстиниан предпочел мести вторую смерть.

– Вы можете не знать, но вы должны догадываться.

– Я думаю, что стрелял граф Гирке. По приказу... герцога Придда.

Глава 2
Талиг. Северный Надор. Найтон Талигойя. Ракана (б. Оллария)

400 год К. С. Вечер и ночь с 6-го на 7-й день Весенних Ветров

1

Господин Гутенброд торжественно поставил недопитый стакан на стол, утер румяные губы, и Луиза поняла: начинается. Почтенный пивовар скрывал свои чувства не лучше бедняги Эйвона, хоть в панталоны доброго горожанина можно было бы всунуть троих графов. К счастью, о бурном прошлом и богатом опыте избранницы влюбленный не подозревал. Он честно обхаживал благородную вдову, бежавшую вместе с юной дочерью из захваченной еретиками и гайифскими распутниками Олларии. Теперь госпожа Арамона жалела, что не сочинила себе мужа-бергера, но она в самом деле ощущала себя вдовой. Не Арнольда – Эйвона. И потом, кто же знал, что к ее ногам посыплются зажиточные холостяки и солидные вдовцы...

Кроме цветущего кудреватого пивовара Луиза покорила лысого краснодеревщика и седовласого священника, а ведь никто из них не догадывался о королевских драгоценностях и подсунутом Зоей золоте. Кавалеры были бескорыстны и исполнены наисерьезнейших намерений. Все трое. Пару лет назад подобное повергло бы капитаншу в восторг, сейчас раздражало, но госпожа Арамона, ставшая госпожой Карреж, терпела. Она не поощряла никого, до такой степени не поощряла, что мать аптекаря и свояченица коптильщика объявили новую обитательницу Найтона скромной и добродетельной, а мнение этих двух дам было мнением всего городка. Знали бы они!

– Госпожа Карреж, – кончил собираться с мыслями солидный мужчина, – я знаю, что вы недавно понесли тяжелую утрату. Возможно, вы сочтете меня нетерпеливым и навязчивым... – Гутенброд говорил как по писаному, а вернее всего, так и было. Забегавшая утром соседка шепнула: люди видели, как пивовар выходил от здешнего нотариуса, составлявшего не только завещания и прошения, но и предложения руки и сердца.

– ...я достаточно обеспечен, чтобы содержать супругу и еще одну дочь, а Гризельда и Анна будут счастливы...

В счастье, испытываемое в присутствии Селины двумя ширококостными веснушчатыми девицами, Луиза не верила, а замуж не собиралась даже ради Зои. Тем не менее на Луизе Карреж хотели жениться. Без приданого и папенькиных связей. Просто так. Слетевшиеся кавалеры приходились ровесниками Арнольду, и их не нужно было покупать. Получалось, что, позволь Аглая Кредон своим дочерям водиться с соседями, какой-нибудь пивовар или клирик наверняка бы влюбился в семнадцатилетнюю Луизу, и она бы вышла замуж. Если не по своей любви, так по чужой. Все вышло бы просто и по-доброму – без дворцов, королей, драгоценностей и обезумевших лун. Были бы другие дети и другие дела. Не было бы Алвы и Эйвона.

– Сударыня, – возвысил голос жених, – я жду приговора и уповаю на ваше милосердие.

– Сударь, – начала Луиза, глядя в пышущее здоровьем лицо, и замолчала, словно в комнату вошел Ларак.

Простой, добрый, богатый человек о нем не знал и ждал ответа. Гутенброд почти не сомневался в согласии, но все равно волновался. Как при заключении заранее оговоренной сделки с честным поставщиком. Луизе стало неловко.

– Сударь, – повторила она, – моя потеря слишком свежа, а время, в которое... которое нам выпало, слишком страшно. Как можно решаться на брак, не зная, что случится завтра? Эти землетрясения... Война, бунт...

– Именно, сударыня, – покровительственно улыбнулся жених. – В такое время женщина не может, не должна оставаться одна, а уж вдова и юная девушка... Под моей защитой вы обе будете в безопасности, а красота Селины и хорошее приданое... Не сочтите меня хвастуном, но я – поставщик Северной армии и вхож не только к полковнику Смайсу, но и к полковнику Вайспферту, и к генералу Айхенвальду. В армии много достойных молодых дворян. Не поймите меня превратно...

Луиза все поняла правильно, но дочка думала о женихах еще меньше матери. Теперь капитанша отдала бы все, чтобы Сэль вновь мечтала об Алве, но девочка помнила лишь Айри и свое невольное предательство. Какие уж тут офицеры...

– Я вам благодарна, – ничуть не покривила душой Луиза, – но Селина слишком молода, а я еще не готова с ней расстаться... Я не могу так быстро забыть... Простите.

Вскочить и поднести платок к глазам... Притворство? Конечно, притворство, только слезы почему-то настоящие. Текут... Всякий раз текут, когда вспоминается.

– Сударыня! – Круглое лицо вытягивается, глаза смотрят растерянно и виновато. Какой хороший человек! Ну почему ей на старости лет так везет на хороших людей? Хороших и ненужных.

– Не волнуйтесь, сударь, все уже прошло, но вы не допили... Создатель, какая же я глупая. Вы варите пиво, а я предлагаю вам вино.

– Я люблю вино, – Гутенброд схватился за стакан, как за спасение, – я очень люблю вино... Можно варить хорошее пиво и пить вино, но я пью немного. На праздники и вечером... В нашем роду никогда не было пьяниц, это несовместно с хорошей работой.

– Это несовместно с хорошей жизнью, – поправила Луиза. – Ваша покойная жена была очень счастливой женщиной.

– Митта... Она была такой веселой... Госпожа Карреж, я буду ждать. Я буду ждать столько, сколько нужно, но вы тоже станете счастливой женщиной! А пока я куплю дом у церкви Святой Паулины. Его все равно продают.

2

Марсель никогда не стремился утонуть, тем более – в такой холодной и грязной реке. С моста и даже с берега Данар еще мог нравиться, но уж никак не из лодки. Вскарабкавшийся на небо месяц тоже не радовал. На то, чтобы загодя высвечивать буруны и всякую плавучую дрянь, его не хватало, зато скачущие по воде блики и белые пенные клочья напоминали, что, вздумай лодка затонуть, добраться до берега вплавь будет непросто. От подобных мыслей тянуло окликнуть сидящих на веслах адуанов и приказать смотреть повнимательней, но если от тебя нет толку, не дергай тех, от кого он есть. Марсель закутался в отсыревший плащ, чихнул и уставился в ту сторону, где прятался нужный берег. Не учить Ганса с Базилем грести и не проверять ежеминутно, дышит ли Алва, требовало немалых усилий, но беглый посол терпел, не забывая высматривать обещанные Шеманталем «три огня один выше другого». Огней не было.

Обосновавшийся где-то возле желудка трусливый паршивец пищал, что глупый Шеманталь все перепутал, факелы погасли, их не заметили, проплыли мимо, и вообще они вот-вот перевернутся. Марсель едва не поклялся никогда не связываться с реками и лодками, но в последний миг передумал. Расставаться с Вороном и особыми поручениями он не собирался, а Алва просто притягивал к себе воду. Померанцевое море могло быть случайностью, дожди в Эпинэ и Варасте – совпадением, но Данар заставлял думать о некоем законе. Врать мирозданию без особой на то необходимости Валме не рискнул, решив отвлечься от картин речного дна при помощи вычислений.

Наглотавшийся талых снегов Данар волок бревна и прочий хлам со скоростью обленившейся обозной клячи. Так, по крайней мере, было вечером, когда Марсель проехался от посольства до моста, проверяя, скрылись ли под высокой водой пороги и получится ли их вовремя разглядеть. Шеманталь с лошадьми ждал возле устья Мерги. Втаскивая Алву в лодку, Валме не сомневался, что известная мельницами и омутами речушка впадает в Данар в паре хорн ниже предместий и что, отплыв в сумерках, они окажутся на месте к полуночи, даже если не станут грести. Сейчас виконта одолевали сомнения. Он не верил ни Данару, ни Шеманталю, ни себе, ни звездам, утверждавшим, что полночь еще не наступила, хотя город остался позади сто лет назад. Подсчетам мешало препротивное бревно, пристроившееся рядом с лодкой и явно имевшее в отношении попутчиков самые дурные намерения, гребцы же, как назло, ослепли. Может, у них на Рассанне бревна на лодки и не нападали, но в Варасте и Раканов отродясь не водилось, и матерьялистов...

На невидимом берегу завыли, напомнив о Котике, и Марсель опечалился окончательно. Стриженая черноносая морда, хруст пряников и костей, умильные взоры и обслюнявленные пряжки – все это осталось у Капуль-Гизайлей. С людьми расставаться все-таки легче – они не только смотрят и чавкают, но и говорят, а это отвлекает. Будь Давенпорт собакой, не спас бы даже Бонифаций со своими напутствиями и флягами, а так поболтали, посмеялись – и полегчало. Конечно, у Котика была Эвро, а у Марселя – полумертвый маршал, которого следовало вытащить из города, но покинутый пес выл не на берегу, а в душе. Из-за него Валме едва не проглядел рыжее пятно, вскоре распавшееся на три. Добрались! Оставалось ни на что не налететь при высадке. Трус в желудке воспрянул, вознамерившись указывать, требовать и вопить, Валме его пнул.

Адуаны налегли на весла, разворачивая лодку поперек течения. Зловредное бревно отвязалось, но в сырой холодной тьме, без сомнения, таились другие. Из памяти полезли фельпские и урготские байки о затонувших кораблях и глубинных злыднях, которые только и ждут...

Весло Ганса глухо стукнуло о плавучую корягу, адуан ругнулся, внутренний трус зашелся злобным визгом. Теперь он обвинял не только реку с лодкой, но и гребцов. Марсель слушать не стал, а занялся Алвой. В том смысле, что снял укрывавшие больного плащи и прикинул, как его подхватывать, если адуаны все-таки ошибутся. Не ошиблись. Лодка послушно ткнулась в берег. Ганс прыгнул за борт, раздался плеск. По носу из темноты кто-то возник, особым образом махнув рукой. Базиль опустил пистолет и перебрался к приятелю. Трое на берегу налегли на веревку, вытаскивая лодку. Марсель, чем мог, помог, отпихнув какие-то ветки. Плавание осталось позади, а на твердой земле, как свидетельствовал фельпский опыт, Валме расцветал.

– Вы пунктуальны, Орельен, – похвалил виконт, на радостях заговорив совершенно по-посольски. – Нас четверо, но удивляться будете потом. Сейчас помогите. Надо перенести на берег больного.

Шеманталь, ничего не подозревая, двинулся к лодке. Предупреждать, что за больной, Марсель не стал – не мешало проверить, падают ли адуаны в обморок, и если да, то как.

– Леворукий! – Орельен дернулся, словно вознамерившись грохнуться на колени, отскочил, вновь нагнулся, всплеснув руками...

– Что это за танец? – полюбопытствовал Марсель, наслаждаясь зрелищем. – Что-то бакранское?

– Это? – Генеральский племянник обернулся. Скорее всего, он был бледен, но ночь красит серым даже красное. – Это ведь... Ведь...

– Это ведь, – подтвердил Валме. – В конце концов, снесем его на берег. В лодке холодно.

Шеманталь опомнился, зато ошалели Ганс с Базилем – поняли, что везли кого-то поважнее Валме. Последним предстояло поразиться коноводу, не принимавшему участия в общем развлечении. Марсель сунул Гансу плащи и принялся помогать Орельену.

– Вы ведь помните моего батюшку? – вежливо осведомился виконт, поддерживая Алву за плечи. – Представляете, насколько нам пришлось бы тяжелее?

Брови Шеманталя слегка шевельнулись, но бедняга не ответил. Потрясение, куда денешься...

– Очнитесь и подумайте, как мы будем отсюда убираться. Господина Первого маршала искать никто не будет, а вот господина посла...

– У нас шесть лошадей. Если вырубить пару жердин...

– С носилками мы будем слишком заметны, – проявил осмотрительность Марсель, – и потом, возможно... Очень возможно, придется удирать. Его надо брать в седло.

– С двойной ношей далеко не ускачешь. – Неотложное дело выгнало удивление и потеснило благоговение. – Даже на Бакре... И ведь думал же взять Ральфа, а не Мартина.

– Господин Ракан тоже много думает. – Ральф с Алвой вдвоем потянули бы на одного Мартина, но увы... Отнюдь не тростинки и Ганс с Базилем, Шеманталь – каланча, да и сам Марсель... Пузо, конечно, кануло в небытие, но газелью Валмону не стать никогда. – Помнится, в Варасте в седле перевозят не только мертвых, но и раненых.

– Да, но...

– Капитан Шеманталь! Извольте быть адуаном, а не... лилией! Алва тут. Где лошади?

Окрик помог, сомнения Орельен отринул, и правильно. Сомневающийся Шеманталь нелепей стриженого волкодава. Станет ли Коко причесывать пса или не посмеет? Котика надо забрать, хоть стриженого, хоть лохматого, и поскорее. Еще один повод не тянуть со столицей... Звякнули удила. Затопала и печально вздохнула лошадь.

– Господин капитан. – Шеманталь вновь был самим собой. – Это Вишня, она годится... Дозвольте сажать...

– Валяйте.

Помогать Марсель не стал, поскольку адуаны знали, что делать, а виконт – нет, хоть ему и приходилось возить дам, посадив перед собой и придерживая за плечи. Далеко бы они ускакали, набросься на них, скажем, муж!.. Полагаться на удачу не хотелось, хоть она пока и не подводила. С судьбы станется выждать, когда разнежившиеся людишки понадеются на везение, и укусить.

– Дразнишься, поганка? – спросил судьбу виконт. – Лучше б разноцветным величеством занялась. Тергач ^[13]– не ворон, не улетит...

Орельен с Базилем уже подняли темную фигуру в седло и заставили обнять лошадь за шею. Теперь они связывали запястья всадника на шее кобылы, а Ганс возился со стременами. Вишня стояла смирно, лишь изредка помахивая хвостом. Очень славная дама, и солидная к тому же.

– Господин капитан, можно отправляться. Куда лодку?

Габайру держал в посольстве только отменные вещи. Лодка тоже была хороша, хотя оценить ее достоинства на воде у Марселя не получилось. И все равно...

– Оттолкните от берега, пусть плывет. Нас тут не было. Если что, сможем пойти галопом? Ремни выдержат?

– Должны.

Стянутые запястья всяко лучше падения на скаку, а Алва не обидится. На это – нет!

– Обычно возите рысью?

– Лучше шагом, рысью ему худо станет. Я возьму повод. Кто-то должен ехать рядом. Поддержать там...

– Я поеду. – Марсель оглянулся на мерцавший за спиной Данар. Алва собирался на север, но дороги в Ноймаринен Шеманталь не знал, да и добираться туда было заметно дольше. К тому же виконту ужасно захотелось повидать папеньку.

– Орельен, – принял решение Валме, – диспозиция меняется. Мы едем не на север, а наоборот.

3

– Мама, если ты из-за меня...

– Нет, – покачала головой Луиза. Она продолжала шить шелками и в Найтоне, к вящему одобрению местных дам и женихов, но жуткие розы сменились серебристыми листочками и кистями мелких, как бисер, винно-красных ягодок. Такие росли в Кошоне вдоль дорог, на них никто не смотрел, а они были красивы...

– Мама, ты сердишься?

– Нет. Иди спать. Поздно.

– Я не хочу.

– Тогда сиди.

Это был их дом – вернее, домик. Славный домик в славном, не знавшем войн, погромов и землетрясений городке. Здесь варили пиво, пряли шерсть, ткали, шили, молились, ссорились, сплетничали – одним словом, жили. Здесь стояла тишина, такая, что прошлое прикинулось сном, только на самом деле сном были цветы на окнах, печка в простеньких изразцах, скрипучая лесенка с резными перилами. Когда придется проснуться, Луиза не знала, но все необходимое для спешного отъезда собрала в тот самый день, когда расплатилась золотом самоубийцы с бывшей хозяйкой, перебиравшейся в Ларак. Поближе к замужней дочери и к войне. Несколько больших тюков, которые можно бросить, и два маленьких, с самым необходимым, прятались в чуланчике под лестницей, напоминая о том, что можно сбежать от солдат и даже от озверевшей луны, но не от страха и не от потерь.

Луиза вышивала, Селина стояла у окна, приподняв занавеску, и смотрела в ночь. Обе ждали, хоть и не говорили об этом. После Надора они вообще говорили мало и только о ерунде. Что купить на базаре, чье приглашение принять, какое платье надеть. Будь Селина старше и сильнее, они могли бы возненавидеть друг друга, но дочь ненавидеть еще не выучилась, а мать устала, она и так прозлилась и прострадала чуть ли не всю жизнь.

Серебристые и черные стежки поочередно ложились на ткань, оттеняя ягодный закат, в доме уютно потрескивало и шуршало, а на столе нахально вылизывался унаследованный от прежних хозяев черно-белый кот Маршал. К осени все кончится. Кто-нибудь возьмет Олларию и вздернет Раканыша и его приспешников вверх ногами, нужно только подождать. Самое умное для двух ни на что не годных женщин – это сидеть тихо и ждать, пока другие спасают страну, короля, бывших соседей...

Госпожа Арамона отложила пяльцы и встала рядом с Селиной, приникнув к темно-синему окну. Они смотрели в мокрый дворик, а постучали с улицы.

– Я открою, – дернулась дочь.

– Нет, открою я.

Это могли быть разбойники, попрошайки, соседи, стражники, женихи... Луиза распахнула дверь не спрашивая, и не ошиблась.

– Зоя! – радостно мяукнуло за спиной. – Наконец-то...

– Доброй ночи, капитан Гастаки, – исправила оплошность дочки Луиза. – Прошу вас.

Зоя с улыбкой шагнула за порог и остановилась. На ее пути, ощерясь и хрипло рыча, стояло существо с горящими глазами. Кот.

– Уберите, – потребовала Зоя. – Уберите или выйдем.

Селина попробовала схватить зверя; тот вывернулся и подобрался, готовясь к прыжку. Он защищал то, что считал своим. Он рычал.

– Я сейчас, – торопливо сказала Луиза, – только оденусь.

Зоя кивнула и исчезла. Маршал рванулся к порогу и уселся на нем, вперив взгляд в темноту. Селина уже заматывалась в теплый платок.

– Останешься дома, – велела капитанша. – Когда он уймется, запрешь в своей комнате и придешь за нами. Не сразу.

– Мне надо с ней поговорить.

– И мне, причем без тебя. – Луиза не любила врать детям, дочь это знала и протянула руку к коту. Тот зашипел и отпрянул, охаживая себя хвостом по бокам. Капитанша влезла в уличные башмаки и накинула плащ. Видел бы ее пивовар и тем более священник... Кот попробовал заступить дорогу, и не просто заступить: визжащий клубок бросился женщине на грудь, но толстое сукно спасло от когтей, и Луиза выскочила на улицу. К выходцу.

– Никогда не любила кошек, – буркнула Зоя. – Я могла бы размазать эту тварь по порогу, но порог – твой, и тварь его сторожит.

– А разве Маршал не мог тебе навредить? – не очень поверила Луиза. – Тогда почему он не удрал? Я даже испугалась... Совсем сбесился.

– Кошки всегда так. – Зоя наподдала ботфортом ком земли. – Вообще-то они могут нас драть... Кошачьи царапины не проходят никогда, ведь закатницам никто не указ. Псы и кони служат вам, мы – Ей, крысы – матери, а кошки – Закату. Служили... Оттуда давно не приходят... И ничего хорошего в этом нет. Поняла?

– Нет.

Супруга капитана Арамоны досадливо нахмурилась. Его же вдова честно пыталась сообразить, о чем речь, но кони, крысы и матери казались нелепой считалкой. Вроде тех, за которые Аглая Кредон била дочерей по губам.

Зашелестели мокрые тополя, в соседнем дворе старательно выл пес. Не хватало, чтоб сосед высунулся в окно и их увидел. О выходце он не подумает, а вот о любовнике...

– Зоя, – быстро сказала Луиза, – мне нужно в Олларию. Очень.

– Нет, – отрезала капитан Гастаки. – Нечего тебе там делать, и никому нечего.

– Я буду осторожна, – пообещала капитанша, заходя с другого конца. – Ты же хочешь, чтоб Арнольд от меня отделался, так помоги. Только на одну ночь...

– Нельзя, – черный сапог зло топнул оземь, – туда не войти. Тяжело... Будет только хуже, а они не слышат. Они ничего не слышат. Арнольд, тот не хочет, я не могу... Не мое. Совсем не мое.

– Ты о чем? – Она должна попасть в Олларию, найти Эпинэ и рассказать про Айри и про... все. Герцог узнает свое, она – свое. Про синеглазого маршала, про Фердинанда, про Катарину, раздери ее кошки! Жаль, тропы Зои не для всех. Выходец не войдет к чужому, чужой не поймет выходца, даже не услышит, но во дворце наверняка кто-то умер нужной смертью, а уж в Багерлее...

– Луиза... – Зоя подошла ближе. Человеческое лицо пряталось бы в тени шляпы, но шляпы выходцев не дают тени. – Малявка ушла. Я беспокоюсь... Твоя дочка – не моя кровь. Она не хочет возвращаться, а Арнольд... Он за ней не идет. Он вообще туда не идет, трусит, а малявке нравится. Она наглоталась уже... Мне ее не взять, она старше. И я тоже боюсь, якорь мне в глотку! Я!..

– Святая Октавия! – Имя вырвалось прежде, чем Луиза что-то поняла, но имена Зою не волновали, даже самые священные. В отличие от котов.

– Я пришла из-за малявки, – густые, никогда не щипанные брови сошлись на переносице, – и из-за города... Там все не так. Все! Это не наше дело, а ваше, так делайте!

– А я что тебе говорю? – подалась вперед Луиза, не представляя, как станет унимать Циллу, но понимая, что пойдет сперва к дочке, а затем ко всем остальным. – Проводи меня к Люцилле...

– Якорь тебе в глотку! – аж взвыла Зоя. – До тебя не доперло еще?! Нас отбрасывает. Луна молчит, а оно все равно отбрасывает. Мы не можем ничего, только звать, а малявка не слушает. Она пляшет. Ей нравится... Я не знаю, что делать, но нельзя же вот так... Ни кошки не делать и ждать, кого первым? Мы не можем ничего, можете только вы... Кто еще горячий. Хватит отворачиваться, поняла?! Кроме тебя, некому. Вы же все глухие, как пни. До шквала не очухаетесь, а как завидите, так удирать. Самое оно под зад огрести и на дно. Всем...

– Что-то случилось? – Селина стояла в распахнутых дверях. – В Олларии? Да? Я же... Мама, я же говорила, когда мы уезжали!

– Говорила...

Стук колес по мостовой, запах дыма, живой Реджинальд, живая Айри... Селина что-то чувствовала на самом деле или ей это кажется теперь? Мы всегда умнеем, когда становится поздно.

– Зоя, – дочка с надеждой смотрела на мертвую мачеху, – что нам делать?

Капитан Гастаки опять принялась месить грязь. Как лошадь причетника из Кошоне. Хорошая была кобыла, добрая... Здоровенная бабища фыркнула и протянула было руку к Селине, но, словно ожегшись, сунула в карман.

– Убирать паруса надо, – посоветовала она, – и становиться носом к ветру. Ясно?

Глава 3
Талиг. Оллария

400 год К.С. 7-й день Весенних Ветров

1

Это был покой, то самое небытие, о котором Эпинэ мечтал последние месяцы. Оно пожрало тревогу, дела, тоску, тюрьму, утопив бытие в первозданной доброй тьме. Потом послышались голоса. Дэвид, Дикон, Карлион, Берхайм, кто-то еще, знакомый и настырный... Спор или ссора прорвались сквозь блаженную дрему, и Робер подумал, что это все еще сон. Ему снится суд над Алвой, потому что ни в особняке Эпинэ, ни у Марианны, ни даже в гимнетной не могло собраться столько судейских. Сэц-Ариж их просто бы не впустил, особенно Фанч-Джаррика... Робер вспомнил обладателя еще одного голоса, редкостного урода, но просыпаться все равно не хотелось. Эпинэ приоткрыл глаз, увидел оштукатуренную стену, понял, что заночевал в казарме, и внезапно решил, что еще полежит. Недолго. Четверть часа, не больше... Время поджимало все сильней, оттягивать разговор с Халлораном и дальше становилось опасным.

– Я не желаю вас больше знать! – закричал из тут же вернувшегося сна Дикон. – Бесчестный трус!

– Это я не желаю вас больше знать. Ваш никчемный отец погубил не только свою жизнь и жизнь своей супруги. Он бросил тень на множество фамилий...

– Прекратите, – оборвал спорщиков Дэвид. – Это не имеет смысла...

– Я не понимаю, граф, как нас с вами могли поместить вместе с этими людьми? Мы только исполняли приказы. Их приказы! Это богопротивно, но они ставили себя выше других, возводя свой род к древним демонам...

– Вы все перепутали, – хохотнул Рокслей. – Возвращение Олларов – это возвращение олларианства. Забудьте о демонах и вспомните об Алве.

– Я делал все, чтобы ему помочь, – веско и уверенно объявил еще кто-то, – потому меня и отстранили. Заменили тем, кто ставил желание узурпатора выше закона и долга...

– Не смейте оскорблять Альдо... Государя!

– Узурпатора, Окделл. Узурпатора и святотатца.

– Вы так говорите из-за того... Потому что я не могу сейчас...

– Не будьте смешны...

– Подлец...

Стук. Звон. Вопль. Скрип двери. Холодный чужой голос, сбивчивые оправдания. Отбросив плащ, Робер сел. Потом торопливо вскочил, потянулся за шпагой, не нашел и все вспомнил. Ноху. Смерть. Арест.

Чуть ли не бегом преодолев анфиладу, Эпинэ ворвался в комнату с рассохшимися стульями. Светало, можно даже сказать, рассвело. Серый, лезущий в окно свет облеплял серые же лица. Невыспавшиеся, злые, растерянные. За ночь к Карлиону с Берхаймом прибавились Феншо, несколько судейских во главе с Фанч-Джарриком и Дикон с Рокслеем.

– Как твое плечо? – резко спросил Робер, оттирая мальчишку от мерзавцев. – Очень болит?

– Нет, – соврал Дикон. – Не болит. Меня еще хватит, чтобы... чтобы...

– Доброе утро, – возвестил от порога комендант Багерлее. Видимо, он имел обыкновение здороваться с заключенными. – Сейчас вам принесут завтрак, после чего вы будете препровождены во дворец. Поступило распоряжение на всех, кроме Ричарда Окделла, надеть ручные кандалы. Приношу свои извинения, приказ есть приказ.

2

Ублюдки успели сорвать гербы Раканов и вынести портрет Альдо. Место сюзерена занял раскопанный в какой-то кладовке Франциск. Марагонский бастард, опираясь на свод придуманных им законов, смотрел из чужой рамы на тех, кто так и не признал власть его отродья.

– Герцог Окделл нездоров. Ему нужно сесть.

Робер... Ну кто его просит?!

– Если этого требует милосердие, пусть сядет. – Какой у Кракла визгливый голос. Достаточно услышать – и станет противно. Как только сюзерен мог приблизить такую мразь?! Даже не эория...

– Повелители Скал садятся и встают, когда считают нужным, – отрезал Дикон. Кракл переглянулся с Вускердом и Кортнеем. Супрем пожал плечами, экстерриор скривился.

– Короли Талига милосердны и снисходительны, – Вускерд послал верноподданный взгляд намалеванному узурпатору, – особенно к тем, чей разум помрачен болезнью или же дурной наследственностью. Тем не менее предупреждаю Ричарда Окделла и тех, кто разделяет его вину, что неповиновение и оскорбление высочайшей фамилии и действующих ее именем лишь ухудшит их положение.

– Молчите, Окделл, – зашипел Карлион, – из-за вас... из-за вашего предательства...

Ричард ударил. Со всего маху, так, как когда-то Эстебана. Вернее, хотел ударить. Помешала сломанная ключица, но дядюшка все равно сел на пол. Ричард тоже пошатнулся. Он бы упал, не подхвати его Дэвид.

– Так вам и надо! – бросил он то ли юноше, то ли скулящему Карлиону.

– Я требую защиты! – завопил тот. – Защиты и справедливости! Меня вынудили... Глава Дома Скал и моя родственница. Из уважения к ее горю я проявил слабость... и поддержал ее сына. Я надеялся со временем уговорить его, раскрыть глаза, но гер... Ричард Окделл угрожал мне и прочим своим вассалам. Берхайм это подтвердит... Он приказал нам приговорить герцога Алва к смерти, угрожая... разорить наши земли и...

– Ложь. – Дэвид был краток. – Рокслеи – вассалы Скал, но мне Ричард Окделл ничего подобного не приказывал.

– Конечно, – вылез Берхайм. – Рокслеи в заговоре с самого начала. Их не требовалось принуждать. Талиг помнит, что совершил Генри Рокслей, поднявший руку на своего короля.

– Окделлы, Рокслеи и Эпинэ, – подхватил Феншо, – подняли мятеж и многих вынудили к нему примкнуть, используя все имевшиеся у них средства. От угроз и обмана до прямого подкупа. Я готов подтвердить это под присягой...

– Покойный узурпатор был орудием в их руках, – подсказал Карлион. – Он бы никогда не занял столицу, если б не заговор Рокслеев.

– Замолчите! – не выдержал Иноходец. – Не позорьтесь больше, чем вы уже опозорены. Вашу судьбу в любом случае решат не эти... господа. Кракл, вы собирались что-то зачесть, так читайте и проваливайте. Окделлу нужен покой.

Дикон это тоже понимал, но где-то лежало тело Альдо, и вряд ли над ним бодрствовали рыцари.

– Я хочу видеть моего государя, – громко сказал Дик. – Я требую отвести меня к нему! Если все, кто перед ним... пресмыкался, теперь отреклись, то...

– Вы не вправе ничего требовать! – взвился Кракл. – Вы – государственный преступник!

– Тело узурпатора будет предъявлено регенту Талига. – Вускерд неспешно переложил какие-то бумаги. – Господа, вы здесь не для того, чтобы высказывать абсурдные требования, и не для того, чтобы переваливать вину друг на друга. Сейчас вас отведут в Малую Тронную, где уже собралась Посольская палата. Дипломатам следует убедиться, что основные сторонники узурпатора находятся в руках местоблюстителей трона. В присутствии послов Золотых Земель вам зачитают предварительный обвинительный акт, после чего вас возвратят в Багерлее. Разумеется, если вы поведете себя разумно. В противном случае мы будем вынуждены принять соответствующие меры.

– Но я не желаю, – заверещал Берхайм. – Не желаю отвечать за герцога... за Окделла! Его выходки не имеют ко мне никакого отношения.

– Вы совершенно правы, – оскалился Ричард, – не имеют!

– Мы требуем... Мы просим местоблюстителей отделить нас от истинных виновников бедствий Талига! – Фанч-Джаррик ткнул лапкой куда-то вверх. – По кодексу Франциска виновных подразделяют на категории.

– Господа, Посольская палата в сборе. – Мевен в черно-белом мундире отдал честь по недомыслию не сожженному портрету, и Дик чудом не взвыл от отвращения и разочарования. Мевен тоже предал. После всего! Юноша попытался поймать взгляд бывшего гимнет-капитана, но остатки совести у того все-таки сохранились. В сторону заключенных Мевен даже не глянул. Это сделал Кортней.

– Если вы не желаете усугубить свое положение, то будете вести себя разумно. Охрана, наденьте на герцога Окделла цепи.

– Этого не будет. – Робер говорил спокойно, и его слушали. Все. Даже Мевен. – Если, конечно, вы хотите, чтобы я вел себя... разумно. Ричард не унизит себя спором с вами, тем более при дипломатах. Спорить с вами – значит признать ваше право и вашу власть. Мы такой услуги вам не окажем. Дикон, ты со мной согласен?

– Да! – выдавил из себя юноша. Придет время, и он скажет все, что думает, в лицо Ноймаринену или Ворону, но не спорить же с этими... вознамерившимися вернуться на корабль.

3

Послов собралось немного, но Бурраз-ло-Ваухсар явился и теперь с горестным негодованием взирал на пособников Альдо Ракана. Роберу стало еще противней, чем утром, но оставалось терпеть, хватать Дикона за шиворот и ждать регента или Карваля с Левием. Его высокопреосвященство не мог остаться в стороне, даже если бы захотел, а Никола не из тех, кто бросит город и своего «Монсеньора». Последнее обстоятельство не только обнадеживало, но и пугало – вспоминались Мараны и Сэ...

– Пройдите к стене и встаньте. В ряд.

– Спокойно, Дикон. Идем.

Цепи на запястьях раздражали, но не больше, чем пошлость происходящего. То, что творил Альдо, было подделкой под величие. То, что устроили Тристрам, Вускерд и Кракл, выглядело еще гаже. Левретка на месте волка смешна, мыши на месте левретки невыносимы.

– Как он может? – шепнул Дик, глядя на Мевена. – С этими...

– А как наши отцы могли с Кавендишами? С Хогбердом? – начал Робер и оборвал сам себя: – Позже поговорим...

Мевен поступил глупо. Или подло. Или умно, если его окружили на лестнице и предложили выбирать. Багерлее не то место, где хочется оказаться, кто бы тебя туда ни затолкал. Правда, там можно выспаться, но вряд ли больше одного раза.

– Эпинэ! – возопил Берхайм, глядя на гайифского посла. – Попрошу от меня отойти: от вас пахнет кровью!

– А от вас – падалью, – огрызнулся Дэвид. Гамбрин услышал. Он стоял рядом с незнакомым высоким дипломатом. Надо полагать, из тех, кто старательно проболел правление Альдо. Незнакомец что-то с усмешкой говорил, конхессер слушал. Робер поискал глазами дрикса и гаунау – их не оказалось. Что ж, граф Глауберозе в очередной раз подтвердил свою брезгливость, а вот агариец явился. Вместе с каданцем. Достойная пара стояла у окна, старательно не замечая ни Гамбрина, ни соратников Альдо. Валме тоже не пришел, но этот мог и проспать.

Бывшие гимнеты, а нынче не поймешь кто, распахнули двери и замерли, пропуская местоблюстителей престола. Было бы забавно, окажись их четверо, но Кракл, Вускерд и Кортней считать все-таки умели, и у ставшего комендантом Олларии Тристрама нашлись какие-то срочные дела. Оставшаяся троица проследовала к украшенному сдвоенным троном возвышению и остановилась возле подножия. Надо полагать, блюдя. Стукнули жезлы церемониймейстеров. Пробили часы, сменилась стража. Лаптон навис над покоящейся под стеклянным колпаком осиротевшей короной, Мевен, чеканя шаг, вышел из зала, Кракл вскинул голову, словно бракованный конь.

– Мы рады видеть друзей Талига, господа. – Почти женский голос старейшины Совета провинций напоминал о зеленых судебных халатах и прочей подлой нелепости последних месяцев. – Да будет вам известно, что вчера чаша терпения верных сынов Талига переполнилась. Мы положили конец злодеяниям и злоупотреблениям Альдо Ракана, в коем многие здесь присутствующие по указанию своих монархов соглашались видеть законного талигойского государя. Это прискорбно и труднообъяснимо, господа, о чем я и должен заявить вам со всей откровенностью, но Талиг исполняет Золотой договор и блюдет закон даже в самых тяжелых обстоятельствах.

Я довожу до вашего сведения, что тело лжекороля начиная с полудня смогут увидеть все желающие. В течение трех дней оно будет выставлено на площади Святого Фабиана, но мы свято чтим правила, согласно которым Посольская палата первой убеждается в смерти или же аресте важнейших государственных преступников. По этой же причине мы...

С шумом распахнулась дверь, пропуская Мевена и четверых офицеров, дружно навалившихся на тяжелые створки. На мгновение стало тихо, а затем в Малую тронную, сверкая эмалевым голубем, вступил его высокопреосвященство. За спиной кардинала брат Пьетро поддерживал под локоть Катари, рядом шествовал врач. Больше Левий не взял с собой никого. Похоже, он сошел с ума.

Кардинал остановился, поравнявшись с местоблюстителями, сестра, не замедляя шага, пошла дальше, все так же опираясь на белокурого монашка. Кракл замешкался, но Вускерд с поклоном отскочил в сторону, давая дорогу вдовствующей королеве. Слегка кивнув, Катари все еще грациозно поднялась по ступеням к пустующему трону, откинула вуаль и села. Блеснуло золото браслета, чуть дрогнули темные ресницы. Сестра была бледна, но спокойна, как статуя или святая.

– Ваше величество, – возопил Кракл, – какое счастье видеть вас в полном здравии!

– Благодарю, – неожиданно громко произнесла королева. – Генерал Мевен! Данною Нам Создателем и Законом властью приказываем немедленно арестовать присутствующих здесь государственных изменников: Кракла, Вускерда, Кортнея и Лаптона. Мы также подтверждаем правомочность ареста Карлиона, Берхайма, Феншо, Фанч-Джаррика и иных участников так называемого суда над нашим Первым маршалом. Герцог Эпинэ, герцог Окделл, граф Рокслей, вы свободны.

4

Вускерд промолчал, Кортней досадливо свел брови, Лаптон приоткрыл рот, но Кракл бросился в бой!

– Ваше величество, – косой мерзавец опустился на одно колено, – мы счастливы, что вы откликнулись на наш зов, и четырежды счастливы вновь видеть на троне Талига прекраснейший из взращенных им цветов. Мы неустанно заботились о...

– Хватит, Кракл, – оборвала его королева. – Мы знаем, что вы делали в Ружском дворце, и знаем не только это. Вас будут судить. Мевен, мы не желаем видеть здесь предателей и интриганов.

– Будет исполнено!

Знак правой рукой, и застывшие вдоль стен черно-белые статуи оживают. «Местоблюстители» не поскупились на охрану, только у охраны имелся командир, придерживавшийся собственного мнения. Бывшие гимнеты умело отрезали возвышение с троном от послов, а послов – от вновь арестованных. Появился мастеровой с зубилом и молотком. Зачем, Робер понял, лишь когда подмигнувший на ходу Мевен велел снять цепи с герцога Эпинэ и графа Рокслея. Дикон уже стоял на одном колене, с обожанием глядя на Катари. Дэвид так и не ожил... Закатные твари, сколько можно держать себя в Доре?!

– Мастер, – велел Эпинэ, – сперва Рокслея. Дэвид, давайте цепь.

Кузнец понял, граф – нет. Пришлось взять его за плечо. Дэвид, словно проснувшись, поднял глаза:

– Но мы заслужили... заслужили суд и казнь.

– Когда все кончится! – рыкнул Эпинэ. – А сейчас не до смерти!

– Граф Рокслей, улыбнитесь, вам принимать гвардию, – шепнул Мевен и умчался. Завопил Фанч-Джаррик, что-то принялся объяснять Карлион, у Берхайма и Феншо хватило ума промолчать. Катарина сидела прямо, положив тоненькие руки на колени, ждала, пока господ арестованных не выпроводят из зала. Врач и Пьетро по-прежнему были рядом. Левий стоял двумя ступеньками ниже, поглаживал голубя и глядел на послов, послы дипломатично молчали. Тоже ждали.

Жалобы и оправдания несостоявшихся временщиков сменила тишина, которую тут же спугнули донесшиеся из анфилады торопливые шаги. Сэц-Ариж с Пуэном внесли корзины гиацинтов и поставили по обе стороны трона. Запах цветов стремительно заполнил зал, вытесняя скопившуюся за зиму подлость.

– Господин, – тихонько шепнул кузнец, и Робер торопливо протянул руки. Кандалы были не из лучших, они сдались сразу. Железная змейка упала на пол и застыла, греясь на солнце.

– Ваша шпага, Монсеньор! – отчеканил Сэц-Ариж; в его глазах плясали демонята.

– Спасибо, Жильбер...

– Маршал Эпинэ, – раздалось сверху, – в ваше подчинение поступают все верные нам войска, находящиеся в пределах Кольца Эрнани. Генерал Рокслей, принимайте гвардию. Герцог Окделл, как вы себя чувствуете?

– Ка... Ваше величество, моя честь и мое серд... моя жизнь принадлежат вам!

– Поднимитесь и сядьте. Когда здоровье вам позволит, вы найдете, ради чего рискнуть жизнью. Господа послы, Мы рады вновь вас видеть. Мы понимаем, что вы можете не знать всех тонкостей наших законов и что долг велит вам сообщать о происходящем здесь своим государям. Поэтому Мы просим вице-супрема объяснить вам подоплеку того, чему вы стали свидетелями. Мэтр Инголс, Мы слушаем.

Толстый законник неторопливо и с достоинством выступил из-за бело-черного строя. К строгому траурному платью был приколот цветок гиацинта.

– Ваше величество, – начал он, и Робер почти догадался, что будет дальше. Адвокат таки успел запрячь своих кошек, только лучше бы сестру оставили в покое! – Господа, я постараюсь быть краток и однозначен настолько, насколько сие возможно для законника.

Начну с того, что напомню о положении, согласно которому мать, сестра, супруга или же любая иная особа женского пола не может являться регентом при недееспособном или же несовершеннолетнем монархе. Это положение не подлежит изменению ни при каких обстоятельствах, по крайней мере, в отсутствие дееспособного совершеннолетнего государя. Увы, наш добрый король Фердинанд был злодейски умерщвлен в Багерлее. Вы все видели его тело и можете засвидетельствовать его кончину. С момента его гибели королем Талига становится его единственный сын Карл Четвертый Оллар, находящийся на попечении герцога Ноймаринена и его супруги Георгии, урожденной принцессы Оллар.

До совершеннолетия Карла власть в Талиге переходит к регенту и назначенному оным регентом регентскому совету. Напоминаю, что регентом Талига при недееспособном государе, согласно подтвержденному Фердинандом Олларом кодексу Франциска, становится его дееспособный брат или же дядя по мужской линии, в случае отсутствия таковых – глава дома Алва, а затем, по нисходящей, глава дома Ноймаринен, глава дома Савиньяк, глава дома Дорак, глава дома Салина.

Общеизвестно, что государь наш Фердинанд Второй не имел братьев и что принц Карл до недавнего времени являлся его единственным сыном, но Создателю было угодно это изменить. Да будет вам известно, что ее величество Катарина носит под сердцем ребенка, который, по мнению астролога и медиков, является мальчиком. Ребенок зачат в одиннадцатый или же тринадцатый день Осенних Ветров минувшего года в королевской опочивальне и должен увидеть свет в середине лета.

Таким образом, малолетнему Карлу наследует его пока еще не рожденный брат, но по кодексу Франциска мать и дитя до разрешения матери от бремени составляют единое целое. Носящая под сердцем дитя женщина полностью дееспособна, что подтверждают врач, юрист и священник. Следовательно, ее величество Катарина с момента смерти его величества Фердинанда и до разрешения от бремени является законным регентом Талига и обретает всю верховную власть, о чем подготовлен соответствующий манифест. Данный манифест будет оглашен сразу же после его подписания, которое произойдет на ваших глазах. Вы все получите копии манифеста и выписки из законов и кодексов, подтверждающие то, что сейчас прозвучало.

– Благодарю, мэтр Инголс, – четко произнесла королева. – Господин Гамбрин, господин ло-Ваухсар, подойдите. Будьте свидетелями того, что Мы подписываем данный манифест.

– Ваше величество, – немедленно приосанился кагет, – я готов оказать вам все услуги мира. Вам, Талигойской Розе и талигойской гордости!

– Разумеется, ваше величество, – прошелестел гайифец, – я буду счастлив засвидетельствовать подписание манифеста.

Только теперь Робер осознал, что происходящее не сон, не случайность и не глупость. Кардинал, законник и гимнет-капитан сыграли безупречно, и все равно они не имели права вмешивать в свою игру Катари, возвращая ее в этот вертеп...

Глава 4
Талиг. Оллария

400 год К.С. 7-й день Весенних Ветров

1

Статный красавец и сморщенный старикашка с двух сторон подступили к закутанной в серое молодой женщине. Сестра не стала менять почти монашеское платье на королевский траур. Она оставалась такой же, как во дворе Нохи, только с лица исчезли испуг, жалость и вина. К послам и подданным вышла истинная вдова короля.

Двое недавних гимнетов внесли небольшой столик, тут же подскочил шустрый человечек с очень белым воротником и манжетами, водрузил на обитую сукном крышку чернильницу, песочницу и перо. Мэтр Инголс торжественно положил перед Катариной внушительный лист. Сестра быстро взглянула на законника, затем на кардинала и схватила перо. Из-под холодной величественной маски на мгновение показалась измученная девочка из Ариго, и у Робера сжалось сердце. Левий действовал решительно и умело, а мэтр Инголс был великим юристом, но Катари и ее дитя были для них всего лишь подвернувшимся под руку орудием.

– Смотрите, господа.

Белое перо скользнуло по бумаге, придавая написанным словам силу закона.

– Я стал свидетелем величайшего и прекраснейшего события, – возопил кагет, вздевая к потолку руки с растопыренными желтоватыми пальцами. Гайифец ограничился легким кивком:

– Этот документ подписан в моем присутствии и, вне всякого сомнения, по доброй воле ее величества.

– Благодарю вас, господа, – с расстановкой произнесла Катарина и глубоко вздохнула, словно собираясь с силами.

Она больше не оглядывалась и оттого казалась еще более одинокой, чем мгновение назад. Как она себя чувствует? Ей бы сейчас лежать и перебирать свои четки, а она сидит на троне, упрямо вскинув увенчанную тяжелой прической головку.

– Мы подписали манифест и теперь представим вам регентский совет. – Катари все так же старательно выговаривала слова, а на скрепленных простенькой диадемой волосах играло солнце. – Согласно законам Талига и нашему желанию, Мы объявляем главой регентского совета нашего Первого маршала герцога Алва. К сожалению, вероломные действия растоптавшей Золотой договор кесарии Дриксен вынудили его срочно отбыть к войскам. Вторым Мы называем герцога Ноймаринена, оказавшего Талигу в трудную минуту неоценимые услуги. Мы благодарим герцога Ноймаринена за то, что он сделал во время нашего заточения и заточения герцога Алва, и подтверждаем все принятые им решения.

Мы также вводим в наш совет экстерриора графа Рафиано и геренция графа Гогенлоэ-цур-Адлерберга, к которым испытываем глубокую признательность за попытку убедить Нашего покойного супруга перед лицом приближающейся угрозы покинуть Олларию. Мы открыто признаем, что ошибались, не приняв этот совет, но Мы не представляли всей мерзости обосновавшегося при нашем дворе предательства.

В регентский совет также войдет сохранивший верность Талигу граф Савиньяк. Мы с удовольствием подтверждаем его полномочия Проэмперадора Севера. Мы назначаем Проэмперадором всей Эпинэ нашего верного вассала графа Бертрама Валмона и благодарим членов семейства Валмон за оказанные короне услуги. Увы, все, кого Мы назвали, в настоящее время исполняют свой долг вдали от столицы. В их отсутствие Мы, нуждаясь в поддержке верных и честных людей, расширяем наш совет и вводим в него нашего кузена маршала Эпинэ, командующего гвардией графа Рокслея, коменданта столицы барона Карваля, вице-супрема барона Инголса и командующего нашей личной охраной виконта Мевена. Мы сожалеем о болезни нашего друга и защитника герцога Окделла и о том, что в настоящее время он не в состоянии служить делу возрождения Талига.

Мы благодарим его высокопреосвященство кардинала Левия, в эти трудные месяцы делавшего все возможное, чтобы защитить наших подданных и восстановить попранную узурпатором справедливость.

К несчастью, олларианская церковь до сих пор не оправилась после смерти его высокопреосвященства Сильвестра. Мы не видим пока достойной замены этому человеку, посвятившему жизнь Создателю и Талигу. Временно являясь главой олларианской церкви, Мы не можем подтвердить полномочия Агния, оставившего своего государя и последовавшего за омерзительными временщиками. Мы лишаем его сана и изгоняем его. Имя преемника Агния будет названо позднее нами или же герцогом Алва.

Мы считаем необходимым довершить начатое кардиналом Талига и представлявшим Святой Престол епископом Оноре, и с некоторыми дополнениями подписываем соглашение, которое, к глубочайшему Нашему прискорбию, не успели подписать его высокопреосвященство Сильвестр и его преосвященство Оноре. Мы делаем это, стремясь положить конец четырехсотлетнему непониманию.

Отныне каждый талигоец сможет открыто исповедовать эсператизм, посещать эсператистские храмы или же посвятить себя Создателю, уйдя от мира в одну из вновь открываемых обителей. Каждый может беспрепятственно совершить паломничество в Агарис, чтобы получить благословение Эсперадора, и беспрепятственно же вернуться к своему очагу.

Мы признаем власть его высокопреосвященства Левия над эсператистской общиной Талига и подтверждаем передачу эсператистской церкви Нохского аббатства и бывшего женского монастыря Святой Катарины.

Мы объявляем о том, что никто, ранее тайно отправлявший эсператистские обряды и открыто признавший после обнародования нашего указа свою веру, не будет наказан. Никто из занимающих высокую должность при переходе в эсператизм ее не потеряет, а негоцианты и ремесленники не будут обременены дополнительными налогами.

Мы сами принадлежали к эсператистской церкви, хоть и вынуждены были скрывать это обстоятельство, и Мы счастливы избавиться от необходимости лгать перед лицом Создателя. И хотя сейчас, волею Его став тем, кем Мы стали, Мы говорим от имени олларианской церкви, в день, когда Мы снова станем всего лишь собой, Мы сможем свободно вернуться к эсператизму.

При этом Мы объявляем о недопустимости принадлежности сразу двум церквям. Те, кто, называя себя олларианцем, станет отправлять эсператистские обряды и наоборот, подлежат суду за заведомое оскорбление Создателя и главы олларианской церкви. Так хотел его высокопреосвященство кардинал Сильвестр. Так хотел епископ Оноре, признанный конклавом святым. Так желаем Мы.

Мы просим посла Агарии и посла дружественного Алата подняться к Нам и засвидетельствовать Нашу подпись и подпись его высокопреосвященства Левия.

Оказавшийся алатом высокий незнакомец почти взбежал по ступеням, он с трудом сдерживал довольную улыбку. Агариец с не меньшим трудом сдерживал недовольство.

– Я счастлив стать свидетелем примирения двух церквей, – объявил алат, и голосом генерала, поднимающего войска, гаркнул: – Во имя Создателя!

– Ему угоден мир, – хмуро подтвердил агариец. – Так и будет!

– Ваше высокопреосвященство, – тихо попросила Катарина, – я смиренно прошу... Мы просим вас скрепить нашу взаимную договоренность подписью.

2

Левий тронул своего голубя и с достоинством поднялся к трону, сравнявшись ростом со стоящим ступенькой ниже алатом. Быстрый росчерк пера, пристальный взгляд голубых глаз.

– Во имя Создателя. – Глубокий голос кардинала наполнил зал, и Робер понял, что Катарина говорила тихо. – Нет большей радости для служителя Его, нежели положить конец бессмысленной вражде и открыть дорогу детям Его к храму. Об этом пекся святейший Адриан. Об этом молился святой Оноре, и молитвы его были услышаны, а жертва, ибо это была жертва, принята.

В этот светлый час под взглядом ушедших святителей я не вправе скрывать правду, какой бы горькой она ни являлась. Не все князья церкви желают мира. Есть среди них и те, кто не погнушался надругаться над святыней, не ужаснулся мысли подменить благодать смертью, кто обрек на нее невинных и послал на гибель собрата своего. Увы, не все собратья мои примут с радостью примирение двух церквей, не все возблагодарят Создателя. Не всегда в Святом граде Милосердие торжествует над злобой, а Чистота над завистью, но не зря наделил нас Он высочайшим благом – свободой воли – и велел внимать лишь голосу Его.

Знаю я: то, что сделано сейчас, угодно Ему. Если придется мне выбирать между волей конклава и волей Его, между саном моим и паствой моей, между миром и войной, выберу я то, что должно пастырю, и да будет то, что будет.

По воле святого Эрнани церковь наша утвердилась в городе сем, когда носил он еще имя Кабитэла. Агарис же возрос как обиталище торговцев, превыше всего ценивших золото. Не было святости в земле, на которую волей светских властителей пересадили древо Эрнани, от того раз за разом вызревают на том древе ядовитые плоды.

Трижды выказывал Создатель волю свою, стремясь образумить слуг своих. Насылал он на них мор, щадя лишь тех, кто шел путем Его. Становились орудием Создателя воинство морисское и воинство Франциска Оллара и пасынка его Рамиро, но проходили годы, и забывалось то, что нельзя забывать, и терпение Его вновь подвергалось испытанию.

Как могу я не ожидать новых кар, видя, сколь глубоко проросло Зло в сердцах тех, кто должен хранить ото Зла сердца других? Я вижу, как правители светские нарушают договоры, как охватывает Золотые Земли война, как сосед поднимает руку на соседа, а солдат изменяет присяге. Даже среди князей церкви находятся те, кто, вняв наущениям Врага, поднимает руку на праведных. Не от руки разбойников пал святой Оноре, и не своей смертью умер магнус ордена Славы Леонид, да падет гибель их на последние весы, и да ответят убийцы пред Создателем за содеянное! Не золотое время нам выпало, но железное. Выпало нести нам на плечах своих бремя грехов предков наших, и правителей наших, и пастырей наших, и нет нам иного пути, как исполнить долг свой и положиться на милосердие Его. Да спасутся невинные, и да очистятся служением своим виноватые. Орстон!

– Мэратон! – с каким-то испугом воскликнула Катари. Вскочив и преклонив колени, она на мгновение перестала быть королевой, но лишь на мгновение.

– Ваше величество! – Так и не спустившийся к прочим послам алат помог женщине подняться. Та благодарно кивнула и вновь утвердилась на троне.

– Мы неустанно молимся о мире и о спасении невинных. И мы также исполним свой долг. Прежде чем отпустить Посольскую палату, мы...

– Ваше величество! – Дикон едва не сбил с ног спускающегося Левия, а Катари от неожиданности вздрогнула, по-детски закусив губу. – Ваше величество, прежде чем... Если вы... Кровь и честь Повелителей Скал принадлежат вам, но я... Я не войду в регентский совет, пока человек, заменявший вам отца... человек, живший во имя Великой Талигойи, остается в Багерлее. Ваше величество, вы как никто другой знаете, что делал Август Штанцлер... Он стар и болен, но его заслуги... Эпинэ ошибается, он не знает ничего!

– Я помню, – тихо сказала Катарина. – Август Штанцлер будет освобожден. Мы знаем, что он болен, а его поместья разорены войной. Он вернется в свой дом, и я... мы сделаем все, чтобы совершенное им было оценено по достоинству. Герцог Окделл, если вам позволяет здоровье, отправляйтесь в Багерлее с этой вестью прямо сейчас. Комендант Перт здесь, он исполнит наше распоряжение.

Господа, прежде чем отпустить вас, мы вынуждены заявить свой протест тем, кто в нарушение Золотого договора признал власть узурпатора, и тем, кто, воспользовавшись печальными событиями в Талиге, развязал войну в надежде отторгнуть наши исконные земли.

– Ваше величество! Припадаю к стопам Талигойской Розы! – Дикон уже умчался, его место занял кагет. – Я счастлив открыть то, что держал при себе долгие месяцы. Отвратительные грязные месяцы власти жестокого и бесчестного выродка. Человека, недостойного имени талигойца... Да будет всем известно, что Кагета свято чтит договор с великим Талигом. Мой казар Баата – вернейший друг Талига и рыцарь его прекрасной королевы. Он ни на мгновение не признал жалкого Ракана!

Те, кто помнит непотребное действо, именуемое коронацией, подтвердят, что за верительные грамоты я вручил предателю Вускерду и как я швырнул в лицо Ракану то, что думает про него и про тех, кто вступает в сговор с Гайифой, мой государь. Знающие мой народ поймут, как горько было мне бросать тень на мое безупречное имя и имя моего отважного отца, но я не мог покинуть Талиг, желая оказывать помощь тем, кто не склонил головы перед узурпатором. Для кагета смерть не страшна, страшно бесчестие, но я пошел и на него, дабы не запятнать моего государя участием в отвратительном маскараде и сохранить возможность... служить нашей великой дружбе.

– Мы благодарны, – улыбнулась Катари. – Мы просим простить наше женское любопытство, но что было в верительных грамотах?

– Моя королева, эти слова могут слушать лишь мужчины. Не лучшие мужчины. Я умоляю вас о величайшей милости. О цветке из ваших прекрасных рук. О нежном, благоуханном, достойном песни, омытом росой цветке.

– Конечно, господин ло-Ваухсар. Офицер, подайте мне цветок. Какой именно вы хотите?

– Белый! Белый и чистый, как душа прекраснейшей из королев.

– Извольте...

Глава 5
Талиг. Оллария

400 год К.С. 7-й день Весенних Ветров

1

Комендант Перт подал руку, и Ричард, выходя из кареты, на нее оперся. Узник, уважая себя, не попросит о помощи тюремщика, сколь бы сильной ни была боль, но член регентского совета вправе принять услугу младшего офицера. К тому же Перт ничем себя не запятнал, оказавшись в точности таким, как утверждал Мевен, – честным, недалеким, исполнительным. Комендант Багерлее принимал происходящее во дворце со спокойствием обозной клячи, но подлецом он не был.

– Не распрягайте, – велел Ричард, – мы не станем задерживаться.

– Вам не стоит лишний раз идти пешком, – спокойно заметил Перт. – Подождите в приемной. Графа Штанцлера приведут так скоро, как это возможно.

В этом тоже не было ничего зазорного, а боль в переломанных костях и бессонная ночь взывали к благоразумию.

– Хорошо, только ничего не объясняйте графу Штанцлеру. Лучше всего ничего не говорите вообще.

– Как вам угодно, – равнодушно пообещал комендант, и юноша понял, что в туповатых исполнителях есть своя прелесть. – Не желаете шадди или подогретого вина?

– Шадди. – Обстоятельства требовали сказать что-то приятное уху служаки, и Дикон сказал: – Я хочу поблагодарить вас за отменный завтрак.

Вообще-то, Ричард к тюремной еде не притронулся, но вряд ли коменданту об этом доложили, а запах свежего хлеба говорил в пользу местных пекарей.

– Мы пока еще можем не урезать рацион, – сразу же оживился Перт. – К сожалению, продукты дорожают быстрее, чем увеличивается довольствие.

– Я поговорю об этом с ее величеством, – пообещал Ричард, и служака исчез, оставив юношу на попечении караульного офицера. Другого, не того, что вчера принимал полумертвого от боли и потерь узника.

Молодцеватый капитан проводил высокого гостя к креслу и тут же вернулся на свое место, чему Дик был только рад. Перед глазами все еще стояло личико Катари и чудовищная, невозможная новость... Она ждет ребенка, но от кого? Фердинанд бесплоден, значит – Алва, знающий во дворце все входы и выходы. Алва, примчавшийся на зов своей любви. Алва, ставший причиной отказа и лжи.

После всего, что сделал для нее эр Рокэ, Катари не могла ответить на любовь другого мужчины. Как бы она сказала «да», нося под сердцем дитя Ворона? А Левий все знал от врача. Кардинал заставил королеву вернуться во дворец и подписать договор... Как же он был доволен, добыв из смертей сюзерена и Оноре власть для себя. Алва не отменит подписанное Катариной, он и сам должен эсператисту.

Маршал разобьет кесарию и вернется в столицу. Регентом при собственных сыновьях. Катари будет безраздельно принадлежать ему, Катари и Талиг. Повелитель Ветров – Повелитель Круга... Ворон достоин этого, он достоин даже любви, но королева любит другого. И будет любить, Дик прочитал это в ее глазах – спокойных и безнадежных. Потому и рванулся к любимой, закричав о том, о чем мог кричать. Юноша никогда бы не бросил эра Августа, как бы его ни ненавидели Ворон и Иноходец, но на этот раз кансилльер был лишь предлогом, позволившим заговорить с Катари среди раззолоченной толпы. Они поняли друг друга без слов, как бывало раньше, потому что исчезла разделявшая души ложь. Правда была мучительна, но эту ношу легче нести вдвоем.

– Шадди, господин Окделл.

– Хорошо...

Горечь в воздухе, горечь на губах, горечь в сердце. Шадди в Багерлее оказался безупречен. Это был первый вкус и первый запах в новой жизни, начавшейся с боли, затопившей два последних безумных дня. Клинки, обретенный и отданный, кроткий взгляд Октавии, тяжесть венца на голове, голодные нохские камни, позеленевшее солнце, ухмылка Салигана, Багерлее... Сколько же всего в них уместилось, но началось все с вернувшихся снов. Первый открывал тайну меча, второй... Второй был еще более странным. Сперва ослепленный находкой Дик его почти позабыл, а сейчас понял, что Вешатель неспроста приходил вслед за Предателем. И неспроста Ричард обоих – и отца и сына – узнал не сразу. Родовые черты сбивали с толку, но в этом сходстве был смысл...

– Вы всегда спите со светом, а гостей принимаете в темноте? – осведомился кэналлиец, зажигая свечи. Золотистые отблески заплясали по резному хрусталю, и Дикон узнал алатские бокалы. Те самые, что исчезли из дома вместе с кэналлийскими слугами. Джереми добыл новые, они были не хуже, но немного другие. Если б не хрусталь и не предыдущие обманы, Дикон бы забыл, что спит, настолько реальным был расположившийся в его спальне синеглазый человек.

– Я не ждал вас, – не зная, что думать, пробормотал Ричард. Пришелец был Алвой и при этом не был им.

– Будете пить или эти бокалы вам неприятны? Тогда прикажите подать другие, они теперь у вас есть... Как и многое другое.

Кто бы тебе ни снился, он – созданный тобой фантом, а слуг во сне лучше не звать. Или они не придут, или вместо них явятся мертвецы.

– «Поверь же, гость, мне все равно, кто наливает мне вино», – пробормотал юноша, прежде чем сообразил, что цитирует «Плясунью-монахиню». Там к невольному убийце во сне приходит убитый и просит позаботиться о его сестре. Как причудливо связаны жизнь с искусством, сон с явью, вымысел Дидериха с судьбой Повелителей...

– «Но мне не безразличен тот, кто в эту ночь со мною пьет», – продолжил словно и впрямь вышедший из трагедии великого мастера кэналлиец. – Вы разучились доверять собственным глазам, юноша. Это опасно, а в вашем случае – особенно.

– Я предпочитаю доверять разуму. Я знаю, что вижу вас во сне, что вы умерли триста с лишним лет назад и что на самом деле вы – плод моего воображения.

– Не сказал бы, что этот плод сладок, – задумчиво произнес Вешатель, а это мог быть только он, – и еще меньше сказал бы, что ваш разум достоин оказываемого ему предпочтения. Вы думаете, что спите или бредите, но в этот миг бодрствуете и ненароком совершаете что-то достойное. Вам кажется, что вы мыслите, но эти мысли никогда не были вашими... Ваши любовь, ненависть, верность – сны. Чем раньше вы проснетесь, тем лучше.

Рамиро отпил из бокала, и Дикон последовал его примеру. Они смаковали «Черную кровь», которой было не найти уже второй месяц, но гость не разглядывал вино сквозь бокал и не ставил его, едва пригубив, а вертел в руках. Из таких мелочей и собирается правда. Рокэ был младше и не стал бы так пить, Вешатель не мог цитировать Дидериха, но сон соединил несоединимое.

– Проснуться слишком рано было бы невежливо по отношению к вам, – улыбнулся странному гостю Дикон, – но, уверяю вас, мои любовь и верность не сон. Я люблю благороднейшую и прекраснейшую из женщин, а мои честь и кровь принадлежат моему государю и моему другу Альдо Первому.

– В таком случае вам и впрямь лучше не просыпаться, – собеседник лениво потянулся к бутылке, – но я, в отличие от вас, тороплюсь. Ваш нынешний сюзерен тоже торопится. Он не только ищет то, что лучше не находить, но и там, где искомого никогда не было и быть не могло.

– Мой государь найдет, что ищет, – отрезал Ричард, глядя прямо в огромные древние глаза. – Он вернет Талигу величие...

– Талигу? – поднял бровь гость. – Вряд ли это ему удастся, но пусть попробует. Ему это не поможет, а вам – кто знает...

2

Бурраз-ло-Ваухсар говорил и говорил. Дружелюбно брызгал слюной, перечислял родственников и друзей, сулил больших улиток и ласки красавиц. Робер слушал, проклиная себя за сорвавшуюся с языка фразу на, казалось, намертво забытом языке. Он не знал, как ведут себя с надоевшими послами, вот и торчал столбом, не желая оскорбить черноусого дипломата, а Пьетро и врач уводили едва держащуюся на ногах Катари. Надо было их догнать, сказать хотя бы пару слов, но кагет ухватил «восхитительного друга» за до сих пор висящую на шее «Цепь Великого дома», и Робер остался на месте, слушая об извечной дружбе двух великих держав и о неизбежном позоре, который ждет гайифского выкормыша и саму «отвратительную всякому мужчине» Гайифу. Захотелось ударить. За дравшегося рядом с кагетами и бириссцами Ламброса и за Удо, которому украденная послом выходка стоила головы. Эпинэ как вживую увидел собственный кулак, летящий в крупный правильный нос, и в этот миг явилось спасение. В лице гвардейца, сообщившего, что члена регентского совета призывают дела.

Нетронутый нос остался один на один с возвращенным на свое место Франциском, а Иноходца проводили в висячий сад, где обнаружился Левий. Робер с облегчением перевел дух. Рядом с маленьким кардиналом было спокойно. Он знал, что делает, и был по возможности откровенен.

– Хорошо, что вы живы. – Его высокопреосвященство знакомо тронул знакомого голубя. – И хорошо, что у нас есть время. Я хочу потратить его на откровенность. Жаль, не получается предложить вам шадди, но это и к лучшему. Вы будете более недоверчивы и, следовательно, более разумны.

Робер посмотрел на собеседника и поежился. Солнце светило не хуже, чем вчера, но на дворцовых крышах было холодно. Весна начиналась со света, а не с тепла.

– Я бы не отказался от горячего, – честно признался Иноходец, – особенно от вашего шадди. Признаться, я сегодня не очень хорошо соображаю.

– После Багерлее это извинительно, – утешил кардинал и озабоченно глянул на башню с идущими вопреки всем переворотам часами. – Я бы посоветовал вам напиться, но пока это невозможно; мэтр Инголс заканчивает составлять договор, и лучше, если вы его подпишете с открытыми глазами. Нам нужно понять друг друга и впредь обходиться без недомолвок. С герцогом Алва я промешкал и теперь об этом жалею...

– Хорошо, – растерянно согласился Иноходец. – Вы хотите, чтобы я что-то рассказал?

– Нет, это я хочу ответить на ваши вопросы. Мне кажется, они у вас есть.

– Были. – Семь часов сна не помогли. Эпинэ чувствовал себя одновременно разбитой бутылкой и выжатой тряпкой, а впереди маячили совет регентский, совет военный, отправка гонцов в Ноймаринен, разговор с Карвалем и гора бумаг, которые следовало разобрать. Бумаг Альдо. А где-то еще ничего не знала Матильда, которую он клялся отыскать... Ничего более страшного Роберу еще не выпадало.

– Ваше высокопреосвященство... – Даже знай Левий, где принцесса, письмо писать не ему. – Вы знаете, где она? Я про ее высочество...

– Я могу сказать, где ее нет. – Кардинал вперил взор в какие-то ростки. Кажется, в лилии. – Матильда Алати не возвращалась в Агарис и не приезжала к брату. Будем надеяться на лучшее.

– А что для нее лучшее? – не выдержал Робер. – Пусть они и рассорились, все равно...

– Все равно погибший – ее единственный внук, – безжалостно закончил кардинал. – Остаться одной в таком возрасте страшно. Чудовищно страшно, но лучшим для принцессы, и не только для нее, остается жизнь. Жизнь – величайший дар и величайший долг. Это я и вам напоминаю, герцог. На всякий случай.

– Я не собираюсь прыгать с крыши, – огрызнулся Иноходец и, пытаясь загладить грубую глупость, признался: – Не могу себе позволить. У меня – гарнизон и...

– Теперь вы видите, как важно выяснить, что мы можем доверить друг другу, а что нет? – строго спросил Левий. – Я мог бы перечислить тех, о ком вы собирались молчать, по крайней мере мне так кажется, но жить нужно отнюдь не ради кого-то... Живущих «ради» лично мне хочется выпороть. Они унижают само бытие и ставят других в положение вечных должников. Правда, требующие гоганский процент за то, что ростовщики чувств человеческих называют любовью или дружбой, еще опаснее.

Кардинал поджал губы, словно у него требовали платы за непрошеную и ненужную любовь, и направился прямиком к блестящей мраморной скамейке. Мокрой, но Левий все равно уселся, предварительно смахнув капли извлеченным из рукава платком. Робер остался стоять. Государственный изменник, мятежник, Первый маршал узурпатора, еще раз государственный изменник, узник, член регентского совета почти бездумно подставил лицо солнцу, ощущая себя вылезающей из земли лилией.

– Похоже, вопросов мне не дождаться. – В голосе клирика послышалась насмешка. – Не везет мне с откровенностью. То не могу на нее решиться, то она приходится не ко времени.

– Зачем вы втянули в заговор Катари? – спросил кто-то голосом Робера. – Неужели нельзя было обойтись?

– Можно, – не стал вдаваться в подробности Левий, и Робер почувствовал себя ослом. Потому что вспомнил суд и ночь после суда. Сестра была слабой, больной, несчастной, но она оставалась королевой Талига. И она бросилась спасать Талиг. Сама.

– Как она узнала?

– Вускерд потребовал разговора с регентом Талига и королевой. Алва не мог никого принять по причине отсутствия, это сделала Катарина. Потом она потребовала привести к ней генерала Карваля. Дальше, полагаю, объяснять не требуется.

– Нет. – Можно было и самому догадаться, о мэтре Инголсе знал только Никола. – Мевен пришел к вам сам?

– Да. Вашего ареста он перенести не смог. Захватить временщиков в присутствии послов предложил именно Мевен. Взять дворец было просто, удержать горожан от бунта сложнее, но Карваль и Халлоран обещали и это. Мы не знали другого – с чего начинать переговоры с настоящим Талигом. Предложенное мэтром Инголсом решение снимало все вопросы...

– Ваше высокопреосвященство...

– Да.

– Вы знаете, что я готовил мятеж? Я и Карваль.

– Я надеялся на это, – просто сказал кардинал. – Собственно говоря, других надежд у меня не оставалось. Если бы Альдо Ракан потребовал королеву, мне пришлось бы дать бой. К счастью, он потребовал коня.

Синеглазый человек, на мгновение прильнувшей к иссиня-черной гриве... Обещание сохранить. Выстрел. Он не клялся Эгмонту сберечь Дикона, просто сделал то, чего не мог не сделать.

– Алва знает... про Моро?

– Нет, – отрезал Левий и поднялся. – Если я начинаю сожалеть об Агарисе, значит, я замерз. Давайте пройдемся.

Они прошлись. Вдоль ажурной решетки, за которой лежала пропасть. Слепо улыбались солнцу статуи, лезли из черной, привезенной из Варасты земли будущие цветы, весело блестели лужицы, заходились в исступленной весенней радости голуби и воробьи.

– Я вам должен быть благодарен, – наконец выдавил из себя Эпинэ. – Я благодарен, но не надо было... Ворон должен знать, как было с Моро. Знать все.

– Когда-нибудь вы поймете, что нельзя натягивать свою совесть на весь Талиг. – Кардинал в очередной раз тронул голубя на груди и нахмурился: – Пока же перейдем к делам насущным. Алвы в Нохе нет.

– Да, я помню, – кивнул Эпинэ. – Он уехал к армии.

– Я на это надеюсь. – Левий наклонился, поднял комочек земли и принялся разминать. – Алва покинул Ноху, никого не поставив в известность, и сделал это не вчера.

– Как? – не понял Робер.

– Мне бы тоже хотелось знать. – Кардинал отряхнул ладони. – Герцог был серьезно болен. Настолько, что во время проверок пришлось подменять его одним из офицеров. Потом ему стало лучше, хотя выглядело все это ужасно. Врач не мог понять, в чем дело, но в том, что это не притворство, он убежден.

– Алва не стал бы притворяться, – полушепотом произнес Робер, понимая, что ему становится страшно. – Болезнь походила на горную лихорадку?

– Она ни на что не походила. Ни на что известное медицине и церкви... Алва, когда приходил в сознание, говорил, что нужно лежать и ждать. И он лежал и ждал, пока не исчез. Внутренняя охрана оказалась пьяной, внешняя ничего не видела и не слышала. Я не знаю, что лгать Ноймаринену и лгать ли, но иметь дело нам предстоит именно с ним.

3

Понадобился весь ужас последних дней, чтобы Дикон понял, о чем предупреждал Рамиро. Вернее, не Рамиро, а сам Ричард, просто во сне мысли и наблюдения принимают чужой облик. Это не Вешатель говорил с герцогом Окделлом, а сожженное завещание, прикинувшееся сыном исполнившего королевский приказ полукровки. Чудовищный приказ. Можно уничтожить бумагу, но не деяние. Один Эрнани за всех своих потомков отрекся от силы, другой – от короны. Сюзерен попробовал вернуть утраченное и был убит. Именно убит. Кэртиана помогала Альдо, пока тот спорил с Эрнани Последним. Она желала, чтобы Раканы вернули трон, а сюзерен захотел еще и Силу. И погиб.

Мир Гальтары навеки канул в прошлое, но не Золотая анаксия, ведь она держалась на Повелителях. Они были изначальны, Раканы явились потом и, как оказалось, не навсегда. Что ж, Скалы, Молнии и Ветра вновь станут тем, чем были созданы. Если б еще не Волны! Но без них, к несчастью, не обойтись... Четверо Повелителей, четыре царства, четыре Силы, четыре реликвии-ключа и нечто, замыкающее цепь и доверенное Раканам. Оно существовало, в этом Дик не сомневался, и оно, скорее всего, попало к Франциску вместе с короной и мечом.

Теперь Ричард жалел, что поддержал ложь про якобы найденный в гробнице браслет. Именно о браслете кричала Катари, пытаясь остановить Альдо. О браслете... обручающем с Силой! Королева убеждена, что реликвия найдена, а она может оказаться где угодно. Хоть на дне Данара, хоть в какой-нибудь пещере, хоть у до странности легко расставшегося с жезлом Левия, иначе зачем бы кардиналу понадобились кости безбожника и блудницы? Франциск Оллар обожал жену, он похоронил ее в древнем храме не просто так! Марагонец наверняка спрятал в гробнице Октавии свою удачу.

– Господин Окделл, Август Штанцлер готов покинуть Багерлее.

Делать тюремщику замечание Ричард не стал, все равно болван эра Августа больше не увидит.

– Проводите графа Штанцлера к моей карете. – Выказывать подлинные чувства перед туповатыми служаками юноше не хотелось, но еще меньше хотелось оскорбить бывшего узника холодностью. Равнодушный покой преддверья тюрьмы и так казался насмешкой, хотя насмешкой может обернуться все. Кроме любви.

Дежурный сержант распахнул дверь, стали видны переступавшие с ноги на ногу лошади. Застоялись... И тени стали длиннее. Выйти из Багерлее всегда трудней, чем войти.

– Я ранен, помогите мне, – велел Дикон бывшему гимнет-сержанту. Отец при необходимости всегда обращался к капитану Руту и даже подшучивал над своей хромотой. Лучше смеяться над собой самому, чем ждать, когда засмеются другие. Этот совет следует вспоминать почаще.

Камердинером черно-белый вояка оказался неважным. Когда Ричард откинулся на кожаные подушки, на глазах у него были слезы, но юноша заставил себя подвинуться, освобождая место эру Августу. Сломанная ключица не желала, чтобы хозяин двигался, но ее не спрашивали ни Тристрам с Краклом, ни сам Дикон. В дверцу заглянул еще один гимнет. Доложил, что господин Штанцлер здесь. По-хорошему, следовало встретить бывшего кансилльера у кареты, но прыжок наземь был последним, на что сейчас отважился бы Ричард.

– Эр Август, – окликнул юноша, – простите, что не выхожу. Рана. Гимнет-сержант... Сержант поможет вам сесть. Мы проводим вас до самого дома.

– Благодарю, мой мальчик, – донеслось снаружи. – Не волнуйся, я еще не совсем превратился в развалину.

Штанцлер и в самом деле обошелся без помощи – при Раканах кости узникам не ломали, но при Катари узников не останется вообще... Невинных узников.

Освобожденное место не понадобилось. Бывший кансилльер устроился напротив, и Дик велел ехать. Тряхнуло, и юноша невольно закусил губу. Эр Август внимательно сощурился.

– Ты неважно выглядишь, – решил он. – Это не только боль потери, ты ранен, тебе надо лечь.

– У меня нет времени болеть, – признался Ричард. – И потом, это всего лишь ключица... Месяц без седла – и все пройдет.

– Да, – подтвердил эр Август, – в юности раны заживают быстро. Телесные раны.

Ричард зря опасался неловкости и непонимания. Зря думал, как и что говорить, Штанцлер был из тех немногих, кому объяснения не нужны.

– Перт сказал, – негромко добавил он, – что твой король погиб и что я освобожден по приказу регента. Мне подумалось, что это дурная шутка, но я видел приказ. Как вышло, что его подписала Катарина? Это... это противозаконно!

– Она, – начал Ричард, чувствуя, как к лицу словно бы прижали смоченное в кипятке полотенце, – она... У нее будет ребенок... Мальчик. Он – наследник Карла, а она с ним – одно целое.

– Тонкий ход, – задумчиво произнес эр Август. – Младший брат и наследник недееспособного короля должен стать регентом, но не может, так как, в свою очередь, недееспособен. Зато дееспособна его мать, образующая с сыном одно тело. Право исходит от ребенка, дееспособность от матери... Эту ловушку подготовил великий юрист. И великий политик, так как Ноймаринену и Алве проще выждать, чем оспаривать неоспоримое. Они должны признать, что ребенок от Фердинанда. Значит, у нас есть какое-то время... Мы должны им воспользоваться в полной мере. Где Алва?

– Вчера уехал в Торку... То есть к фок Варзов.

– Левий его отпустил. Он умен... Бедная девочка... Мужества у нее хватит, но мужества мало. Чтобы спасти хоть что-то, нужен политик. Левий бы смог, но ему нет дела до Талигойи. Боюсь, ему нет дела и до Создателя... Регентский совет уже создан? Кто в него вошел?

– Робер с Карвалем, – честно перечислил Ричард, – Дэвид... граф Рокслей, Инголс – это тот, кто придумал про регентство, Мевен и я...

– В таком случае я знаю, кого благодарить за свободу, но как на это согласился Эпинэ?

– Он не соглашался... Я попросил Ка... ее величество, и она подписала.

– Есть сердца, которые не предают, – тихо сказал Штанцлер, – но с кузеном ей придется непросто. Старик Эпинэ был великим человеком, а величия без ошибок и недостатков не бывает; это посредственность безупречна. Про Анри-Гийома не зря говорили, что вместо двух жеребцов на его герб следовало поместить одного осла. Лучше бы Робер унаследовал от деда ум. Прости меня – свобода пьянит, а твои новости... Они меня ошеломили. Я совсем забыл, что все началось с беды. Кто убил Альдо Ракана? Ведь это было убийство?

– Нет, – твердо сказал Ричард, потому что Кэртиана не может называться убийцей. – Это был несчастный случай. Альдо... захотел доказать... Объяснить всем, что Моро... что не только Ворон...

Когда погиб отец, Ричард не плакал, потому что на него смотрел Надор. Потому что так велела мать. Потому что он стал герцогом Окделлом. Смерть сюзерена швырнула юношу на дно зеленого мертвого пруда, а потом навалились сперва долг, потом мятеж... Дикон не плакал – не было времени, сейчас оно появилось. Эр Август молчал и смотрел в окно. Он не видел, не позволял себе видеть плачущего друга. Бывший кансилльер ничего не говорил, да и что бы он сказал? Он любил Катари и отца, но не Альдо, и он понимал, что обычные слова здесь не нужны. Здесь бессилен даже Веннен с его «Уцелевшим воином»...

Как же Дикон до вчерашнего дня любил этот сонет, но теперь он его никогда не откроет, потому что великий поэт не терял друга и государя. Он выдумывал чувства и кутал их в слова, фальшь которых проявляется, только столкнувшись с истинной мукой...

Дикон утер слезы, когда карета миновала площадь Леопарда. Дышать стало до невозможности трудно, нос заложило.

– Я забыл... – пробормотал, запинаясь, юноша. – Я забыл, что я... члед регедского совета. Я де должед...

– Должен! – прикрикнул Штанцлер. – Если ты не мертвец и не Алва... Хотя разницы почти нет. Другое дело, что показывать слезы солдатам нельзя. Мы почти приехали. Я выйду, ты останешься и опустишь занавески. В тени ничего не будет заметно.

Дикон кивнул. Совет был разумным, но последовать ему не удалось, потому что особняк Штанцлеров разграбили еще в начале зимы. Это были солдаты, но чьи именно, трясущийся от страха привратник соседского дома не знал. Он помнил лишь, что мародеров застали за грабежом и семерых повесили. Это сделал Карваль, который в очередной раз опоздал.

– Эр Август, – негромко произнес Ричард, – я... Я очень сожалею. Я не знал...

– Не надо оправдываться, если ты не виноват. – Штанцлера, казалось, вовсе не расстроило зрелище разоренного гнезда. – И потом, все к лучшему. Зачем старику целый особняк, тем более слуг сейчас не найти. Ты не знаешь, в этом городе остались приличные гостиницы и приличные врачи?

– Остались, – не очень уверенно произнес Ричард, припоминая слышанный краем уха разговор Робера с Мевеном. – Должны были...

– Попробую поискать, – улыбнулся бывший кансилльер. – Правда, мой мальчик, я вынужден занять у тебя немного денег. И я не знаю, когда и как смогу тебе отдать. Все мои сбережения остались в имении и немного – в Эпинэ. У моего друга, если он еще жив...

– Перестаньте, – попросил Ричард, торопливо доставая кошелек и в который раз забыв о переломе. – Это... Мы же друзья. Возьмите...

– Друзьям отдавать долги нужно тем более, – не согласился эр Август. – Щепетильнее следует быть лишь с заклятыми врагами. Я верну долг из первой же оказии, хоть из Придды, хоть из Эпинэ. Единственное, на что я соглашусь, причем с радостью, это не платить тебе процентов.

– Не шутите так!

– Я не шучу. Ты не знаешь, под какие проценты граф Валмон ссудил денег графу Рафиано, а ведь они друзья... Хотел бы я знать, как обстоят дела в «Мерине и кобыле». Когда-то там было неплохо. К тому же, – Штанцлер улыбнулся, – я всегда могу попроситься в Багерлее. Переночевать. Нынешний комендант – неплохой человек и, без сомнения, очень честный.

– Не стоит без охраны выезжать за городские стены, – повторил слова Карваля Ричард. – Эр Август... Зачем вам гостиница? Я приглашаю вас к себе... Я очень вас прошу, я ведь... тоже один.

Глава 6
Талиг. Старая Барсина Оллария

400 год К. С. Вечер 8-го дня Весенних Ветров

1

Алое солнце, угрюмо светившее в правый глаз, предвещало ветер. Что предвещало во множестве сорвавшееся с деревьев воронье, Марсель не понимал, но орало оно изо всех сил. Мельтешащие в багровом небе быстрые росчерки, высоченные, на глазах чернеющие тополя и еще более черные тени назойливо напоминали о грехах, закатных тварях и прочих прелестях. Вдобавок впереди маячило перекрестье дорог, на котором только рыдающей девы или истекающего кровью рыцаря не хватало.

Старая Барсина пользовалась дурной славой со времен Эсперадора Агния. Или не Агния – знание истории у виконта было самое что ни на есть пятнистое. Что-то он знал недурно, о чем-то не имел зеленого понятия. К последнему относились и староэсператистские дрязги, заставлявшие наследника Валмонов плеваться и зевать. Теперь зевать было некогда, а поводы плеваться стали куда весомей: один испакостивший некогда совершенно очаровательную Олларию Та-Ракан чего стоил! Как любил говаривать здоровила Мартин – мести за гадом, не перемести.

Валме хмыкнул и принялся сочинять что-то адуанское. Больше заняться было нечем – дороги Марсель не знал, а приникшему к шее кобылы Алве, чтобы свалиться с лошади, требовалось нечто посерьезнее двухдневного обморока. Оставалось искать рифмы и бороться с постыдными желаниями. Пальцы виконта так и чесались в шестнадцатый раз проверить щетину на щеках – бритвенный прибор бывший посол, к своему стыду, забыл в посольстве. Разумеется, растительность не упустила случая и поперла в рост, как какие-нибудь репьи. Второе желание было еще неотвязней и еще несвоевременней. Когда едешь темнеющими задворками, спрашивать проводника, не сбился ли он с пути, бестактно. Валме поднатужился и нашелся.

– Вы зря принимаете нас за разбойников, – укорил он продолжающих галдеть птиц. – Мы исключительно достойные люди, хоть и небритые. Судить, исходя из внешнего вида, могут лишь обладатели птичьих мозгов. Или та-раканьих.

Ехавший чуть впереди с конем Алвы в поводу Шеманталь прыснул. Что от него и требовалось. Заблудившийся проводник не станет ржать над дурацкой, сказанной полушепотом шуткой, значит, они едут правильно, а тополя могут дразниться сколько им угодно. Никаких поворотов и постоялых дворов тут нет лет семьсот, зато к утру они доберутся до приличных мест, где шуруют адуаны Коннера, а не молодцы Альдо. Можно будет выспаться, вымыться, найти повозку, послать кого-нибудь за Котиком и новостями.

Волкодава не хватало все сильнее. Мало того, что приходилось есть на ходу, так на это еще и не смотрели с тоской и любовью, отчего сухари и вяленое мясо теряли последнее очарование. Да и чужаков Котик учуял бы загодя, хотя в здешних краях после захода солнца можно налететь разве что на лису или барсука. Даже странно, что заросшие кустарником холмы и буераки некогда были знаменитыми на весь Талиг огородами. Потом в них завелась вылезшая из Старой Барсины скверна, от которой отгородились серебристыми тополями. Сворачивать с обсаженной деревьями дороги было запрещено лет двести. Достаточно, чтобы привыкнуть ездить в обход, тем более что обход этот при Олларах стал кратчайшей дорогой в Приморскую Эпинэ. А барсинские огурцы так и пропали, остались лишь легенды. Папенька, впрочем, в лишенные зернышек зеленцы длиной в локоть, что не теряли свежести и не желтели даже к осени, не верил.

Впереди показался обглоданный временем столб. Перекрестье дорог... Место встреч и ошибок, с которых начинается добрая половина сказок. Справа пряталось брошенное городище, слева наверняка тоже что-то имелось. Будь виконт нечистью, обязанной глотать бестолковых путников, он бы засел именно тут. И наверняка остался бы без ужина, потому что путники проезжали здесь редко. Валме завертел головой, пытаясь хоть как-то осмотреться во все еще красноватых сумерках.

Стены из тополей, тычущийся в небо обелиск, ранняя звезда над ним... Это было красиво и тревожно, как на гравюре, разве что у камня никто не стенал и не истекал кровью. Фыркнул конь, тенькнула ночная пичуга, обелиск отступил назад, канул во тьму, звезда осталась...

– Кольцо Эрнани, – хрипло сказали совсем рядом.

– Что? – не понял Марсель и едва не влетел в спину осадившего коня Шеманталя.

– Обелиск, – устало объяснил Алва. – Они стоят по всему Кольцу. Вернее, стояли... Поворачиваем... Налево.

2

Толстая дама в сером шмыгнула носом и попросила подождать. Лицо у нее было заплаканным, опухшим и знакомым. Робер уже видел эту толстуху, но имя напрочь вылетело из памяти. Дама протиснулась в свежевызолоченную дверцу, покинув гостя среди огромных, с кошку, ласточек и небольших чудищ, тянувших в разные стороны конские и кабаньи головки.

Незадачливые местоблюстители первым же приказом повелели очистить дворец от всего связанного с Раканами, но до апартаментов королев сдиравшие портреты и гербы слуги добраться не успели. Катарина вернулась в свои бывшие комнаты и попросила ничего не трогать. Звери были помилованы. Надолго ли?

Робер с непонятным ему самому сочувствием тронул подавившуюся молнией мордочку и прошелся парадной анфиладой. Здесь Первый маршал Талигойи еще не бывал. В отличие от краснодеревщиков и обойщиков. Альдо готовился к свадьбе на совесть, а урготская невеста питала пристрастие к розовому и золотому. Еще она любила пионы и крокусы, на ее гербе была ласточка, а письма украшали голубки́ любви, барашки невинности и мотыльки роковой страсти. Мастерам велели угодить будущей королеве, и они не подвели. За малиновой приемной ярко розовела гостиная, нежно – кабинет и стыдливо – будуар. Парадная столовая золотилась, Голубую пятнали многочисленные пионы, а Угловая опочивальня тонула в птичьих шпалерах, судя по количеству фламинго, добытых в особняке Манриков...

– Робер! – Сестра в тяжелом траурном наряде держалась за дверь и робко улыбалась. Перекинутые на грудь косы превращали ее в перепутавшую платье девочку. – Как хорошо, что ты пришел! Только ты же, наверное, занят.

Извиняется, а не упрекает, хотя следовало бы. В этом она вся.

– Ты все напутала, – неловко пошутил Робер. – Что для подданного важней беседы с регентом?

– Тогда, – решила Катари, – пойдем в Музыкальную. Там... не так розово.

Мебели в парадных комнатах почти не было, но в полупустой Музыкальной на козлах возлежал белый занавес с золотыми ласточками и стояло несколько кресел. Тоже белых с золотом. Катарина провела по атласу узкой ладошкой.

– Тебе нравится? – заговорил Робер. – Никогда бы не подумал...

– Я очень боялась. – Она думала о чем-то своем. – Боялась сюда возвращаться. Я не знала, что они все поменяли. Не оставили ничего... Это больше не мои комнаты. Я обещала Левию два месяца, теперь я смогу тут... жить.

– Не надо было тебе вмешиваться, – зло сказал Эпинэ. – Тем более сейчас!

– Меня никто не заставлял, – замотала головой Катари. – Никогда не заставлял. Я сказала «да» у алтаря. Я захотела стать королевой, я забыла про... маки Ариго и отдала себя королю, а значит – Талигу. Мы во многом виноваты... Фердинанд уже ничего не исправит, но мне Создатель дал возможность искупить. Я помогла Мевену спасти... Рокслея и других.

– Не надо прятать меня в каких-то «других», я...

– Ты – брат Мишеля, только я никого не щажу! – Теперь она теребила косу. Потеряла четки или решила, что королева не должна выказывать свою веру? – Щадить таких, как мы, сейчас страшный грех... Если бы Левий меня пожалел, он стал бы преступником. Ребенка послал мне Создатель, чтобы погасить войну. Самую страшную, когда врагами становятся соседи, друзья, даже братья...

– Ты же хотела, чтобы сын был только твоим!

– Я и хочу, но... Нельзя перестать быть королевой. Перестать быть матерью можно, я почти сумела... Королевой – нет. Те, кто хочет власти... Манрик, Колиньяры, твой... покойный друг... Они хотели приказывать, хотели лести, золота, войн. Им не понять, что так помазанниками Его не стать! Создатель ищет тех, кто бежит власти, для кого она – кромешный ужас. И избирает...

Создатель ли? Кто запряг Ворона Рокэ в верность, а Иноходца Эпинэ в мятеж? Всяко не благая сила, но не спорить же с едва стоящей на ногах... королевой. Вчерашней узницей, завтрашней матерью. От Талига Катари не отступится, не отступилась же она от мужа. Эпинэ с деланой лихостью дернул здоровенную золотую кисть:

– А все-таки лучше этот кошмар заменить!

– Зачем? – Светлый взгляд равнодушно скользнул по недоделанной роскоши. – Через два месяца я уеду в Ариго... Если позволит Жермон. Брат не хочет помнить наш замок, наше детство, я хочу забыть эти покои. Пусть сюда придет новая королева. Жена Карла... Она будет с ним счастлива.

– Ты уверена, что можно быть счастливым среди этих... животных? – попытался пошутить Робер. В ответ Катари попыталась улыбнуться.

– Когда Шарло придет время жениться, Талиг сможет снова тратить золото на роскошь. – Королева осторожно примостилась в огромном, разукрашенном ласточками кресле. Если кто здесь и походил на птичку, так это она.

– А ты, значит, будешь жить в Эпинэ?

– Если получится. Я не верю, что Жермон стал жадным или злым, ведь его любит Рудольф... Слава Создателю, мой сын с ним и с Георгией. Они вырастят настоящего короля. Не игрушку и не зверя... Ну почему женщиной родилась Георгия, а не Фердинанд?! Хотя она так не думает, потому что счастлива... Такого мужа легко любить, я бы тоже любила, полюбила бы... Рудольф – справедливый человек и мудрый. Самый справедливый из тех, что я знаю. Как ты думаешь, он сразу приедет? В армии Ноймаринен теперь не нужен, ведь там... герцог Алва.

Если бы! Но зачем ей еще одна тревога?

– Ты очень устаешь? Не представляю, как ты все это запоминаешь? Я бы с ума сошел от одних законников.

– У меня хорошая память. – Осунувшееся личико внезапно стало лукавым. – Знаешь, я ведь до сих пор помню всего Веннена. Хочешь, прочту тебе любой сонет? Выбирай!

– Не хочу. Тебе нужно побольше отдыхать. И не здесь, а в Нохе. Здесь в глазах рябит!

– Регент Талига не может жить в эсператистском монастыре. Я должна быть во дворце. Со своими дамами, в своих платьях...

– Та, что меня встречала, теща Лаптона? – осенило Робера. – Ты что, взяла ее назад?!

– Взяла, – вздохнула Катарина, – иначе ей конец. И не только ей. Те, кто не служил Ракану... Не из смелости не служил, просто не вышло... Они сейчас накинутся на тех, кто успел, а у Дженнифер дочка. И у жены Лаптона малыш, а ее мать... Госпожу Мэтьюз приставили за мной следить, но она не вредила ни мне, ни Айри... Как бы я хотела отдать все долги, но мертвым не отдашь ничего.

Живым порой тоже не отдать, как бы ни хотелось. Попробуй расплатись с Вороном. С Левием. С самой Катари... Правда, есть и другие долги.

– Зачем ты отпустила эту мразь? Я про Штанцлера.

– Не знаю. – Длинные пальцы бездумно играли светлыми прядями. «Самые прекрасные волосы королевства», как сказал Альдо. Он был прав.

– Катари, забудь на время про... милосердие. Это Штанцлер взбаламутил Эпинэ и заставил Дикона поднять руку на Алву. Об этом я знаю из первых рук, но вряд ли это все.

– Не все. – Она задумчиво сдвинула брови. – Только подло отпустить человека и тут же снова... в Багерлее. Штанцлер – старик. Он больше никому не нужен, даже Дриксен... Если Создатель захочет его наказать, то накажет и в собственной постели, и в обители. Как... Альдо Ракана.

– Как хочешь.

– Не сердись, – попросила сестра и вдруг удивленно распахнула глаза. – Знаешь, я поняла почему... Из-за Окделла. Он чуть не погиб из-за своего короля, а больше у него никого не осталось... Ты давно узнал про Надор?

– Давно... Весть привезли мои солдаты.

Дювье, докладывая, все время сбивался и опускал глаза. Он знал, что Айрис Окделл – невеста его Монсеньора, но не знал, кто послал девочку на смерть. И о том, что Монсеньор – вопреки воле деда – не поднимал восстания и не желал поднимать, не знал. Вот про договор с регентом Карваль сержанту сказал, ну так и Дору растаскивали уже не те солдаты, что вешали Маранов.

– От меня все скрыли. – Голосок Катари дрогнул, она глубоко вздохнула и внезапно шмыгнула носом. – Врач сказал, вы послушались, а я... У меня не такое плохое сердце, иначе оно бы уже... Когда я узнала про Ренкваху и потом... Робер, почему Айри согласилась стать твоей женой?

– Она мне поверила.

Поверила и погибла, но рассказывать о похожей на лошадку девочке он не станет. Никому.

– Не хочешь говорить? Я тоже не хочу говорить о многом... Робер, я, наверное, лицемерная лгунья! Я убеждала себя, что не желаю никому зла, и Альдо тоже... Я пыталась его отговорить, я молилась, но я... Я рада, что Создатель положил конец его безумиям. Это грех, но как же я рада! Теперь я должна сделать так, чтобы эта кровь стала последней... Понимаешь, последней! Мне сказали, что я – регент. Я не совсем поняла почему... Раньше я разбиралась в законах, а сейчас поглупела. С женщинами так бывает, не получается сосредоточиться, а эти кодексы... Это какая-то насмешка над здравым смыслом... Правду говорят, все юристы безумны!

– Только не мэтр Инголс, – не согласился Робер. – Он всегда мечтал обойти самого Франциска, а тут на стыке трех его законов образовалось такое. Такой казус...

– Мой сын... – Она рванула и без того свободный воротник. – Для юристов он – казус. Ты нашел очень верное слово...

– Не говори глупостей! – Иногда приходится орать. Когда не орать нельзя. – Сейчас все кончилось, в городе спокойно, гонцы выехали в Старую Придду, дней через десять Ноймаринен получит твое письмо. Ты сделала все, что могла, и ты сама говоришь, что герцог – человек справедливый. Подумай, вправе ли ты отбирать у ребенка отца? Настоящего отца, ведь ты сейчас свободна.

– Его отец – Фердинанд Оллар. – Она так же смотрела, когда объявила Альдо, что не желает развода. – Это правда.

– Даже для меня? – тихо спросил Иноходец.

– Да. – Женщина опустила ресницы. – Одна тяжесть – это просто тяжесть, а разделишь – получится четыре. Ты станешь жалеть меня... нас. Я – бояться за тебя. Нет, ты будешь знать только то, что знают все. То, что я говорила вчера и сегодня и что скажу завтра. Я – регент Талига, и я им останусь... Только я не всегда понимаю, что нужно... Решать самой и сразу – это так трудно, а еще Окделл... Он подумал, что тоже в Совете, а я его не поправила. Как ты думаешь, я должна сказать, что он ошибается?

– Регент... То есть Ноймаринен ответит прежде, чем у Дикона срастется ключица. Сейчас он даже в седло сесть не может.

– Ричард – вылитый отец, – почти прошептала Катарина, – а тот... Я увидела Эгмонта впервые на своей свадьбе, но узнала сразу. Он так походил на портрет убийцы Рамиро. Это дурное предзнаменование – встретить на свадьбе вернувшегося убийцу... Алан вернулся и увел в Ренкваху Ми... многих, а мы, кто уцелел, попали в плен. К прошлому и к таким, как... как Штанцлер. Ты прав, я не должна ничего решать сама, я только порчу...

– Не говори глупостей! – Вот ведь фразочка прицепилась! – Вчера ты говорила как настоящая королева. А как ты спорила с Манриками! Мне рассказывали...

– Тогда больше не было никого, только я, а сейчас есть ты, есть Левий, есть мэтр Инголс... Только... герцог Алва ушел, я его так и не увидела. Его высокопреосвященство предлагал встречу, но Рокэ не захотел. Он всегда решал за других. И сейчас решил.

Больше Робер не сомневался. Она могла молчать, могла лгать, вернее, пытаться лгать, но такими глазами женщина смотрит, лишь говоря о своей любви. Великой, горькой, безнадежной...

– Алва вернется. – Робер привлек сестру к себе. – Только покончит с дриксами, а то они без него обнаглели. Все у вас будет хорошо, не бойся.

– Я боюсь, – тихонько призналась Катари, – не могу не бояться... Робер, я не хочу здесь оставаться, но ведь иначе нельзя? Мы не можем все оставить на... на север! У них и так война...

– Не можем, – согласился Эпинэ.

3

Звезда так и не отстала. Теперь она висела над руинами, которые и днем-то надо было ухитриться отыскать. Алва умудрился сделать это ночью, а они все за ним полезли, не спрашивая и не споря. Надо полагать, от радости, что герцог очнулся, хотя в последнем у Валме твердой уверенности не было. Приказ Ворона очень смахивал на бред, только некоторые и бредят так, что не возразишь. Отряд проломился сквозь отвратительно мокрые заросли, за которыми обнаружились стены. Полуразрушенные, неровные и какие-то тоскующие. Ворон, не говоря ни слова, въехал в то ли пролом, то ли бывшие ворота. Сверкнули зеленью чьи-то круглые глаза; зашуршало и зашипело. Показалась еще одна стена, покороче. Здание. Когда-то оно было огромным и, видимо, высоким, теперь уцелел лишь первый этаж и часть второго. Звезда немедленно повисла над самым центром постройки, к ней потянулись светлые лапы колонн, их основание скрывала зубчатая тьма.

– Ну и что это такое? – не выдержал Валме. – Дуксия? Тогда где птице-рыбо-дура? Я ее требую...

За спиной что-то хрустнуло. Теперь из кустов таращились уже три пары глаз. Кошки? Лисы? Волки больше, а собаки бы не молчали...

– Где хозяин этой гостиницы? – не унимался Марсель, выгоняя собственным голосом душу из пяток. – Я желаю ужинать в постели.

– Капитан, – равнодушно попросил в ответ Алва, – помогите мне спешиться.

Из всех поручений, которые поимел на свою голову наследник Валмонов, это, без сомнения, было самым особым, но он справился, благо Вишня явила себя редкостной умницей, да и Алва был не тяжелее большинства известных Марселю дам.

– Благодарю. – Маршал так и не отпустил плечо спутника; видимо, стоять без поддержки он еще не мог. – Я пойду внутрь, вы как хотите.

– Факел бы, – выразил робкое желание бывший посол. – Знаю я эти аббатства... Дыра на дыре.

– Щас, – торопливо откликнулся Базиль, – будет сделано.

– Хорошо. Устройте лошадей. Мы остаемся на дневку.

– Будем искать сокровища Раканов? – Унять свой язык Марсель мог, но тогда стало бы очень тихо и очень тошно. – Я полагал, Гальтары дальше и больше.

– Правильно полагали.

Воспитанный человек в таком случае затыкается и откланивается, но не когда на тебе висят. Виконт откашлялся и прочел последнее творение Сузы-Музы, посвященное поиску гальтарских реликвий. То есть последнее из законченных, ныне, надо думать, уже вовсю радующее горожан. Не засмеялся никто, кроме Алвы. Марсель очень надеялся, что маршал вздрогнул именно от смеха. Или в крайнем случае от холода.

– Готово. – Шеманталь поднял факел. Огонь казался льдистым и синим, значит, в ход пошла касера. – Но надолго не хватит.

– Валме, возьмите факел и запасные плащи. Остальные – отдыхать.

Как же, отдохнут они...

– Не забудьте поставить пугало... в белых штанах, – из последних сил посоветовал Марсель, принимая факел. – Кошек отгонять.

Шаг за шагом вдоль окаменевшей тьмы. Алва больше не держится за плечо, он держится за стену и, кажется, хромает. Раньше этого не было. Когда они спускались в нохские катакомбы за мерцающим Валтазаром, Рокэ шел прямо и не задыхался, хотя призрак так и норовил прибавить прыти. Потом они стояли у воды, от которой тянуло холодом, брели вдоль берега, вновь лезли вниз, в потайной ход, прорытый уже урготами. Та дорога вышла легче и короче на половинку вечности.

– Это похоже на вход.

– В самом деле...

– Вы уверены, что нам именно туда? Там могут водиться жабы.

Почти знакомая усмешка. Алва исчезает в провале. Можно за ним не ходить, он ведь даже не звал... Шаг вперед. К вероятным жабам. Шорох, холод, сырая, крытая звездами пустота. По кругу торчат колонны, они почти невредимы, а пол ровный-ровный...

– Если вам не трудно, бросьте плащ у колонны.

– У которой?

– Неважно. Бросьте и можете идти.

– Это приказ?

– Нет.

Навязывать свое общество неприлично, но в жизни вообще много неприличного. Например, запах чеснока, но это не повод сидеть без ужина. Марсель с достойной Герарда дотошностью расстелил плащи и пошел от колонны к колонне, высоко подняв факел. Он не собирался стоять у Алвы над душой, пока тот устраивался, к тому же здесь было довольно занятно. Развалины, в которые они забрались, вызывали по меньшей мере удивление. Больше всего они напоминали трапезную Лаик, в которую впихнули колонны из чего-то вроде очень светлого гранита. В том, что это не мрамор, Марсель не сомневался, как и в том, что колонны и пол куда старше возведенного вокруг них здания. Меж колонн обрубками торчали пустые постаменты, а посередине виднелось нечто круглое. Издали оно напоминало колодец, каковым и оказалось. Вода стояла вровень с краями, и в ней плавала все та же красноватая звезда и несколько сухих листьев. Марсель выудил листья, зачем-то снял перчатку и сунул руку в воду. Его никто не укусил, а пальцы сразу же скользнули по затянутому грязюкой дну.

Колодец оказался обманкой, эдаким гранитным пеньком, выдолбленным едва ли на ладонь. На всякий случай виконт ощупал дно как следует. С тем же успехом можно было искать клад в собственной тарелке. От холодной воды заломило пальцы. Виконт, стряхнув брызги, пошлейшим образом вытер руку о куртку и обернулся. Алва сидел, привалившись к колонне и слегка запрокинув голову. На виконта он не смотрел, и Валме решил напомнить о своем существовании.

– Это лужа, – сообщил виконт, – хоть и на пьедестале. Вы это знали?

– Нет, – откликнулся Алва. – Я здесь не бывал.

– Тогда как мы сюда попали? И зачем?

Ворон слегка пожал плечами. Факел стеснительно замигал, и Валме поторопился присесть на один из постаментов напротив Ворона. Бессмысленность происходящего угнетала.

– Сейчас погаснет, – на всякий случай предупредил виконт, – и мы на обратном пути переломаем ноги.

– Глаза скоро привыкнут, – утешил маршал. Он отдохнул и теперь дышал почти ровно.

– Ну, раз так...

– То, что все равно на исходе, лучше погасить самому и сразу, – посоветовал Алва. Марсель повторил про себя совет, дабы вплести в очередной рондель, и ткнул факелом в пол, заставляя огонь погаснуть. Вокруг сомкнулись черные стены, над ними взметнулся звездный купол. На этот раз Валме замолчал, приноравливаясь к темноте и к тому, что им распоряжаются. Похоже, игра все-таки закончилась, начиналось что-то малопонятное и малоприятное.

– Где ваша собака? – вдруг спросил невидимый Алва, и Марсель понял, что с Вороном все в порядке. Очнуться привязанным к седлу, загнать всех в развалины и осведомиться о судьбе чужого волкодава. Это было великолепно и величественно. Не хуже звезды над руинами.

– Котик у Марианны, – вежливо доложил Валме, – там у него любовь и еда. Не думаю, что сделанный за него выбор повергнет влюбленного в окончательную печаль. И потом, мы скоро встретимся.

– Я бы на это не рассчитывал, – обрадовал Алва и затих.

Глава 7
Талиг. Оллария Агарийская граница. Этамис

400 год К.С. 13 – 15-й день Весенних Ветров

1

Эр Август хранил полное спокойствие, это Дик был вне себя и не считал нужным скрывать возмущение. Глупость и подлость отвратительны сами по себе, но когда они обретают лица тех, кого считаешь друзьями, это невыносимо.

– Я буду говорить с Регентским советом! – крикнул Ричард склонившемуся над книгой Штанцлеру. – Если не поможет, потребую аудиенции у ее величества. Или они возьмут назад эту подлость, или я выхожу из Совета! Я не собираюсь идти на поводу у трусости и упрямства...

– Я не раз слышал упреки в трусости в свой адрес. – Бывший кансилльер поднял голову и внимательно посмотрел на Дика. – Особенно после восстания Эгмонта. Тогда они меня оскорбляли. Тогда я был моложе на целую вечность...

Старик и сейчас оскорблен. Святой Алан, да кто бы на его месте был не оскорблен, получив предписание оставаться под покровительством герцога Окделла и до особых распоряжений не покидать его резиденции?! Другое дело, что эр Август скорее умрет, чем признается, как ему тяжело. К счастью, у Ричарда имелись собственные глаза.

– Оскорблять вас то же, что оскорбить меня! – отрезал Дикон. – Нет, больше – моего отца. Скоро они это поймут...

– Спасибо, мой мальчик. – Штанцлер подозрительно торопливо откинулся на спинку кресла. Лицо оказалось в тени, но слезу на щеке Дик заметить успел. – Только никогда не равняй меня с Эгмонтом. Даже с Морисом Эпинэ и его несчастными сыновьями не равняй. Это были гиганты, а я только человек... Я боялся, Дикон. Тогда боялся и сейчас боюсь. Я не воин и очень плохо переношу боль. Случись со мной то же, что с тобой, я бы месяц не мог встать с постели, не то что кого-то защищать. Что поделать, я – сын своего отца, как ты – своего. Этим все сказано...

– Я спорил с Альдо, – совершенно не к месту признался Ричард. – Вы имеете право на титул графа Гонта. Вы, и никто другой!

– Твой коронованный друг, судя по всему, с тобой не согласился, – недавний узник вымученно улыбнулся. – Я его понимаю... Альдо Ракан был так молод... Он любил блеск и отвагу, а я не мог похвастаться ни первым, ни вторым: четыреста лет в шкуре мещанина не отбросить. Слуги рисковали головой ради наследника Гонтов, но спасли они будущих шляпников... Когда я это понял, то оставил попытки получить то, чего не сто́ю.

Если на кровных линарцах поколение за поколением пахать и возить воду, они превратятся в крестьянских кляч. С кровью Гонтов случилось то же. Нет, Дикон, если кто и был достоин поднять знамя Рутгерта, то это Карл Борн! Его решимость не поколебал даже маршал Савиньяк... Немногие способны принести в жертву отечеству не только себя и свою семью, не только честь хозяина дома, но и жизнь друга. Карл на это пошел... К несчастью для нас всех, для Талигойи, хотя откуда он мог знать? Прости, в мои годы начинаешь жить прошлым, особенно если оно пожрало тех, кто был достоин жить и... носить корону.

– Эр Август, кого мой отец... – Нет, об этом нельзя спрашивать сейчас, когда сюзерен еще не обрел последнего пристанища в усыпальнице Раканов!..

– Ты что-то сказал? – Штанцлер устало потер лоб. – Еще раз прости. Молодым нужно не чужое прошлое, а собственное будущее. Мы, старики, об этом то и дело забываем.

– Я не понял про Карла Борна, – почти не соврал Дикон. – Почему он пожертвовал своей честью? Отец тоже был генералом Талига, тоже восстал и тоже ждал помощи из Каданы...

– Эгмонт Окделл никого не убил. Даже Ворона, хотя что могло быть проще, чем спустить курок... Разве ты не знаешь, как в окружении Эгмонта расценили принятый им вызов?

– Нет...

– Как мало мы говорим о самом важном! От Эгмонта ждали выстрела Борна. Или, если угодно, самого Алвы, всадившего пулю в талигойского генерала, честнейшего человека, к слову сказать... Ты сам мне рассказал про Адгемара, а ведь тот был иностранным государем, прибывшим на переговоры.

Люди, подобные Ворону, не церемонятся ни с друзьями, ни с врагами, ни с законами. Иное дело Эгмонт. Алва был ему врагом, но нет щита надежней чести Окделлов... Ворон это знал не хуже Катарины Ариго, потому и послал твоему отцу вызов, хоть его и пугали судьбой Савиньяка.

Теперь Дикон вспомнил. И понял то, чего не мог понять раньше. Письмо Эмиля, его неистовый отказ служить Раканам не были ни глупостью, ни бравадой. В порожденном двумя Эрнани братоубийстве отца потерял не только герцог Окделл. Для Савиньяка перейти на сторону Альдо было столь же невозможно, как для самого Дикона драться за Фердинанда.

– Савиньяки не примирятся с Людьми Чести, – прошептал юноша. – Никогда...

– Если б Савиньяки... – Штанцлер захлопнул книгу и бережно положил на стол. Это была «История царствования Франциска Оллара, родившегося в безвестности и обретшего милостью Создателя корону Талига». – Близнецы потеряли больше, чем отца, они потеряли душу. Их мать – урожденная Рафиано, а Рафиано холодны как змеи и так же расчетливы и коварны.

Ты не мог не слышать о трех подругах – Каролине Борн, Жозефине Ариго и пригретой ими Арлетте Рафиано. Сейчас жива лишь одна, самая младшая... Спроси при случае ее величество, много ли помогла ее овдовевшей матери графиня Савиньяк. Спроси Робера, сделала ли Арлетта хоть что-нибудь, чтобы избавить подругу от Маранов, а владения Эпинэ – от драгун.

Савиньяки по богатству уступают разве что Алва и Сильвестру, а на юге они почти всесильны. Ты видел, до чего довели Эпинэ, но ты вряд ли понимаешь, до чего госпожа Рафиано довела собственных сыновей... Если бы она была вне себя от горя, как твоя матушка, если б в ее доме распоряжалась олларовская солдатня, ее можно было бы понять, но Арлетта Савиньяк не знала несчастий. Как и любви. Она вышла по расчету за одного из первых вельмож и богачей королевства и изменяла ему с кавалером, который был слишком разумен, чтобы пропадать на войне. Смерть Арно развязала любовникам руки. Графиня даже не надела траура, зато немедленно принялась взыскивать долги.

Арно был щедр и с друзьями, и с арендаторами. Двое его сыновей удались в отца, но титул получил белокурый Рафиано. В обход брата...

– Брата? – не понял Дик. – Какого брата? Его изгнали? Убили?

– Решил, что у Арно был четвертый сын? – невесело усмехнулся Штанцлер. – Увы, жизнь не трагедия в стихах, в ней все проще и грубее. Старший из близнецов, по-настоящему старший – Эмиль, но у Лионеля на плече родимое пятно Рафиано. Это решило все. Графиня выбрала наследника Савиньяков по своему разумению. Тогда она еще делилась с подругами. Возможно, эта откровенность стоила Каролине Ариго жизни...

– Значит... настоящий граф – Эмиль?!

– Да, но этого не докажешь. Роды принимал семейный врач Рафиано, бывшая наперсница мертва, а записи в ее дневнике вряд ли удовлетворят королевский суд. Промолчит и принимавший исповедь графини священник. Конечно, есть гороскопы, но кто сейчас верит звездам? Что с того, что рожденные под знаком Одинокой Гончей порывисты, веселы и щедры, а порождения Охотничьего Рога расчетливы и холодны... В королевстве, основанном одним бастардом, где другого бастарда признали принцем, а теперь и королем, хотя имя настоящего отца известно даже зеленщикам, не станут негодовать из-за графа. Сам не знаю, зачем я тебе все это рассказываю... Долгое молчание и старость делают нас болтливыми.

– Они должны узнать правду! Я про Лионеля и Эмиля...

– А с чего ты взял, что Лионель ее не знает? Эмиль, тот слишком Савиньяк... Он верит брату и матери как себе. Нет, Дикон, тут ничего не изменить, разве что ее величество... По закону регент может много больше, чем зачитывать рескрипты и давать свободу узникам. Графиня Ариго доверяла дочери во всем. Катарине вряд ли нужны доказательства, только помнит ли она о такой по нынешним временам малости? Ей и так непросто... Противостоять близким подчас трудней, чем врагам, а Робер Эпинэ – ее единственный родич, не считать же таковым пропащего Жермона.

– Это не повод оставлять все как есть. – Юноша решительно поднялся, в очередной раз позабыв о своей несчастной ключице. – Мы должны доказать... но сперва – ваше дело. Я еду к Роберу. Мне есть что ему сказать!

2

В своей армии Эмиль не сомневался, но к тридцати тысячам талигойцев сперва прибавилось шесть тысяч фельпцев, потом десять тысяч урготов, а теперь ожидались алаты, но эти хотя бы знали, что делать с лошадьми и саблями. В сухопутные таланты фельпцев Савиньяк верил меньше, а урготы, по мнению маршала, годились для очистки бордонских складов, но никак не для штурма бордонских же бастионов. Эмиль с радостью обошелся бы без союзников, но герцог Фоккио рвался одним махом выказать лояльность Талигу, прищемить хвост врагам, погонять сухопутчиков и поучаствовать в дележе пирога. Фому заботил в первую очередь пирог, Альберта Алатского и Алексиса Агарийского – сохранность собственной задницы, а воевать и разводить дипломатию, что было куда противней, приходилось Савиньяку.

– Ли бы сюда, – с не присущей ему сварливостью заявил командующий, – он такое любит. Урготы, бордоны, фельпцы, агарийцы, алаты... Компот! Ходить и то липко!

– Смени перевязь на парадную и надень ордена, – вместо сочувствия потребовал нагрянувший в Этамис Рафиано. Дядя-экстерриор сиял собранными за годы беспорочной службы наградами и рвался в бой. Дипломатический. Эмиль скривился, но отругнуться не успел.

– Ваша перевязь, господин маршал! – громогласно объявил выскочивший из спальни приемыш, которого пропавший Валме не зря величал мучителем. – И ваши ордена.

– К Леворукому! – буркнул обычно не имевший ничего против регалий Савиньяк. Дело было не в перевязи, а в агарийцах, с которыми маршал предпочел бы объясняться в поле. Со шпагой в руке и парочкой батарей за спиной. Фома с Рафиано подобных настроений не одобряли, полагая, что Алексис пойдет на уступки, достаточно встать на границе и вежливо постучать.

Агарийскому королю направили деликатное письмо с предложением прислать представителей для обсуждения сложившегося положения. Агарийский король со всей возможной любезностью согласился, Савиньяк привел в захолустный Этамис изрядно распухшее войско, и тут выяснилось, что переговоры будет вести не экстерриор и не эмиссар Фомы, а командующий Южной армией. Собственной персоной.

Эмиль выругался, показав, что длительное пребывание среди фельпских моряков принесло свои плоды. Дядюшка по-родственному посоветовал не дурить и принялся объяснять, что надлежит делать с иностранными дипломатами. Эмиль слушал вполуха, уповая на память Герарда. Унаследованный от Алвы порученец был бы чистым золотом, не будь он еще и смолой.

– Вот сейчас все достойно, – объявил экстерриор, оглядев блестящего и звенящего маршала. – А где Заль? Хорошо бы ему поторопиться.

– Эта мокрица? – взвился Савиньяк. – Только ее тут и не хватает!

– Да, – не моргнув глазом подтвердил Рафиано. – Все остальные уже в сборе. Ты не забыл, что Карои прибудет в разгар переговоров?

– Не забыл, – буркнул Эмиль. – Но Залю место не на переговорах, а на каштане. Поганец всю зиму прикидывал, чья возьмет. Понадобился Агарис, чтобы он уверился в любви к Талигу.

– Агарис многих просветил, – охотно согласился дядюшка, – но Заль – мокрица полезная. Увидев ее, агарийцы станут разумнее. Вспомни про зайца, примкнувшего к кабаньей охоте. Секач хотел драться, но, увидев над сворой гончих заячьи уши, бежал, ибо рвущийся в бой трус предвещает победу. Да простят меня Эпинэ.

– Хорошо, – сдался Эмиль. – Герард, где шляпа с заячьими ушами? Пошли ее Залю. Немедленно!

– Мой маршал? – Рэй Кальперадо мучительно покраснел, и Эмиль ощутил себя пожирателем младенцев.

– Беги за Залем. Чтоб явился в... парадной перевязи и при орденах! Нет своих – пускай у урготов разживется. Все в порядке, дядя. Я понимаю, что воевать с Агарией нам сейчас не с руки.

– А ты перестань понимать, – неожиданно посоветовал Рафиано, – по крайней мере сегодня. Бери пример с алатов. Твое дело – розги, наше с Фомой – примочки.

3

О том, что особняк Эпинэ превратился в казарму, Ричард слышал и раньше, но теперь убедился, что дядюшка Ангерран на сей раз не преувеличивал. Ворота с позеленевшими накладками были распахнуты, во дворе громоздились какие-то телеги, толкались возчики, таскали мешки солдаты. К центральному подъезду было не пробиться, а у привратницкой неопрятный малый осматривал лошадей. Довольно-таки невзрачных, адуанские кони и те были приличнее.

– Монсеньор, – виновато произнес вернувшийся камердинер, – никак не проехать, пока не разгрузят.

– Вы не догадались узнать, дома ли Эпинэ?

– Дома, но не принимает.

– Примет. Помогите сойти.

Привыкаешь ко всему. И к боли, и к карете, и к тому, что выходить из нее нужно медленно и осторожно, по возможности не двигая головой и плечами.

– Поберегись!

Телегам место на заднем дворе, а клячам – на конюшне, но это дело Эпинэ. Любой беспорядок начинается с господина, как и порядок. Затоптанный пол, позабывшая о коврах лестница, запах чеснока говорят не о воинственности, а о неопрятности и равнодушии. И дело тут даже не в юге, Ворон тоже южанин...

– Господин маршал занят. У него негоцианты.

– Так доложите, что прибыл член регентского совета герцог Окделл. Хотя стойте... Я тоже послушаю негоциантов. Где они?

Принимать депутации надо в прибранных залах. Если не доходят руки до собственного дома, можно назначить встречу во дворце или в тессории. Наль говорил, что мещане всегда обращались туда. Им назначали время и час и выслушивали. Если, разумеется, было что слушать.

– Монсеньор занят. – Сэц-Ариж поднял голову от каких-то писем, но встать не соизволил.

– Занят купцами, – усмехнулся Ричард, – мне уже доложили. Благодарю вас, капитан!

Следовало пройти мимо, распахнуть дверь и войти в кабинет. Дик бы так и поступил, если б не ключица.

– Встаньте, – распорядился Ричард, – и придержите дверь. Я болен.

– Дювье, – крикнул Сэц-Ариж, – открой там... Вам не следовало иметь дело с морисками, господин Окделл. Тем более с чужими. Обзаведитесь линарской кобылой, только не слишком молодой.

– Оставьте ваши советы при себе. И доложите как положено!

Воистину королевство бастардов и их потомков, что, не смыв навоз, лезут учить эориев! Все эти «сэцы» думают, что вернулись их времена. Они ошибаются!

– Член регентского совета корнет Окделл к члену регентского совета маршалу Эпинэ. – Сэц-Ариж соизволил все-таки оторваться от стула и доложить. Такой доклад стоит дуэли, но сейчас она невозможна.

– Сейчас, Дикон, – Робер стоял посреди завешанной портретами и оружием комнаты в окружении десятка горожан, – сядь где-нибудь, мы уже закончили... Благодарю за понимание и помощь, господа. Обещаю, вы не раскаетесь в своем выборе. Жильбер, проводи гостей.

– Да, Монсеньор.

– Господин маршал, еще минуту внимания. – Жилистый негоциант с колючими глазами переглянулся с товарищами. Те согласно наклонили головы. – Мы просим вас и генерала Карваля принять в знак нашей благодарности эти скромные подношения. Мы осознаем, чем обязаны вам в это... в то жуткое время, которое пришлось пережить нам и нашим семьям.

– Нет! – отрезал Робер. – Нам вы ничем не обязаны. Последние месяцы были тяжелыми для всех. Мы делали что могли, но меньше, чем следовало.

– Вину измеряет Создатель, а карает король, – ввязался старик в черном, чем-то похожий на эра Августа. – Мера благодарности в сердцах человеческих. Город видел всех. Город видел вас и генерала Карваля. Город просит принять его дар.

Две шкатулки. Золото. Эмали. Блеск камней. Рубины, алмазы и вечные стоны о непосильных налогах, о невозможности ссудить корону деньгами...

– Хорошо, господа. – Робер свел брови, словно что-то обдумывая. – Я принимаю это за себя и за генерала Карваля. Вы облегчили мою совесть. Теперь мне есть чем подкрепить свою подпись на договоре о займе. Пусть эти ценности останутся у вас. Как залог.

– Это невозможно.

– Вы нас обижаете...

– Не нас, Олларию...

– Если бы не вы, моя дочь...

– Если вы не возьмете, к вашим окнам придут наши семьи...

– Не только наши...

Никто не может быть подобострастней торгашей. Они живут, кланяясь и при этом обманывая. Где они были со своей благодарностью и со своим золотом раньше? А Иноходец доволен... Еще бы, к нему пришли. Не к королеве, не во дворец, а к нему. Можно подумать, город защищали только южане. Можно подумать, в городе был порядок! Особняк эра Августа разграблен, а всякие салиганы замахнулись даже на королевскую сокровищницу...

– Пусть будет по-вашему. – Иноходец что-то вынул из шкатулки. Цепь. Похожа на «Звезды Кэналлоа», но вместо сапфиров – рубины, и какой-то медальон...

– Генерал Карваль будет носить этот знак как орден. Вы благодарите меня, но он сделал больше. И еще сделает. – Эпинэ с силой захлопнул пеструю крышку и протянул старику. – Когда казна выплатит долги, я приму ваш подарок. С гордостью приму и буду носить, но не сейчас. Другого решения не будет.

Ушли. Загребая ногами и глухо бормоча благодарности, словно стадо откормленных гусаков. Робер поморщился и прикрыл ладонями глаза, как это делал Ворон.

– Чуть сквозь землю не провалился, – признался он. – Мы к ним вломились, испакостили все, что можно и нельзя, и нас же благодарят. За то, что живы. За то, что не было хуже... А ведь могло быть. До сих пор не верится, что все.

– Быстро ты... – Голос Ричарда дрогнул. Обида и ярость душили, но слов не находилось. – Быстро ты... отступился... Первый маршал анаксии... Друг государя...

– Не во мне дело. – Эпинэ опустился в кресло. – Оллария цела, Талиг выживет, а мы – дело шестнадцатое... Знаешь, зачем они приходили? Вернули драгоценности Катарины. Залог за фураж и провиант.

– Вспомнили! – почти прорычал Дикон. – Когда Катари была в Нохе... когда Альдо был... Им и в голову не приходило вернуть... А сейчас! Прибежали, притащили подарки... Лизоблюды!

– Когда был жив Альдо, – голос Робера стал сухим и неприятным, – у купцов требовали деньги, а взамен давали расписки. Если давали... Драгоценности в счет долга отослала городу Катарина. Когда вновь их получила, а получила она их, став регентом. Причем далеко не все. Ты что-то хотел?

Разговора не выйдет, выйдет ссора. Робер не поймет, не захочет понять. Иноходец никогда не верил в победу, в Золотую анаксию, в силу и величие. Для него выжить и закончить войну – уже счастье. Эр Август боялся пыток, но боролся за Талигойю до конца; Робер Эпинэ не боится ничего, даже смерти, потому что давно убит.

– Так чего ты хотел?

– Уже ничего. Говорить с тобой не имеет смысла. Я доложу ее величеству.

– Это так важно?

– Да. Больше ты от меня ничего не услышишь.

– Катарина страшно устает... Женщинам в ее положении лучше вообще не волноваться, а у нее слабое сердце. Ты уверен, что твое дело не ждет?

– Святой Алан, это не мое дело! Это дело Чести. Я буду говорить о нем с королевой. Она поймет... Все поймет! До свидания.

– Подожди, – Эпинэ вновь прикрыл глаза, – раз уж ты здесь и говоришь о чести... Будет лучше, если ты переберешься ко мне или к Дэвиду. Занимать дом Алвы тебе нельзя, с какой стороны ни посмотреть. У нас есть два месяца, чтобы привести особняк хоть в какой-то порядок.

Он говорит о порядке в доме. О каком-то праве... Сын Мориса Эпинэ. Единственный уцелевший...

– Дом пожалован мне моим сюзереном! Сюзереном, о котором ты уже позабыл... Ты, его лучший друг! Он звал тебя перед смертью... Он поручил тебе Матильду... А ты... ты заигрываешь с торгашами... Обо мне не беспокойся! Я найду, куда уйти, но эти два месяца я проведу в своем доме. В доме, пожалованном Окделлам за заслуги перед Талигойей. В доме, куда я привел бездомного друга... Эр Август отдал Талигойе все, а для него не нашлось ничего, кроме тюрьмы. Зато ты принимаешь купцов с рубинами, ты и твои «чесночники»... Ты никогда не верил в нашу победу!

– Не верил, – равнодушно подтвердил Эпинэ, – но особняк нужно вернуть хозяину. Ты вошел в регентский совет при Карле Олларе, так изволь соблюдать законы Талига.

– Я не собираюсь с тобой это обсуждать, – отрезал Ричард. – Два месяца принадлежат моей королеве. Королеве, а не Олларам! Что будет с нами потом, тебя не касается.

4

Казаться умней, чем есть, Эмиль терпеть не мог, но почему бы для пользы дела не поглупеть? Ли учил превращаться в других, Эмиль попытался стать сразу Вейзелем и Герардом, представил добродетельного бергера, марширующего во исполнение приказа к «пантеркам», едва не расхохотался в лицо агарийским дипломатам и решил остаться самим собой, только не маршалом, а генералом. Это помогло. Внявший совету дяди Рафиано вояка был прям, хоть и не груб. Он знал только одно – приказ – и собирался его выполнить, даже начни рушиться мир. Такой Савиньяк на длиннющую речь агарийца мог ответить лишь парой фраз. И ответил:

– Я руководствуюсь договором, заключенным моим королем с великим герцогом Урготским, иначе я бы уже стоял у Гариканы. Вы не умеете воевать, господа, и вы не умеете держать слово.

– Я вас не понимаю! – всплеснул руками агариец. Он был королевским кузеном, но имя Эмиль забыл. На самом деле, и от этого опять стало смешно.

– Маршал Савиньяк имел в виду, что в соответствии с упомянутым договором он не считает в данный момент Агарию своим противником, хотя признание его величеством Алексисом узурпатора вызывает у него глубокое возмущение, – невозмутимо перевел Рафиано. – Тем не менее выполнение взятых на себя обязательств – прежде всего, поэтому маршал Савиньяк воздерживается от немедленного вторжения в Агарию.

– Мы прибыли в Талиг, движимые доброй волей. – Агариец как мог изображал негодование, но Эмиль не сомневался – боится. Не за себя, за свое такое ухоженное и мирное – ни самозванцев тебе, ни «барсов» – королевство. Вместе с этой мыслью пришла ярость. Настоящая, невеселая и недобрая.

– Ваша воля добреет только при виде чужой силы, – рявкнул маршал. – Я привел сорок пять тысяч, и вы примчались в Этамис. У меня будет шестьдесят тысяч, и вы забудете обо всех обидах...

– Мой маршал, у вас они уже есть! – Савиньяк не сразу сообразил, кто подал голос. Оказалось – Заль. – Кадельская армия готова к бою во славу Талига и короля!

Заяц поднял уши и гавкнул. У зайца осенью было двадцать пять тысяч, а сейчас двадцать с хвостиком. Заячьим, разумеется. Солдаты и офицеры разбегались всю зиму.

– Слышите? – с тихим бешенством спросил Эмиль. – Кадельская армия готова к бою. Семьдесят тысяч на границе – это повод для очень доброй воли.

– Мой маршал, позвольте, – вступил в игру урготский экстерриор. – Мне хорошо понятны ваши чувства, но я надеюсь на ваше слово. На то, что вы не нарушите обязательств, взятых на себя покойным Фердинандом. Надо ли напоминать, насколько Ургот дорожил его дружбой и как мы оплакиваем понесенную всеми Золотыми Землями потерю. В память этого воистину добродетельного человека и достойного государя мы должны проявлять терпимость друг к другу, как того желал Фердинанд Оллар...

Дипломаты говорят много. Дипломаты говорят долго. Они плачут о тех, на кого им плевать, и торгуются над могилами. Эмиль о Фердинанде не плакал, ему просто было жаль толстяка, а теперь стало стыдно за кучу слезливого мусора, в которую ургот, словно собака кость, зарывал смешанную с взяткой угрозу. Дожей Фоме было мало, ему хотелось показать купленные зубы еще и Агарии, для чего и потребовался сухопутный марш. Сам Эмиль предлагал погрузиться на корабли и отплыть в Бордон, ему ткнули в нос необходимость расколоть агарийско-гайифский союз и оказать давление на Алат. Вдаваться в подробности интриги Савиньяк не стал, а по существу, Фома, Рафиано и Валмон были правы, тем более что доверять морю лошадей и пушки не хотелось.

– ...Агария соблюдает нейтралитет и открывает союзной армии коридор к границам Бордона, – добрался наконец до сути ургот. – В свою очередь, союзная армия ведет себя как в гостях, вежливо и достойно, не причиняя никакого ущерба. В случае необходимости припасы закупаются по справедливым ценам. Мой государь гарантирует своевременную оплату, в счет которой готов сегодня же внести полновесный залог. Его величество Фома также...

...Распахнутая с шумом дверь и замерший на пороге темноусый красавец в красном, отделанном золотым шнуром мундире. За первым красавцем виднеются другие. Часы бьют четыре раза. Гашпар Карои на удивление точен.

– Господа, – алаты всегда превосходно знали талиг, – прошу простить мое опоздание, мы гнали коней как могли. Вольное алатское ополчение выступило. Первые две тысячи сабель прибудут в Этамис к вечеру.

– Рад вас видеть. – Эмиль совершенно искренне протянул витязю руку. – Если я не ошибаюсь, мы с вами в родстве.

– Я горжусь этим родством, – живо откликнулся Карои, – но дружбой буду гордиться больше. Заслуженной дружбой. Когда выступать?

– Сейчас узнаем! – Бросить бы к Леворукому всех этих экстерриоров – и в седло! Две тысячи алатов... Легкая конница, или Альберт отпустил и панцирников?

– Господин Савиньяк, – агариец из последних сил сохранял спокойствие, – вы ручаетесь за всех своих подчиненных или только за талигойцев?

Савиньяк был маршалом, сыном и внуком маршалов, но даже он понял, что за вопрос бился на языке королевского родича. «Вы сумеете удержать алатов, когда они с саблями и мушкетами пойдут через земли былых обидчиков?» Сумеет. Если сам не сорвется.

– Если предложения великого герцога Ургота будут приняты, вверенная мне армия будет действовать сообразно оным, – произнес заранее обговоренную фразу Эмиль. – Но если нет...

Господин Заль красноречиво звякнул орденскими цепями, не талигойскими. Сопровождавший мокрицу пехотный полковник пробурчал что-то крайне воинственное. Ургот посмотрел на агарийца и многозначительно развел руками, Рафиано мягко улыбнулся, Карои подкрутил усы, подавая пример своим витязям. Панцирной кавалерии при осаде Бордона делать нечего. Окрестности сподручней разорять легкоконным отрядам... Эх, вот бы сразу Агария, а еще лучше – Гайифа...

– Господа, – подвел итог Рафиано, – главное уже сказано, но нельзя пренебрегать мелочами. Я, как исполняющий обязанности экстерриора Талига, совместно с представляющим его величество Фому графом Марту подготовил предварительное соглашение, в котором перечислены обязательства обеих сторон. Разумеется, великий герцог Алата будет незамедлительно оповещен о предполагаемом договоре.

– Я лично доложу моему королю, – заверил агариец. – Ответ его величества воспоследует в самое ближайшее время.

– Счастливой дороги, – от души пожелал дипломату Эмиль. – Карои, я встречу витязей Алата на марше. Если ваш конь устал, возьмите одного из моих.

5

Снова весна, и снова сад. Не монастырский – дворцовый, со статуями, фонтанами и плоскими вычурными цветниками. Укрыться от чужих глаз негде, и все же они были вдвоем в убранной гиацинтами беседке. Катарина отослала и своих дам, и неизбежного Пьетро. Сквозь пока еще робкую зелень можно было разглядеть серую эсператистскую шкурку и траурные олларианские платья. Это раздражало и сбивало с мысли. Юноша смотрел на кутающуюся в черную, без вышивки, шаль Катарину и молчал. У них было всего полчаса, но для единственного по-настоящему важного не находилось слов, а начинать с дела Штанцлера или Савиньяков Ричард боялся. Это могло не только убить все отпущенное время, но и потребовать присутствия законника.

Разговор начала Катари.

– Регент всегда на виду, – тихо произнесла она, перебирая черные длинные кисти, – больше на виду, чем королева, ведь королевы в Талиге не правят.

В Талиге правит тот, кто нагл и удачлив, для кого кровь, честь, слава предков, личная доблесть – пустой звук. Дикон без лишних слов протянул Катари письмо из канцелярии регента, презрительно уведомлявшее графа Штанцлера, что ему дозволяется воспользоваться гостеприимством герцога Окделла. Катарина поднесла бумагу почти к глазам. Она читала медленно и внимательно, еле заметно шевеля губами и все сильней напоминая найденную Диком святую, только повзрослевшую и измученную. Королева дочитала и положила письмо на колени. Белое на черном... цвета Олларов.

– Чиновники и законники всегда пишут так, – в голубых глазах стояло удивление, – иначе им нельзя.

– Не в них дело! – Не в них, не в купцах, не в солдатне... – Это оскорбляет эра Августа! Я понимаю, Эпинэ его ненавидит, но он отсиживался в Агарисе, пока Штанцлер сражался за Талигойю! Сражался каждый день, каждый час, хотя понимал, чем ему это грозит. Он боялся, но пересиливал страх... Неужели из-за единственной ошибки, из-за личной обиды Эпинэ...

– Маршал Эпинэ не имеет к этому письму никакого отношения, – сказала Катарина, и ее глаза стали чужими и далекими. – Приказ отдала я.

– Ты? – Следовало сказать иначе, назвать ее «ваше величество», но Ричард был слишком потрясен. – Ты?!

Она кивнула. Этот быстрый девичий жест Дикон помнил особенно хорошо.

– Я хочу верить, что эр Август хотел добра, но добро он принес только врагам Талига. Не мне его судить, мы все... Ричард, жизни графа Штанцлера ничего не грозит. Над ним не будет суда, хотя он не искупил то, что... сделал. Он сохранит титул. Собственность Штанцлеров... То, что от нее оставит война, останется в его распоряжении. Если ему будет не на что жить, ему будет назначено пособие, но это все, что я вправе для него сделать.

Этого Ричард не понимал, не мог понять... Катарина Ариго, Талигойская Роза, звезда всех Людей Чести, его королева смотрела ему в глаза и говорила, что все они – эр Август, отец, она сама – ошибались.

– Мне страшно от того, о чем я молила Создателя. – Тонкие пальцы все быстрее мяли бахрому. – Твоему отцу тоже стало бы страшно, если б он победил. Если бы увидел свою победу...

– Раньше ты говорила иначе, – напомнил юноша. – В саду... В другом саду, в аббатстве!

– Я помню. Я помню все наши разговоры, Дикон... Овца может не любить пастуха и собак, может мечтать уйти в лес и жить там среди цветов. Может даже восхищаться волками. Пока не встретится со своей мечтой... Я встретилась. Я больше не мечтаю.

– Ты все равно на нее похожа!..

– На нее? – Не понимает. Она же никогда не бывала в этом доме и не видела...

– На икону. Я открыл храм и увидел в нем тебя... Теперь там горят белые свечи и стоят цветы. Гиацинты... И будут стоять, пока я жив.

– Где этот храм? – Она робко улыбнулась. – Я... я хотела бы это видеть.

– Это моя домовая церковь... Ее давно не открывали. Я бы тоже не открыл, если б не сон. Мне приснился Рамиро Алва и сказал, где меч Раканов.

– Ты все еще живешь у Алвы? – Теперь она казалась испуганной. – В его доме? Вместе со Штанцлером?! Создатель... ты не можешь там оставаться!

Он останется. Никто не скажет, что Повелитель Скал испугался Ворона и удрал, как какой-нибудь Манрик. Он не бросит светлоглазую святую и не прогонит всеми покинутого старика.

– У меня нет другого дома. Окделлы не строили в столице дворцов. Этот дом мне отдал мой король, и я останусь в нем, пока... пока я член регентского совета! Я не собираюсь... метаться по городу, как будто я боюсь, что вернется Ворон!

– Я не знаю... – Лицо Катари было тревожным. – Рокэ никогда не был мелочным... Жестоким – да! Жестоким, непонятным, опасным, но не мелочным и не скупым. Он может отказаться от этого дома, наверняка откажется и построит новый... Кэналлийского золота хватит на целый город, и потом... Алва не скоро вернется, только когда победит, а война на севере... Она будет страшной.

– Мне все равно, вернется он или нет.

– Все равно? – почти крикнула Катари. – Все равно, что на нас бросились лучшие армии Золотых Земель, что пятая звезда исчезла, что на всех нас кровь и слезы? Не наши – чужие! Это четырехсотый год... Время Леворукого... Пока он не кончится, нельзя загадывать, нельзя ничего обещать. Монастыри и те не принимают новых послушников...

– Ты не можешь уйти в монастырь. – Как же Дикон был благодарен дурацким сказкам, дающим им время. – Не можешь!

– Это все, что мне остается. Будь я мужчиной, я бы знала, что делать. Грязь ищет золото, а честь – стали. Армии Талига сохранили верность знамени. Придворные разбежались или предали... Я не хочу их видеть. Никого... Я отдам сына настоящему регенту и вернусь домой в Ариго. Только бы мне разрешили жить там, просто жить и ждать конца года... Как бы я хотела уехать завтра... Сегодня, сейчас! Но регент должен быть здесь... Подписывать бумаги, говорить, показываться послам, подданным...

– Ты не регент! – резко сказал Ричард. – Твой ребенок не может быть сыном Фердинанда! Чей он? Ворона?! Он был у тебя перед... перед эшафотом? Ты открыла ему Дорогу королев!

– Я бы это сделала. С радостью... Алва умеет хранить тайны. Самые страшные, самые дорогие. Он не выдаст то, что ему доверено, ни сюзерену, ни Создателю, ни Врагу! Талиг не знал такой верности со... времен святого Алана. Теперь я открыла бы Алве все, не только Дорогу королев, но я не видела его до суда. Мой сын – ребенок Фердинанда.

– Нет! – услышал собственный стон Дикон. – Нет! Оллар не мужчина... Ты сама говорила... Это знают все!

– Он стал мужчиной, став королем. На четыре дня... Фердинанд Оллар успел немного – дать мне сына и открыть Багерлее. Он отпустил всех, кто там был... Виновных и невиновных. Карточных должников, какого-то сочинителя, Айнсмеллера, Придда, меня...

Фердинанд никому не желал зла, а его предали все, кроме Первого маршала и молодого офицера... Одного-единственного! Он убил предателя и, к счастью, уцелел. Я молилась за него, еще не зная имени. Потом мне его назвали. Чарльз Давенпорт... Ординар из Надора. Вассал Алана. Вассал Чести...

– Тогда почему?! – Святой Алан, ему нет дела до этого Давенпорта! Ему нет дела даже до Ворона, если они не виделись... – Почему Фердинанд раньше... не мог?..

– Ему всю жизнь что-то давали. Что-то, чтоб он не вмешивался в дела временщиков. Это зелье действовало на... все, но лекарь удрал вместе с Манриками, и Фердинанд очнулся. Создатель, какой... нелепой была та наша ночь, но она принесла плоды. Если Создатель хочет сохранить кровь, он ее сохранит. Это мое искупление, Дикон. Моя плата за мечты о невозможном, за грех ненависти и за грех любви.

Фердинанд Оллар и Рокэ Алва. Сюзерен и вассал. Коронованное ничтожество и непобедимый красавец... И женщина, которую сделали женой одного и наложницей другого. Королева.

– Ваше величество, я обращаюсь к вам как к регенту Талига. – Это он может ей сказать, прежде чем уйти. Это продлит их встречу еще на несколько минут! – Я прошу вас исправить несправедливость, допущенную в отношении Эмиля Савиньяка.

– Савиньяка? – Когда Катари переставала понимать, королева исчезала. Ледяная звезда становилась незабудкой на озерном берегу. Это случалось часто, слишком часто для регента обезумевшего королевства. – Ты так смотришь... Мне страшно, когда на меня так смотрят.

– Не бойся... Я ведь люблю тебя. Два месяца – это недолго. Мы уедем и забудем прошлое... Оба... И пусть они делают что хотят, нам нет до них дела!

Через два месяца она освободится и от регентства, и от долга перед Фердинандом... Пусть с ребенком Оллара носятся няньки и кормилицы, Катари вернется в родные сады и встретит счастье, в которое перестала верить...

– Нам? Ты сказал «нам»?

– Мне. Мне нет дела ни до чего, кроме тебя... Кроме любви.

– Я боюсь любви, – прошептала она, – именно любви... Ненависть, жадность, зависть, они могут убить. Это не страшно, но любовь, она ранит... И с этой раной нужно жить. Годы... Ты говорил про Савиньяков или я опять все перепутала?

– Да. – Он не станет говорить о любви, пока она не позволит, он будет просто служить своей королеве. – Настоящий граф не Лионель, а Эмиль. Ты можешь исправить эту гнусность.

– Эмиль – граф Лэкдеми и наследник Савиньяка, – взгляд королевы стал еще беспомощней, – я не понимаю...

– Арлетта Рафиано обманом лишила Эмиля титула в пользу Лионеля, – торопливо объяснил Дик, – ведь он – Рафиано. По родимому пятну и по душе, но это неправильно. Ты должна это помнить – твоей матери дела Арлетты стоили жизни.

– Мама умерла от сердечной болезни, – тонкая рука растерянно прикоснулась ко лбу, – это у нас в роду... Отцы, мужья, сыновья воюют, жены, матери, сестры ждут. Ожидание беды надежней яда. Намного...

– Ты не знала, что Арлетта Рафиано вышла замуж из-за титула и не любила мужа?

– Нет. Тебе это рассказали в Лаик? Ты ведь был там вместе с Арно-младшим...

– Я... Твоя матушка вела дневник.

– Вела. – Катари с ужасом посмотрела на все еще лежащее у нее на коленях письмо. – Я ведь тоже писала... В юности. Сонеты о святом Алане, о Женевьев... Чудо, что никто их не понял.

– Ты вернешь Эмилю титул?

– Он просил тебя поговорить со мной? Создатель, какая же я глупая, вы же не виделись больше года! Эмилю проще поговорить с Алвой.

– Эмиль мне ничего не писал и не говорил... Я... я считаю, что графиня Савиньяк поступила подло.

– Ты ведь даже не знаешь, правда это или ложь... Про меня слишком много лгали, чтобы я поверила сплетне о другой женщине.

– Эр Август говорит только то, что знает.

– Так это сказал Штанцлер? – переспросила Катари и вздохнула: – Что ж, у него есть повод не любить Арлетту Савиньяк, но она не так плоха, как ему кажется... Как плоха в глазах отвергнутого мужчины отвергшая его женщина. Он где-то услышал и поверил. Так ему легче.

– Почему? – Неужели эр Август был влюблен в Арлетту Савиньяк? Эр Август?!

Катарина скомкала письмо.

– Мама много рассказывала о своей юности, но лучше спроси эра Августа, почему он не женился. И почему... он так восхищается Борном. Его ответ не будет сплетней. В отличие от дневника, который мог открыть любой и в котором я рисовала жеребят и маки. Маки Эпинэ... Ты их еще увидишь, а заступаться за Эмиля не надо. Есть два брата-маршала. Идет война. Она рассудит, кто из них достойней. Она и конец Круга...

Катарина поднялась со звоном часов на башне. Четыре пополудни. Конец аудиенции. Нет, не конец! Он еще поцелует ей руку.

Глава 8
Талиг. Окрестности Мариенбурга

400 год К.С. 19-й день Весенних Ветров

1

Выкраивать время для фехтования стало труднее, чем в Доннервальде и тем более в Старой Придде, но Жермон как-то умудрялся. Не помахать рапирой хотя бы час стало для генерала столь же невозможно, как не умыться или не просмотреть и так знакомые до последней речонки карты, а спать удавалось все меньше – полные предвоенной суеты дни с жадностью обгрызали недлинные весенние ночи. Кампания и год все быстрей катились к Летнему Излому, обещая жару и большую кровь. На этом сходились все, а дальше шла неизвестность, потому что игру начинал Бруно.

В ожидании первого хода дриксов фок Варзов сосредоточил основные силы у стен старого доброго Мариенбурга, что, с точки зрения Жермона, было верно. Разумеется, если этим кошачьим летом верным останется хоть что-нибудь...

– Мой генерал.

– Готовы?

Праздный вопрос не требовал ответа, но Придд слегка поклонился, подтверждая, что готов.

– Марикьярская партия. До шестнадцати.

– С вашего разрешения, до двенадцати уколов.

Вот даже как... Решил, что продержится. А почему бы и нет? Школа у мальчишки обычная, дриксенская, опыта негусто, зато хладнокровие – впору Ойгену, а уж добросовестность... Если Валентин за что-то берется, выражение «на совесть» выглядит явным преуменьшением.

– Двенадцать так двенадцать. Надеюсь, ваши успехи не станут поводом для нового разговора с Арно.

– Никоим образом. Выяснение отношений между мной и теньентом Сэ от владения оружием не зависит.

– Я помню, оно зависит от шляпы. Ладно, полковник, пора в позицию. У нас вряд ли больше часа.

Приветственный взмах клинка и радость. Он едва не забыл, каким счастьем может стать движение, спасибо Вальдесу – напомнил...

– Один!

– Несомненно, господин генерал.

– Может, все-таки до шестнадцати?

– Нет.

– Как угодно... Два!

Очередная тренировка катилась обычным порядком. На восьми против трех они завязли. Валентин больше не ошибался. Чем ближе был проигрыш, тем точнее и спокойней он действовал. Хороший признак. Из таких маршалы и выходят... Ариго атаковал и достал-таки противника, но и сам налетел на встречный удар.

Девять на четыре!.. Два месяца назад пределом Придда была пара уколов. На шестнадцать.

– Молодец! – не удержался Жермон и едва не пропустил пятый укол, потому что Придд, в отличие от некоторых, не отвлекался. Ариго метнулся в сторону прежде, чем осознал, что делает, и заметил краем глаза бирюзовую фигуру. Фигуры... Бергеры. Пришли и, по своему обыкновению, смотрят. Прерывать бой, хоть бы и учебный, ради болтовни с застольем в Торке почиталось неприличным, а явись горцы по делу, они бы у стены не стояли.

Бергерский этикет требовал профехтовать, «не замечая» посторонних, не менее получаса, и Жермон кивнул Валентину: мол, продолжаем. Придд невозмутимо контратаковал. Застучали клинки, стало не до бергеров, но, пытаясь развернуть противника против света, Жермон невольно разглядел и гостей. Катершванцы. Четверо или пятеро... Дружеский визит. Очень дружеский... К вечеру надо раздобыть пива и какой-нибудь окорок...

– Пфе!

Полный пренебрежения возглас разнесся по двору, живо напомнив Агмарен и разочарованного добытой тушей повара. За первым фырканьем последовало второе, более громкое. Что-то тихо и неразборчиво сказали по-бергерски. В ответ раздалось бурчание. Жермон почти оглянулся и неожиданно для себя самого прыгнул вперед и вбок. У плеча блеснул клинок Валентина, но цели не встретил. Угадал! Хоть и не Вальдес, а угадал... Второй раз за день!

– Пфе!

На сей раз Ариго не смог не обернуться, а обернувшись, увидел, что бергеров стало больше. На одного. Для Катершванца вновь прибывший был низковат, но ширина плеч внушала уважение. Зато манеры...

– Пфе!

Короткий недовольный ответ. Эрих? Или Дитрих?

– Мой генерал?

– К кошкам! Продолжаем...

– ...это отшень по-детски – отшень глюпо...

Плохой талиг... Громкий, настырный и плохой. Раздраженный шепот на бергерском... Снова талиг. Принесло же такого! Брюзжал бы по-своему, так ведь нет, нужно, чтоб лошади и те понимали... Знаток!

– Пфе! И кто только...

Еще парочка атак – и хватит, все равно толку не будет. И удовольствия тоже, а какой шикарный получался бой!

– ...если такой шаг здесь зтшитают...

Урчание Катершванцев, бурчанье «знатока», его же достойные лошади вздохи и фырканье... Не слушать! Ты преспокойно спишь под пушечную канонаду, а тут всего лишь бергер. Шумный, невоспитанный, но ведь не пушка же!

– Пфе!.. Это зофершенно протиф зтрафого змысла...

– Па... Што они телают? Што они телают?! Я не могу без злез на такое змотреть...

– ... они хотят так фоефать?.. Не змешите меня...

Смешить некому – Дитриха или Эриха у стены больше нет. Прочие Катершванцы тоже исчезли, только ценитель и остался... Может, хоть теперь замолчит? От одиночества.

Выпад Валентина, стук столкнувшихся клинков, ретирада... Теперь контратаковать! Проклятие... С таким занудой за спиной Вейзель и тот промажет. Даже по скале. Пора заканчивать... Разрубленный Змей!

– Пять.

– Мой генерал, это случайность.

Не случайность. Валентин на дураков не оглядывался, вот и попал. Молодец.

– Пять, я сказал!

– И это в Талиге теперь назыфают поем? Езли так пойдет тальше, я...

К Леворукому! Пусть бурчит, они доведут разминку... до приличного конца. Придд не слушает, и он не станет... Да что ж такое!

– Пфе...

– Токоле я имею терпеть это пезопразие... Это погупит мой шелуток...

– Хватит, Валентин! – Жермон резко шагнул назад и опустил шпагу. – Я не Райнштайнер и не глухой. Пойдемте, представимся этому недовольному господину. Заодно узнаем, чем именно он недоволен.

Последнее оказалось нетрудным, первое – невозможным. Странный бергер встретил хозяев потоком претензий, напрочь сносившим любые попытки вставить хоть слово. Ветерану, а это был ветеран, не нравилось все: от манеры держать оружие до самого оружия и от постановки ног до общей тактики ведения поединка. Жермон узнал, в чем заключаются ошибки обоих бойцов, насколько низко пало искусство владения оружием, если «такое» считается общепринятым, и куда катится мир вообще и Талиг в частности.

– Ни зилы, ни устойшифости, ни решительности, – вдохновенно вещал плечистый старец, – отни финты, зкачки та крушение труг фокруг труга. Та разве ше так зрашаются! Поферьте многое пофитафшему фоителю! Езли бы мы так пились у Аустштарм или, еще хуше, под Гефлехтштир, проклятые гаунау уше тафно обшифали не только наши горы, но и фаш Надор. А как бы ушасно фсе имело кончаться у Финтплуме...

Виндблуме... Плечи, седина, норов... Закатные твари, так это не просто Катершванц! Это барон Ульрих-Бертольд собственной персоной. Спустился с гор спасать Талиг... Бедные племянники, простые и внучатые, бедная Западная армия, бедный город Мариенбург!

– Господин барон, вы прибыли...

– Опыт – это замое фажное! Не перепифайте зтарших, молотой шелофек, они фам путут раскрыфать глаза, иначе фы так и останетесь неумелым шонглером, который только фоздух мошет звоей иголкой протыкать...

Ариго с тоской покосился на Придда, полковник держался. Больше рядом не было никого, если не считать часовых и денщика с лошадью. Катершванцы сбежали, и осуждать их за это Жермон не мог. Слава младшего брата барона Зигмунда гремела по всему Северу. В молодости он в немереном количестве истреблял врагов Талига, к старости стал ужасом семьи и соотечественников. Теперь Жермон понимал почему.

– Фот фы, – перст ожившей легенды едва не проткнул Ариго живот, – шем фы здесь занимаетесь? Кому фсе это нушно...

– Мне! – огрызнулся Ариго, понимая, что еще немного – и он пойдет на прорыв. – Барон, я наслышан о ваших подвигах, но...

– Мои потфиги не роштались на пустом месте. – Воистину, спастись от Ульриха-Бертольда можно только бегством! – Я с юности софершенстфую сфое искусство флатения тостойным фоителя орушием!

О баронском оружии Ариго тоже слышал, и не раз. Обладая, несмотря на малый для Катершванца рост, даже не медвежьей, а турьей силой, Ульрих-Бертольд повсюду возил за собой чудовищные доспехи и еще более чудовищный шестопер, врученный воителю в качестве награды еще отцом Рудольфа. Огнестрельного оружия ветеран не признавал, равно как и шпаг с палашами, осуждая едва ли не все, что делают другие, особенно «молодняк». Внучатые племянники объясняли сварливость родича врожденным одиночеством: Ульрих-Бертольд не имел близнеца.

– Мне шестесят фосем лет, молотой шелофек! Шестесят фосемь, но я каштый тень...

Он каждый день. Каждый день он. День он каждый... Шестьдесят восемь лет каждый он день... Земля качалась и по-конски фыркала, по небу шли желтоватые полосы, по ним, извиваясь и бурча, ползли недовольные шестоперы... каждый они день. Ползли... Ползут... Будут ползти, потому что полосы на небе не пересекаются...

– Господин барон, прошу меня простить, – то ли отчеканил, то ли проорал Придд. – Генерала Ариго ровно в полдень ожидает маршал Запада. Господин генерал, мой долг – напомнить вам об аудиенции.

– Фы не фешлифы... Когда кофорят зтаршие...

– Маршал ждет! – выкрикнул Жермон. – Прошу меня простить... Срочно!

– Господин барон, – Валентин, шагнув вперед, отвесил церемонный поклон, повергший барона во что-то вроде удивления, – если на то будет ваша добрая воля, я хотел бы использовать представившуюся мне счастливую возможность и получить совет Грозы Виндблуме. В Олларии я уделял своей подготовке недостаточно внимания и получил заслуженный урок. Оказавшись на Севере, я дал клятву исправить допущенную ошибку...

2

Жермон бежал. Трусливо покинув на растерзание доблестный арьергард, притворяясь, что исполняет несуществующий приказ. Единственное, что хоть как-то оправдывало беглеца, – это репутация Ульриха-Бертольда. Ветеран был двужилен и беспощаден, но сейчас встретил достойного противника. Жермон не отказался бы проследить за развитием событий. С безопасного расстояния. Например, с вершины Айзмессер.

Удирающий генерал на ходу подкрутил усы и уверенно – притворяться так притворяться – свернул к загородному дому, предоставленному в распоряжение фок Варзов советником мариенбургской ратуши. Возле грустной замшелой статуи на Жермона налетел адъютант командующего. Вольфганг желал немедленно видеть генерала Ариго, так что вранье оказалось не враньем. В самом вызове ничего особенного не было: старик, прикидывая план кампании, имел обыкновение говорить с подчиненными, а Жермон уже лет десять ходил у него в любимчиках. Генерал доверием гордился, хотя спорить с командующим после Старой Придды стало невозможным. Знать бы еще, делился Рудольф с фок Варзов сомнениями на его и свой счет или нет...

– Господин генерал, вас ждут. Проходите.

– Что за Хербсте? – с ходу спросил маршал. – Все то же?

– Да. – Едва прошел лед, «фульгаты» бросились на северный берег в поисках противника. И тут же с ним столкнулись: просторы Гельбе прямо-таки кишели разъездами. Бруно изо всех сил старался скрыть от противника свои маневры, в чем и преуспел. Было ясно, что фельдмаршал двинулся на юг, но понять, куда именно он нацелился, так до сих пор и не удалось. Оставалось читать Пфейхтайера и гадать, чем и занималась Западная армия – от господина командующего до кашеваров и цирюльников.

– Садись, – распорядился фок Варзов. – Что ты такой встрепанный?

На такой вопрос был ответ и... ответ. Жермон не находил себе места из-за опасений Рудольфа и собственных страхов, как военных, так и вовсе не понятных, но тянулось это не первый день. Сегодня же ничего особенного не случилось. Если не считать воителя с шестопером. Свести все к шутке, пожаловавшись на склочного барона? Проклятие, раньше он обходился без уверток, но раньше его не прочили на чужое место.

– Что-то ты, друг мой, неразговорчив. Сестра? Решил, что умерло, да рано...

– Все сразу. – О Катарине он почти не думал. Только удивился, узнав, как она схватилась сперва с Манриками, а потом и с судьями. Время и война превратили сестру в подлинную королеву. Такая могла бы поспорить и с отцом, но граф Ариго не дожил даже до свадьбы дочери...

– Это ты верно сказал: «сразу», – буркнул маршал и потянулся за яблоком. Ноймаринен, когда думал, бродил по кабинету, фок Варзов сидел в кресле, смотрел на карты и, если удавалось, грыз яблоки. Сейчас яблок хватало – зимних, привядших, но Вольфгангу годились любые. – Не хочешь говорить о своих делах, поговорим о Бруно.

– Я сбежал от Ульриха-Бертольда, – через силу улыбнулся Жермон. – Он застал нас с Приддом во время учебного поединка.

– Можешь не продолжать, но за бергерские полки́ я согласен терпеть дюжину ульрихов.

– Полки? – подался вперед Жермон. – Сколько?!

– Четыре. Маркграф сделал больше, чем обещал, – порадовал фок Варзов и тотчас сдал назад: – Но больше нам ничего не светит. Разве что к осени, но до этого дожить надо...

Надо. И Западной армии, и тем, кто сейчас в Олларии. О том, что Алва еще может выйти из Нохи и подставить Северу плечо, фок Варзов не сказал и не скажет. Война суеверна, особенно на Изломе.

– Четыре полка бергеров Бруно не обрадуют, – ушел от Олларии Жермон. Фок Варзов аккуратно присоединил к горке огрызков останки очередного яблока и уставился на карту. Мешки под глазами маршала становились все заметнее. Рудольф не мог этого не видеть, вот и забеспокоился. Не из-за возраста Вольфганга, из-за здоровья.

– Бруно не радоваться нацелился, а воевать. – Фок Варзов покосился на дверь. – Не забудь поздравить Райнштайнера, когда явится, с генеральством. Я свожу всех бергеров в один корпус и отдаю ему.

– Это улучшит наше положение. – Бергерский корпус и Ойген во главе... Это скала, тем более на пути «подлых варитов».

– Вот о положении и поспорим. С остальными я уже говорил, только вы с Райнштайнером и остались. – Маршал потянулся за яблоком, но передумал и уставился в карту. Начинать он не спешил, уж не потому ли, что знал: перед ним сидит тот, кто его сменит? Сейчас еще подчиненный, но любой промах, болезнь или просто решение регента – и генерал Ариго принимает армию, а маршал фок Варзов отправляется на покой. Бродить по пустому дому и ждать вестей с уже не своей войны.

Сидеть и смотреть на склоненную седую голову становилось все тяжелее. Попросить карту или воды? Нет, это может показаться... Неважно чем! Ты сам отказался от разговора, когда старик спросил про сестру, теперь молчи.

И Жермон молчал, мысленно загоняя себя в начинающуюся кампанию. Это было необходимо, и это помогало не чувствовать себя интриганом и неблагодарной скотиной.

3

К наступлению Бруно готовился не менее тщательно, чем фок Варзов – к обороне. По прикидкам и разрозненным подсчетам, стянутые в Лёйне и Лауссхен силы почти в полтора раза превосходили Западную армию. «Фульгаты» доносили про заложенные в Лауссхен большие магазины и собранный там осадный парк, а в начале лета к фельдмаршалу могли подойти резервы. Если кесарь решит, что дело того стоит, и если позволят Альмейда, Савиньяк и бергеры. Жермон надеялся и на флот, и на то, что это не гаунау свяжут горцев, а горцы повиснут на Хайнрихе, не пуская его на помощь Дриксен, но армия Бруно была хороша и сама по себе. Без резервов и союзников. Почти девяносто тысяч человек, больше трети – конница, и никаких новобранцев. Опытные солдаты, опытные офицеры и очень, очень опытный и умный командующий, почуявший наконец возможность расквитаться за свои и чужие поражения...

– Я подписал приказ, – внезапно сказал фок Варзов, и Жермон от неожиданности вздрогнул. – Если я по той или иной причине не смогу исполнять свои обязанности, командование примешь ты. Дальше решать регенту, но свое мнение я написал.

Регент уже решил, но еще не приказал, иначе Вольфганг сказал бы по-другому. Хотя зачем приказывать, если можно просто усомниться в старом товарище, и тогда он сам...

– Я не справлюсь с армией, – твердо сказал Ариго, – тем более сейчас.

– Давенпорт с Вейзелем не справятся еще больше, – отрезал маршал. – Райнштайнер слишком... для особых поручений, а старший Ластерхавт дальше чужого приказа ничего не видит.

– Я не справлюсь, – почти проорал Жермон, – и не думайте...

– Мы уже не думали, – фок Варзов с горечью махнул рукой, – вот и попали. Да не бесись ты, я завтра помирать не собираюсь, но меры принять обязан. Франциск зря, по-твоему, расписал наследников вплоть до Савиньяков и дальше? При живом сыне и отличном пасынке. Лучше так, чем как Сильвестр. Сам в Закат, и все туда же...

Рука маршала сжала яблоко и замерла. Все-таки это сердце, потому и кардинала вспомнил.

– Подошел обоз с улаппским барахлом, – больше о смене маршал говорить не желал, – Рафиано снова выручил. У старого болтуна золото прямо с губ падает...

– Да, – подтвердил Жермон, потому что надо было хоть что-то подтвердить, – экстерриор очень помогает. И с оружием, и с фуражом.

Они говорили о Рафиано, об улаппских и ардорских закупках, о введенных указом регента чрезвычайных налогах, об эйнрехтской грызне. Говорили торопясь и не очень толково, потому что военные никогда не поймут купцов, дипломатов, сановников, а если поймут, то их следует называть иначе. Не генералами и не маршалами, а проэмперадорами, регентами, королями...

Они говорили обо всем, но означало это одно. Случись что, маршал Запада Вольфганг фок Варзов отдаст армию и войну генералу Ариго, и тот их примет.

Глава 9
Талиг. Дорак, Оллария

400 год К.С. 20-й день Весенних Ветров

1

Почему в вишневом Дораке половина трактирщиков малевала на вывесках всевозможных овец, ягнят и баранов, Марсель не понимал никогда. Это казалось глупым даже глубокой осенью, а уж когда цвели сады... Дорогу заметало теплой нежной метелью, по обе стороны громоздились живые бело-розовые облака, в которых самозабвенно пело, чирикало и щебетало. Воспрянувшая жизнь пьянила, и хлебнувший ее нектара Марсель ощущал себя совершеннейшим Котиком. Хотелось безудержно крутить несуществующим хвостом, носиться кругами среди доцветающих вишен, от избытка чувства бросаясь на грудь всем хорошим людям с твердым намереньем немедленно облизать.

Наследник Валмонов был в своих чувствах не одинок: радовались все, от ярких, как свежие желтки, одуванчиков до последней водовозной клячи. Неистовость ворвавшейся наконец в Талиг весны обостряла чувства до предела. В ущерб мыслям. Думать не хотелось совершенно, особенно о неприятном. Зачем делать то, что за тебя сделает тот же Ворон?

Герцога всеобщее цветение, похоже, не занимало, хотя ему и нравилось подставлять лицо солнцу. Ночные посиделки в развалинах маршалу явно пошли на пользу, а Марселю, по крайней мере, не навредили.

Виконт благополучно проспал все интересное, если оно, разумеется, было, и проснулся от зверского холода, когда лежащее на колоннах небо из черного стало темно-синим. Обошлось даже без насморка – руины и впрямь обладали целебной силой. Алва, тот вообще вышел из них самостоятельно и впредь в посторонней помощи не нуждался. Он то ехал в середине разросшегося за счет перехваченного разъезда отряда, то, передыхая, забирался в раздобытую адуанами повозку – правда, все реже. Разговаривал герцог мало, предпочитая усиленно размышлять. Ему не мешали. Адуаны – из благоговения, а Марсель не собирался портить себе настроение, по крайней мере до гостиницы, где поджидали новости, немалый запас «Крови» и вытребованные еще зимой гитара и лютня. Ну а девицы в Дораке имелись свои, прехорошенькие и цветущие не хуже вишен.

Пребывавший в самом благодушном из своих расположений духа, виконт труси́л рядом с Шеманталем, сочиняя в уме очередное послание в Фельп. Там, видимо, уже набирали цвет розы, но напоминать Франческе о данном обстоятельстве было бы слишком банально. Сады расступились, галантно пропуская веселую речку, за которой потянулись луга, но рукава виконта и гриву его коня еще долго украшали белые лепестки. «Теплым снегом минувшего счастья». Пришедшая в голову строчка потянула другую. Стихосложение завладело мыслями, но не настолько, чтобы не услышать стук копыт. Кто-то, пока невидимый, гнал навстречу коня. Галопом. Конечно, он мог делать это от избытка весенних чувств... Рука виконта сама метнулась к ольстрам, губы, тоже сами, успели прошептать: «конь тревоги летит средь цветущих дерев». На белую от солнца дорогу легли настороженные тени. Адуаны изготовились к встрече не хуже Марселя.

Из скрывавших поворот высоких кустов вынырнул всадник. Увидев кавалькаду, он резко придержал лошадь, поднес руку к глазам и двинулся вперед уже рысью.

– Базиль, – удовлетворенно произнес Шеманталь. Валме в порядке исключения промолчал. Там, откуда возвращался Базиль, все должно быть в порядке. Всё? С убившего Фердинанда разговора минуло двадцать три дня. Если на шестнадцатый день в Валмоне что-то провалилось, самое время узнать...

Марсель поправил шляпу, под копыта упала пара вишенных снежинок. Базиль был уже близко. Он искал кого-то глазами. Не Марселя и не Шеманталя, значит, маршала. Похоже, это всего-навсего война, мориски разнесли еще что-нибудь... Да хоть всю Гайифу с Агарией в придачу!

– Где он? – с ходу выпалил негаданный вестник. – Так что тут... там такое!.. Как бы завертать не пришлось!

– Ну и завернем, – успокоил Марсель. – А куда? В Паону?

– Назад... Так что не знаю, как докладать... Конец Таракану! Навернулся с коня. С монсеньорова... Прокатиться, вишь, решил, зараза! И кошки б с ним, только коня подстрелили... Насмерть. Не знаю я, как про такое докладать. Ну почему «хорошо» без «плохо» в кусты и то не бегает?!

– Таков закон мироздания, – пробормотал язык Марселя. – Докладай мне, я сам расскажу. Должность у меня такая...

2

– Вы решили спасать мою душу? – кривовато усмехнулся Эпинэ. – Неблагодарное занятие, да и поздно уже.

– Если верить Эсператии, опоздать со спасением нельзя, – строго заметил Левий. – Мой друг Оноре придерживался того же мнения, но я был скорее согласен с его святейшеством. Разумеется, я об Адриане. Спасать душу нужно до некоего предела, потом следует спасать мир от не спасенных по тем или иным причинам душ. Если надо, применяя не одобряемые святыми методы и беря грех уже на собственную душу. И грех этот – уже не твое дело, но Создателя. Придет время – ответишь перед ним, а пока не пришло, оставь себя в покое. Я вас удивил?

– Вы мне напомнили маршала Алву. Он изъясняется похоже.

– И угоден Создателю. Так, по крайней мере, утверждал Оноре. Давайте оставим Ворона, где бы он ни летал, и займемся вами. Учтите, я не собираюсь вам проповедовать, я собираюсь вас напоить. И объяснить кое-что, чего вы не замечали по причине чистоты душевной. Нам следует поговорить о делах текущих, но сперва вам нужно прийти в себя, а вы в себя не придете, пока не поймете, что невиновны. Не перед Талигом – тут вы четырежды искупите все, что натворили, – перед Альдо Раканом.

И – чтобы между нами была ясность. Я спасаю не вашу душу, а бренную плоть и презренную материю. То есть Олларию и тех, кто в ней оказался, в том числе и себя. Для этого среди всего прочего нужен герцог Эпинэ, причем сильный и спокойный, а не стенающий призрак. Сказать, о чем вы думаете, когда не гоняете гарнизон и не возитесь с бумагами?

– Скажите.

– А вы пейте! Это, если вы помните, ореховая настойка. Принцесса Матильда ее одобрила, а у ее высочества отменный вкус во всем, кроме замужества. Пейте!

Робер выпил. Слушать поучения не хотелось, но напиться подальше от глаз Жильбера было нелишним. Пьяному не зазорно признаться в том, что на трезвую голову не скажешь. Особенно кардиналу, каким бы светским он ни казался.

– Ваше высокопреосвященство, ваше здоровье. – Глупо звучит... Наверное, потому что с князьями церкви не пьют.

– От здоровья не откажусь. – Левий приподнял чашечку с шадди, в который минутой раньше добавил той же настойки. – Итак, вы считаете себя предателем. Вы предали своего короля и друга, хотя его убили не вы и не ваши люди, а лошадь. По его же собственной глупости, к слову сказать, но это дело шестнадцатое. Главное, Альдо Ракан мертв, а мертвые имеют обыкновение становиться в наших глазах ангелами. Неважно, что покойный лгал, убивал, нарушал клятвы, жертвовал всем и всеми ради не лучшей из целей, это не оправдывает вас. Вы предавали не убийцу, не узурпатора, не клятвопреступника, а близкого человека, и неважно, кем он был. Важно, кем стали вы. Вот стенка, в которую вы колотитесь лбом третью неделю и намерены колотиться всю жизнь. Я прав?

Робер кивнул и выпил. Кардинал читал в сердце, как сам Леворукий. Добавлять было нечего, убавлять – тем более. Булькнуло. В опустевшую стопку полилась настойка. Она пахла горечью. Она была горькой... Альдо вряд ли бы стал такое пить, разве что не нашлось бы ничего другого.

– Вы его не знали, – тихо сказал его высокопреосвященству Робер. – Я об Альдо... Он был, наверное, не очень умен, но любил нас как мог. Матильду, меня, Борнов... Не слушал, не слышал, но любил. И еще он верил в себя, в свое предназначение; не будь этого, ничего бы не случилось... Ничего непоправимого... Альдо начал меняться, когда их с Матильдой попытались убить. Погибла собака, а Альдо... Он понял, что другой дороги у него нет. Только вернуть корону предков или погибнуть.

– Это он вам сказал или Матильда?

– Он. Он мне верил до последнего дня. Верил! Это вы можете понять?!

Сюзерен был свято убежден, что ведет друзей и подданных к величайшей победе, и шел по душам и телам, не замечая того. Он не желал никому зла и ломал судьбу за судьбой. Не прошло и года, как Альдо оставили почти все, только он этого не заметил.

– Понять я могу многое. – Кардинал допил шадди и взял такую же стопку, что была у Робера. На серебре красовался лев со столь короткой гривой, что мог сойти за леопарда. – Но сейчас понимать придется не мне, а вам. Вы думаете, что оставили в Агарисе одного человека, а вернулись к другому. Это не так. Правитель, решивший въехать в бывшую вотчину верхом на голоде, не отличается от правителя, перебившего тех, кто открыл ему ворота, чтобы им не платить.

– Мы виноваты оба. – Врать не хотелось, вот не хотелось, и все тут! – Я знал про Варасту не хуже Альдо...

– Ничего-то вы не знали, – скривился Левий, – иначе бы не вернулись. Вернее, не поехали бы. Вы помните некоего Хогберда?

Хогберд... Тот же Кавендиш, только умный. Он не полез в Ренкваху, а сбрил бороду и удрал. Хогберд не вернулся в Талиг, как Каглион с Сарассаном, а остался в Агарисе. Такие переживают всех, обрастая золотом, как салом.

– Так помните или нет?

– Альдо его терпеть не мог, – громче, чем следовало, сказал Эпинэ. – Матильда, та Хогберда принимала. Кажется, он помогал ей сбывать драгоценности. У него были знакомые скупщики и ростовщики.

– У него были знакомые в гайифском посольстве, – уточнил Левий. – У его святейшества, разумеется, тоже. Началось с малого – юный Альдо явился к гайифскому послу и объявил, что свергнет Оллара, но ему нужны деньги и армия. Имперцы посоветовали заручиться поддержкой внутри Талига. Принц попробовал.

– Я помню, – кивнул Робер. – Этим занимался Хогберд. Мы, кто уцелел, писали домой, не могли же мы не писать...

– К вашим письмам прилагались послания принца. Или принцессы. Альдо Ракан не любил давать обязательств и при этом был довольно-таки находчив. Подделать собственную печать и подпись – что может быть проще? Расписки-подделки позволяли играть с гайифцами, не попадая при этом в зависимость, так, по крайней мере, казалось Альдо. Он и в самом деле не любил Хогберда. Если б «павлинам» пришло в голову стребовать долг, принц от всего бы отказался, обвинив барона в подлоге, тем паче что письма принцессы Хогберд и в самом деле подделывал. С благословения внука – Матильда ни о чем не догадывалась.

Интригу прекратил его высокопреосвященство. Он желал примирения двух церквей и к тому же... покровительствовал Матильде Алати. Адриан отобрал у гайифского посла расписки принца. Досталось и Паоне, и самому Альдо, но принцесса, к сожалению, ничего не узнала. Внушения хватило на три года, потом Эсперадор заболел. Когда стало ясно, что он не встанет, заговорщики взялись за старое.

Кардинал замолчал. Робер тоже молчал, пережевывая услышанное. Так могло быть. Так наверняка и было, но гайифцы могли интриговать до посинения. Дело решили гоганы, и это они нашли «Первородного», а не он их.

– Вы не так удивлены, как я опасался. – Кардинал привычно тронул своего голубя. – Вы знаете что-то, чего не знаю я, но это уже не столь важно. Меня беспокоите вы, а не интриги Ракана. К счастью для всех, покойного.

– Что сделал Адриан с расписками Альдо? – ушел в сторону Робер. – Сжег или... передал вам?

– Ни то, ни другое. – Левий зачем-то провел рукой над своим коленом. – К сожалению. Вы ведь знаете, что такое орден Истины?

– Да. – Вдаваться в подробности Иноходец не стал.

Странный звук... Да нет, ничего странного... Просто у кардинала на коленях устроилась кошка. И урчит.

– Интерес Адриана к наследнику Раканов разбудил интерес магнуса Клемента. – Улыбка кардинала была отнюдь не голубиной. – Интерес магнуса Клемента втянул в игру меня. Я обещал Адриану позаботиться о ее высочестве, но о делах Альдо его святейшество умолчал. Видимо, решил, что дело прошлое. В результате я ограничился тем, что поселил возле дома принцессы надежного врача.

– Это он узнал «сонный камень»?

– Да. Адгемар выбрал удачный яд.

– Адгемар? Какой Адгемар?.. Кагетский?!

– Разумеется. У казара не осталось другого выхода. Отказать Гайифе он не мог, ссориться с Талигом не хотел. Что ему было делать? Устранить повод, благо выборы нового Эсперадора требовали его личного присутствия в Агарисе.

Адгемар был достойным внимания господином. Когда он прибыл в Святой град, за ним и его людьми наблюдали многие. Один из доверенных слуг казара, гуляя по городу, забрел в лавку кондитера. Того самого, что испек злополучный пирог. Это выглядело случайностью – любой человек вправе захотеть сладкого...

Адгемар на вершине призрачной башни. Адгемар на террасе среди оранжевых роз. Среди военачальников на Дарамском поле... С развороченной пулей Ворона головой... Предатель. Хитрец. Умница. Казар не желал, чтобы кто-то копался в древних тайнах, но хотел получить деньги, а может, золото на этот раз ничего не решало. Адгемар попытался остановить Шар Судеб и не смог, как не смог Енниоль, а до него Адриан... Нет, главное не это, главное – Альдо. И яд. Когда умер Удо, казар давно был в Закате. Не Бурраз же отравил тюрегвизе...

– Граф Борн умер от сонного камня. Здесь, в Олларии...

– Альдо Ракан был неопытен, но очень талантлив, – чуть ли не с восхищением сказал Левий. – Он спросил у врача, где можно найти этот яд. Врач не ответил, но принц не привык сдаваться. Этот яд особо ценили адепты Истины. Вы встречались с ними дважды, но ваш сюзерен успел навестить торквинианцев не менее одиннадцати раз. Что вы знали об этом?

– Ничего. Когда это началось?

– Не знаю. Принц Ракан как таковой начал меня занимать после инцидента с собакой, но встреча, о которой донес мой человек, не походила на первую.

– Гайифа не платила Адгемару. – У Левия кошка, у тебя – Клемент, уж не предзнаменование ли это? – Ему заплатили гоганы. Они хотели получить то, что называли первородством, и в придачу всякое старье, а за это обещали престол. Альдо принял их условия. С «истинниками» он тоже договорился. Эти требовали Ноху и все то же доэсператистское старье. Зато Адгемар не советовал трогать то, что спит...

– Все это прекрасно, – почти равнодушно заметил кардинал. – То есть, разумеется, это кощунственно и многомерзко, но мы отвлеклись. Робер, неужели вы продолжаете считать другом человека, фигурально говоря, торговавшего за вашей спиной вашей же душой? И неужели вас удивляет, что ваша душа сочла сделку незаконной и взбунтовалась? Можно оплакивать бешеную собаку. Убить, но оплакивать, потому что собака не повинна в том, что ее укусила другая бешеная собака. Вас, продолжай вы идти за Альдо Раканом, следовало бы убить, но вы были бы достойны слез. Альдо Ракан не достоин ничьей скорби, хотя его, к несчастью, оплачут.

– Если б я мог... – Ореховая настойка начинала брать свое – кабинет его высокопреосвященства заволакивался дымкой и по-кошачьи урчал. Нет, это урчала кошка, непонятно как оказавшаяся у лица Робера. – Если б я мог отвезти вас к Матильде. Чтобы вы были рядом, когда она узнает...

– Это невозможно, – отрезала кошка и посмотрела голубыми человеческими глазами. – Вы не можете оставить Олларию. И я не могу. Долг перед множеством горожан и солдат не важнее совести только потому, что он и есть – совесть. По крайней мере для вас... Поймите же это наконец! Для этого вы, слава Создателю, достаточно пьяны.

3

Алва полулежал у ручья, опустив правую руку в воду. Напротив сидела лягушка и не боялась. Она герцога просто не видела. Эти твари видят только то, что движется. Откуда Марсель это взял, он забыл, но Ворон был неподвижен и смотрел на мир сквозь лягушку. Сквозь Марселя он смотреть не мог при всем желании, так как офицер для особых поручений торчал за маршальской спиной, где его и укусил кто-то вроде слепня. Кровопийце чужая неподвижность не помешала, напротив. Молчать и сочувствовать чужим утратам, когда чешется, Марсель так и не выучился. Он выругался. Вышло сразу жалобно и убедительно. Валме напомнил себе принцессу Елену, когда бедняжка ждала Черного Гостя. Стало смешно, но зуд никуда не исчез.

– В чем дело? – Стрелять Ворон не собирался, как и оглядываться.

– Слепень, – честно признался Валме. – Пока один, но сейчас слетятся.

– Копытка. – Кэналлиец кивком указал на веселенькие листочки у ручья. – Натритесь. Должно помочь...

– Но не от голода. Господин Первый маршал Талига, вам не кажется, что пора завтракать?

– Мне кажется, что пора ужинать. Вам. – Алва небрежно плеснул водой в лягушку. Та плюхнулась в ручей. Полетели брызги.

– Я готов! – отрапортовал Валме.

– Ну так отправляйтесь, – разрешил Алва.

– Прислать вам Шеманталя-младшего?

Маршал снова плеснул водой, на сей раз в подвернувшуюся стрекозу. И снова попал. Над ухом отвратительно загудело – слепень не заставил себя долго ждать. Валме вздохнул и полез за копыткой, чавкая по скрывавшейся под травкой грязи и безжалостно топча незабудки и что-то желтое и не столь романтичное. Солнце клонилось к закату, в животе урчало, на краю луга маялись адуаны, а Ворон сидел у ручья, как какой-то найер. Смерти короля, за которого он собирался на плаху, маршал почти не заметил. Смерть коня превратила его в камень. Вот и понимай этих великих...

Копытка пахла резко, но приятно. Похоже благоухали рафианские специи, которыми в Валмоне натирали мясо. Отринув низменные мысли, Валме размял в пальцах несколько листков, провел влажной ладонью по шее и за ушами и решительно направился к Ворону.

– Как хотите, – объявил он, – но оплакивать животное дольше, чем монарха и кардинала, вместе взятых, – государственное преступление. Тем более без касеры.

– Сейчас государственное преступление оплакивать кого бы то ни было. – Ворон пошевелил воду. В Урготелле он шевелил угли. – Пить и плакать будем позже. Когда все кончится.

– Вы забыли сказать: «если доживем», – уточнил Марсель.

– Если не доживем, пить и плакать будут другие. Моро должен был погибнуть, и погибнуть именно так. Леворукий берет свое, когда хочет, а не когда ему швыряют долг в лицо. Вам не надоело за мной таскаться?

– Ваше общество придает жизни остроту и смысл, к тому же дело не в вас. Мне не нравится, что в Олларии не осталось цветочниц и что туда наползли философы. Я хочу вернуть все как было.

– Боюсь, еще одного Килеана-ур-Ломбаха вам не найти.

– И не надо! Когда я говорю «как было», я имею в виду после дуэли в Нохе, а никак не до. Уродам в столице делать нечего, разве что на кладбище.

– Тут вы ошибаетесь. – Ворон провел мокрой рукой по волосам. – Когда уродцы, которым не стать в столице ни первыми, ни четвертыми, прекращают грызться за право ходить в первой сотне и принимаются искать первенства в захолустье, державе конец. Не из-за падальщиков, конечно. Те всего-навсего чуют, что гигант свое отжил, и спешат отгрызть свой кусок... От трупа. Если верить ызаргам, Талиг еще жив. Я хочу проехаться вдоль реки. Составите мне компанию?

Вместо ответа Марсель пошел за лошадьми. Горбоносый гнедой, которому сегодня выпало везти Алву, косил глазом и прижимал уши. Коня не обманешь, как бы всадник ни каменел. Собаку тоже.

Алва взлетел в седло с прежней легкостью, словно они вновь гнали коней в осажденный Фельп. Навстречу птице-рыбо-дуре, крови и радости. Горбоносый принял с места уверенным галопом, но у кромки садов Алва перевел его на рысь. Валме последовал примеру маршала. Пару минут они молча ехали по занесенной лепестками молодой траве, потом герцог вполголоса запел. Честно ползимы воевавший с кэналлийским, Марсель уловил слово «синь» и что-то то ли про быков, то ли про башни. Зато припев был понятен полностью.

– «Расскажи мне о море, моряк, – просил кто-то, прикованный к невозможности, – ответь, правда ли то, что говорят о нем. Расскажи мне о море, моряк, ведь из моего окна моря не увидеть...»

Песня не была ни страшной, ни скорбной, но на глаза самым бесстыдным образом наворачивались слезы. Это было хуже скрипок маэстро Гроссфихтенбаума и того, что на прощание пел в Урготелле сам Алва.

– Рокэ, – не выдержал Валме, – ну почему вы все время врете? Вы же все о нем знаете!

– О ком? – На сей раз маршал оглянулся. В сощуренных глазах было не меньше синевы, чем в песне, и не меньше соли, чем в море. Это чтобы не сказать «смерти».

– О море, – торопливо объяснил Марсель. – Или вы хотите сказать, что из окон Алвасете его не видно?

– Это другое море. – Алва закинул голову, провожая глазами плывущую в синеве крупную птицу. – Коршун... Насколько я мог понять, Валме, вы до отвращения несуеверны.

– Это семейное. А что?

– Просто я наконец понял смысл одного знамения... Раньше оно мне льстило, но главным в нем был не ворон и даже не Леворукий, а ызарги. Я не принял их в расчет... Зря.

Часть V
«Император» ^[14]

В серьезных делах следует заботиться не столько о том, чтобы создавать благоприятные возможности, сколько о том, чтобы их не упускать.

Франсуа де Ларошфуко

Глава 1
Западная Кадана

400 год К.С. 22-й день Весенних Ветров

1

«Господин Проэмперадор Севера!

Я отдаю себе отчет, что мое письмо может показаться бредом сумасшедшей, но умоляю Вас прочесть его до конца. Сперва я вынуждена напомнить, кто я такая и где Вы меня видели, ведь образ столь незначительной и лишенной привлекательности особы вряд ли сохранился в Вашей памяти. Я – внебрачная дочь графа Креденьи и вдова капитана Лаик Арнольда Арамоны. Я и моя старшая дочь Селина были приставлены герцогом Алва к герцогине Айрис Окделл, покинувшей вопреки воле матери Надор в надежде найти защиту у брата. Мой старший сын Герард стал порученцем герцога Алва и отбыл с ним в Фельп, где после сражения его произвели в офицеры. Последнее, что я знаю о своем сыне, это то, что по настоянию герцога Алва он сменил имя и сейчас зовется рэем Кальперадо.

Сразу оговорюсь: никаких поручений, помимо заботы о герцогине Айрис, герцог Алва мне не давал. Я осознанно ввожу в заблуждение военного губернатора Надора генерала Лецке, чтобы он в срочном порядке доставил Вам мое письмо. Умоляю, если Вы все же сочтете меня безумной, не изливать свое неудовольствие на господина Лецке и представившего ему меня господина Гутенброда, которого я также была вынуждена обмануть.

Теперь я перехожу к тому, что меня вынудило отважиться на столь дерзкий и не вызывающий уважения поступок. К сожалению, и здесь начать мне придется издалека. Вы могли слышать о бесследном исчезновении моего супруга из нашего собственного дома в Кошоне. Я понимаю, как нелепо это звучит и тем более выглядит на бумаге, но Арнольд Арамона умер, стал выходцем и начал преследовать собственную семью в точности так, как об этом рассказывает простонародье. Ему удалось увести с собой нашу младшую дочь Люциллу, после чего я со старшими детьми переехала в столицу к матери. По понятным причинам я скрывала нынешнее состояние моего супруга и моей младшей дочери, но старшие дети и кормилица Дениза встречались с ними и в Кошоне, и в Олларии. С помощью старинных деревенских заклятий мы вынуждали выходцев уйти, не причинив никому вреда.

В последний раз я видела своего покойного супруга в Октавианскую ночь, а Люциллу – в Багерлее, где мы с Селиной находились вместе с ее величеством во время засилья Манриков и Колиньяров.

Я не буду писать о прискорбных событиях, имевших место позднее, так как Вам о них, без сомнения, известно больше, чем мне. Я и моя дочь оставались с ее величеством, пока герцог Эпинэ не сделал предложение Айрис Окделл. С разрешения и по просьбе ее величества мы отправились в свите невесты в Надор, откуда я надеялась связаться с Вами при помощи графа Ларака и его сына Реджинальда. Айрис Окделл согласилась разыграть помолвку, надеясь тем самым способствовать освобождению герцога Алва. Если мои слова что-то значат, я свидетельствую, что Айрис Окделл и Робер Эпинэ делали все возможное для спасения жизни герцога Алва и что ее величество показала себя более чем достойно как в противодействии Манрику, так и после водворения в Олларии крайне неприятного и самоуверенного молодого человека, называющего себя королем Великой Талигойи Альдо Раканом.

Таким образом, мы с дочерью оказались в замке Надор и оставались там до последнего дня его существования. Об этом я вынуждена рассказать подробно, хотя мой рассказ, без сомнения, покажется Вам бредом помешавшейся от ужаса женщины. Если Вы бывали в Надоре, то должны помнить утес, который, по словам графа Ларака Окделлы, почитали как фамильное святилище, и бивший на его вершине родник. Этот родник иссяк, видимо, в ночь с девятнадцатого на двадцатый день Зимних Скал, поскольку наутро его русло уже было сухим. В ту же ночь в замке выли собаки и слышались странные звуки, как будто кто-то бьется о стены. Тогда же в Надоре начала гибнуть водившаяся там в чрезмерных количествах моль.

В четвертыйй день Зимних Ветров мы, совершая конную прогулку, встретили возле Надорского озера гигантских призрачных всадников в старинных одеяниях, причем один из призраков – женщина – ответил на приветствие Айрис Окделл. Сразу же после нашего возвращения в замок на Надор обрушилась снежная буря, полностью отрезавшая нас от внешнего мира.

В девятый день Зимних Ветров в замок вернулось некое существо, известное местным жителям из древних поверий. Обитатели Надора называли его Невепрь. Это создание походило на большого безголового и бесхвостого быка, поросшего черной шерстью и с ярко-красными раздвоенными копытами. Оно становилось видимым, только если закрыть глаза, но слышали его постоянно. Невепрь обосновался в Гербовом зале и – я понимаю, как глупо это звучит, – беспрерывно прыгал на одном месте, отчего по замку разносился несмолкающий грохот. Изгнать его не удавалось ни с помощью эсператистских молитв, ни с помощью четырех свечей и отгоняющих нечисть заклятий.

В одиннадцатый день Зимних Ветров Айрис Окделл решила покинуть Надор, несмотря на непрекращающуюся метель. Молодую герцогиню одолевали дурные предчувствия, и, как мне теперь кажется, их разделяли граф Ларак и его сын. К несчастью, лошади отказались подчиниться. Около полуночи буря утихла, Невепрь и собаки также смолкли, но Айрис Окделл не оставляла тревога, хотя видимых причин для беспокойства не было.

Поздним вечером я ушла к себе, но еще не ложилась. Спустя какое-то время в мою дверь постучали. Это оказался выходец женского пола, назвавшийся капитаном Зоей Гастаки. Она обманом заставила меня тепло одеться, взять ценности и запас еды и последовать за ней. Моя дочь почувствовала ее присутствие – она и раньше чувствовала появление выходцев – и настояла на том, чтобы идти со мной.

Капитан Гастаки привела нас на вершину Надорского утеса к подножию лишенного коры мертвого дерева. Она сказала, что еще нет полуночи, хотя мне казалось, что уже позднее, и заставила нас укрыться в тени дерева. Вскоре мы стали свидетелями того, как гору покидают лежавшие там валуны. Капитан Гастаки назвала их стражей и объяснила, что отныне они свободны и обретают вечный покой. Тогда же она сказала, что замок и его обитатели обречены, потому что чашу разбили и ничего нельзя изменить. Те, кто оставался внизу, должны за что-то заплатить, а мы с дочерью – нет.

Началось землетрясение, и капитан Гастаки, вопреки своим словам, поддалась на просьбы Селины и попыталась вернуться в замок, чтобы вывести Айрис Окделл и графа Ларака. К несчастью, после ухода стражей это стало невозможным. Так она сказала, и я ей верю, потому что Зоя Гастаки честна, отважна и великодушна, как немногие из известных мне живых людей.

Ночь мы переждали на утесе. Землетрясение его почти разрушило, но мертвое дерево уцелело. Перед рассветом капитан Гастаки вывела нас на мельницу, где когда-то покончил самоубийством сын хозяина. Оттуда мы пешком добрались до знакомой гостиницы у каданского тракта. Хозяин помог нам присоединиться к обозу с шерстью. Под видом беженцев из Олларии мы доехали до Найтона, где и поселились под чужим именем. Я надеялась дождаться конца войны и возвращения сына, но в ночь с шестого на седьмой день Весенних Ветров меня вновь посетила капитан Гастаки. Она утверждает, что в Олларии происходит что-то необъяснимое и опасное. По ее словам, в столицу стало невозможно пробиться дорогами выходцев, как до этого невозможно было проникнуть в надорский замок. Я не полностью уловила суть угрозы, так как капитан Гастаки изъясняется не всегда понятно, но я не могу ей не верить и не могу оставаться в безопасности и молчать, когда Олларии грозит судьба Надора.

Капитан Гастаки уверена, что живые еще могут что-то предпринять. Она советует убирать паруса и становиться носом к ветру. Мне кажется, что это иносказание, которое способен понять моряк, тем более что капитан сравнила надвигающуюся опасность со шквалом.

Господин Савиньяк, я дважды перечитала свое письмо и полностью осознаю, что у занятого важными делами благоразумного человека оно вызовет лишь недоумение и желание прислать ко мне врача, но все сказанное – истинная правда. Я тревожусь о судьбе тех, кто находится в Олларии, в том числе о герцоге Алва и ее величестве. Я не знаю, что делать. Даже если мы с Селиной выйдем на городскую площадь и начнем кричать об опасности, кто нам поверит? Я не знаю, сколько у нас осталось времени и есть ли оно вообще. Все, что я могу, это воззвать к Вам и к Создателю, но Создатель не смог или не счел нужным спасти Надор.

Остаюсь вашей преданной служанкой. Луиза Арамона, известная в Найтоне как госпожа Карреж.

7-й день Весенних Ветров».

Госпожа Арамона могла не напоминать, кто она такая. Лионель Савиньяк прекрасно помнил худощавую белокурую даму и ее прелестную дочь, раз за разом ввергавшую Фердинанда в отеческое умиление. О дуэли самого графа с оскорбившим девушку сыном Манрика капитанша деликатно умолчала, что говорило либо о недюжинном уме, либо о еще более недюжинном бескорыстии.

Женщина промолчала, но сам Лионель не забыл превращенную по воле Сильвестра в буффонаду дуэль. Слышал маршал и о сестре бордонского дожа, возмечтавшей о морских победах и сраженной пауканами, и о прославленной надорской моли. Своей памяти Ли доверял безоговорочно. Исчезновение Арамоны, новый порученец Рокэ, похождения графа Креденьи, вхожий к Лецке пивовар – все это было правдой. Граф в равной степени запоминал и дурное, и хорошее, и то, что на первый взгляд казалось ерундой. В обычной жизни это мешало, но не на войне и не при дворе.

Лионель еще раз пробежал глазами странное письмо. Госпожа Арамона, здоровая ли, больная ли, времени зря не теряла. Вынудить Лецке срочно переслать письмо в Кадану дано не каждому. Теперь маршал Савиньяк осведомлен об обуявшей мертвую даму тревоге, только армия движется не к столице, а от нее.

В пятый день Весенних Ветров отдохнувшие войска покинули изонийский лагерь и той же дорогой, по которой пришел Фридрих, двинулись к границе Гаунау. Сломя голову, конечно, не неслись, но и времени не теряли: Фридрих еще не принес Талигу всей пользы, на которую был способен, и Ли собирался выжать принца досуха. Через полчаса начинался совет. Второй после приснопамятного сражения. На первом генералы не торопились советовать Проэмперадору, что делать дальше. Надо полагать, вспомнили его мысль – из Каданы удобно перенести боевые действия в Гаунау.

Проэмперадор ожидания оправдал, объявив, что выступает на запад, но этим и ограничился. Он знал, что́ прикажет, едва Хеллинген подвел итоги сражения, но объявлять о вторжении в сильную и раздраженную неудачей страну следует должным образом. Так, чтобы соратники поняли, что другого выхода, кроме как победить еще раз, просто нет. Теперь время пришло. Маршал развернул карту и сосредоточенно уставился на нанесенные рукой каллиграфа надписи, отмечая места, где успели побывать люди Рединга. Завтра нанесенная на бумагу линия обернется говорливой речонкой, переступив которую, ты начнешь большую войну, а уже не нарисованные горы закроют горизонт, отрезая армию и от выжидающей Каданы, и от Надора. Завтра пути назад не будет. Только вперед, через вражеские земли к перевалам и оттуда – в Бергмарк. Савиньяк резко оторвался от карты:

– Сэц-Алан!

– Мой маршал!

– Разыщите полковника Вайспферта.

2

Входя, генералы улыбались и шутили. Они знали, что услышат, и хотели услышать именно это. Отдохнувшая и разжившаяся трофеями армия рвалась дощипать «гусей», и Чарльз Давенпорт отнюдь не являлся исключением. Изонис почти смыла из памяти Надор, да и маршала стало выносить как-то проще. Высокомерие, скрытность и резкость никуда не делись, но за дурным характером Давенпорт теперь не мог не видеть таланта, отваги и удачливости. Требовать от начальства бо́льшего – глупо. Лучше побеждать с Савиньяком или Алвой, чем сдаваться с Фердинандом, каким бы добрым и приятным тот ни был. Король шептал, что все пропало и нужно сложить оружие. Его маршалы дрались за Олларов и Талиг вопреки Оллару. Давенпорт мог быть только с ними.

Чарльз невольно улыбнулся вошедшему последним Хейлу и, затворив дверь, застыл у порога, глядя, как костяк армии занимает место вокруг единственного стола. В последний раз скрипнул стул, чихнул так и не выздоровевший до конца Фажетти, сверкнул своими изумрудами обрамленный Фридрих...

– Господа, – черные глаза Проэмперадора привычно сощурились, – я намерен ответить на три вопроса, которые вы не задали на прошлом совете, что, поверьте, я оценил в полной мере. Вас волнует, не ударят ли каданцы нам в тыл, не ударят ли они же по Надору и что мы будем делать в Гаунау.

Два первых опасения отметают сами каданцы. Нас, как вы можете видеть, вторую неделю сопровождают усиленные разъезды, но никаких попыток обменяться письмами или пулями хозяева не предпринимают. Это подтверждает пришедшие еще зимой сведения. Сторонники войны с Талигом в Хёгреде нынче не в фаворе. Его величество Джеймс в должной мере оценил не только наши осенние успехи и недавний разговор с Фридрихом, но и Хексберг. Ему остается одно – ждать.

Если мы увязнем в Гаунау или, паче чаянья, потерпим поражение, Кадану может вновь обуять приступ храбрости. Нет – возобладает осторожность. Что до Надора, то для его защиты хватит гарнизонов и корпуса Кодорни, который я возвращаю в распоряжение Лецке. Соответственно, обязательства Талига перед Бергмарк ложатся непосредственно на нас. Хайнрих уже начал наступление на перевалы, но бергеры продержатся столько, сколько нам нужно. Хеллинген, каковы наши силы?

Начальник штаба развернул бумаги, но смотреть в них не стал.

– После сражения и сбора отставших, – объявил он, – мы располагаем девятнадцатью с половиной тысячами пехоты. Численность конницы: семь тысяч триста. Потери в конском составе удалось полностью возместить за счет трофеев. То же и с артиллерией. С учетом захваченных орудий у нас сто восемь пушек, в том числе две конные батареи. Запасы пороха, пуль, ядер – достаточные для продолжения кампании. С провиантом на ближайшее время трудностей также нет.

– Благодарю. Рединг, что видели ваши люди?

Командир «фульгатов» был краток.

– Почти ничего, – с легкой досадой объявил он. – На той стороне в непосредственной близости войск нет. Фридрих тоже убрался вглубь страны.

– Тем не менее нашему другу нужно оправдаться перед тестем. – Маршал неожиданно усмехнулся, словно увидев нечто забавное. – Сделать это он может, лишь перехватив нас на границе, иначе выйдет большой конфуз. Повел войска, проиграл, притащил на хвосте талигойцев и продул еще раз. Хайнрих таким оборотом будет крайне недоволен. В отличие от Бруно.

Я верю в нашего принца. Он просто обязан, не обременяя тестя дурными вестями, подгрести к своему поредевшему воинству все приграничные части и выступить нам навстречу. Больших сил на границе с Каданой гаунау не держат, серьезных подкреплений «Неистовый» быстро не соберет, а посему приказываю: на рассвете двадцать третьего дня Весенних Ветров перейти границу и двинуться по направлению к Альте-Вюнцель. Это крупный город. Угроза его захвата заставит Фридриха поторопиться. Дальнейшее зависит от его высочества и расторопности «фульгатов». На этом все. Господа Айхенвальд и Вайспферт, прошу вас задержаться. Рединг, с заходом солнца отправляйте людей в глубокую разведку, а сейчас пришлите ко мне Уилера.

– Мой маршал! – вскинулся полковник. – Капитан Уилер выполнил приказ губернатора Лецке... Антал слишком хорош для Надора. Держать его в тылу – излишняя роскошь, да еще когда мы подняли медведя...

– Чем вы хороши и заодно плохи, так это тем, что сами делаете выводы и сами действуете. – Савиньяк чуть улыбнулся, словно ему одному понятной шутке. – Капитан Уилер мне нужен через полчаса. Смайс, что у вас?

И все. Больше ни одного слова, пока за последним из уходящих не закроются двери, а Уилер попался. Проэмперадору не нравится, когда капитаны ставят генералов в дурацкое положение, а именно это и проделал бравый «фульгат». Разминувшийся со схлопотавшим по осени пулю капитаном, Чарльз немало наслушался о его подвигах от Робби Дира, и вот вчера Антал свалился на голову товарищам с двумя бочонками алатской касеры и каким-то письмом.

– Повезло! – громогласно вещал он. – Верите, братцы, шесть раз просился, а Лецке, Леворукий его побери, – ни в какую! Дескать, новобранцы у него не знают, с какой стороны на лошадь садиться! Они не знают, а я им руки тем концом вставляй?! Да из меня нянька, что из шляпы штаны!

Уилер совсем было наладился сбежать, и тут понадобилось догнать выехавшего часом раньше курьера. «Фульгат» предложил свои услуги, ничего не подозревавший губернатор кивнул, и Антал бросился догонять... Догонял он аж до приграничной каданской деревушки, где армия Савиньяка задержалась на дневку.

Воссоединившийся с товарищами капитан рвался протереть глаза заветным бочонкам, но попойку накануне марша не устраивают даже «фульгаты». Уилер подкрутил усы и отправился дразнить маячивших на горизонте каданских вояк. Он рассчитывал на заступничество своего полковника. Увы, Савиньяк слишком походил на Леворукого, чтобы уступать кошкам, даже закатным. Хорошо бы обошлось головомойкой, но с командующего станется отправить беднягу назад, к Лецке, и как бы не теньентом.

– Будет исполнено! – Смайс, держа двумя пальцами приказ, скрылся за дверью. Проэмперадор отодвинул блеснувшего зеленью Фридриха и что-то положил на стол.

– Господа, – сообщил он, – я получил письмо от одной дамы...

3

– Господа, я получил письмо от одной дамы, присутствовавшей при гибели Надора. – Лионель положил письмо на стол, не забыв убрать первый лист. Госпожа Арамона писала не только о Надоре, а маршал не любил раскрывать все карты. – Капитан Давенпорт, вероятно, вспомнит ее и, еще более вероятно, ее дочь. Селина Арамона – девица редкостной красоты. Сейчас мать и дочь находятся в Найтоне. Мать утверждает, что их спас от смерти выходец, что гибель Надора не случайна и что в Олларии, по словам все того же выходца, происходит нечто неприятное.

Я в своей жизни ни с чем потусторонним не сталкивался, если не считать нохского Валтазара и призраков Лаик. Тем не менее письмо, при всей его необычности, кажется мне достойным доверия. Давенпорт, вы оказались на Надорском плоскогорье сразу же после землетрясения. Вайспферт, вы бывали там раньше. Айхенвальд, вы, насколько мне известно, относитесь к старинным поверьям со всей серьезностью. Вот письмо. Прочитайте и решите – госпожа Арамона сумасшедшая или нет?

Трое склонились над столом, и Савиньяк, не желая мешать, неторопливо отошел к окну. Торопиться было некуда. Хеллинген и Смайс не лягут, пока не убедятся, что армия выступит когда и как положено, а лезть в безупречно идущие часы – глупость, достойная младшего Манрика. Проэмперадор не для того подбирал людей, чтобы ходить за ними докучливой тенью.

Если б не письмо дуэньи, он бы провел вечер за бутылкой вина с Мениго и Фажетти, вспоминая прошлые шалости и прикидывая шансы Бруно и фок Варзов. Самому Лионелю расклад в Придде очень не нравился, потому он и рискнул вцепиться в уши Хайнриху, но это был понятный, шестнадцать раз просчитанный риск. То, о чем сообщала госпожа Арамона, бесило неопределенностью и ею же привлекало. Маршал не взялся бы сказать, что заставило его отнестись к письму серьезно – здравый смысл или алатские суеверия, спавшие в крови Савиньяков со времен красотки Раймонды.

Проэмперадор повел плечами, разминая затекшие от сидения над картами мышцы, и обернулся к подчиненным. Оба бергера смотрели прямо перед собой, серьезные, как перед атакой, а Давенпорт, по всей видимости, созерцал личного выходца. Последнее было странно. Откровений со стороны капитана Лионель не ожидал. Давенпорт с Хейлом доложили о Надоре предельно подробно. Оба были удручены, а Бэзил еще и раздосадован, но и только.

– Итак, господа?

– Госпожа Арамона не более сумасшедшая, чем вся Бергмарк. – В нарушение неписаных правил генерал заговорил раньше капитана и полковника. – Это очень смелая и честная женщина. Ей повезло встретить вернувшегося, который не забывает себя. Я просил бы отнестись к полученным известиям очень серьезно, особенно с учетом того, что земля в Надоре не прекращает трястись.

Вернувшийся явился тринадцать дней назад. Я предполагаю, что он не мешкал с предупреждением и встревожившие его признаки появились не раньше, чем за ночь до визита в Найтон. Если ожидаемое несчастье должно произойти на четвертый день, оно уже произошло. Если на шестнадцатый или двадцать четвертый, мы ничего не успеем предпринять, но я думаю, что срок длиннее. Ведь выходец говорил о возможности отвести несчастье.

– Я согласен. – Вайспферт только по недоразумению не был братом Айхенвальда. – Я видел стражей Надора и костяной дуб на утесе. Это место помнило. Его оскорбили, и оно взяло оскорбителей, но я не вижу самого оскорбления.

– Что такое костяной дуб? – уточнил Лионель, чувствуя, что придется стать еще и бергером. – Мертвое дерево?

– Не совсем, – принялся объяснять Айхенвальд. – Мы так называем деревья, у которых люди встречаются с теми, кто радуется. Эти деревья всегда стоят у источника, но не обязательно на горе. Они не мертвые, но особенные и похожи на почти белую кость. Они такие уже очень давно, но они стоят, пока не случится что-то чрезмерно плохое. В тени костяного дерева можно защищать себя от очень многих бед. Даже уничтожение целого замка не разбило костяной дуб. Правда, те, кто радуется, не враждебны тем, кто ушел и закрыл за собой ворота. Я так думаю.

– Давенпорт, а что думаете вы? – А ведь он видел похожие стволы! В Рафиано была ива, недалеко от Сэ – каштан. Рядом и в самом деле бил родник. – Капитан Давенпорт, очнитесь!

Капитан вздрогнул и вытянулся. Гвардия есть гвардия.

– Я... я тоже могу показаться сумасшедшим, но эта тварь... Невепрь, как она пишет, он на самом деле такой! Черный, с красными копытами. Он пытался спасти Айрис Окделл и Реджинальда Ларака, но не смог. Они бы уцелели, если б не старая герцогиня. Вдова не отпускала младшую дочь, Айрис хотела ее увести. Потом рухнул потолок... Я это видел... Видел гибель Надора. Во сне, в ту самую ночь, когда все произошло. Я был там и не мог ничего сделать, только смотреть! Утром я думал, что это кошмар, потом... Я убеждал себя, что слишком много думал о Надоре, о его обитателях, а во сне почувствовал, как дрожит земля. Я и раньше... Однажды я понял, что будет оползень у реки, и он действительно случился...

Прошу меня простить, я забылся! Я верю всему, что написала госпожа Арамона. Это не может быть совпадением, и это не безумие, разве только с ума сошли двое.

– Вы не сошли с ума, – веско произнес Айхенвальд, – но вы совершили серьезный проступок, не доложив о вашем сновидении и ваших способностях. Плоды так называемого просвещения мешают нам отражать угрозы более серьезные, чем обычная война.

– Мой маршал! – Уилер, как и положено кошачьему отродью, возник тогда, когда всем стало не до него. – Прибыл по вашему приказанию.

– В данный момент, – сухо уточнил означенный маршал, – хотелось бы услышать, по чьему приказанию вы прибыли вчера.

– По велению долга! – браво отчеканил «фульгат». – Догнав курьера, я вручил ему письмо, за которое отвечал согласно приказу генерала Лецке. Исполнив, таким образом, возложенную на меня миссию, я...

– Вы ее не исполнили. Вам придется отвечать за доверенное вам письмо и далее. Сдайте тюрегвизе на хранение Смайсу и проверьте коня и амуницию. Вы отправляетесь к регенту. Через Бергмарк. В вашем распоряжении месяц. Когда доставите почту, вернетесь к Редингу. Разумеется, если регент не найдет вам другого применения.

– Мой маршал, я «фульгат», а не курьер!

– Об этом следовало думать по дороге сюда. Давенпорт, коротко опишите ваше сновидение. Господин Айхенвальд, господин Вайспферт, прошу изложить ваши соображения о прочитанном регенту и маркграфу. Через два часа жду вас с письмами.

Глава 2
Талиг. Замок Савиньяк

400 год К. С. Ночь с 24-го дня Весенних Ветров на 1-й день Весенних Волн

1

Ей хотелось писать сыновьям каждый день и четырежды в день получать ответы, но женские причитания воюющим мужчинам мешают. Арлетта Савиньяк это уразумела едва ли не в первый год своего чрезмерно раннего, по всеобщему мнению, замужества. Юная графиня не умоляла Арно беречь себя, не требовала немедленно вернуться, не сетовала на заброшенность, а шутила и сочиняла веселые сказочки. Иногда посылала их мужу, чаще – брату. Гектор платил сестре той же монетой. Так они забавлялись еще в детстве, когда Арлетта и подумать не могла, что придет время – и перо с бумагой не позволят ей сойти с ума или убить...

Графиня зажгла свечу и поправила волосы. Женщины дома Савиньяк не мешают своим мужчинам воевать. Женщины дома Рафиано не выдают своих чувств и не позволяют себя жалеть. Арлетта с вызовом улыбнулась, хотя видеть это мог разве что влетевший в окно мотылек. На столе дожидалось гонца почти законченное письмо брату. Деловое, важное, но почему бы его не завершить чем-нибудь забавным, ведь на последнем листе всего пять строчек. Графиня махнула рукой, отгоняя от свечи летучего ухажера, и снова открыла чернильницу.

Началось все, как водится, с ерунды. Нагрянувшие вместе с дочерью Колиньяры отобрали у этой самой дочери томик Веннена и принялись объяснять хозяйке, что имел в виду поэт и почему «ЭТО» не до́лжно держать в доме. Арлетта промолчала – не из вежливости, от скуки и нежелания тратить силы на спор с неприятными людьми, но чужая непререкаемость свое дело сделала. В голове графини забродили смутные образы и бродили чуть ли не год. Сегодня они наконец обрели четкость.

«Меж поросших изумрудной травой берегов лежит прозрачное озеро, – торопливо записывала Арлетта. – В его глубинах проплывают стаи серебристых рыб, а на дне смотрит бесконечный сон ушедший в незапамятные времена под воду храм. Ветер гонит в вышине облака, ночь бросает в глубины звезды, закаты и рассветы заливают озерную чашу то золотом, то кровью. Под облаками парят птицы, проносятся над самой водой стрекозы. Они смотрят вниз и видят второе небо и тень своего полета, а из хрустальных глубин проступают смутные очертания статуй и колонн. Меж ними снуют стайки рыб, небесные летуньи принимают водных жительниц за кружащих под озерными облаками птичек. Так было, так есть и так будет, но порой в озеро смотрят иные глаза.

Однажды на берег вышел боров. Он сбежал от пьяного крестьянина, плохо затянувшего мешок, проломился сквозь кустарник и узрел в водном зеркале себя.

– Так я и думал! – недовольно прохрюкал он. – Хлев, только сырой и негодный. Сразу видно, что живет в нем препротивнейший хряк. Он хочет сожрать все отруби и заполучить всех свиней. Я вижу его насквозь! Только не выйдет у него ничего! Салом заплыл, щетина редкая – ни одна свинья на такого не позарится, а уж спеси! Знаю я таких, и хлев этот знаю, и кучи навоза, что в нем скопились...

И долго так он говорил, думая, что его слушают, а потом явился хозяин с мешком и двумя помощниками. Борова увезли туда, где он встретил приличествующую ему судьбу, а озеро осталось. По-прежнему над ним пролетают птицы и проплывают облака, а кучка навоза на берегу... Спустя какое-то время исчезла и она. Весной там, где говорил о наболевшем боров, расцвел ирис и посмотрел в воду. Увидел стройный золотистый цветок и нежную, пронизанную солнцем зелень.

– Как прекрасно озеро и тот, кто в нем живет, – сказал он, не зная, что смотрит в том числе и на себя...

Дальше требовалось нечто нравоучительное, но мораль всегда давалась Арлетте с трудом. Ничего, Гектор додумает. Или не додумает, а расскажет про борова тогда и так, что всем всё станет ясно без назиданий. Видящих в чужих озерах собственный навоз встретить легко. Куда меньше тех, кто умудряется разглядеть в луже цветущий сад, хотя случаются и такие. Арно, например...

Графиня отбросила перо и почти подскочила к распахнутому окну, за которым дышала радостная ночь. Зимнюю тоску женщина одолела, но когда зацветали сады, боль возвращалась. Весна звала и напоминала о первой встрече, первой улыбке, первом брошенном в окно букете. Не роз – Арно считал их слишком чопорными – цветущих яблоневых веток. Пришла осень, яблоки созрели, и она осталась одна. Почти двенадцать лет как осталась. Одна с тремя сыновьями, одна с родичами, одна с друзьями, одна с делами и с притчами. Одна навсегда.

– Сударыня, я понимаю, что врываться к даме без приглашения неприлично и еще неприличней делать это из политических соображений, но, поверьте, другого выхода мне не оставили!

Арлетта вздрогнула и обернулась. У камина, возле отошедшей ореховой панели, стоял некто с охапкой сирени. Сквозь неистовство бело-лилового пламени светлым овалом проступало лицо. Близорукость и полутьма превращали гостя в призрак, голос и слова возвращали в бытие... А чего, собственно говоря, она ждала от этого сумасброда? Что он станет смирно сидеть в Нохе и внимать проповедям? Как бы не так. Король умер, Ворон улетел.

– Вы удивлены?

Охапка цветов взмыла к потолку и дождем посыпалась на ковры. Это был не Арно и даже не сын. Друг сына. И отца. Губы урожденной Рафиано дрогнули.

– Удивлена? Ничуть. Глава дома Алва всегда отыщет дорогу в апартаменты графини Савиньяк.

Вдовствующей графини, но шутить этим она еще не могла.

2

– Новая притча? – Росио склонился над столом, давая хозяйке возможность то ли схватиться за эсперу, то ли поправить волосы, то ли просто отдышаться. Нелишняя деликатность, если бедняга смотрелся в зеркало, а он смотрелся – ввалившиеся щеки были выскоблены до синевы.

– Притча новая, сюжет старый. – Арлетта улыбнулась, беспечно, как только могла. – Не доходили руки записать...

Загнан конь... Почти до смерти. Создатель, смогла бы она выдавить улыбку, приди к ней таким кто-то из сыновей?

– Я столько раз встречал подобное, что не могу угадать, кто именно вдохновил вас.

– Колиньяр, – объяснила Арлетта и поняла, что ее голос звучит слишком хрипло. – Нашел грязь в Веннене, а его супруга заявила, что подобную мерзость следует сжигать. Я это запомнила.

– Вы одарили бы Колиньяров бессмертием, будь они единственными или хотя бы первыми в своем роде. – Рокэ знакомо склонил голову к плечу. – У вас опять трудности с моралью, Арлетта? Почему бы не напомнить, что жечь книги и насиловать – значит признаваться в собственном бессилии. В том, что тебе не опровергнуть написанное и не добиться любви.

– Запиши сам, – предложила графиня, собирая с пола сирень. Гроздья были мокрыми и тяжелыми, как в юности. – Ты ведь все равно начнешь писать какие-нибудь рескрипты...

– Не сразу, – утешил вернувшийся из очередного Заката мальчишка. – Для этого я слишком мало знаю, но вы мне все расскажете.

– О ком? – сощурилась Арлетта и тут же об этом пожалела: – Что они с тобой сделали?!

– Ничего. – Синие глаза знакомо и отчаянно блеснули. – Они – ничего. Я все сделал сам, сын вашего друга Бертрама это подтвердит. Когда вернется. Я отправил его за Эчеверрией и родителем. Полагаю, отыскав одного, он обнаружит и второго, а еще, сударыня, мне срочно нужен ваш брат.

– Гектор занят Агарией. Потом он собирается в Ургот, я пишу ему уже туда. Ты успеешь его перехватить у Майдю, даже если пару дней отдохнешь. Признавайся, это лихорадка?

– Что-то в этом роде. Гектору придется свернуть в Савиньяк, чтобы отдать долг братской любви. Я не могу разъезжать по Эпинэ, так как во весь опор скачу к Хербсте. Милая Катари объявила талигойцам и послам Золотых Земель, что ваш покорный слуга отбыл к северным армиям. Я решил согласиться. Подобная новость расположит «гусей» к осторожности, а «павлинов» – к беспечности, что в нашем нынешнем положении нелишне. К тому же будет несправедливо, если ее величество уличат во лжи именно тогда, когда она едва не сказала правду. Я на самом деле собирался к Рудольфу, вернее, к фок Варзов.

– Лионеля старик тоже тревожит, – невпопад кивнула Арлетта. – Эта кампания может оказаться для него слишком тяжелой. О Фердинанде мы уже знаем, о Марселе и Катарине ты почти сказал. Она говорит с послами, значит?

– Значит, Леворукий чтит людские законы и чего-то от нас ожидает. – Рокэ подхватил с пола одинокую цветочную гроздь и положил на стол рядом с высохшим пером. Он по-прежнему все делал красиво. – Госпожа Оллар и ее еще не рожденный ребенок составляют единого регента при малолетнем короле. Это способствует всеобщему умилению, равно как и примирение осиротевших эсператистов с осиротевшими же олларианцами. Я и прежде подозревал, что, не стань слуг Его, дети Его слегка растеряют свирепость.

– В таком случае где Ракан? В Багерлее, в Алате или в Закате?

– Не знаю, куда все мы уходим, но он отправился прямиком туда. Верхом на Моро... Из этого вышла бы неплохая притча, хоть и банальная.

Ровный голос, спокойный взгляд. Кто бы ни умирал и кто бы ни предавал, Росио не станет рыдать и падать без чувств. Ли такой же. И она сама, и Бертрам... Какие же они все спокойные, талигойские чудовища: ни слез, ни жалоб, сдвинул брови – и идешь дальше.

– Я напишу о неудачном короле, решившем доказать всему миру, что он удачный.

– Образ не нов. – Можно подумать, его сейчас волнуют притчи! – Но никто из них об этом не подумал – ни всадник, ни Моро...

– Ты голоден? – Не прошло и часа, как вспомнила. Хозяйка дома...

– Как четверо волков.

– Тогда я разбужу Мадлен. Я уже потрясла тебя отсутствием любопытства?

– Несомненно! – Губы, припавшие к руке, были горячими и живыми.

– Я не держу в спальне вина, – твердо произнесла Арлетта. – Если ты можешь рассказывать на трезвую голову, то я слушать не в состоянии. Ты один?

– Здесь – да.

– Значит, я разбужу еще и Себастьена. Пусть постелет... в комнатах Арно, хватит им пустовать – не кладбище. Письма Ли в красной шкатулке. Те письма, которые тебе нужны. Бертрам их уже читал. Выражений сыновних чувств там немного... Я сейчас вернусь.

Рокэ кивнул и потянулся к шкатулке. Он изменился чудовищно и при этом не изменился совсем. Желтеет и облетает листва – ствол и корни остаются, и кто скажет, что клен осенью не клен, а дуб зимой не дуб? Бертрам – это Бертрам, Арлетта Савиньяк – это Арлетта Савиньяк, Росио – это Росио. Он будет жить и что-то делать. Без лошади и без короля.

Фердинанд сдался и убил себя. Моро не покорился и убил врага. Мориск-убийца и недобрый дурак в седле... Арно рассказывал и про такое. Горячая лошадь свечит и козлит, желая вырвать повод или сбить всадника, но Моро просто свободы было мало. Черныш замыслил убийство и убил. То ли сбросил и добил копытами, то ли расшиб о стену или дерево...

– Сударыня! – Мадлен в ночном чепце удивительно напоминала добрую сову. – Ох, сударыня... Что с вами? Никак, письмо... Плохое?

– Хорошее. – Зачем она солгала? Нет никакого письма, просто в доме тех, кто воюет, писем ждут всегда. Ждут и боятся.

– Тогда с чего вы?..

В самом деле, с чего? Росио здесь, живой, то есть оживающий, агарисский дурак мертв, а Моро... Кони живут меньше людей.

– У нас гость, Мадлен. Герцог Алва, но об этом знаем только мы с тобой и Себастьен. Разбуди его, пусть приготовит спальню Арно. Сама займешься ужином. Молча.

Сонный взгляд стал осмысленным, морщинистая рука метнулась к юбке. Так и понимаешь, что любишь служанку. Или коня... До боли любишь. Скольких мы любим и за скольких боимся, подумать страшно. Потому и не думаем до последнего.

3

Он и в самом деле был голоден, значит, не врал и в другом. В том, что болезнь уходит. Лихорадка на болоте и в тюрьме цепляется даже к счастливчикам, если, конечно, то, что творит судьба с Рокэ, называется счастьем. Хотя сказал же кто-то, что счастье есть жизнь, а он все еще жив и все еще в седле... Опять она про седло, то есть про Моро и Ракана. Возник ниоткуда, нагадил и умер так же дико и быстро, как появился, а беда все еще тут. Большая беда на всех и маленькие беды многим... Савиньяков на сей раз обошло. Двенадцать лет назад подлость забрала самое дорогое и отправилась к другим. Теперь может вернуться...

– Вы слишком печальны для весны, Арлетта. – Росио вечно вытаскивал других за волосы из дурных снов и нелепых настроений. – Неужели память о борове не смыта в волнах сирени? Вспомните, в ваше озеро весной гляделся ирис, а не Колиньяр. Таков один из законов мироздания, наиболее приличный, на мой взгляд.

– Я не думала о мироздании, – призналась Арлетта. – Я думала о свинстве, но больше не буду. Притча готова. Гонец к Гектору выезжает с рассветом. Ты прочел письма?

– Просмотрел. Савиньяки должны быть маршалами, это еще один из законов. Скажите Мадлен, что она плачет зря. Что было – оплакивать поздно, что будет – рано, а в эту ночь грустить не о чем. Весенними ночами не плачут, а целуются и сходят с ума.

– «Весна танцует с ветрами, – вполголоса напомнила Арлетта, – а лето поет и плачет. Забудь о слезах до лета – весна танцует с ветрами...» Твоя гитара тебя ждет.

– Я не готов к ней вернуться. Не сегодня... Но до отъезда вы услышите все, что хотите.

– Ты рискуешь охрипнуть. Альдо Ракан походил на Карла Борна?

– Он был красив. Высок, хорошо сложен. – Рокэ не любил прошлое, Арлетта тоже не любила, но не спросить не могла. – Пожалуй, издали Альдо мог сойти за Борна или даже за Придда, но Карл Борн предавал и убивал не во имя себя. Он не был ни глуп, ни глух и понимал, что творит. Ненавидел себя за это и все-таки делал. Так бывает чаще, чем вы думаете, хотя альдо случаются еще чаще... Сей молодой человек не пускал слюни и не сосал тряпку, но как король был слабоумен.

– Тогда как он победил?

– Победил? – Удивленно поднятая бровь. Как сильно и зло блестят глаза. Лихорадка? Нет, что-то другое, трудноуловимое и непреклонное. Это с ним бывало и раньше.

– Я неточно выразилась. Не проговорись об этом Гектору, он меня загрызет. Росио, как этот... принц взял Олларию? Я не про мелочь, вроде Рокслеев, я про все сразу, от Эпинэ до Хексберг. Только смерти Сильвестра и гайифского золота для такого мало.

– Не знаю. – Смотрит прямо, но это ничего не значит. Сильные мужчины защищают женщин даже ложью. – Савиньяки одолжат мне приличные пистолеты?

– Не одолжат, продадут. – Уходит от ответа – значит, либо врет, либо до конца не уверен. – За пару ветров или пару сапфиров.

– Что неприятно в моем нынешнем положении, – задумчиво протянул Рокэ, – это отсутствие карманных сапфиров и скопившиеся долги. Мало мне Леворукого, теперь еще и Валмоны...

– И Лансары, – мерзостью перебила богохульство Арлетта. Графиня не была суеверна, но разговоры о Леворуком ее пугали. Не всегда – только в устах Росио. – Они твердо решили истощить твои прииски.

– Опять мальчик? – Снова этот блеск в глазах. – Невероятно!

– Это может быть и местью, – задумчиво произнесла графиня, – и ты даже не представляешь, сколь страшной. Особенно вкупе с твоими... подарками. Изумруд за чужого сына, жемчужина – за чужую дочь. Зачем тебе это?

– Дал слово. Готов согласиться, что опрометчиво, но теперь ничего не изменишь. Разве что милый ангел прекратит наконец рожать. Восемь детей за двенадцать лет – и в самом деле слишком.

– Она больше не любит мужа. Пожалуй, даже ненавидит. Мадлен говорила, Эдит теперь берет камни сама... Она хранит их у ювелира. Рокэ, кто ее мать? Где она сейчас?

– Как-то не задумывался.

– Только швырял драгоценности. – За деланую усмешку следовало бы надавать себе пощечин! – Я никогда не спрашивала, потому что знала – Арно любил меня, и только меня, все прочее – ошибки, слабость, выпивка, если угодно, но я хочу знать, кто она была!

– Кто она была? – переспросил Росио. Он, спокойно говоривший о самом диком, казался растерянным. – Я слишком засиделся в Нохе. Ничто так не отупляет, как безделье...

– Просто ты – мужчина и при этом не муж, не отец и даже не брат. Ты забираешься к дамам в окна, затем – в постель, утром прощаешься и забываешь. Ты, не дамы! Будь у тебя жена, она бы рано или поздно начала спрашивать. Только вряд ли тебя.

Синий взгляд сделался темней. Рокэ молча вертел в руке листок сирени. Он пока не был пьян, она никогда не стала бы расспрашивать пьяного. Она вообще бы не стала расспрашивать, просто началось с сапфиров и понеслось, не остановиться.

– Вы зря считаете Эдит Лансар дочерью вашего мужа. – Пальцы разжались, зеленое сердечко упало на скатерть. – Ее девичье имя Эмильенна Карси... Вы могли его слышать.

4

Арлетта не упала не потому, что сидела, а потому, что была сразу и Рафиано, и Савиньяк. Она просто подтвердила, что слышала о доме на Винной улице. Доме Карси. Нечто глупое и мелкое внутри ахало, хлопало крыльями, порывалось соболезновать, но Арлетта не дала ему вылететь.

– Если бы я знал о ваших подозрениях, я бы рассказал вам об этой семье раньше. – Росио спокойно взял бокал. Когда горят свечи, красное вино похоже на шадди, если только не рассматривать его на свет. – Я не хотел признаваться, какого дурака свалял, и еще больше не хотел следствия. Мужчины были мертвы, оставалось отыскать женщину и узнать правду. Всю. Я знал, что маршал Савиньяк вернулся в столицу. Мы виделись как раз накануне моего... приключения.

– Можешь больше ничего не говорить.

Водворение в соседний городок внебрачной дочери Арно графиня восприняла почти спокойно. Жить рядом с помогавшей убивать Росио дрянью – увольте!

– Благодарю за разрешение, но я вынужден рассказать все до конца. Когда я закончу, вы поймете почему. Вы можете упрекнуть меня в дурном вкусе, и поделом, но я был от юной Эмильенны без ума. Нет, я понимал, что мою богиню не причислишь к первым красавицам Талига – так же, как и Катарину Ариго, к слову сказать, – но моему безумию это никоим образом не мешало. Я был готов на все, лишь бы мне сказали «да». Пожелай Эмильенна, чтобы я сделал ее королевой, я бы задумался и не знаю, до чего бы докатился... К счастью, девица Карси уже была влюблена в господина Лансара. Этот достойный молодой человек служил, вернее, прислуживал в ведомстве супрема, но мечтал о горних высях. Ради них он ввязался в заговор, но и там оказался на побегушках. Со временем наш честолюбец выдал бы всех Сильвестру в обмен на что-нибудь приятное, но заговорщикам повезло – появился я! Лансар решил добыть из моей смерти должность, титул и владения. Именно в таком порядке. В успехе он не сомневался, так как был глуп.

Короче, Эмильенна написала мне письмо, затем другое и наконец назначила свидание, на которое я и пошел... даже не пошел – полетел.

– Может быть, она не знала?

– Она знала все. Лансар стал ее тайным мужем сразу же по составлении плана. Будущий супрем опасался, что новую Гликинию ^[15] чиновнику не отдадут, и принял меры, дело было за моей головой. После смерти Франциска Второго в столице поговаривали, что отрава на Алва не действует. Она и впрямь действует плохо, но тут уж Леворукий не виноват. Отец с детства приучал нас к ядам, которые знал, а знал он много, но я отвлекся. Кинжалу в женских ручках Лансар тоже не доверился. Эмильенне он велел уложить меня в постель, вымотать и дождаться, когда я усну. Ей оставалось выйти в соседнюю комнату и поставить на раскрытое окно свечу.

Меня спасло мое прекраснодушие: я хотел жениться и отказался овладеть этим чудом чистоты до свадьбы. Когда дева поняла, что я не намерен запятнать ее честь, она впустила убийц. Пару дюжин. Господа были в масках, хотя кое-кого я узнал. Разберись я, в чем дело, меня бы прикончили на месте, но я вообразил, что защищаю возлюбленную. Закатные твари, как же я дрался! Шпага у меня сломалась почти сразу, в ход пошла мебель, посуда, какие-то тряпки... Потом я разжился чужим оружием. Эмильенна визжала за моей спиной – мой клинок мешал ей воссоединиться с супругом. В конце концов она меня ударила. Сзади. Подносом. Я как раз уворачивался от брошенного кинжала, и дева попала мне по плечу – к несчастью, раненому... Тогда я и понял!

Дальше пошло проще, потому что я стал свободен: мне не нужно было думать о женщине за спиной, и трудней, ведь мне стало нечего защищать, а это расхолаживает. Но я все равно дрался. Шансов не оставалось, но упрямство рождается раньше Алва. Помню, брат Эмильенны снова попал мне в плечо, я переложил шпагу в левую, по лицу текла кровь, потом кто-то ударил меня в спину, я не упал и даже заколол убийцу. Моя «невеста» к тому времени уже исчезла, я этого и не заметил. С половиной ночных гостей я разделался, но вторую мне было не одолеть. В конце концов я упал. Что было дальше – не знаю. Возможно, я бредил, но, скорее всего, он приходил на самом деле. Хотите спросить кто, спрашивайте.

– Кто?

– Золотоволосый красавец в красно-черных одеждах... Он смеялся и убивал. Мечом, каких нынче не сыскать даже в Торке. Мне помнится, что он орудовал правой, но я мог и ошибиться. Перед глазами все плыло, потом я потерял сознание... В себя пришел, когда рассвело. Комната завалена трупами, в руке – обломок шпаги. Я был весь в крови, но ран оказалось меньше, чем думалось, и они почти закрылись. Голова раскалывалась, хотелось пить, но в остальном все было в порядке. Кое-как я поднялся и, уж не знаю зачем, пересчитал убитых. Их оказалось двадцать шесть. «Моих» было одиннадцать.

– Прости, но как ты можешь быть в этом уверен?

– Могу. Я не рубил головы и руки и в те поры не умел делать из одного мерзавца двоих, а в доме не нашлось ни меча, ни секиры, ни хотя бы сабли. Зато обнаружилось недописанное письмо: Эмильенна ждала меня и ворковала с обожаемым супругом, называя того по имени.

Нужно было что-то решать, вот-вот могли нагрянуть стражники и просто любопытствующие. Я добрался до особняка Савиньяков и упал на пороге. Лекарь грозил упечь меня в постель на месяц, но на следующий день я сопровождал маршала Арно к господину Лансару.

Супруги оказались в гнездышке. Эмильенна испытывала некоторое неудобство и больше не казалась мне даже хорошенькой. Наш чиновник едва не умер на месте, а потом заговорил и оказался довольно-таки болтлив. Он норовил спрятаться за Придда и старую королеву, но подтвердить свои слова не мог, а про алисианский заговор мы знали и так, только что с того? Сильвестр предпочитал выжидать, он был большим законником и жаждал веских доказательств. У господина Лансара их тоже не имелось, были только слова, много слов. Поганец тащил за собой всех, кто пришел ему в голову. Штанцлера и Окделлов среди них, кстати говоря, не оказалось, зато были Эпинэ и Борны с Ариго...

– Арно не выдал бы Мориса, братьев Кары, ее сыновей. Сыновей Пьера-Луи...

– Он и не выдал. Мы вовремя вспомнили о Манрике с Колиньяром и о Занхе.

– «Мы»? – глухо переспросила Арлетта. Рокэ понял.

– Маршал. Я был в состоянии думать только о своем... Праворуком. Мог же проходить мимо дома какой-нибудь свихнувшийся бергер с мечом? Я рвался его искать, пока не остыл след. Трудно поверить, но мне в самом деле было не до молодоженов. Ваш супруг предложил им выбор между смертью, Багерлее и деревней, я только добавил изумруды. По камню за каждый плод... любви.

Эмильенна хотела умереть на груди возлюбленного, но Лансар предпочел Рассвету покой. В деревне. Он написал и подписал признание, после чего подал в отставку.

– И Арно привез сюда этих... этих...

– Слова, которые вы пытаетесь подобрать, вам не свойственны, оставьте их адуанам. – Рокэ отодвинул все еще полный бокал. – Карл Борн получил за все сполна. Получили многие, но некоторые вещи нельзя хранить в одной-единственной голове и нельзя доверять бумаге. Я не исключаю, что увижу Лионеля, Рудольфа и молодого Придда позже вас. Если мы так или иначе... разминемся, расскажите им мою историю полностью. Начало и конец Ли и Рудольф знают. К сожалению, не представляю, где находится письмо с признаниями, но господин Лансар их охотно повторит в любое удобное для слушателей время.

– Я тебе скажу, где первое признание. – Арлетта залпом допила чужое вино. – Оно было у Арно, когда он поехал уговаривать Карла. Это оно убило обоих...

Глава 3
Талиг. Окрестности Мариенбурга Валмон

400 год К.С. 1-й день Весенних Волн

1

– Мы сделаем все возможное, но война начинается не только здесь, – подвел итог фок Варзов. – Тяжело придется всем.

Очень тяжело. У талигойских армий за спиной больше нет Талига. Отбиваться от кесарии и гаунау всю весну и не меньше половины лета придется собственными силами. Раньше Дорак вряд ли разберется с безобразием в столице и двинется на помощь сражающемуся Северу. А что успеет за это время Бруно?

Жермон в политике ничего не смыслил и не пытался смыслить, но знающие люди сходились на том, что в Эйнрехте от фельдмаршала ждут не просто решительных действий, но весомых результатов, причем быстро, пока смута в Олларии еще играет кесарии на руку. Если Бруно ничего не добьется, это ослабит его позиции при дворе, значит, старый вояка нацелится на ту добычу, которую сможет заполучить в ближайшие месяцы. Захватить всю Придду и Южную Марагону у него вряд ли выйдет, но несколько ключевых крепостей, которые дадут Дриксен преимущество хоть на мирных переговорах, хоть при продолжении войны в следующем году...

– Мы тоже делаем все возможное. – Резкий голос Креденьи возвращал в расписанный турами и дубовыми гирляндами кабинет. Слишком роскошный для привыкших к палаткам и крестьянским домам вояк. – Как только Бруно подойдет к Хербсте, армия сможет получать повышенное жалованье. Средства на это изысканы.

– Это очень своевременная и обнадеживающая новость, господин тессорий. – Вескости Райнштайнера хватило бы на четверых командующих. – Тем не менее защищать Талиг – долг большинства из нас. Армия может и должна сражаться за обычное жалованье, но армия не может сражаться, не будучи должным образом обеспечена.

– Я знаю, – глаза Креденьи почти смеялись, – я ведь подвизался в главных интендантах, и не какой-нибудь армии, а Северной. Тогда ее еще не разделили на две. Поверьте, на вашем снабжении увеличение жалованья не скажется. Дополнительные расходы герцог Ноймаринен возложил на тех, по вине кого началась война, а именно на Гайифу, Дриксен, Гаунау, Агарис и их союзников, а также на некоторые талигойские семейства. Привезенные мною деньги получены из последнего источника, так как средства, изымаемые нашими доблестными моряками у враждебных Талигу стран, пока еще не доставлены.

– Не думайте, что мы не ценим ваши усилия, – проявил вежливость фок Варзов, – просто мы ждем от флота другого. Если Альмейда не вынудит кесаря отозвать значительные силы из Придды для защиты побережья, нам придется очень тяжело, какое бы жалованье нам ни платили.

– Это очень важно, – оживился Креденьи. – Я достаточно понимаю в снабжении, чуть меньше в политике и еще меньше в делах сугубо военных, меня для этого слишком хорошо защищали. Так хорошо, что казалось, это будет длиться вечно. Нет, господа, вас я не упрекаю. Виноваты те, кто допустил то, что случилось, то есть придворные. В том числе и ваш покорный слуга. И вот теперь я хочу понять, чего мне ждать от вас и от принца Бруно. Поверьте, это не праздное любопытство. Тессорий должен знать, какие убытки принесет начинающаяся кампания, а убытки прямо зависят от того, что здесь произойдет.

– Смотрите! – Фок Варзов отодвинул вазу с яблоками и убрал лишние грифели, открывая карту. – У меня вместе с новонабранными, ноймарами и гарнизонными частями чуть больше шестидесяти тысяч. Почти треть из них приходится держать в крепостях вдоль Хербсте, в крупных городах, у всех более или менее удобных переправ. Бруно богаче меня в полтора раза и все силы пока держит в кулаке.

Нам известно, что дриксы двинулись с места девятого или десятого Весенних Ветров. Осенью они дошли от границы до реки за девять дней, но сейчас земля для марша недостаточно просохла, так что даже идущему налегке авангарду потребуется гораздо больше времени. Полагаю, что передовые части Бруно выйдут к Хербсте уже в ближайшие дни. Что он станет делать дальше, я и знаю, и не знаю. Если фельдмаршал решит не изменять канонам и собственным привычкам, жди методичных и постепенных захватов важнейших крепостей. Сперва на Хербсте, потом – на основных дорогах, ведущих к Аконе. Кампанию завершат ее осада и штурм.

Именно так дриксы действовали, вернее – пытались действовать раньше, но если фельдмаршал спешит, он может сосредоточить свои усилия на более узком участке: на дороге Доннервальд – Пирольнест – Акона.

Пирольнест – очень привлекательная цель. Во-первых, он расположен ровно на полпути между Хербсте и Виборой. Во-вторых, там, как и в Мариенбурге, сходятся несколько дорог, идущих с востока на запад. Захватив сперва Доннервальд, а затем Пирольнест, Бруно создаст себе надежную базу для наступления на Акону, заодно отрезав Западную армию от Ноймаринен и Старой Придды...

Все это Жермон уже слышал, обдумывал, даже видел во сне. Он знал Бруно не так долго, как Вольфганг, но достаточно, чтобы признать правоту маршала, и все равно боялся. Опасения казались надуманными, нелепыми, противоречащими всему, что было известно о дриксах и их фельдмаршале, но успокоиться Ариго не мог. Ойген, с которым генерал делился своими опасениями, шутил, что Герман больше думает, как форсировать Хербсте, чем как этому помешать. Бергер опасался другого. Того, что днем казалось очевидным суеверием, а ночью чем-то действительно важным, но слишком непонятным, чтобы ломать над ним голову. У бергера и талигойца были разные страхи, но пакостей и от кампании, и от года ждали оба.

– Теперь мне есть над чем подумать, – торжественно объявил дослушавший объяснения до конца Креденьи. – Как ни странно, я все понял. Видимо, потому, что вы не сказали главного, но я не настаиваю. Разрешите откланяться.

– Я приглашаю вас на обед.

– Вынужден отказаться, – вздохнул тессорий, несомненно обрадовав не держащего разносолов маршала. – Последнее время я вынужден возить свою пищу с собой и пить только молоко и отвары некоторых трав. К тому же чем быстрее я буду в Хексберг, тем быстрей из Улаппа придут новые пушки.

– В таком случае я не только не могу вас задерживать, но и не хочу, – усмехнулся фок Варзов. – Генерал Райнштайнер обеспечит вас должным эскортом. Я доверяю своим людям, но охранять тессория и будущие пушки следует бергерам. Генерал Ариго, вы согласны съесть то, что предназначалось нашему гостю?

– Согласен, – заверил Жермон и понял, что и в самом деле голоден.

2

Разница между Великой Талигойей и скромным Талигом била в глаза. На дюжину миленьких девушек и десяток харчевен – полтора отъевшихся ополченца, знающих о кэналлийцах даже меньше упомянутых девушек. Те хотя бы предвкушают... И это папенька называет военным положением?! Никогда еще Марсель не был столь невысокого мнения о родимом графстве. Раздражение росло. Виконт третий день злобно мотался по Валмону в поисках рэя Эчеверрии. Без толку. Местные жители про кэналлийцев поговаривали, про Ракана слышали краем уха, а о нечисти и пророчествах не думали вообще. А еще провинция! Где суеверия? Где любопытство? Где сплетни, наконец?!

С досады Марсель пришпорил ни в чем не повинного коня, оставляя за спиной адуанский конвой и замечтавшегося Шеманталя, обогнул доцветающую каштановую рощу и едва не столкнулся с теми, кого искал. Объединенный дозор дораковских ополченцев и кэналлийцев заинтересованно разглядывал очередной трактир. Вылетевший из-за поворота всадник их ничуть не заинтересовал, и Валме почувствовал себя оскорбленным окончательно. По Эпинэ целую зиму распространяли сведения о грехопадении наследника Валмонов и страданиях благородного больного отца, сам Алва навязал «предателю» охрану, и что? Хоть бы одна собака взлаяла!

Марсель подъехал к истекающим слюной бездельникам и широко улыбнулся.

– Господа, – объявил он, – позвольте представиться. Виконт Валме. Разыскиваю проклявшего меня отца и рэ...

Продолжить господа не дали. Нет, предателя не пристрелили, не схватили и даже не отшатнулись в ужасе и омерзении. Толстый ополченец самым неподобающим образом заржал и попытался хлопнуть шутника по плечу. Возмущенный виконт заставил коня отпрянуть. Рука толстяка встретила пустоту, ее обладатель покачнулся в седле, и тут грохнули уже все.

– Ну какой ты, к кошкам, Валме? – вопросил, отсмеявшись, еще один ополченец. – Ты на себя и своих орлов посмотри... капитан!

Валме посмотрел. Орлы на столичных и впрямь не тянули. Особенно обрастающий усами Шеманталь. Что ж, Марсель никогда не спорил с очевидным.

– Итак, я кажусь самозванцем, – кротко признал он. – Это прискорбно, но граф Валмон и рэй Эчеверрия тем не менее мне нужны. Срочно.

– Рэй Эчеверрия? – вмешался смуглолицый молодчик. – А для чего тебе он необходимый? Из где ты и кто тебя отправлял?

Бывает же! Ошибка на ошибке, а смеяться не тянет, тянет отвечать. А какой-нибудь философ начнет разоряться... Вроде и слова все умные, и говорит правильно, а не смешно только потому, что противно.

– Из где ты? – не унимался кэналлиец.

– Сейчас из Дорака, – Валме вытащил отлично состряпанную подорожную, – а вообще из столицы. Срочные новости для рэя Эчеверрии.

– Я насивался Лопе Диас. Мы идем до авангарда. Его ведет рэй Сэта. Он идет понять, как дальче. Бери два спутника и три вторих коня. Остальные твои люди оставаются здесь. Срочные новости – вистрая дорога! Вистрая дорога – для нее вторие кони.

Марсель согласился. По-кэналлийски; и его даже поняли.

3

– Не представлял, что тессорием может стать не Манрик, – улыбнулся Жермон, – но Креденьи, на мой взгляд, не хуже.

– Старый плут, – согласился фок Варзов, – и всегда был плутом, но без пороха мы точно не останемся. Я не стал ему говорить, что дриксы за зиму подготовили осадный парк, который позволит занять Доннервальд быстрее, чем хотелось бы нам.

– Если Бруно навяжет нам сражение, исход его вряд ли будет приемлемым. – Райнштайнер отодвинул то, что осталось от гуся. Жаль, не того, что нацеливался на Доннервальд...

– Согласен, – кивнул Вольфганг, и Жермон внезапно решился:

– Мне не дает покоя возможное сражение в самом начале кампании. – Всё, главное сказано! – У нас треть армии в гарнизонах, у Бруно она, как вы сами только что сказали, собрана в кулак. Да, что-то он оставит для охраны Гельбе, что-то отрядит в Марагону и дальше на запад, но тысяч семьдесят у фельдмаршала останется при любом раскладе. Если мы сразу примем бой, ничего хорошего не выйдет, а наш разгром развяжет дриксам руки. Они смогут орудовать спокойней и уверенней... Думаю, Бруно это очевидно.

– Это очевидно мне, и это было бы очевидно даже Фридриху! – Варзов то ли хмыкнул, то ли хрустнул послеобеденным яблоком. Раньше, то есть до известий об Алве, он позволял себе пару стопок, теперь как отрезало. – Если «гуси» вздумают бегать за нами по всей Придде, нам же лучше. Мы и до осени проманеврируем, только вряд ли в Эйнрехте ждут докладов о маршах и переходах... Нет, Бруно гонять ветер в поле не станет.

– Поэтому всем нам очевидно, что сначала следует как можно сильнее затруднить дриксам форсирование Хербсте, – подал голос Ойген, – а потом донимать со всех сторон, не ввязываясь в крупные сражения.

– Именно, – живо откликнулся фок Варзов. – И тебе, дорогой командующий авангардом, придется заняться коммуникациями. Свои магазины на границе Бруно защитил и укрепил, но возить из них припасы ему придется. Вот и подпортишь «гусям» кормежку.

– Дриксы могут выбрать и другое направление. – Ойген задумчиво жевал, смотря в тарелку, словно на карту. – Я бы на месте «фельдгуся», пока мы боимся за Доннервальд, ударил через Ойленфурт прямо на Мариенбург, тем самым разрубая провинцию пополам.

– Не исключено. – К кучке яблочных огрызков прибавился еще один. – Нельзя забывать и про Южную Марагону, это у дриксов больное место.

– А что, если Бруно разделит армию пополам и ударит сразу в двух местах? – поделился своим вторым кошмаром Ариго. – Обе половинки для нас будут слишком сильны, поодиночке не разделаешь...

Маршал взглянул на яблоко, потом на Жермона, потом вновь на яблоко.

– Бруно у них один, – решил он. – Худшему, чем он сам, генералу армию он не доверит – не рискнет. Отдельный корпус еще выделить может, но это будут вспомогательные силы, не для серьезных задач.

– С началом боевых действий положение начнет меняться. – Ойген со всем тщанием промокнул губы салфеткой. – Бруно придется оставлять гарнизоны в занятых городах и беречь переправы... Его коммуникации растянутся, сил на их защиту придется выделять все больше. Мы же, теряя в пространстве, сможем собрать воедино бо́льшую часть армии. При условии, конечно, что нас не перебьют по частям.

– И при условии, что это будет не Марагона, – добавил фок Варзов. – Пустить туда дриксов то же, что пустить их в Бергмарк...

– Вариты в Бергмарк не войдут никогда! – Райнштайнер аж салфетку бросил. – Но в своем предыдущем рассуждении я был не прав. Военная выгода не всегда является главным. Отдать Южную Марагону даже на несколько месяцев будет предательством тех, кто поверил нашему обещанию и начал спокойно сеять свой лен. Ландмилиция будет ожесточенно сопротивляться, даже если армия вообще покинет провинцию. В ответ дриксы будут действовать со свойственной им беспощадностью. Если вы примете решение отойти на юг, к Виборе, я буду просить направить мой корпус для защиты Южной Марагоны.

– Знаете, чем вы оба отличаетесь от Фридриха? – Глаза фок Варзов стали лукавыми и при этом грустными. – «Гусак» смакует недобытые победы, вы – неслучившиеся поражения, а нужно просто делать то, что нужно, и видеть то, что есть. Рокэ так и поступал. Этому я его все-таки научил... Доедайте спокойно, а я уже сыт... и меня ждут.

Маршала никто не ждал, просто он не желал их больше видеть. Ни Жермон Ариго, ни Ойген Райнштайнер, ни оба Савиньяка Алву старику не заменят. Для Талига они все еще могли что-то сделать, но не для Вольфганга...

4

Навстречу шла кавалерия. Эскадрон за эскадроном. Смеркалось, но света, чтобы насладиться внушительным зрелищем, хватало. Марсель насладился и оценил. Порядок соблюдался безупречный, лошади и всадники глядели весело, от усталости не падали. Они были готовы идти и идти. Всю ночь и дальше.

– На знамени ветка граната. – Адъютант рэя Сэты указал на плывшее над головами знамя. – Алвасетские стрелки. Рэй Эчеверрия с ними.

– Едем. – Мучить юношу своим кэналлийским Марсель не стал.

Спутник что-то звонко и коротко выкрикнул и поднял руку. В ответ раздался такой же крик.

– За мной и со мной. – Провожатый развернул коня наперерез шедшим через Валмон чужакам. На первый взгляд особой разницы между этими кэналлийцами и людьми Дьегаррона не наблюдалось, разве что мундиры были другими – вернее, их в талигойском или дриксенском смысле просто не имелось. То, что подданные Алвы не только говорят по-своему, но и одеваются, Марселя ничуть не удивляло, но их собралось слишком уж много. Именно поэтому они и казались чужими. В отличие от адуанов. Оказывается, на псарне уютней, чем в волчьей стае.

Валме напомнил себе, что перед ним союзники и что на закате все твари закатные, тем более – на таком. Запад, обещая ветер, разгорался все сильнее. Охватившее полнеба зарево превращало армию в ожившую алатскую шпалеру; красные блики плясали по стали, напоминая о первый и единственный раз слышанной песне.

«Помянешь ли брата на заре кровавой?» – мурлыкнул себе под нос Марсель и увидел удивление на лице уже второго кэналлийца за день.

– Вспомнилось, – не то чтоб извинился, но объяснил виконт. – Закат, вы идете на войну...

– Да. Это поют перед войной, – подтвердил проводник; он говорил на талиг очень чисто и очень кратко. – Рэй Эчеверрия второй у знамени.

Встречные всадники придержали лошадей, позволяя проехать. Ни вопросов, ни отзывов, ни представлений, столь любимых вояками. Казалось, кэналлийцы чуяли, что перед ними свой, хотя все объяснялось до скуки просто. Адъютант командующего авангардом не привезет к командующему армией абы кого, тем паче рэй Сэта обстоятельностью напоминал бергера. Был момент, когда Марсель едва не сказал правду, но вовремя одумался, а рэй вдруг прекратил расспросы и кликнул адъютанта. Валме так и не узнал, что убедило генерала в его искренности, но явно не подорожная.

– Этот человек из Олларии, – четко произнес на талиг спутник. – Рэй Сэта подтверждает важность его донесений.

– Хоакин. – Ехавший рядом с Эчеверрией офицер немедленно сдал вбок, позволяя коню Валме пойти голова в голову с лошадью командующего. – Я слушаю.

Ни улыбки, ни любопытства, ни хотя бы раздражения. Что ж, поглядим, куда сейчас отправится сия невозмутимость.

– Мои новости предназначены в равной степени вам и графу Валмону. – Талигойцы тоже могут быть бесстрастными. – Возможно, удобней сообщить их в присутствии графа?

– Граф Валмон после обеда отправился в сторону границы. Передвигается он небыстро. На хороших лошадях вы его скоро догоните.

– В таком случае я передаю письмо вам. Оно запечатано.

– Огня сюда! Я верну письмо со своей печатью, и вы поедете дальше. – Генерал, если кэналлиец был генералом, равнодушно протянул руку. Сухощавый, еще не старый, он как нельзя лучше подходил для этой армии и для этого заката. – Разумеется, я дам вам охрану.

– Благодарю.

Посол внутри Марселя требовал заверений и расшаркиваний, но крупная рысь, догорающее небо и пробивающаяся в топоте копыт мелодия не способствовали дипломатическим изыскам. Валме без лишних слов отдал пакет. За неимением собственной печати Алва пользовался прихваченной виконтом печатью Фомы, каковую Эчеверрия и сломал. Валме напрягся. Кэналлиец замер. Именно замер, хотя лошади продолжали идти сквозь багровое зарево. Марсель чувствовал на себе чей-то взгляд, хотя на него никто не смотрел. Никто из тех, кто был рядом.

«Брат мой сводный, – все настойчивей билось в висках, – брат мой с перевала...»

Рэй Эчеверрия читал и перечитывал. Долго, а может, это вечер слишком стремительно становился ночью. Кэналлийцы привыкли путешествовать ночами, это Валме усвоил еще по дороге в Фельп. Какой безумной она тогда казалась и какой счастливой виделась сейчас.

– Есть слова для многого, – внезапно произнес рэй. – Для большой благодарности их нет, как и для большой любви. Вы можете потребовать все, что захотите. Требуйте.

– Знал бы я, чего хочу, – честно признался Марсель. – Вот чего не хочу, до недавнего времени представлял.

– Соберано пишет, что вы имеете все, кроме того, что возьмете сами.

Марсель не отказался бы прочесть, что про него написал Алва лично, он бы и прочел, но сперва пришлось бы доучить кэналлийский...

– Так вы поедете в Савиньяк?

– Да. – Вот теперь рэй удивился. Не при виде знакомого почерка и не узнав, что Алва жив и свободен, а когда какой-то дурак, пусть и с заслугами, усомнился в исполнении воли соберано.

– В таком случае передайте герцогу, что я еду к отцу. Мы не виделись с тех пор, как он меня проклял.

– Это не то проклятие, которое слышат. Я дам вам людей и лошадей, вы догоните графа еще ночью.

– Ночью я предпочитаю спать, – признался виконт, – а граф Валмон – тем более. Если я его разбужу, он меня снова проклянет. От души. И на этот раз его, как вы выражаетесь, услышат.

Эчеверрия усмехнулся – оказалось, он умел и это – и что-то быстро сказал державшему факел парню. Тот ответил еще быстрее. Из сумрака вынырнул еще какой-то рэй. Седой. Чужая речь, факелы и звезды настраивали на возвышенный лад. Он может просить все... Найдется ли в Кэналлоа то, что понравится Франческе? И Елене... Принцесса должна получить от соберано что-нибудь на память, какие-нибудь сапфиры и кружева. И хорошо бы пару книг на кэналлийском, чтобы было что переводить. Кто-кто, а урготская ласточка заслужила.

Если Рокэ будет не до галантности, придется озаботиться самому, но Франческе сапфиры не пойдут. Вот алая ройя... Только это уже наглость. И вообще ему не нужно ничего, кроме того, что он возьмет сам... Отменная аттестация, не забыть передать папеньке.

– Виконт, рэй Лагартас и его люди в вашем полном распоряжении. Они знают, чем вам обязаны.

– Ничем особенным.

– Мы могли бы долго спорить, но наши пути расходятся. Если граф Валмон спросит, кто теперь ведет армию, ее ведет рэй Гальега. Эномбрэдастрапэ!

Слово было знакомое, но ответить как положено Валме не успел, Эчеверрия рванул повод и исчез в темноте.

Струнным звоном расколется ночь,

Ай-ай-ай, струнным звоном...

Глава 4
Талиг. Валмон Оллария Окрестности Мариенбурга. Тронко

400 год К.С. 2 – 4-й день Весенних Волн

1

Издали «Сытый дракон» ничем не отличался от других заведений, подстерегавших на большой дороге беспечных путников, но только издали. Разглядев обладающую роскошным дамским задом и еще более роскошным пузом гребенчатую тварь, Марсель понял, что батюшке мимо такого не проехать. Пусть Рокэ чует руины, предательства и прочую пакость, Валмоны тоже не без таланта и никогда не пропустят достойную кухню, что много приятней.

– Заворачиваем! – приказал виконт разогнавшимся спутникам. Кэналлийцы могли сутками ехать вперед, по изящнейшему выражению покинутого Шеманталя, «не спамши и не жрамши». Марсель тоже мог, но не хотел. Алва отлеживался в Савиньяке, Ракан развлекал закатных кошек, и к виконту вернулась любовь к удобствам, хоть и в несколько измененном виде. Нынешний Валме без крайней на то нужды нипочем бы не напялил тряпки, в которых щеголял прошлой весной, а щипцы для волос зашвырнул бы в ближайшую канаву. Что уцелело от былого, так это отвращение к сухомятке и ранним пробуждениям. Наследственное.

Солнце приближалось к полудню, а граф Валмон еще почивал. Батюшкин камердинер, не сразу признавший в предводителе дюжины кэналлийцев надежду рода, всплеснул руками и замер у стены в позе любимого светильника Коко, но с платяной щеткой вместо фонаря. Виконт ловко подхватил стоящий на столе бритвенный прибор и вступил в заполненную батюшкой спальню. Разумеется, лучшую в трактире.

– Кушать, то есть, простите, бриться подано, – возгласил он.

Батюшка приоткрыл правый глаз и дал знак подойти. Марсель подошел. Ухоженный палец коснулся воды и взмыл вверх.

– Слишком горячо. Пусть остынет.

Вода была ровно такой, как нужно, но Валмон раз и навсегда запретил себе и домочадцам совмещать туалет с важным разговором, а любопытство не позволяло ждать окончания бритвенной процедуры. Марсель пощупал тазик и делано вздрогнул:

– Убийственно! Дави наконец-то дозрел до покушения на вашу жизнь... Господин член регентского совета, разрешите доложить! Господин Первый маршал Талига желает видеть вас в замке Савиньяк.

– После обеда, – отрезал папенька. – Приглашаю вас попробовать новорожденного ягненка.

– Благодарю. Между прочим, рэй Эчеверрия, отбывший в Савиньяк, не только не дожидаясь обеда, но и презрев ужин с завтраком, вас раскусил. Он утверждает, что вы меня прокляли без должной страсти, соответственно, проклятие не действует. Еще он утверждает, что я вправе требовать у кэналлийцев все, что хочу. Мне нужно с дюжину сапфиров, немного кружев, несколько книг и алую ройю, но я могу добыть что-нибудь и для вас. В Кэналлоа наверняка водятся астры...

– С самого начала, – потребовал папенька, окончательно отвергая тазик. – Вы явились в столицу в начале зимы, а герцог Алва, вопреки вашим бодрым заверениям, оказался на свободе только сейчас. Хотелось бы понять, чем вы все это время занимались.

– Я боялся! – мстительно признался Марсель. – За ваши цветы. Озеро на месте Валмона казалось мне излишней роскошью, тем более – соленое. Видели бы вы Гальбрэ! Там не растет даже полынь и эти, забыл, как они называются, но Готти, пока не стал львиной собакой, был ими буквально облеплен. Их приходилось вычесывать...

– Я утратил нить вашей мысли. – В голосе графа послышались громовые раскаты. Пока еще отдаленные.

– Я говорил об астрах, – охотно напомнил Марсель, – то есть о том, что они вымрут, если рядом будут соленые озера.

И папенька не выдержал. Он проревел именно те слова, которых добивался Марсель. Дальше пошло, как в любимой с детства песенке.

– Озера могли бы появиться, – несся вперед наследник, – если б я нарушил присягу. Присягу я бы нарушил, убив короля. Короля я бы убил, чтобы освободить от присяги Первого маршала, а Первый маршал сидел в Нохе, чтобы в Кэналлоа не было озер.

– Бред, – вынес вердикт отец.

– Не бред, – не согласился сын, – кошмар. Надорский. Оруженосец Окделл осудил своего господина. На шестнадцатую ночь случилось озеро. На месте замка. Озера я пока не видел. Видел гальтарскую маску у Капуль-Гизайлей. Символ возмездия... Так выразился барон, пока виновник торжества созерцал кошмары. Молодой человек был пьян, как родовой символ, а это способствует блужданию духа. Или витанию? Короче, Повелитель Скал видел, что случилось с его оплотом, о чем и кричал. Конечно, замок был развалюхой, но и там люди жили...

Марсель перевел дух. Произнесенные вслух слова перестали быть смешными, зато вспомнилась гальтарская рожа. Маска падала в ночь гибели Надора. Маска падала в день смерти Альдо. Маска падала в день его коронации. А если она грохнется снова? В четвертый раз?

– Вы надоели сами себе, – удовлетворенно произнес родитель. – Тем не менее поздравляю. Ваши выводы о причинах странного поведения герцога Алва не лишены остроумия.

– Он сам об этом говорил, – с непонятной усталостью отмахнулся Валме. – Еще в Фельпе. Мы ждали боя, и Алва вдруг вспомнил, почему вместо клятвы на крови стали клясться честью. В древности клятвопреступников пожирали какие-то твари, вот самые дошлые и придумали честь. Правда, о родичах и владениях речи вроде не было, но позже я узнал про Гальбрэ. Прежде там был город...

– И вы узнали, что все его жители поголовно поклялись кровью?

– Я видел озера, – огрызнулся Марсель. – Не помню, как в Надоре с солью, но с предателями там все в порядке. Было.

– До такой степени в порядке, что замку следовало рухнуть еще во время мятежа. – Отец все схватывал на лету, иногда это раздражало, но не сейчас. – Хотя постойте... Обращать и наставлять Эгмонта после встречи с Вороном смысла уже не имело. Соответственно, не имело смысла и уничтожение замка. Что ж, виконт, напрашивается вывод, что вы имели возможность спасти Надор, но не сделали этого. Не думайте, однако, что я вас порицаю. Это тот редкий случай, когда незнание оправдывает полностью. Трудно сказать, завалило бы Окделла, живи он в собственном доме. То, что уничтожило Надор, вполне могло счесть дарственную узурпатора недействительной.

– Как и мои верительные грамоты, – вздохнул бывший посол. – Сохранить урготское имущество и загубить Валмон было бы не по-хозяйски, но Гальбрэ-то снесло полностью. Со всеми окрестностями. То ли за верность самозванцу, то ли за что-нибудь еще... Лично мне проверять не хочется, разве что Ворона спросить. Видели бы вы, как он глядел на эти озера! А потом как принялся жертвовать собой... Вы бы бросили астры, нас и отечество ради Фердинанда?

– Нет. – Отец казался чуть ли не оскорбленным. – Если б речь шла о Фердинанде как таковом.

Иди речь лишь о Фердинанде, Алва бы и не оглянулся. Он не оглянулся бы даже на Вейзеля с фок Варзов. Сделал бы дело, а после напился и швырнул бы в огонь очередное письмо. Чтобы сгорело...

– Сильвестра Алва любил, – задумчиво произнес виконт, – а короля – нет, но даже для Сильвестра... Нет, дело не в чувствах, а в присяге. Я ее разыскал. Это тоже подсказал Ворон. Не мне, Придду, когда возвращался в Ноху. Алва велел Спруту, когда тот станет приносить маршальскую присягу, хорошенько подумать. Окделл это слышал и разболтал. Подумать ему и в голову не пришло, а я попробовал. Все сходилось – и вдруг Надор! Я хорошо помню присягу оруженосца, сам приносил...

– «Честь моего господина – моя честь...» – подсказал папенька. – Боюсь, в юности вы восприняли это обязательство слишком буквально. Графиня Рокслей костлява.

– Не очень. Не понимаю, как присяга оруженосца, тем более отмененная самим же Алвой, могла угробить Надор, но она угробила. В Нохе Алве ничего не грозило, и я решил подождать. Я вертел все свои присяги и так и эдак. Они казались бескровными и безвредными, но в Надоре не уцелел никто, а вы слишком хорошо управляете Валмоном. Графство стало излишне многолюдным для землетрясений.

– Разумеется, – проворчал папенька и вновь попробовал воду. – Теперь может быть, но осадок мне не нравится. Пусть заменят... Виконт, вы меня удивляете. Неужели так трудно сообразить, что этот Окделл вдобавок к клятве оруженосца поклялся в чем-нибудь еще? На сей раз именно кровью.

2

Брат Анджело не солгал. Не прошло и месяца, а боль отступила, напоминая о себе лишь в ненастье и при резких движениях. Ричард уже спокойно ходил по дому, вставал, садился и даже поднимался по лестницам, то и дело забывая о проклятой ключице. Наказание следовало немедленно. Становилось чудовищно больно, а неожиданность не позволяла подавить стон.

Боязнь застонать при Катари удерживала от поездок во дворец сильней врачебных запретов и пространных рассуждений эра Августа о том, что лучше выждать лишнюю неделю, чем мучиться всю жизнь, как мучился со своей ногой отец. Юноша вытерпел месяц. Терять время и дальше было преступлением. Когда Катарина лишится власти, а в город войдут ноймары, думать и тем более действовать станет поздно. Он и так тянул слишком долго, вернее, не он, а сломанная ключица. Счастье, что у Эпинэ не дошли руки до бумаг сюзерена, но рано или поздно он доберется и найдет...

Надевая черный, с багряной оторочкой камзол, юноша забылся и дернул рукой. Переломанным костям это понравилось ничуть не больше, чем вошедшему вслед за слугой Штанцлеру, но тот хотя бы дождался, когда за сделавшим свое дело камердинером закроется дверь.

– Ты – член регентского совета, а я всего лишь отданный тебе на поруки старик. – Эр Август раз за разом пытался скрыть тревогу за шутками; получалось не слишком убедительно. – Не мне тебе советовать, и все же будь осторожен.

– Если кто-то мне и может советовать, так это вы, – ободрил бывшего кансилльера Дикон, – но я не могу не ехать.

– Ты можешь пригласить Эпинэ к себе. Нам вовсе не обязательно встречаться, а Робер, как и большинство недалеких вояк, человек добрый. И он не может не понимать, в каком ты состоянии...

– Не в этом дело. – Эр Август слишком эсператист, чтобы говорить с ним о Щите Скал, а право на тайну Эрнани есть только у Катари. – Мне нужно взять из комнат Альдо... одну вещь. Ничего важного, но это... касается только меня и сюзерена.

– Кинжал Алана не может быть неважен! – В голосе Штанцлера зазвучала прежняя сталь. – Ты поступил опрометчиво, выпустив его из рук. Как бы ты ни любил сюзерена, ты не вправе рисковать реликвией. Особенно теперь, когда ты – это Надор, а Надор – это ты.

– Это...

Сказать эру Августу, что все не так, и он продолжит расспросы, а завещанию Эрнани место в огне. После того, как его прочтет Катари.

– Я верую в Создателя и умру в этой вере, но даже для меня клинок Алана – святыня, а ты... – Старик не остановится, пока не выскажет все, что считает своим долгом. Что ж, пусть говорит. – Ты рассуждаешь о древних богах и призрачных реликвиях и выпускаешь из рук то, что принадлежит Скалам. Сперва – кольцо, теперь – кинжал. Иногда я не понимаю тебя, Дикон. Твои предки никогда не забывали, кто они, никогда не поступались Честью и Памятью. Это я могу струсить, отступить, повести себя как дриксенский шляпник, я, но не потомок Алана и сын Эгмонта! Ты едва не предал отца ради Ворона, и ты предал его ради Альдо Ракана, но Повелитель не может быть тенью сюзерена, даже самого лучшего! Это Раканы – единая тень Скал, Ветров, Молний, Волн, что и нашло отражение в их гербе.

Без поддержки Повелителей, без их единства государи ничто; судьба династии это доказала. Я не верю в еретические гальтарские сказки, но я верю в человеческую память. Забывая, мы убиваем. Не себя – своих потомков. Не Оллары уничтожили Гонтов, а Штанцлеры. Если на то пошло, вам с Эпинэ следует вернуть собственные древние имена, а не возвеличивать где надо и не надо имя Ракана...

Нет, я скажу все, даже если ты выставишь меня из дома. Из губящего тебя дома! Здесь ты узнал, что такое роскошь, и здесь же ты начал забывать... Мальчик из Надора не поставил бы на кон родовое кольцо. Оруженосец Алвы сделал это с легкостью.

Любимчик государя принимал из его рук особняк, лошадей, золото, а ведь Окделлы не брали от своих королей ничего, кроме дружбы. И платили за нее жизнью и честью. Как святой Алан...

Знал бы Штанцлер, что Алан заплатил жизнью, а Рамиро еще и честью не за дружбу Эрнани, а за его предательство и трусость! Ричард медленно повернулся и взял с каминной полки перчатки.

– Мои отношения с сюзереном касаются только меня! – Не нужно оправдываться, нужно действовать. Говорят не слова, а победы. – Я помню, кто я, и я... как вы изволили заметить еще в Багерлее, уже вырос. Разумеется, я никуда вас не отпущу. Вы останетесь в моем доме и под моей защитой, но поучения мне больше не требуются. Простите, мне надо идти.

– Иди. – Эр Август отступил вглубь комнаты, словно освобождая дорогу. – Ты прав, я не имею права тебе указывать. После гибели Эгмонта его никто не имеет, но я могу попросить. Береги себя и не верь тому, что на первый взгляд кажется простым и понятным. Я имею в виду Карваля... теперь уже генерала. У меня есть серьезные основания считать его человеком Дорака, приставленным к Анри-Гийому. С Эпинэ говорить бессмысленно, он опять схватится за пистолет, но тебя предупредить я обязан.

Коротышка – шпион Дорака? А что, очень похоже... Карваль никогда по-настоящему не служил делу Раканов, и он с такой готовностью переметнулся к нынешним победителям...

– Эр Август, – решил Ричард, – давайте обсудим это позже. Не волнуйтесь, я никогда не доверял Карвалю, и я не собираюсь о нем говорить с кем бы то ни было.

3

– Ты обеспокоен. В твоем положении это объяснимо, но это мешает исполнению твоих непосредственных обязанностей. – Ойген не осуждал и не спорил, просто расставлял все по местам. – Тебя излишне волнуют замыслы Бруно, но когда человек становится стар, он хорошо делает лишь то, что делал всю жизнь. Делает лучше большинства молодых, но идет при этом по кругу, как лошадь на мельнице. Маршал фок Варзов это понимает и опасается того, что на самом деле неприятно. Нет, Герман, волноваться о неожиданностях со стороны фельдмаршала Бруно не нужно, в ближайшую неделю-полторы он подойдет к Хербсте, и все станет гораздо проще. У нас есть более осязаемые причины для волнения.

– Излом, – невесело пошутил Жермон, – и убийство Джастина Придда.

– Второе само по себе не так важно, как первое. – Шутки Райнштайнер, разумеется, не заметил. – К сожалению, во время бури любая недобросовестность или ошибка может оказаться роковой, о заведомо причиняемом вреде я считаю лишним даже упоминать. То, что мы вынуждены начинать войну в меньшинстве и без герцога Алва, является следствием многих обстоятельств. Свое место среди них занимает и убийство графа Васспарда. Все вместе при желании можно назвать судьбой и перестать думать, а можно расплести судьбу на отдельные нити и дать объяснение каждой.

– Легче тебе от этого будет? – Дурное настроение упорно требовало выхода, хотя Ойген за регента не отвечал. И за опасения самого Жермона тоже. Бруно и в самом деле упряжку менять поздно. Как и фок Варзов... Закатные твари, ну зачем только Рудольф завел тот разговор?!

– Ты не в порядке, – сделал открытие бергер, – и я хотел бы знать почему.

– Не знаю!

– Это не ответ. Здоровый человек без причины не находится в дурном настроении. Это противоестественно. Ты либо не хочешь говорить, тогда я готов уважать твои чувства, либо не хочешь думать о том, что тебя тревожит. В последнем случае ты не прав... Постой, эти молодые люди требуют внимания...

Молодые люди, то есть Арно и парочка Катершванцев, оживленно беседовали. Генералов они не замечали, как сам Жермон парой минут назад не замечал тех, мимо кого шел. Зато Райнштайнер не только смотрел за двоих, но и слушал.

– Теньент Сэ, – вопросил свою жертву барон, – вы упомянули полковника Придда. Что это значит?

– Господин генерал, – не растерялся Арно, – мы с товарищами вспоминали однокорытников по Лаик. Мы не виделись около двух лет...

– Ойген, – счел нужным вмешаться Жермон, – они не собираются драться.

– Не сомневаюсь. Теньент, надеюсь, вы сообщили своим друзьям, что дуэль во время кампании указом регента приравнена к дезертирству?

– Именно об этом мы и говорили. Как вы только что слышали, лично для меня господина Придда не существует.

Оказывается, это равнодушие вопиет на всех углах. Впрочем, дуэли не будет, а после войны обормоты как-нибудь да разберутся. Если уцелеют.

– Господа Катершванц, оставьте нас, – велел Райнштайнер, и Жермону стало тоскливо и неприятно. Присутствовать при раздаче подзатыльников, даже самых справедливых, он никогда не любил, да и привести Арно в чувство при помощи нотаций представлялось маловероятным.

– Теньент, – скучным голосом начал бергер, – вы желаете выглядеть в глазах друзей неприятным, неумным и слабым?

Арно вскинул голову. Кулаки мальчишки сжались, и генералу показалось, что время таки бросилось вспять и это он, Жермон Тизо, лихорадочно ищет ответ.

– Теньент, – голубой лед отразил бешеный взгляд Арно так же, как шпага барона отражала атаки Вальдеса, – я жду ответа.

– Нет, господин генерал!

– В таком случае не начинайте разговор с обретенными после долгой разлуки друзьями с жалоб, а то, что я слышал, было именно жалобой, даже если вы не отдаете себе в этом отчета. Господин Ариго, сколько раз полковник Придд упоминал теньента Сэ? Я имею в виду разговоры, начатые господином Приддом.

– Ни разу.

– Каждый разумный человек сделает вывод, что полковник Придд для вас достаточно важен, а вы для него – нет. Второй вывод может оказаться для вас еще менее лестным: вы смелы, потому что вас не замечают, и вы разговорчивы, потому что обижены. Горы молчаливы, а мухи не могут не жужжать, но это не повод уподобляться последним. Можете идти.

На то, чтобы отдать честь, повернуться и уйти, а не просто удрать, Арно хватило. С одной стороны, так и надо. С другой – жаль, но не утешать же... Ничего, Бруно всех помирит, а шляпы, если что, хватит и на троих.

– Теперь ты улыбаешься, – не преминул отметить Ойген. – Чему?

– Думаю, что́ бы ты сказал двадцать лет назад мне. Я только и делал, что петушился.

– В юности я также бывал несдержан, – торжественно признался барон. – Вряд ли я стал бы тебе хорошим советчиком. Не исключаю, что между нами произошла бы дуэль.

– И фок Варзов пришлось бы искать другого преемника, – помянул-таки гвоздь в собственном сапоге Жермон. – Я всегда считал себя приличным фехтовальщиком, но до вас с Бешеным мне как до Холты.

– До Холты можно доехать за два с половиной месяца, – заметил бергер. – Чтобы сравняться с вице-адмиралом Вальдесом, тебе потребуется значительно больше времени – и то при условии постоянной работы.

– Ты будешь смеяться, – признался Жермон, – но я так и делаю. Понимаю, что для генерала перед войной это не самое необходимое дело, но рука к эфесу так и тянется, а все из-за вас. Пойми меня правильно, я не завидую, я понять хочу, что вы с Бешеным творили. И ведь был момент, когда я почти разобрался, вот и пытаюсь ощутить все заново. Только со шпагой в руке.

– Я охотно окажу тебе эту услугу. – Ойген казался удивленным. – Не понимаю, почему ты не попросил меня об этом сразу же, как я вернулся. Если ты располагаешь временем, можно начать прямо сейчас. Около твоего дома я видел вполне подходящую площадку.

Временем Жермон располагал, но подходящая площадка оказалась захвачена Ульрихом-Бертольдом Катершванцем. Барон размахивал ручищами и трамбовал землю тяжелым сапогом. Он был счастлив. Рядом стоял Придд и наипочтительнейше внимал.

– Ойген, – начал, понизив голос, Жермон, – я отдаю должное заслугам Ульриха-Бертольда, но...

– Можешь не продолжать, – остановил талигойца бергер, – в некоторых случаях отступление является единственным выходом.

4

Бумаг от анакса осталось немного, но времени на них все равно не хватало. Марианну после смерти Альдо Робер видел три раза, Клемента – четыре, но погромов в столице не случилось, как и голода. Барсинцы тоже сидели тихо. Все шло более или менее сносно, но Иноходец с Катари украдкой считали дни до ответа из Ноймаринен. Ждать оставалось в лучшем случае неделю-полторы, в худшем – столько, сколько сочтет нужным истинный регент.

Сестра отзывалась о старом герцоге с уважением и теплотой, но она не поднимала мятежа и не вешала родичей губернатора, а договор с Савиньяком после переворота утратил силу. Власть вернулась к Олларам почти без помощи южан и уж точно без участия сидевшего в тюрьме Эпинэ. Робер и не подумал бы возмутиться, верни Ноймаринен в Багерлее его самого, но Карваль, Пуэн, Сэц-Ариж не должны болтаться в петле, что бы они ни натворили в Старой Эпинэ. А натворили они немало...

Робер прикрыл руками глаза, соображая, что важнее – письмо Гаржиака или жалоба гильдии лекарей, – но пришлось заняться третьим, потому что явился Ричард. Неожиданно и удивительно не к месту, но не выгонять же. Это Карвалю или Мевену можно сказать, что занят и просто устал до потери соображения, а Дикон, чего доброго, надуется и бросится со своей обидой к Катари. Сестра переносила визиты влюбленного со все бо́льшим трудом. Нет, она не жаловалась, но спать на ходу не значит ослепнуть.

– Передать корнету Окделлу, что вы заняты? – услужливо подсказал Сэц-Ариж.

– Нет... Пусть войдет, и, во имя Леворукого, не называй его корнетом!

– Простите, Монсеньор, но это лучшее, что можно о нем сказать.

– Не пытайся переплюнуть Придда, и вообще...

Никакого «вообще» в голову не приходило. В нее ничего не лезло, кроме романса, который пел сгинувший Валме. Жеманные строчки наползали друг на друга, забивая все, кроме усталости. «Это было печально, я стоял у окна»... – пробормотал сидящий за столом Робер. Жильбера, к счастью, в кабинете уже не было. Робер снова прикрыл глаза. «Это будет печально, – раздалось в голове, – я не вспомню о вас...»

– Мне нужно с тобой поговорить.

– Садись. Как ключица?

– Прошла... Проходит... Робер, мы не можем терять времени. Скоро придут ноймары.

Что для Дика скоро, для них с Катариной и Карвалем – тысяча лет, но дуралей опять наслушался Штанцлера.

– В Олларию, скорее всего, войдут ополченцы из Приморской Эпинэ и кэналлийцы. Ноймаринен воюет, он вряд ли отпустит к нам хотя бы полк.

– Тем лучше. Ты еще не разбирал его бумаги?

– Чьи? – Изнемогавший в борьбе с романсом Иноходец не сразу сообразил, о ком речь. – А... Нет, руки не доходят. Я же говорил на прошлом совете.

– Тогда это сделаю я. Альдо мне доверял, то есть он доверял нам с тобой, но ты занят... А мне рука не помешает.

– Нет, Ричард, это мое дело. – Будь Альдо жив, правда о нем пошла бы Дику на пользу, но мертвый имеет право хотя бы на одну любовь.

– Понимаешь, – Ричард усиленно разглядывал блестящий, вопреки всем переворотам, паркет, – там есть одно письмо... Личное. Оно лежит в гайифской шкатулке... Той самой, что взяли в гробнице. Если ты ее увидишь... Клянусь Честью, это касается только меня и Альдо. Я бы не хотел, чтобы это прочел даже ты.

– Хорошо, я верну это письмо тебе. Если найду. От кого оно?

– Оно лежит... лежало в шкатулке. Я не имею права сказать больше.

– Это так для тебя важно?

– Да! Там...

– Ты же не имеешь права говорить. – Наверняка что-то про Катари. Сестра уже не знает, что с этой любовью делать. – Я скажу тебе, когда займусь письмами. Ты узна́ешь свое без шкатулки?

– Конечно! – Дикон перевел дух и торопливо выпалил: – Робер, ты думал о том, что мы будем делать дальше? Мы с тобой?

Зубы заговаривает... Дипломат! Точно просил руки Катарины и будет просить снова... А потом женится с горя на какой-нибудь Мирабелле.

– Если разрешат, я отправлюсь на войну. Хоть полковником, хоть капитаном... Буду рад взять тебя с собой. Конечно, когда ты поправишься.

– Я не об этом! Мы должны вернуть свои истинные имена! Катарина... Ее величество подпишет и...

– Кому это сейчас нужно? – Работать, не спав две ночи, еще можно, но спорить об именах...

– Мы должны помнить, кто мы есть! – Нет, это не дипломатия, вернее, не только дипломатия. – Робер, истинные имена нужны нашим потомкам, нашим предкам... Всей Талигойе, всем Золотым Землям.

– Золотым Землям если что сейчас и нужно, то покой. И предкам тоже. Где положили, пусть там и лежат, правые, виноватые ли, не нам их судить.

– Наших предков вынудили взять эсператистские клички, – отступаться потомок святого Алана не собирался, – но мы должны это исправить. Мы не можем идти вперед, пока не вернемся назад! Повелители Молний на самом деле Марикьяре, Повелители Скал – Надорэа...

– А Оллария на самом деле Кабитэла. – Гаржиаку он ответит утром. И лекарям тоже. – Деревня, в которую Эрнани перетащил столицу из Гальтары. Нынешние Фебиды и те больше... Предлагаешь выгнать три четверти горожан и снести все кварталы за Старыми аббатствами?

– Не говори глупостей, – потребовал Дикон. – Истинное имя даже больше, чем знамя. Ты – Повелитель Молний, я – Повелитель Скал, Алва – Повелитель Ветров, а кто такой Оллар? Бастард какого-то марагонца! Если хочешь знать, то да, мне противно жить в Олларии. Святой Алан, это... унизительно!

– Ты забыл Повелителя Волн. – И как только эта кошачья гальтарщина пережила сюзерена?! – Дикон, мне плевать, кем был Франциск. Мне нужен приличный лес на починку Нижних мостов и моста Святого Луки. Срочно нужен, иначе с берега на берег придется таскаться через предместья. А если мы не заплатим лекарям, в больницах останутся только больные...

– С тобой говорить – все равно что с... Налем! Нельзя видеть только кормушку и сбрую! Ты не крестьянин, не купец... ты даже не какой-нибудь дриксенский кесарь, ты – один из Четверых. Потомок бога! Кэртиана завещана нам и оставлена на нас. Никакого Создателя нет, есть мы! И мы должны помнить свое имя и свое предназначение.

Один уже вспомнил... Лучше б он этого не делал.

– Дикон, я слушал этот бред дольше тебя. И про избранников Кэртианы, и про меч Раканов, и про великую анаксию... Моро показал, чего все это стоит.

– Дело не в Моро! Альдо ошибся. Он должен был вернуть власть над Талигом, а не над Силой, ведь Эрнани Колченогий отрекся за всех своих потомков... Альдо об этом не подумал. Он решил, что Левий подменил жезл, потому что Катари узнала корону, а я – меч.

– Жезл Альдо чувствовал. – Леворукий, ну и чушь они несут! – По крайней мере, он мне так говорил...

– Правильно, но не мог подчинить без согласия Повелителя... Сила принадлежит не Раканам, а нам! То есть силы, но к ним нужны ключи. Их должно быть четыре и один, замыкающий, который призовет остальных. Это все есть в Слове Повелителей! Скалы – это щит, а Молния, наверное, копье. Их могли спрятать в Гальтаре, но это вряд ли. Если Эрнани вывез меч и жезл, он забрал и остальное. Жезл отдали Эсперадору, потому что Приддам и раньше нельзя было верить, но два оставшихся ключа или в наших владениях, или здесь. Может быть, в арсенале... Если мы их найдем, то сразу почувствуем. И они нас почувствуют, жаль, ты не видел... Когда Алва взял в руки меч Боррасок, загорелись четыре солнца.

– И что? – Солнца, мечи, щербатые девчонки, сны с огнем, они никого не спасут и ничего не изменят. – В мире много того, что нам не понять. Иногда оно нас задевает. Может помочь, может напугать, может даже прикончить... Любая кормилица знает уйму сказок, которые были правдой, только побеждаем мы сами и проигрываем тоже сами, что бы нам ни снилось... Кабитэла стала Олларией не потому, что Франциск нашел гальтарский щит, а потому, что он был великим человеком. Мы с тобой ему, во всяком случае, не чета.

– Франциск победил из-за эсператизма. – Признавать достоинства мертвого короля Дикон не собирался. – Посмотрел бы я на бастарда, если бы его встретили Молнии!

– Закатные твари, выбери что-нибудь одно! – Проклятие, они с Альдо были не разлей вода шесть лет. Понадобился Дикон, чтоб понять, до какой степени сюзерен потерял разум. – Или решает и избирает Кэртиана, но тогда она выбрала Франциска. Или все решают люди, а не мечи и солнца. Вот марагонец и решил. Извини, скоро придет Карваль. Если у тебя еще какое-нибудь дело...

– Мне нужен пропуск в арсенал, – набычился Ричард, – и пропуск к гробу сюзерена.

– Хорошо, я попрошу Левия. Только дай слово не стоять на коленях и не размахивать мечом. Врачи...

– Я знаю. Я проведу там четыре ночи. За себя и... за всех.

Ему тоже бы следовало... Хотя бы ради Матильды.

– На регентский совет можешь не ходить. Ты все равно там спишь.

– Это мой долг. Я приду.

5

Этого адуана Матильда запомнила еще зимой. Бедняге в рот угодил ком земли, вывернутый бежавшей впереди лошадью. Товарищи пострадавшего ржали, сам он плевался, ругался и вытирался. Принцесса, которой как-то довелось скакать с залепленным грязью глазом, преисполнилась к варастийцу сочувствием. Второй раз они столкнулись в начале Весенних Ветров. Бездорожье в Варасте оказалось страшней, чем в Черной Алати. Многочисленные ручейки и речки сделали степь почти непроходимой, и Тронко заполнился болтающимися без дела вояками, которых и разглядывала дожидавшаяся ответа от братца Альберта принцесса. Некоторые казались знакомыми, в том числе и «Залепленный». Теперь адуан попался на глаза в третий раз. Матильда с ленивым любопытством следила за всадником на пегой лошади, неспешно проезжавшим тихой улицей, и не услышала, как пришел Торрихо. Адъютант командующего поклонился и сообщил, что ее желают видеть. Матильда кивнула. Парень добавил, что рэй очень извиняется, но...

– Знаю, – оборвала кэналлийские излияния принцесса, – и сочувствую.

Дьегаррон был маршалом вежливым. Он не стал бы зазывать даму к себе, если б не старая рана и вчерашняя гроза. Смену погоды командующий переносил с трудом. Как он, такой, собирался воевать, Матильда не представляла, но ответственность творит с мужчинами чудеса. С настоящими мужчинами, а Дьегаррон был именно из таких.

Адъютант озаботился привести уже оседланного коня, и Матильда с готовностью полезла в седло, очередной раз сравнивая варастийские обычаи с агарисскими – не в пользу последних.

– Вовремя мы чесанули, – пробурчала под нос ее высочество и наткнулась на вежливый вопрошающий взгляд. Пришлось пояснять: – Я про Агарис... Что бы я там при морисках делала? Ни я им такая не нужна, ни они мне...

То, что города, угробившего ее жизнь, больше нет, в голове не укладывалось. Бунт, обычную войну или какую-нибудь чуму Матильда еще могла представить, но вынырнувшие непонятно откуда шады разнесли Святой град чуть ли не по камушку, это казалось дурной сказкой. Тем не менее ее высочество не сомневалась, что Дьегаррон говорит правду. Во-первых, такое не придумать даже с самой больной головой, а во‐вторых, братец соизволил наконец ответить, и ответ этот полз до Варасты без малого два месяца. Разумеется, если верить тому, что Альберт взялся за перо в конце месяца Зимних Скал. Матильда не верила.

Альберт принюхивался, пока из Агариса не запахло дымом, после чего немедленно принялся писать в Варасту, в Олларию, в Валмон. Дескать, я возлюбил Талиг, отринул Гайифу с Агарией, порицаю внучатого племянника и прошу отдать на поруки сестру не потому, что кардиналов рассовали по мешкам, и не потому, что Гайифу с Агарией теперь сподручней не доить, а стричь, а потому, что верен завету Балинта Мекчеи. Завету летучей мыши он верен! Берут верх птицы – вот вам крылья, звери – вот вам уши и зубы, а во время драки – в пещеру. Висеть, пока кто-нибудь не победит...

– Ваше высочество! – Дьегаррон и раньше был не слишком улыбчив. Больная голова сделала беднягу совсем деревянным, но с крыльца к даме он все-таки спустился. Кэналлиец, кошки его раздери...

– Спасибо. – Принцесса удачно спрыгнула на землю. В Тронко ее искусству наездницы отдавали должное, не то что в Агарисе. Жаль, других достоинств немного осталось. – Зря вы вышли.

– Позвольте об этом судить мне, – не согласился Дьегаррон, придерживая двери. Вблизи маршал выглядел еще хуже, чем издали. Лечь бы ему, но такого, пожалуй, уложишь. Адриан тоже ползал до последнего, да и отец... Это Анэсти умирал от каждого чиха и жил, жил, жил, пока поздно не стало.

– Ваше высочество, прошу вас сесть. Я должен извиниться и объяснить...

– Ничего вы не должны, – хватит с нее экивоков и этикетов, – я здорова, вы – нет. Говорите, что надо, и ложитесь.

– Я здоров, – соврал Дьегаррон. – Просто в Кэналлоа считают, что узнавать дурные новости лучше в чужом доме и от чужих людей.

А ведь верно! Дурные вести в стены въедаются, не отскребешь.

– Что-то с Дугласом?

– Я не имею сведений о капитане Темплтоне, но у Шеманталя все в порядке. Ваше высочество, сегодня утром от него прибыл курьер. Я вынужден сообщить...

Курьер от Шеманталя. С алатской границы... Значит, ее решили выдать Альберту, а тот запрет сестру в Сакаци. Теперь уже навсегда. Что ж, могло быть и хуже.

– Сообщайте, – разрешила Матильда. Детство, юность и рядом старость и конец. На тех же камнях, у той же речки.

– Ваше высочество, мне очень...

– Чего уж там, – посочувствовала талигойскому маршалу принцесса, – вы человек подневольный. Кто решал, тому пусть и будет тошно.

– Так решила судьба. – Голос кэналлийца стал глухим. – Ваше высочество, я... Насколько я помню, вы предпочитаете вину касеру.

– Предпочитаю. Но пакости выслушиваю на трезвую голову. Мне ж еще что-нибудь подписать нужно будет. Давайте засвидетельствую, что на мою честь вы не покушались.

– Письмо? – Глаза у Дьегаррона были не хуже, чем у Робера. И не меньше. – Зачем письмо?

– Письма всегда нужны, – назидательно сказала ее высочество, уже сожалея, что отказалась от касеры. – С печатями. Особенно если рядом шуршит мой братец. Ночью он вам одно скажет, утром – другое, а к обеду вас не узнает. Да, Бочку я с собой в любом случае заберу.

– Мне не нужна никакая бумага. Квальдэто цэра... Бонифаций раньше десятого не объявится... Нашел время.

– А своей головы нет? – Это начинало надоедать. Кэналлийский вояка бекал и мекал, как агарисский придурок.

– Своей головы у меня немного все-таки осталось. – Дьегаррон изобразил улыбку и налил касеры. В два стакана, хотя сам не пил. – Ваше высочество, я не только командую армией, я отвечаю за все происходящее в Варасте. Поэтому я не стал дожидаться его преосвященства. Я... я должен вам сообщить, что ваш внук пытался объездить принадлежавшего маршалу Алва коня, и конь его убил. Это произошло в шестой день Весенних Ветров. Я получил известие утром. Я могу вам чем-то помочь?

– Мне не надо помогать.

Зачем-то она посмотрела на потолок. Потом – в окно и увидела давешнего адуана, вернее, его лошадь. Растолстевшая за зиму кобыла медленно брела кровавым от маков берегом. Взмахивал, отгоняя мух, белесый хвост, безнадежно ярко светило солнце...

– Отойдите и сядьте. Я не упаду, а вы можете.

Она ничего не чувствовала, ничего! Ела, спала, пила. Беспокоилась о Дугласе, о Робере с гоганской дурочкой, о паре агарисских знакомцев, но не о внуке. Выла от его бредней, злилась, а ведь в глубине души верила, что судьба вытащит дурня из любой ямины. Судьба передумала.

– Что это была за лошадь?

Дикий вопрос и ненужный. Больше ничего не нужно.

– Вороной мориск. – Дьегаррон упрямо торчал рядом. Решил, что она будет рыдать или падать в обморок. Не будет. Не умеет она этого.

– Спасибо.

Хочет помочь, не знает как. Тоже мне враг! Зверь кэналлийский... Глаза б не глядели!

– Ваше высочество, я не могу ни за что ручаться, но если это будет хоть немного зависеть от нас...

– Что может зависеть от вас?

– Похороны. Если вам трудно писать, скажите. Я отправлю срочных курьеров. В Валмон, в Алат, к регенту...

– Не нужно. Хватит таскать покойников. Вообще хватит.

Принцесса посмотрела на свои руки и поняла, что держит стакан с касерой. Она его взяла, потому что Дьегаррон налил. Кэналлиец хочет помочь. В самом деле, почему бы не налить пьющей бабе? Пускай запивает, не впервой. Пускай запивает, плачет, кричит...

Матильда Ракан молча поставила стакан на стол. Вспомнила о фляге, вытащила, положила рядом. Встала. Повернулась. Вышла.

Глава 5
Талиг. Окрестности Мариенбурга Оллария

400 год К.С. 11-й день Весенних Волн

1

Приказ был предельно ясен. Спешно выдвигаться к Печальному Языку, лечь костьми, но переправы дриксенского корпуса не допустить. К маршу авангард был готов, что до костей... Четыре тысячи пехоты и шесть конницы при двух десятках орудий и малой толике удачи позволяли не просто отстоять переправу, но и положить на ней изрядное число «гусей».

– Все понял? – устало спросил фок Варзов.

– Все, – ответил Жермон, чувствуя в глотке плохо обструганный кол.

– Иди, – велел маршал, – готовься. Выспаться у тебя не выйдет, уж извини... Авангард – дело такое, бессонное. Если за ночь придет подтверждение, я тоже двинусь; и мне не нужно, чтобы кто-то хватал меня на марше за ноги.

– К вечеру мы будем готовы, – заверил Ариго и вышел. Карсфорн, Ансел и Придд уже ждали. Утренние известия положили конец гаданиям. Бруно свой ход сделал, и отвечать на него следовало немедленно.

– Выступаем? – для очистки совести спросил Ансел.

– Мы – как соберемся, – уточнил Ариго, – старик – утром. Если придет подтверждение. Два десятка пушек – наши.

– Неплохо. – Карсфорн был почти доволен. Совсем довольным начальник штаба стал бы, прибрав к рукам половину армейских орудий. Хотя тогда он пребывал бы в тревоге из-за неприлично малого артиллерийского парка основной армии.

– Вот приказ, – Жермон без лишних объяснений сунул Карсфорну подписанный фок Варзов лист, – действуй. Мне нужно зайти к бергерам.

– Нам передают один из полков Райнштайнера? – оживился жадный начальник штаба. – В таком случае я предпочел бы...

– Ты предпочел бы весь корпус, – фыркнул Жермон, – и сотню «фульгатов» в придачу.

Карсфорн не обиделся. В глубине души он гордился своей прижимистостью и любил своего генерала, к тому же только что получившего пушки. Рвался в бой и Ансел – ему не терпелось заплатить за Олларию хотя бы дриксам.

Жермон подкрутил усы и вскочил в седло, удачно освободив место у крыльца для подъехавшего Давенпорта. Все верно. Первым получает приказ тот, кому уходить раньше. Или те, кто прикрывает отступление, но до этого не дойдет, как-никак не начало Двадцатилетней! Тогда положение Талига было не в пример хуже, да и при Алисе... Дриксен с большой войной опять поторопилась, а придурок в Олларии погоды не делает. Первая оторопь прошла, а злость Ансела и иже с ним стоит дорого. Дороже «павлиньих» подачек.

– Герман!

– Я тебя как раз ищу... Ты занят?

– Уже не слишком. – Ойген не был бы Ойгеном, если бы обошелся без уточнений. – Я имел непростой разговор с генералом Шарли и убедил его принять мою точку зрения. У тебя ко мне дело?

– Не совсем... Ойген, мне не нравится полученный мной приказ. Он кажется абсолютно верным, я могу его исполнить, и я его исполню, но... Разрубленный Змей, сам не знаю, что на меня нашло, но я не хочу идти к Печальному Языку. Не хочу – и все!

– Хорошо, – сразу согласился Райнштайнер, – давай обсудим наше положение. Иногда понимание приходит во время разговора. Если ты меня убедишь, я иду с тобой к маршалу Запада, но сперва – убеди.

– Лучше ты меня успокой.

Странное ощущение. Наверное, так чувствуют себя прозревающие щенки. Исчезает защита, то, что казалось незыблемым и неизменным. Ты уже не уверен, что мать загрызет врага и вытащит за шкирку из любой переделки. Ты уже не уверен, что Рудольф справится с любой напастью, а фок Варзов – не ошибется. Хуже того, они сами не уверены, по крайней мере регент, вот и выходит, что теперь ты такой же... зрячий.

– Я не стану тебя успокаивать, – счел своим долгом объявить Райнштайнер. – Я буду напоминать тебе, как все шло, а ты будешь меня останавливать там, где тебе видится ошибка. Это наиболее разумно. Бруно вышел к Хербсте раньше, чем мы ожидали, но сразу переправляться не стал, а свой основной лагерь разбил на расстоянии дневного перехода от реки. Тут нужно отдать должное прозорливости нашего командующего, вставшего у Мариенбурга. Отсюда наиболее удобно прикрывать все самые опасные направления. Пока ты согласен?

– Да.

– Ты странно краток, – поделился наблюдением барон. – Хорошо, продолжаю. Мы предполагали, что дриксы предпримут демонстрации, дабы сбить нас с толку, – и они их предприняли, у Ойленфурта. Заметь, Герман, маршал оказался прав, отправив туда в качестве подкреплений две тысячи человек, а ты со своими опасениями, что этого мало, – нет. Потом была их диверсия против Зинкероне, снова вполне ожидаемая. Мы решили, что это предвещает выступление главных сил, и что же? Теперь есть все основания полагать, что так и есть.

– Не знаю. – Ох уж эти «основания полагать», у Кальдмеера они тоже имелись. В избытке. – Разведчики, что были на дороге к Доннервальду, видели не так уж и много. Мы решили, что Бруно пойдет туда самой короткой дорогой. Это в его духе: долго думать и быстро действовать, и что? «Гусь» явился сюда и встал почти напротив нас. Пойми, когда Вольфганг решил готовиться к спешному маршу на восток, я был согласен. И то, что мы стояли и ждали подтверждений, тоже правильно. И подтверждения мы получили, да еще этот их корпус...

– ...который уже двинулся в направлении Печального Языка, – напомнил Ойген. – По всем расчетам, он будет там завтра, но Рёдер обязан продержаться до подхода помощи. Переправившись, эти пятнадцать тысяч создадут нам серьезную помеху на дороге к Доннервальду, что позволит Бруно не только форсировать Хербсте, но и закрепиться на нашем берегу. Маршал фок Варзов хочет, чтобы ты этому помешал. Еще раз спрошу – что тебе не нравится?

Ойген не забыл ничего. Бруно действительно нужен Доннервальд, и переправляться ему лучше не при талигойцах.

– Когда ты так говоришь...

– Тогда скажи сам.

– Чрезмерная... уверенность. – Вот оно! Чрезмерная уверенность Вольфганга в том, что он понимает противника. Да, Бруно раньше действовал именно так, но кто сказал, что он вообще не умеет рисковать? За последние полгода случилось столько всего, почему бы и Бруно не учудить какое-нибудь замысловатое коварство? – Варзов думает, что разгадал маневр Бруно, а если это не так?

– Ты можешь предложить что-то лучшее?

– Мог бы – предложил!

Райнштайнер торжественно наклонил голову. Это предвещало речь. Серьезную и длинную.

– Герман, – начал бергер, – я очень хорошо понимаю твое беспокойство, а ты – нет. Тебя беспокоит Излом, во время которого все должно идти не так. Ты не понимаешь, что это за «не так», и примеряешь его к Бруно, к тому, что старый бык станет действовать как молодой Ворон. Поверь мне – не будет, но тревогу твою я разделяю полностью, просто я называю ее тем, чем она является. «На перевале следует держать рот закрытым, а меч во время Излома – убранным в ножны». Так говорят у нас, так раньше говорили даже вариты. К несчастью, от войны могут отказаться либо все, либо никто. Нам придется воевать, Герман, и да помогут нам наши предки и наш разум.

2

Заседания регентского совета становились все никчемней. Вникать в бесчисленные доносы, прошения, жалобы, отчеты и прочую муть было бессмысленно, и Ричард просто сидел и смотрел на поникшую в своем кресле королеву. Катари не пропустила ни единого совета, но вряд ли понимала, о чем речь. В конце она брала перо, не глядя ставила подпись на поданных ликтором бумагах, поднималась и уходила вместе со своими дамами и Пьетро. Дикон дважды пытался раскрыть ей глаза на белобрысого монашка. Бесполезно. Королева верила любой лжи, если она шла от Левия, а никчемность и трусость Пьетро ее не волновали. Еще бы, ведь он сопровождал святого Оноре!

Катари не отвратило даже то, что тогда еще послушник бросил святого и удрал. Слуга Создателя не обязан быть воином? Допустим, но человеком-то он быть обязан! Струсить, предать и солгать под присягой впору какому-нибудь Салигану, но не духовнику ее величества! Неряху-маркиза, кстати, так и не нашли, хотя искали, и, по словам Карваля, усердно. Салиган, как и положено вору, умудрился исчезнуть из дворца чуть ли не за минуту до того, как Мевен перекрыл входы и выходы. Особняк, в котором Ричард зимой обнаружил краденое, стоял пустым, ничего не знала и Марианна. Оставалось согласиться с тем, что мерзавец покинул Олларию. Ничего, они еще встретятся, и пусть не говорят, что шпага для такой твари слишком хороша!

Есть вещи, которые не перепоручишь судьям и палачу. Именно поэтому Дик не требовал лишить Салигана титула. Они встретятся как дворянин с дворянином. Если маркиз не пожелает драться, он умрет, как Иорам Ариго. Правоту расправившегося с трусом Ворона не оспорил даже эр Август. Бывший кансилльер никогда не поступится честью, но он умеет признавать свои ошибки. Насколько стало бы легче, будь таким же и Эпинэ, но он уперся как осел и со Штанцлером, и, что куда печальнее, с долгом Повелителя. Альдо как-то удавалось заставлять Иноходца бежать, но, оставшись без сюзерена, бедолага совсем скис. Оборотная сторона бездумной верности, как говорит Дженнифер Рокслей. Обидно, но лучше не скажешь...

– Ваше величество! Прибыл посланник герцога Ноймаринена. – Прервавший ликторское рокотание доклад прозвучал тем более неожиданно, что регентский совет разрешалось тревожить лишь в исключительных случаях. – Он просит разрешения войти

Святой Алан, ответил! Как быстро... Рука рванулась к эфесу, и юноша услышал собственный сдавленный вскрик. Он так и не привык беречь плечо. И к тому, что они просят мира у потомков Манлия, тоже не привык.

– Пусть войдет. – Это были первые слова, произнесенные сегодня Катари, не считая положенных по этикету приветствий. – Мы ждем.

Сейчас все решится. Либо Ноймаринен признает регентство Катарины и подтвердит ее решения, либо они будут драться за свою королеву и за свою Талигойю. Тяжелый бой, но не безнадежный. Северные армии связаны Гаунау и Дриксен, а с ополченцами Иноходец справится, если не будет измены. Карваль был приставлен к Анри-Гийому Дораком и сменил сторону, а единожды предав... Хотя, может, коротышка ее и не менял никогда. Как служил Олларам, так и служит. В любом случае сказать об этом придется. Не Роберу – тот не поверит, и не Катари, а Левию. Пусть защищает свою власть, а вместе с нею и королеву от удара в спину.

– Ваше величество! – Плечистый гвардейский полковник стремительно пересек зал и преклонил колено перед королевским креслом. Катари вздрогнула, зажмурилась и тут же широко распахнула глаза, словно не доверяя им:

– Эрвин... Эрвин, это ты?!

– Ваше величество!

– Эрвин, – тихо повторила Катари. – Как давно... Господа, перед вами Эрвин Ноймаринен, граф Литенкетте. Последний раз мы видели его на празднике в честь рождения моей младшей дочери... Создатель, тогда все еще были живы... Все...

«Все были живы?» О ком она вспомнила? Наверняка о братьях, ведь отец был уже четыре года как мертв... Но Надор еще стоял, и Дэвид Рокслей не думал, что станет графом, а сюзерен лишь готовился совершить предначертанное...

– Ликтор, возьмите у графа письмо, – вмешался Карваль. Коротышка все больше чувствует себя хозяином, а Робер с Мевеном этого не видят. Не желают видеть...

– Да, – торопливо кивнула Катари, – возьмите письмо. Я знаю, в нем хорошие новости. Эрвин... никогда бы не привез дурные!

– И это так, – подтвердил полковник. Он все еще стоял на одном колене. – Отец склоняется перед волей регента Талига и благодарит за оказанную ему честь.

– Слышите? – Королева поднялась и сделала шаг вперед, поднося руку к белому воротнику. – Теперь все будет хорошо... Со всеми... Теперь я могу...

– Врача!

– Скорее...

– Не нужно. – Катарина уже улыбалась. – Это не болезнь, это память. Господа, я вас все же покину, но письмо... Оно слишком важно, чтобы откладывать... ответ. Мэтр Инголс...

– Я провожу ее величество. – Иноходец имеет право так говорить, только он и имеет. – Мэтр Инголс, ее величество на вас рассчитывает.

– Приложу все старания, – заверил толстый законник. Аметистовая цепь на толстых плечах заставляла вспомнить о раздувшемся от спеси голубе.

– Благодарю. – Королева покорно оперлась на руку кузена, ей требовалась помощь, что́ бы она ни говорила. – Мы... возможно, мы еще вернемся.

Робер и Катари прошли совсем близко, но женщина, скрывая текущие по щекам слезы, смотрела вниз. Ричард бросился придержать двери, но резкая боль заставила уступить эту честь гвардейцу.

– Осторожней, Дикон, – бросил на ходу Иноходец, – побереги кости.

Ну зачем лишний раз напоминать?! Не ответив, юноша отвернулся. Чтобы столкнуться взглядом с графом Литенкетте.

3

Он все-таки решил поговорить с фок Варзов. Подготовив все к ночному маршу, разъяснив задачи офицерам, проверив артиллерию и лошадей. Авангард мог выступать немедленно, но чем четче действовали подчиненные и чем веселее глядели солдаты, тем неуютней было генералу. Ощущение готовой захлопнуться ловушки становилось все неотвязнее, хотя объяснить свое состояние Жермон не смог ни себе, ни Ойгену. В голове кипело малопривлекательное варево из прохлопанного дриксами Альмейды, столичных сюрпризов и упрямства Вольфганга. Может, Бруно и в самом деле предсказуемый старик, но дриксенский фельдмаршал и фок Варзов почти ровесники. Если первый предсказуем, то что говорят на чужом берегу Хербсте о втором?

Возле самой щеки, обещая дождь, пронеслась ласточка. Жермон невольно проследил за ней взглядом и обнаружил стену цветущей сирени – весна пришла не только для того, чтобы высушить дороги дриксам. Разучившийся видеть что-нибудь, кроме войны, генерал с удивленной нежностью смотрел в лиловое пламя, но очарование длилось недолго. Заорал на кого-то нерадивого огромный сержант, и все встало на свои места: и весна, и опасения. Рысью проехали два курьера, свернули к воротам. Гостеприимному хозяину после отъезда маршала усадьбу в порядок приводить и приводить, если, конечно, не придется бежать на юг. Проклятие, с таким настроением не авангардом командовать, а лягушек гонять! Ариго еще разок глянул на сирень и быстро поднялся на забитую порученцами террасу.

– Маршал один?

– Да. – Старший адъютант без лишних слов посторонился. Глаза у бедняги слипались и были красными. Прошлую ночь в ставке мало кто спал, в нынешнюю счастливчиков и вовсе не будет.

– Ты становишься ясновидящим. – А вот фок Варзов выглядел бодрее, чем несколько часов назад. – Только хотел за тобой посылать. Докладывать явился?

И докладывать, и спорить.

– Могу выступить в течение получаса. Мой маршал, я должен выразить свои сомнения в отношении полученного приказа. Я не уверен, что Бруно не пытается раздробить наши силы.

– А я уверен, – фок Варзов широко улыбнулся, – уже полчаса как уверен. Рано утром армия Бруно в самом деле начала вытягиваться из лагеря, и пошли они не к Хербсте, а прямо на восток, вдоль нее. Значит – к переправе у Доннервальда.

– Это точно? – гавкнула, не желая поджимать хвост, тревога.

– «Фульгаты» их провожали несколько хорн. Все точно, Жермон, успокойся, то есть вперед, и побыстрее. Гарнизон долго не выдержит.

– Мы выступаем через полчаса, – повторил Ариго. Сколько можно не верить собственным глазам и равнять Бруно с Вольфгангом и Рудольфом?! Похоже, Ойген прав, и все дело в Изломе. Разум отказывается верить бергерским маякам, вот и прячется за привычное, а дриксы... Что ж, они никуда не денутся, авангард их перехватит у Печального Языка и будет сдерживать, пока фок Варзов не закроет Доннервальд.

– Признайся, – фок Варзов хрустнул яблоком, – ты боялся, что дриксы нас надуют, и пришел защищать честь фельдмаршала.

– Да. – Если Ариго и врал, то лишь о том, что собеседника не касалось. – Мы слишком упорно видели в Бруно... старика.

– Хотя я старше, – подхватил маршал. – Откровенность за откровенность: я тоже своим глазам верить боялся. Если я не выстарился, то и с Бруно подковы сдирать рановато, только страхи свои за пазухой таскать приходится. Ты хоть мне сказать можешь, а я – никому.

– Я говорил с Райнштайнером, – признался Ариго, понимая, что глазам «фульгатов» тоже верит не до конца. – Он очень убедительно объяснил мне, что я ищу волка там, где нет даже лисицы.

– Не очень-то убедительно, если ты примчался. Выпить бы нам на дорогу, да нельзя. Приказ о тебе готов, но довоевать до осени рассчитываю сам. Ты знаешь, что Райнштайнер ищет, кто бы мог тебя рассорить с отцом?

– Знаю, только зачем это сейчас?

– Сейчас и в самом деле незачем, но тебе пора становиться графом Ариго. Только ты им не станешь, пока с отцом, пусть и мертвым, не помиришься. Армия тебя признала, Торка – тем более, у столицы память короткая. Тебе своя память спать не дает, а не чужая.

– Раньше не давала. – Признаться, что зацветшая сирень вдруг взяла и оказалась важнее доброго имени, важнее всего, кроме скорого боя? Так ведь не поверит.

Фок Варзов пожевал губами и передвинул одинокий грифель.

– Я, знаешь ли, из-за тебя чуть с Арно... маршалом не рассорился, – почти пожаловался он. – Только через пару лет понял – подлость не по тебе. Вот братцы твои, с них бы сталось...

– Братьев я не помню. Даже лиц, – сказал чистую правду Жермон и добавил, выдавая действительное за желаемое: – Лучше стать торским генералом, чем столичным не поймешь кем, так что мне со всех сторон повезло. Господин маршал, разрешите выступать.

– Сейчас выступишь, – пообещал фок Варзов. – Не вертись. Проворонь «фульгаты» Бруно, мы б сейчас ругались, так что время есть. Закатные твари, ну не могу я тебя просто... выгнать к Хербсте. Не могу, и все. Эй, там, на террасе, кто-нибудь! Вина принесите.

– Лекарь...

– К кошкам!.. Я должен попросить у тебя прощения. За то, что встретил как мерзавца, и за то, что сейчас с Бруно жилы мотал... Знаю, что дурная примета, но лезть под пули, не поняв друг друга, хуже. Я ведь не только твоего страха боялся, у меня и свой был. Что, если это Доннервальд – обманка, а у Печального Языка вся армия полезет...

Ответить Жермон не успел – вошел адъютант с запыленными бутылками. Приказания маршала Запада всегда исполнялись немедленно, а советник мариенбургской ратуши держал неплохой погреб.

Глава 6
Талиг. Замок Савиньяк и окрестности

400 год К.С. 13-й день Весенних Волн

1

Сиди под столом собака, Марсель бы ее сейчас дразнил или кормил, но собака не сидела, а вникать в умные разговоры было лень. Если ложишься к завтраку, вставать к раннему обеду – издевательство. Наследник Валмонов зевнул и покосился в ближайшее зеркало. Зеркало предъявило приятного кавалера в дорожном платье. Особенности кэналлийского кроя и стянутые на затылке прямые волосы Марселю нравились все больше, а мода... Гайифе пора научиться проигрывать не только на войне, а строгость и целесообразность в мужском костюме более чем уместны. Разумеется, если ты не кривоног и не пузат; хотя пузо такого калибра, как у батюшки, не утопить ни в каких пелеринах, следовательно, его надо выставлять напоказ. Горделиво. Виконт зевнул еще раз и покаянно глянул на сидевшую возле окна хозяйку – та даже не заметила, зато Рокэ, с которым Валме после обеда куда-то отправлялся, вперил загадочный взор в зеркальные глубины. Представить, что Ворон созерцает собственный воротник, виконт не мог – не хватало воображения. Видимо, в зеркале сидел кто-то, простым смертным невидимый.

В соседнем зале звенели посудой слуги. На подоконнике сидел воробей. Тикали часы с оленями. Занять себя было решительно нечем. Когда дойдет до дела, оно все равно пойдет не так, зато что-нибудь да придумается. Главное – рассмотреть то, что нужно запрячь, вблизи. И запрячь.

– После появления виконта Валме, – внезапно помянул Марселя нагрянувший ночью Рафиано, – кардинал мог догадаться, куда вы исчезли и с чьей помощью. Более того, он мог счесть, что вы послали ему своеобразное предупреждение.

– В известной степени так оно и было, – охотно признался Ворон. – Кардиналы в подавляющем большинстве люди умные, им по силам разгрести очень много куч. Как и нагрести. Я не мог оставить его высокопреосвященство в совершенном неведении относительно выходки моих морисских родичей. Если бы ныне покойный молодой человек узнал об этом прежде, чем упокоился, в городе произошло бы много неприятного.

– Именно поэтому мне нужны четкие указания сейчас, а не в Алате. – Таким сварливым экстрерриора Марсель еще не видел, впрочем, он его вообще видел нечасто.

– Зачем они вам? – неожиданно для себя самого влез в беседы виконт и тут же заработал молнию из папенькиного левого ока. Увы, в силе Молний и прочих Скал Валме разуверился, еще будучи послом Ургота, и не испугался. – Возьмите хотя бы Фельп. Господин Первый маршал приехал, посмотрел и всех пристроил к делу – и корабелов, и адмиралов, и киркорелл. Даже дукса ушастого. Но до приезда о киркореллах и ушах он ничего знать не мог, так зачем было заранее думать? Нет, если вам нравится...

– Нравится, – подтвердил Рафиано. – К тому же то, что на самом деле важно, мы большей частью обсудили, пока вы изволили сперва развлекаться, а потом – отдыхать. В целом же вы правы. Все, что бывает решено, может быть по ходу дела изменено.

– Кроме цели, – уточнил папенька. – А что до Фельпа, то без должных полномочий делать там было нечего.

– Да уж, – согласился Ворон. – Много бы я навоевал с этими дуксами, и главное, быстро! Так что, господин экстерриор, прошу вас не стесняться в средствах. Алат должен отдать все, что у него есть. Всё.

– Панцирные витязи на берегах Хербсте, – батюшка смаковал слова, как лучший сыр. – Подобного Дриксен еще не видела. Скоро «гусь» поймет, насколько приятней смотреть, как вырывают чужие хвосты.

– Мог бы и раньше понять. – В военном платье и без пуза Марсель ощущал себя капитаном, а не дипломатом. – После Хексберг. Бедным птицам там вечно не везет.

– Сложный вопрос. – Рафиано с явным трудом подавил зевок: экстерриор хотел спать не меньше Марселя. Разные причины зачастую приводят к одинаковым следствиям, но насколько же приятней не высыпаться из-за хорошеньких дам! – Не исключено, что кесарь начал думать или вот-вот начнет, а думающий кесарь – это для кесарии большое везение.

– Но не для Талига, – тихо произнесла хозяйка, и Марселю внезапно стало ее жаль.

– Сударыня, – Валме вскочил и поклонился, – величайшим везением Талига являетесь вы.

– Виконт, – тут же потребовал папенька, – не будьте назойливым.

– Я назойлив? – искренне удивился промолчавший большую часть беседы сын. – Сегодня? С утра?!

– Последним назойливым гостем в этом доме был Колиньяр. – Графиня Савиньяк слегка улыбнулась. Почти как Франческа.

– Если человек, используя в качестве повода копыто чужого коня, начинает говорить о собственной голове, он назойлив, – граф Рафиано поцеловал сестре руку, – а Колиньяры поступают именно так. Увы, назойливость обожает наносить визиты и всегда найдет повод для знакомства.

– Что-то и впрямь может стать поводом для знакомства, что-то – для дуэли, но есть и нечто среднее. То, что является поводом для незнакомства. – Пусть она улыбнется еще раз! Нельзя уезжать, оставляя за спиной печальных женщин. – Кроме того, всегда можно завести собаку. Даже левретка заставляет гостей задуматься, нужны ли они здесь, а уж «львиная порода»...

– Главное, чтобы ваши гости не узнали, что в Варасте львиных собак не меньше, чем ызаргов, – довольно-таки ехидно уточнил дражайший отец.

– В Варасте их нет вообще, – отрезал почтительный сын. – Да, львиная собака, будучи неухоженной, приобретает такой вид, что профан может принять ее за варастийского волкодава, но это случается и с другими породами. Зато видели бы вы, как Готти поставил на место троих философов. Я бы взять подобное в рот не смог даже ради величайшей из целей, а ведь эти матерьялисты едва не покусали бедного Коко. Это было как раз в тот день, когда господин Альдо в последний раз в своей жизни сменил штаны.

– Воистину щит тошнотворности надежней щита невинности. – Алва прикрыл глаза ладонями. Закатные твари, в этом доме сегодня хоть кто-нибудь выспался? – Но некоторые вещи следует уничтожать, как бы отвратительно они при этом ни хрустели. Графиня, вы опять молчите. Почему? Мы вас утомили?

– Я боюсь смотреть в спины. – Если Франческа станет талигойской графиней и родит троих сыновей, она будет такой, как Арлетта Савиньяк. – Сегодняшний обед – это тоже взгляд в спину. Вы уже все решили и обо всем договорились. Со мной обсуждать вам нечего, но вы слишком вежливы, чтобы это показать, и слишком мне доверяете, чтобы беседовать о цветах и погоде.

– Если б я стал своим отцом или живым старшим братом, я бы... повторил подвиг Алонсо. Постарался бы повторить, даже без надежды на успех. – Алва уже стоял у дверей; как он там оказался, Марсель не заметил. – Вы правы, сударыня. Разговоры на пороге пусты, а пообедать можно в любом трактире – их в здешних краях предостаточно. Виконт, вы все еще со мной?

– О да, – оживился Валме, одергивая камзол. – Тем более что вы отбываете, а граф Валмон остается.

2

Небольшой отряд затерялся в солнечных рощах. Дюжина кэналлийцев догоняет своих – ничего особенного, хотя девушки смотреть вслед будут. Заслоняясь от солнца рукой и улыбаясь своей весне и чужой дороге...

– О чем ты думаешь?

– Ни о чем.

– Я не для того оставил Бертрама наедине с сырами, чтобы смотреть, как ты почти плачешь. Что ты вообразила?

Арлетта отвернулась к нависшей над балконом старой акации. Дерево помнило Алонсо и Раймонду, но все еще цвело. Их с Арно акация тоже помнила.

– Ты – дипломат, о брат мой, так забалтывай, а не растравляй.

– Если б ты была Алексисом или Дивином, о сестра моя, я бы так и поступил. Что с тобой, Леттина?

– Я уже сказала. Наверное, я не добоялась за Арно, а его убили, когда ничего не могло произойти, вот и трясусь, когда уходят... Я не пророчица, я даже не суеверна, но не ждать беды не могу, и чем проще война, тем мне страшнее. Если б мальчики сцепились с чем-нибудь по-настоящему опасным, я бы не так боялась, а тут какие-то дожи, Фридрих, освободившаяся сама собой столица, ничего серьезного... Совсем как с Борном, а кого-то все равно не станет.

– Напиши о лисе, что не боялась собак, а потом подумала и стала бояться мышей, – перебил дурацкие излияния Гектор, и правильно сделал.

– Лучше я напишу лисе, то есть Катарине. Напрошусь помогать при родах. Никогда такого не любила...

– Вот и дальше не люби. Хватит смотреть на дорогу, Леттина. Они уже уехали, причем из-за твоих предчувствий – натощак.

– Они уехали, потому что все сказано, а вот с тобой, любезный братец, я еще поговорю. Ты хорошо знаешь Лансаров?

– Не припоминаю... Кто это?

Все-таки Гектор – отменный дипломат. Не догадайся она проглядеть бумаги...

– Арендаторы. Муж и жена. Он похож на облезлого ангела, она постоянно в интересном положении. Их привез Арно и поселил поблизости. Я хочу, чтобы ты забрал все семейство в Рафиано.

– Странные у тебя желания.

– Согласно бумагам, госпожа Лансар рождена в восьми хорнах от нашего дома, и я знаю, кто эти бумаги подделывал. Гектор, я не алатский герцог и не... девица Карси. Я могу терпеть в Савиньяке внебрачную дочь Арно, но не убийц. Можешь держать их у себя, отдать Валмону, послать регенту, но здесь их не будет.

– Хорошо. – Когда спорить не о чем, Гектор не спорит. – Алва откровенничает с дамами... Похоже, его лихорадка зашла слишком далеко.

Лихорадка? Нет, это не болезнь. Это что-то другое, трудноуловимое и еще более непреклонное, чем раньше.

– Я бы не назвала это откровенностью. Мы заговорили об изумрудах, и я назвала Эмильенну Лансар дочерью Арно.

– Я ошибся, это мозговая горячка. Первый случай в нашем семействе... Прискорбно.

– А что бы ты подумал на моем месте?

– На твоем? – Озадаченный экстерриор... Какое дивное зрелище! – Сестра моя, я не только не добродетельная жена, я даже не член гайифского правящего дома, как я могу ответить на подобный вопрос?

– Тогда скажи, за какими кошками Рокэ поклялся осыпа́ть эту... Эмильенну изумрудами? Мозговая горячка?

– Именуемая гордостью. Девица была ему безразлична, можешь мне поверить, но молодой человек боялся, что мы с Арно сочтем иначе, вот и выдумал... изумруды. Получилось довольно-таки страшно, я почти ее пожалел...

– Ее?!

– А ты склонна сочувствовать облезлому ангелу? Девица за него была готова и убить и умереть, но потом идеал... разрыдался. При нас троих и при юной супруге. Назидательно, не правда ли?

Трое вельмож и плачущий мозгляк... Гадюка могла стать герцогиней, голубка получила то, что заслужила. Любимого, изгнание и изумруды.

– У меня взрослые сыновья. Я не считаю себя старухой лишь из упрямства, но подобной мерзости я еще не встречала.

– Ты могла ее просто не узнать. – Гектор глубоко вздохнул и потряс головой. – Бертраму хорошо, а мне завтра в Алат, а оттуда – в Агарию. Алва желает видеть витязей в Талиге, а не в Бордоне, Алексис будет вне себя от счастья. Не получить с него за это счастье отступного – неприлично, я перестану себя уважать как экстерриора.

– Рассказать тебе, как крестьяне платили налог на весну, не зная, что лишить ее невозможно?

– Рассказать тебе о собаке, по доброте душевной шепнувшей волку, что хозяин не взял ружья? – парировал братец. – С твоего разрешения пойду прилягу. Обеда все равно не вышло, а завтрак мне молитвами Бертрама достался просто чудовищный.

Тень акации делала камзол Гектора кружевным. Усталости такая тень не скроет, и не такая тоже, слишком уж хорошо они друг друга знают.

– Ложись. – Арлетта поправила волосы. Тоска об уходящих отступила, наверное, побрела по конским следам. – А что до завтрака, то в этом доме последнее время заправляют посторонние мужчины. Не успеет уехать один, нагрянет другой – и ну распоряжаться...

Сбежать в сад под акации или заняться делами? Пожалуй, все-таки делами, уж больно их много, а Гектора на все не хватит даже вместе с Валмонами.

– Бертрам, – окликнула женщина, ныряя в прохладу гостиной, – посланник Анри-Гийома... Тот, которого поймал еще Райнштайнер, где он? Все еще в Валмоне?

– Наверное. – Умей граф делать большие глаза, он бы их сделал. – Но почему графиня Савиньяк спрашивает про офицерика, который даже не успел стать мятежником?

– Потому что он успел стать братом господина Карваля. Потому что господин Карваль, если я правильно поняла вашего сына, значит больше господина Эпинэ. Потому что я отправляюсь в Олларию.

– Что ж, – вздохнул Бертрам, – придется вас проводить. Это прекрасный повод для посещения столицы, не так ли?

Арлетта рассмеялась. Поздняя весна дышала жасмином, как в юности.

3

Очередной «Баран» оказался овцой, причем не красной и не крылатой, а загулявшей. Зеленые зайцы с урготского тракта и те выглядели пристойней, о чем Валме не преминул сообщить. Алва согласился и недрогнувшей рукой послал коня мимо трактира. Марсель герцога не удерживал, хотя остатки пуза уже несколько хорн молили о снисхождении. Увы, сумки были пусты, а молодыми побегами офицеры для особых поручений не питаются. Виконт проглотил слюну и продолжил светскую беседу:

– Итак, мы возвращаемся в столицу, – задумчиво произнес он, шаря глазами по зеленеющим окрестностям в поисках гостеприимного дымка.

– Вы так думаете? – Серый в яблоках маршальский полукровка до такой степени отличался от Моро, что не вспоминать покойного мориска было невозможно.

– Мы взяли слишком на восток от Придды, – обосновал свои выводы Валме, – слишком на запад от Варасты и слишком на север от всего остального. Остается Оллария. Меня это устраивает.

– У вас там дела?

– У меня там Котик и посольство. После вашего отъезда я собирался вплотную заняться обладателем множества штанов и потому не объявлял о своей отставке.

– В таком случае, сев на Моро, обладатель поступил в высшей степени мудро.

– Вы так думаете? – Марсель с легким сомнением взглянул на спутника. – Конечно, то, что не нравится Валмонам, должно быть убрано, но я пока лишь виконт.

– Вы себя недооцениваете. Я самого высокого мнения о вашем батюшке, но хватать за шиворот мироздание только потому, что в столице не стало цветочниц, граф Бертрам, в отличие от вас, не стал бы.

– Если их не стало из-за мироздания, к кошкам его! – Ворон в кои-то веки был не прочь поболтать, упускать такой шанс Валме не собирался. – Я тут вспоминал нашу с вами первую прогулку и младшего Манрика... Ведь был секундант как секундант, а потом взял да и сбесился вместе с прочими фламинго. Тоже, скажете, мироздание?

Батюшка бы не преминул уточнить, что птицы, в отличие от медведей, беситься не могут, но граф был пристрастен: Манрики пакостили на севере, а Колиньяры – под самым носом.

– Манрикам не повезло, хотя они думали наоборот. – Алву образ бешеных фламинго не покоробил. – Наш общий друг Бонифаций наверняка бы назвал это искушением, уж слишком во многих сидит маленький Франциск и толкает строить свои королевства и считать чужие промахи. Дескать, я не хуже, я тоже могу, только дайте!.. Манрикам судьба решила дать. На Леопольда свалилось то, о чем он мечтал, но на что не надеялся. И задавило. Вместе с Талигом.

– Может, Талиг и не земной Рассвет, – заявил Валме и сам себе удивился, – но в нем бывало весело. Я не о цветочницах, хотя и о них тоже. Люди жили, чего-то ждали... Пока я не увидел Ракану, я и подумать не мог, каким славным местечком была Оллария, а уж каким милым теперь кажется Сильвестр... Не умри он, сколько уродов так бы и прожило людьми. Даже кем-то уважаемыми... Вам скучно?

– Скорее смешно.

– Что смешно? – не понял Марсель. Глаза у Алвы все еще были хороши до неприличия, но вот взгляд...

– Смешно, как быстро все рушится. Год назад мы жили в другом мире и занимались милой ерундой. Она даже казалась важной.

Ерунда была действительно милой, особенно угощаемый вином Штанцлер.

– Рокэ, я так и не понял, – поторопился загладить непрошеную сентиментальность Валме, – зачем ызаргам магнусы?

– Ызаргам незачем, – Ворон почти улыбался, – а вот магнусам... В пресловутых Гальтарах считали, что после смерти всем полагается спутник, а вот какой, зависит от заслуг покойного. Мориски пошли дальше и избавили Леворукого от лишней возни. В Багряных Землях мерзавцев отправляют в Закат с готовыми спутниками. Раньше ызаргов ловили в степи, потом начали разводить и даже вывели несколько пород. Кажется, даже есть одна лысая...

– Брр! – скривился Валме. – Я бы предпочел захватить с собой Котика, но по отношению к нему это было бы свинством. А вы возьмете с собой какого-нибудь Килеана?

– Если буду знать заранее. Боюсь, я вряд ли замечу свою кончину, так как очнусь в Закате в вашем милом обществе.

– В таком случае, – воспрял Валме, – нам все-таки стоит выпить на брудершафт. Кстати, я вижу впереди подходящее местечко...

Глава 7
Талиг. Хербсте Печальный Язык. Оллария

400 год К.С. 18-й день Весенних Волн

1

Вчера они начали слишком поздно, так как вышли к переправе далеко за полдень. Первую атаку Жермон предпринял сразу же, не дождавшись подхода основных сил. Дриксы удивились, но не сплоховали. Оставив в покое форт, «гуси» в полной готовности и по всем правилам развернулись к новому противнику. Мушкетные залпы и частокол пик выглядели более чем убедительно, и Ариго не упорствовал. Он отвлек внимание на себя, для начала этого хватило.

Спустя час подтянулись два первых полка пехоты, и Жермон вновь повел людей вперед. Дело пошло. Укрепление «гуси» соорудить то ли не успели, то ли не озаботились. Противники сошлись, как любят писать стратеги, «в поле», то есть на довольно-таки широком лугу у подножия прибрежного холма. Очень пологий и длинный склон вел к тыльной части форта, слева проходила ведущая к реке дорога, справа, за небольшой рощей, если верить карте, начинались плавни, в которых особо не порезвишься.

Жермон карте поверил и решил, что при таком раскладе чем проще, тем лучше. Пехоту – оба полка – он двинул в лоб, кавалерию отправил в обход флангов. Своей конницы у дриксов на этом берегу не имелось, и в этот раз не стал упорствовать уже их командир. Не дожидаясь охвата, он начал отступать к прибрежной роще, где попробовал задержаться. Ариго не позволил – роща заметно уступала торским лесам и вполне подходила для сражения. Собственно, стычка в ней и оказалась самым кровавым событием вчерашнего дня.

Когда все кончилось, под деревьями нашли с полсотни мертвых гостей, талигойцы потеряли столько же. Вечер грозил вот-вот перейти в ночь, и обе стороны, не сговариваясь, решили, что с них хватит. Чувствовавшие себя победителями талигойцы расположились на отбитом лугу и в брошенных рыбаками домишках. Одному батальону не повезло – не желая сюрпризов, Жермон отправил его на ночевку в рощу и туда же велел подтянуть легкие пушки. Предосторожность оказалась излишней – под сенью дерев было тихо до безобразия, зато ночью подошел последний батальон и артиллерия. Теперь Жермон чувствовал себя уверенней. Выспаться, разумеется, не удалось, но ожидание схватки бодрило не хуже столь любимого сонями шадди и точно так же горчило, но если что-то налито – пей.

Генерал отпустил брадобрея, в первый раз за день подкрутил усы и бодрым шагом покинул белый домик, уступленный по осени местным священником коменданту форта Печальный Язык и переуступленный приведшему подкрепление генералу. Комендант Рёдер был не просто гостеприимен, но откровенно счастлив. В первую очередь тем, что главный здесь больше не он. Ариго полковника за это никоим образом не осуждал – Рёдер был человеком смелым и толковым. Когда дриксы начали переправу, он не растерялся. Оставив один из двух имевшихся в его распоряжении батальонов стеречь форт, полковник повел второй навстречу десанту.

Сбросить «гостей» в реку одним ударом не вышло, дриксы стояли твердо, и их полку все прибывало. Рёдеру пришлось отступить и подумать об обороне – «гуси» обнаглели настолько, что окружили форт и даже попробовали атаковать. Неудачно, но с первого раза только яйца вдрызг... Дриксы притихли, выжидая, пока на северном берегу аккурат напротив форта не вырастет мощная батарея. Первые залпы прозвучали едва ли не в тот миг, когда Жермон и фок Варзов поднимали прощальные бокалы.

Талигойцам отвечать было нечем – пушки форта для стрельбы через Хербсте не годились; другое дело, что и дриксенская игра свеч пока не стоила. Печальный Язык строился сразу после Двадцатилетней, а значит – на совесть, вдобавок Рёдер укрепил старую кладку, подсыпав, где можно, земли. Чтобы разнести форт, «гусям» предстояло сжечь немало пороха, а не овладев Печальным Языком, моста в узости не навести – бомбардиры Рёдера пристрелялись как следует. Дриксы попробовали погарцевать на самом мысу и получили по каскам со второго выстрела.

Больше темно-синие кавалеристы на Языке не красуются, и понять их можно, но дальше-то пушки Рёдера неопасны. Странно, что берег в обе стороны пуст – никто не умывается, не набирает воды, не греется на солнышке, наблюдая за фортом. Конечно, в прибрежных кустах кто-то сидит, благо заросли сползают до самой воды. Воды... А вода стоит еще высоко... Парой недель позже будет проще и переплывать, и мост наводить, а уж через месяц... Но Бруно ждать не стал. Этого Жермон не понимал, несмотря на объяснения хоть фок Варзов, хоть Ойгена.

Бестолковый генерал снова подкрутил усы и мимоходом потрепал по шее обозную лошадь. Та благодарно вздохнула и прикрыла глаза. Обычное утро в военном лагере, сколько их таких уже было... Жермон шел среди палаток, как ходил по стенам Агмарена, и наслаждался почти тишиной. Дриксы еще не возобновили обстрел форта – противостоящий Ариго генерал, будучи человеком методичным, начинал и заканчивал пальбу в одно и то же время, подтверждая мнение Вольфганга о незыблемости царящих у Бруно порядков. Сперва завтрак, а потом обстрел. Сперва обстрел, а потом ужин и сон. До завтрака и нового обстрела. Все очень солидно, очень продуманно и очень просто.

Жермон еще терзался сомнениями средь мариенбургской сирени, а дриксенская конница выходила к Хербсте. Прямо против форта. К длинному мысу, подарившему рыбацкой деревушке и переправе самое дурацкое из слышанных Ариго названий. Кавалеристы горделиво горячили коней перед носом Рёдера, а «гусиная» пехота скромно переправлялась в полухорне выше по течению. Скромность не помогла – Рёдер разведкой не пренебрегал. О подходе дриксов полковник узнал за несколько часов и тут же разослал дозоры, каковые и обнаружили в камышах лишних «птиц»...

Запах приправленной мясом каши намекнул, что пора бы и к столу, но Ариго всегда доводил обход до конца. Взгляд привычно ловил каждую мелочь и так же привычно убеждался – порядок. Солдаты собирались у костров, вытаскивали и протирали ложки, пересмеивались в предвкушении завтрака. Сердобольный кашевар прикармливал местного лохматого пса, пес смотрел умильными глазами и усердно вертел хвостом. Еще не старый сержант распекал троих мушкетеров, растерявших «в этих проклятущих зарослях» какое-то казенное имущество. Утренняя суета просто отлично успокаивает, а вчерашний успех... Вообще-то, ему следует радоваться. Именно так Жермон и сказал попавшемуся навстречу Рёдеру. Тот охотно согласился и пошел рядом с начальством.

– Мои люди еще не вернулись, – на всякий случай напомнил Ариго, – я сужу о противнике со слов ваших разведчиков.

– Ничего нового нет. – Рёдер вздохнул и даже развел руками для убедительности. – Могу только повторить, что конницы на марше у «гусей» было никак не менее четырех тысяч. В основном драгуны и еще легкая кавалерия. Пехоты мои ребята толком не разглядели, ну да вы с ней уже встречались. «Крашеные» на наш берег не совались, но батарею ставить помогали, я сам видел. Думаю, пехоты за рекой будет побольше, чем три тысячи.

– Согласен. – Рёдер – служака опытный, вряд ли ошибется в таком деле. – Примем, что наши силы равны во всем, за исключением артиллерии. Если дриксы приволокли тяжелые пушки, могли привезти и что-нибудь полегче. Теперь подтащат к тихому берегу и в нужный момент прикроют лодки с десантом.

«Бу-бух», – утвердительно ответили с северного берега. Первое за сегодняшний день ядро врезалось в склон холма. Жермон кивнул явно рвущемуся на свои стены полковнику и повернул к приютившему его домику. На крыльце, повторяя события полугодовой давности, стоял капрал с котелком.

– Мой генерал, завтрак!

– Поставь на стол.

Капрал ушел, генерал снял крышку. В котелке была не курица с чесноком, как в Лауссхен, а приправленная мясом овсянка. Сейчас вверенным генералу Ариго частям надлежало не покидать позицию, а отстаивать оную, но ощущение странной общности событий не оставляло. Может быть, потому, что ждать подмоги снова не приходилось – фок Варзов и так дал авангарду больше, чем надеялся Карсфорн. И больше, чем взял бы сам Жермон. Участок берега, пригодный для переправы сколько-нибудь значительного отряда, не очень велик. Корпус прикроет его полностью, сил хватит, но сперва – успевшие перебраться через Хербсте «гуси».

Грохот пушек не стихал, но гибель от отсутствия аппетита Жермону не грозила и в менее уютных обстоятельствах. Капрал мог принести и больше, командующий бы справился, но не бежать же за добавкой... С минуту Жермон слушал канонаду, потом стряхнул с мундира крошки и отправился воевать.

Карсфорн, Ансел и Лецке уже ждали у коновязи, их утренний доклад вышел коротким и ясным – все части выдвинулись на указанные накануне позиции и готовы к новому бою.

– Что ж, осталось доделать то, что не успели вчера. – Хороший начальник штаба всегда предвосхищает приказ командующего. Карсфорн был хорошим.

– Мы это должны сделать, Гэвин. Просто должны, и все. К роще, господа.

2

Свое письмо Дикон так и не опознал, хотя личных бумаг Альдо оставил немного – тщательно запертое бюро оказалось полупустым. Послания урготской принцессы, вирши графа Медузы, несколько доносов, в том числе о том, что баронесса Сакаци и Матильда Ракан скрываются в Нохе, – и все. Донос Эпинэ перечитал несколько раз, написано было убедительно. Не знай Робер, что Мэллит в Хексберг, сам бы поверил. Кто-то очень хотел, чтобы Альдо пошел на открытую ссору с Левием, но вмешалась судьба и вороной мориск.

Эпинэ сунул ядовитый листок назад в бюро и повернул ключ. Он взял только письма Елены. Альдо вряд ли бы принес ей счастье, но девочка умудрилась влюбиться, принцессе был нужен Альдо Ракан, а не трон. Совсем как Мэллит, только гоганни успела освободиться, а маленькая урготка – нет, и Роберу было ее щемяще жаль.

– Надо найти потайной ящик, – напомнил о себе Дикон. Он сидел в кресле и вертел в руках рогатую безделушку. После смерти сюзерена мальчишка похудел и стал совсем дерганым. Отправить бы его куда-нибудь, так ведь не поедет, да и рановато... Кости срослись, но путешествовать и тем более драться нельзя.

– Лично я за это не возьмусь... Ты уж извини, но Альдо вряд ли стал бы прятать твое письмо и оставлять на виду то... что он оставил. У него была привычка жечь бумаги, так что не беспокойся.

– А шкатулка? – не унимался влюбленный, – Мы ведь ее не нашли.

– Хранись в шкатулке письма, она была бы здесь. Скорее всего, Альдо вернул в нее браслет Октавии и отправил в сокровищницу или еще куда-нибудь. Можно расспросить слуг.

– Наверное, – протянул Дикон. – Робер, давай я посмотрю еще раз.

– Ты уже смотрел. Хотя если тебе так хочется...

Пусть ищет, все лучше, чем с больным плечом громыхать ржавым железом.

– Ты можешь идти, у тебя много дел.

– Ну, спасибо! – Вот ведь паршивец... – Хочешь прочесть вирши Сузы-Музы без свидетелей? Насколько я помню стихосложение, граф перешел с триолетов на рондели.

Но после смерти Альдо не появилось ни единой строчки. Медуза сказал, что хотел, и затих. Или пропал, но не Салиган же это был!

– Робер, – Мевен на титулы не разменивался, за что Эпинэ был ему искренне признателен, – тебя ищет Ноймаринен.

– Он меня уже нашел. Мы все обсудили.

– Он ищет тебя еще раз. Можешь к нему присоединиться после аудиенции, она уже заканчивается.

– Присоединюсь. Дикон, заканчивай, все равно тут ни кошки нет.

– Ты бежишь на свист этого... Литенкетте, как собака.

– Заканчивай. – Еще немного, и граф Эрвин вытеснил бы из сердца Дикона самого Придда, но, к счастью, ноймар едет на юг.

– Суконщики передают свои извинения. – Мевен как ни в чем не бывало заговорил о другом, не забыв встать над душой у копавшегося в бюро ревнивца. – Они рассчитывали на подвоз из Грауфа, а тот опаздывает.

– Не только он, фураж тоже не подвезли. Наверняка опять мародеры... Я скажу Карвалю, пусть проверит Надорский тракт. Дикон, его высокопреосвященство интересуется твоим самочувствием. Он отдал распоряжение пропустить тебя в Ноху еще две недели назад...

– Я здоров и буду у сюзерена этой ночью. – Дикон захлопнул дверцу красного дерева, словно торопясь прищемить чей-то нос. Без сомнения, породистый.

3

Негромко переговаривались следовавшие за своим командующим штабные. За рекой регулярно и безопасно для всадников громыхало. Дриксы старались вовсю – ядер у них хватало, а дотошностью подданные кесаря отличались всегда, вот и долбили талигойские укрепления от рассвета до заката. Конечно, из-за ширины Хербсте точностью обстрел не блистал, а подтянуть орудия по воде не сумел бы сам Вейзель, но ядра нет-нет да и попадали в цель. Камень упорно спорил с чугуном, но нет стен, которых не продолбить, если располагать временем и средствами. У «гусей» было и то и другое.

Ариго узнал облюбованное с вечера место и придержал коня. Утренний взгляд на окружающие красоты подтвердил: привычного правильного боя, с его ровными линиями и мерной маршировкой, не будет. Самолично излазивший здешние берега Рёдер клялся, что дриксы засядут на полоске более или менее твердой земли вдоль реки, где они первоначально и высаживались. Выше по течению становилось совсем уж топко, со стороны берега шла череда невысоких холмов, ну а за холмами, ниже по течению, – та самая роща...

– Это вам не вчерашний луг, – вынес вердикт оказавшийся рядом Ансел.

Жермон кивнул. Штурмовать основательно заросшие холмы было удовольствием невеликим. Можно напомнить, что в Торке неудобная местность – в порядке вещей, а можно и не напоминать. Главное, кавалерии здесь не развернуться – лощины с крутыми склонами, русла ручьев, заросли водопляски и овражника почти в человеческий рост – все это не позволяло конникам показать свои возможности.

– Лецке, отдайте Джорджу два эскадрона драгун. Пусть повоюют в пехоте. Как там пушки?

– Выкатывают поближе к холмам. На руках. Только будет ли от этого толк?

– Смотря какой. Свои пушки за спиной придают бодрости.

– Разве что... – Джордж Ансел выразительно пожал плечами. – Что ж, мы на месте. Каков приказ?

– Наступаем поротно, – решил Ариго, – иначе здесь не построиться. Не спешить, не увлекаться, но и под обстрелом топтаться не сметь. По кустам, наудачу, огонь не открывать. Стрелять, только увидев противника. Кавалерии придется, вы уж простите, Лецке, идти сзади. Вперед вас пускать нельзя, а места на флангах нет как такового. Собьем «гусей» с холмов – дальше будет поровнее.

– Рёдер говорит, – напомнил Ансел, – дальше, на берегу, посвободней. Там можно и батальонными колоннами попробовать.

– Это вам придется решить уже в кустиках. Где можно, собираете роты вместе. Главное, не оказаться поодиночке перед сплоченными дриксами.

Радости на офицерских лицах было немного, но, как сказал бы Ойген, которого Жермону отчетливо не хватало, война – это необходимость, в нашем случае довольно-таки неприятная.

– Удачи! – подбодрил подчиненных генерал, и неровная, раздробившаяся на отдельные части черно-белая линия поползла в холмы. Огонь противник открыл почти сразу. Над зарослями тут и там всплывали белые дымки, выдавая позиции стрелков. Линии в таком лабиринте не построить, вот и поставили людей где придется. Надо полагать, с приказом – постреляете и ходу, но удирать «гуси» не торопились, напротив. Мушкеты огрызались все чаще. В ответ рявкнули талигойские пушки. Ядра прошивали несчастный кустарник, больше подбадривая наступающих, чем нанося урон противнику. Ансел не останавливался, упорно продвигаясь вперед, несмотря на пакостную местность. Кое-где, чтобы обойти особенно неудобные участки, разбиваться на части пришлось даже ротам. Пули то и дело выталкивали из строя очередную жертву, но мушкетеры упорно сближались с пока еще толком и невидимым врагом.

Это произвело впечатление. Должное. Дриксенский огонь стал реже, а затем прекратился. Сбежали или готовятся к решительной контратаке?

Ансел думал о том же. Движение замедлилось, став еще более осторожным. На левом фланге громыхнул нестройный залп одной из рот – увидели кого-то или просто не выдержали?

Загремело по всей линии наступающих. Значит, все-таки видят!

Талигойцы продолжали стрелять, зато замолчали дриксы. Никто не выскакивал из зарослей, навязывая рукопашную, мушкеты и те притихли. Чуть помедлив, черно-белые роты вновь двинулись вперед, уже увереннее. Еще немного... Вершина!

Жермон оглядел свою не столь уж и многочисленную свиту. Карсфорн с безмятежным видом озирал окрестности, Лецке играл желваками – хотел в бой, но понимал, что эти холмы не его.

– Наверх, господа! Мы слишком отстали.

Гэвин красноречиво вздохнул. Он не любил, когда его генералы «пренебрегают опасностью без должной на то необходимости», но терпел, отыгрываясь при первой же возможности. Свои собственные похождения небрежением полковник, видимо, не считал.

Жермон хмыкнул, предвкушая очередную нотацию, подкрутил усы и полез вслед за своими солдатами. Полез пешим – утруждать коня и рисковать его ногами не хотелось. На холмах вновь началась стрельба. Теперь залпы гремели с обеих сторон.

– Кажется, началось настоящее дело, Гэвин.

– Да, господин генерал, очень на то похоже.

4

– Наконец-то, – улыбнулась Катарина, – наконец-то ты зашел, а то Эрвина я вижу чаще, чем тебя.

– Я исправлюсь, – пообещал Робер, целую горячую щечку. – Придет Дорак и будет обо всем думать, а я стану держать тебя за руку.

– Повитуха это сделает лучше, – засмеялась сестра, – а ты все равно отыщешь себе какое-нибудь дело.

– Пока я нашел дело тебе. Есть девушка... Елена Урготская, вот ее письма... Я был вынужден их прочесть, там нет ничего важного, кроме... любви. Наверное, письма надо вернуть, только девушка была влюблена в Альдо и писала... слишком откровенно. Ее отцу теперь это вряд ли понравится.

– Не думаю, что это ему нравилось и раньше. – Катари задумчиво свела брови. – Фома просто тянул время. Жаль, если девочка влюбилась всерьез. Живого можно забыть, а несбывшееся в юности – это навсегда... Конечно, я напишу принцессе Елене, но сами письма лучше оставить здесь. Пока не будет надежной оказии.

– Ты – умница, – Эпинэ с нежностью посмотрел на измученную молодую женщину. Ну почему выжил не Мишель, а он?!.

– Мне бы тоже не хотелось, чтобы читали мои письма, мои личные письма, правда, я ничего не писала. Не из осторожности, просто моих писем никто не ждал... Ты выглядишь усталым. Что ты сегодня делал?

– Проводил Ноймаринена до ворот и немного поболтал с Карвалем. На надорском тракте неблагополучно – дезертиры перехватывают обозы.

– Ты уверен? – Катари слегка подалась вперед. – В том, что это дезертиры?

– Добрая половина мерзавцев Люра разбежалась. На юге этой сволочи делать нечего, в Ноймаринен – тем более, а вот между Надором и Кольцом Эрнани... Многие оттуда родом, куда им еще деваться? Ничего, Карваль их приструнит. Ты в самом деле решила ехать в Ноймар? А как же Ариго?

– Я хочу увидеть детей, и я должна увидеть Георгию и рассказать ей про Фердинанда, иначе будет не по-людски, и потом... Скоро я избавлюсь от регентства, но королевой-матерью я остаюсь. Пусть все видят, что мы вместе – юг и север, вдовствующая королева и регент. Сейчас это не так важно, но к зиме... Жить станет трудно, труднее, чем раньше, люди устанут, будут недовольны. Нельзя давать им повод усомниться... в оставшихся Олларах.

– Леворукий! – некстати ляпнул Робер, глядя на сестру, то есть на королеву. Катари опять думала о том, о чем следовало подумать ему. – Прости, я совсем одурел, ты ведь ненавидишь политику...

– А тебе нравится быть Первым маршалом и вождем? Но ты справлялся и в Эпинэ, и здесь... И я пытаюсь как могу. Это хоть немного искупает то, что я натворила по молодости.

– Я натворил больше.

– Не ты. Тебя заставляли. Сначала – дед и отец, потом – мятежники, а я захотела стать королевой, только великих королев не бывает... Женщина становится великой только в любви и служении, я это поняла слишком поздно. Про герцога Алва по-прежнему ничего не известно?

– Я бы тебе сказал...

– Да, конечно. Я написала несколько писем, не очень королевских, но мне кажется, они нужны. Посмотришь?

Она просто хочет любить и быть любимой, а политику ненавидит и боится, но делает что может. Малышка разбирается в этом болоте всяко лучше, чем угодивший в маршалы даже не полковник. Стыдно.

– Ты все знаешь лучше меня.

– Но ты должен прочитать. Кто-то из регентского совета должен...

– Пусть читает Левий.

– Нет! Только не он... Я ведь пишу про Агарис. Мы должны помочь... Хотя бы тем, кто не хочет оставаться в Агарии, но советоваться о таком с Левием... Это будет выглядеть так, словно он тоже просит. Нас просит, а мы... я ему обязана не только жизнью.

– Ему обязаны все. – Слухи об Агарисе Робера трогали лишь в том смысле, что, окажись они правдой, Гайифе точно станет не до Талига. Эрвин Литенкетте думал так же, но в разгром Святого города верилось с трудом, просто от наплевавших на вековые запреты морисков ждали чего-то невероятного. – Ты торопишься, Катари. Толком еще ничего не известно, а обозник обознику еще и не такое наплетет.

– В Нохе звонит колокол, – сказала сестра и замолчала, словно все стало ясно. Хорошо бы послать ей цветов, узнать у Коко, где их берут, и послать, но для этого нужно добраться до Капуль-Гизайлей... Может, послать к Халлорану Сэц-Арижа с извинениями и вырвать этот вечер для себя?

– Тебе нужно отдохнуть, – решила Катарина. – Дай слово, что отложишь все дела и пойдешь спать.

– Я как раз об этом думал. Катари, если тебе скажут, что я люблю куртизанку, то это правда.

– Мне уже сказали. – Она улыбнулась, но в обведенных голубоватыми кругами глазах была грусть. – Я ведь снова живу среди женщин. Дженнифер считает баронессу Капуль-Гизайль отродьем Леворукого, но я принесла больше зла.

– Ты и зло? – На это можно лишь расхохотаться. – Катари, я в самом деле люблю Марианну.

– Тогда я хочу ее видеть.

– Где?! – Сестра не переставала потрясать. – Ты же не хочешь сказать...

– Я не в том положении, чтобы выезжать. – Катарина или не поняла его вопля, или, вернее, поняла слишком хорошо. – Пусть придет на утренний прием, а своим дамам я объясню, что... дружба с Марселем Валме и другими достойными кавалерами еще не превратила в чудовище ни одну... титулованную особу.

– Ваше величество, к вам герцог Окделл. – Выйди сейчас в садик Дженнифер Рокслей, Робер не выдержал бы и хихикнул, но это была теща бедняги Лаптона.

– Я устала, госпожа Мэтьюз. – Лицо Катари стало беспомощным. – Робер, как ты думаешь, это важно?

– Вряд ли, – честно сказал Эпинэ. – Но ведь ты дала аудиенцию графу Литенкетте...

– Эрвин уезжал. – Светлые глаза смотрели в такое же небо. – Я надеялась, что он возвращается в Ноймар, и хотела передать с ним письмо. Странно, я почти не вспоминала о Жермоне, а теперь просто места себе не нахожу. Пишу, пишу, пишу, а письма словно в Закат летят. Неужели он так и не простит?

– Просто граф Ариго занят, – утешил Эпинэ. – Я был такой же свиньей. Жозина ждала писем, а я, видите ли, воевал.

Глава 8
Талиг. Печальный Язык Оллария

400 год К.С. 19-й день Весенних Волн

1

День проходил без неожиданностей и связанных с ними волнений. Батарея за рекой монотонно била по форту. Ядро следовало за ядром, и в цель они попадали, надо признать, все чаще. Ничего удивительного – за неделю можно и пристреляться, зато остальная армия скромничала. Пехота вообще не показывалась, а кавалерия заявила о себе только раз: разведчики донесли, что в хорне ниже форта на берегу замечено около эскадрона драгун. Спуститься к самой воде в этом месте можно было без особого риска, зато ширина Хербсте вызывала уважение, а южный берег вниз по течению, к слову сказать, весьма быстрому, для высадки не годился совершенно. «Гуси» посмотрели, пораскинули мозгами и переправляться, если у них и было такое намерение, раздумали, после чего исчезли, предоставив талигойцев артиллеристам.

Дриксы стреляли, дела в форте катились своим чередом. По шестнадцать раз проверять то, что и так проверено, глупо, и Жермон собрался немного размяться, благо непарный Катершванц остался с корпусом Ойгена. Подходящая площадка сыскалась сразу же, нашелся и Валентин, старательно зарисовывавший дриксенскую батарею, но фехтовальщики даже не успели сбросить мундиры. Помешал «лиловый» гонец.

Гирке доносил, что «гуси» вновь решили попытать счастья. Или не решили, но на берег они вылезли. Видимо, для разнообразия это была пехота, причем выше по течению. Махнуть рукой? Рудольф, тот умел сидеть и ждать, но Жермону перед боем от безделья становилось тошно, особенно если... Что за «если», генерал не понимал, поэтому просто окликнул легкораненого теньента, угодившего по такому случаю в порученцы.

– Бертольд.

– Да, мой генерал.

– Я отправляюсь к графу Гирке. Лагерь и форт остаются на генерала Ансела и полковника Карсфорна. Валентин, вы со мной?

– Да. Я несу ответственность за полученные сведения наравне с графом Гирке.

Отвечать не пришлось. С поросшего ядовито-зеленой травой пригорка Жермон ясно различал суету на дриксенском берегу. «Гуси», те самые «крашеные», без сомнения, готовились к переправе, хотя Хербсте здесь окружало настоящее болото. Пятачки твердой почвы были наперечет. Расчет на то, что фрошеры оставят этот лягушачий Рассвет без внимания?

– Гирке, у вас под рукой всего полсотни всадников?

– Да, и, к сожалению, не драгуны. В плавнях мои люди совершенно бесполезны, поэтому я счел возможным отправить сообщение одновременно вам и полковнику Лецке.

– Правильно сочли. – «Гусей» в камышах мелькает все больше, сколько же их соберется в гости? – Отправляйте второго гонца. Пусть Ансел гонит сюда еще один батальон, остальным – ждать. Если «крашеные» в самом деле волокут лодки, их для нас многовато.

Гирке вежливо промолчал, как и Валентин. Они были родственниками, но кто кому кем приходится, Жермон не помнил. Граф казался человеком опытным, даже странно, что в семействе супрема он умудрился так заматереть. Еще более странным казалось безоговорочное подчинение Гирке молодому герцогу, если, конечно, полковник не притворялся. Умные служаки, оказавшись в подчинении у титулованных дураков, часто так делают, хотя Валентин на покойного Манрика и иже с ним не походил. Парень вникал во все и не мешал там, где Гирке знал лучше. Не стремился он и трясти перевязью перед носом у Арно. И все-таки хорошо, что он здесь, а Сэ – при Давенпорте.

– Господин генерал, они начали спускать лодки на воду, – без всякого выражения сообщил Валентин. Мыслей командующего он, к счастью, не слышал.

– Вижу. – Не поздновато ли послали за пехотой? Налягут «лапчатые» на весла, высадятся, и гоняйся за ними по всему болоту! – Кто-нибудь может сказать, насколько их снесет?

Точно никто не знал, а гадать не захотелось.

Ожидание затягивалось. Жермон водил трубой – подсчитывал вытягиваемые на берег лодки и солдат вокруг них. Не меньше трех сотен... Нет, вот еще лезут, и все равно батальона пока хватает. Если он подойдет вовремя, разумеется.

Ариго прислушался. Без толку. Тишину нарушали разве что птицы, вернувшиеся к своим очень важным весенним делам, и всё та же канонада. Да еще иногда за спиной фыркали и звенели железом лошади. Странно, что здесь нет комаров. Болото есть, а комаров – нет. Может, травки какие-то... Ариго попробовал припомнить, что растет в болотах, кроме незабудок и осоки, но уроки мэтра Капотты вылетели из головы двадцать лет назад, а в Торке болот не было, как и лодок. И там не приходилось любоваться на приближающегося врага в обществе двух ледяных полковников и полусотни не годных для драки в камышах кавалеристов.

Будь рядом не Гирке, Жермон что-нибудь обязательно бы сказал. Вслух и громко. Но «лиловые» располагали к сдержанности, а дриксы вовсю спихивали лодки на воду, забирались внутрь, разбирали весла. Самые спорые могли бы уже отплывать, но осторожничали – ждали, пока на воде не окажутся все посудины. Ну ждите, ждите...

Топот копыт. Наконец-то.

– Господин генерал, приказ передан, эскадрон выступил. Скоро будет здесь.

– Здесь ему делать нечего. Дриксы высадятся ниже.

– Простите, господин генерал, ошибся. Полковник Лецке сказал, что свернет с дороги за тысячу бье отсюда.

Тысяча бье? Пожалуй, верно. Наконец-то отплывшие дриксы вовсю воевали с течением на середине залитой солнцем реки. Их снесло уже довольно прилично, снесет и еще, как раз в объятия драгун. Ариго тронул усы и подошел поближе к берегу, наблюдая за флотилией. Та шла быстро и слаженно, но отнюдь не казалась опасной. Солнечные блики, синее небо, зеленая травка, щебет птичек над головой... Простите, эти птички предпочитают крякать.

– Мой генерал, смотрите!

– Боюсь, «гуси» тоже заметили.

Справа, примерно там, куда нацелились дриксы, из прибрежных зарослей с шумом поднимались утки. Одна за другой. Леворукий, сколько же их тут!.. Серо-бурая стая с обиженным кряканьем шарахнулась к Хербсте, увидела лодки, кое-как развернулась и рванула наискось через реку. Все ясно – Лецке «повезло». С разбегу вломившись в заросли, драгуны спугнули всю эту мечту охотника, чем и подали весть о своем прибытии.

Весть оказалась незамедлительно принята, наверное, даже с благодарностью. Дриксы начали дружно поворачивать, по ним ударили разрозненные выстрелы – то ли один из дозоров, то ли не сдержался кто-то из драгун. С лодок ответили столь же редким и недружным огнем. Еще бы, слитный залп и перевернуть может.

– Леворукий... Удирают! – не сдержался Жермон. Придд и Гирке вежливо промолчали. На берег выскочил драгун отчего-то в одном сапоге. Выстрелил. Торопливо, не целясь, но «крашеный» на третьей слева лодке выпустил весло и навалился на товарища. Эта жертва оказалась единственной. Флотилия выскочила на середину реки, и пальба стихла сама собой. Талигойцы, увязая по колено в желтоватой грязи, один за другим выбирались из камышей. Можно было представить, что они сейчас думают о водоплавающих, хоть крякающих, хоть гребущих. Последние изо всех сил работали веслами, явно желая произвести высадку слаженно и без потерь. Правда, на собственном берегу.

2

В форт Жермон возвратился в задумчивости, из которой господина генерала вывел Рёдер. Мундир коменданта был изрядно запорошен известковой пылью – похоже, полковник проводил очередную ревизию пробоин.

– Во время вашего отсутствия, – с довольным видом отрапортовал комендант, – во вверенном мне форте ничего существенного не произошло. Потерь нет. Около часа назад дриксы прекратили обстрел. Привожу в порядок стены.

– А не торопитесь? – Ариго с сомнением глянул на зависшее над рощей солнце. – «Гуси» как прекратили, так и начнут. Они – народ упорный.

– Не начнут. У них орудие не выдержало. То ли банили плохо, то ли еще что. От нас не понять, но грохнуло – не приведи Создатель, а уж суеты... Горело что-то, пострадавших таскали, начальство аж с двух сторон прискакало. Эта пушка больше не стреляла, остальные дали по паре выстрелов и заткнулись. Видимо, испугались, чистятся теперь.

– Отлично. Будем слушать птичек. – Дались ему сегодня эти птички! – Как ваши стены?

– Держатся.

– Давайте поглядим.

Со стенами было не так уж и плохо, хотя в паре мест зияли приличные бреши. Солдаты споро закладывали их турами ^[16] и мешками с землей и песком. Птичек слышно не было, зато лягушки орали вовсю. Уютно пахло дымком. Не пороховой кислятиной, а мирной домашней горечью, обещавшей отдых и обед, то есть, конечно же, ужин – солнце уже цеплялось за верхние ветки, и смотреть на него было совсем не больно.

– Будет ветер, – решил генерал, отпуская рвавшегося к своим стенам полковника. Тот издал согласный звук и порысил к подносчикам мешков.

Посыпались мелкие камешки, в траве кто-то недовольно прошуршал. Еж... Поселился в тихом местечке, возможно, даже женился, и тут приперлись двуногие и все испортили. Ариго усмехнулся и топнул ногой. Еж прекратил движение и умело осуществил предусмотренный на случай внезапного нападения маневр – свернулся в шар. Застигнутой на марше армии так не суметь. Генерал тронул занявшее круговую оборону существо носком сапога и медленно побрел вниз по склону.

Готовность дриксов при первых же признаках опасности отказаться от переправы была понятна, но зачем при эдакой осторожности гнать через реку два батальона? И что «гуси» собираются делать завтра? Послезавтра? Жермон пытался разобраться в чужих замыслах и не мог. Неприятельский командующий начинал предсказуемо и грубо, но при малейшем сопротивлении сдавал назад. При этом сил за рекой хватало, чтобы в пару недель разбить форт с его не дающей навести мост артиллерией, отогнать талигойцев от берега и устроить наконец переправу, хотя чем это все закончится – неизвестно. На талигойском берегу шансы будут практически равны, только собираются ли «гости» терять эту пару недель и нужен ли им Печальный Язык вообще?

Если к дриксам в ближайшие дни подойдет солидное подкрепление, переправа им действительно нужна, и чем скорее, тем лучше. Нет – вопрос так и останется без ответа, а отправленная на тот берег еще при подходе к Печальному разведка, как назло, молчит. Хотелось верить, что капитану Баваару удалось избежать встреч с чужими разъездами, только найдет ли он что-нибудь важное? Жермон отнюдь не был уверен в том, что искомое вообще имеется, и эта неуверенность играла с генералом, как кошка с мышью. Пойми Ариго, что кошмар фок Варзов сбылся и авангарду предстоит сдерживать целую армию, он бы вздохнул с облегчением. В первый момент.

Голод, свежий воздух и входящие в экстаз лягушки просветлению не способствовали. Жермон смотрел на темнеющую на глазах рощу, словно там скрывался ответ. Хотелось сразу и спать, и есть, и стянуть сапоги, требовалось доругаться с Карсфорном на предмет самовольной отлучки к Гирке и написать наконец Вольфгангу, а командующий авангардом стоял на пригорке, подставив лицо плохонькому ветерку, и безуспешно пытался думать.

– Господин генерал, я понимаю, что это несколько бестактно, но чем лучше у нас идут дела, тем вы серьезней. Я не могу найти поводов для беспокойства, но у меня нет и вашего опыта.

Молодой Придд. Тоже бродит и мыслит... Надо же, какой чуткий! Возвращаясь в форт, они ехали бок о бок. Позади наперебой обсуждали незадавшуюся переправу, кто-то очень похоже изобразил шум крыльев взлетающей стаи, вызвав общий смех. Офицерам и в голову не приходило беспокоиться...

– То есть вы, Валентин, поводов для тревоги не видите?

– Господин генерал, по моему мнению, несколько дней у нас точно есть; как дальше – не представляю.

Не представляет он... А господин генерал понимает еще меньше.

– Тогда оцените наше положение. Представьте себе, что вы... Карсфорн.

– Господин генерал, если вы хотите услышать, что причин для беспокойства нет никаких, то полковник Карсфорн об этом уже неоднократно докладывал.

Именно что неоднократно, а из Придда того и гляди вылупится второй Райнштайнер, только Ойгена вариты не волнуют. Барон озабочен погасшими маяками, а Валентин, похоже, нет.

– Хорошо, вы не Карсфорн, а кто вам угодно, главное – что здесь, по-вашему, происходит? И прекратите напоминать мне, что я – генерал. Без вас знаю.

– Слушаюсь, господин Ариго. По моему мнению, пока форт своими пушками прикрывает узость, противник ничего не сможет сделать. Что будет дальше, не могу сказать, но наших сил должно хватить, чтобы не дать дриксам захватить часть этого берега и удержать его. Разумеется, если к ним не подойдут крупные силы и не случится каких-нибудь неожиданностей.

– А если случится? Кстати, вы ужинали?

– Нет.

– В таком случае составите мне компанию.

3

Через дорогу шмыгнула здоровенная крыса, но поворачивать Ричард не стал, даже вспомнив Лаик и пари с судьбой. Юноша так и не узнал, кто тогда выиграл – он или принявшая облик серой твари подлость. Если судить по всему случившемуся потом, крыса выжила, но это не повод опустить руки и не исполнить клятв. Дик слегка придержал Сону и окликнул Блора:

– Вы верите в приметы, полковник? Я – нет!

– Не могу сказать, что верю, – северянин говорил удручающе медленно, зато рука у него была очень быстрой, – только ржавую луну за спиной я бы иметь не хотел.

Вспомнил Нокса. Бедняга в свой последний вечер жаловался на то, что месяц стал ржавым, хотя тот был самым обычным. Солдаты верят, что луна впитывает еще не пролитую кровь, но полковника не зарезали, а задушили. Как какого-то... зайца. «Спрут» их всех застал врасплох, с этого и началось; или черная полоса пошла с безумной старухи, бросившейся под копыта Алмаза в день коронации? Проклятия сумасшедших, если их сразу же не смыть текучей водой, прилипают накрепко, но Повелитель Скал слишком торопился к своему государю, чтобы свернуть к Данару...

– Вы ведь служили с Ноксом еще в Северном Надоре?

– Да, монсеньор, но мы почти не были знакомы. Монсеньор, мне бы не хотелось оставлять вас в Нохе на всю ночь. Поймите меня правильно: дело не в том, что я не доверяю кардиналу, хотя я ему и не доверяю. Чего хорошего можно ждать от эсператиста? Хапуги они все и лицемеры. И всегда такими были. Что ни говори, правильно эту братию из Талига выдворили.

– Разделяю ваше мнение, – усмехнулся Ричард. – Марагонец хотя бы был воином, что, конечно, не делает его законным королем.

– Монсеньор, вы спросили про приметы. – Династические вопросы Блора не занимали. Что ж, полковники вправе не задумываться о подобных вещах. – Ноха – дурное место, так все говорят, все, кто нес возле нее караул. Люди Халлорана видели над стенами нехороший свет, как раз напротив главного храма. Похоже на костер в тумане, только зеленый. И лошади беспокоятся, а ночами в Нохе звонит колокол. На самом деле его нет, а он звонит... Клирики – Леворукий с ними, а вам туда ехать не стоит.

– Я не могу не ехать, – просто ответил Дик. – Меня обязывает моя честь. Пусть другие забыли и отреклись, я свой долг сюзерену отдам. Скалы помнят.

– Как будет угодно монсеньору. – Больше Блор не настаивал, он и так сказал слишком много. Можно подумать, герцог Окделл не знает, что болтают про Ноху, но в Лаик тоже звонил незримый колокол и бродили призрачные монахи. И Сона туда идти не хотела, ну и что? Призраки еще никого не убили и не предали. Смерть предпочитает сталь, яд, даже конские копыта...

– Я не боюсь того, чего нет, – сказал Ричард скорее себе, чем спутнику. – Я и так слишком задержался.

Задержался, желая прийти к сюзерену со Щитом. Увы, ни в Арсенале, ни в дворцовых хранилищах обнаружить реликвию не удалось. Ричард перерыл горы дряхлого оружия, облазил чуть ли ни сотню подвалов, отыскал в канцелярии супрема вывезенные из Надора книги, самые старые из которых принадлежали кансилльеру Джеральду, но ни разу не почувствовал зова. Оставалось предположить, что ключ к силе Скал не в столице.

Мысли юноши все чаще обращались к Юлиане Надорэа. Эта предшественница Айрис была обручена с анаксом, но сбежала к безродному Манлию. С такой сталось бы прихватить фамильную реликвию, тем более что ее потомков прямо-таки преследовала удача. Стать полукоролями уже в Золотой империи, пережить ее падение и падение Талигойи, не растеряв при этом ни владений, ни влияния и не потерпев ни единого поражения... Такое удавалось разве что Алва, но их возносил Ветер. Ноймаринены на первый взгляд были никем, но Мевен, которого Дикон осторожно расспросил, упомянул о висящем в ноймарском гербовом зале щите Манлия, и на этом щите был ощерившийся пес.

Сюзерен как-то обмолвился, что бога Скал сопровождали собака и вепрь. Оставалось добраться до ноймарского Гербового зала, и судьба такую возможность предоставила. Эрвин Ноймаринен передал Катарине приглашение, более похожее на приказ, – вдовствующей королеве предлагалось переехать после рождения сына и до окончания войны в Ноймар. Катари рвалась в свою Ариго, но отказать всесильному герцогу не дерзнула. Дикон был этому почти рад.

Айрис последовала за опальной госпожой в Багерлее, откуда всех выпустил Фердинанд. Что ж, Ричард отправится за своей королевой в волчье логово. Там помощи ждать неоткуда. Там можно рассчитывать только на себя и немного на Силу Скал.

Если Щит узнает истинного хозяина, всевластию ноймаров конец, а если реликвия в другом месте... Что ж, хуже, чем сейчас, уже не станет. Сюзерен мертв, древние знания утрачены, олларовское отребье подняло голову... Единственная преграда на пути временщиков – одинокая королева и трое эориев, двое из которых не желают знать, кто они есть. Робер думает только о фураже и займах, его даже не оскорбило высокомерие Эрвина, а Дэвид себя заживо хоронит. Он называет себя и свою семью предателями. Рокслеи и предательство... Святой Алан, это даже не смешно!

Тихое жалобное ржание, почти плач. Сона. Не хочет в Ноху, но пойдет, как пошла в Лаик и в Дору. Лошади могут шарахаться от теней – дорогу все равно выбирает всадник.

– Монсеньор, как вы помните, во Внутреннюю Ноху эскорт войти не может. Не скажу, что мне это нравится...

Дику это тоже не нравилось, но не зарежут же клирики члена регентского совета! Пусть Повелитель Скал не любит кардинала и не скрывает этого, голубиный недомерок все же не Сильвестр. Он интригует, а не убивает.

– Стучите.

– Как будет угодно монсеньору.

Калитка открылась тотчас – люди Левия были хорошо вышколены. Вышедший навстречу капитан казался знакомым, но имя Дикон если и слышал, то не вспомнил.

– Я пришел провести ночь у гроба своего государя. – Дик был холоден и спокоен. Блор вряд ли догадается, что его господину хочется сбежать, а монахи тем более.

– Все в порядке, сударь, – вежливо произнес серый капитан. – Нас предупредили, но прошу вас спешиться. После известных событий его высокопреосвященство распорядился не допускать во Внутреннюю Ноху чужих лошадей.

4

Они были голодны как волки, вернее, как волк и какой-то другой зверь, очень вежливый и достаточно хищный. Гость уплел никоим образом не меньше хозяина, но надо было видеть, с каким изяществом он это делал. На миг Ариго стало неудобно за собственные манеры, потом генерал об этом забыл, высказывая свои опасения уже четвертому собеседнику. Придд слушал, не забывая двигать челюстями. Если он и полагал свое начальство излишне мнительным, то не подавал вида, зато сам Ариго с каждым словом убеждался в собственном ничем не оправданном упрямстве.

– Вообще-то, – честно заключил Жермон, – никаких оснований для тревоги нет. Даже если на нас навалится не пятнадцать тысяч, а все двадцать, мы продержимся до прихода подмоги. Конечно, когда фок Варзов станет у Доннервальда, Печальный Язык обретет для дриксов особую прелесть, но до этого еще надо дожить, а время мы уже выиграем.

Будь на месте Придда Вольфганг, Ойген и тем более Карсфорн, в ответ бы раздалась уже хорошо знакомая речь. Отбивший Ворона мальчишка молчал, сосредоточенно глядя поверх блюда с отменно обглоданными костями. Жермон взялся за кувшин:

– Есть очень среднее вино и хорошее – по утверждению Рёдера – пиво. Что будете?

– Я бы предпочел воду, в крайнем случае – среднее вино.

– Считайте случай крайним. О чем вы задумались?

– О Павсании.

Ответ был быстрым и не просто странным, но совершенно непонятным. Парень устал слушать генеральские разглагольствования и вспомнил о своем.

– Прошу меня простить, я имел в виду...

– Павсания, – ухватил за «хвост» собеседника Ариго. – Понятия не имею, кто это такой, но почему бы о нем и не подумать? Особенно если нельзя встать и уйти, но вежливость доведет вас до несварения. Воспоминания одинокого Катершванца, мои опасения...

– Я довольно много почерпнул из рассказов господина барона. – Если это извинение, то Ойген – южанин. – И я действительно очень неудачно упомянул Павсания. Теперь мне придется объяснить.

– Вам придется выпить. На сон грядущий... Мы с вами засиделись, а это глупо. «Гуси» легли с курами, вероятно, с ними же и встанут.

– Господин генерал, – обормот не только поднял стакан, но и пригубил, – я прошу минуту вашего внимания. Я вынужден рассказать одну историю, но мне не хотелось бы, чтобы она достигла ушей моих бывших однокорытников.

Конечно! Что у Арно на языке, у этого на уме. Ходить, задрав подбородок, и молчать – не значит не чувствовать. Будь все вместе, первая же баталия что-нибудь бы да прояснила, но Сэ с Катершванцами у фок Варзов, а Придд здесь. Нюхает порох не хуже других, но этого никто не видит, вернее, видят не те.

– Я не намерен вмешиваться в поедание шляпы, – усмехнулся Ариго, – но когда дойдет до дела, горчицу виконту Сэ пришлю.

Хоть бы улыбнулся, паршивец! Вот ведь гордость, а вино не такое уж и плохое. Терпимое вино. Для севера, конечно...

– Господин генерал, я вспомнил о Павсании из-за Пфейхтайера, – объяснил Придд и поставил недопитый стакан. Видимо, счел питейную повинность выполненной. – Мы полагаем, что дриксы вообще и противостоящий нам генерал в частности руководствуются трудами Пфейхтайера и опытом принца Бруно. Все, что они делают или не делают, мы увязываем с этой посылкой, по крайней мере, пока не доказано обратное.

Это напоминает мне то, что случилось в Олларии, которую по приказу временно захватившего ее потомка королевы Бланш стали называть Раканой. Упомянутый потомок возводит свой род к гальтарским анаксам и подчеркивает это с помощью гальтарских же ритуалов, о которых имеет удручающе скудное представление. Окружение потомка знает еще меньше, но боится обнаружить свое невежество, замыкая таким образом порочный круг. Я несколько раз воспользовался этим, ссылаясь на труды Павсания по гальтарскому этикету.

– Не слышал, – с удовольствием признался Жермон Ариго, – не читал и не собираюсь.

– Мой генерал, вам бы не удалось прочесть данный труд при всем желании. Ни один из известных мне по древнейшей истории Павсаниев не писал подобной книги, но достаточно было единожды ее упомянуть в присутствии господина анакса, и Павсаний прочно утвердился в его воображении и, следовательно, в воображении его свиты. Все до единого повели себя так, словно Павсаний лежит возле их изголовья, чем окончательно убедили друг друга в его существовании. Ссылка на данный фантом оправдывала любые мои действия, кроме последнего.

Господа «гальтарцы» не сомневались, что я обладаю экземпляром столь нужного им руководства и строго следую его предписаниям. Конечно, в нашем случае ситуация иная – труд Пфейхтайера существует на самом деле, и все же... Мой генерал, не получается ли так, что все уверены: фельдмаршал Бруно действует в соответствии со знаменитым руководством, а он делает то, что нужно ему?

– Пожалуй, – выдавил из себя Жермон, с восторгом разглядывая сидящего перед ним наглеца, – именно Павсания я и боюсь. С самого начала...

5

Сюзерен лежал в «затопленной» часовне. Впервые услышав это название, Дикон едва не задохнулся от ярости, но обижаться было не на что. Затопленными агарисцы называли храмы, бо́льшая часть которых располагалась под землей, где чаще всего и помещали закрытые гробы. Иногда такие храмы замуровывали, превращая в склепы, порой в них продолжали служить или хотя бы зажигать свечи и менять цветы.

Там, где лежал Альдо, цветов не было, только теплились, разгоняя мрак, семь лампад. Крутая лестница уводила вниз, в мерцающий желтый свет. На верхней площадке начиналась круговая галерея, куда выходили забранные решетками оконца, приходившиеся вровень с землей. Икон и статуй не имелось вовсе – при Олларах часовня служила чуть ли не складом, потом ее очистили от хлама и освятили заново. Провожавший Ричарда до дверей часовни монах повторил это раз сорок.

Монах был худым, остроносым и равнодушным ко всему, кроме своего Создателя и кардинала. Сам Левий встречаться с герцогом Окделлом не пожелал. Ричард тоже не рвался преклонить колени перед ложью, но обидно было. Не за себя – за Альдо, притащившего Левия с его мышатами в Талиг. Разори мориски Агарис в самом деле, юноша бы только порадовался, но зло уничтожает зло только в сказках. Сюзерен мертв, а обязанный ему всем церковник сунул гроб в облупленный подвал и занялся собственными делишками. Марагонский бастард, выставивший эсператистов вон, и тот удостоился со стороны кардинала бо́льшего внимания.

Окажись в часовне хоть какой-нибудь служка, Дикон вряд ли бы сдержался, но провожатый внутрь не пошел, упрекать было некого, и юноша просто запомнил, как запомнил отступничество послов и наглый взгляд Литенкетте.

Гроб стоял внизу, но что-то мешало отойти от двери и поставить ногу даже на первую ступеньку. Ричард замер на галерее, глядя то на уходящую вниз лестницу, то на иссиня-черные окна. Прохладная темнота пахла недавними курениями – монах не лгал, хотя бы одну службу в часовне все-таки отслужили. Отслужили и ушли. Зачем отдавать почести проигравшему или тому, кто кажется таковым? Ричард заставил себя оторваться от решетки и перейти на верхнюю площадку, где ноги снова прилипли к полу.

Матушка часто оставалась в надорском храме на ночь, а перед праздниками и в дни памяти отца брала с собой детей. В старой церкви было сразу холодно и душно, но страха Дикон не испытывал, а сейчас вдруг стало не по себе. Спускаться к гробу хотелось все меньше, и именно поэтому юноша почти сбежал по лестнице, растревожив не до конца зажившее плечо. Как ни странно, занывшие кости успокоили. Стало стыдно за детские страхи – впрочем, назвать Блора и кавалеристов Халлорана малолетками было затруднительно, а они боялись. Как и лошади.

Ричард глубоко вздохнул и вошел в светлый, образованный лампадами круг. Деревянный ящик, лишь изнутри выложенный свинцом, казался обычной мебелью вроде гардероба или комода. Он просто не мог иметь с сюзереном ничего общего. С веселым светловолосым сюзереном герцога Окделла, сперва протянувшим свалившемуся на голову вассалу руку, а затем доверявшим ему свои чаяния и тайны. Дикон положил ладонь на лишенную украшений крышку и не почувствовал ничего, кроме прохлады, но что-то сказать было нужно.

– Здравствуй, Альдо, – поздоровался юноша, – я пришел. Извини, что не сразу.

Слова прозвучали нелепо и фальшиво. Ричард помнил, что говорил Ксаверий у гроба Леандра, но выдумки не выдерживают столкновения с жизнью, потому-то Ворон и читал Дидериха так, словно смеялся. Теперь Дикон понимал почему. Пустая опостылевшая жизнь, ненужные победы, ненависть, презрение, жалкий король, любовь к королеве, обладание ее телом, но не душой... Насколько это страшней выдуманных страстей, и насколько гибель последнего Ракана чудовищней смерти Леандра!

Убитому императору явился всего лишь призрак матери; Ричард Окделл видел не призраков – старуха, казнь Айнсмеллера, синие глаза Удо, мертвецы Доры... Все они были наяву и предрекали беду. Сюзерен в нее не верил, но его ждали не победы и слава, а смерть и Ноха.

Аббатство стало последней неудачей Альдо – лежать в обители несуществующего бога и ждать, когда Алва и Ноймаринен решат, как быть с телом. Дикон не сомневался, что сюзерен предпочел бы упокоиться в Гальтаре, а нет, так в вольной варастийской степи или на данарской круче, чтобы в половодье было слышно, как стонет и ревет великая река. Только одинокую могилу могут осквернить хоть кэналлийцы, хоть ноймары, хоть разгулявшаяся чернь, разве что добиться права на охрану...

– Я верну тебя домой, – снова вслух пообещал Дикон. – Новый Круг принадлежит Ветрам. Карл Борраска узнает правду и о себе, и о тебе. Он сделает то, чего не сумел ты, и в новой Талигойе, в великой Талигойе вспомнят добром и тебя.

Пусть сюзерена здесь нет. Пусть его нет нигде, но мы живы, пока живы наши дела и наша память. Золотой анаксии быть! Неважно, что Робер превращается в какого-то купца, а Придды верны фамильной подлости, это не повод опускать руки. Теперь, когда нет ни Альдо, ни Борнов, с Савиньяками опять можно разговаривать. Арно больше любит Эмиля, пусть узнает, кому по праву принадлежит титул. Нельзя забывать и о брате Катари, что́ бы тот ни натворил в юности. Похоже, Жермон Ариго – смелый человек, и он еще не стар для женитьбы, а жениться ему придется хотя бы для продолжения рода.

Если наследники Ариго будут расти вместе с коронованным кузеном, они станут истинными эориями Дома Молний. Труднее всего с Домом Волн. Фок Варзов безнадежно стар, как и эр Август... Остаются братья Придда, но эта семья насквозь ядовита, а Борны никогда не примирятся с Савиньяками, и потом их права слишком неочевидны.

– Дон! – раздалось сверху. – Дон! Донн! Дон-н-н!..

Странный звук. Дальний, холодный и... знакомый! Святой Алан, так бьет колокол Лаик, созывая к ночному бдению монахов, рыцарей, нищих... Дикон провел рукой по лицу, пытаясь понять, спит он или нет. Незримый колокол продолжал звонить. Мерно. Глухо. Тревожно.

В самой часовне стояла тишина, разве что лампады загорелись чуть ярче. Никто не появлялся из ниоткуда, чтобы уйти в никуда, а звон... Блор про него говорил. Скорее всего, в нем нет ничего загадочного. Эсператисты отыскали замурованный колокол и бьют в него, пугая солдат и горожан. Водись в Нохе призраки, их бы видели и раньше. Про монахов Лаик знают все, а здесь болтался только Валтазар, да и тот исчез.

– Дон!.. Донн!.. Дон-н-н-н...

Звон не отдалялся и не приближался. Он не грозил, не звал, даже не жаловался, он просто был. Словно где-то поблизости редкими толчками билось огромное холодное сердце.

– Дон!.. Донн!.. Дон-н-н-н...

В глаза ударил лунный свет, и Ричард понял, что вышел из часовни и стоит напротив коронационного храма. Темная терраса напоминала о казни Айнсмеллера и тщетных мольбах Катари...

Влажно блеснули мокрые камни, отражая десятки огоньков. Наискосок через площадь, отрезая Ричарда от монахов, солдат, всего мира, тянулась бесконечная процессия. Монахи в эсператистских балахонах чинно шествовали по двое в ряд, сжимая в руках зеленые свечи. Дул сильный порывистый ветер, но мертвые огоньки горели ровно, и бил, бил, бил призрачный колокол.

Глава 9
Талиг. Хербсте Печальный Язык

400 год К.С. 20-й день Весенних Волн

1

Сон был какой-то бесконечный: бесконечно длинный, бесконечно глупый и бесконечно же печальный. Смысл его ускользал, но Жермон откуда-то знал, что виноват во всем именно он, и чувство вины непонятно за что тоже было бесконечным. Избавление принес дежуривший в эту ночь Бертольд, аккуратно, но решительно растолкавший генерала. Окна только начинали светлеть, птицы и те спали, но лучше вскочить ни свет ни заря, чем барахтаться в малопонятной пакости.

Ариго уселся на сбитой – он с детства устраивал из одеял и простынь беличьи гнезда – постели и беззлобно посмотрел на порученца. Тот глупейшим образом потупился. Генерал поскреб голову, зевнул и осведомился, в чем дело.

Остатки ночной дряни рассеялись при первых же словах – «с того берега» вернулся долгожданный разведчик. О подобном было велено докладывать в любое время дня и ночи. Бертольд и доложил, но гордости за содеянное на веснушчатой физиономии не читалось.

– Хорошо, что разбудил, – успокоил теньента Жермон. – Разведчика ко мне, а сам за Карсфорном и Рёдером. Живо!

Он как раз успел выпить воды и раздвинуть занавески, когда в прихожей затопало. В окошко подглядывал туман, туман был и в голове – не похмельный, вчерашние полстакана были форменной ерундой, а какой-то тревожный. Из такого перед носом корабля вырастают рифы или мели. С чего подобные образы посетили отродясь не бывавшего в море Ариго, было совершенно непонятно.

– Капрал Кроунер, – доложили от порога. Сквозняк задул ложные маяки, остался только туман. – От капитана Баваара.

Жермон махнул рукой, избавляясь от столь любезных ревнителям устава дерганий, и потянулся за кошельком. Хороший разведчик не должен ходить с пустыми карманами, а Кроунер слыл одним из лучших во всей армии. В авангард он попросился сам, еще осенью. Жермон в глубине души этим гордился.

– Докладывай. Что за Хербсте?

Капрал насупился, освежая в памяти умственные слова, до которых был большой охотник. Все равно ведь собьется на рыбацкий говорок!

– Так что капитан велели доложить... Реку мы переплыли спокойно, прошли, хоронясь, к Печальному Языку. Близко не подобраться – рощи, они только вдоль берега... Сунешься в сторону – одни поля с лугами. Ровно, аж противно, а дозоры у «гусей» частые, и чтобы зевать – ни-ни... Так что небогато мы разглядели. Капитан говорят, все при-мер-но так, как раньше докладали. «Гусей» тыщ пятнадцать, а то и меньше – ру-чать-ся капитан не могут, с берега не больно посчитаешь. Пехоты – половина, частью старые наши знакомцы, с Лейне еще. «Крашеных» тоже видели, «синие» которые. Два полка, не меньше, из тех, что зимой заявились. Конница... Драгун много, рейтар пару эскадронов разглядели, и то издаля. Еще если и есть, то прячутся. Пушки слышали хорошо, но близко не подойти было. Об энтих, что за мысом стоят, все.

– «Об энтих» понятно. – Будь это все, Баваар прислал бы кого-нибудь другого, а малыша оставил бы при дриксах. – Что ты еще углядел? Ведь углядел же?

– Было дело. Вчера поутру...

Кроунер перевел дух, прокашлялся и гордо отвернулся от стоявшей на столе кружки. В ней была вода, но этого разведчик знать не мог. Ариго достал флягу и положил на стол. Капрал намек понял и лихо выпятил грудь.

– Кроунер, вперед! – подбодрил разведчика Жермон. – Обстоятельно и с подробностями. Понял?

– Так что мы как лагерь их обнюхали, – на флягу Кроунер больше не смотрел, – капитан остались там приглядывать, а нас погнали дальше от берега. Проверить, значит, на пред-мет не-пред-виден-ных ос-лож-нений. Сперва мы на север сунулись. Там вроде как пусто. Никаких войск к Печальному Языку не тащится, мы и повернули. На восток, значит, вдруг кто собрался реку повыше переплыть. День на рысях шли – ничего. Только пару раз разъезды ихние вдалеке показались... Мы уже вертаться наладились, и тут – здрасте вам – цельная дорога. Так что, господин генерал, след вроде как от обоза, только здоровущего. Земля перепахана, сразу видать – много их тут было.

Капитан, как мы доклались, карту долго глядели, с сержантом Валле советовались, а тот здесь уже четырнадцатый год. И так они вертели, и эдак, об-суж-дали воз-мож-ные сик-курсы и порешили – никак обоз энтот к Доннервальду идти не может. Там, дальше к востоку, хорнах в четырех, речонка будет, в Хербсте впадает. Штарбах прозывается. Муторная речонка, доложу я вам... Берега даже гаже, чем здесь, одним лягухам в радость.

Если кто на Доннервальд собрался, то свернет к северу, там фор-си-ро-вать можно, да только след не туда вел, а на юго-восток. Нет, там тоже переправа есть, только вот какое дело – выше Штарбаха Хербсте петлю к северу дает. Штарбах перейдешь, чихнуть не успеешь, в ее берег и ткнешься. Обратно на дорогу к Доннервальду выбираться – большой крюк получается, а места неудобные, гадкие места... Так что капитан передать велели, что обоз тот не заблудился, а осоз-нан-но следует к на-мечен-ной цели. «Гуси» Гельбе не хуже нас знают, и перли они прямиком к берегу.

– На карте покажешь? Где переправы через Штарбах. Обе. Где вы этот след нашли?

– Так точно, покажу.

– Сам-то что думаешь?

– Меня и господин капитан спрашивали, как я разумею. Я сказал, что пол-но-стью раз-де-ляю их мне-ние, вот меня и отправили докладать. Мы с Валле до берега добрались, там у него старое укрытьишко, еще с осени. Ну, и лодчонка, как же без нее. Я свою Бабочку оставил, а сам и поплыл.

– Бабочка не улетит, – заверил Жермон, берясь за флягу. Могучие стати мышастой капральской кобылы в сочетании с крохотным росточком хозяина порождали в армии уйму незамысловатых шуток. Кроунер их обожал.

– Куда ей летать, – блаженно подтвердил он, – с ее-то пре-пор-ци-я-ми.

2

Дриксенская батарея – и кто бы мог подумать! – начала свой обстрел с рассветом. Вчерашняя незадача артиллеристов не так уж и напугала. Или напугала, но начальство велело, а с начальством не поспоришь. Уже привычные гулкие удары принялись навязчиво услаждать слух, и Ариго оторвался от карты, на которой теперь красовался таинственный след. С канонадой, каковая, согласно виршам многочисленных дураков, является лучшей музыкой для военного уха, что-то явно было не так. Вслушавшись, Жермон понял, что сегодняшний «концерт» заметно уступает предыдущим. Это следовало проверить, и Ариго отправился на стены. Слух генерала не подвел: обстрел вели всего девять орудий. Помимо того, что пострадало вчера, молчали еще два – второе и пятое, если считать справа. Ну и хорошо.

Как бы Рёдер ни хорохорился, форту изрядно досталось. Заслуженная каменная кладка потихоньку уступала чугуну. В паре мест парапет северной стены был снесен почти полностью. Пока дриксы сидели за рекой, особой беды в этом не было, и все же девять пушек лучше двенадцати. Если это вражеские пушки.

В очередной раз оглядев дриксенский берег и кивнув на прощание артиллеристам Рёдера, Жермон отправился к себе с твердым намерением позавтракать и до конца разобраться со странным обозом. Не получилось ни первого, ни второго. Из-за горы мешков с землей выскочил одинокий наездник, резко осадил коня, привстал в стременах, огляделся и помчался наперерез генералу. В лагере зашлась от тревоги сигнальная труба, и тут же из деревни вылетел десяток драгун во главе с Бертольдом.

– Мой генерал! – Первый всадник был уже рядом. – От капитана Зантолы. «Гуси» собираются переправляться. Большими силами... На прежнем месте, за холмами... Очень много лодок. Генерал Ансел считает, в один присест перевезут до двух батальонов. Генерал послал за вами... Сам он поднимает резервы.

Закатные твари, это еще что за самоубийство? Вчерашнего болота хватит для похорон не одной сотни дриксов, но им-то эта радость зачем? Первый батальон Ансела стоит в холмах. Через двадцать минут подойдет и второй. Понадобится, и полк Берка там будет, и Гирке, он ближе всех...

– Корнет, раз вы здесь, скачите к Берку. Пусть будет готов к выступлению.

Вестник поспешно развернул гнедого и, огибая растревоженный лагерь, рванул в сторону деревни. Жермон повернулся к Бертольду:

– Карсфорн знает?

– Так точно, он присутствовал при докладе. Меня послали за вами.

– Прихватим еще и Придда.

– Полковник Придд уехал, – объяснил деливший с Валентином лачугу Бертольд. – Еще затемно. Проверить свой полк. Он что-то сказал про «неожиданности», я не понял.

Не ложился, что ли? Кстати, правильно сделал. Лучше не спать, чем смотреть всякую дрянь, а парень, похоже, вчерашний разговор воспринял всерьез. И опять-таки правильно. Дриксы вряд ли задумали великое самопожертвование во имя кесаря и варитского упрямства. У Бруно с глупостью строго – не Фридрих, но пока своими глазами не увидишь...

Маленькая кавалькада почти доскакала до рощи, когда ухо Жермона вновь ощутило какую-то неправильность. Мгновение спустя генерал сообразил, в чем дело, – выстрелы больших дриксенских пушек раздавались не сбоку, из-за форта, а там, где началась эта странная переправа.

3

Через рощу они пролетели, почти не разбирая дороги. Леворукий помог, обошлось, зато дальше, в холмах, пришлось потруднее. Переть верхом напрямик, навстречу все сильнее разгоравшейся пальбе, не просто не хотелось – было затруднительно.

– Проедем дальше вдоль холмов. Может, найдем место для подъема поудобней.

– Да, мой генерал!

Выбранная по наитию тропинка петляла, пряталась в зарослях, взбегала на очередной пестрый от цветов склон. Где-то там, в середине цепочки холмов, окружавших приглянувшийся дриксам кусок болота, готовился к драке капитан Зантола. Не готовился – дрался... Выстрелы трещали уже вовсю. Беспокоились кони, тревожно переглядывались драгуны – опасались, что на ближайшей вершинке вот-вот покажется строй чужих мушкетеров. Буде такое случится, кавалькаду сметет одним залпом, но Жермон в подобный казус не верил. Судя по несмолкающей пальбе, в которую то и дело вплетались пушечные залпы, до вольных прогулок дриксам было далеко.

Тропинка очередной раз вильнула, ехавший первым сержант вскинул было пистолет, но облегченно выдохнул и опустил руку. В двух десятках шагов маячили лиловые всадники во главе с Реми Варденом. Надо же, догадались!

– Что тут, кошки раздери, творится?

– К сожалению, я находился в расположения полка, – извинился Реми. – Полк подойдет через пять-десять минут. Граф Гирке предположил, что вы пойдете напрямик, через рощу, и мы отправились вам навстречу. Дальше, на вершине холма, мы видели офицеров Ансела. Они могут знать, что к чему.

– Будем надеяться.

Спешиться все-таки пришлось. Проклятый склон являл собой лабиринт из овражника, твердость веток которого наводила на мысль о железе, промоин, ям и разбросанных в самых неподходящих местах каменных глыб. Лошадиные ноги следовало поберечь, а дурная голова, поберечь их не додумавшаяся, рисковала с маху приложиться как раз об один из этих камешков.

Жермон продирался сквозь перевитые зацветающим вьюном заросли, безжалостно распугивая многочисленных ящериц и возмущая еще более многочисленных пчел. Сзади навязчиво сопели. Это раздражало, но оборачиваться, рискуя получить в глаз распрямляющейся веткой, Ариго не собирался. Пушки продолжали ухать, мушкеты тоже не молчали – дело становилось все горячее. Ариго ускорил шаг, смял еще пару кустов и угодил в объятия капитану Зантоле. Бедняга рванулся навстречу начальству, словно оно привело целую армию.

– Господин генерал, я должен доложить...

– Подождите. Я осмотрюсь.

За рекой в очередной раз грохнуло. Тяжелое ядро врезалось в склон где-то в сотне бье от стоящих.

4

– Мушкетеры вышли на берег, чтобы встретить дриксов огнем, пока они еще на воде, – все-таки доложил Зантола, – и тут ударили пушки. Первый раз взяли слишком высоко, второй – тоже, а вот третий...

Капитан запнулся – похоже, внизу остался кто-то очень свой. Жермон посмотрел на берег. С полдюжины тел в черно-белых мундирах валялось среди пестрых камней на полпути от воды до холмов. Третий раз «гуси» не промахнулись. Жермон сто раз видел, как это бывает. Ядро по пологой дуге влетает в ряды изготовившихся к стрельбе мушкетеров, рикошетирует от булыжников и скачет дальше смертоносным мячом, расшвыривая тех, кто окажется на пути.

– Что ж, – процедил Ариго, – понятно...

Понятно, что талигойцы поспешили убраться с открытого места в холмы, откуда и обстреливали высадившихся. Слаженно обстреливали, ничего не скажешь. Не удержались за гриву – держались за хвост... Очередное ядро. Три! Мелкие камешки разлетаются в стороны не хуже картечин. Дриксенские артиллеристы рискуют – на берегу есть теперь и свои. Рискуют, но бьют. Три дальнобойных орудия! Хитрецы, раздери их кошки. Устроили представление, а мы и обрадовались. Пушка у них не выдержала... Такое у Пфейхтайера не раскопаешь. Перетащить ночью пушки к самому берегу, дождаться, когда талигойцы выстроятся, как на параде, и ударить. Вроде и просто, но выгорело, а вот и второй сюрприз!

Подзорная труба услужливо приблизила немалую баррикаду, укрывавшую засевших на берегу дриксов. Фашины... Пока артиллеристы бодались с фортом, остальные тоже не бездельничали, а вязали эти самые связки. Защита проще не придумаешь, но сработало. Укрытые от пуль «гости» вовсю соревновались в меткости с застигнутыми врасплох талигойцами, причем успешно. Да, у них были потери. Десятка три, если не больше, «крашеных» валялось и у самой воды, и на мелководье, но больше четырех сотен закрепились за неожиданной баррикадой, а лодки уже спешили назад. За подкреплением.

– На берег высадился только один батальон, – обрадовал Зантола. – Много места в лодках занимали фашины.

– Скоро их будет два, – утешил Жермон.

Топтаться на прибрежном пятачке дриксы не станут. Накопят силы, пойдут в атаку на холмы, взберутся и вот там уже укрепятся как следует, после чего в дело вновь пойдет до времени отставленный Пфейхтайер. Перебросят артиллерию и уже всю свою пехоту, а ее у «гусей» больше раза в два. Есть еще и драгуны, спешивать которых горазды не только талигойские генералы, тем паче кавалерия в холмах преимуществ не даст. В этом Жермон убедился еще позавчера. Дриксы, видимо, тоже. Сообразить, почему талигойцы не пускают вперед конницу, мог бы и дурак, а дриксенский генерал был кем угодно, но не дураком.

Баррикада мозолила глаза, и Ариго опустил трубу. Захватив холмы, «гуси» саданут по форту с тыла. Значит, гостей надо бить на берегу, и немедленно, но авангард потеряет больше, чем может себе позволить.

– Ваше мнение, капитан?

– Господин генерал, когда вернутся лодки, спихнуть дриксов в Хербсте станет очень трудно. Пушки нужны. Позавчера мы их сюда не дотащили, а сейчас надо бы. Даже полковые подойдут...

– Варден?

– Я согласен, господин генерал. Я только боюсь... Прежде чем мы подтянем артиллерию, противник сам перейдет в атаку.

– Вот именно...

Пока силы скорее равны, но талигойцы рассеяны по склонам, а «гуси» засели за своими фашинами. Расстояние до мерзавцев невелико, только вот атаковать дружно и в хорошем порядке не получится. И все же атаковать надо. Прямо сейчас, пока дриксов не так уж и много. Плевать на пушки, один раз испугали – и хватит. По ровному берегу добежать до баррикады полминуты, ну, три четверти, не смертельно... По крайней мере, смертельно не для всех. Значит, собираем людей, спускаемся, пусть и под огнем, и бегом вперед!

За спиной зашуршало. Отчего-то вспомнился вчерашний еж, но ежи не ворчат. В отличие от некоторых генералов. Жермон повернулся навстречу отдувающемуся Анселу. Шляпу Джорджа украшала особо нахальная плеть вьюнка, на плече одного из свитских офицеров красовалась волосатая гусеница. Любопытно, они с Бертольдом никого на себе не приволокли?

– Джордж, где твой второй батальон? Здесь?

– Сейчас будет, слева подходят. И минут через двадцать подоспеет Берк.

– Столько времени нам «гуси» не дадут, сам видишь.

– Вижу. – Ансел раздраженно уставился на приближающиеся лодки. – Еще одна такая прогулка, и их станет многовато.

– Не позволим. Готовься к атаке. Я сейчас...

– Послушай...

– Распоряжайся, я сказал. И сними со шляпы цветочки.

Ансел растерялся, Жермон ему подмигнул и принялся спускаться по склону в сторону маленькой лощинки, где укрылось с десяток мушкетеров. Очень хорошей лощинки, просто прелесть какой... Если добраться по ней до самого низа...

Прыжки по камням отвлекали, но Ариго уже знал, какой будет атака, кто ее начнет, кто пойдет первым, кто вторым. Он почти достиг цели и почти составил план, когда неподалеку в здоровенный валун врезалось ядро. Осколки и того и другого засвистели над головой, Жермон привычно пригнулся, пропуская брызнувшую беду, и тотчас выпрямился, делая последний прыжок.

Удар был внезапным. Генерала развернуло и бросило лицом наземь. Левый бок пронзила боль, вмиг растекшаяся огнем внизу живота. Ранен... Вот придурок...

Глава 10
Талиг. Хербсте. Печальный Язык

400 год R.С. 20-й день Весенних Волн

1

Нельзя подавать виду перед солдатами – дурная примета... Когда они пойдут, когда уже пойдут – не раньше... Ноги подгибались, но Ариго стоял. Как дурак, подставляясь под новые пули. Не как дурак – второй раз было бы слишком, и потом он мог только это. Еще мог... Зацепи его в роще, он бы оперся о дерево. Дерево, стена, скала – все что угодно, но их здесь нет. Значит, стоять! Боль как накатила, так и отхлынула. Не до конца, но это ничего... Какой душный день, а утро было свежим. Странно, что вновь поднялся туман. Словно хочет скрыть реку, чужой берег, чужие лодки, а они приближаются, только очень медленно. И свои мушкетеры приближаются, беззвучно открывая рты. Как рыбы. У рыб рты именно такие – широкие, губастые, молчаливые...

Жермон шагнул навстречу бегущим солдатам, вернее, его повело. Лодки, облака, люди начинали кружиться и качаться, а туман уже добрался до лощины и полз вверх. И по небу он тоже полз, притворялся облаками, но был слишком низким... Ариго посмотрел вниз и увидел траву и цветы. Желтые цветы с маслянистыми лепестками, залитые чем-то алым. Если разбить живое яйцо, так и будет. Кровь и желток.

– Похоже, ты доигрался!

– Атака, Джордж! Тебе сказано: готовиться к атаке...

– Ложись! Ложись, болван! Реми, помогай!

– Кошки с вами. Лягу... Сейчас...

Голова кругом, сразу душно и холодно. Джордж бесится, а сейчас еще и Карсфорн явится. И будет нудить... Трава под руками мягкая, весенняя – закрыть глаза и лежать, только земля дрожит. Пушки... Бьют по форту. Бьют по берегу. Бьют по голове.

– Твое дело – атака. Ты за нее отвечаешь... Теперь ты!

– Варден, держи его! За плечи... Сильнее!

Дикая боль. Дикая... и сразу что-то с ногой. Отнимается. Кажется, совсем. Паршиво, но это потом, когда Ансел наконец пойдет в атаку.

– Джордж, ты еще здесь?! Марш вперед!

– Что? Что ты говоришь? Хочешь пить?

Закатные твари, навис, как влюбленный над дамой!

– Встряхнитесь, раздери вас кошки! Эти сейчас... подгребут.

– Тебя в ногу, в бедро. – Оглох и к тому же врет, это не бедро, это хуже. – Рана высоко, жгут не наложить... Но кровь остановилась... То есть останавливается. Лежи смирно.

– Кошки с ней, с кровью... Марш на берег!

– Лежи смирно. А то опять пойдет...

Трещат мушкеты. Раз за разом. Звуки выстрелов, солдатская брань, а у щеки трава. Так странно... Ансел не уходит. Расселся рядом и смотрит – куда, лежа не проследить.

– Джордж... Генерал Ансел, я не умираю. – Жермон не шутил, он... он бы сейчас огрел Ансела чем придется. Если б мог поднять руку, но проклятая слабость... Накатывает и топит, но он не может... не может сейчас сдохнуть. И сознание потерять не может, пока не начнут...

– Джордж!

А Джорджа уже и нет. Есть Реми и Бертольд. Пялятся, как голодные собаки. Дурацкие желтки, то есть цветы, качаются, аж тошнит, а нога таки отказала...

– Что на берегу?

Желтые цветы, духота и тут же холод. А стрельба над головой стихла. Должно быть наоборот, а она стихла.

– Докладывайте!

– Мой генерал, вы ранены.

– А я и не заметил!.. Где Ансел?

– Он... он сейчас вернется. За доктором послано.

Вернется... Кому он здесь нужен?! Он не возвращаться должен, а выбить «гусей» из-за фашин... Шорохи, скрип камешков под сапогами, то ли пыль, то ли дым, а вернее всего, темнеет в глазах.

– ...засиделись, твари закатные! – Так могут орать только сержанты... Но орут не здесь, дальше, то есть ниже... – Вперед!

Начали-таки. Только б успели. Разрубленный Змей, только б успели!

Скрежет, топот, хриплые сорванные голоса, а ты видишь только небо. Кому оно сейчас нужно?! Все небо даром – за возможность увидеть берег. Мушкетеры топают вниз по склону. Пошли, слава Леворукому, но не поздно ли?.. Выстрелы, ржание. Лошади? Откуда им здесь взяться... Разве что дриксы поволокли через реку еще и конницу. Вот тебе и Пфейхтайер...

– Докладывайте! – прикрикнул Ариго, ненавидя собственную слабость и заслонившее схватку небо. – Варден, что происходит?

– Второй батальон подошел, – послушно отозвался Реми, – но лодки уже близко. Генерал Ансел приказал трубить общую атаку, хотя подготовиться как следует не выходило. Но первым пошел вперед Гирке...

– Что?!

– Не знаю, скольких лошадей он покалечил, но «лиловые» выскочили с дальнего конца холмов. Доскакали до баррикады. Ну а потом и пехота... По ним уже не стреляли.

– Сейчас... что?

Варден ответил не сразу – разглядывал драку в оставленную Анселом трубу, а у лица Жермона качались цветы. Качалось и плыло все.

– Мой генерал, похоже, заканчивают. Дерутся уже в воде, баррикада наша. О, догадались! Используют ее сами – лодки обстреливают. «Гуси» поворачивают...

– Их пушки... Сейчас снова начнут. Бертольд – к ним. Пусть сразу же... как утопят «гусей»... разбирают фашины и уходят... Нечего подставляться под ядра.

Как он сам – под эту дурацкую пулю. Раньше ведь везло...

2

– Разрешите представиться, – хмуро сказал еж. – Аз есмь Павсаний.

На ежиных иголках поблескивали камешки. Обычные, таких в горах множество у любого ручья, только камням не место на иглах. Не место... Один камешек сорвался и упал в серую пыль. Еж фыркнул и потопал к темной реке. К лодкам, в которые грузилась армия. Черно-белые мундиры, знакомые лица... Они торопились. Размахивали руками, отчитывая нерадивых подчиненных, капралы и сержанты, озабоченно переговаривались офицеры, сидел на барабане, уткнувшись в карту, Вольфганг, а вокруг все гуще клубился туман.

Разрывая непроглядное белесое месиво, ярко светила одинокая звезда. Не звезда – костер на башне. Он указывал путь сквозь мглу. Фок Варзов это видел. Он вел свою армию на огонь, на огонь маяка... Костер пылал ярко и светло, вокруг него роились бледные ночные бабочки, а Жермон лежал на чем-то холодном, глядя на приближающийся обоз.

Опытные старые быки неспешно тащили тяжелогруженые телеги. То один, то другой наклонял рогатую голову и протяжно мычал. Они не свернут, нипочем не свернут, а ему не встать и не отползти...

Сквозь мычание и тележный скрип прорезался одинокий голос. Это ехал на своей Бабочке капрал Кроунер и нараспев читал вирши Дидериха о сладчайшей музыке боя и презрении к смерти. Копыта кобылы, огромные, как тарелки, поочередно опускались на серую землю, тревожа что-то странное. Не песок, не снег, не пыль. Пепел...

– Не ожидал от вас! – сказал Кроунер голосом Карсфорна. – Командующий авангардом любуется на ядро у своих ног, а в него стреляют... Надо полагать, дриксенский мушкетер был в восторге. Такая мишень!

– Уймитесь, Гэвин. – Лучше Карсфорн, чем сон о пепле. – Я на войне с двадцати лет... По-вашему, торский офицер способен... таращиться на ядро? Ну шмякнулось и шмякнулось... Может, я еще и о смерти размышлял? Я вам не колбасник и не Дидерих. Это – пуля... На прыжке поймал... С каждым может...

«Бруно у них один... Худшему, чем он сам, генералу он не доверит – не рискнет...» Да, не рискнет и не доверит. Выходит, сам поведет войска на наш берег? А кто-то дисциплинированный и исполнительный потащится с остатками армии предписанным маршрутом, уводя за собой наших разведчиков? Или же...

– И все равно нечего было лезть вперед. Вы не теньент, на вас вся ответственность...

– Именно. Гэвин, раз уж вы тут... займитесь делом. Мне нужны Лецке, Ансел, Гирке и Берк.

– Вам сейчас никто не нужен, кроме врача. Его сейчас ищут.

– Врач?.. Какой еще, к кошкам, врач?

Боль говорит сама за себя. Боль и пятна крови на рубашке и штанах. Жгут не наложить. Единственное, в чем Ансел не соврал. Что ж, с раной все ясно. Седьмая и последняя, значит, и возиться с ней нечего. Есть дела поважнее.

– Мы не можем перенести вас в форт без врача. И, ради Создателя, помолчите! Сейчас вам лучше всего...

– Я сам знаю, что мне нужно! – Молчать он не может, но говорить придется короче, что ли... – Унести себя я не дам, с врачом ли, без врача. Пока не увижу всех старших офицеров, не дам.

Слишком много надо успеть. Понесут, растрясут рану, он может не выдержать, а времени терять нельзя. Не ему – фок Варзов, хотя ему тоже... Сперва совет, потом – письма. Рудольфу, Ойгену, сестре... Надо хотя бы сейчас... И не забыть про Валентина. Как это трудно – отмыться, если не плачешь и не каешься. Почему визги слышат и слушают, а дел не видят? Даже лучшие не видят, но Рудольф объяснит молодняку, кто есть кто. Не прикажет считать своим – убедит, он умеет...

Проклятие, смыть отцовское клеймо тяжелей, чем собственное. Войны и той мало, тут только время и поможет, но губить из-за этого молодость? Валентин и так не жил после брата. И не живет...

– Мой генерал.

Гирке и Придд. Легок на помине...

– Граф, благодарю вас... за своевременную атаку. Не думал, что вы решитесь калечить лошадей.

– Я всего лишь выполнил приказ.

Приказ? Чей? Ясно, не Карсфорна и не Ансела. Джордж бы просто не успел – «лиловые» ударили с опережением...

Гирке заслонил молодой полковник.

– Мой генерал, я передал ваш приказ на случай неожиданности на переправе, – отчеканил он. На красивой физиономии стыло то же упрямство, что зимой на берегу реки. Да, мальчик, ты умеешь рисковать... Погнал в бой своих и спас все дело. Говорят, сын походит на отца. Вранье. Полковники походят на своих генералов и маршалов. На тех, в кого верят. На тех, кто верит им. Алва поверил Придду. Правильно сделал...

– Выпей. – Это уже Джордж. – Тебе надо.

– Выпью, когда поговорим. Все здесь?

– Да.

3

Берк, Ансел, Лецке, Карсфорн, Гирке, Придд... Останься ты на ногах, ты бы решил так же. Останься ты на ногах, приказ бы не обсуждался, но раненый генерал... не будем врать хотя бы себе – смертельно раненный – в убедительности теряет. И изрядно.

– Господа. – Ну и голосок: не то кошка драная, не то чайка. – Как мы сегодня видели... дриксы тоже умеют удивлять. Достаточно неприятная неожиданность... не правда ли? Чтобы избежать неожиданностей... еще более неприятных... Корпус покинет Печальный Язык и отправится спешным маршем... на соединение с основными силами.

Здесь в помощь Рёдеру остается Берк и три эскадрона... Два драгунских и один легкоконный... Командовать обороной переправы по-прежнему буду я. На время марша, вплоть до соединения с основными силами... корпусом командует генерал Ансел. Начальником штаба остается Карсфорн. Самочинное возвращение в форт исключается... Вам понятен приказ?

Смотрят друг на друга и на пока еще не тело. Растерянно так смотрят. Жаль, не видно всех лиц, но Гэвин станет спорить. И Джордж станет, а это хуже. Вот тебе и последний бой, господин командующий. Со своими и за своих.

– Господин генерал, разрешите напомнить... – Карсфорн. Если б не пуля, первым бы взвился Ансел, но перечить раненому трудно. Особенно зная рану, а Джордж ее знает. Один из всех.

– Напоминайте, Карсфорн.

– Господин генерал, у нас имеется четкий приказ маршала Запада. Мы не можем оставлять переправу без должной защиты. Особенно сейчас, когда дриксы показали серьезность своих намерений.

– Кто-нибудь еще так считает?

Молчат. Значит, все согласны или, наоборот, не согласны. Вопрос, с какой стороны считать...

– Джордж, давай твое питье. – Горло пересохло, а говорить придется много. Попробуй-ка объясни то, что сам понял не до конца, да и то в полубреду, но они уйдут, раздери их кошки! Если ты годен хоть на что-то, уйдут.

– Спасибо, Джордж. – Вино... Теперь, чего доброго, решат, что он не только ранен, но и пьян. – Господа, сегодня утром вернулся разведчик... Капрал Кроунер... Подробности можете... узнать у него. Баваар и его люди обнаружили след от большого... очень большого обоза в крайне неожиданном для нас месте...

Это имеет смысл, только если обоз идет вслед за армией... Или впереди нее. Значит, дриксы переправляются через Штарбах и упираются в Хербсте... Для чего? Только для того, чтобы ее форсировать. Больше им в тех местах делать нечего... Сюрприз, подготовленный для всей Западной армии, будет... несколько больше доставшихся нам фашин и пушек... Боюсь, Бруно уже на нашем берегу. Причем там, где мы его не ждали и не ждем... Слишком близко к армии фок Варзов... А она сейчас на марше.

– Это... – Джордж мучительно подбирал слова. – Это... Леворукий знает что такое! Нужно срочно послать разведку и убедиться...

– Делать вывод по каким-то следам несерьезно...

– Я знаю эти места. Двойная переправа через Штарбах и Хербсте – это невозможно...

– Тем более для Бруно...

– Я не вижу достаточных оснований для нарушения приказа. Конечно, маршала Запада следует уведомить немедленно...

– Заодно можно выслать разъезды...

Как сговорились, а голова опять кружится. Вино или рана? Проклятие, им не докажешь, а заставить... Получится ли у тебя заставить? И говори четко. Коротко говори, на длинные фразы тебя не хватает.

– Хватит, господа. Обоз прошел несколько дней назад. С проверкой мы опоздали. О том, что берега там неудобные... что никто и никогда там не переправлялся, я наслышан. Ну и что? Вспомните Ренкваху... Или Хайнриха. «Медведь» преизрядно удивил Рокслея. Почему бы Бруно не удивить нас? Если фельдмаршал за зиму все рассчитал и подготовил... у него не только фашины найдутся. У него будут и наплавные мосты хоть в две тысячи бье. Все, что дриксам нужно... это дотащить их до воды. И еще чтобы мы поверили в Павсания...

– Павсания? – На лице Ансела сочувствие мешалось с облегчением. – Ты, наверное, хотел сказать...

– Я сказал, что хотел, генерал. Спросите на досуге герцога Придда. Он объяснит... Господа, надеюсь, я рассеял ваши сомнения. Исполняйте.

– Господин генерал... – Карсфорн с опущенными глазами... Странное зрелище и красноречивое. – Господин генерал, я вынужден заметить...

– Господин генерал, вверенный мне полк будет готов к выступлению через три часа.

– Благодарю вас, Гирке! Ансел, Лецке, когда будете готовы вы?

Боль внизу живота, словно бы исчезнувшая нога – не думать! Есть дела поважнее... Кровь остановилась, значит, не сегодня. Дня три или неделя. Это если очень повезет или, наоборот, не повезет, но ошибся ли он... Ошибся ли хоть кто-нибудь? Он еще успеет узнать.

– Ансел, Лецке, я жду ответа.

– Господин генерал, мы уложимся в то же время, что и полковник Гирке.

Глава 11
Талиг. Оллария Хербсте. Печальный Язык Кольцо Эрнани

400 год К.С. 20-й день Весенних Волн

1

– Почему, когда ожидаешь дурного и оно сбывается, все равно удивляешься?

– Не знаю, – растерялся Эпинэ, – а что случилось?

– Мориски разрушили Агарис, – отрешенно объяснила Катарина. – Все, как и болтали обозники, они не ошибались. Валмон прислал гонца, старый граф сейчас в Савиньяке... Ты ведь жил там...

– Нет... – начал Иноходец и понял, что сестра говорит про Агарис.

– Я имела в виду Святой город, – поправилась Катари. – Я очень любила гравюры Казавари, у меня была книжка... Она давно пропала, а гравюры до сих пор перед глазами. Всю ночь перед глазами – храмы, дома, гавань с кораблями, рынок... Ничего этого больше нет. Ну почему ты сразу не поехал в Савиньяк?! Конечно, ты хотел побыть дома, отдохнуть, но мы... мы не можем отдыхать.

– Не «мы», а мы. Регентский совет, или как ты нас обозвала? А вот тебе как раз нужен отдых. Ты слишком рано поднялась.

– Я лягу. Приму графа Глауберозе и сразу лягу... Я все понимаю, но с дриксенцем лучше говорить мне. Граф не только дипломат, он еще и рыцарь. Представляешь, Глауберозе встал передо мной на суде.

– Я видел. – У сестры перед глазами гравюры, а он помнит торговку лимонами... Бедняга орет под окном, а Робер Эпинэ злится. Бессильно, глупо, так он не злился даже в детстве. – А вот я сидел, как последняя свинья!..

– Прекрати! Я...

Женщина замолчала, словно подавившись словами, и торопливо поднесла к губам палец. Сейчас кто-то войдет, так и есть!

– Ваше величество, – возвестила девица Дрюс-Карлион, – граф Глауберозе в Парадной приемной.

– Зовите. – Катари осторожно опустилась в кресло и расправила черную шаль. – Робер, письмо в будуаре... Нет, ты уже не успеешь, я попробую сама объяснить. Что смогу.

Эпинэ отошел к окну и зевнул. Шадди Капуль-Гизайлей был не хуже шадди Левия, но изящной чашечки давно уже не хватало. Потому он так плохо и соображал, да и чувства куда-то делись. Сожженный город – это ужасно. Наверное, ужасно, но ужаса Робер не ощущал, ужас остался в долине Биры. Торчащие из-под валуна женские ноги и блестящая в буро-зеленой грязи цепь. Эту цепь Иноходец запомнил навеки, а вообразить разграбленный Агарис отчего-то не мог, хотя Святой город сжигали и раньше. Ментор показывал им с Мишелем гравюры того же Казавари, правда, художник был на стороне Рамиро Второго... Давали ли Катари эту книгу?

– Ваше величество, – вошедший дрикс сдержанно поклонился, – я счастлив видеть вас в добром здравии.

– Мы благодарны. – Катари говорила почти спокойно, но полностью владеть своими чувствами она так и не выучилась. И не надо. Скоро для девочки все кончится. Хотя бы для нее.

– Граф, при нашей беседе присутствует мой кузен. Герцог Эпинэ военный, а не дипломат. Мы думаем, так будет спокойнее...

– Спокойнее? – переспросил дриксенец. – Ваше величество имеет в виду то, что наши державы оказались в состоянии войны прежде, чем об этом было должным образом объявлено? Я весьма огорчен обоими обстоятельствами. Дриксенскую сторону в какой-то мере извиняют лишь события в Талиге. Мой кесарь по не зависящим от Дриксен причинам не мог объявить о своих намерениях его величеству Фердинанду и герцогу Алва. Если мне или моему доверенному курьеру будет разрешен проезд по землям талигойской короны, необходимые бумаги окажутся в Олларии в самое ближайшее время.

– Это не имеет смысла. – Катари вздохнула и чуть заметно покачала головой. – Дважды не имеет. Война между нашими странами бессмысленна. Она с перерывами длится века и ничего не приносит, кроме смертей и орденов, хотя вам, мужчинам, второе важнее первого... Простите, мне все труднее чувствовать себя королевой. Я – женщина, которая скоро подарит миру новую жизнь. Я не хочу крови... Я рада, что письмо с объявлением войны прочтет новый регент. Надеюсь, герцог Алва сделает так, чтобы... до конца года все закончилось, а я... Мы предоставим сопровождение вашему посланнику вплоть до Хексберг, где он получит корабль, но мы пригласили вас по другому делу.

Мы получили известия от Проэмперадора Юга графа Валмона. К нашему сожалению, слухи о падении Агариса подтвердились. Город полностью уничтожен. Граф, я эсператистка, как и вы... Я молилась, я надеялась, но Создатель послал нам... новое испытание. Его высокопреосвященство Левий предчувствовал беду, он видел Агарис совсем недавно... Конклав не должен ставить... не должен был ставить земное выше горнего, но уже ничего не исправить. Я... Мы считаем своим долгом известить о случившемся наших собратьев во Ожидании и выражаем свое сожаление...

Закончить Катари не смогла. Она замерла в кресле, теребя кисти шали и кусая губы. Королева... Девочка, которую нарядили в тяжелое платье и бросили.

– Могу я узнать подробности? – прервал молчание Глауберозе. – Известны ли дальнейшие намерения морисков?

– Робер... Маршал Эпинэ сообщит вам подробности позднее. Мы надеемся, что наш Первый маршал... Рокэ Алва сможет убедить... своих родичей и союзников покинуть Золотые Земли. Сейчас же... Вероятность того, что мориски обратят свой гнев на Гайифу и другие страны, поддержавшие притязания покойного узурпатора, очень велика. Граф Рафиано бессилен их остановить.

– Ваше величество, я понимаю, что выбрал не лучшее время для подобных заверений, но я считал и считаю признание прав Альдо Ракана роковой ошибкой. Равно как и нападение на Хексберг без объявления войны. Я старался донести свое мнение до Эйнрехта, но не был услышан. Надеюсь, что новое ужасное известие послужит благой цели. Дриксен и Талиг решат, кому владеть Марагоной и Гельбе, без посторонней помощи. Я особо признателен вам за личную аудиенцию, ведь Посольская палата, если я правильно понял господина вице-экстерриора, узна́ет о гибели Агариса лишь в шесть часов пополудни.

– Мы всего лишь вернули долг, граф. Ваша поддержка в Ружском дворце... Я... Я тогда была никем, а вы были готовы меня защищать. Как мужчина и дворянин...

– Ваше величество!

– В тот день я была всего лишь госпожой Оллар. Так меня называли, так решил ваш кесарь, и все-таки вы встали. Мне казалось, я ничего не вижу, а я запомнила... Лица, слова, жесты, все дурное и все хорошее. Последнего было мало, но я тем более благодарна. Сейчас я вам в этом призналась. Мой брат меня не осудит, он тоже помнит. Ты ведь помнишь?

– Конечно.

– Мы вынуждены быть врагами Дриксен, но вам мы не враги.

– Ваше величество, у меня нет слов, чтобы выразить мои чувства.

– Слова не нужны, когда есть поступки... К сожалению, я устала и вынуждена вас оставить. Если вы немного подождете, маршал Эпинэ сообщит вам военные подробности, я все равно в них не понимаю ничего. Робер, проводи меня.

Надо было проводить не ее, а дриксенца, вернее, выпроводить и позвать врача, но Робер повел повисшую у него на руке женщину к дверце в будуар. Глауберозе застыл посредине кабинета, согнувшись в поклоне. Враг, который не должен быть врагом, – как же это дико...

Ручка – глупый хрустальный шар в птичьей лапе – послушно провалилась вниз, плеча коснулся алый, расшитый леопардами бархат. Кабинет регента Талига все же избавили от Зверей и ласточек, но будуар остался розовым и тошным. Траур Катари делал золоченую пошлость особенно непереносимой.

– Позвать брата Анджело?

– Зачем? – Сестра бросила на столик диадему и присела на кушетку. – Когда я носила Карла, мне было хуже. Я устала, но не больна... Я верю... верю, что он отговаривал своего кесаря.

– Разумеется. Глауберозе не Хогберд, хотя ты же этого борова не знаешь...

– Знаю. – Катари прижала пальцы к вискам и поморщилась. – Наверное, ты прав, врач мне нужен, но только он... В свитской Дженнифер, я не хочу ее видеть. А ты возьми письмо Валмона, оно у зеркала, и прочитай. Там слишком много подробностей, я их плохо поняла... Только то, что сами мориски не уйдут.

2

– ...потерял много крови. Его нельзя тревожить. Отойдемте, я вас выслушаю...

Карсфорн! Все еще тут...

– Господин начальник штаба, вы не имеете права отдавать распоряжения в обход командующего.

– Полковник Придд, вы тем более не имеете права обсуждать приказы вышестоящих.

Пора вмешиваться, иначе Карсфорн начнет распоряжаться... раньше времени.

– Полковник Придд прав. – Жермон произнес это достаточно громко, чтоб его услышали. – Что там у вас?

– Капитан Баваар со срочным докладом. – Гэвин все же образцовый начальник штаба. Не согласен ни с чем с самого утра, но исполняет.

– Я слушаю.

– Мой генерал... – Какие все же жалостливые морды у прожженных вояк. Чего только не навидались, а плевать на чужую смерть так и не выучились. Может, именно потому, что навидались.

– Я все еще командую авангардом, капитан. – И буду командовать и завтра, и послезавтра... До самого конца. – Докладывайте.

– Мой генерал. К находящемуся на переправе дриксенскому корпусу подошло подкрепление. Пехота. Артиллерия. Тяжелая конница. В общей сложности теперь их тысяч двадцать пять. Близко подойти не удалось, но пушки подтягивают к берегу, и пушки большие.

Вот тебе и Бруно... Задал задачку. Попрет здесь или у Штарбах? Или и впрямь нацелился на Доннервальд, а Печальный Язык – обманка... Ну а обоз – это для самых недоверчивых... Треть армии здесь, две трети у Штарбах, хвост у Доннервальда. Треть у Штарбах, остальное здесь... Половина здесь, половина у Доннервальда... Все у Доннервальда, остальное – бред. Твой собственный... Ответ знают только Бруно и закатные кошки, но фельдмаршал прыгнул, а не поплелся по наезженной колее.

– Мой генерал, я очень сожалею о поспешно отосланных сведениях.

– Нечего сожалеть! – Лучше лежачий командующий, чем никакого. Отнесут на стены, и будем стоять... Стоять... лежать... Дидерих бы высказался изящней. – Вы куда, Гэвин?

– Отменять марш. – Карсфорн был искренне удивлен. – В связи с вновь открывшимися обстоятельствами.

– В связи с открывшимися обстоятельствами нам... предстоит сдерживать двадцать пять тысяч. Только и всего. Во фланг фок Варзов нацелилось... в два раза больше. А старик сейчас не в форте за рекой, а на марше.

– Жермон, не хотите же вы...

Хочет. Закрыть глаза и забыть обо всем. Утонуть в выходящем из берегов тумане, поверить ложным маякам, послать все к кошкам и заснуть, но нельзя, потому что... нельзя.

– Гэвин, я запрещаю вам... превышать свои полномочия. По крайней мере пока... – Уточнять не будем, придет время, сам поймет. – Ваше дело – привести подкрепление к фок Варзов. Быстро привести. У вас еще есть дела в форте?

– Нет.

– Тогда найдите мне бумагу и перо и отведите Баваара к Берку и Рёдеру. Пусть доложит то, что видел, и давайте сюда вашего врача. Полковник Придд, перед выступлением зайдете ко мне. У меня будет для вас конфиденциальное поручение.

Через двадцать лет парень будет маршалом, но эти двадцать лет ему нужно как-то прожить. Пусть скачет к Рудольфу. Прямо отсюда. С письмами, одно из которых о нем самом и о мертвом брате...

– Валентин, вы что-то хотите сказать?

– Мой генерал, полк готов к выступлению. Граф Гирке и в дальнейшем может исполнять обязанности его командира?

– Разумеется...

– В таком случае прошу оставить меня в вашем распоряжении. Я полагаю, что принесу здесь больше пользы.

Здесь... С умирающим генералом и тремя тысячами против двадцати пяти, если не сорока. Здесь он докажет... Раз и навсегда. Если, конечно, генерал Ариго не ошибается, а если ошибается? Мертвому спишется все, а тому, кто подыграл генеральскому бреду и остался в форте, который по всем раскладам возьмут? Такое может позволить себе Савиньяк, но не Придд.

– Нет, Валентин, я вас здесь не оставлю. Я понимаю, что вы ищете боя, но война только началась... Вы все еще четыреста раз докажете и Арно, и...

– Мой генерал, теньент Сэ для меня никакого значения не имеет. В отличие от Печального Языка и вашего состояния. Я считаю свои долгом проследить за тем, чтобы ваши приказания исполнялись должным образом. Мне кажется, это не будет излишним.

Леворукий его побери! Нашел чем взять, почти нашел, потому что оставлять Валентина здесь нельзя. Как бы ни хотелось...

– Берк и Рёдер не нуждаются в переводчиках. То, что я намерен вам поручить, гораздо важнее. Кроме того, у меня к вам личная просьба... Я надеюсь, что моя... сестра скоро будет свободна. Я напишу ей, но будет лучше... если она услышит рассказ очевидца.

– Мой генерал, можете считать это дерзостью, но я не считаю себя вправе вас оставить. Я так или иначе повлиял на принятое вами решение. И я за него в ответе.

– Чушь. После известий об обозе... я мог решить только так. Хватит, Валентин... Приказы не обсуждаются, а я как-то привык... отвечать за свои решения без посторонней помощи.

– Но для успешного выполнения ваших решений здесь и сейчас помощь вам потребуется.

– Леворукий и все кошки его!.. И как только Алве удалось вас... отослать?

– Мой генерал, я пришел к выводу, что Первый маршал Талига сможет без меня обойтись.

3

Это сделать нужно. Необходимо. Ричард повторял это себе раз за разом. Юноша отпирал дверь в домовую церковь, трогал цветы, менял догоревшие свечи, целовал незабудки возле ног своей святой и уходил, даже не тронув лежавшую на старом плаще реликвию. Нет, он понимал, что сделка после гибели сюзерена становится бессмысленной, но Рамиро предложил обмен, и Ричард согласился. Отец бы его понял, но больше никто. Иноходец не верит снам, он отмахнулся даже от нохских призраков, а эр Август не поверит в невиновность Рамиро. Между Ветром и Скалами лежит ошибка, а не подлость, но это еще предстоит доказать. Правда о находке в гробнице загладит и ложь Альдо о шкатулке. Катари не зря кричала о браслете – он наверняка был на руке мертвой Октавии или в гробнице Франциска, иначе зачем бы Левию понадобились кости обоих?

Королева вправе потребовать браслет назад. Регент и временный глава олларианской церкви, она обязана вернуть реликвию Талигу, даже будучи эсператисткой. Что ж, придется признаться в том, что герцог Окделл не опроверг ложь Альдо Ракана. Завещание исчезло, но Катари хватит слова Скал, только сперва придется восстановить завещание Эрнани по памяти. Если постараться, это можно сделать.

Дикон уставился в золотисто-черную стену, заставляя себя во всех подробностях вспомнить не столь уж и давний вечер. Сюзерен не возвращался. Темнело. За окном выплясывал мокрый снег, топился камин, отблески пламени падали на шкатулку, воскрешая давно отгоревший закат. Черная башня на лакированной крышке была той же, что юноша видел сперва в Варасте, а потом – во сне, и в этом таился какой-то смысл. Человек, прятавший завещания, вряд ли сунул их куда попало, но что значит его выбор? Мрачная шутка? Намек? Проклятие? Но кому, Эрнани или Франциску, а может, обоим? Если шкатулку выбирал Рамиро Второй, очень может быть...

Получить корону из рук выскочки, укравшего твою честь и твою мать, умершего в собственной постели и швырнувшего тебе то, что мертвецам без надобности. Вместе с заботой о слабоумном единоутробном брате. Святой Алан, от такого взвоешь!

Окажись на месте Рамиро какой-нибудь Придд или Ферра, он бы вцепился в подачку, но Алва не едят дохлятину. Пасынок отомстил Франциску – странным, извращенным способом, но отомстил. Последняя воля узурпатора отправилась в Закат, а Рамиро остался самим собой, как и Ворон. Великий полководец при никчемном короле, ходячая легенда и ходячий ужас. Вешатель. Спустя Круг его странное послание попало в руки потомку Алана. Это не могло быть случайностью, как и открывший тайну меча сон.

Дикон не сомневался, что видел настоящего Предателя. С Вешателем было сложнее – и не потому, что тот слишком походил на исхудавшего Рокэ. Рамиро Второй не читал Веннена и не знал ни Альдо, ни Эгмонта Окделла. Оставалось признать, что Ричард говорил с собственными сомнениями, что прорастали сквозь любовь к сюзерену. И ничего удивительного, что у этих сомнений были синие глаза, – Ворон на суде и после него сказал слишком много важного.

Верность запрещает думать, но сон отметает запреты, и человек видит правду, какой бы горькой та ни была. Подобные озарения сродни пророчествам, хотя ничего чудесного в них нет.

– Да, мы враги, – сказал гостю Ричард. Это было так странно – пить вино с Вешателем, ощущать себя слегка пьяным и при этом твердо знать, что твоего собеседника нет на свете уже триста с лишним лет...

– Да, мы враги, но ваш отец не был ни трусом, ни предателем, как Эктор Придд.

– Не стоит называть трусом того, кто не бросал оружия до последнего.

– Вы слишком снисходительны.

– Увольте. Просто мне не нравится, когда не замечают чужих достоинств лишь потому, что речь идет о враге. Желание видеть на одном берегу сплошное зло, а на другом – кромешное добро удручает. Именно поэтому ваше семейство и наводит тоску.

– Да, мы не мешаем зло с добром и... не станем мешать! Окделлы не изменяют ни своему сюзерену, ни своему слову, ни своей любви... Это нас всегда предавали и предают всякие... Хватит! С этой минуты Скалы говорят только с... с тем, кто достоин!

– Хорошая лоза, не правда ли? Впрочем, в полной мере вы ощутите ее достоинства утром, а вот недостойных недооценивать не советую. Можно не замечать короля, особенно если он не видит вас, но попробуйте не заметить клопа в вашей постели. Вы для него есть, и с этим приходится что-то делать. Клопам не место там, где спят люди, а вашему нынешнему кумиру – на троне.

– Эр... Герцог Алва, вы умерли еще... только поэтому... Альдо – избранник судьбы и Кэртианы. Вы и я тоже, но Ракан выше нас, выше всех!

– Вы стали четче изъясняться, постарайтесь на этом не останавливаться. Согласен, ваш приятель – избранник, только не Кэртианы, а страха собственной слабости. Выросший с этим страхом жаждет стать самым большим, самым сильным, самым жестоким или хотя бы самым подлым и хитрым. Чтобы напасть первым и съесть прежде, чем съедят его.

– Мой государь возвращает принадлежащее ему по праву!

– Это оттуда же... Признать то, что не украшает, даже будь оно четырежды правдой, страшно. Проще объявить себя ходячим божеством, а своих подлецов и дураков святыми. Ну а чужим святым так просто пририсовать клыки и хвосты...

– Или вы назовете, кто... дорисовывает, или... Пусть это сон... Вы владеете шпагой или только мечом?

– Не только, но кто, по-вашему, свалил Фабианову колонну и развлекается тасканием мертвецов?

– Вам не дают покоя почести, оказываемые Алану Окделлу!

– Ваш Алан был бы мне столь же безразличен, сколь и ваш батюшка, если б с их помощью не совращали младенцев. Да вы пейте, герцог. Пейте и пытайтесь думать. Чем славен Алан? Убийством, довольно-таки нелепым, к слову сказать, и такой же смертью. Ну, небезупречен был рыцарь, сорвался на том, что ему показалось не то предательством, не то пренебрежением. С кем не случается... Но когда срыв и глупость подают как образец доблести, а потом тысячи дурней лезут в болото, меня тянет убить Алана еще раз. Заблаговременно.

– Алан Окделл был первым из рыцарей Талигойи.

– Алан был добрым малым, хоть и глуповатым. Он не виноват в том, что из него сотворили ваши наставники, хотя это и не предел. Самым мерзким из подсунутых мне идеалов был некий эр, отказавшийся одолжить другу фамильную шпагу, но проигравший деньги, лошадей и заветное кольцо второго друга. Я был искренне рад, когда идеал отправился в Занху. Нет, не за карточные долги, за попытку убийства, ну да кошки с ним...

Благодарю вас за беседу, юноша, но мне пора в мой Закат. Понимаю, что трудно, но попытайтесь уразуметь: просто человек... любой – вы, я, король – ничто. Талиг – все. Нами можно и нужно жертвовать ради Талига, Талигом ради нас – ни в коем случае. Жертвуя им, вы жертвуете не одним человеком, хоть бы и коронованным, а будущим многих тысяч, а значит – новым Кругом. Вернее, Кругами...

Ворон мог глумиться над памятью Алана, мог ненавидеть Альдо, но последние слова не произнес бы никогда, а временщик, вешавший восставших на крепостной стене, – тем более. Это мог сказать перед смертью отец, знай он про Эрнани... Что поделать, Окделлы в самом деле похожи. Алан пожертвовал собой во имя своего короля. Ричард сотню раз закрыл бы друга и сюзерена грудью, но Талигойя ждала другого государя. Дикон понял это еще при жизни Альдо, но гнал от себя подозрения, и те обернулись Вешателем. Повелитель Скал гостя выслушал. Гостя... Самого себя!

Ричард любил Альдо, верил ему, шел за ним, он не бросил сюзерена и после смерти, только Талигойя превыше короля настолько же, насколько король превыше эория, хоть бы и Повелителя. Больше юноша не колебался. Он знал, что поступает правильно, что клятва, которую он даст сейчас, нужна и важна, как не было нужно и важно еще ничего.

Камердинер быстро и равнодушно подал парадный мундир. Орденов Ричард не надел, кроме самого первого. Талигойская Роза останется с ним до конца, а в остальном придется начинать заново.

Грядет новый Круг, но хозяин уходящего не вправе устраниться. Долг Скал – вырвать Ветер из рук временщиков и оставаться рядом, пока это необходимо. Конечно, для непосвященных мальчик какое-то время еще пробудет Олларом, но имя ничего не значит. В глазах Кэртианы Карл – Борраска. Повелитель Ветров. Хозяин Круга. Законный король, который похоронит порожденные Эрнани раздоры. Клинок Алана в обмен на меч Раканов, оказавшийся мечом Ветров, – это для сна, а для яви – прекращение вражды и служение юному королю. И его матери.

Хорошо смазанная дверь открылась, не скрипнув. Свечи, цветы, блеск вечной росы, синева сапфиров, юность, новый Круг – Круг Ветров... Ветер – это вечное утро и вечная весна – юная девушка с голубыми глазами. Святая. Королева. Мать короля. Любимая.

Одним ловким движением Ричард поднял кинжал и поцеловал клейменный вепрем клинок.

– Моя кровь и моя Честь принадлежат Талигойе и моей королеве.

4

После победы над собственными офицерами Ариго выдохся напрочь. Генерал еще понимал, что происходит, когда под рычание дорвавшегося до жертвы врача его укладывали на носилки и волокли сквозь солнечные заросли. Все, что Жермон мог, – это не закрывать глаз, и он их не закрывал, то ли из упрямства, то ли из страха потерять сознание. Солдаты несли своего командующего медленно, словно на похоронах, и столь же медленно, в такт тяжелым шагам, качались здоровенные пятнистые цветы. Их становилось все больше, они гудели, как какие-то шмели, а под горой узкой, чуть ли не торской долиной шла артиллерия. Угрюмые ежи волокли четверные запряжки с тяжелыми пушками. Дрожала земля, противно скрипела на зубах поднятая лапами и колесами пыль, хвост и голова колонны терялись в желтом сухом тумане. Кто ее вел, с носилок было не разглядеть, но вдоль растянувшегося обоза, подбоченясь, ехал на своей Бабочке Кроунер.

– Двигать нужно чрез-вы-чай-но осторожно, – вещал разведчик, – чтобы не по-вре-дить тромб, который закрыл разрыв со-су-да. Через какое-то время сосуд спаз-ми-ру-ет-ся и кровотечение – нет, не прекращается, но уменьшается...

Сквозь пыль проступили очертания каких-то зданий. Печальный Язык... Форт дрожал и кривлялся, словно стал собственным отражением в исцарапанной ветром Хербсте. На флагшток вместо знамени кто-то прицепил окровавленную одежду. Кровь на рубашке поднялась до живота, в крови была и штанина. Ставшее жестким сукно не желало реять по ветру, его следовало заменить, как и генерала... Немедленно, пока не увидел уткнувшийся в толстенную книгу Бруно.

– Не-об-хо-ди-мо срочно поднять кро-вя-ное давление, – объявил фельдмаршал, чихнул, оказался мэтром Капоттой и захлопнул том Дидериха. Раздался пушечный залп. Кроунер поднял Бабочку на руки и зашвырнул в рассыпавшийся тяжелым задымленным снегом бастион. Кобыла, недовольно мяукая, стала пробиваться сквозь холодную целину, оставляя достойный обоза след. Когда пришла зима, Ариго не заметил, но оттого, что лета он так и не увидел, стало обидно до не свойственных столь неутонченной особе слез.

– ...давать жаро-по-ни-жа-ющее и непременно – красное вино, – донеслось сквозь трещавшую, как туча кузнечиков, метель, – же-ла-тель-но – с медом и гвоздикой... хорошее кро-ве-твор-ное...

Зима из серой стала синей и пронзительно холодной – не миновать лезть на крышу. Если не снять с флагштока мундир, они замерзнут до смерти, а форт сейчас бесполезен. Жермон так и сказал, и тут выбравшаяся из снежного месива Бабочка вцепилась когтями ему в бедро.

– Это приказ командующего, – спокойно объяснил Придд. Он был совершенно мокрым. Опять прыгал по льдинам! Ну и обормот, ведь было же приказано...

– Полковник Придд! – рявкнул Ариго. – Не сметь бегать по льду! Вам ясен приказ?

– Да, господин генерал, – подтвердил наглец и чихнул. Запахло кровью, винным уксусом и какой-то горелой мерзостью. Не порохом – хуже... Жженые перья! Кто-то палит курицу... Жермон открыл глаза, которые вроде бы и не закрывал. Он лежал в том самом домике, что служил ему резиденцией, на собственной кровати, если, конечно, у него имелась какая-то собственность, кроме шпаги и перевязи. Пахло паленым, в распахнутое окно лезли темные ветки и холод. Вечерело, а может, было темно в глазах.

– Закройте окно, – распорядился генерал и понял, что никакой зимы нет и завтра дриксы опять полезут. Или не завтра – их все-таки порядочно отделали.

Над кроватью нависла до невозможности сосредоточенная рожа, в которой Ариго узнал штабного лекаря. За рожей виднелись ухо, щека и плечо с полковничьей перевязью. Ну, хоть что-то!

– Берк, – спросил Жермон спрятавшегося подчиненного, – Ансел убрался?

– Мой генерал! – Берк сунулся к кровати, но был оттеснен, вернее, отброшен докторским задом.

– Мой генерал, – обрадовал врач, – вас морозит из-за кровопотери. Я ушил рану, но нужно лежать. Десять дней, не меньше. Двигаться нельзя ни в коем случае, а нога должна быть поднята хотя бы на высоту подушки, иначе я ни за что не ручаюсь.

– А с подушкой ручаетесь?

Почему у лекарей при исполнении такие мерзкие голоса? Пока ты здоров, люди как люди, а угодишь к ним в лапы – жуть жуткая!

– Кость не задета, – ушел от ответа врач. – Если не начнется заражение, дней через десять вы сможете вставать, а через месяц будете полностью на ногах.

Ответ Жермон оценил по достоинству. Коновал не солгал ни единым словом – костей в животе еще ни у кого не находили, а без заражения он бы и в самом деле встал. Только раны в брюхо без заражения не обходятся.

– Первую неделю боли будут очень сильны, – пустился во все тяжкие лекарь, – потом наступит облегчение, но хромота все-таки возможна.

– Вы настаиваете на том, что я ранен в бедро?

– Разумеется, – все так же умело огрызнулся врун. – Я еще не ослеп, и генерал Ансел тоже.

– Где он, раздери его кошки?!

– Повел корпус на соединение с маршалом Запада. Вы хотите отменить отданный приказ?

– Я хочу видеть рану.

– Это невозможно. Я не позволю вам ее тревожить! Это чревато повторным кровотечением с самым печальным исходом.

Девять из десяти, что врет, но позволить себе печальный исход раньше времени Ариго не мог. Генерал прикрыл глаза, вслушиваясь в боль. Сильнее всего болело в паху, но в живот тоже отдавало, а вот якобы простреленное бедро вело себя смирно. Все было очевидно, но многолетняя привычка велела проверить и только тогда решать. То есть он уже все решил, но вдруг врач с Анселом не врут? Тогда можно уснуть, утонуть в теплой щенячьей слабости, забыть до утра про Ансела, Бруно, обоз, найденные Бавааром пушки...

– Идемте, он задремал.

– Нет, господа... Я никого не отпускал. – Если они врут, а они врут, времени на сон нет. Нужно успеть... Успеть написать главные письма, то есть продиктовать.

– Вам нужен покой.

– Мне нужен полковник Придд.

– Но...

– Позовите полковника Придда... и убирайтесь к кошкам!

– Мой генерал!

– Не нравятся кошки, отправляйтесь... к ежу!

– Побудьте с ним, доктор. Я найду Придда.

– Если не ошибаюсь, я видел его у дверей.

Отчего-то Жермон улыбнулся. Врач удивленно поднял брови, и генерал улыбнулся снова. Несмотря на дергающую боль, вернее, ей назло. Ариго не помнил, приказал он Валентину убираться или все-таки нет, но мальчишка-недоойген сделал по-своему, и подыхать стало не так одиноко. Когда все кончится, Придда надо отправить к Райнштайнеру, а когда кончится еще и война – к Катарине. Пусть расскажет, как она осталась совсем без братьев.

– Мой генерал!

– Вы уверены, что я позволил вам болтаться здесь?

– Я понял вас именно таким образом. Генерал Ансел с моими выводами согласился.

Правильно он понял, хотя и врет в глаза. Бывают же такие!

– Берк, вы свободны... И заберите своего... коновала.

– Но...

– Когда он понадобится... его позовут... Валентин... закройте дверь.

– Слушаюсь.

Уходят. А что им остается? Придд в самом деле находка для любого генерала, но держать такого в Торке... То же, что возить пушки на морисках.

– Садитесь. Так, чтобы я мог вас видеть... Ансел ушел вовремя?

– Авангард выступил ровно в пять. Основные силы покинули форт тоже достаточно быстро.

– В авангарде пошел Гирке?

– Да.

Мы никогда не скажем о своих людях и своих заслугах. Гордость у нас такая – делать и молчать... И извинений чужих нам не надо, нам вообще ничего не надо! Тьфу!

– Вы прекрасно умеете врать... Вернее, повернуть дело так... что другие... соврут себе сами... Но мне от вас нужна правда.

– Сударь, я не врач. – Опять понял. Закатные твари, он так со всеми или только с умирающим начальством?

– Живот от ноги вы отличите, вот и проверьте! Я должен знать, что делать... В форте две тысячи человек. Если вас окружат и загонят за стены, уйти уже никто не сможет... Но если я вас выгоню, а на том берегу... и впрямь крупные силы... Дриксы двинутся на тот же Мариенбург... Закатные твари... Тут и здоровому трудно все оценить, а уж мне...

– Мой генерал, врач уверен...

– Я ему не верю. Я верю вам. У вас на шее тоже болтался полк... Со всеми хвостами... Остальное в счет не шло...

– Сударь, вы ошибаетесь. Я не мог оставить без помощи человека, спасшего моего брата. К счастью для меня, обе мои цели совпали. Я прошу вас закрыть глаза. Даю слово сказать все, как есть.

– Хорошо.

Пусть смотрит, хотя чего уж тут смотреть? Пах и живот, а нога ни при чем, ее словно бы и нет... Вообще нет. Первое письмо будет Рудольфу... Он ведь так старика и не поблагодарил, как-то не получилось. Теперь становится поздно, а слов все равно нет. Разве что попросить Валентина, его подделка подделкой не будет... Если рассказать всё, как есть, Придд напишет, как нужно, а Ойгену можно вообще не писать, просто передать на словах...

– Сударь, вы в самом деле ранены в бедро. В этом нет никаких сомнений. Врач не только не солгал, но и не ошибся со сроками. У меня была сходная рана, хоть и нанесенная холодным оружием. Я поднялся на восьмой день.

Жермон поверил. Сразу и до конца.

5

Закат выдался такой, что Валме позавидовал закатным тварям и едва не надрал собственные уши за отлынивание от уроков живописи. Кэналлийцы Эчеверрии, которых они только что догнали, стали лагерем на пологом склоне, словно созданном для созерцания небесной мистерии, а Леворукий старался вовсю, не хватало только скрипок.

Запад тонул в золотистой дымке, но небо над ней светилось чистой весенней зеленью, в которой парили плоские перистые облака: снизу белые, сверху – дымчато-серые. Выше изумруды сменяла больная бирюза, которая постепенно синела до эмалево-голубого, а в зените лениво выгибались облачные звери – розовые с фиолетовыми спинами. Звери глядели на замерший над холмами ровный золотой круг, им было не больно – туман над тополями стоял такой, что смотреть на солнце могла бы даже сова.

Ветер шевелил юные травы, донося аромат одичавших садов. Дорак уже отцвел, но у Кольца Эрнани еще бушевала бело-розовая вьюга. Чувство прекрасного распирало, и Валме решил разделить его с Вороном, созерцавшим ту же феерию.

– Сегодня я завидую мазилам, – с ходу сообщил Валме, – а вы?

– Нет.

Краткость ответа Марселя не смутила, но стало слегка обидно за мимолетность красоты.

– Неужели вам не хочется это сохранить?

– В юности хотелось, только я не Коро, не Веннен и не Гроссфихтенбаум, а зависть слишком обременительна... Проще стать первым или признать чужое первенство. Ты же не обгонишь лошадь и не переживешь черепаху, так зачем им завидовать?

– Черепаху можно съесть.

– Но не прожитые съеденной черепахой годы не присвоить, а другие черепахи все равно будут смущать твой покой при жизни и преспокойно ползать после твоей смерти.

– Вы правы. – Позор, опять он не может на «ты», несмотря на свершившийся брудершафт! – Маэстро Гроссфихтенбаум думал так же. Помнишь, он сказал, что умрет в тот миг, когда на искреннюю похвалу чужой музыке ответит не рапсодией, а бранью? Но закат все равно жаль... Особенно облака.

– Что ж, поговорим о Закате. Боюсь, ты меня неправильно понял. Ты не просто рискуешь оказаться в Закате, как все, кто ввязался в войну и политику, ты в нем окажешься... Тебя ждет то же, что и Моро.

– И что в этом плохого? – Если Марсель и кривил душой, то лишь чуть-чуть. – Воду на нем не возили, мерином не сделали, а под конец он убил кого хотел и при этом кого надо. Лучше быть Моро, чем... святым Аланом. Да и тот же Килеан кончил плачевней...

– Судьба Килеана Валмону никоим образом не грозит, – утешил маршал. – Но, прыгая в огонь, не обязательно обливаться касерой. Самое нелепое, что ты не уйдешь, даже если будешь знать все.

– Скорее всего, – не стал отпираться наследник означенных Валмонов. – А чего я не знаю? Про присягу и монстров ты говорил. Судя по некоторым намекам, твоя удача дорого обходится другим? Ну и что? Хотя расскажи, конечно, а то опять окажется, что кто-то кого-то недооценил.

– И это только виконт, который вряд ли станет графом... – Маршальский смешок вышел неприятным. – Что ж, да будет тебе известно, что я проклят. Это напоминает Дидериха, но набралось слишком много доказательств. Я начал их искать, встретившись с Леворуким. Он оказал мне услугу, о которой я не просил, и отправился по своим делам. Не знаю, когда и с чем он вернется, но долгов он не списывает, можешь поверить.

– Верю, – подтвердил Марсель, хотя этого никто не требовал. – А я думал, с тобой что-нибудь гальтарское...

– И гальтарское тоже. Проклят не я лично, а все Алва, вернее, Борраска... Варастийская ветвь просто вымерла, мы оказались крепче. Подозреваю, Леворукого привлекла именно эта моя особенность. Прикончи меня кто-нибудь, и проклятию – конец, поэтому мне и везет.

– А это не... как ее там? Не гордыня? То есть мало ли кому везет. Давенпорту там или нам с папенькой.

– У графа пятеро сыновей, а у тебя четверо братьев. Живых! Предстоит драка почти вслепую, а я по милости древнего страдальца, не ведавшего, что он несет, связан по рукам и ногам. Мне нельзя ничего хотеть, ничего решать, никого к себе подпускать, даже лошадей.

– Это может раздражать, – признал Валме, – но я-то делаю что хочу, и мне это нравится. В конце концов, Валмонов в этом мире достаточно и без меня. Ты это сам только что признал, а до нашей поездки в Фельп я выглядел намного хуже, и уж точно, не будь тебя, я не завел бы собаку, так что моя жизнь всяко стала бы беднее...

– Хорошо, – счастья и благодарности в голосе Ворона не слышалось, – будь по-твоему... Поехали.

– Куда? – вопросил Марсель, не то чтоб с подозрением, просто почти стемнело и хотелось перекусить. – То есть поехали, но, может быть, после ужина?

Алва не ответил, просто послал серого вперед. Любопытно, появится у жеребца имя или его так и станут звать Лошадью? Будь бедняга женщиной, он бы рыдал ночами и сжигал портреты Моро.

Красота на небе увядала на глазах, придорожные заросли стали темными, а кэналлийские костры позади – рыжими и яркими. В кустах кто-то вздохнул. Если начнет стенать, станет совсем весело.

Алва молча гнал коня через луг к обсаженной тополями дороге. Какой он все-таки сдержанный! Увериться, что угодил сразу под проклятие и под защиту, решить, что вокруг все станут предавать или умирать, и не пристрелить Штанцлера, чтоб хоть немного успокоиться перед войной и Изломом с его золотыми рожами, чтоб их...

– Марсель!

– Да.

– Я сейчас пересеку дорогу и двинусь вперед. Если я упаду, как в Олларии, ничего не делай. Пусть покажется кровь. Когда ее будет много, заберешь меня в развалины. Их отсюда почти видно.

– Вас – в развалины, – послушно повторил Валме, – а куда рэя Эчеверрию?

– У него есть приказ. Если я не приду в себя, утром он его вскроет.

Виконт кивнул. Серый Алвы перескочил через ручей. Текучая вода... Не Данар, конечно, но... Спохватившись, Валме дал шпоры коню. Он мог бы поехать рядом, но почему-то пристроился сзади, отстав на полтора корпуса. На небе проступила откормленная луна – не зеленая и не кровавая. На гальтарскую рожу она тоже не походила. Рокэ не падал, кони не шарахались и не упрямились. Ветерок доносил дым костров, шелестели ветки, в них сперва молчали, а потом запели. Соловей. Заявляет миру, что это его куст и его соловьиха, но как же изящно.

Темный всадник впереди остановился и запрокинул голову. Жалко человека. Мало того, что уверился в древних пакостях, так еще и коня потерял. Этого бы Леворукого...

Соловей свистел и щелкал, а они слушали, пока Алва, подавая жеребца назад, не вернул его на дорогу.

– Ну и что это значит? – вполголоса спросил Марсель. – То, что вы не упали... Все хорошо или опять что-то не так?

– Это никак. Представь себе кокетку, которая не отвечает ни да, ни нет...

– Вам не отвечает? – уточнил Марсель. – Тогда это все равно «да».

– Это все равно «да», – негромко повторил Алва, и Марселю захотелось проглотить свои слова. – Ты думаешь, что едешь в столицу?

– Я думаю, что мы едем в столицу, – поправил виконт. Отправляться за Котиком в одиночестве он не собирался. – Если вам... тебе срочно нужно в Закат, я обойдусь без Котика еще какое-то время.

Алва невежливо отмолчался, то есть принялся напевать. Марсель молчал, вслушиваясь в наполовину понятные слова. Песня была все той же, про несбывшееся, которое можно называть как угодно. Рокэ спрашивал моряка о море, Валме с тем же успехом просил бы рассказать о Франческе и еще о человеке на башне, до которой никому не удавалось доскакать...

«Расскажи мне о море, моряк...»

«Расскажи мне о башне, всадник, – Марсель в первый раз в жизни подбирал слова на чужом языке, – скажи, что за птицы кружат над ней. Расскажи мне о башне, всадник, я всего лишь человек, я не знаю...»

– Соберано! – Рэй Эчеверрия проступил из темноты не хуже закатной твари; правда, он не стенал, не кутался в порванный плащ и не просил подвезти до ближайшей деревни.

– Верните приказ. – Море окаменело, то есть обернулось сталью. – Вы останетесь здесь. Кольцо Эрнани – граница, и вы ее защищаете. О Барсины до Ларитана на востоке и до Нерси на западе. Никто, запомните, никто не должен входить туда. Выпускать – пока тоже никого, но об этом мы поговорим утром. Все.

Вейзель бы начал спорить, Эмиль – шутить и выспрашивать, Эчеверрия просто исчез.

– Рокэ, – шепотом осведомился Марсель, – а что бы они делали, если б вы упали?

– Ты же отвозил Левию книгу... Попробуй догадаться.

Часть VI
«Колесо Фортуны» ^[17]

Уверенность в себе составляет основу нашей уверенности в других.

Франсуа де Ларошфуко

Глава 1
Восточная Гаунау. Окрестности Грогге Талиг. Хербсте. Печальный Язык

400 год К.С. 21-й день Весенних Волн

1

Солдаты с руганью и проклятиями тащили через поток обозные фуры. Чуть раньше с не меньшими мучениями удалось переправить артиллерию. Ничего, Хайнрих, когда он сюда заявится со всеми своими обозами, потеряет у вообразившего себя рекой ручья не меньше времени. А если Леворукий поможет, то и больше. Именно это Лионель Савиньяк и сообщил мокрым людям, вызвав взрыв счастливого хохота. От злости до радости в армии меньше шага, если только ты эту армию не ведешь.

Северная весна разошлась не на шутку, ее было трудно не заметить, но маршала волновала отнюдь не рехнувшаяся от собственного аромата черемуха. Распутица уже заканчивалась, хотя каменистые дороги Восточной Гаунау сохраняли почти пристойный вид даже в пору таяния снегов, что изрядно облегчало жизнь марширующим во все стороны армиям. Но вот переправы! Крупных рек в здешних краях имелось немного, а точнее – две, и пока что ни одна не оказалась на пути, но для создания трудностей хватало и мелочи. Вода не спадала, большинство бродов и переправ стали непроходимыми, а не боявшиеся паводков каменные мосты были наперечет.

– Я бы расстреливал тех, кто делает дурные карты. – Хеллинген смотрел на ручей как на личного врага. – Этот поток даже не отмечен!

– Видимо, карту чертили в конце лета, – предположил Савиньяк и сорвал подвернувшуюся веточку. – Как вы думаете, что это за кустарник? Напоминает калину...

– Я ничего не понимаю в растениях, – отрезал начальник штаба. – Разрешите вернуться к текущим делам?

– А разве вы их оставляли?

Загнать армию в тупик, уткнуться в некстати раздувшийся ручей, потерять пару дней на хождения взад-вперед в поисках лучшей дороги – вот чего боялся Хеллинген. Лионель этого боялся не меньше, но про себя. То, что разливы и неточные карты командующему не снились, объяснялось лишь тем, что он почти не спал, хоть и уходил в свою палатку в одно и то же время. Ночные часы тратились на игру, в которой маршал Талига пытался стать Хайнрихом. Это было трудней, чем чувствовать себя Фридрихом, но принцу пора было убираться и из рамки, и из мыслей. Ход был за Жирным – король просто не мог не поставить капкан на обнаглевших талигойцев. «Медведь» против «оленя»... Обычных оленей выручают осмотрительность и быстрые ноги, талигойский мог еще и огрызаться.

Савиньяк лениво шевельнул поводьями, оставляя переправу, у которой мучились очередные возчики, позади, и понял, что все еще держит веточку местной калины. Дворцовая привычка ничего не бросать и ничего не оставлять на виду, хотя, кажется, он приобрел ее в Лаик. Комната, в которую могут войти без тебя, учит многому, жаль, не всех. Маршал сунул калину в петлицу и вернулся к «медведям», вернее, медвежонку, на первый взгляд казавшемуся легкой добычей.

Обретавшийся в непосредственной близости гаунасский корпус росточком не вышел. Тысяч семь. Из тех, кто уже дрался с талигойцами и к кому подогнали несколько мелких гарнизонов. Артиллерии и конницы небогато, а местность, хоть и не равнина, не из тех, где полк остановит армию. И все бы хорошо, только рядом с медвежатами обычно случаются медведицы. Жирные такие...

Несмотря на две отменные победы, Лионель делал ставку на подвижность и маневр. Маршал не собирался своими весьма ограниченными силами ввязываться в сражения, ему требовались не реестры выигранных схваток, не трофейные знамена, не капитуляция Гаунау, в конце концов. Савиньяк взялся отыграть для Рудольфа несколько месяцев, после чего убраться, по возможности сохранив армию. По возможности, только будет ли она?

Опять запахло черемухой. В такую весну, останься они в Надоре, половина молодняка переженилась бы. Раненные у Ор-Гаролис и переженятся... Любопытно, кому достанется Селина Арамона? Жених наверняка будет счастлив и бескорыстен. И просчитается, потому что красивая бесприданница в день свадьбы превратится в богатую невесту. Самое легкое из не доведенных Алвой до ума дел...

Записать за девицей пару виноградников – не с Хайнрихом в догонялки играть. Лионель раз за разом пытался почувствовать себя властелином Гаунау, но громоздкая коричневая фигура оставалась расплывчатой, не то что Фридрих! Ну так с Фридриха и зайдем.

Лионель Савиньяк, то есть Неистовый, уже не в первый раз мчался в Липпе, увлекая за собой остатки гвардии. Принц пребывал в бешенстве. Он сам не знал, кого ненавидит сильнее – зарвавшихся фрошеров, бездарей-союзников или тупиц-подчиненных, но хуже всех были засевшие в Эйнрехте интриганы. О, эти превратят несчастливое стечение обстоятельств во вселенский провал, а дядюшка-кесарь ухватится за повод отрезать племянника от армии. Готфриду и так всю зиму шипели про Хексберг, а теперь еще и это... Если немедленно не одернуть врагов и не поддержать сторонников, можно потерять больше, чем пару не столь уж и нужных сейчас побед! А тесть? А что тесть! И так ясно, что неуклюжий медведь разозлится. В другое время это пришлось бы некстати, но сейчас... Если правильно себя повести...

«Зарвавшийся фрошер» привстал в стременах, оглядывая цветущую долинку. Подмывало промять коня и развеяться самому, но приходилось себя беречь. У «медведей» мог найтись свой собственный Уилер, а схлопотать пулю Лионель не мог себе позволить самое малое до конца кампании.

2

Заглянувшее в окно солнце недвусмысленно намекало, что уже хорошо за полдень. Намек подтверждал и знакомый грохот: дриксы пообедали и с новыми силами принялись долбить форт, ну и пусть их!

Жермон зевнул и приподнялся на локте, борясь с желанием послать все к Змею и снова уснуть. Сонная пакость, которую он потребовал, поверив, что Закат откладывается, оказалась забористей, чем обещал врач, хотя тот мог и наврать. То ли из любви к искусству, то ли в отместку за недоверие. Жермон непонятно зачем подкрутил усы и потянулся; наказание последовало незамедлительно – приглушенная сонным зельем боль ожила, отшвырнув последние клочья сна. Нога больше не притворялась непричастной – волны боли катались по внутренней стороне бедра, захлестывая голень. Хотелось даже не кричать – визжать, но гадать, почему несмертельные раны болят сильней смертельных, Жермон не стал. Он и так пробездельничал больше, чем собирался. Ведь просил же, чтоб до утра...

Поняв, что закипает, генерал сосредоточился на канонаде, пытаясь прикинуть число орудий. Сработало – злость поджала хвост, а пушки... Пушек было столько, сколько и прежде: старые вернули на место, новых не поставили, хотя за день хорошую батарею не соорудишь. Разобравшись с обстрелом, Ариго попытался на волосок подвинуть ногу и едва не завопил. Понятно, будем лежать смирно и командовать. В то, что его оставили одного, Жермон не верил. Он даже знал, где засел лекарь, – на сундуке у обеденного стола.

– Эй, – негромко окликнул генерал.

Послышалось шуршание; над спинкой кровати возникла исполненная значимости физиономия.

– Я собирался проснуться на рассвете, – напомнил больной.

– Вы потеряли много крови. Вам требовался отдых.

– То есть вы не ошиблись со снадобьем? – сухо уточнил генерал.

– Наше тело во многом непредсказуемо. – Нет, это не человек, это уж, к тому же намасленный! – Вы проснулись тогда, когда...

– Вы мне сейчас нужны? Если да – займитесь делом, нет – вызовите Берка. Занят – Рёдера.

– Я не считаю необходимым тревожить рану раньше вечера. Вам следует побольше пить, в частности...

– Вы уже говорили. Вызовите Берка и отправляйтесь к другим раненым. Раньше вечера я вас принимать не намерен.

– Перенапряжение может вызвать жар.

– Я знаю.

Врач убрался. Жермон взял себя за запястье, нащупал пульс, ничего не понял и потянулся за питьем. Рана тут же напомнила о себе дергающей болью, Ариго ругнулся, но кружку все-таки ухватил. Три дня до Заката – так мало, полторы недели в постели – так много, особенно с дриксами за рекой.

Скрипнуло. Кто-то явился. Берк.

– Докладывайте.

– Но... сто́ит ли? В форте ничего нового. Все в порядке. Вам надо отдыхать...

– Фортом командую я. Я, а не коновалы! Докладывайте.

– Слушаюсь. Мой генерал, пехота готова выдвинуться к месту переправы, едва таковая наметится. Рёдер занимается поддержанием укреплений в должном виде, но это становится делать все трудней: дриксы вернули пушки на место. Кавалерия мелкими группами патрулирует берег. Перед уходом Ансела мы решили, что часть солдат и несколько офицеров должны поменяться мундирами с уходящими. Теперь создаем видимость, что количество полков не изменилось.

– А «гуси»?

– Леворукий их знает... То ли осмысливают вчерашнюю неудачу, то ли что-то готовят. Переправляться пока вроде не собираются. Обстрел возобновили в урочное время, стреляют хорошо, но за ними это и раньше водилось. Выше батареи поят лошадей, за лесом жгут костры. Больше с нашего берега не увидеть. Ночная разведка прояснила мало...

– Ночная? – Молодцы, зря времени не теряли! – Кто переправлялся? Когда? Что удалось увидеть?

– Почти ничего. – Показалось или мнется? Закатные твари, после этой дурацкой пули всюду чудятся вруны!

– Кто ходил за реку?

– Капрал Кроунер и... полковник Придд.

Так! Не только вруны, но и авантюристы. Хоть сейчас в Варасту.

– Надо полагать, полковник Придд подался в адуаны с вашего разрешения?

– Мой генерал, обороной командуете вы. Вам подчиняюсь как я, так и Рёдер, и Придд. Мы в равных чинах и в равном положении. Полковник договаривался с Бавааром, но он был прав.

– В чем, раздери его кошки?!

– Мы все сочли необходимым уточнить известия о пушках. Мой генерал, малая численность оставшихся у переправы войск... Мы не можем сидеть с завязанными глазами. Баваар согласился, что нужно смотреть, но его люди валились с ног. Двое суток беспрерывного рейда, сами понимаете... Кроунер отдохнул, решили, что он и пойдет.

– Ясно.

Умник явочным порядком назначил себя напарником Кроунера. Воспользовался тем, что генерал накачался снотворным, а Берк с Рёдером ему не начальники, и назначил. Баваар, тот пришел в восторг, обнаружив родственную душу, а вот малыш Арно нарвался. Хорошо так, основательно.

– Где этот адуан? За рекой?

– Нет, на том берегу остался Кроунер. Придд под утро вернулся. Он сообщил, что...

– Давайте его сюда.

Если он понимает хоть что-то, обормот опять под дверью. За Хербсте ему понадобилось! У Баваара люди устали? Ну так и шел бы сам! Когда солдат падает, офицеру положено шагать.

– Мой генерал.

Стоит. По стойке смирно. Смотрит. Ждет выговора и ни кошки не боится. Подумаешь, раненый начальник выругает, зато мы по-своему повернули. И будем поворачивать. Что с нами в осажденном форте сделаешь, а после... после ругать станет глупо, после – только к ордену, но об орденах Придд не думает. Кто угодно, только не он.

– Кто вам позволил нарушить приказ? – начал Жермон, понимая, что тратит время на бессмысленный ритуал. – Отвечайте.

– Мой генерал, – соизволил ответить Придд, – я действовал в строгом соответствии с моими обязанностями.

– Вам, то есть не вам лично, а всем офицерам, было запрещено лезть не в свое дело!

– Мой генерал, если мне не изменяет память, приказ запрещает офицерам лично заниматься тем, что могут выполнить подчиненные. Вчера в моем распоряжении не было никого, кто бы мог сопровождать капрала Кроунера. Тем не менее я сожалею, что вызвал ваше неудовольствие в сложившихся обстоятельствах.

Сожалеет он! Как тот лис о сожранном петухе. До первой курицы. Жермон с трудом подавил неуместную усмешку и с еще большим трудом не выругался – стопу, которую он и не думал двигать, свело так, словно он сиганул в ледяную Хербсте.

– Вот ведь дрянь! – неожиданно для самого себя пожаловался Ариго. – Хоть двигайся, хоть не двигайся, как шилом...

– Вы давно пили вино? – деловито осведомился Придд.

– Вчера.

Попытка сделать выговор провалилась окончательно. Валентин, не дожидаясь приказа, занялся кувшином. Браниться и дальше было глупо, нога болела, дриксы палили, а голова, хоть умри, не желала соображать.

– Налейте и себе. Хотя туда же какую-то дрянь вбухали...

– Мед и гвоздику. Я с удовольствием выпью за ваше здоровье.

– Ну так пей... Как вы переправлялись?

– На лодке Кроунера. Выше форта по течению, там, где небольшой лес. Сперва мы шли вдоль его кромки, благо луна подсвечивала, но ничего важного не заметили. Пополнение действительно прибыло. Они разбили лагерь отдельно от других, довольно далеко от берега. Судя по кострам, если это не уловка, подошло от пяти до восьми тысяч. Именно так, как говорил Баваар. Предположить, куда они двинутся, если двинутся, я не берусь. Тяжелых пушек, о которых докладывали вчера, мы не видели, где они – непонятно, но новых батарей дриксы не строят. Обозы стоят сосредоточенно и совсем с краю. Это можно трактовать как готовность к продолжению марша, но полной уверенности в этом нет. Именно поэтому Кроунер остался.

– Странно, что не вы.

– Мой генерал, я не разведчик.

Все-таки потрясающий наглец, а еще говорят, молодежь измельчала! Врут.

Ариго допил вино, на зубах скрипнул осадок, напомнив про ежиный обоз и зачитавшегося Бруно. У этого бреда явно был смысл.

– Если дриксы предпримут решительную попытку перебраться через реку хотя бы в двух местах сразу, – предположил генерал, – а сил у «гусей» для этого с избытком, нам их не остановить. Придется запираться в форте и держаться, сколько можно, а там как повезет.

Сидящий у кровати молодой полковник поставил на стол стакан. На этот раз он выпил до дна.

– Мой генерал, если основные силы Бруно перешли Хербсте в другом месте, удержание Печального Языка теряет бо́льшую часть смысла.

– Это если перешли, – протянул Жермон, отдавая свой стакан. Тоже пустой. – Пара спокойных дней у нас есть; потом придется решать – стои́м до последнего или уходим из-под самого гусиного клюва.

– Кроунер должен что-нибудь найти, – пообещал Придд.

– Будем надеяться, но вы к нему не пойдете. Понятно?

– Да, мой генерал. Разрешите принести вам обед?

В ответ Жермон лишь поморщился и велел собрать после обеда старших офицеров. Воспитывать адуанствующего герцога он больше не собирался. За явной бессмысленностью.

3

Чарльз Давенпорт был благодарен гаунау. До определенной степени, разумеется, но благодарен. Если б не «медведи», капитан так бы и таскался за маршалом, но гаунау сделали то, чем не озаботился Фридрих. Охоту на крупного зверя начинают собаки, и по следу Савиньяка пустили конных егерей. Не сразу. Сперва плюхнувшийся во все предугаданные маршалом лужи Неистовый с треском продул приграничное сражение у города Альте-Вюнцель и исчез вместе с остатками своей гвардии.

Победа досталась талигойцам много легче, чем у Ор-Гаролис. Армия окончательно уверовала в звезду Лионеля Савиньяка, а содранная с Альте-Вюнцель контрибуция и весеннее солнышко настроили на победный лад даже Хеллингена. О будущем особенно не задумывались, как-то само собой решив, что предстоит рывок к перевалам на соединение с бергерами. Это устраивало всех, кроме прикипевшего душой к трофейным тяжелым пушкам Эрмали. Командующий артиллерией в предчувствии неизбежной разлуки грустно трогал сработанные на совесть лафеты и с тоской смотрел в сторону Каданы. Савиньяк молчал, но шансов на возвращение с добычей по собственным следам было мало – армия явилась в Гаунау не за пушками и не за фуражом.

Когда Лионель выслал авангард в направлении южной границы, никто не удивился. Гадали о другом: собирается ли маршал быстро и без боя проскочить в Бергмарк или сперва саданет в спину тех, кто штурмует перевалы. Было заключено немало пари – проиграли все. К вечеру пятнадцатого дня Весенних Волн Савиньяк двинул войска вглубь Гаунау. По направлению к Липпе.

Подобной наглости от своего командующего не ожидал даже начальник штаба, чего уж говорить о «медведях», честно бросившихся на перехват талигойского авангарда. А тот, не менее честно обозначив движение на юг, два дня спустя повернул и пошел на соединение с главными силами. Восемнадцатого обе части армии встретились у города Грогге. Тут Савиньяк задержался, дожидаясь новостей. Маршал намеревался связать Хайнриху руки как можно крепче, для чего в первую очередь требовалась разведка, и отдых у Рединга закончился раньше, чем у остальных.

По всем расчетам, гаунасские резервы из центра страны были на подходе. Савиньяк желал знать, сколько их будет, с какого направления они подойдут и под какими знаменами, и «фульгаты» не слезали с седел. «Кошачьи отродья» старались вовсю, понимая, сколько от них зависит, но в здешних краях тон задавали не они. Гаунау лучше знали местность, им проще было найти проводников, и Редингу приходилось все труднее. Сперва, когда авангард отвлек внимание на себя, разведчики Хайнриха упустили основную армию, но очень быстро пришли в себя и у Грогге вцепились в гостей намертво.

Помрачневший Рединг доложил о потерях – четверо убито, одиннадцать ранено. Егеря отступили, но явно недалеко, их разъезды были замечены еще в нескольких местах. Маршал поднял глаза от очередной карты и спокойно, не перебивая, выслушал доклад.

– Думаю, командир егерей чем-то похож на вас, полковник, – предположил он. – Укрыться не получится. Давайте воспользуемся преимуществом в численности, благо оно пока за нами. Поднимайте всех своих. Хейл передаст вам три эскадрона драгун, и начинайте охоту на егерей. Им должно стать не до разведки. Капитан Давенпорт, передайте все дела Сэц-Алану. Вы поступаете в распоряжение полковника Рединга с сей минуты и на неопределенное время.

Чарльз растерялся. Командующий дважды отказывал ему в переводе к Хейлу, и Давенпорт почти смирился с тем, что до конца кампании будет сверять талигойские и гаунасские карты и выяснять, в самом ли деле на гору с нелепым названием Мышиная Мельница ведет козья тропа. Савиньяк в очередной раз поступил неожиданно, что в очередной же раз взбесило, но предвкушение настоящего дела притушило злость. Осталась досада на маршала, который вел себя, раздери его кошки, как... маршал, но носиться с ней было некогда – Рединг гонял своих людей в хвост и в гриву, к тому же из-за любой горки могли выскочить всадники в коричневых мундирах и медвежьих шапках. Думать, покачиваясь в седле, о своем, как во время обычных переходов, стало невозможно.

– Капитан, – окликнул Давенпорта «фульгат», памятный Чарльзу по Ор-Гаролис, ране в голову и, как следствие, краткосрочному адъютантству, – не подскажешь? У этой кошачьей мельницы и впрямь тропа была? Или как?

– Была, – припомнил карту Давенпорт, понимая, что ему опять хочется убить предусмотрительного маршала. Когда-нибудь потом... После победы.

– Здорово! – обрадовался знакомец. – А то, понимаешь, «медведи» с места снялись. Вроде как на юг наладились... Надо бы проводить, но не по тракту же!

Глава 2
Вараста. Окрестности Тронко Талиг. Оллария

400 год К.С. 22-й день Весенних Волн

1

Прибрежную зелень назвать изумрудной уже не выходило. Варастийские травы взрослеют стремительно, а в недрах расцвета всегда зреет осень. Рано или поздно она вырывается наружу, и от жизни остается разбитая скорлупа. Всегда так, и никогда иначе.

Матильда Ракан подивилась глубинам собственных мыслей и спешилась. Без посторонней помощи – в Тронко за принцессой не бродили стаи дам и прислужниц, а шпионы... Зачем шпионы, когда внук мертв, а сама она отправляется в Алат? Доживать в благополучии и даже в почете. Альберт не унизит сестру, хоть бы и блудную. Особенно если на это намекает теперь уже снова союзник.

Ее высочество, так и не ставшее величеством, шлепнула Бочку по лоснящемуся крупу, дозволяя пастись, и устроилась на облюбованном еще зимой холмике, даже не озаботившись подстелить плащ. Позади была степь, над головой – небо, впереди – Рассанна и ничего хорошего, но топиться Матильда не собиралась, как и напиваться. Она не взяла в рот ни капли с того самого дня... День, когда вести из Олларии докатились до Тронко, для принцессы навсегда остался «тем».

Тогда она и написала Альберту. Сама, без намеков и советов, понимая, что смерть стала для Альдо почти достойным выходом. Обалдуй так и не изведал поражений и предательств, его не посадили в Багерлее, не выволокли на суд, не вздернули вверх ногами, а за что – было. Даже если не знать про дорожку от Мупы к Удо.

В соседних кустиках запыхтело и зашуршало. Женщина обернулась как раз вовремя, чтобы увидеть выходящую из-под защиты колючих веток процессию. Первым топало коротконогое создание размером с легавую, но сплошь заросшее иглами и жесткой бежеватой щетиной. От неприлично разросшегося ежа существо отличалось огромными стоячими ушами и крысиным хвостом, в который вцепился беленький детеныш. Первый из выводка. Ушастики, держа друг дружку за хвостики, чинно семенили за мамашей. Одиннадцать штук. Куда ей столько?

Зверинец вперевалку уходил в степь. Лет двадцать назад Матильда не утерпела бы и утащила одного из малышей. Внуку. Вернее, себе – Альдо никогда не был охоч до живности. Белоголовый улыбчивый мальчишка не переносил одиночества и не терпел, когда о его присутствии забывали. Это казалось таким милым, а он привык... Привык быть центром мироздания, привык, что его прихоть важнее чужих дел, и еще Альдо не мог спокойно сидеть на месте и не умел отступать. Тут внук удался в алатскую родню. Все Мекчеи, даже Альберт, станут барахтаться до последнего.

Всхрапнул и запрядал ушами Бочка. До ежового выводка рысак не снизошел, а тут вытянул шею, ловя ноздрями полудохлый ветерок. Приближался кто-то достойный лошадиного внимания, и Матильда поднялась, за какими-то кошками вытащив пистолет. Отменный – Дьегаррон других не держал.

Кэналлиец обихаживал осиротевшую старуху, пока не выступил на помощь союзным козопасам. Как был, с больной полуседой головой и грустными глазами. Провожать армию Матильда не пошла – в Тронко хватало баб помоложе. Женщина сидела дома, когда адъютант Дьегаррона притащил ларец с коротким письмом и морисскими пистолетами. Очень простыми, без насечек и золота, но безупречными. Если б только гостья могла радоваться хоть чему-то...

2

– Подумать только, – Левий задумчиво поворошил щипцами раскаленный песок, – я могу готовить шадди с морисскими специями и не озираться по сторонам. На меня больше некуда доносить, но это словно бы отбивает часть аромата. Неужели вне запретов наша жизнь блекнет? Или мне жаль тех, кого я всю жизнь считал, нет, не врагами, враг – это слишком личное... Я полагал Истину и Чистоту дурной болезнью, поразившей эсператистскую церковь и через нее паству, но лекарство оказалось слишком сильным. Однако получилось недурно! Я о шадди. Пейте.

Робер отпил. Отчего-то вспомнилось, как почти пять месяцев назад он пил налитое Альдо кэналлийское. В тот день окончательно прояснилось с Надором и Роксли. С Айрис и Реджинальдом. До этого еще оставалась надежда, но Катари подметила верно: в Талиге слухи до безобразия правдивы.

– До сих пор не верится, – пробормотал Эпинэ. Не об Агарисе – об Айри.

– А вот я поверил сразу. – Левий смотрел в чашечку, словно читал по шадди будущее.

– Сразу? – переспросил Робер, вспоминая высокие колокольни и крики торговок. Города́ как люди: не видел мертвыми – остаются живыми.

– Сразу. Для вас это не довод, но конклав переполнил чашу терпения Создателя уже давно. Не знаю, что стало последней каплей – подмена святой воды отравой или погромы, но расплата не могла не прийти. Другое дело, что новость перестала быть первостепенной даже прежде, чем достигла Кольца Эрнани. Мы не могли ничего изменить в судьбе уже сожженного Агариса, а его сожжение ничего не меняет для нас. Разумеется, оставайся на троне Альдо Ракан, нам пришлось бы туго...

Кардинал не договорил. Он сожалел, не мог не сожалеть о тех, кто столько лет были его собратьями. Даже если ненавидел, они слишком долго были рядом. Страшная все-таки вещь этот Шар Судеб! Катится себе и катится, то в одну сторону, то в другую, и путь его неисповедим. Увязавшиеся за Альдо дураки думали, что бегут к корыту, а бежали от одной смерти к другой. Из Агариса в Дору.

– Чудовищно... – Иноходец отвернулся к окну: на подоконнике сидела кошка и смотрела на жизнь. У судьбы кошачий взгляд, никто другой не смотрит так всезнающе и так равнодушно.

– Чудовищно? – переспросил кардинал, помешивая шадди. – Что именно?

– Ошибиться... Особенно если выбираешь не за себя.

– Несомненно, – согласился Левий, – но едва ли не всякий выбор, свершившись, кажется ошибкой.

Клирик улыбнулся, Робер не смог – вспоминал Хогберда. Умный барон не двигался с места и прожил на зиму дольше «Каглиона» и Кавендиша. Впрочем, с пегобородого проныры сталось бы почуять неладное и убраться, а вот гоганы с их трактирами и складами Енниоля не послушали. Если тот, конечно, добрался... Что сделали мориски с пережившими погромы? Дорезали или ничего, то есть ничего, кроме обычного грабежа?

– Потомки станут сожалеть о храмах и статуях, но вряд ли о людях. – Кардинал поставил чашечку с прошлым на поднос. – Агарис был по-настоящему красив, хотя не думаю, что вы это заметили. Вы не любили этот город и не заставляйте себя о нем сожалеть. Не знаю, что вело морисков, но разрушать ради разрушения они никогда не стремились. Это в большей степени свойственно нам.

Робер вспомнил усыпальницу Франциска и промолчал. Кардинал разлил остававшееся в варочном сосуде и привычно поправил орденский знак.

– Не будь войны, нам следовало бы собраться... Я имею в виду уцелевших князей церкви. Увы, избрать Эсперадора сейчас невозможно. Оставшись без Агариса, мои собратья окончательно вцепятся в правителей земных и станут их тенью. Даже если мы встретимся, это ничего не даст: говорить станут не слуги Создателя, но Гайифа, Дриксен, Агария, Талиг... Такой разговор обретет смысл лишь после чьей-нибудь победы или хотя бы наступления определенности. Без этого Золотого договора не возродить и нового Эсперадора не избрать. О чем вы задумались?

– Наверное, о судьбе. Альдо и Борны погибли. Матильда с Дугласом исчезли, а мы с Клементом целы и все еще здесь...

– Помнится, вы говорили, что подобрали вашу крысу в ночь, когда ушли ее сородичи?

– Да. Клемент был совсем малышом.

– Клемент? – Его высокопреосвященство прищелкнул языком. – Дело прошлое, но ваш голохвостый друг имел все основания оскорбиться. Не знаю, кто сделал Агарис невыносимым для крыс и шадов, но Истина и Чистота долго забавлялись со змеями. Правда, от безумия магнуса Клемента до нашествия прошло слишком много времени, чтобы смотреть на них как на причину и следствие.

Безумие астролога, безумие «истинников», сгоревшая ара, ушедшие крысы, лошадиные страхи... Неужели морисков вело нечто, ведомое зверям и звездам, но не людям? Не обычным людям.

– Магнус Клемент обещал помочь Альдо.

– Он много чего обещал, – поморщился Левий, – и, хуже того, делал. И не только он. Адриан сдерживал конклав, пока мог... Эсперадор хотел мира в Золотых Землях. Любой ценой. Вы его не знали, но поверьте на слово – Адриан был отважным человеком. Я поставил бы рядом с ним разве что герцога Алва. Мне все чаще кажется, что у болезни обоих, как и у мужества, один и тот же источник и один и тот же предел. Жаль, я узнал Кэналлийского Ворона слишком поздно, да и собеседниками мы оказались дурными. Следовало вести себя откровенней, по крайней мере мне. Вам ведь случалось с ним говорить? Я имею в виду герцога Алва.

– Очень мало. Во сне я встречал его чаще...

– Он вас, судя по тому, что мы услышали в суде, тоже. К сожалению, это нам ничего не дает, разве что Ворон Алва сообщит вам, куда он улетел.

– Ваше высокопреосвященство, я больше не вижу снов. Никаких.

– Но хотя бы спите?

– Да. – Провалиться в никуда, едва коснувшись головой подушки, лучше, чем глядеть в ночь, пытаясь понять, где, на каком повороте ты свернул не туда. – Да, я сплю... Ваше высокопреосвященство, что бы было, останься мы все в Агарисе?

– Я советовал бы вам думать о том, что происходит теперь. Знаете притчу о двух купцах?

– Нет.

– Они собирались... Ну, допустим, из Агариса в Нухут. Первый настаивал на сухопутной дороге, опасаясь корсаров, второй, дорожа временем, предпочитал плавание. С соответствующей охраной, разумеется. Дело кончилось ссорой, и каждый поступил по-своему.

Тот, кто опасался морисков, отправился посуху, но в Кагете началась междоусобица, и многие казароны сочли ее прекрасным поводом для грабежа. Осторожный попал в засаду и был смертельно ранен. Его последней мыслью стало сожаление о том, что он не послушал друга. Другу же повезло избежать встречи с корсарами, зато началась буря, и корабль был разбит. Идя на дно, нетерпеливый думал о том, что следовало отправиться посуху. Ах да, я забыл про третьего, осудившего как первого, так и второго. Этот остался в Агарисе, и вскоре ему тоже стало о чем сожалеть... О недеянии. Мы все о чем-то сожалеем, но это худшее из сожалений.

3

Бочка опять хрюкнул, вполне себе дружелюбно. Из-за пригорка показалась белоносая конская голова, а затем и весь всадник, толстый и черный. Ну вот, только Бонифация тут и не хватало!

Ее высочество выразительно отвернулась к реке, понимая, что надутый вид аспида не остановит. Врачи болтают, что обжорство и пьянство до добра не доводят, но Бонифаций здоров как бык, а Адриан – мертв, хотя Эсперадор тоже пил. Особенно в последние годы.

– Стало быть, собралась? – Не дожидаясь приглашения, аспид плюхнулся на травку рядом с принцессой. – Зря. Доро́ги все равно не будет. Нет пути для впавших в уныние и пьющих горе свое аки вино.

– Ваше преосвященство, – ради Дугласа и Дьегаррона Матильда старалась вести себя августейше, – я думала, вы уже воюете.

– Блаженны мужи воюющие, ибо спасены будут. Вестимо, если воюют за что нужно и непотребств свыше допустимого не творят. Иная участь уготована пастырям – война войной, а души заблудшие спасай... Маршал говорит, совсем ты плоха, вот и вернулся я долг свой исполнить и тебя у Врага из пасти слюнявой выхватить. Ибо не по рылу.

Это Дьегаррон совсем плох, если думает, что ей поможет пьяный хряк, но все равно спасибо... И за это, и за пистолеты.

– Я – эсператистка. Вам тут делать нечего.

– А благословить? Хотя чего тебя, такую, благословлять? Создателю постные морды отвратны. Куда витязя своего дела, неразумная? Прогнала?

– Прогнала, – кратко подтвердила Матильда.

Не объяснять же, что выносить радость Лаци она не могла. Нет, доезжачий, узнав про Альдо, не пустился в пляс, он даже помрачнел, но жалел не умершего, а свою гицу. И ждал, что та поплачет, налакается и потащит дружка в постель. Не дождался.

– Вижу, впала ты в грех трезвости и воздержания, – свел брови Бонифаций. – Порицаю.

– Чего? – Матильда воззрилась на бражника с неподдельным удивлением.

До сего дня она не сомневалась, что олларианство всего лишь испохабленный эсператизм, о том же, что Создателю противны плотские утехи, алатка помнила с детства. Собственно, из-за этого она и не раскусила вовремя Адриана.

– Чего смолкла, неразумная? Да ты сама посуди – для чего нам, к примеру, рот даден? Чтобы вкушали мы хлеб насущный и возносили за то хвалу Создателю. От сердца и нелицемерно. А станешь ли ты хвалу возносить за горелое да черствое? Не станешь. Уста ко лжи принудить можно, только Он в сердцах читает и не сыщет там ни хвалы, ни благодарности. Стало быть, есть надо вкусно, тогда и хвала искренней будет, и возрадуется Он.

То же и с иными потребностями, что нам дадены. Будь зов плоти отвратен Ему, уподобил бы Он при сотворении людей рыбам, что, не касаясь друг друга, икру да молоки мечут. А ты своего молодца, да в тычки! И хоть бы виноват был, так ведь нет, от обиды на судьбу, а то есть грех величайший. Самоубийц в Рассвет не пускают, и поделом, но горем своим упившийся и в аскезу через то впавший немногим лучше. Уразумела?

Матильда пожала плечами, глядя на серебрящуюся Рассанну. Спорить было глупо, стрелять – тем более, оставалось переждать олларианскую болтовню, как пережидают дождь.

– Плечи у тебя хороши, – раздалось за спиной, – и что пониже не хуже, а вот с головой – конфуз. Что дальше-то делать наладилась? Пить бросила, дружка шуганула... Так и засядешь в Сакаци кучей? Носом шмыгать да Создателя гневить?

– Мое дело! – Хряк не отцепится и не уйдет, остается уйти самой. Все равно надо собираться, а с Рассанной она еще простится.

– Твое дело, говоришь? А грехи кто за тебя искупать станет? Наворотила ты – надо бы больше, ан некуда! Родню подвела, с еретиками и поганцами спозналась, беду в своем доме вырастила да другим подбросила – нате, ешьте, а сама сперва в кусты, потом – в печали. Сидеть тебе за такое в комарином болоте по уши, если искупить не поспеешь. Только не дурью всякой, не лбом об пол, задом кверху...

– Хватит, твою кавалерию! – рявкнула принцесса, поднимая пистолет. – Как жила, так и сдохну... Чем к моим грехам цепляться, свои бы искупал!

– А я что делаю? – хмыкнул епископ. – Сижу тут с тобой и искупаю. Что по молодости натворил, за то, спасибо доброму человеку, при Дараме худо-бедно расплатился. Поможет Создатель – и за несотворенное рассчитаюсь, и за злобу на того, кто за шкирку гордеца ухватил и от мерзости превеликой оттащил. Ты же – долг мой пастырский. Так не дам я тебе душу вместе с телом сгноить, даже если кусаться станешь! В Алат она собралась... Да кому ты там нужна, кроме доезжачего своего?

– Никому. – Слушать то, что и так ясно, становилось невмоготу. – Но ты мне еще больше не нужен.

– Экая брыкливая. – Бонифаций и не думал смотреть в черное дуло. – А покуда ты брыкаешься да задом бьешь, война идет, и нешуточная. Она б и так началась – время пришло, но без Альдо твоего многих пакостей не случилось бы. Ты сему нечестивцу – бабка.

– Да, – удивляясь собственному спокойствию, признала Матильда, – я – бабка Альдо Ракана, а ты – наш враг. Пошел вон.

Олларианец зевнул и почесал нос.

– Убрала бы ты, дочь моя, пистолет, – изрек он. – Рука занемеет.

Будь Матильда в себе уверена, она бы отстрелила олларианцу клок волос, но хряк мог дернуться, а рука – дрогнуть. Пришлось с достоинством убрать подарок Дьегаррона и взгромоздиться на Бочку, покинув гостеприимный холмик. Бонифаций не отцепился. В седле скот держался уверенно, а перейти на галоп Матильда не рискнула. Епископ мог и отстать, и что бы она стала делать в степи? Ждать, когда по следу собак пустят? Это в горах неповторимы каждый камень и каждая елка, а тут какие приметы, кроме облаков?

Бочка заинтересовался одиноким кустом, и Матильда ослабила поводья: пусть лопает, не жалко. Епископ продолжал басовито зудеть, стань поганец полосатым, сошел бы за шмеля.

– Что должны святые и праведные? – Пьяница воздел к небу палец, внезапно напомнив сакацкого Имре.

– Жить в праведности, – огрызнулась принцесса, – чего и вам желаю.

– Тебя послушать, так дело святых – небо коптить и людей нудить, пока к праотцам не отправятся. Мученически. Святые, дочь моя, рознятся, как зерна и плевелы. У эсператистов святость недеянию равна и небокопчению, потому как иначе выходит, что святость ценна тем, что дает людям. А еретики агарисские хотят, чтобы наоборот.

– Хотели, пока мориски не явились, и то не все! – Адриан точно не хотел. То, что он порой говорил, до отвращения напоминало болтовню варастийца. Ну почему они с Эсперадором за сорок с лишним лет так и не объяснились?!

– Если б с гибелью оплота еретиков иссякла ересь, возрадовался бы я, – проникновенно прогудело под ухом, – ан нету радости! Агарис в головешках лежит, а дурь в головах целехонька, и не морискам выбить оттуда ересь двойную, что величие – это когда людей живьем едят, а святость – когда, сложив руки, сидят. Создатель, душу да тело нам дав, чего в ответ ждет? Чтобы мы пнями бессмысленными на месте торчали да пятки ангельские нытьем щекотали? Иное Он заповедовал. Обратное. Все, что даете тем, кто нуждается в помощи, даете Мне, а кто не дает, тот грешник или грешница.

– Ну и кто в помощи моей вознуждался? – пробурчала Матильда, старательно глядя перед собой. – Падальщики?

– Падальщики нуждаются лишь в падали, – живо откликнулся олларианец, – и в том им помощь не требуется ни твоя и ничья. Они сожрут, что смогут, и получат, что заслужили. Ты ежанов сегодня видела, они и есть ызаржачья погибель. Ты же не падаль и не ежан, но овца заблудшая, а овцы должны добрым людям пользу приносить.

– Овце без разницы, кто ее с ягнятами сожрет, добрый человек или волк.

– Без разницы, говоришь? – Бонифаций хитро сощурился. – С чего ж ты тогда от волков сбежала? И с чего в старое стойло просишься?

– Мое дело.

– Эк заладила: «Мое дело, мое дело...» Не твое! Нет у тебя никаких дел. Витязь был, и того сдуру турнула, вот и молчи теперь. Ты – сестра алатского герцога и с коня не валишься, кому как не тебе свидетелем стать? Странно мне, что Дьегаррон тебе того не сказал, ну да у бедняги с головой не в порядке. Трепетный больно, а трепет маршалу не к лицу. Нужна ты ему, а он с горем твоим носится, точно собака с костью. Взъестся теперь на меня, ну и ладно! Слушать неразумных, что воду в касеру лить, слушаться оных – касерой полы мыть, а сие есть грех непростимый.

Епископ потянулся за флягой, раздалось знакомое бульканье. Если хряк думает, что она станет пить...

– Зачем маркизу Дьегаррону сестра герцога Алати? – ледяным тоном осведомилась принцесса. Бонифаций глотнул еще разок и завинтил крышку, даже не подумав искушать собеседницу.

– Если кто из сквернавцев гайифских завопит, что маршал Дьегаррон кагетских девственниц верховым козлам отдает, – наставительно произнес он, – засвидетельствуешь, что козлы те холощеные.

Глава 3
Восточная Гаунау. Грогге. Талиг Кольцо Эрнани

400 год К.С. 23-й день Весенних Волн

1

Они все казались довольными и оживленными. Все, кроме Эрмали и, пожалуй, Хейла. Привыкли к победам, но сие безоговорочно полезно лишь солдатам и капитанам, а генералы и полковники могли бы и посомневаться. Обычно это раздражает, но сейчас пришлось бы кстати: сомневаться самому средь уверенных взглядов и цветущих кустов не слишком заманчиво.

– Садитесь, господа. – Савиньяк кивнул на выскобленный стол, вкопанный в землю опрятным гаунасским трактирщиком. – Сегодня нас ждет сносный обед. Мясо еще жарится, так что мы вполне успеем обменяться мнениями. О том, что вражеский корпус снялся с места, знают все. Рединг доносит, что по всем признакам нам собрались перекрыть дорогу на юг. Итак?

– Намерения вражеского генерала очевидны, – неторопливо начал Хеллинген. – Помешать нам прорваться туда, где, судя по времени и погоде, уже начались бои. Я бы предложил немедленно двинуться следом и атаковать, пока гаунау не закрепились на нашей дороге всерьез. На картах – холмы, густые леса, дорога на десяток хорн идет между этими лесами и подножием холмов. Если быстро дойти и обрушиться всей силой, то, имея трехкратное превосходство, можно добиться решительной и, что немаловажно, быстрой победы.

– Вы думаете, генерал гаунау об этом не догадывается? – Не дожидаясь мяса, Хейл жевал хлеб, благо тот был горячим и до невозможности вкусным. – «Медведь» наверняка знает места, где сможет успешно отбиваться и при таком неравенстве сил. Здесь, конечно, не Торка с ее ущельями и перевалами, но то, что мы предполагаем по картам, противник знает наверняка. Своя земля как-никак. Еще одна опасность – вторая армия гаунау. Должна же она подойти, в конце концов.

– Пока ее нет, – напомнил Рединг.

Охота на егерей принесла свои плоды, чем предводитель «фульгатов» не преминул воспользоваться. Когда за каждым холмом или рощей не караулят настырные «бурые», проще добираться до расположения противника, но тот противник, что обретался в непосредственной близости, пока не впечатлял.

– Гаунау в состоянии войны, господа, а Хайнрих – человек решительный и энергичный. – Хейл редко разделял общее настроение, будь то уныние или порыв. – Теперь жди неприятных сюрпризов.

– Сейчас нас ждет сюрприз приятный. – Айхенвальд потянул носом, и тут же из-за дома появился один из пяти бергеров, взявшихся приглядывать за трактирщиком и его домочадцами. Чтобы, чего доброго, не попытались спасти отечество при помощи крысиного яда.

– Такое мясо надо есть горячим. – Главное Хейл сказал, теперь пускай займутся обедом. – Считается, что пищеварение мешает работе мозга, но я так не думаю. Мы продолжим наш разговор чуть позже, за вином. Благодаря предусмотрительности полковника Смайса оно у нас еще есть.

– У нас есть даже два бочонка тюрегвизе, – напомнил Рединг, – хотя я предпочел бы Уилера.

– Вы встретитесь с ним на перевале, – предположил Фажетти, вытаскивая нож. – Тюрегвизе пойдет к медвежатине, а сегодня мы едим всего лишь свинину.

– В здешних краях считают, что свиньи когда-то были медведями.

– Некоторые – без сомнения.

– Я давно подозревал, что Колиньярам пора менять герб.

– Фажетти, вы как скажете...

Чужой непринужденный разговор почти не мешал, как раньше не мешало бормотание ментора. Слышать, не слушая, он тоже научился в Лаик, вернее, понял, что умеет и это. Дома до смерти отца было слишком весело, чтобы пропускать мимо ушей хоть что-то, а вот в Лаик «учили» тому, что почему-то называлось изящной словесностью и еще более почему-то – историей...

– За наши будущие успехи, господа.

– И за неуспехи наших «хозяев»!

– Нет, господа, за то, чтобы успех Хайнриха сравнялся с успехами Фридриха!

Хороший тост, то есть не тост, толчок, которого Лионелю так не хватало с самого Альте-Вюнцель, когда Неистовый перестал служить Талигу и умчался огорчать тестя. Стол под деревом, жареное мясо, жующие черно-белые соратники никуда не делись, но Лионель слышал не застольный разговор, а доклад о понесенном поражении. Втором кряду. Он был мрачен и зол, он с трудом сдерживал рычание, глядя на расфуфыренного придурка, которому за какими-то кошками отдал не худшую из дочерей, а зять сыпал множеством подробностей, маскировавших промахи и откровенную глупость. Горные бараны в Торке и те умнее...

– Горные бараны в Торке и те умнее тебя! – рыкнул Хайнрих-Савиньяк. Фридрих с готовностью принял вызов и принялся расписывать леность, нерасторопность и разгильдяйство гаунасских генералов, только и думающих, что о своих личных делишках да о выпивке. Этих генералов Хайнрих знал с детства, так что верить зятю и не подумал, о чем и сообщил. Зять оскорбился и встал в позу. Хайнрих позу обрисовал не только красочно, но и язвительно. Заодно высказал сожаление, что Кримхильде связана с таким бесталанным неудачником.

Фридрих нарывался умышленно, собираясь под скандал сорваться в Эйнрехт, но тут его зацепило крепко. Принц взбесился вполне искренне. Хайнрих послал родственничка в Закат, и злющий «гусак» вылетел сперва из дворца, а потом и из Липпе. Он добился, чего хотел, – отъезд в Дриксен после столь теплого разговора был само собой разумеющимся, но трясло принца долго. Как и короля, с трудом вернувшегося к тому, от чего его отвлек нагрянувший зять. Подготовка к неожиданной дополнительной кампании в собственном тылу требовала спокойствия и собранности, и Хайнрих заставил себя плюнуть на скачущего в Эйнрехт напыщенного болвана и собраться.

Его величество взялся за дело сразу же, как получил известия о вторжении. Не обольщаясь способностями Фридриха и зная о слабости войск на востоке, король не ждал быстрых побед. Основные силы были заняты – дрались с бергерами. Требовалось время, чтобы собрать армию еще и на Савиньяка. Гонцы, отправленные с приказом «в бой не лезть», опоздали по милости взявшегося исправлять ор-гаролисскую незадачу петуха. Известия о поражении у Альте-Вюнцель пришли, когда Хайнрих ждал подхода войск с севера страны. Неудачу усугубляло и то, что фрошерам досталась изрядная часть запасов, сделанных для снабжения войск на границе.

Лионель-Хайнрих едва не скрипнул зубами, сочиняя письмо соседу и союзнику. Мол, племянничек ваш оказался не так хорош, как он сам о себе думает, и наделал дел, с которыми мне придется разбираться самому. Посему никаких подкреплений я против ноймаров посылать не буду. Я теперь даже против бергеров подкреплений не выставлю. Пока не разберусь с этим нахалом-южанином и не обеспечу безопасность собственных земель, все резервы пойдут на восток, а когда разберусь, тогда и поглядим, сейчас же по причине занятости вынужден ограничиться письменным выражением неизменной дружбы.

Ну а в отношении его высочества принца Фридриха – могу вам, брат наш Готфрид, лишь посочувствовать. И лучше не доверяйте ему командования даже мусорщиками... Да, именно мусорщиками и еще толстыми прачками! Маршал Талига с удивлением посмотрел на откромсанный его же ножом кусок свинины. Кусок воистину был достоин Хайнриха... Бывает же. Лионель поискал глазами хозяина. Гаунау стоял неподалеку, скрестив руки на объемистом животе, и смотрел на гостей. Без страха и без подобострастия.

– Любезный, – окликнул Савиньяк на дриксен, – я видел в главной зале портрет вашего короля. Я хочу его купить.

Бергерский язык походит на гаунасский больше, но зачем дразнить людей сверх необходимого? С трактирщика хватит и временного отлучения от погребов и кухни.

– Господин, – сельская жизнь и пиво располагают к румянцу, – я могу... Могу уступить моего государя, только... если это не для колдовства... и если мой государь не будет унижен.

– Никоим образом не будет, – заверил верного подданного Лионель и улыбнулся.

Местные жители смотрели на талигойца с легкой оторопью. Вариты, вопреки церковным канонам, полагали Леворукого черноглазым, что было вполне объяснимо: зеленых глаз по эту сторону Торки слишком много, чтоб их бояться. Видели б сии добрые эсператисты святого Адриана, как его рисовали при жизни!

– Сэц-Алан, принесите портрет его высочества Фридриха и велите подать еще вина.

2

В незапертую дверь вплыл трактирщик, освежил стаканы, забрал пустые бутылки и выплыл. Валме уныло отхлебнул красного и едва не поправил пузо, но пузо кануло в прошлое, а настоящее, как мог, портил дождь. За окном мокли кусты, крыши и лошади, но ехать все равно хотелось, потому что не хотелось сидеть у огня. Тем более с Лизой на коленях... Или с не лизой? Марселю начинало казаться, что в каждой гостинице его подстерегает Лиза с прозрачными глазками, хорошеньким ротиком и пустой головкой. Увы, лизы напоминали о Франческе, а кролик в белом соусе и гроза за стеклами – о Котике, Валтазаре, матерьялистах и прочих глупостях, без которых смертельно скучно даже в хорошем трактире с отменным собутыльником и услужливыми девицами.

– Здесь отличные соусы, – с вызовом бросил Марсель, – и суп с клецками тоже, но никакого вдохновения! С утра не могу закончить сонет...

– Случается, – валявшийся на кровати Алва соизволил подняться и перебраться к столу. – Когда уделяешь кому-то или чему-то слишком много времени, кто-то или что-то начинает капризничать. Потакать чужим капризам следует исключительно для собственного удовольствия, если его нет, надо поставить капризника на место или вышвырнуть.

– Послать капризы к кошкам, – пробормотал Марсель, – усевшись у окошка, смотреть на дождь и крошки, страдая понемножку... Нет, не могу! Рокэ, я болен. Я не наслаждаюсь отличной кухней и чистыми простынями, меня тянет в дорогу, в грязь, под дождь, на войну. Что скажет батюшка?..

– Что ты слегка возмужал и тебя одолела жажда деятельности. Научишься радоваться хорошему соусу, хорошей проделке и хорошей переделке по отдельности – и возмужаешь окончательно. Тогда граф Бертрам сможет отправиться в Закат, не опасаясь за графство и цветы.

– В астры я запущу козу, – с усилием посулил Валме. – Бакранскую. Белую и грустную. Она будет грустно жевать цветы и вспоминать горы, в которых осталось ее сердце и ее козлы, а ей достались чужое небо, невкусные астры и печаль, печаль, печаль...

– Очень распространенный случай печали, – задумчиво протянул Ворон. – Дидериховой. Коза могла бы ее избегнуть, вернувшись на родину и разгребая снег в поисках травки. И уж тем более она не стала бы грустить, доставшись волку или угодив на вертел. Жаркое бывает дурным, но не печальным.

– Я не могу послать даме сонет о козе, – возмутился Марсель. – И я не могу высушить эту весну. Ты грозишься упасть в обморок под очередным столбом и не падаешь. Может, вообще не упадешь, а у меня собака в Олларии, Давенпорт – у Савиньяка, Елена – в тревоге... Где утреннее чудище, я и сам не знаю, а рэй Кальперадо, между прочим, твой порученец!

– Справедливо. – Алва поправил шейный платок и внезапно усмехнулся: – Я пришел к сходным выводам. Мне не хватает определенности, тебе – рифм и войны, значит, пора поворачивать.

– Мы могли быть на полпути к Придде, – сварливо напомнил Марсель, – там такие же столбы, а забрались едва ли не к дожам.

– Разумеется, – теперь Ворон почти смеялся, – ведь мы едем навещать знакомых дам. Сперва многих, потом – одну, я оставил ее в горах.

– А где ты их не оставил? Но разве это повод для возвращения?

– Это не возвращение, это просто дорога. Что за сонет у тебя не выходит?

– Твоя обитель святостью горда, – с готовностью задекламировал, оживая на глазах, виконт.

Я видел: небеса над ней так ясны,

Но жизнь меня влечет светло и властно,

И пусть бегут презренные года!

Мне не заметить Первого суда

Средь поединков и объятий страстных,

И лишь намеком, смутным и опасным,

Меня смущает память иногда.

Мечта, виденье, сон о дальнем лете...

Причудливы воспоминанья эти,

Как винных лоз изысканный изгиб.

Я помню парк, исполненный загадок,

Где аромат цветов печально сладок...

– И все, хоть тресни. Что в этом парке еще, ума не приложу!

– Повтори последние две строчки.

– Я помню парк, исполненный загадок, – послушно повторил Марсель в предвкушении чего-то вроде скрипок Гроссфихтенбаума, – где аромат цветов печально сладок...

– Я не был там, – негромко закончил Ворон. – Нет – был... Я там погиб.

3

Его величество Хайнрих средь лебедей, сердец и изумрудов выглядел почти Манриком. Савиньяк не сомневался как в том, что весть о низвержении Фридриха уже разнеслась по всей армии, так и в том, что трактирщик, тщательно спрятав золото, бросил полученного в придачу «гусеворона» в печку. Миниатюра работы Зауфа стоила дороже провинциального трактира, но откуда знать об этом бедному гаунау? И кому бы он продал доставшееся почти даром счастье? Не Хайнриху же!

Командующий отхлебнул чего-то, что приходилось считать шадди, зевнул и вновь занялся картой. Шел третий час ночи, а приказа, за которым с рассветом явится Хеллинген, еще не существовало. Армия не сомневалась, что задерет одинокого «медвежонка», Лионель же, хоть и велел готовиться к маршу, думал о другом. Если верить карте, после несомненного разгрома вражеского корпуса у победителя останется лишь одна дорога. Куда бы он ни пошел. И вперед, и назад – одна, сворачивать некуда.

Невозможность маневра Лионеля раздражала даже во дворце. Лишись граф родового герба, он бы сделал своим новым символом лиса. Золотого лиса на перекрестье дорог: одна дорога – это не дорога! Пускай крупных сил противника рядом не замечено, это не повод лезть в мешок.

О приближении Хайнриха Лионель не мог знать наверняка, оставалось догадываться. Между армиями было никак не меньше четырех дней хорошего марша. Это гонцы на сменных конях успевают за сутки, напрямик, по известным лишь местным тропам... Люди Рединга их не видят, как гаунау не видят людей Рединга, так что оба командующих, по большому счету, слепы. Савиньяк слегка передвинул исчерканный лист. Теперь он смотрел на Липпе и словно бы созданный для сосредоточения королевской армии городишко Кребсзее в четырех днях пути от столицы.

Сюда мог подойти сам король со столичными полками и артиллерией, сюда же сам Леворукий велел стягивать двигавшиеся к южной границе войска. Те, что предназначались в помощь штурмующим бергерские перевалы генералам. Сколько бы у Хайнриха ни оказалось резервов, собирать их придется не один день. Нет, куда ни кинь, Кребсзее не миновать. Король просто обязан там задержаться, и там же он узнает, что талигойцы, заморочив голову приграничному корпусу, повернули на Грогге. Командующий корпусом не Фридрих и, скорее всего, не дурак, да и деваться ему некуда. Придется каяться в грехах. В том, что, будучи введен в заблуждение ложным маневром, свернул на юг и оказался слишком далеко от цели.

Хайнрих же... Хайнрих изучит карту, возможно, точно такую же, прикинет время и прикажет облапошенному форсированным маршем двигаться к Гроггехюгель. Там лесистая равнина переходит в лесистые же холмы, а разделяет их широкая дорога, основной проезжий путь в данной местности. Надо занять позицию на холмах, взять под контроль дорогу и позволить противнику об этом узнать.

Именно так! Жирный не станет тянуть, он попытается поймать гостей сразу же, без долгих маневров. Отвлечь внимание на вспомогательные силы, подкрасться с тыла и навязать бой, зажав с двух сторон.

«Медвежонок»-приманка уже на месте и ждет. «Медведь» двинулся вчера или позавчера. Не раньше, раньше просто не сползлись бы резервы, и потом, «олень» должен успеть заиграться с «медвежонком». Получится – прекрасно. «Гости» сумеют ускользнуть? Ничего страшного, далеко не убегут, зато по маневрам станет ясно, с кем имеешь дело. От пересказов толку мало: не поймешь, где случайность, где глупость зятя, а где хитрый вражеский умысел.

– Увы, ваше величества, свидания не будет, – негромко подвел итог Проэмперадор Севера и свернул карту. – Вверенная маршалу Савиньяку армия покидает Грогге, дабы, скрывшись из глаз неприятеля, повернуть назад, туда же, откуда она и явилась.

До рассвета оставалось часа три, и маршал собирался их проспать, но лишь дописав приказ, который удивит и своих, и врагов, но своих удивит сильнее.

Завтра к вечеру егеря проверят дорогу, ведущую на юг, и узнают от местных, что фрошеры здесь не проходили. И в самом городе их уже тоже нет. Куда делись – неизвестно. Получив подобное донесение, Хайнрих хмыкнет, недовольно оглядит генералов и велит идти прямо в Грогге: раз на полпути перехватить врага не получилось, встанем в городе и начнем поиски. Восточная провинция не такая уж и большая, так что найдем и раздавим.

Пропавшая же армия через день объявится у Мрма, городишки, главным достоинством которого является кошачье имечко и то, что из него ведут сразу три дороги, а одна из них вскоре еще и разветвляется. Там можно еще раз оглядеться и попробовать угадать, чего же хотят гаунау на сей раз.

Почти сгоревшая свеча замерцала, Лионель ее заменил и принялся оттачивать перо. Самые важные приказы маршал писал собственноручно, а этот был важным. Игра в «догонялки», которая замысливалась еще в Кадане, началась, и никто не мог сказать, чем и когда она закончится.

Глава 4
Талиг. Печальный Язык. Оллария. Северная Придда

400 год К.С. 24-й день Весенних Волн – 2-й день Весенних Молний

1

Под утро патрульные в плавнях спугнули дриксенских собратьев Кроунера. За нахалами погнались, но без толку; что «гуси» заметили и заметили ли, осталось неясным. Кроунера никто не спугивал, но похвастаться особыми успехами малыш не смог. Дриксы были настороже, близко не подпустили, но, похоже, часть обозов убралась на восток. Пушки, впрочем, палили по-прежнему.

Берк полагал, что противник решил как следует подготовиться и назавтра от него надо ждать решительных действий. Полковник был готов как к схваткам на берегу, так и к обороне форта. Не терявший ни минуты Рёдер бодро заявлял, что, хотя со стороны реки укрепления сильно пострадали, стены, обращенные в другую сторону, в хорошем состоянии и атаки с тыла до поры до времени отражать можно. При этом оба полковника очень хотели знать, что творится на той стороне Хербсте; генерал хотел этого еще больше.

Очередной день бесполезного валяния проходил спокойно, и это откровенно бесило. Спрашивается, за какими кошками Бруно пригнал к переправе дополнительные силы, если они никак себя не проявляют?! Ну вчера – ладно. Пока прибыли, пока разместились, ознакомились с обстановкой, выпили со старожилами, наконец... Но сегодня-то можно и вперед, в атаку, ан нет. Двадцать пять тысяч человек второй день толкутся на том берегу без дела. Ерунда какая-то!

Генерал рявкнул на лекаря, потом честно проглотил какое-то зелье. Не снотворное, за снотворное он бы убил, и коновал это уразумел. После обеда нога вела себя особенно гадостно, то и дело требуя изменить положение. Каждое движение сопровождалось резкой болью, постепенно ослабевавшей, но не прекращавшейся, будто стихающий до тоненького нытья крик. Жермон скрипел зубами, иногда ругался и пытался думать.

Начавшаяся кампания нравилась ему всё меньше, Бруно казался всё умнее, а фок Варзов всё старше. Когда окно стало темно-синим, Ариго сдался и послал за полковником Приддом, но тот где-то шлялся, и Жермон даже догадывался где. Генерал помянул Леворукого и в несколько этапов, словно осуществляя серьезный маневр, отвернулся к стене, велев себе уснуть. Не спалось, он словно бы застрял между сном, явью и воспоминаниями; это было отвратительно, но бодрствующая часть мозга не спешила вмешиваться. Ариго осознавал, что почти бредит, только объяснение найденного Кроунером следа пришло именно в бреду, и генерал гнал себя в бред, как разведчиков на дриксенский берег. Он искал Бруно, а Бруно пытался застичь Вольфганга на марше. Начав удивлять и обманывать, «гусиный» фельдмаршал не собирался останавливаться. Когда что-то выходит, от него не отказываются; у Бруно вышло. Первый обоз – и дриксы на талигойском берегу. Второй обоз – там же большие пушки, те самые большие новые пушки, которые не рушат стены форта...

С Бруно Ариго еще не сталкивался и до этой весны о нем почти не думал. Зачем, если есть Рудольф и фок Варзов? Жермон занимался насущным и ковырялся в былых обидах. Теперь прошлое отцепилось, и вовсе не потому, что лишенный наследства гвардеец все же вернул родовой титул. И не потому, что Ойген принялся искать заговоры, а сестра – писать письма, просто стало не до обид. Генерал вспоминал о прежних глупостях только при виде Валентина. Будет несправедливо, если Придду испоганят молодость из-за ерунды. Именно так, потому что все, кроме нашествия, которое нужно остановить, – ерунда.

Жермон, как и все, рос в убеждении, что ничего хуже начала Двадцатилетней войны быть не может, но сейчас оказалось не легче, хоть их и не застигли врасплох. И предательства не было, по крайней мере здесь, у Хербсте, а все равно приходилось отступать, и объяснение этому имелось лишь одно: дриксы сильнее, а фок Варзов начал сдавать...

– Он спит! – Шепот лекаря походил на шипение пролившейся в костер похлебки. Говори коновал громко, Ариго вряд ли бы очнулся, но его всегда будили не выстрелы, а шорохи.

– Не сплю, – подал голос Жермон. – Что случилось?

– Мой генерал, гонец от Ансела.

2

Катари занята с Инголсом и Карвалем. Опять занята, и опять с ними! Дженнифер Рокслей смотрела с сочувствием, но выставить из кабинета королевы зарвавшегося законника и еще более зарвавшегося коротышку придворная дама не может.

– Вы могли бы подождать в свитской гостиной, – внезапно предложила графиня. – Конечно, это нарушение этикета, но ее величество не слишком строга, когда речь заходит о близких и их друзьях, а вам у нас будет удобней.

Ричард с благодарностью согласился: в Парадной приемной толпилось слишком много народа.

– Нам придется пройти мимо комнат Мевена и спуститься в Весенний садик, – объяснила спутница.

Название показалось неприятным, но неприятные названия лучше неприятных лиц, а их у королевских дверей хватает. Все, кто хоть раз бывал в Ариго, набивались к Катари чуть ли не в родичи. Толкаться среди настоящих и мнимых чесночников не хотелось, говорить с ними – тем более.

– Осторожно, здесь ступеньки. – Дженнифер подобрала черную с багряной оторочкой юбку. – И еще раз осторожно. Эта калитка для камеристок, а не для высоких кавалеров.

Ричард послушно пригнулся, внезапно вспомнив и калитку, и давнишнюю весну. Они с эром Августом шли тем же полным сирени и гиацинтов садиком... Штанцлер знал, где можно найти Ворона, и Дикон его нашел. В будуаре Катари.

Каким мальчишкой он тогда был, глупым влюбленным мальчишкой, не понимавшим очевидного! Вообразить, что Катари любит Алву... Вообразить, что Алва ненавидит Катари...

– ...а вы любите сирень? – Графиня Рокслей была слишком хорошо воспитана, чтобы молчать, сопровождая гостя, а гость утонул в дурных воспоминаниях. Нужно учиться забывать.

– Я люблю сирень, – поспешно сказал юноша, соображая, уместно ли сорвать ветку и вручить спутнице, – а вы?

– Очень, – улыбнулась женщина, – ведь это мой цветок. Я родилась в пору цветения сирени. Мой супруг, когда делал мне предложение, сказал, что сирень в моих глазах цветет даже зимой. Возможно, потому я и согласилась стать графиней Рокслей, хотя могла бы стать маркизой, а возможно, и герцогиней... Наш союз удивлял многих, ведь Генри трудно было назвать обольстительным кавалером. Правда, он был меня много старше... Юных девушек это привлекает, им кажется, что зрелый мужчина знает множество тайн. Это потом понимаешь, что молодость, мужская молодость, мудрей зрелости, потому что не боится нежности и не кичится тем, что нам не важно. Нам, женщинам, которые любят не за чины, не за титулы и уж тем более не за лысины и выпитые бутылки. Я, наверное, пугаю вас своей откровенностью, но сирень очень откровенна, недаром листочки у нее напоминают сердце.

– Ее величество ценит откровенность, – поддержал странный разговор Дикон, – и очень ценит вас.

– Она об этом говорила? – Графиня подняла брови и наклонила к себе тяжелую от розоватых свечей ветку. – Я слегка удивлена. Ее величество так дорожит обществом баронессы Капуль-Гизайль... Конечно, та по-своему забавна и великолепно одевается, но я рада, что моя дочь младше обеих принцесс и еще не скоро сможет подавать ее величеству ноты. Мне бы хотелось, чтобы моя крошка узнала о существовании подобных баронессе женщин как можно позже... Вы больше любите белую сирень или темную?

– Я избегаю лилового, сударыня. – Святой Алан, о чем Катари говорит с Марианной и что баронесса рассказывает Катари?! – Он напоминает о предательстве.

– Но разве может предать цветок? Он может всего лишь завянуть от недостатка влаги, а сердце, женское сердце, вянет от недостатка любви. Клирики учат находить утешение в молитвах и делах, но это для репы и шпината, а не для сирени и гиацинтов...

– Как вы сказали? – Какой же он глупец! Вдова маршала Генри не станет размениваться на пустую болтовню, она передает слова Катари. Королева и регент не вправе быть искренней с мужчиной, но почему бы не сделать своим голосом придворную даму из дома Скал?! Из дома Эгмонта, некогда покорившего юную королеву?

С опытом, со страшным опытом к Катари пришло понимание другой любви... Похожей, но другой, сменившей девичьи грезы о святом Алане.

– Как я сказала? – переспросила Дженнифер Рокслей. – Я уже забыла, и вы забудьте.

– Никогда! – твердо сказал Ричард, сожалея лишь о том, что не способен писать лучше Веннена. – Гиацинтам нужна... влага, а сердцу – любовь. Передайте ее величеству, я...

Что знает графиня? Насколько можно быть с ней откровенным? Рокслеи не способны на предательство, но Дженнифер – Рокслей лишь по мужу.

– Я не стану ничего передавать, – спутница тихонько рассмеялась. – Вы пришли по делу, значит, аудиенция не заставит себя ждать. Какое счастье, что я не регент и могу думать, о чем хочу или о... ком?

Она знает все, то есть все нынешнее. Катари ни с кем не станет делиться былыми страданиями, но о теперешней любви она рассказала... Или проговорилась. Ее величество так и не научилась лгать, и она слишком устала от одиночества и от приставленных к ней шпионов. Теперь Катари не боится слежки, ведь рядом те, чья верность прошла испытание. Дженнифер Рокслей одна из них.

– Эрэа... Эрэа Дженнифер, моей признательности... Я понимаю, Катари... Ее величество не может сейчас думать о... себе, но это не будет длиться вечно, а я... я в самом деле молод, а Скалы ждут долго, столько, сколько нужно!

– Дай Создатель им дождаться, – неожиданно резко сказала графиня. – Идемте, мы и так задержались. Негоже, если к ее величеству прежде вас проникнет какой-нибудь поставщик или посол.

Они торопились не зря: Дикон едва успел отвесить поклон расположившимся в свитской гостиной дамам, как раздался звонок. Толстуха Мэтьюс бросилась на зов. Сквозь дверной проем Ричард увидел прихожую и ставшую малиновой Малую приемную, из которой по-прежнему вело четыре двери. Толстуха нырнула в дальнюю и тотчас возникла снова.

– Мой герцог, – возвестила она, – пройдите в Музыкальный кабинет. Вас ждут, но ее величество расстроена и устала, а к четырем прибудет посол Алата. Будьте великодушны.

– Я не отниму много времени, – заверил Дикон и бросился на зов. Мелькнули золотые ласточки. Урготской купчихе не видать талигойской короны как своих ушей! Королевой Талига должна быть истинная эрэа – нежная, гордая, чистая...

– Моя королева! – Юноша ловко опустился на одно колено. Он хотел бы коснуться губами чуть видневшейся из-под черного бархата туфельки, но у окна смешивал тинктуру врач, а в углу перебирал четки мерзавец Пьетро.

3

Повозку, удостоившуюся чести везти генерала Ариго, постарались обустроить как можно удобней, только перины и одеяла помогали мало. Все кочки и ямы тут же отдавались в раненой ноге, но к боли Жермон притерпелся, а вот оставленный форт было жаль едва ли не до слез. Печальный Язык еще мог защищаться, он хотел защищаться. Старый, заброшенный, форт на несколько недель стал нужным и важным, за него были готовы умереть, он поверил, он принял защитников и полюбил, а те ушли. Ночью. Тихо и воровато, прикрыв обман полусотней конных, что при первых выстрелах тоже сбегут. Останутся разбитые стены и заклепанные, изуродованные пушки, которым за верность намертво забили горло... Мерзко... Вдвойне мерзко, потому что избитым стенам и реке не объяснишь, что старый Бруно обыграл старого Вольфганга, Ансел встретил на талигойском берегу переправившихся дриксов, а защищать камни ради самих камней люди не станут никогда. Форту не объяснишь... Не объяснишь...

Лекарь ныл, что генерала растрясло, у него жар и надо остановиться. Жермон не давал. Он не для того бросил Печальный Язык, чтобы валяться в палатке под охраной двух тысяч нужных в другом месте лбов. Скрипели колеса, жаловалось на жизнь бедро, морозило и тошнило. Ариго понимал, что коновал прав, но гнал людей от больше не защищавшей Талиг Хербсте туда, где им самим придется стать и рекой и бастионами... Два полка – это немного. Два вовремя подошедших полка могут решить исход сражения, но для этого нужно подгадать... Подгадать и успеть...

Жермон поежился и украдкой, под плащом, нащупал пульс. За несколько дней он выучился его находить и даже проверять. Пульс частил, по спине бегали мурашки, но признаваться и просить помощи не хотелось, а лекарь, как назло, обернулся. Ариго резко выдернул из-под одеяла руку, подкрутил усы и окликнул ехавшего рядом с телегой Придда:

– Вы мне нужны.

Придд молча спрыгнул со светло-серого, почти серебряного мориска и зацепил поводья за луку седла. На таких лошадях редко воюют, уж слишком они... гвардейские.

– Мой генерал? – Валентин ловко вскочил в ползущую телегу. Серый спокойно шагал рядом, словно какая-нибудь торская лохматка.

– Вам не жаль Печальный Язык? – Откровенничать с мальчишкой, похоже, входило в привычку. – У меня жар, я понимаю...

– Я здоров, но мне тоже жаль. Оставлять то, что еще можно защищать, всегда неприятно.

– Вы удивительно умеете... подбирать слова.

– Меня этому учили, к тому же я оставил собственный дом. Мне казалось, он смотрит мне в спину, я едва не обернулся... Мой генерал, слышите? Впереди колонны. Разрешите?

Прыжок наземь, прыжок в седло. Топот. То, что молодой полковник трется возле командующего, никого не удивляет и не злит. Оставшийся в осажденном форте и дважды ходивший на тот берег Зараза мог позволить себе и не такое. Именно Валентин, не удовлетворенный тем, что видел Кроунер, отправился за ответом и нашел его. Герцог даже не пытался считать стоявших напротив форта «гусей». Переплыв вместе с конем Хербсте выше по течению, он отправился туда, где, окажись Жермон прав, должен был пройти обоз. Отправился и отыскал следы, как старые, так и совсем свежие. Лагерь у Печального Языка был перевалочным на пути к двойной переправе: через заболоченную Штарбах и Хербсте. Переправе, которой воспользовался Бруно. Валентин вернулся средь бела дня и доложил об открытии. Именно тогда у Баваара и вырвалось восхищенное «зар-р-раза!». И прилипло к Придду намертво, став его первым орденом. Такие прозвища стоят дорого. Король, подписывая орденский патент, может ошибиться, рота, полк, армия – никогда.

Глава 5
Талиг. Северная Придда

400 год К.С. 2-й день Весенних Молний

1

– Мой генерал, передовой дозор обстрелян противником в полухорне от нас. Полковник Берк остановил колонну и выслал вперед один эскадрон для прикрытия. Пехота готовится к бою.

– Вы уверены, что бой будет? Сколько дриксов видели дозорные?

– Стреляли из рощи. Вряд ли их там много, роща слишком маленькая, но Берк не хочет рисковать. Дальше, за ручьем, варитские курганные кольца. Это место вполне подходит для засады.

– Подробнее.

Подробности не радовали. Дозорные не смогли первыми увидеть «гусей», уж слишком хорошо те притаились в лесочке на берегу полноводного по весне ручья. Но добросовестный сержант-драгун с парой солдат решил пошарить под деревьями – за свое старание он поплатился жизнью, еще один драгун получил пулю в бок, но о вражеском присутствии узнали вовремя.

– Закатные твари... – Жермон, сжав зубы в предчувствии боли, ухватился за край повозки. Предчувствие оправдалось в полной мере, но сесть он все равно смог! А скоро сможет и встать. – Валентин, распорядитесь насчет носилок. Пусть меня тащат к Берку.

– Мой генерал! Вам не... – немедленно вылез коновал.

– Вас не спрашивают. Валентин!

– Сейчас, мой генерал.

Берк от их появления в восторг не пришел, но сдержался и даже не напомнил о ране. Жермон выслушал доклад, в котором не было ничего нового, и потребовал трубу. Накатившее возбуждение глушило боль, позволяя сосредоточиться на деле. Ариго внимательно, стараясь не упустить ни единой подробности, разглядывал место возможного боя. Ровное поле, ручей, рощица... Она действительно маленькая, и сотни всадников не спрятать. Слева и справа равнина, оттуда сюрпризов ждать не приходится. А вот и курганы... От них до ручья минут пять хорошей скачки.

– Валентин, что вы знаете об этих кольцах? Что там внутри?

– Должно быть просто ровное место.

Ровное место... Где вполне поместятся и две, и три сотни легкоконных, состязаться с которыми могут люди Баваара, но никак не драгуны. Ладно, вначале надо убедиться, что там вообще кто-то есть.

Берк тоже так думал. Помолчали, пока от командира эскадрона, отправленного прочесать коварную рощицу, не прискакал гонец: полтора десятка конных ушли на ту сторону ручья и дальше, к холмам. Подковы – дриксенские, размер небольшой. Явно не тяжелая кавалерия и вряд ли драгуны, у тех лошади тоже покрупнее будут.

– Действительно легкоконные, – пробурчал Жермон.

Берк пожал плечами. Дескать, раз здесь генерал, то его дело полковничье – исполнять. Стоявший тут же Рёдер угрюмо разглядывал варитскую древность, похоже, вспоминал об оставленном, несмотря на все комендантские возражения, форте.

– Рёдер, что скажете?

– Надо проверить. Если они там и впрямь засели, мы их выбьем. Это им не Печальный Язык.

Хочет отыграться, бедняга. А кто не хочет?

– Взглянуть, конечно, надо, но очень не хочется задерживаться.

– Дриксы могут быть просто дозором, – предположил Берк. – Обнаружили врага и несутся к своим с докладом.

– Вполне возможно. Что ж, господа... Терять время и топтаться на месте не будем. Всех драгун немедленно к ручью. Берк, подтягивайте пехоту туда же. До темноты далеко. Нужно и с курганами выяснить, и успеть убраться.

2

Едва первый батальон пехоты дошел до ручья, Жермон отправил на тот берег все три эскадрона. Драгуны развернулись в боевой порядок, прикрывая переправу, разведчики Баваара выдвинулись дальше, в сторону курганов. Неторопливо и осмотрительно, как капитан и обещал. Через полчаса к ручью подтянулись все, включая маленький обоз и теперь немногочисленную артиллерию. Жермон еще раз огляделся – залитая желтым вечерним светом равнина была пуста, никаких подозрительных движений, никаких точек и пятен на горизонте. Если враг и есть, то он рядом, за древними насыпями. Посылать Баваара под возможные выстрелы не хотелось, людей и так немного, а разведчики сейчас ценны вдвойне, если не втройне.

– Берк, переводите пехоту. Всем приготовиться к бою. Валентин, останетесь со мной.

– Слушаюсь.

Арно стал бы спорить и рваться вперед, этот же только шляпу поправил. Мы начальству не перечим, просто все выворачиваем по-своему.

– Валентин, где вы видели такие могильники?

– На гравюре в одной книге, но там они выглядели только что насыпанными.

– Это, часом, был не Павсаний?

– Нет, Фелипе Рафиано. Он писал, что курганные кольца остались от древних варитов, но их предназначение в точности не известно. Это в равной степени могут быть могильники, насыпи, сделанные в память тех, кто погиб на чужбине, или нечто связанное с еще седоземельскими верованиями. Курганные кольца всегда насыпали неподалеку от реки или хотя бы ручья. В Дриксен и Гаунау таких мест довольно много, хотя после принятия эсператизма насыпи одно время срывали, однако на южном берегу Хербсте они – редкость. К своему стыду, про это кольцо я даже не слышал.

– А я и не про это не слышал, – рассмеялся Ариго и вновь с наслаждением выздоравливающего прижал к глазу трубу.

Пехотинцы уже переходили ручей по колено, а то и по пояс в воде, выбирались на тот берег, строились по обеим сторонам от места переправы. До заката переберутся все. Любопытно будет взглянуть с насыпи на заходящее солнце, да и место для лагеря лучше не придумать. Если, конечно, его не успели занять...

Оказалось, успели. Почему командир «гусей» решил атаковать именно сейчас, почему он вообще решил атаковать, Жермон так и не понял, но это произошло. Сначала стало видно, как спешно разворачивают коней люди Баваара, потом из ложбин между курганами выплеснулись всадники. Несколько десятков. Это было лишь началом, из-за крайнего холма выскочили еще с пару сотен дриксов и с гиком погнали коней на изготовившихся к стрельбе драгун.

– Эх, – не выдержал Рёдер, – если б успели переправить пушки!..

– И так обойдутся. – Берк принялся нашаривать несуществующую трубу, вспомнил, где она, и немедленно сделал вид, что ищет что-то в кармане. Жермон усмехнулся, но трубу не отдал, все и так шло неплохо. Так неплохо, что старшие воинские начальники могли просто смотреть и получать удовольствие.

Капитан Зантола, командовавший первым батальоном, соображал быстро, его мушкетеры бегом кинулись вперед, подпирая драгунский строй. Громыхнул слитный, мощный залп. Рановато, еще бы шагов тридцать, но помогло и это. Вражеская конница раздалась в обе стороны и отвернула, тут же с дриксенской стороны затрещали ответные выстрелы.

Жермон повел присвоенной трубой. Неподвижных тел на яркой, испятнанной цветами траве осталось гораздо больше, чем он ожидал, правда, большинство были конскими. Оставшиеся без лошадей всадники, кто был в состоянии, поднимались, им на помощь спешили товарищи, подхватывали к себе и увозили, причем вместо привычных темных мундиров мелькало что-то ярко-оранжевое... Вот оно что, «Забияки»... Легкоконные, в большинстве своем – каданские наемники. Встречаться с ними Жермону еще не доводилось, но Людвиг отзывался о «рыжей мелочи» со злым уважением. Вот и познакомились.

Второй залп. Теперь вперед пошли драгуны. «Забияки» боя не приняли, дали несколько выстрелов и унеслись в обход курганов. Догонять никто не пытался, но разведчики тут же отправились следом, стараясь не упускать каданцев из вида.

– Ну и зачем все это представление? – недовольно буркнул Берк. – Потеряли где-то... С десяток, не меньше. У нас хорошо если половину от того. Чего хотели-то?

– А кошки их знают! – отмахнулся Ариго. – Пусть Зантола проверит тела... Может, второпях кого из раненых оставили. Хотелось бы поговорить.

– Проверим... Мой генерал, пехота переправилась полностью. Нам тоже пора, но для носилок вода стоит слишком высоко.

Леворукий, как же неохота возвращаться в эту несчастную повозку... Ничего, завтра он попробует встать, и пусть коновал вякнет хоть слово!

– Высоко так высоко. Я топиться не собираюсь.

3

Одного из «оранжевых», получившего пулю в бок и при падении сломавшего спину, добил Баваар, не забыв при этом прикончить и покалеченных коней. Еще один «забияка» отделался вывихнутой ногой и разбитым лицом. Говорить он мог и отнюдь не стремился принять смерть за кесаря и великую Дриксен.

Жермон смотрел на опухшую физиономию и понимал, что нужно поручить пленного Берку и попросить помощи если не у лекаря, то у Валентина, но отчего-то хрипло велел пленнику назваться. Тот не понял, Валентин повторил вопрос на дриксен, и Жермон почувствовал себя дураком. Пленник смотрел на генерала словно из-под воды. Начни он запираться, Ариго отдал бы добычу Берку с Бавааром, но «оранжевый» заговорил.

– Капрал Медоуз, – довольно бодро сообщил он и по собственному почину добавил: – Три года в Южной армии его величества Готфрида... Еще бы год, и домой.

Так ведь действительно же каданец! Из таких и формировались в основном легкоконные полки кесарии: почему-то сами дриксы были мало расположены к подобной службе.

– Что тут делают «Забияки»? – В другую войну и в другом состоянии Жермон каданцу даже посочувствовал бы, но сейчас пошли другие ставки.

– На разведку ходили, – и не подумал скрытничать Медоуз. – Тому четыре дня, как фрошеры... то есть ваши, с тыла врезали по корпусу фок Ахтентаннена... Он вроде как в сторону намылился, чтобы фро... обойти ваших. Ну, ему похлебку-то и расплескали, и тут такое началось... Холку-то всем «сам» мылил, вот они и заскакали. Наш аж целый полк во все стороны разогнал, чтоб ненароком на кого не нарваться.

– Кто «ваш»? – Жермон спросил на дриксен, и капрал от удивления выпучил заплывающий глаз:

– Генерал наш... Фок Бингауэр.

– Чем закончился прорыв?

Неподдельное восхищение в глазах Берка и Рёдера. Не прошло и недели, как полковники поверили, что Бруно с основными силами перешел-таки Хербсте. Приятно, Леворукий побери, но лучше было бы, торчи дриксы у Печального Языка и поныне.

– Берк, Баваар, дальше сами. Я устал.

– Мой ген...

– Я просил вас вести допрос, а не подменять лекаря!

Теперь пленный смотрел не просто из-под воды, а из-под воды, в которую раз за разом бросали камни, и Жермон, откинувшись на подушку, прикрыл глаза. Пришел вечер, а с ним и жар, но капрал отвечал, а генерал слушал. Как ни странно, все понимая.

Талигойцы? Медоуз в том бою не участвовал, но вроде бы они прорвались и ушли на соединение со своими основными силами. Там как раз должно было состояться сражение, чем оно кончилось, неизвестно. «Забияки» уже три дня по полям болтаются и новостей не знают. Вообще-то, пора было возвращаться, припасы кончались, но решили заночевать, уж больно место хорошее, а вернешься раньше времени, опять куда-нибудь погонят. С Бингауэра станется, любит, чтоб все бегали, даже если без толку...

Зачем вообще атаковали? Нет, конечно, они видели, что тут ничего не светит, но уйти просто так? Да капитан Штурриш скорей на себе своего коня повезет, чем совсем без драки уйдет. Хоть пару выстрелов, а сделать надо, иначе никак... А что не повезло кой-кому, и ему тоже – так дело обычное. Они ж не пивовары и не ткачи. Жаль, конечно, что он так не вовремя башкой приложился, вот ребята и бросили, посчитали дохлым. Теперь в его память вечером выпьют и деньги разделят. Денег жалко, но когда за живого пьют, как за мертвого, хорошая примета... Главное, до вечера дожить.

Это начинало надоедать, и Жермон заставил себя поднять тяжеленную руку и махнуть – уводите. Разумеется, каданское трепло доживет до вечера. И до встречи с фок Варзов доживет... Проклятие, успел ли Ансел к Вольфгангу и чем оно вообще там закончилось, это сражение?!

– Уснул? – Берк искренне полагал, что шепчет.

– Нет, – откликнулся от изголовья Валентин. – Пусть согреют вина...

– Пусть согреют всем, – уточнил Жермон и понял, что Придд не просто сидит на телеге, а подпирает готовую свалиться подушку. – Час на ужин, и вперед... Нечего ждать, когда эти «забияки» наведут на нас целый корпус.

Глава 6
Талиг. Оллария Восточная Гаунау. Гемутлих

400 год К.С. 7-й день Весенних Молний

1

Фердинанд не покончил с собой: его придушили подушками и повесили.

Следов не осталось. Никто не видел, как убийца достает из тайника запасные ключи от нужного флигеля. Никто не знал, что они вообще существуют. Никто, кроме некоего капитана Феннела. Пришедший в Багерлее вместе с Мореном и переживший бывшего начальника, он так и ходил в помощниках коменданта, пока не получил тайный приказ, каковой и исполнил умело, тщательно и равнодушно.

Капитан был предусмотрителен и не делал ничего необычного. Он ежедневно после полуночи обходил внутренние дворы, обошел и на этот раз. Спокойно пересек освещенную фонарем площадку, пожурил клюющего носом часового и отправился дальше, ни на миг не задержавшись у стоящего особняком домика. Разбуженный солдат запомнил, как помощник коменданта в привычный час проследовал привычной дорогой, чтобы с нее сойти, когда часовой, проводив взглядом начальство, сунет руку за пазуху, где таилась фляга. Неслышно повернулся ключ, приоткрылась ухоженная дверца. В конце коридора храпел еще один караульщик – его не опоили, он просто пригрелся в полутьме возле остывающей печки. Еще одна дверь, еще один спящий человек, на этот раз нужный... Теперь положить на лицо подушку и чуть придушить: бесчувственного «самоубийцу» проще поднять и перетащить под крюк. Несколько минут на то, чтобы закрепить веревку, повесить тяжелое, еще не мертвое тело, опрокинуть стул и проверить, не осталось ли следов. Не осталось. Теперь запереть двери и продолжить обход, распекая нерадивых солдат и перебрасываясь с дежурными офицерами замечаниями о погоде. Такая обычная ночь...

Мэтр Инголс был великим рассказчиком – нарисованная им картина стояла перед глазами и не желала меркнуть. Ночь смерти Фердинанда. Утро последней и окончательной смерти Альдо. Бывшего сюзерена, которого следовало пристрелить еще в Агарисе, когда затевалась варастийская резня.

– Я не понимаю, – с усилием выговорил Робер, – как вы сумели доказать?

Мэтр Инголс довольно усмехнулся и пощекотал кончиком пальца Клемента. Законник заслуженно гордился успехом, это Роберу было муторно.

– Мне не следовало спрашивать. У каждого искусства свои секреты.

– Несомненно. – Инголс смочил в вине корочку хлеба, припудрил сахаром и протянул его крысейшеству. – Но этот секрет я вам раскрою. На случай, если ее величество пожелает узнать подробности, и на случай, если вам понадобится кого-нибудь тайно убить. В последнем лично я глубоко сомневаюсь.

– Я так уже убивал, – непонятно зачем признался Эпинэ.

– Очевидно, при подстрекательстве вашего покойного друга? – нетерпеливо угадал законник, ему явно хотелось продолжить рассказ. – Забудьте и слушайте дальше. Мне облегчило задачу старое знакомство с господином Пертом и его супругой. Очень достойная пара.

– Вы давно их знаете?

– Достаточно. Как адвокату, мне доводилось бывать в Багерлее. Перт принадлежит к тем, кто незаменим, когда все идет гладко, и четырежды незаменим, если начинаются неприятности. К тому же он всецело предан...

– Своей тюрьме, – припомнил шутку Рокслея Робер.

– Нет, своему отечеству. Это случается и с тюремщиками. Перт пользовался заслуженным доверием Фердинанда. Накануне своей смерти последний просил оградить его от визитов герцога Окделла. Фердинанд с аппетитом поужинал и заказал на следующий день к обеду рыбу и пирог с творогом и черносливом. Совершенно очевидно, что он не собирался умирать и не желал смерти. Осмотр тела ничего не дал, вернее, подтвердил, что король умер в петле. Постель была разобрана, но не смята. Казалось, в ней вообще не спали, и это стало первой уликой. Слуги показали, что Фердинанд успел лечь, и он не стал бы перед смертью взбивать подушки и расправлять простыни. Это сделал убийца: излишне смятая постель могла навести на подозрения, а Фердинанд наверняка елозил руками, пытаясь вывернуться...

Перт был потрясен случившимся, но не растерялся. Он понимал, что короля, а для Перта Фердинанд оставался королем, могли убить только по приказу узурпатора. Допрос стражников ничего не дал, разве что комендант окончательно уверился в их откровенности и невиновности. Тогда Перт принялся думать об убийце. Это был кто-то из Багерлее, достаточно сильный, умелый и хладнокровный. Кроме того, он должен был получить приказ извне. В первую очередь под это описание подходил капитан Феннел, появившийся в Багерлее вместе с Мореном и ставший его помощником, но нельзя было исключать и других. Бесспорным было одно: у душителя имелись копии ключей, которые могли изготовить лишь при Морене и от которых убийца должен был избавиться до обнаружения убийства. Феннел мог это сделать во время обхода, когда шел привычной дорогой, время от времени показываясь стражникам.

Искать улики и бить тревогу, пока в городе распоряжается узурпатор, Перт не стал, он поступил умнее. Усилил охрану внутренних дворов и приставил надежных людей к тем, кто походил на убийц и имел возможность убить. Следили так, чтобы подозреваемые это заметили. Теперь преступник не рискнул бы уничтожить улики. Комендант не сомневался, что ключи лежат там, где их оставили, и оказался прав. Мы их нашли в водосточном желобе, когда прошли дорогой помощника коменданта от места убийства до комендантского дома. Оставалось связать их с нужным человеком.

– Я уже знаю, что вы правы. – Робер прикрыл ладонями глаза. Не от усталости, просто это стало привычкой. – Но убийца рисковал. Другое дело, вернуться под утро...

– ...предварительно прокравшись от комендантского дома до центральных дворов мимо всех постов?

– И все равно я бы не рискнул убивать во время обхода.

– Вы бы и попались сразу, а этого господина с трудом удалось загнать в угол. Будете слушать как?

– Да.

– Сперва его свели со стражником ближайшего после королевского флигеля поста. Солдат показал, что господин капитан выглядел слегка запыхавшимся. Затем настал черед супруги одного из старших смотрителей. Эта дама в Багерлее славится своим легкомыслием. В интересующую нас ночь она отправилась на встречу с любовником. Разумеется, заслышав шаги, она спряталась в одной из ниш, но женщины по своей природе любопытны. Прелестница разглядела, как Феннел поднялся на выступ и что-то положил в водосточный желоб. Женщина не поняла смысла увиденного, кроме того, ей не хотелось признаваться в своих похождениях, но госпожа Перт ее уговорила.

– Иногда я начинаю верить в справедливость. – Люра, Морен с Кавендишем, Альдо... Их смерти слишком разбавлены чужими, чтобы считаться возмездием, но гулящая бабенка, оказавшаяся в нужное время в нужном месте... Это и впрямь похоже на вмешательство провидения.

– В справедливость не верят, ей служат, а верить следует в разум. У нас были убийство, убийца и ключи в водостоке. Не хватало только свидетеля, и я узнал у госпожи Перт, кто бегает ночами по Багерлее. Красотка ничего не видела – видели ее, и этого было достаточно. Дальше все пошло как по маслу. Женщина, не желая разглашения собственных тайн, охотно согласилась «опознать» убийцу, а тот оказался легковерным. Особенно оказавшись перед выбором: остаться в кабинете коменданта или же спуститься в хорошо ему знакомый подвал.

– А если это не он?

– Он, герцог, он. Я не имею обыкновения доверять чужим словам, даже самым своевременным и удобным. Капитан Феннел знает то, что может знать лишь убийца. Его показания надлежащим образом записаны и заверены. К ним приложены ключи и два «Полных прощения», подписанных Альдо Раканом. Первое дано в день отставки Морена, второе – во второй день Весенних Ветров, что само по себе является уликой.

2

Маршальская кавалькада неторопливо рысила вдоль дороги, обгоняя артиллерийские запряжки и устало шагающих пехотинцев. Лионель вел своих людей на север, удаляясь от границы с Бергмарк и уводя за собой сорокатысячную армию Хайнриха. Поначалу всех удививший отказ от охоты за одиноким корпусом вкупе с принесенной «фульгатами» к вечеру вестью о появлении Хайнриха заставил капралов и сержантов значительным шепотом объяснять молодняку, что «наш знает». А «медведей» все равно потрепали. Пусть не корпус, но внушительный отряд с приятным и крайне своевременным обозом. Резервы из Озерной Гаунау до Хайнриха не добрались, но собственные планы пришлось изменить и Савиньяку.

Идти сейчас на юг было рискованно, противник оказывался слишком близко. Уходить назад, в Кадану, Лионель считал опасным. Не для себя – для регента и фок Варзов, получавших вместо бергерской помощи разозленного Хайнриха и собранную в кулак и рвущуюся расквитаться за два разгрома армию. Лионель расспросил «фульгатов», перемигнулся с портретом его величества и двинул на север, стараясь как можно больше опередить врага.

В Хайнрихе маршал не сомневался. Присутствие чужой армии в глубине страны, чего не случалось со времен Двадцатилетней войны, вынуждало и без того решительного короля к действиям. «Медведь» настойчиво преследовал «оленя», но олень – создание резвое. Сумев в самом начале оторваться на два дневных перехода, Савиньяк не позволял гаунау сократить расстояние, вот только бесконечно так продолжаться не могло, рано или поздно придется остановиться и дать людям отдых. Хотя бы на день...

– Осмотримся, господа.

Серый в яблоках мориск легко взбежал на небольшой пригорок и с явной неохотой встал. Он, в отличие от топавших мимо солдат, был не прочь размяться. Это людям мерещился отдых, костер, на костре – котел с булькающей похлебкой, возможность сесть и вытянуть натруженные ноги.

– Нужна дневка, – обрадовал видевший то же Хеллинген. – Гаунау для этого достаточно далеко.

– Завтра. Сперва надо перейти Штиглиц. – Маршал с удовольствием обвел взглядом умытые недавним дождем окрестности. Восточная Гаунау по сравнению с Южной, которая мало отличалась от бергерской Торки, была скорее равнинной, хоть и не такой, как Эпинэ или Рафиано. Слишком много холмов, холмиков и всяких пригорков, густо заросших хвойным лесом, в котором изумительно пахло смолой. Савиньяку нравился этот запах, нравились и сами сосны – высокие, стройные, гордые. Боры Гаунау были прекрасны, но своей пригодностью для засад изрядно раздражали Рединга и приданных ему в помощь драгун.

Сейчас лес был только справа от дороги, слева тянулись зеленеющие луга. Слева же, впереди, там, где гряда холмов почти вплотную приближалась к тракту, вот-вот должны были показаться крыши то ли маленького городка, то ли большой деревни, на карте помеченной как Гемутлих и стоявшей на перекрестье двух дорог – большой, по которой сейчас шли талигойцы, и какой-то узкой, местной. Будь Гемутлих хорны на четыре подальше, в ней можно было бы заночевать, а так придется проводить ночь в поле. Или в лесу, если он там будет.

– И все-таки, – вернулся к утреннему разговору Айхенвальд, – мы неоправданно отдаляемся от перевалов. Это становится опасным.

– Это стало опасным еще до Грогге, – маршал ласково потрепал Грато по шее, – но вы правы. Дальше Штиглицвиндунг мы не пойдем. Мне нравится этот город. Отсутствие стен, три дороги, каменный мост, который Эрмали придется взорвать. Конечно, горожане будут недовольны, но что поделать...

– Пока Хайнрих доберется до другого моста, мы отдохнем и все-таки повернем на юг. – Бергер был откровенно доволен.

– Или на юго-запад. Подумайте над этим и над возможными маршрутами. Прорваться сразу в Ноймаринен было бы лучшим выходом для всех. Кроме Бруно.

3

Мэтр Инголс наскоро погладил Клемента и откланялся. Законнику предстоял регентский совет, Роберу тоже, но сперва надо было сказать сестре, что она в который раз оказалась права.

Робер извлек из корзинки с хлебцами его крысейшество и водрузил на плечо. Легче стало, но не слишком. Вино тоже не поможет...

– Данжа! ^[18]– произнес по-бирисски Робер, вспоминая чужое небо и чужие смерти. Первые смерти, посеянные Альдо ради мыльного пузыря по имени Золотая анаксия.

– Монсеньор, – доложил болтавшийся в прихожей Сэц-Ариж, – генерал Карваль.

– Давай его сюда...

Хоть что-то раз в жизни случилось вовремя.

– Монсеньор, что с вами?

– Налейте вина, Никола. И себе тоже. Я приказываю.

– Монсеньор, произошло что-то дурное?

– Мэтр Инголс отыскал доказательства. Фердинанда убили по приказу Альдо Ракана.

– Да, я уже знаю. – Маленький генерал явно ни кошки не понимал в чувствах начальства. – Все было так, как предполагала ее величество.

– А мне сейчас с ней говорить!.. Катари должна все узнать до регентского совета. Никола, я помню, что вы думали об Альдо и о нашей с ним дружбе... Так вот, я с вами согласен. Полностью. С вами, с Левием, с Дугласом... Леворукий, да наливайте же!

– Сейчас. Монсеньор, я не думал, что убийство его величества так изменит ваше мнение о Ракане. Узурпатор неоднократно сожалел о том, что после появления Алвы вы остановили казнь. Он поступил последовательно, только и всего.

– Я понимаю, что выгляжу болваном. Дело не в убийстве, не только в убийстве... Альдо заставил нас поверить, что Фердинанд это сделал сам. Я – ладно, я Оллара не любил, и я и так по горло в крови, но для Катари самоубийство – смертный грех. По своей несчастной привычке во всем винить себя она могла решить, что невольно подтолкнула мужа... А с Диконом еще гаже! Альдо убедил дуралея, что все вышло из-за их с Фердинандом ссоры...

– Ваше вино, Монсеньор. Вы не станете возражать, если я передам Джереми Бича на попечение коменданта Перта? Поганец будет полезен во время суда над Манриками, а в Багерлее людей Морена больше нет.

– Передавайте. – Дику Карваль сочувствовать не станет, в лучшем случае промолчит. Красноречиво. – Никола, вы ведь пришли о чем-то доложить? Ну так докладывайте.

– Вернулся Дювье. Монсеньор, мы ошибались, на Надорском тракте нет мародеров. Это опять землетрясение. Разрушены мосты через Лукк, кроме того, в предгорьях Надор случился сильный оползень. Судя по всему, дорог на северо-восток больше нет.

– Люди?!

– Вроде бы ушли. Собаки предупредили и зверье. Оно бежало, не обращая внимания ни на людей, ни друг на друга. Волки, косули, кабаны, лисы, зайцы... Все вместе, как от лесного пожара. Народ понял и снялся с места. Тем, кто пошел на юг, не миновать Кольца, но там им делать нечего – ни жилья, ни работы, ни запасов. Боюсь, беженцы потянутся в Олларию. Надо же им куда-то идти.

– Доло́жите на совете... Подумаем, куда их девать...

– И чем кормить. Монсеньор, нужно поторопить Ноймаринена и послать к Валмону.

– Да, нам потребуется продовольствие. – Робер снял с плеча возмущенного – еще бы, оторвали от еды, а теперь – вон?! – крыса. – Что ж, будем побираться. Никола, вам не кажется, что мы тонем и чем больше дергаемся, тем сильнее увязаем?

– Нет, Монсеньор, мне кажется, мы выбираемся. Вот после появления Ракана... Мы даже не тонули, нас подхватило и понесло, как какую-то солому. Мне это очень не нравилось.

– Я видел. Будет глупо, если мы так и не выпьем. Берите бокал, барон Карваль. Ваш тост, и едемте.

– Здоровье ее величества.

4

Сестра была уже готова к выходу – черный бархат, высокая церемониальная прическа, небольшая, но наверняка тяжелая корона. Она ждала новостей, и Робер трусливо начал с беженцев.

– Мы сможем их всех накормить? – тревожно спросила Катари. – Сможем?

– Накормим, – бодро заверил Эпинэ. – Только попросим у Ноймаринена хлеба, и потом... почему бы не написать Валмону? Юг никогда не голодал. – А если б два мерзавца не спутались с гоганами, была бы еще и Вараста! Подлости не счастье, прошлым становятся не скоро.

– Валмон пришлет, – не слишком твердо произнесла королева, – должен прислать.

Уверенности в том, что южане захотят и, главное, смогут прокормить не только себя, разросшиеся армии и столицу, но и надорских беженцев, у Робера не было. У Катари тоже: королева-регент читала все поданные на подпись бумаги. Эпинэ больше не удивлялся, когда Катарина разбиралась в каком-нибудь деле лучше его, но крепче сестра от этого не становилась, а радостней – тем более.

– Я получила письмо из Савиньяка. – Женщина поднесла руку к голове и тут же отдернула – не хотела показывать, что болит. А у кого под такой фортификацией не заболит?! – Графиня готова приехать. Хорошо, что свидетелем рождения моего сына станет именно Арлетта... Я ей верю.

– Жозина... моя мать Арлетте Савиньяк тоже доверяла. – Робер глянул на часы – до совета еще больше часа, но лучше не тянуть. – Приходил мэтр Инголс. Ты угадала: Фердинанда убили. Помощник коменданта во всем сознался.

– Это правда? – быстро спросила Катари. Робер не понял, и сестра слабо улыбнулась: – Я о признании. Фердинанд тоже... признавался... И другие, те, кого хватали при Манриках... В Багерлее часто говорят то, что нужно сильным. Я бы не хотела, чтобы в угоду... Нет, не так! Я не хочу, чтобы людей вынуждали лгать. Даже негодяев. Даже чтобы меня успокоить.

– Расспроси мэтра сама. – Как же они с Катариной похожи этими своими сомнениями! Вечными, мучительными, неотступными.

– Зачем? – Катари снова поднесла руку к голове и вдруг рывком сорвала корону. – Не могу больше! Тяжело... Робер, я хочу, чтобы мне рассказал все ты. При тебе я... я не регент... Я могу быть просто дурочкой из Гайярэ, я даже зареветь могу.

– Реви, – разрешил Иноходец, чувствуя, что перехватывает его собственное горло. – Ты реви, а я буду рассказывать. Комендант не поверил в самоубийство. Он не дурак, этот Перт, и он накануне вечером был у...

– Называй его Фердинандом, – помогла Катарина. – Он был не королем, не Олларом, а просто человеком. Хорошим, но и только.

– Мне его жаль, – признался Робер. – Теперь жаль, зато Альдо – нет, только Матильду и Дикона... Это сейчас, конечно, не главное, но что с парнем будет? Регент, то есть Ноймаринен, дал полное прощение всем членам твоего совета, но ведь Окделл в нем не значится?

– Нет, как бы я могла... Вы делаете то, на что не гожусь я, все держится на вас, это видят... Горожане помнят, чем вам обязаны, особенно тебе и Карвалю, а что они знают об Окделле? Он был оруженосцем Алвы и занял его дом. Он был цивильным комендантом, когда случилась Дора. Он был супремом, когда убили Фердинанда. Что подумают о вдове короля, если она включит Окделла в регентский совет, и что он станет делать в этом совете?

– Ему там делать нечего... Альдо поступал подло, прикрывая Диком свои делишки, но я о другом. Что будет с Диком, когда ты...

– Когда я рожу? – Рука сестры легла на живот, личико стало мечтательным, почти счастливым, но это длилось лишь мгновение. – Робер, я не представляю, что мне делать... Я ему... Ричарду гожусь если не в матери, то в тетки, и я не знаю, от чего устала больше – от мужской слабости или от мужской глупости и навязчивости. Фердинанд был только слаб, а Окделлы, что отец, что сын... Только бы Дженнифер Рокслей удалось его занять!

– Дженнифер? – не понял Робер. – Занять Дикона? Чем?

– Ей нравятся титулы и молодые люди. – Катари задумчиво накрутила на палец светлую прядь. – Робер, я хочу, чтобы у нее вышло влюбить в себя Окделла. Для себя хочу, и думай обо мне что хочешь!

– Закатные тва... Прости, это же немыслимо. Дженнифер уж точно годится Дикону в тетки.

– Зато она красивее меня и... опытней, а мальчик ей нужен... Жаль, что он так тщеславен... – Сестра продолжала сосредоточенно крутить локон, но вряд ли осознавала, что делает. – Не будь я королевой, Окделлы на меня бы и не взглянули – ни старший, ни младший.

– Прости, ты сейчас говоришь что-то не то... Пусть Эгмонт ошибся, пусть стал преступником... Так же, как и я, но он ничего не искал для себя – только для Талигойи. Ему просто не повезло. Бедняга женился по принуждению, а сам любил другую. Всю жизнь.

– Мне жаль тебя разочаровывать, – грустно сказала Катари. – Эгмонт всю жизнь любил одного себя. Нового Алана. Безупречного рыцаря. Спасителя Талигойи. Живым рядом с ним места не было, он их просто не видел... Никого. Ни обманутых арендаторов, ни обманутых друзей, ни обманутых женщин... Он считал обманутым себя, потому что другие хотели жить, а не... не становиться балладой про герцога Окделла.

Я видела его жену, она приезжала за Айри... Вот ее мне было жаль, потому что она любила супруга. Так любила, что превратила себя и свой дом в раму для его портрета. Это Мирабелла создала балладу о благородном Эгмонте и коварном Алве, она, не он! Эгмонт был на это не способен, он не замечал настоящей любви и преданности, ведь они были у его ног и в его постели.

Окделл рассказывал мне о своем «великом горе». Я была глупа, я его утешала... В семнадцать лет мы горазды верить балладам, жалеть мужчин и осуждать женщин. Потом я поняла... Та девушка, Айрис, не захотела иссыхать, а Эгмонт был не способен сделать хоть что-то сам и не для себя. Вот и вся трагедия надорского мученика! Вот из-за чего... Из-за кого погиб Мишель... твои родные, и не только они! Робер, я не могу, не хочу все время видеть это лицо! Даже ради тебя... Я вижу не Дикона, я вижу Ренкваху, и мне становится... плохо!

Катари оставила волосы в покое и сцепила пальцы. Малышке не хватало ее четок, но, став регентом, сестра перестала быть эсператисткой, по крайней мере внешне.

– Никогда ничего не делай ради меня! – Легко сказать... Она же по-иному просто не умеет! – Прошу тебя! Ты не обязана принимать Окделла, и ты не обязана... считаться с моей любовью. Марианна понимает, что во дворце ей не место.

– А вот тут ты ошибаешься. – Лицо Катари просветлело. – Я принимаю баронессу Капуль-Гизайль ради себя. Я понимаю, почему ты выбрал ее. Рядом с ней не так холодно. Она как... лето. Земляничное, доброе, сладкое... Не теряй ее!

– Пока я ей нужен...

– Ты будешь ей нужен всегда, я это вижу. Кто-то идет, а я опять испортила прическу...

– Ваше величество, – доложила какая-то новая дама, – герцог Окделл просит уделить ему несколько минут для частной беседы.

– Хорошо... Проводите его в малый будуар и позовите камеристку. У меня испортилась прическа...

– Да, ваше величество.

– Ты же не хотела...

– Я и не хочу... Наверное, я умею спорить только с... теми, кто сильнее... Мне остается надеяться на Дженнифер.

– Ты меня недооцениваешь. – Робер распахнул дверь в Малую приемную как раз вовремя, чтобы окликнуть блистающего золотом Дикона. – Ричард! Как ты себя чувствуешь? Продержишься недельку в седле?

– Я здоров. – Так оно и есть. За два месяца ключица срастется даже у старика.

– В Надорах опять землетрясение. Завалило тракт, много беженцев. Нужно понять, что там творится. Мы с ее величеством как раз думали, кто туда отправиться.

– Я хотела просить Рокслея. – Катарина виновато опустила глаза. Как же она не любит лгать и огорчать других! – Но Дэвид занят с гвардией, и потом... ему будет тяжело. Создатель, ты же тоже!.. Робер, мы об этом не подумали. Посылать в Надоры Рокслея или Окделла – это хуже... чем на кладбище!

– Закатные твари! – Он и впрямь дурак. Редкостный. Непрошибаемый. – Разумеется, Дикону там делать нечего. Пошлю Сэц-Арижа, он справится.

– Сэц-Ариж не член регентского совета, – отрезал Дикон, глядя на Катари. – Ваше величество, я счастлив служить вам и Талигу везде, где я нужен. Окделлы не боятся прошлых потерь.

– Спасибо, Дикон, – голос Катари чуть дрогнул, – но я не могу... Я не хочу принимать такую жертву.

– Это не жертва. Это служение. Я прошу ваше величество поручить это дело мне, и только мне.

– Хорошо, герцог. Мы поручаем это вам.

Глава 7
Восточная Гаунау Гемутлих. Талиг. Оллария

400 год К.С. 7-й день Весенних Молний

1

Пару летящих от Гемутлих галопом всадников Савиньяк заметил первым. До них было еще далеко, и Лионель потянулся за трубой: Давенпорт и один из парней Рединга... Ничего хорошего подобная спешка не сулила, и маршал тронул Грато – дурные новости лучше узнавать быстро.

– Мой маршал, – конопатый «фульгат» не забыл поднести руку к шляпе, – от полковника Рединга. С запада подходят гаунау. Будут здесь через пару часов.

– Где Рединг?

– Поскакал навстречу «медведям». Мы встретили эскадрон егерей и вместе с парнями Лебенслюстига атаковали их и отогнали. Полковник остался следить за противником.

– Посчитать смогли? Хотя бы примерно?

– Господин полковник не берется утверждать сколько-нибудь точно. Слишком далеко. На первый взгляд не меньше двух полков.

– Только что двум полкам тут делать? – Мениго выглядел недовольным, не более того. – Больше их.

– Согласен. Хеллинген, авангард уже прошел Гемутлих?

– Давно. Сейчас надорские идут.

– Сэц-Алан, карту.

– Когда-то везти перестает даже Леворукому, – философски заметил Хеллинген. Он не был в претензии, напротив, выражал понимание.

Маршал Савиньяк смерил начальника штаба слегка удивленным взглядом:

– Из чего вы сделали вывод, что нам везло? Если повар не ворует яйца и сало, знает, как готовить яичницу, и не отвлекается, когда ее жарит, вы тоже будете настаивать, что ему везет? Я соглашусь, что нам повезло с Фридрихом, но наше везение уравновешивается невезением фок Варзов, которому достался Бруно.

– «Медведь» не хуже «гуся», – вступился за честь гаунау Мениго, – и пока он нас не съел, но пора выбираться.

– Выберемся, – успокоил позабывший о перевалах Айхенвальд. – Хоть два, хоть четыре пехотных полка нас здесь никак не задержат, но что им нужно? Хотят привлечь к себе внимание, заставить остановиться и атаковать?

– Наивно, на Хайнриха не похоже. А вот если Жирный ухитрился найти более короткую дорогу и переправиться через реку ниже...

– На карте ничего нет...

– Он у себя дома, господа, – напомнил, не отрываясь от карты, Савиньяк, – и проводников найти ему гораздо легче. Ага... Значит, проводники нашлись... и указали проход через вот эти леса, а потом и переправу. Он переправился, вышел на поперечную дорогу и теперь спешит нам наперехват. Всей своей армией, ну или большей ее частью, вот был бы подарок... Хорошо, что «фульгаты» оказались достаточно въедливы. Будем считать, что немного времени у нас есть. Сэц-Алан, отправляйтесь к Эрмали и арьергарду. Всем ускорить движение. Давенпорт, Лецке, скачите вперед, по всей колонне. Тем, кто не дошел до перекрестка, прибавить ходу. Тем, кто уже его прошел, остановиться. Хейла, Фажетти – ко мне. Капрал, немедленно назад, к Редингу. Мне нужно точно знать, это отдельный отряд или нет. Я буду в Гемутлих, найдете меня там.

Золотые от солнца вершины сосен, такие мирные крыши чужого городишки, зеленеющий луг... Принимать бой? Здесь? Стоя на дороге, спиной к лесу? На пропитанном водой лугу, где всадники Хейла смогут передвигаться только шагом? Неудачно, очень неудачно.

Маршал успокоил начавшего заводиться мориска – чувствует, безобразник, все чувствует! – и легким галопом поскакал к Гемутлих.

2

Ехать не хотелось совершенно. Именно не хотелось. Влезать в седло, трястись разбитыми дорогами, ночевать в трактирах, считать беженцев и провалившиеся мосты... С этим справится любой, к тому же с Надорами все ясно. Недаром вода в Данаре не желает спадать, откуда-то она берется, то есть не откуда-то, а из подземных озер. Подземные воды стекают в Данар, образуются пустоты, в них рушатся верхние пласты почвы, эхо обвалов распространяется в разные стороны, заставляя скалы дрожать и вызывая новые обрушения. Пока не заполнятся все пещеры, обвалы не прекратятся – чтобы это уразуметь, незачем тащиться к Лукку, достаточно прочесть хотя бы один труд по землеописанию!

– Монсеньор, кушать подано.

– Я слышу.

И зачем он только даже не согласился, напросился?! Катари не хотела его отпускать, да и Иноходец... Робер считает, что перед ним не Повелитель Скал, а какой-то... анемон! Потери живут в сердце, а не в глазах. От того, что Ричард Окделл увидит Надоры, он не умрет. От того, что не увидит, не забудет ничего и никого... Нужно было так и ответить и согласиться с тем, чтобы послали Сэц-Арижа, это дело как раз по капитанским мозгам.

Вырванное у Катари поручение – даже не глупая бравада, это почти предательство, потому что королева остается одна. Эпинэ не в счет, он кузину любит, но не понимает, зато Левий не преминет воспользоваться отсутствием Окделла, чтобы укрепить свое влияние. Голубеныш, оставшись без Агариса, вцепился в Талиг мертвой хваткой, а Катари верит и ему, и его Создателю...

– Дикон, ты чем-то расстроен?

– Простите, я задумался. Завтра после завтрака я уезжаю. Недели на полторы, не больше.

– Ты едешь? Куда? – Старость всегда в тревоге. Два года назад Штанцлер не выдал бы своих чувств, но бегство и Багерлее бывшего кансилльера, нет, не сломали, но приучили ждать худшего. – Не хочешь говорить – не говори. Только скажи, что тебя не гонят в Ноймар или Савиньяк. Иначе мне придется лечь на пороге.

– В Ноймар я поеду позже, – не счел нужным скрывать Дик, – вместе с ее величеством, а сейчас... Для начала я еду к Лукку, а дальше – посмотрим. В Надорах новое землетрясение. Ничего удивительного, если хоть изредка читать, но Роберу приспичило пересчитать беженцев, а... ее величество волнуется за всех.

– Тут я на стороне Эпинэ. – Штанцлер даже не глянул на поданные блюда. – Где беженцы, там и бунт, но посылать тебя, когда ты еще не полностью оправился...

– Эр Август, я прекрасно себя чувствую, и меня никто не посылал! – Святой Алан, ну кто его дергал за язык, но взять обратно свое слово, слово Скал, данное при Катари, невозможно! – Ее величество не хочет, чтобы я ехал, а Иноходец... Он собрался послать своего адъютанта, а тот мало что глуп, еще и не северянин. Что этот Сэц-Ариж понимает в наших делах?! Да с ним никто и разговаривать не станет!

– И ты, разумеется, вызвался. Фамильное чувство долга... Иногда оно бывает не к месту. – Штанцлер отодвинул тарелку, и Дик последовал его примеру. Есть хотелось все сильнее, но не жевать же, когда старику по твоей милости не идет в горло кусок?

– Эр Август, это не обсуждается.

– Разумеется. Прости меня, пожалуйста, но у тебя остается не так уж много времени, чтобы уладить собственные дела. Неужели ты думаешь, что, когда регентом станет Алва или, того хуже, Ноймаринен, нас оставят в покое? Что будет со мной, неважно. Я прожил достаточно, и вряд ли мне много осталось, да и смотреть, как все, на что ты надеялся, чему служил, идет прахом, легче из Багерлее. В тюрьме мы хотя бы непричастны к тому, что творят власти предержащие, но ты, Дикон... Если ты останешься сыном Эгмонта, тебя уничтожат, если сломаешься, сломаешь всех, кто еще верит в истинную Талигойю. Она еще возможна, пусть и без Раканов, но ей необходимо сердце. Все остальное можно найти, добыть, купить, наконец, но без сердца Талигойе не жить.

То, что тебя не тронули теперь, не просто уступка Катарине, это расчет. Хитрый, безжалостный, беспроигрышный. Ты не бросишь свою королеву, ты последуешь за ней в Ноймар, в заключение, а это будет заключение, хоть и почетное! Катарина вряд ли будет очень страдать, особенно если ей вернут дочерей, но тебя запрут в замке, где тюремщиками будут не туповатый Перт с его лодырями, а ноймарские волки. Ты оттуда не выйдешь, если не отречешься от своего естества...

Штанцлер отбросил салфетку, окончательно оставляя без обеда и себя, и Дикона. Старика было жаль до слез, но сказать о щите Манлия Ричард не мог: сперва реликвию следовало найти. Любой ценой, а тюрем, из которых нет выхода, не существует, особенно когда на твоей стороне сами стены.

– Не волнуйтесь обо мне, эр Август. – Юноша старался говорить мягко. – Герцог Окделл способен о себе позаботиться, тем более в горах, а вот вам в самом деле лучше уехать прямо сейчас. Мы доедем до Лукка вместе, потом я займусь беженцами, а вам дам провожатых. У вас ведь остались родственники в Дриксен?

– Я не поддерживаю с ними отношений. – Бывший кансилльер неожиданно улыбнулся. – У дриксенского гуся отросли слишком талигойские перья.

– Ничего страшного. Я оставлю денег, и вы их возьмете! По дороге мы заедем в дриксенское посольство. Граф Глауберозе – настоящий рыцарь и воин. Видели бы вы, как во время суда над Вороном он приветствовал Катари! Как королеву, как царствующую королеву! Об этом помнит не только Катари...

– Я очень хорошо знаю графа, – негромко сказал Штанцлер. – Чутье тебя не подводит, Глауберозе – истинный дворянин, но прежде всего он посол и не вправе помогать ускользнуть человеку, находящемуся под домашним арестом. Другое дело, будь я уже в Дриксен, но мне не пробраться через расположение северных армий, а нам с тобой не доехать до Лукка. Неужели ты думаешь, что сумеешь вывезти меня тайком от Карваля?

– Сумею! – Cумел же он выдать Джереми за Удо, или... или подлог был распознан, а «Удо» схвачен каким-нибудь Давенпортом? В любом случае Штанцлера солдатом не оденешь, а монаха или законника герцог Окделл с собой не потащит, хотя... Можно взять с собой академика, чтобы тот своими глазами увидел обвалы. – Эр Август, все очень просто. Я скажу, что беру с собой ученого, только вам придется сбрить бороду.

– Нет, мой мальчик, – твердо произнес Штанцлер, – я не барон Хогберд, и я никуда, сбривши бороду, не побегу. Ты решил во что бы то ни стало остаться с королевой, что ж, я поступлю так же. Мы поедем в Ноймар втроем, и будь что будет. Ты ешь и не смотри на меня. Старость и волнение – плохие приправы. Мне не нравится твоя поездка, мне не нравится твое решение, но мое время прошло. Решаешь и выбираешь ты. Я подчиняюсь.

Придет время, и Ричард выберет. Эр Август не поедет в Ноймар, а отправится в безопасное место. Не в Дриксен, так в Норуэг или Кадану, с подорожной, подписанной Катари, но сейчас заниматься этим некогда.

– Эр Август, я вернусь самое позднее через три недели, а вам... вам лучше не покидать этого дома. Не думаю, что Эпинэ причинит вам вред, но попадаться на глаза ему и тем более его чесночникам не сто́ит. Этот Сэц-Ариж... слишком услужлив.

– Я знаю, мой мальчик, – вздохнул кансилльер. – И я отнюдь не самонадеян, так что останусь под защитой если не твоей шпаги, то твоего герба. Разве что меня захочет видеть королева, но это в ее нынешнем положении маловероятно. По крайней мере, до твоего возвращения.

3

Батальоны на дороге уже не брели, а, подбадриваемые резкими командирскими выкриками, торопливо шагали; тревога волной пробежалась вдоль колонн и как будто бы смыла усталость.

Давенпорт гнал коня вперед, к авангарду. Мысли были гаже некуда. Савиньяк не ждал Хайнриха, как Фридрих не ждал Савиньяка. Как же все ржали, когда гаунасского короля всунули в рамку с лебедями, но он от этого глупее не стал. Когда над противником смеются солдаты, это хорошо, но генералам и маршалам до конца кампании лучше помалкивать. Слишком уж весело и удачно все складывалось после Ор-Гаролис, вот и нарвались. Дразнить судьбу вообще глупо, а уж забравшись в чужую берлогу...

Перекресток остался позади, как и пехота Лейдлора, дальше идут эскадроны драгун. А вот и Хейл с Фажетти. На обочине, смотрят назад... Уже поняли: что-то случилось.

– Чарльз, в чем дело?

– Гаунау. – Как все-таки просто докладывать отцу Бэзила. – Подходят из-за деревни. Сколько их, пока не ясно. Маршал приказал авангарду остановиться, а вам прибыть к нему. Сам он в деревне, ждет донесений от Рединга.

– Понятно. Марций, это неспроста. Я собираю свои эскадроны?

– Само собой. Светлых часов осталось не так уж много, но Хайнрих не Фридрих.

Хайнрих не Фридрих... Сколько раз это сегодня сказано, сколько еще скажут?

– Давенпорт, передайте, мы все поняли, сейчас прибудем.

Снова галопом. За спиной господа генералы вовсю раздают приказания, рассылая уже своих порученцев. Сейчас бы к Редингу, но вернуться к «закатным тварям» выйдет вряд ли. Жаль, но с приказами, с такими приказами спорят только корнеты.

– Эге-гей!.. Давенпорт!

Капитан-артиллерист. Лицо знакомо по Ор-Гаролис, имя вылетело из головы напрочь.

– Рад вас видеть.

– Так я вам и поверил. «Медведи»?

– Они самые... Вопрос – сколько.

4

Это не отдельный отряд. Если и не вся армия, то никак не меньше половины, и прут не останавливаясь... А ведь, казалось бы, как берегся, памятуя про неудачу маршала Рокслея у Малетты. И все равно чуть не попался! Да, Ли, бергерам встреча с таким «медведем» сейчас точно не ко времени. Значит, ты будешь продолжать дразнить «бурое» величество. Сколько сможешь.

Конский топот. Хейл с Фажетти, последние. Все генералы в сборе, и кому-то придется выбивать для остальных несколько важных часов. Пехота, если и продержится до темноты, потом не уйдет, егеря все равно догонят...

– У нас нет времени на разговоры, господа. Согласно последнему донесению Рединга, подходят основные силы гаунау. Мы здесь не для того, чтобы героически погибнуть в неравном бою на плохо пригодной для обороны позиции, поэтому боя мы не примем. Оставим в деревне заслон, а сами уйдем вот этой дорогой как можно дальше. Генерал Хейл, ваша кавалерия, кроме драгун, немедленно уходит вперед. Айхенвальд, заворачивайте за ними свою пехоту. Дорога узкая и неудобная, проследите, чтобы не было беспорядка и путаницы.

На паре физиономий недовольство – еще бы, удирать самым постыдным образом, вместо того чтобы честно подраться. Остальные понимают. Особенно Эрмали.

– Господин маршал, обозы и артиллерия слишком растянулись.

– Подгоняйте. Полковник Стоунволл!

– Мой маршал...

– Томас, вы были недовольны Ор-Гаролис, теперь попробуйте обрадоваться. Я отдаю вам всех драгун и Вайспферта с его ветеранами. А еще у вас будет полно артиллерии. Эрмали, тащите все трофейные пушки, кроме самых легких. Сюда, сколько здесь можно установить, остальное – на перекресток. Как ни жаль бросать такое добро, они нас серьезно задержат, а так хоть польза будет.

Здешние луга, конечно, не болота, но маршировать по ним трудновато, так что главное – держать деревню и дорогу. «Медведи» могут пойти в обход – на здоровье, это займет ровно столько времени, сколько нам надо. Когда Хайнрих подтянет артиллерию и начнет обстрел Гемутлих, не упорствуйте. Пушки забивайте и бросайте, а сами отходите к перекрестку. Когда гаунау войдут в деревню, начинайте громить ее сами. Вам надо продержаться до темноты. До темноты, и не более того! Потом оставите Хайнриху испорченные пушки, подберете пехоту и догоните нас.

– Мой маршал, можете на меня положиться. Пушками можно хорошо загромоздить дорогу... С вашего разрешения!

– Идите. Айхенвальд, «Старых псов» давайте сюда. Им придется как следует покусаться.

– Безусловно, господин маршал.

– Да, и отправьте несколько человек из тех, кто знает язык, по деревне. Пусть жители берут что могут и убираются. Все, господа. Сейчас самое важное – порядок в колоннах и быстрый поворот. Если мы устроим толкотню и давку, все усилия Стоунволла окажутся бессмысленными.

– Мой маршал!..

– Да, полковник?

– Мой маршал, мы можем вывезти пушки. И мы можем драться. Уходить – это позор! Если занять позицию за тем двойным пригорком...

– Хватит. Вы пока не Алва, чтобы в меня стрелять, и мы еще не проигрываем.

Глава 8
Предместья Бордона

400 год К.С. 9-й день Весенних Молний

1

Урготские осадные орудия раз за разом оглашали окрестности грохотом и выбрасывали в воздух очередную порцию дыма, а в бордонов – тяжеленные ядра. Стены прикрывавшего Гариканские ворота равелина, именовавшегося, согласно планам и свидетельствам местных, Агарийским или «Корзиной», выглядели хорошо побитыми. День-два – и можно отдавать приказ о штурме.

Топтание под стенами радости Эмилю не доставляло, и он задался целью подтолкнуть мысли дожей в нужном направлении, то есть к сдаче. Уже неделю маршал готовил штурм «Корзины», дивясь собственной обстоятельности. Были выбраны наиболее подходящие полки, устроены сильные батареи и заготовлены лестницы и фашины для засыпки рва. Ночами бордоны, как могли, латали прорехи, и все равно ответный огонь с каждым днем становился слабее, заставляя командиров отобранных для атаки полков переминаться с ноги на ногу, переводя нетерпеливые взгляды с намеченной цели на маршала и обратно.

Все они – и Савиньяк со свитой, и нетерпеливые полковники – проводили становящиеся все более жаркими дни в обширном саду, примыкавшем к большому добротному дому. Судя по лепнине с кораблями и водруженному на холмике посреди сада постаменту с дельфином – загородной резиденции кого-то не только состоятельного, но и почтенного. Деревья на фашины командующий рубить в саду запретил, желая иметь укрытие и от взглядов осажденных, и от южного солнца, но жарко было даже под катальпами. Жарко и тоскливо.

– Мой маршал, – обрадовал Герард, – прибыл генерал Заль.

– Опять? – буркнул Савиньяк. «Заячий генерал» успел Эмилю изрядно надоесть, с упорством дятла настаивая на том, чтобы частям Кадельской армии было доверено участвовать в будущих штурмах. Верноподданность требовала доказательств, и Заль рвался в бой. Вернее, рвался послать туда своих подчиненных, но с ними имелись определенные сложности. Не то чтобы кадельцы были совсем уж толпой неумех, но за зиму их прилично распустили, в чем Эмиль успел убедиться и на марше, и при осадных работах. Кроме того, он недолюбливал всех, кто так или иначе крутился вокруг Колиньяров.

– Мой маршал, я еще раз настоятельно прошу вас...

Савиньяк подавил зевок. Это продолжалось не первый день: воинственный Заль, толкующий о контрибуциях, концессиях и тому подобных процентах экстерриор Фомы, мающиеся без драки алаты, Джильди, которого при виде корсаров корчи не били только потому, что били при виде Бордона. Косился новоявленный герцог и на урготов, хоть и не так, как агарийские наблюдатели на витязей Карои. Без заверений Эмиля, что алатская конница не покинет Бордон иначе, чем вместе с талигойцами, агары не могли ни спать, ни есть. А ведь были и собственные обормоты, так и норовящие то агарийцев задеть, то с алатами напиться. Эмиля напиваться не тянуло – он не пил в жару, в одиночку и в дурном настроении, а оно было хуже не придумаешь. Мало того что дома война, так армия, которой самое место у Хербсте, торчит под Бордоном. А еще эта политика...

Маршал Юга зло сощурился и до предела распустил ворот рубахи – мундир он надевал либо к вечеру, либо принимая всяческих экстерриоров, послов обычных и послов чрезвычайных. Пушки палили, приближающееся к зениту солнце жарило, Заль, обливаясь потом, продолжал зудеть про «гордость», «жажду сражаться» и «стремление проявить доблесть»... В этом был свой резон – сам Эмиль порядком огорчался, когда его не пускали в бой.

– Я не собираюсь отстранять от участия в деле тех, кто уже назначен, – прервал словесный поток маршал. – Для этого нет никаких оснований. Выберите один приличный полк с соображающим командиром. Он будет в резерве. Я его использую либо для закрепления успеха, либо для отражения атак из города, если «дельфины» захотят помочь своим. Вместе с выбранным полковником – завтра здесь же. Ближе к вечеру. Да, Герард?

– Полковник Оттаж докладывает, что согласно приказу передвинул пушки влево и готов открыть огонь. Это так, насколько я отсюда видел.

М-да. Юноша верен себе, просто передать доклад ему мало. Тяжело же придется тем, у кого он сам будет ходить в начальниках, изведет. Если не научится разбирать, кому можно верить на слово, кому – нет.

– Оттаж – ученик Вейзеля, его проверять нет смысла. Это вам, юноша, не «стремящиеся проявить доблесть».

Маршал не без ехидства покосился в сторону поспешно схватившегося за трубу Заля. Герард покраснел и тоже уставился на лагерную дорогу. Эмиль хмыкнул и в свою очередь навел трубу на огрызающиеся укрепления. Ничего нового, даже дыр, хотя пора бы им и появиться... Нет, вот достаточно крупная брешь. Надо обратить на нее внимание...

– Мой маршал. – Тьфу ты, опять Заль! – Насколько я понимаю, срочный гонец от великого герцога Алатского.

– Алатского? – отрывать взгляд от крепостных стен Савиньяк не собирался. – Срочный? С чего вы так решили?

– Кони все в пыли и уставшие, а ведь нет и полудня. – При Герарде только спроси... – Усиленная охрана – алаты, хотя... – в голосе порученца прозвучала растерянность, – не только...

– Ну и что? – По условиям договора гонцы и прочие посланники вплоть до окончания кампании получили право передвигаться теми же дорогами, что и союзная армия. Разумеется, гонцов, тем более алатских, сопровождают. Так, на всякий случай.

Маршал упер трубу в колено и небрежно повернулся. Примеченный отряд, вне всякого сомнения алатский, уже миновал ряды лагерных палаток, направляясь прямо в оккупированную Савиньяком усадьбу. Кони действительно выглядели не слишком бодро, похоже, ехали по-кэналлийски – ночью. И правильно, по такой-то жаре... Передовые витязи уже поднимались по ведущей к воротам дороге. Кавалькада растянулась, позволяя разглядеть отдельных всадников даже невооруженным глазом. Агаров не наблюдалось, только алаты, адуаны и... Взгляд Эмиля остановился на персоне, которую Заль с Герардом, по-видимому, и сочли гонцом. Не надо было поднимать трубу, не надо пытаться разглядеть лицо под широкополой шляпой. Все сказала посадка.

2

– Добрый день, господа.

Такая небольшая площадка и столько скульптур, вернее, истуканов. Истуканы порученцев. Истуканы полковников. Истуканы генералов. Истукан маршала Савиньяка под катальпой, если это, конечно, катальпа. Лучше б это была она, уж больно роскошно звучит: «Маршал Савиньяк под катальпой...»

– Мой маршал, Южная армия счастлива видеть вас на свободе и в добром здравии!

– Эмиль, мне испытывать счастье, обнаружив здесь генерала Заля, или Кадельская армия проходит у тебя по иному разряду?

Значит, первым заговорил Заль. Похож. Именно такими зали и бывают. В шляпах и исполненные счастья.

– Не берусь сказать. – Эмиль хихикнул и стал похож на человека. – По крайней мере до штурма. Но положение генерал Заль обрисовал точно.

– На этом и остановимся, – кивнул Алва и воззрился на бордонские укрепления. Вот так, у всех счастье, а у Рокэ – бастион, или как там эту дуру величать? Сам Марсель не считал себя источником радостей, но видеть кое-кого был рад. Например, Герарда, созерцавшего вновь обретенное начальство с благоговейным восторгом. Начальство, кстати, могло бы «утреннее чудище» и за ухом почесать, а не лезть вместе с Эмилем на постамент к дельфину, хотя тактически решение было безупречным: четвертый на мраморном обрубке просто не помещался. Марсель отвернулся от окруженных солнечным ореолом фигур, подхватил под руку Шеманталя и потащил к укушенному Залю и непоглаженному Герарду.

– Рэй Кальперадо, хочу вам представить моего друга. К тому времени, когда вы прочтете все умное и скучное, он напишет что-нибудь простенькое, но занимательное. Орельен, это Герард Кальперадо, страшный человек, особенно ранним утром. Не просветите ли нас, что здесь затевается? Заодно можете представить меня генералу.

– Конечно, сударь. Господин Заль, перед вами капитан Валме, офицер для особых поручений Первого маршала Талига и...

Господин Заль только того и ждал. Вид Марселя у него тоже вызывал счастье, то есть не вид, а должность, ну и еще, разумеется, папенька.

– Я смущен, – заверил Валме, – а также польщен, но все-таки что вы делаете возле этой нептице-недево-рыбы?

Герард дважды счастливо моргнул, набрал в грудь воздуха и...

– Маршал Савиньяк готовится к штурму расположенного перед нами Агарийского равелина, названного так из-за ведущей в столицу Агарии дороги. Укрепление прикрывает Гариканские ворота города и защищается сильным гарнизоном. В нем, по нашему мнению...

Нет, «чудовище» ничуть не изменилось, только прочитало еще какое-то количество самых разных трудов и расширило свои познания. Зато Эмиль выглядел каким-то... погасшим, что ли. Командование бедолаге не в новинку, значит, это его политика утомила. Так всегда бывает. Сто́ит заняться чем-нибудь противным, и все. Погиб человек. Пропал и для женщин, и для приятелей. А там, не успеешь оглянуться, подагра, старость, астры... Надо бы как следует посидеть со страдальцем, пока Рокэ не сорвался куда-нибудь еще. И хорошо, если выспавшись и пообедав.

Виконту до слез было жаль алатского гостеприимства с олениной, тюрегвизе и скрипками – веселыми, не чета маэстро Гроссфихтенбауму. Излом Изломом, но за одну ночь никто бы не сдох!

– ...приказ к началу штурма, но теперь появился господин Первый маршал! – заключил Герард.

– А где герцог Алва, там победа! – громко добавил Заль, переведя взгляд на Ворона, продолжавшего изучать раскинувшуюся перед ним панораму. Насколько мог разобрать Марсель, Рокэ занимали осадные батареи и ведущие в сторону города траншеи.

– Мы не сомневаемся, – еще громче возвестил Заль, – что Бордон падет.

– Еще б ему не пасть, – кивнул Марсель. – Падет как миленький! Мы из-за него стольким пожертвовали. Особенно в Сакаци, да и у самого Альберта...

3

Эмиль не имел ничего против доклада, потому что при виде этой скотины мог только докладывать. Или ругаться последними словами, но рядом болтались две свиты, а этот кошачий равелин требовалось взять.

– В первый день Весенних Волн мы с союзниками перешли агарийскую границу и по заранее оговоренной дороге двинулись к Бордону. – Маршал Юга махнул рукой в сторону почти невидимых в дыму стен. – Добрались за пятнадцать дней. Заранее извещенные доброжелателями дожи стянули к столице все силы и приготовились к осаде. Восемнадцатого мы пришли сюда. Боев до подхода к городу не случилось. Я предложил сдаться, дожи отказались. То ли надеются, что дриксы заставят нас уйти, то ли выказывают упорство, чтобы снизить цену капитуляции. Алаты доносят, что прилегающая территория практически беззащитна, зато на побережье тут и там – следы грабежей. Мориски...

– Шады и корсары.

– Тебе лучше знать.

– Именно. Что на море?

– С моря караулят фельпцы и мориски... Морские шады и восемь линеалов. «Дельфины» заперты во внутренних гаванях и носа наружу не кажут. Джильди говорит, бордонский флот не восстановлен и на треть, но попытка атаки с моря провалилась. Шады потеряли от огня с берега три корабля, фельпцы едва вытащили назад две разбитые галеры, одну потом пришлось все-таки бросить. На этом и успокоились, ну а мы рыли траншеи, устанавливали батареи, неделю назад начали обстрел. Хозяева отвечают, чем могут. Сперва пытались тревожить нас мелкими вылазками, я велел Карои это прекратить. Витязи подловили бордонов между траншеей и городскими бастионами и вырубили почти поголовно.

– Алаты не любят брать пленных... Мне не нравится, как действуют урготские артиллеристы. Что написано у них в уставах, меня не волнует, придай им в помощь своих и заставь шевелиться. Увеличить интенсивность стрельбы, уставших тут же менять. Обстрел вести до вечера, до самой темноты.

– Атакуем утром?

– Нет, но им так думать не помешает. А мы устроим маленькое торжество.

– Хорошо, раз ты хочешь. – Последнего можно было и не говорить, но он, в конце концов, не Ли и не экстерриор. Рокэ усмехнулся и вытер лоб. Он выглядел вполне сносно, особенно после маминых предупреждений.

– Что говорят шпионы – среди дожей есть сторонники переговоров?

– Есть, но большинство хочет держаться. Мол, покажешь слабость – совсем разденут, а если выждать – у талигойцев и свои дела есть... И они в самом деле есть! Пока я тут готовлюсь кормить Фому...

– Кормежкой Фомы займутся старики. Твое дело – уговорить дожей. Когда?

– Кошки их знают. Тут, как назло, в стычке с морисками погиб кто-то очень уважаемый... Имя из головы вылетело, но вдова и дочери бегают по стенам и требуют держаться.

– Неужели ты не мог утешить вдову?

– Для этого надо до нее добраться, но главное все же Ургот. Этот Марту, а значит, и Фома, настроен ободрать «дельфинов» догола.

– Я их понимаю, но придется чем-то поступиться. Ты переправил письмо?

– Да, как только получил... Погоди малость, мне нужно отдать распоряжения Оттажу.

– Отдавай и заодно разгони свою стаю, сейчас она нам не понадобится. В отличие от поваров. Вино у тебя есть? У нас только алатское.

Глава 9
Талиг. Надорский тракт Оллария

400 год К.С. 9-й день Весенних Молний

1

Дикон мог бы ехать и быстрее – до тех же Окаров даже на своих лошадях спокойно добирались за полтора дня, но юноша не торопился. Нежеланная поначалу поездка позволяла спокойно обдумать случившееся и решить, как быть дальше. Блор и его люди не мешали. Не считая проверявшего дорогу разъезда, эскорт держался позади, его присутствие почти не ощущалось; и то сказать, кого стеречься на обезлюдевшем тракте?

Мягкая рысь Соны, радостная зелень холмов и рощиц и бесконечная небесная голубизна вытесняли все лишнее. Дикон ощущал себя наедине с чем-то огромным и спокойным, терпеливо ожидающим от него важного решения. Древние не зря верили, что их создатели, их истинные создатели и владыки, смотрят на Кэртиану и на тех, кому ее оставили. Проверяют. Надеются. Судят. Ждут. Рука сама потянулась к кинжалу Алана, вновь странствующему с Повелителем Скал. Меч Раканов, вернее, меч Ветров, до поры до времени вернулся на дворцовую стену, но придет время, и он обретет силу в руке короля Карла. Сперва – короля, затем анакса...

Ричард хорошо представлял этот пока еще далекий день – день Весеннего Излома одиннадцатого года Круга Ветров, кипящую ликованием площадь, убранный цветочными гирляндами балкон и на нем королеву-мать и юного государя в синих и черных одеждах, с мечом предков в руках. Карл останется в неведении, пока в небе, приветствуя его, не вспыхнут четыре солнца, но не кровавые, как было с Вороном, а ясные и щедрые. Тогда пасынок и узнает правду, но создавать будущее величие нужно сейчас. Предстоит остановить дриксенцев и не допустить как возвышения эсператистов, так и возвращения «навозников», но это как раз не самое трудное. Волки Ноймара... На их стороне не только закон о регентстве, но и удача Манлия, подкрепленная силой Скал.

Эр Август опускает руки, а Иноходец не видит дальше собственного носа, хотя в своей возне с чернью он, по большому счету, прав. Катари слишком добра, а Робер слишком напуган призраком мятежа, но когда придут ноймары, горожане вспомнят «время гиацинтов» с любовью. Рано или поздно это пригодится, но рассчитывать на простонародье нелепо. Нужно либо отыскать щит, либо удостовериться, что в Ноймаре его нет. Ричард учитывал и такую возможность, но чем больше юноша узнавал о полукоролях севера, тем больше убеждался, что за ними стоят Скалы. Куда труднее было понять, что знают об этом сами «волки».

По словам Мевена, щит висит на почетном месте. Его ценят, показывают гостям, но не более того. Это говорит либо о том, что хозяева не подозревают, чем владеют, либо о том, что Рудольф отрицает древнее знание, хотя небрежение может быть и хитростью. Спрятала же плясунья-монахиня талисман, бросив его в шкатулку с поддельными жемчугами!.. Нет, на расстоянии не догадаться, нужно увидеть реликвию собственными глазами!

Странно, но прежде Дикон не задумывался, как попасть в Ноймар. Мысль о том, что Катари не позволят взять с собой друзей, пришла после разговора с эром Августом. Думая, как, не обижая старика, отправить его в безопасное место, юноша решил отговориться регентским запретом и едва не разбил бокал, поняв, что волки Ноймара и в самом деле могут закрыть дорогу в свое логово. Катари не сумеет настоять. Хуже того, она сделает все, чтобы избавить от опасности тех, кого любит.

Королева призналась Дженнифер Рокслей, что вызвала графиню Савиньяк. Женщину, обокравшую собственного сына. Женщину, которую никто не посмеет тронуть. Даже Ноймаринен. Катари выбрала Арлетту Рафиано, потому что та неуязвима, а вот сыну Эгмонта заполучить приглашение ее величества вряд ли удастся. Тайно в замок не пробраться, остается уговорить Робера проведать кузину и отправиться с ним. Не выйдет и это – отбросить гордость и изобрести предлог, позволяющий провести в Ноймаре хотя бы пару дней. Упасть с лошади или заболеть? Не годится. Больной не только выставит себя на посмешище, но и окажется прикованным к постели и лекарям, а щит лучше осмотреть без свидетелей. Выдать себя за посланника Эпинэ или, еще лучше, Ворона? Для этого нужны письма и печати, а подделывать бумаги Окделлы никогда не умели...

Так ничего и не надумав, Дикон послал Сону в галоп. Робер и Эмиль Савиньяк, не сговариваясь, утверждали, что скачка проветривает голову. Вот и проверим.

Мориска и раньше порывалась перейти в кентер, но, занятый своими мыслями, Дик ее сдерживал, зато теперь... Вороная молния ринулась вперед, из-под копыт брызнули мелкие камешки, в лицо ударил задорный ветер, а придорожные заросли слились в зеленую стену. Юноша не оглядывался – знал, что Блор постарается не отстать, но куда его гнедому против Соны! Равных вороной красавице немного, а сейчас кобыла не просто слушается, она сама хочет скакать, лететь, обгоняя ветер...

2

Эрвин Литенкетте вернулся раньше, чем собирался, и Робер был этому только рад. Присутствие в столице сына Ноймаринена успокаивало, а уж когда явится графиня Савиньяк... За Альдо еще разгребать и разгребать, но главное удалось – мятеж в Эпинэ сошел на нет, мятежа в Олларии не случилось, а настоящий регент согласился со всем, что сделано при Катари. Обошлось. Закатные твари, обошлось!

– Если ты станешь уходить от меня с таким счастливым лицом, я опять найму «висельников», – пригрозила Марианна. – Или возьмусь за дело сама. На поднос можешь не рассчитывать – на этот раз будет ваза. Из тех самых, «валтазаровых»...

– Лучше затрави меня философами, – посоветовал Робер и глупо и счастливо улыбнулся: – Марианна, я...

Приличный кавалер засы́пал бы возлюбленную клятвами, но у Иноходца как-то не выходило. Вернее, перестало выходить, когда пришла любовь. Раньше пустенькие слова катались, как горошины по барабану.

– Что «ты»? – передразнила баронесса. – Не можешь сам мадригал сочинить, найми кого-нибудь, мне уже перед Коко стыдно.

– Марианна...

– Иди уж! – Красавица поджала губы, но обиды в черных глазищах не было. – Любезных кавалеров много, а ты такой один...

Один... И слово тоже одно. Быть последним в роду, стать одним-единственным для женщины. Тоже единственной, и гори все закатным пламенем!

Подхватить любовь на руки, поднести к окну, за которым буйствует разноцветный живой огонь... Он так долго этого хотел, потому и выдумал себе рыженькую гоганни. Бедная забытая девочка, как же перед ней стыдно за неистовость счастья, и все равно радостно!

– Мы живы. – Глупости сами слетают с губ, а поздняя весна дышит счастьем. – Мы пережили зиму, и я... я никому тебя не отдам.

– Не отдавай! Если сможешь.

– Конечно смогу. Ты... ты чего?!

– Я всегда так... От радости... Нарочно – нет, нарочно не плачу, только смеюсь. Пусти.

– Не хочу.

– Тебя ждет Литенкетте.

– Пусть ждет!

– Он приехал сюда. Не во дворец и не к тебе... Тут что-то важное. Иди. Нехорошо заставлять принцев ждать.

– Эрвин не принц, а моя королева – ты... Катари – только сестра.

– Тогда бывай у нее почаще. У меня была трава под ногами, небо... А теперь есть ты. У нее нет ничего и не будет... Ты наконец уйдешь?

– Уже ухожу, только...

– Погоди!

Снимает ожерелье. Зачем?! Но как же она красива! Красивее женщины просто не может быть.

– Возьми. Пусть оно будет с тобой! Всегда... как будто мы вместе.

– Ты... с ума сошла! То есть ты и так со мной... Говорю с Карвалем и вдруг вижу тебя. У окна. Ты стоишь и улыбаешься. Тебя там нет, а я вижу.

– Я хочу, чтобы ты его взял.

– Да что с тобой такое?!

– Ничего. Просто еще ничего не кончилось. Лето, оно только... Только до осени. Пусти.

– Как скажешь. Зачем весной об осени? Ты бы еще о старости заговорила...

– Старость – это прекрасно. – Марианна смотрела в сад, словно в горящий камин. – Старость – это много-много дней вместе... Без тебя мне старость не нужна. Без тебя она будет невыносима.

– Со мной ничего не случится.

– Не знаю, про тебя не знаю – не могу знать... И с Алвой не знаю. С Лионелем Савиньяком, с тем – да, не случится, с Валме, с Карвалем, даже с твоим Окделлом... Иди.

Уйдешь тут!

– Я скоро вернусь.

– Я знаю. Пусть все идет как идет. Мы вообще могли не встретиться.

– Но ведь встретились... Марианна, я хотел поговорить с тобой и с Коко позже... Когда все кончится, то есть не все, а эта война, я попрошу твоей руки. Пусть твой муж берет все, что хочет, все, что у меня есть, но вы разведетесь! Катари на нашей стороне, она поможет.

Улыбка. Спокойная и такая домашняя. В гостиной она улыбается иначе. В гостиной она не плачет.

– Не загадывай.

– Ты мне не веришь?

– Верю, что ты этого хочешь, но наши желания... Весна не хочет кончаться, а цветы – вянуть, что с того? Если ты и вправду... решил, возьми жемчуг. Браслета, нужного браслета, у меня нет.

– Вместо браслета – возьму, а тебе найду браслет с рубинами, и ты будешь его носить. Разрубленный Змей, мне не нравится, как ты смотришь. И уходить не нравится.

– Ты не можешь сидеть со мной дни и ночи, у тебя Оллария и сестра. Сегодня ничего не случится.

Стук в дверь, царапанье, скулеж. Барон и собаки, собаки и барон, но идти в самом деле нужно. Теплые губы, теплый, нагретый ее теплом жемчуг...

– Поговорим вечером.

– Береги сестру. Ей страшно.

– Понятное дело, ей же скоро рожать...

– Мои дорогие! – Коко вкатывается в женин будуар со счастливой и вместе с тем растерянной улыбкой. – Я в восторге от молодого Ноймаринена, но он отказался от лунной форели и настаивает на немедленной прогулке. Робер, я приказал оседлать вашу лошадь, но это неправильно. Это совершенно неправильно!

– Констанс, – Марианна вновь стояла у окна, – я подарила Роберу свой жемчуг. На счастье.

– В самом деле? – Барон склонил головку набок. – В таком случае завтра нужно пригласить ювелира. Придется оправить флавионские топазы раньше, чем я рассчитывал, но к ним прекрасно пойдет застежка работы Борю́, просто восхитительно... Герцог, езжайте и ни о чем не волнуйтесь. Все будет сделано, а форель мы подадим к обеду.

3

Как всегда на галопе, время исчезло, всадник и лошадь слились в единое существо, исполненное силы и ликования. Мориска мчалась все быстрее – поворот, блеснувший справа то ли пруд, то ли озеро, какие-то развалины, снова пруд, перекрестье дорог с нелепым обломанным столбом, несколько всадников. Свои... Разъезд Блора... Ничего, посторонятся! Сона ушла вбок, обходя вертящих головами солдат, и тут радость стала гаснуть, словно костер под проливным дождем. Кобыла еще летела средь подступивших к тракту зарослей, но ветер стал злым и холодным, а грохот копыт отдавался в голове лаем. Ричард набрал повод, унимая бег. Хватит, они и так слишком вырвались вперед. Мориска обернулась и коротко, просительно заржала. Юноша потрепал кобылу по даже не взмокшей шее и огляделся.

Место, в котором они оказались, можно было бы назвать красивым, если б не пропитавшая его угроза. То, что совсем недавно казалось полным симпатии взглядом, обернулось злобным подглядыванием... Нет, не обернулось – это был совсем другой взгляд, довольный и хитрый, словно у заприметившей добычу кошки.

На всякий случай Ричард проверил ольстры. Дорога была пуста, а придорожные заросли вряд ли могли скрыть кого-то крупнее гончей: шиповник вырос слишком колючим и слишком густым. И все же злобный взгляд ощущался все явственней. Кто-то караулил именно Ричарда, караулил долго, упорно и вот наконец дождался. Непонятный враг не спешил, ему хватало того, что он увидел, пока хватало.

Юноша заставил Сону попятиться, чужой взгляд потянулся следом. Ричард выслал кобылу, преодолевая искушение броситься под охрану своих стрелков. В убегающего легче попасть, к тому же эта тварь будет думать, что напугала Окделла. Рука небрежно поправила плащ, на самом деле расстегивая ольстру. Еще чуть вправо... И еще. Стрелять по взгляду трудней, чем гасить пулей свечи. Смог бы Ворон попасть в того, кто не выдает себя ни шорохом, ни звуком, одной лишь ненавистью?

Дикон стремительно выхватил пистолет, тут же взвел и спустил курок. Дрогнули ветки, посыпались розовые лепестки. Ненависть осталась, но Ричард уступать не собирался. Отбросив разряженный пистолет, юноша выслал мориску в длинный прыжок. Он знал, теперь он знал точно, где засел шпион, потому что убийца уже ударил бы... Ничего, сейчас поговорим! Сейчас!

Сквозь зелень проглянуло нечто серо-розовое. Оно не двигалось. Оно было холодным, злым и вечным. Оно было камнем.

Глава 10
Талиг. Оллария

400 год К.С. 9-й день Весенних Молний

1

Юная желтизна одуванчиков, еще не вставшая стеной крапива, серые стволы с черными разводами... Волшебное все же дерево – бук. Неужели поблизости прячется город? Неужели год назад здесь властвовали садовники и гуляли избранные? Одна осень, одна зима – и Старый парк стал заброшенным, чем не замедлили воспользоваться сорные травы и одичавшие коты.

Дальний плеск воды только подчеркивает зачарованную тишину. Дракко перескакивает через загородившую дорожку ветку, которая вполне сойдет за дерево. Крапчатый Эрвина не прыгает, но переступает с достоинством. Хороший жеребец, но слишком уж чинный, лишний раз хвостом и то не взмахнет.

Сквозь листву проглянул белый мрамор. Девушка с крыльями. Собранные на затылке кудри, вскинутые к древесным кронам руки. Постамент успели оплести вьюнки, скрыв ступни каменной танцовщицы, может, поэтому фигурка и кажется почти живой?

– Раньше статуи осенью убирали в домики, – напомнил кому-то Литенкетте, – это было так забавно. Помните?

– Я не бывал в Олларии дольше, чем в Талиге.

– Есть вещи, которые не забудешь. Вы видели храм и гробницу после?

После чего, граф не уточнил, но не понять было невозможно.

– Нет.

– В прошлый раз я не успел их осмотреть. Пойдете со мной?

– Сейчас?

– Почему нет? Вам не хочется, мне – тоже, а то, что не хочется, лучше делать сразу. Вы не согласны?

– Пожалуй. Если вообще нужно. Левий похоронил... останки в Нохе. Вы вернете их назад?

– Не думаю, что отец сочтет это правильным. Таскать мертвецов туда-сюда – не лучшая мысль, хотя этим то и дело занимаются.

– Тогда зачем смотреть на то, что... сделали? Разумеется, если вы не хотите возненавидеть.

– Регент не вправе ненавидеть, особенно если должен судить. – Ноймар развернул крапчатого зануду, хорошо развернул, красиво. – Отец в гробницу не полезет, но я всего лишь полковник, я хочу запомнить. Кроме того, у меня к вам разговор, который зависит в том числе и от того, что мы найдем внизу. Или я найду, если вы предпочтете подождать.

– Я не умею ждать, – усмехнулся Робер. – Мне проще идти вперед, но имейте в виду, нам предстоит не лучшее зрелище.

– Переживу, – пообещал всего лишь полковник, и они замолчали до самого храма, неожиданно раздвинувшего зеленое буйство. Странно, но здание, как и оплетенная вьюнами статуя, не казалось покинутым. Именно поэтому так коробили взгляд сваленные у входа доски.

– Я велел открыть двери, – объяснил Литенкетте, – но внутрь никто не входил. Вы в самом деле готовы?

– Да.

2

И вновь два ряда белых колонн, разделенных серебряными лозами. Тишина и покой, в которых зарождается радость. Полумрак пронизан льющимся сквозь витражи голубоватым, словно от утренних звезд, светом. Пахнет свежей зеленью и какими-то цветами. Нарциссами? Гиацинтами? Похоже, за храмом кто-то присматривает. Старики привыкают к месту и делают свое дело, даже если им перестают платить, вот и здесь... Какой-нибудь уборщик набрал в парке цветов и принес то ли святой, то ли себе самому.

– ......!

Северяне избегают ругани, это Робер уяснил еще в Торке, но Литенкетте видел это впервые. Робер, не осознавая собственной трусости, таращился на витражи и колонны, лишь бы не глядеть в сторону бывшего алтаря, а Эрвин стоял и смотрел, вбирая в себя так и не ушедшую из оскверненной святыни удивленную боль.

– Помнишь? – Ноймар замер у разбитой решетки, словно не желая переступить незримую черту. – Помнишь, какой она была?

«Она»? Девушка на стекле или церковь? И почему все сильнее пахнет цветами, ведь окна закрыты... Неужели тянет из дыры, в которую придется лезть?

– Ублюдки! – Литенкетте все же шагнул вперед, под сапогами зло хрустнула каменная крошка. Теперь сын регента стоял над квадратной темной дырой, он уже овладел собой, и все же хорошо, что Дикон скачет к Лукку. Ноймаринены сдержанны и справедливы, но они живые люди, а человеку свойственно мстить. Спокойствие, такое спокойствие в мгновение ока сменяется бешенством.

– Эпинэ, – внезапно окликнул ноймар; он стоял возле алтаря, то есть возле того, что от него оставили молодцы Айнсмеллера, – вы это прочли?

– Нет.

– Прочитайте.

Идти по разноцветным осколкам было едва ли не трудней, чем по трупам, – по трупам Иноходец уже ходил... Ноймар склонялся над вывернутой плитой. На белом мраморе четко виднелась надпись, на которую Робер прошлый раз не обратил внимания: «Моя любовь. Моя жизнь. Навеки». Франциск был немногословен, но сказал больше любого Дидериха.

– Вы ведь были внизу...

– Был. – Откуда он знает? Глупый вопрос, ведь Придд добрался до ставки регента. Разумеется, его расспросили обо всем. – Пустите, я пойду первым.

Литенкетте посторонился, и Робер поставил ногу на присыпанную стеклянным и мраморным крошевом ступеньку. Полуденного света хватало не только на храм, но и на лестницу, где царили голубоватые легкие сумерки.

«Это было печально», – пробормотал Робер полузабытую песенку, и это в самом деле было печально и... маняще. Грязь и злобу принесли под эти своды люди, но они убрались вместе с горящими факелами еще зимой. Разрушители найдут свою судьбу, все найдут, и всем воздастся, но только не здесь...

Робер прикрыл глаза, быстро открыл, потряс головой, прогоняя морок. Он не боялся, он хотел вниз, туда, где в колодец смотрится синеглазая фреска, а непонятные цветы пахнут летом и печалью. Эти лилии ждут покоя, спит печаль в лепестках левкоев, смерть коснулась рукою ложа, ни отдать, ни принять не может... Этим лилиям нету срока, этих струн не умолкнет рокот, память держит не то, что хочет, плачет полдень над ложем ночи, помнит полночь угасший полдень, ты не хочешь, но ты запомнишь... Ставшее неистовым желание поймать синий взгляд над темной водой вынудило разум вмешаться. Остановить, унять безумный порыв.

Только замедлив шаг, Робер сообразил, что бежал, догоняя черноволосую женщину на стене, а та, по-прежнему не оборачиваясь, спускалась в гробницу. Стройная белая шея, изящная рука поддерживает одеяние... Кем надо быть, чтобы так рисовать?! Кем надо быть, чтобы поднять руку на такое?

– Ты ее видишь? – спросил сзади ноймар.

– Да... Это в самом деле фреска. Я тоже не верил.

Голубоватые сумерки становятся синими, верхний мир отдаляется, все явственней плеск воды и запах цветов, все трудней не спешить. Прошлый раз вода в колодце никого не звала, не пела, не помнила...

Вспыхнул фонарь; острый, словно клинок, луч разрубил чернеющую синеву. Золотистый клинок, когда-то утаенный плащом заката, пробуждение тайны спящей, стон отчаянья уходящих... Где далекая песня лета, тихий голос любви и света? Только шум тростников зеленых, безнадежность зеркал озерных, ив печальных седые пряди, ненюфары на водной глади...

Конец лестницы, исток песни, тьма и желтое пятно в ней. Фонарь в руках Эрвина, обычный фонарь, и от него обычный свет. Никаких острых лучей, никакой синевы. На полу – осколки надгробий, зимний плащ траурным флагом прикрывает гроб.

– Об этом герцог Придд не говорил.

– О чем?

– О том, что он отдал свой плащ Октавии.

Конечно, Валентин! Только он в тот день и был в трауре. Когда все, испугавшись понсоньи, бросились наверх, Спрут задержался и сделал то, что счел правильным. Никто не заметил, даже они с Альдо, а хоть бы и заметили, сочли бы за желание избавиться от ядовитой пыли.

– Полковник, вы не посветите? Я загляну в колодец.

Зимой влага пряталась в глубинах, теперь колодец полон до краев, того и гляди перехлестнет. Тянет свежестью, как летним вечером с озерных берегов. Так бы и стоять, вспоминая о зеленых листьях, поцелуях, ласковом шепоте... Рука сама опускается в воду, прохладную, чистую – набери и пей! Чист и потолок – ни фрески, ни пятен, зато в воде что-то белеет, только что не было, а сейчас возникло, то ли поднялось из глубин, то ли упало сверху... Цветок... Дикая лилия. Так вот чем дышит храм.

– Там цветок.

– Принесло водой. Колодец проточный.

Лилия так и просится в руки, но несут не из храма, а в храм. Пусть остается вместе с плащом Валентина, оказавшего мертвой королеве последнюю услугу. Вместе с мраморными змеедевами, тянущими руки к несбывшейся любви. В прибрежных тростниках до сих пор слышат их песни и их плач. Найери помнят, найери ждут...

– Идем, – окликает спутник, – мы уже все видели. Не стоит тревожить... вечное.

3

Вода с плеском изливалась из каменной пасти, переполняла бассейн, растекалась по наклонным, зеленым от водорослей плитам и двумя каскадами рушилась вниз. Полуденное солнце пронизывало нижний водоем, позволяя видеть блестевшее на дне золото. Меди и серебра было не разглядеть, слишком быстро они темнеют.

– Не верится, что здесь глубже, чем у Дворцовой пристани. – Литенкетте развязал кошелек и вытряхнул содержимое.

Монеты задорно сверкнули и канули в прохладную глубину. Плеснуло, колыхнулись широкие перистые листья. Робер провел руками по глазам и присел на мраморный край, глядя вглубь. Предоставленный самому себе нижний пруд стремительно зарастал. Надо чистить, иначе разбушевавшиеся растения захватят все, кроме водопадов...

– Будем надеяться, нам не помешают, – заметил расположившийся рядом ноймар, – хотя говорить о делах здесь – почти кощунство. И все же придется. Мы в самом деле перешли на «ты»?

– Да, – кивнул Робер, – правда, я заметил только сейчас.

– Я тоже, – признался полковник. – Странное место это подземелье, но все верно. Я собирался поговорить с тобой откровенно и предложить свою дружбу, но святая Октавия избавила нас от лишних слов.

– Пусть будет святая Октавия, – не очень уверенно согласился Иноходец, вспоминая лилии и змеехвостых плакальщиц. – Придд знает об этом храме больше, но я рад... Только одного друга я уже предал.

– Если я стану таким же, как покойный, можешь предать и меня. Мы на своих границах слишком хорошо помним Двадцатилетнюю, чтобы не доверять Эпинэ. К тому же ее величество в тебе не сомневается, а это сердце не обманешь.

– Катари судит о других по себе. – Растекшаяся по плитам вода походит на стекло, а водоросли колышутся, как женские волосы. Плеск водопада, листья кувшинок, солнечные блики... Не хочется ни думать, ни говорить, даже о самом важном. Остаться бы здесь одному до вечера... до осени... навсегда...

– Я, как ты заметил, вернулся раньше времени, – напомнил о себе Ноймаринен. – И я не считаю нужным откровенничать с регентским советом сверх необходимого.

– Судя по всему, новости не из приятных?

– Затрудняюсь ответить. Если говорить о войне, то на юге дела идут приемлемо, на северо-востоке – отлично, а у нас, надеюсь, не хуже, чем предполагал отец. Савиньяк, старший Савиньяк, как ты уже знаешь, разбил в Кадане забравшегося туда Фридриха и, как ты еще не знаешь, на его плечах ворвался в Гаунау. Бергеры могут перевести дух и подставить плечо Талигу, зато «гусям» о медвежьей помощи придется забыть. Проэмперадор Севера Хайнриха не выпустит.

– Когда ждать Дорака? – Лионель не выпустит Хайнриха, но отпустит ли Хайнрих Лионеля? Сунуться в насквозь враждебную страну с небольшой армией... Для этого нужно быть больше, чем Алвой, потому что Гаунау не Кагета.

– Вы в состоянии поддерживать порядок внутри Кольца Эрнани без помощи ополчения и кэналлийцев, которые нужнее в другом месте. Оллария получит боеприпасы, провиант и фураж. В разумных количествах, конечно, но другой помощи не ждите.

Почему-то он не удивлен, не испуган и не возмущен, только какое «не хуже» предполагает Ноймаринен? «Не хуже», из-за которого Савиньяк по доброй воле лезет в медвежью берлогу, а сам регент, наплевав на столицу, гонит все, что может собрать, на север?

– Понятно. – Пусть Дорак идет в Придду, каждому – свое. Кому-то сдерживать дриксов, кому-то растаскивать горожан и мародеров, вешать, обещать, делить... – Если уладится с продовольствием и если вывести из Олларии и разоружить то, что осталось от Резервной армии, я смогу отпустить Халлорана на север. Для поддержания порядка мне хватит королевской охраны, южан и людей Левия. В крайнем случае наберем милицию из горожан.

– Разумеется, лишняя кавалерия нам не помешает. – Литенкетте сосредоточенно любовался прибрежными ирисами. – Предложи ты Халлорана месяц назад, я бы в него вцепился, но все не так просто. Алва отдал приказ, который кажется безумным, но это приказ человека, который знает больше нас. Дорак и кэналлийцы идут не в Придду, как ты, скорее всего, подумал. Они стоят у Кольца Эрнани так, словно внутри – чума. Скоро такие же кордоны установят и с востока, и с запада. Никто не пересечет границу без особого разрешения, так что Халлорану придется остаться с вами. Как и барсинским мерзавцам, хотя этих я бы разоружил и где-нибудь запер. Хлеб и мясо уже на пути из Валмона, но возниц и охрану на Кольце придется менять. С этим вы, я полагаю, справитесь?

– Да.

– Ты немногословен.

– Особенно для южанина, – подсказал Эпинэ и зачерпнул воды. На сей раз смерть от жажды ему не грозила, просто не пить из Драконьего источника было так же трудно, как не смотреть на Марианну.

– Придется лгать. Сегодня я тебе в этом помогу, но дальше ты останешься один. – Если Эрвин похож на отца, то Катарина опять права: Ноймаринены выстоят там, где другие упадут. – Ушедшие на север войска – это понятно и не вызывает в городе особой тревоги. Придда далеко, а война, без сомнения, будет выиграна, ведь ее величество объявила, что там – Ворон.

– Где он на самом деле и с кем?

– Был в Савиньяке, потом – у Кольца, сейчас должен говорить с морисками. При герцоге виконт Валме и небольшая охрана. Я надеюсь, что фок Варзов остановит Бруно. Если не на самой переправе, то не дальше Доннервальда.

– Новостей из Придды достаточно, чтобы объяснить регентскому совету, почему не придет Дорак. Больше узнают только Карваль, Левий и мэтр Инголс. В Талиге привыкли думать, что хуже, чем в начале Двадцатилетней, быть не может, но куда падать, всегда найдется... Или уже нашлось? Зачем мы спускались в храм? Что ты искал?

– Чуму. – Эрвин все еще смотрел на цветы. – Ту самую, от которой хочет отгородиться Алва. Придд обратил внимание на одну странность. Прежде чем разрушить храм, Альдо объявил, что дриксы возьмут Хексберг. Ровно через четыре дня буря уничтожила дриксенский флот. Многие из побывавших в гробнице погибли в Доре. Герцог Окделл уцелел, но был разрушен Надор.

– Позже, – уточнил Робер, – и там все вышло из-за подземного озера. Надоры продолжают трястись и сейчас, люди вынуждены уходить... Беженцам некуда деваться, только в столицу. На них приказ тоже распространяется?

– Само собой! – Ноймар не колебался. – Придется их заворачивать в Придду, и я этим займусь. Я тебя обманул: лгать регентскому совету ты будешь один.

– Мы отправили к Лукку Окделла.

– Очень кстати, я его расспрошу. Придд не думает, что в гробнице нашли браслет Октавии. Шкатулка, которую вынули из гроба Франциска, была для этого слишком плоской.

– Ричард тебе ничего не скажет. Эрвин, я понимаю, теперь не до сына Эгмонта...

– Тебе он дорог? Жаль, я слышал об этом господине мало хорошего.

– Это понятно: Дикон с Валентином – враги.

– Теперь ясно, почему Придд об Окделле вообще не упоминал. О поступках Ричарда я знаю от других людей, но мои наблюдения их выводы подтверждают.

– И все-таки, когда все кончится... Когда все кончится в Олларии, я хочу отпроситься в Торку и взять Ричарда с собой. Под мою ответственность. Если регент согласен забыть, что натворили мы с Карвалем, Дикон тем более невиновен.

– Это не мое дело. Напиши отцу.

– Напишу, но сейчас вам с Ричардом лучше не разговаривать. Он... Понимаю, что это глупо, но он ревнует, а у ревности очень мало мозгов и очень много зубов.

– Любимая мамина поговорка. – Лицо Эрвина просветлело, как в начале разговора, такого странного и такого нужного. – Ты меня заставил пожалеть своего подопечного. Я посмотрю на него еще раз и с дороги тебе напишу, но судьба Окделла – дело будущего, нам всем нужно до него дожить. Алва без веских на то оснований не лишил бы нас резервов, а вас – свободы. У водопадов трудно думать о дурном, но доски, ставшие одной из причин несчастья в Доре, накануне были крепкими. Так, по крайней мере, утверждает Придд, заметивший возле них ребенка, который не отбрасывал тени.

– Я тоже видел эту девочку, – не стал скрытничать Иноходец. – Несколько раз. Она появилась в Ружском дворце, когда судили Ворона, но я встречал ее и раньше, только думал, что брежу. Это случилось в Алате перед тем, как я столкнулся с Осенней Охотой. Я рассказывал об этом Райнштайнеру, когда он меня арестовал. Барон мне не поверил, да я и сам себе не верю...

– Ты меня весьма обяжешь, если расскажешь об этом мне, но сперва разберемся вот еще с чем. Девушка, которую вы поручили герцогу Придду, ожидала несчастья на шестнадцатый день после коронации, однако ничего не произошло. Ничего, что было бы заметно. Это так?

– Как будто... Разве что в Нохе появились призраки. Такие же, как в Лаик. Сперва я думал, что они сестре приснились, но о них говорят многие. Звонит колокол, монахи выходят на площадь перед храмом... На ту площадь, где сперва растерзали Айнсмеллера, а позже погибли Альдо и Моро, хотя тогда призраки уже были... – Неужели в бреду он видел Ноху или это была Дора? Старые аббатства так похожи – глухие стены, плесень и холод.

– Я бы хотел на них взглянуть, но беженцы ждать не будут, так что возьми это на себя. Никогда не слышал, чтобы призраки куда-то перебирались, но что сумел Валтазар, смогут и монахи Лаик... Если это они, их мог привлечь оживший монастырь, а вдруг это другие? Проверишь?

– Конечно. И Лаик, и Ноху. Я тебе напишу.

– Письмо передашь с моим человеком, он будет у тебя недели через две с новостями о беженцах и Окделле, а сейчас расскажи-ка мне о договоре с гоганами.

– Еще были «истинники». Они хотели заполучить Ноху, и они же убили епископа Оноре и магнуса Славы Леонида. Эрвин, давай поедем к Данару или еще куда-нибудь. Здесь я не могу говорить о такой мрази.

Глава 11
Предместья Бордона

400 год К.С. 9-й день Весенних Молний

1

– Это очень разумно, – одобрил Марсель. – И к тому же геральдично. Можно будет объявить, что это предназначение. Подданным ужасно нравятся предназначения и персты судьбы. Отлупив Бордон, вы получаете себе на сковородку рыбу, потому что дельфин – рыба, что́ бы он о себе ни воображал! А если жените Луиджи на Юлии, то ухватите сразу птицу и деву.

О том, что просватанная птице-дева будет еще и птице-дурой, виконт подло умолчал, хоть и чувствовал себя по отношению к Луиджи предателем. Увы, выхода не имелось: отдавать Елену обуянному любовью к покойнице приятелю Марсель не собирался.

– Дельфин не совсем рыба, – усомнился Джильди-старший. Урготская птице-дева сомнений у фельпца не вызывала.

– От дельфина нам нужен только хвост, а он рыбий! – Валме указал вилкой на ближайший дельфиний барельеф. – Да сами посмотрите! Чем эти хвосты хуже ваших?

– Ничем, – признал честный Джильди. Адмирал захмелел чуть больше, чем пристало великому герцогу, и Марсель заботливо подвинул собеседнику тарелку с чем-то желтым, после чего вернулся к намечающемуся союзу.

– Ее можно изваять, – весело предложил виконт. – Я имею в виду птице-дельфино-Юлию, водрузить на столб вроде того, что торчит здесь под катальпой, и назвать колонной Джильди. Все королевства, герцогства и империи начинаются с именных обелисков и победных ворот, главное, только чтоб они были новыми. И вашими. Переназывать незаконно присвоенное – дурная примета.

– Отличная мысль! – обрадовался Джильди и углубился в аппетитную желтизну. Валме удовлетворенно отхлебнул алатского и обозрел залитую светом факелов террасу, на которой сливки осаждающей армии и гости оной радовались прибытию Первого маршала и будущего регента Талига. Правда, на предмет радости графа Марту у Марселя имелись определенные сомнения, вернее, они возникли, когда Рокэ перед торжественным ужином взял ургота под руку, а рядом оказался откровенно чуравшийся дипломатии Эмиль. Тогда-то Марсель и подхватил шедшего следом Джильди. Во-первых, его можно было расспросить о Франческе, а во‐вторых, уламывать жаждущего мести адмирала смягчить условия капитуляции следует иначе, нежели жаждущего контрибуций экстерриора. Рокэ маневр своего офицера для особых поручений заметил и не отменил, что Марсель счел знаком одобрения.

Джильди покончил с закуской и уверенно поднял бокал. Марсель последовал его примеру и поймал короткий, но внимательный взгляд Алвы. Настолько внимательный, что вопрос о Франческе как-то сам собой обернулся вопросом о «пантерках». Наслышанный о похождениях на вилле Бьетероццо, фельпец прыснул. Марсель довольно удачно поделился алатским с ближайшим соусником. Папенька высоко ценил соусы на основе вина, а этот соус, без сомнения, теперь стал очень винным.

– Не сказал бы, что киски рвались домой. – Джильди, хоть и стал герцогом, говорил как адмирал на палубе. Громко говорил. – И я их понимаю. Зачем дамам бордоны? Что в них ценного... кроме хвоста!

Марсель заржал первым, не забыв о соуснике и пойманном взгляде. Сидящий напротив алат провозгласил здравицу в честь Талига и его Первого маршала. Почтенное собрание дружно вскочило и вразнобой заорало. На четвертом выкрике ударили пушки: Южная армия ликовала от души, не жалея ни глоток, ни пороха.

– После горячего – фейерверк! – сообщил Джильди. – Настоящий фельпский фейерверк. Франческа прислала, когда мы отплывали. Девочка хочет, чтобы мы отпраздновали победу как полагается... Но Савиньяк попросил, и я дал. Отметить прибытие Алвы...

Савиньяк салютует нагрянувшему начальству, словно какой-нибудь Заль? Как бы не так! Эмиль выпросил фейерверк либо со злости на Рокэ, а на что злиться, тот всегда предоставит, либо для дела. Все новости выложены еще под катальпами, обо всем, что окружающим знать не полагалось, умолчено, тут поводов к беспокойству у Рокэ нет. Тогда в чем дело? Ургот урготом, но маршалы или в ссоре, или что-то затевают. Вряд ли Ворон несся в Бордон для того, чтобы лезть поутру на какое-то укрепление, пусть оно и торчит на дороге из агарийской столицы...

– Ваше здоровье!

Витязь... Тот, что больше всех переживал гибель Моро и меньше всех – Фердинанда.

– Лучше наше общее!

– Разрешите ваш бокал.

– Вы заставите меня жалеть, что я не алат! Восхитительное вино.

– В Алате нет моря! – припечатал фельпец.

– Будет! – пообещал кавалерист, совершенно не думая о том, что в морях тонут. – Агарам море ни к чему...

– Павлину море тоже ни к чему – хвост вымокнет!

Опять хвост... Сегодня какая-то ночь хвостов. Темно-красная струя, мерцая, льется из кувшина – красивое зрелище... А маршалы необычно умеренны в питье. И этот взгляд – Рокэ то ли оценивал, насколько его офицер по особым поручениям трезв, то ли на что-то намекал. Подойти и полюбопытствовать, каковы планы на ближайшую ночь? Так ведь экстерриор...

– Мокрый павлин, сударь, не лучше мокрой курицы.

– Капитан, кем вы хотите быть больше – фельпцем или алатом?

– Я сейчас думаю, кем я больше не хочу быть – бордоном или агаром? Пожалуй, все же бордоном!

– О да! Дельфин идет на первое...

– Когда мы покончим с Бордоном, я поставлю триумфальную колонну. В память о победе!

– И о четверном союзе, – подсказал Марсель. – Фельп, Алат, Талиг и Ургот. Четыре барельефа у основания, и наверху... она!

– На вершине Аллистады! – Моряк осушил очередной бокал и обнял сухопутчика. – Пусть видят все, кто входит в залив! Дожи посмели явиться к нам со своими ублюдочными галеасами? Что ж, мы пришли к ним с пушками! Бордону конец!

– Сперва – Бордон, – подтвердил алат, – потом – Агария!

– Не надо портить вечер излишними раздумьями! – Марсель втиснулся между союзниками. – Они искажают вкус вина, а мы еще не выпили за дам! Начнем с высокой политики. Мой герцог! Здоровье принцессы Юлии и госпожи Скварца!

Валмоны должны держать свое слово, а он так и не послал ни одного письма. Недостойно, совершенно недостойно...

– За Луиджи и Юлию! И за твою встречу с бордонскими дамами!.. За новую встречу! Ха-ха-ха...

– Роскошное пожелание. И какое своевременное.

– Горячее, господа! Несут горячее!

2

За спиной в очередной раз грохнуло – как и было приказано. Артиллеристы добросовестно салютовали из десятка пушек, доводя до сведения всех имеющих уши, сколь рады осаждающие появлению Кэналлийского Ворона. Восторженные крики, вполне искренние, вряд ли долетали до городских стен, разве что неизловленные лазутчики донесут, но орудийный салют и фейерверк бордоны пропустить не должны.

Зашипело. Небо расцветилось розовым и синим. Из розового соткались паруса, из синего – что-то вроде волн. На террасе радостно завопили. Перед «Корзиной» было гораздо тише – здесь никто шуметь не собирался. Окружающая темнота шуршала, постукивала, тихонько лязгала и приглушенно топала – выделенные для штурма батальоны и приданные им группы фельпских абордажников готовились к делу. По докладам разведчиков, с приходом сумерек подобравшихся поближе к укреплению, защитники работали как проклятые, латая пробитые днем бреши. Наверняка решили, что такой обстрел им устроили не зря, и теперь ждут утреннего штурма. Особенно прознав о прибытии Ворона.

Отговаривать Рокэ от ночной «прогулки» было бессмысленно. Решил и решил, не первый раз. Эмилю это не нравилось, но свое беспокойство маршал держал при себе. Говорить под руку – дурная примета, да и не желает Алва говорить ни о чем, кроме дела. И опять его право. Он – Первый маршал, захочет стать еще и Росио, станет, а лезть в чужую душу нечего, особенно когда душе так досталось. Тут коня укусишь, не то что друга.

Торопливые шаги, почти бег – трое посыльных возникают из темноты почти одновременно. У всех одно и то же: штурмовые колонны на месте. Сидят тихо, ждут команды.

Рокэ молчит, что-то прикидывая, потом решает:

– Еще минут десять – и вперед.

Можно не отвечать, и Эмиль не отвечает, да и говорить-то, по большому счету, нечего, но слишком уж много произошло за последние полгода такого, чего раньше не случалось, чтобы верить в судьбу. Чтобы просто так отпускать...

Рядом ждут Валме и кэналлийцы. Эти о чем-то приглушенно переговариваются, хотя здесь-то чего осторожничать? Не под стеной же. Виконт не глядя проверяет оружие. Вот ведь змея! Ко всем вползла, половину перекусала, половину обвила. Бертрам, надо думать, в восторге.

Савиньяк расстегнул мундир – бордоны не послы, переживут – и подмигнул наследнику Валмонов:

– Я смотрю, волосы ты уже подвязал... Лезешь?

– Должен же я знать, куда лезть противней, на борт галеры или на бастион. – Марсель оценивающе глянул на «Корзину». – В море вроде пониже, зато здесь не должно быть качки.

– Мне больше нравятся корабли, – лениво сообщил Алва. – Но в стенах есть своя прелесть. Та брешь справа вечером выглядела очень навязчиво. Она явно ждет визита.

– Да, как следует ее заделать вряд ли успели, – подтвердил Эмиль и внезапно добавил: – Валме, ты бы приглядел за господином Первым маршалом. Осознавая всю ценность его персоны...

– Ты слишком сроднился с Залем. – Тот, кто знает Ворона хуже, решит, что он весел. – Всё, маршал, ты тут командуешь всем штурмом, а мы пошли.

Они, видите ли, пошли! Они в самом деле пошли. Первым, не оглядываясь, Рокэ, следом Марсель и два десятка кэналлийцев, наставлять которых Эмиль счел излишним. Эти и так... Только маловато проку от них было у того клятого эшафота...

– Герард!

– Мой маршал?

– Глянь, как там Карои, и добудь чего-нибудь съестного.

Шаги стихли. Гам за спиной лишь подчеркивал молчание равелина. Гарнизон, наработавшись, отсыпался, полагая, что при такой гулянке у противника до полудня им ничего не грозит. Только дожидаться полудня и даже рассвета никто не собирается.

– Закатные твари, ну почему не мы?!

– Потому, Гашпар, что мы с тобой – кавалеристы, а не абордажники и не кошки.

3

Траншея вихлялась, как кокетливый червяк, но вела куда нужно. Чем ближе, тем тише старались идти и тем больше топали, пыхтели и наступали на всякую трескучую дрянь. Плохонький лунный серпик, хоть и мелькал в облачных прорехах, света давал мало. В целом это было кстати, но смотреть под ноги не получалось.

Новая траншея, параллельная линии укреплений. Пара десятков шагов, и навстречу выступают несколько фигур.

– Монсеньор, повязки.

– Со счета не сбились?

– Нет, Монсеньор. Как прибежал посыльный, было шесть залпов. Еще два осталось... А потом – фейерверк.

Все, и Рокэ первый, навязывают на обе руки белые тряпки. Марсель, как и прочие, в последний раз проверяет пистолеты. Вроде порядок.

– Пора.

Еще один зигзаг, тянущийся к городу, но уже гораздо короче. Пока шли, сзади бухнуло – следующий залп станет сигналом к атаке. Всё, конец траншеи, пора выбираться.

Наверху оказалось неуютно. Темнота оказалась куда менее темной, чем пять минут назад, а вредная луна, даже помирая, светила, словно внизу собралась стая поэтов. Часовые со стен просто не могли не заметить вылезших на открытое пространство глупцов, а Рокэ еще потягиваться вздумал, мало того, он нацепил свою перевязь! Додумались же сделать ее черно-белой!

– Эх, еще бы денек, прокопали бы поближе, – поддержал внутреннего труса некто рядом. Марсель оглянулся и страшным шепотом сообщил, что в такой темнотище траншеи без надобности. Внешний трус заткнулся, внутренний и не подумал.

– Вперед!

Чье-то тяжелое дыхание, размытые темные силуэты выступают из сумрака и пропадают впереди. Перед глазами маячит черно-белая перевязь. Это очень удобно, но когда же наконец ров?

Нечто с сухим щелчком метнулось к идущему слева. Тот отшатнулся:

– Тьфу ты!.. Паукан!

– Хочет в бой? – самочинно умилился язык виконта. – Ах ты лапушка!

Кто-то спотыкается, приглушенное проклятие, позади еще кто-то зло сплевывает и страшным шепотом обещает оторвать неловкому руки, ноги и голову. Дурацкий месяц вконец обнаглел, и вообще они свернули куда-то не туда. Имейся здесь хоть какой-нибудь бастионишка, они бы давно ткнулись носами в стену.

– Ждем. Теперь ждем.

Шевеление вокруг прекратилось, никто никуда не шел и не полз. На всякий случай Валме подбоченился и вывернул руку с белой тряпкой так, чтобы спереди и сослепу оно сошло за перевязь.

Пара минут тишины, и... ба-бах! Там, в глубине лагеря, бомбардиры вновь салютуют кому-то и чему-то, здесь сразу несколько голосов шипят «вперед».

– Ты обещал за мной присмотреть, – раздается рядом. – Ров через сотню шагов, он сухой. Нырять туда с разбега не обязательно.

Глава 12
Предместья Бордона

400 год К. С. Ночь с 9-го на 10-й день Весенних Молний

1

Бежать в темноте по неровному, кочковатому полю никто не собирался, атакующие двинулись хоть и быстрым, но шагом. Проклятие, сколько можно ходить?! Переломаешь ноги, никакая подагра не понадобится!

Валме споткнулся, однако не выругался. За него это сделал сосед, и даже по-кэналлийски. Марсель понял все слова и обрадовался. Так обрадовался, что раздражение и страхи куда-то делись. Ночь была великолепной, луна – восхитительной, а бордоны – милыми и желанными. Виконт, изо всех сил стараясь не насвистывать, прибавил шагу, но добраться до рва в тишине и покое не получилось. Слева закричали, ударил выстрел. По нестройным рядам штурмующих порывом ветра пробежало беспокойство. Марсель присвистнул, вытащил пистолет и перешел на бег.

– Все-таки решил, что в ров надо прыгать?

Тьфу ты, Леворукий, вот же этот ров! Почти под ногами, и от отсутствия воды он лучше не стал... Кто-то скользил вниз по сброшенным канатам, остальные торопливо спускали все новые и новые лестницы. На краю возникла суета, выстрелы и крики звучали все чаще; перекрывая их, за стенами равелина грохнуло сразу несколько взрывов. Марсель припомнил свой предыдущий боевой опыт и осознал, что рвутся гранаты, надо думать, талигойские... Люди уже забрались наверх и делают дело, а он, как дурак, топчется по эту сторону рва! Да еще и от Рокэ отстал...

По ближайшим лестницам вниз лезут кэналлийцы. «Вы можете требовать все, что захотите...» Очень кстати, если они вспомнят. Вспомнили, потеснились. А может, просто уступили спутнику соберано.

Ступеньки на лестнице оказались не очень-то удобными и прибиты были не только криво, но еще и редко: в конце виконт едва не сорвался. Обошлось.

– Хорошо все-таки, что в Бордоне сухо! – сообщил на бегу Марсель кому-то спрыгнувшему с соседней лестницы. Кажется, Бласко. Удачно, что здесь кэналлийцы, эти своего соберано из-под земли достанут, а вот и он сам. То есть перевязь...

Белый промельк скользит к противоположному краю рва. Там уже ждет самая обычная жердь с набитыми на нее поперечинами. Приличной лестницы для Первого маршала не нашли, фи! Рокэ буквально взлетает наверх, за ним – Хуан. Слева и справа все то же самое – лестницы, шесты и лезущие вверх люди; кто не лезет, тот, как и Марсель, ждет. Ну и сооружение, еще завалится, и почему люди не летают как птицы, взял бы себя под коленки и полетел!.. Хотя тогда бы летали и бордоны. Ладно уж, влезем и так.

– Дор Марсело, байс? ^[19]

– Бестактный вопрос!

А это еще кто тут устроился? Да еще с мешком у ног. Никуда не спешит, ничего не ждет... Наклонился, что-то достал, заискрилось пламя... Раскручивающее движение, такое характерное; мелькает, уносясь вверх, огненный росчерк... Так вот что за гранаты рвутся наверху, рукой не добросишь, а из пращи – милое дело.

Сия глубокая мысль явилась, когда Марсель, подпираемый азартно сопящим вроде бы Антонио, уже лез наверх, навстречу выстрелам, взрывам, вою и лязгу. Ничего так, вполне себе абордаж...

– Высоковато, господа, высоковато!

Верх стены обозначен факелами, их пока немного, но понять, куда бежать, можно. А вот и прельстившая Рокэ брешь. Ее в самом деле не заделали до конца, провал составляет чуть ли не четверть высоты. Ах ты моя дорогая!

– Это было печа-а-ально, – завопил бывший посол, – я стоял у дыры...

Первые штурмующие уже лезли внутрь. Ну и бегают же некоторые с перевязями! Марсель, кого-то невежливо пихнув, припустил за Рокэ, продолжая на ходу портить романс.

– Все отнюдь не печально! – кричал виконт, догоняя волокущих лестницу солдат. – Я гуляю по рву... И кому-то мундир я случайно порву...

Кто-то оглянулся, кто-то совершенно по-дурацки заржал; брешь была совсем рядом, и тут один из несших лестницу споткнулся, упал и остался лежать. Здоровенную дуру перекосило, виконт подставил плечо.

– Это снова печально, – сообщил он, – это все же война...

– Ставим! Хорош!..

Стена... Война... Луна... Под нечленораздельное «э-э-э-э-эх» лестница поднимается и встает. Рядом свисают веревки, по которым лезут те, кто уверен в своих силах. Рокэ, естественно, лезет, вот и приглядывай за таким! Сюда бы умников, прозвавших Валмонов пауками. Колиньяра, например... И за клевету их, за клевету!..

– Дорогу, сударь!

Пистолет – в правую, кинжал – в зубы, ну абордаж абордажем, только моря нет, но кому оно нужно, это море?!

– Труби, труби давай! – надсадно кричат внизу. – А то гранатами накроют!..

А вот это и в самом деле будет печально. И глупо... Какого Леворукого этот... соберано лезет первым?! Первым должен лезть трубач, потом солдаты, потом...

Звучит труба, сверху валится тело, затем еще одно... Свои ли, нет ли, не понять, но драка началась. Поднимающийся первым кэналлиец разряжает свой пистолет, орет: «Квальдэто цэра!» – и рывком перемахивает через такой близкий, оказывается, край стены.

Площадка. Удивительно неровная, не чинят они свои бастионы, что ли?! Впереди и слева уже вовсю рубятся... Рокэ, само собой, впереди... Почти один!

Спустить курок, долбануть разряженным пистолетом, прыгнуть в образовавшуюся брешь, в сторону путеводной перевязи. Нога проваливается в какую-то дыру, и виконт падает. Ему везет дважды: он успевает разжать зубы и выпустить кинжал, который при падении представлял опасность лишь для хозяина, и плюхается на полуразвалившуюся туру с землей. Одну из тех, которыми бордоны заделывали стену.

– Дор Марсело. – Дружеская рука помогает подняться. Действительно, чего разлеживаться?

– Квальдэто цэра, Антонио!

Смеется. Как мало надо для счастья этим кэналлийцам! Общий галдеж удваивается, из темноты вываливается куча народу. Это уже не повязки белеют, это целые рубахи, а то и тела... Бедные «дельфинчики»! Не только выспаться не дали, но и одеться, вот они и возмутились. А кто бы не возмутился?! Антонио и его сосед, не сговариваясь, стреляют в бегущего впереди – шлем с плюмажем выдал офицера. Бордон шмякается под ноги своим людям, короткое замешательство, и в полуодетое воинство врезается возглавляемый Алвой клин. Кэналлийцы и старые знакомые – фельпские абордажники.

– Это прямо квальдэто! – Шпага виконта впивается в первую жертву. – Это видит луна...

2

Не лезть на стену в первых рядах атакующих, не ждать в лагере, доверив штурм младшим офицерам, не дожидаться своей атаки, а торчать сзади. Не вмешиваться, наблюдать, делать вид, что так и надо. На тебя смотрят те, кого не прогонишь, и для них все должно идти как задумано. По крайней мере, пока не прояснится, что там, в «Корзине».

Командующий Южной армией стоял и ждал. Можно было сесть, как сел граф Марту, можно было бегать, как Джильди и Заль, но Эмиль стоял, уперев зрительную трубу в бедро. Словно его неподвижность подманивала удачу к тем, кто сейчас дрался.

С тех пор как у темной каменной груды ударил одиночный выстрел, затем еще один и беспорядочно заметались огоньки, Савиньяк шевельнулся лишь дважды, приветствуя заявившихся союзников. Когда он объяснялся с озабоченным исчезновением с пира обоих маршалов урготом, спереди донесся глухой рев. Значит, полезли уже в открытую. Стрельба стала ожесточенной, начали рваться гранаты... Джильди – спасибо ему – молчал. Марту лез с расспросами. Его хотелось придушить, но Савиньяк раз за разом объяснял:

– Сигнала о помощи нет. Все идет как задумано. Карои готов к бою, но сейчас в этом нет необходимости.

Темнота то и дело расцвечивалась огненными всполохами, над черной массой укрепления метались огни. Разобрать, что творится на месте боя и около него, было невозможно, но вестей все еще не приходило. Погиб гонец?

– Я не понимаю... Почему до сих пор нет донесений?

– Еще не время. Успокойтесь, господа. Все идет как нужно.

Если б не эта... стая! Стоят тут над душой... Ни кошки не смыслят, а стоят!

– Мой маршал, в двух местах наших было отбили. – Вестник... Теньент-мушкетер. Наконец-то! – Справа, там, где брешь не до конца заделали, кэналлийцы все-таки ворвались. За ними – абордажники. Бой уже внутри...

– Ну вот, господа! А вы переживали...

– Я уверен... я был уверен, что штурм назначен на утро, – не выдержал Джильди. – Я... собирался участвовать.

– Я тоже, – почти не соврал Эмиль. – Решение о немедленном штурме принял Алва. Полки уже стояли на исходных позициях. Первый маршал услышал салют и подумал, что бордоны не станут ждать штурма во время праздника.

– Я был слишком пьян, чтоб со мной советоваться, – честно признался фельпец. – Правильно он решил...

– Герцог Алва излишне рискует. – Можно подумать, графа Марту кто-нибудь спрашивает! – Лишние несколько месяцев ничего не изменят, в то время как...

– Для вас не изменят. – К кошкам дипломатию, к закатным кошкам! – Но на севере дерутся. И наше место там!

Экстерриор затыкается и вновь садится. Возле него прыгает Заль. Фельпец принимается что-то обсуждать с алатом. Кажется, делят Агарию... Да хоть Гайифу с Кагетой!

Время еле-еле тянется в нетерпеливом ожидании, ну когда же, когда... И время несется галопом – вот-вот начнет светать, в дело вступят городские батареи. Надо успеть...

Пальба и вопли то притихают, то раздаются с новой силой. Холодает, откуда-то появляется туман, ползет понизу, тянется к равелину, заволакивает дорогу. Откуда в Фельпе и Бордоне туманы при такой-то жаре? А ведь случаются, и какие! Ножом режь. Шум стихает, а может, его глушит туман? Послать кого-нибудь? Так, чтобы Марту не слышал.

– Мой маршал! – Самовольно сбегавший на разведку Герард сияет, а рядом еще ярче сияет здоровенный абордажник. Дважды: улыбкой и подбитым глазом. Взяли! Ясно и без доклада.

– Кто тебя?

– А свой же! – Залихватская улыбка. Значит, никто не погиб, никто из важных. – Башмаки в глине... Соскользнул на лестнице, и мне по морде. Хорошо, не на самом верху, а то как полетел бы...

– Мой маршал! – не выдерживает подобного «доклада» Герард. – Агарийский равелин взят. Господин Первый маршал приказывает срочно доставить подготовленный порох.

А порох, между прочим, отличный повод!

– Господа, прошу меня простить. Дела настоятельно требуют моего присутствия на занятом укреплении.

3

В предрассветной серости внутренний двор равелина выглядел малопривлекательно. Полуодетые тела, выбоины, кучи земли... Захваченные галеасы были заметно приятней, но воспеть «Корзину» можно шикарно. Рассвет, тишина, победа, Первый маршал Талига осматривает поле боя и трофеи... Прямо в оду просится или в элегию, если расписать, как Ворон Рокэ застыл над телами погибших кэналлийцев, только увольте виконта Валме от таких элегий! Пусть пишут те, кого здесь нет, у них выйдет. Собственно говоря, только у них и выйдет...

Они дрались вместе, а до этого вместе пили, ехали, разговаривали, но сейчас Марселю места среди них не было. Нет, виконта не гнали, он отошел сам. Рокэ это заметил вряд ли. С непроницаемым видом соберано смотрел на мертвецов, а Хуан с остальными молчал за спиной соберано. Всех погибших виконт не разглядел, но сбоку лежал Антонио. Парень всю драку держался рядом, помогал... Квальдэто цэра! Все шло отлично, потом они стали теснить собравшихся вокруг офицера бордонов на прорвавшихся где-то левее мушкетеров. Бой почти закончился, можно было не лезть, но Рокэ полез, и Антонио поймал грудью пулю. Марсель видел, как это было, он не понял другого: все вышло случайно или кэналлиец метнулся вбок, заслоняя соберано?

– Приветствую, сударь. Помнится, в прошлый раз вы пели другую песню.

Фельпский абордажник. Имя выпало из памяти, имя, но не фляжка, на которой по-прежнему были розы. Они и стали поводом для разговора. Розы и романс, который орал Валме. Вот так и понимаешь, что обзавелся новой привычкой.

– Я не так часто воюю, чтобы повторяться.

– По вас не скажешь. Будь вы моим подчиненным, я бы выбранил вас за излишнее молодечество. Себя надо беречь.

– Валмонам не грозит ничего, кроме подагры.

Вот бы больше никуда не карабкаться, а то ведь стены города еще выше этих. В море – вода, на суше – темнота, тоже приятного мало. И хорошо бы Эмиль справился без личного участия Первого маршала и его офицера по особым поручениям. Чтобы не пришлось отвлекаться на разные мелочи, вроде этой груды земли и тесаного камня. И чтоб над покойниками никто не молчал. Над своими покойниками.

– Монсеньор, – доложил щекастый теньент, – пленные по вашему приказанию собраны.

– Пойдемте, господа. – Рокэ вроде бы и оторвался от своих размышлений, и все равно с ним было что-то не так. Еще больше не так, чем всегда. – Эмиль, готовь саперов.

Пленные виконту были без надобности, но он пошел. Поздоровался с откуда-то взявшимся Савиньяком, молча кивнул Хуану. Тот не понял или понял не так, посторонился, пропуская к соберано. Темная шеренга в тумане казалась бесконечной. Умеют же люди сдаваться! Савиньяк вскинул брови. Рокэ все с тем же непонятным выражением повернулся к бордонам. Стереть с лица и рук кровь он не удосужился.

– Офицеры есть? Если попались, давайте сюда.

– Есть, – откликнулся хромой теньент. – Полковник, что тут всем заправлял, убит. Жив старший артиллерист, капитан. Еще есть теньент, из ополчения, но раненый.

– Хорошо. Так, вот этот и этот...

Они быстро шли вдоль неровного строя. Рокэ выбирал, они с Эмилем смотрели. Чем отобранные были лучше или хуже других, понять было сложно. Люди как люди, только полуодетые и хмурые, так ведь утро же! Утром только чудища радуются.

– Повезло вам, господа, или нет, покажет будущее. Сейчас вы вернетесь в город и передадите Совету дожей следующее: Первый маршал Талига герцог Алва предлагает решить спорные вопросы, не доводя дело до общего штурма и большого кровопролития. Чем упорней будет сопротивление, тем меньше останется от города, когда он будет взят, а он будет взят, это я вам обещаю. Самые хитрые могут попробовать уйти морем, но попадут либо на дно, либо на Межевые острова. Это я вам тоже обещаю. На размышление – день, после заката о переговорах можно будет забыть. Всё. Теньент, выделите людей, пусть проводят этих господ, остальных – в лагерь.

Вот так. Коротко, ясно и никаких дидерихов. Никакой игры, зато страшно, как в Нохе, когда убивали Ариго и Килеана. Дело не в словах, дело во взгляде и в том, что у Бордона один выход: сдаться. Только сумеет ли капитан-артиллерист объяснить своим дожам, что заката лучше не ждать?

Туман малость поредел. Бывшие защитники равелина, встрепанные, окровавленные, изрядно ошеломленные, тем не менее довольно шустро потопали к талигойским позициям, подгоняемые возгласами и, изредка, тычками. Двор заполонили люди в желтых саперских куртках, но стены чинить никто и не думал, наоборот.

Все, что мог сделать Марсель, – это предложить Рокэ платок; тот взял, вытер лицо. Саперы с помощью солдат вовсю трудились, увеличивая дыры и копая ямы. Бочки, которые притащили люди Эмиля, много бочек, отнюдь не выглядели винными. Зачем тащить сюда столько бочек, в которых даже «граф Ченизу» опознал бы порох, если только не...

– Рокэ, мы собираемся все это разрушить? Взорвать?

– Именно. Внутренняя часть равелина находится под перекрестным обстрелом с двух бастионов, бордонские пушки тут все разнесут уже к середине дня. Лучше это сделать самим, так будет полезней.

– Опять фейерверк? И скоро? Умыться я хотя бы успею? И перекусить...

– Успеешь. Ты видел, как погиб Антонио?

– Да. Он то ли споткнулся, то ли нарочно... Я так и не разобрал.

– Я тоже.

Часть VII
«Иерофант» ^[20]

Только стечение обстоятельств открывает нашу сущность окружающим и, главное, нам самим.

Франсуа де Ларошфуко

Глава 1
Талиг. Северная Придда. Тарма Дриксен. Замок Фельсенбург

400 год К.С. 10-й день Весенних Молний

1

Райнштайнер явился утром, но не прежде, чем принесли завтрак. Бергер объявил, что узнал о воссоединении отряда генерала Ариго с армией фок Варзов после полуночи и, принимая во внимание рану и долгую дорогу, решил отложить дружескую встречу до утра, в чем рассчитывает быть понятым правильно. Ариго блаженно потянулся и заверил гостя, что о неправильности не может быть и речи, но ему хотелось бы знать, когда его примет фок Варзов.

– Сначала я тебя провожу на осмотр к генерал-штаб-лекарю, – тут же уведомил барон. – Командующий хочет знать ожидаемые сроки твоего возвращения в строй.

– Вообще-то я уже вернулся. Как Вольфганг?

– Искренне рад, что ты жив и не попал в плен. И он рад не просто как человек, хотя ты ему очень дорог. Ты ему нужен как военачальник. Как ты себя чувствуешь? Это не праздный вопрос, но я задал бы его и чисто из дружеских соображений.

– И пошел бы к кошкам!

– Ты верхом уже ездишь?

– Пробовал, но на второй день сдался и перебрался в повозку.

– Тебе понадобится спокойный конь. Я этим займусь, но то, что ты при всем своем упрямстве пересел в повозку, вызывает беспокойство.

– Со мной все в порядке. – Вдаваться в подробности Ариго не стал. Из-за дорожных неудобств нога заживала не так хорошо, как хотелось бы, но генералам раны мешают меньше, чем солдатам, тем более на биваке.

– Ты краток, и потому я склонен тебе верить. К сожалению, я не могу последовать твоему примеру. У нас отнюдь не все в порядке, и я не могу быть кратким, описывая положение, в котором мы находимся. Сперва я должен принести тебе свои извинения. В оценке Бруно оказался прав ты, а не мы.

– Неважно...

– Это очень важно с учетом того, кто командует и кто подчиняется. Я понимаю, ты вежлив и не хочешь задним числом расстраивать тех, кто ошибся. Это правильно, когда речь идет о маршале. Старик очень переживает свои заблуждения и слишком много о них думает, чтобы об этом напоминать. Но ты поступишь не лучшим образом, оберегая от расстройства меня. Я полностью заслужил твой выговор.

– Хорошо, тебя я оберегать не стану. Что у вас произошло? Я кое-что вытащил из курьера, но сложить картину целиком мне не удалось.

– Эта картина в очень несветлых тонах, – «обрадовал» бергер. – Мы, вопреки твоим предостережениям, пропустили маневр Бруно. К счастью, нашу ошибку частично исправили «фульгаты». Когда дозоры донесли о появлении крупных сил врага, армия была на марше, приличной оборонительной позиции не наблюдалось, а времени ее искать дриксы нам не оставили. Фок Варзов сделал все, что мог: успел собрать войска в кулак и подготовился к бою. Бруно очень решительно и успешно атаковал и начал нас теснить. Армию ожидало упорное и очень невыгодное сражение, но появление в тылу у дриксов корпуса Ансела предоставило нам передышку. Бруно остановил наступление.

– Это я знаю, мне непонятно, почему дриксы сдали назад. Так удачно начать и не развить успех...

– Фок Варзов считает – и я вновь разделяю его мнение, – что обманувшую нас неожиданность Бруно готовил всю зиму. Теперь ему пришлось решать на ходу, и фельдмаршал вновь стал тем, кого мы знаем, – он предпочел не рисковать и остановил преследование. Наши потери оказались меньше, чем могли бы быть, и самое главное – армия отошла в порядке и смогла выбрать удобное место сосредоточения. Расположение Тармы относительно дорог и других городов, хоть и не лишено недостатков, позволяет сохранять свободу маневра. Теперь, как ты видишь, мы отдыхаем, готовимся к новым боям и думаем, так что ты появился очень вовремя.

– Спасибо, только не надо... – Что именно «не надо», объяснить не получалось. Жермон не хотел и не мог советовать Вольфгангу. Неясное чувство опасности, прихватившее генерала на исходе зимы, оправдавшись, стало бесполезным. Он не представлял, что сделают дриксы, и еще меньше знал, что нужно делать фок Варзов, а барон смотрел на собеседника, явно ожидая объяснений. Жермон подкрутил усы и решил продолжить расспросы: – Я правильно понял, что Бруно занялся Доннервальдом, а вас пока не трогает?

– Да. «Фульгаты» доносят, что фельдмаршал уже установил осадный лагерь и подтянул тяжелую артиллерию. Очевидно, в ближайшее время следует ждать штурма. В случае успеха Доннервальд станет базой дриксов и опорным пунктом в их будущих действиях, но мы постараемся им помешать. Отсиживаться в обороне маршал не намерен. Теперь я хочу узнать о тех твоих подвигах, которые ты не включил в рапорт.

– Да ничего особенного мы не делали. – Скрип колес, боль, облака и тени от них... Военные знают все это и так, а домашним о дурном не рассказывают. – После столкновения с «Забияками» для верности двинули в обход. Сначала – прямо на юг, через три дня повернули на восток. Прошли пару селений, но получить свежие новости до Гинсе, откуда я послал курьера, не удалось. Дриксов там, где мы шли, не видели, наши появлялись пару недель назад, и с тех пор никого не было. Часть народа, особенно те, кому есть что терять, убралась подальше в тыл. Оставшиеся не знают, что происходит, беспокоятся. Мы все-таки пустили волка в овчарню... Впервые с Двадцатилетней!

– Я тебя удивлю, если скажу, что теперь мы вынуждены содрать с этого волка шкуру? К сожалению, я с трудом представляю, как мы будем это делать, поэтому я расскажу тебе о другом. Пришли известия, которые тебя не только удивят, но и обрадуют.

2

«Жизнь коротка, – пугал составитель трактата «О медицине», – ремесло же врача требует от избирающего его не только всего отпущенного Создателем срока, но и всех сил души». Размеры фолианта подтверждали нешуточность угрозы, но отступать Руппи не собирался. Душа наследника Фельсенбургов уже была отдана морю и адмиралу цур зее, но хороший морской офицер обязан уметь не только прокладывать курс, управляться с парусами и стрелять из пушек, но и разбираться в ранах. Ледяной не попал бы в плен, сумей его адъютант остановить кровь. Их спасла встреча с вражеской галерой, но больше подобных удач Руперт не желал. Может Джильди, может Бешеный, сможет и он. Удача моряка в его голове и в его руках.

Лейтенант вгрызся бы в медицину уже в Старой Придде – помешали уроки иного рода и тренировки с Арно Сэ. Жаль, что назвать свое знакомство дружбой они не имели права. Оба. Потомки варитов и союзники агмов всегда останутся врагами, хотя самый опасный враг караулит отнюдь не у чужих орудий. В этом они тоже сошлись. Бермессер с Хохвенде в глазах талигойцев не перестанут быть подлецами, пусть их подлость четырежды на руку Талигу. Отца Арно застрелил тоже подлец, и неважно, что смерть маршала Савиньяка пошла на пользу Дриксен. Убийца и предатель, останься он жив, мог рассчитывать на золото, но не на протянутую руку. Именно это Руппи и сказал на прощание виконту.

Сейчас Арно ждал боя, а может, уже и дрался: весна в этом году нагрянула рано. Бросила в душу букетик подснежников, рассмеялась, и началось... Синие сумерки, полуденное золото, сумасшедшие летящие сны, после которых хочется смеяться и петь, а не сидеть в библиотеке, но Руппи сидел. Одолевая страницу за страницей, записывая, зарисовывая, повторяя вызубренное накануне. Он работал, а вокруг резвились солнечные зайчики. Лейтенант морщился, отворачивался, пересаживался, но светящиеся весенние пальчики тянулись за ним, норовя выманить к звенящим ручьям и набухающим почкам.

– «Хирург должен быть молод и силен. – Когда не получалось сосредоточиться, Руппи принимался читать урок вслух. – Подобно искусному бойцу, он должен в равной степени владеть обеими руками и обладать той мерой жестокости, что позволяет делать необходимое, не поддаваясь опаснейшему врагу, имя коему жалость...»

– Руппи! – В неожиданно раздавшемся нежном голосе звучал упрек. – Что за ужасные слова?

– Мама? – Лейтенант торопливо захлопнул книгу. – Это трактат по медицине... Решил посмотреть.

– Тебе стало хуже? – бросилась к сыну герцогиня. – Ты такой бледный...

– Ничего подобного! – запротестовал бледный Руперт. – Ты говорила, что нужно написать бабушке, а она любит точность. Вот и пришлось выяснить, как называется то, что со мной было.

– Позови мэтра Томаса, – подсказала мама, – он продиктует, а эту книгу лучше отдать. Ее сочинил недобрый человек. Назвать жалость врагом?! Это... безбожно.

– Это иносказание, – вступился за фолиант Руппи. – Врач должен лечить, даже если это причиняет боль. Не прикажи адмирал цур зее проделать во мне еще одну дырку, меня бы уже не было.

– Не говори так, – попросила герцогиня. – Пожалуйста, никогда такого не говори...

– Не буду. – Руппи виновато прижал к губам прохладную руку и замолчал. Он слишком долго не был дома и отвык от матери, от того, что она вечно ждет худшего. «Рожденная в орлином гнезде горлинка»... Так называли единственную дочь Элизы Штарквинд. Нежную, кроткую, невероятно красивую. В детстве Руперт любил повторять за отцом, что нет волшебницы прекрасней Лотты, став взрослым, он в этом убедился. По крайней мере, никого красивее он не видел ни в Дриксен, ни в Талиге.

– Милый, – прошептала герцогиня, не отнимая руку, – забудем про твою книгу. Нам надо поговорить. Очень-очень серьезно. Я сяду?

– Конечно. – Руппи поспешно отодвинул злополучный трактат. Это придется пережить. Мама будет просить об отставке или хотя бы об отпуске по болезни, он скажет «нет» и будет повторять это «нет», пока, наконец, не придет письмо от Олафа или от бабушки. Слуги и сестры станут смотреть на него как на чудовище и убийцу, а мама – улыбаться и мертвым голосом говорить о ландышах и приданом Агаты и Деборы.

– Руппи, я не представляю... Не представляю, как тебе сказать. Ты будешь сердиться.

– На тебя? – бурно возмутился сын. – Никогда!

– Я очень виновата перед тобой, но ведь ты меня простишь? Пожалуйста, пойми меня. Я не могла поступить иначе...

– Мама, я никогда не стану на тебя сердиться. Ты просто не можешь быть виновата. Что случилось?

– Ты говоришь, что здоров, но я же вижу... Тебе нельзя на корабли, спроси мэтра Томаса... С легкими не шутят.

– Мэтр не хирург... – начал Руппи, но вспомнил, что у него есть более веский довод. – Не волнуйся. В море в этом году я вряд ли выйду. И никто не выйдет, у нас просто не осталось кораблей.

– Так у вас нет кораблей?

Она не сказала «какое счастье», только глаза засветились, словно вобрав в себя догорающую весну. Неудивительно, что в них тонула половина кесарии. Руппи заставил себя предать «Ноордкроне» и улыбнулся:

– Нет. – Северный флот уцелел, да и Западный не весь пошел на Хексберг, но правда маму не убедит. – Альмейда, шторм и паркетные мерзавцы списали нас на сушу.

– Какие мерзавцы?

– Фридрих с его швалью. – Ненависть вырвалась наружу пушечным ядром. – Их еще и не так...

– Руппи!

– Ты хотела знать, кто у нас мерзавец, я ответил. Могу объяснить почему.

– Не надо. – Теперь в ее глазах плакал дождь. – Я... Кузен – отважный человек.

– Тогда почему он так любит трусов?

– Не знаю... Я ничего не знаю и не хочу знать. Война и политика – это ужас. Бессмысленный и безбожный, но все от них без ума. Даже мама... Они и тебя заставили воевать.

– Меня никто не заставлял, мама. И вообще мы говорили о другом.

– Верно... Руппи, я сожгла твои письма. Я не могла тебя отпустить в таком состоянии, а ты бы помчался... Я тебя знаю, ты бы помчался!

– Куда? – Создатель, чьи письма она сожгла?! Отца, дяди, бабушки, Олафа?! – Куда я должен был мчаться?

– К своему Кальдмееру... Я думала, он тебя вызывает, я же не знала. Я забрала письма у Генриха и сожгла.

Генрих отдал бы ей сердце, не только чужое письмо. Да разве один Генрих? На седьмой год после свадьбы отец оставил армию, на девятый – отказался от псовой охоты, хотя мама никогда его об этом не просила. Она всего лишь умоляла об осторожности и не сходила с Надвратной башни – ждала... Теперь герцог Фельсенбург – второй канцлер, а мама боится уже Эйнрехта.

– Ты прочла их? – Олаф ждет помощи, а Руперт фок Фельсенбург читает трактаты и ждет писем. Сгоревших...

– Нет... Как бы я могла? Это ваши дела, я только хотела, чтобы ты еще побыл дома... Пока не поправишься.

Отец шутил, что Лотта готова заточить всех, кого любит, в Фельсенбурге, заполнить до отказа погреба и взорвать мосты. Чтобы все остались с ней. Навсегда и в безопасности. Если б не бабушка, Фельсенбурги и впрямь заперлись бы в своих горах среди вековых елей и бесчисленных родников. Руппи, во всяком случае, моря бы не увидел.

– Я знала, что ты рассердишься.

Он не сердится, просто нужно скакать в Эйнрехт. Немедленно. Теперь другого выхода нет.

– Мама, ну почему ты решила, что мы уйдем в море? Я же говорил, что Олаф... Адмирал цур зее поехал докладывать кесарю. У него нет свидетелей, кроме меня, а ты... ты представляешь, что он обо мне думает?! Все... Прости. Мне нужно собраться.

– Ты не можешь уехать.

– Я не могу не ехать, ты не оставила мне выбора. Если ничего важного, я переговорю с адмиралом цур зее и бабушкой и вернусь. Когда пришли письма?

– Первое месяц назад, второе через несколько дней... Не смотри так, пожалуйста.

Сегодня десятый день Молний! Молний! Олаф ждет ответа третью неделю!

– Кто их привез? Что им ответили?

– Не знаю, с гонцами говорил Генрих... Я тебе не сказала самого главного: у нас гости.

– Кто? – Через час его здесь не будет. Месяц! Закатные твари, месяц! В этом замке нельзя верить никому... Они из любви натворят больше бед, чем Бермессер из страха.

– Я потому тебе и сказала... – Губы герцогини дрожали, но жалость и стыд придут потом, когда он увидит Олафа и всё объяснит. – Я подумала, вдруг это связано, письма и... Она ведь никогда у нас не бывала, а теперь приехала и хочет тебя видеть. Именно тебя.

– Кто?

– Гудрун.

– Шварцготвотрум!

Только этой... девы тут и не хватало, но мама права. Гудрун заявилась не просто так. Принцесса всегда смотрела в рот Фридриху. Правда, его в Эйнрехте сейчас нет, зато остальные...

– Гудрун привезла письмо дяди Готфрида и его указ, – обреченно сказала герцогиня. – Он выражает тебе свою признательность...

– Пусть выражает, – махнул рукой Руппи и понял, что совершает ошибку, возможно, непоправимую. – То есть... Моя жизнь принадлежит кесарии! Мама, я – офицер и исполню свой долг там, где это потребуется.

Не заметить кружевного, метнувшегося к полным слез глазам платочка, было невозможно, зато можно было не броситься утешать... Попытаться не броситься.

3

– Ваши выводы, мэтр Лизоб? – На Жермона фок Варзов не смотрел. – Каково состояние генерала Ариго?

Генерал-штаб-лекарь многозначительно нахмурился, и Жермону захотелось запустить в него если не чем-то тяжелым, то хотя бы в изобилии украшавшими стол яблочными огрызками.

– Я бы предписал генералу покой, – возвестил медик, – хорошее питание, умеренное количество красного, именно красного вина, а через несколько дней – необременительные конные прогулки и, да простится мне подобная вольность, визит к благорасположенной к нему даме. Состояние раны удовлетворительное, особенно с учетом дорожной тряски, но генерал одновременно возбужден и утомлен не столько телесно, сколько душевно. Мой маршал, я неоднократно давал подобные рекомендации и вам, но они обычно оставались без внимания...

– О чем можно было бы и помолчать! – рыкнул Вольфганг. – Если говорить человеческим языком, генерал Ариго почти здоров?

– С учетом вашего и его характеров – да.

– Прекрасно. Можете отправляться по своим делам.

Штаб-лекарь поджал губы и неспешно покинул столовую какого-то купца, волею судеб ставшую маршальским кабинетом. Лизоб был занудой, но в своем ремесле разбирался. Если такой велит старику отдыхать, надо отдыхать.

– Вот теперь здравствуй! – Варзов грузно поднялся и вдруг крепко обнял Жермона. – Спасибо... За то, что жив... И за Ансела!

– Мой маршал... Леворукий! – Ариго растерялся и почему-то уселся, уставившись на разбросанные по сукну грифели и яблоки. Что отвечать и куда деваться, он не представлял. Рядом заскрипело – командующий устраивался в своем кресле.

– Как только сможешь, – объявил он, будто продолжая старый разговор, – снова получишь под командование авангард. Основу составит то, что привел Ансел. От Аконы подошли резервы: комендант города вычистил все, что мог, поэтому из состава главных сил смогу выделить еще два полка пехоты. Не новички – обстрелянные бойцы, «фульгатов» тоже подкину... Задача будет старая – безобразничать на коммуникациях Бруно. Мне не нравится, что инициатива за ним. Первое столкновение мы проиграли и с тех пор только и делаем, что утираемся. Пора что-то предпринять.

Жермон кивнул. Осознание собственной правоты не радовало все сильнее. Уж лучше бы Бруно остался прежним, не портящим борозды медлительным и предсказуемым быком, а сам он – излишне мнительным генералом.

– Райнштайнер тебя уже просветил?

– Да.

– И что думаешь?

Будь у Жермона свое мнение, он бы его отстаивал настойчивей, чем прошлый раз, но мнения не имелось. Бруно мог вернуться в свою борозду, а мог выкинуть что-то неожиданное. Генерал Ариго не стал ясновидящим, а веры в то, что другие видят дальше и больше, убавилось. Прошлый раз он угадал, да и то не сразу, а от ощущения того, что все пойдет не так, как ожидалось, толку мало, скорее наоборот. Не верить начальству, не знать, что делать, ждать от противника неожиданного и умного хода... С таким настроением не авангард водить, а подавать в отставку!

– Я не представляю, что затевает Бруно. – Ариго заставил себя смотреть в отечное лицо маршала. – Я и у Хербсте не знал, просто не верилось, что он так... так чтит Пфейхтайера.

– Хорош! – Вольфганг неожиданно усмехнулся. – Хорош братец! Сестра регентом стала, а он про дриксов! Может, хватит злиться?

– Я не злюсь, – растерялся Ариго, – просто... как-то не подумал. Там у них – свое. С Раканом вышло удачно, но нам помощи все равно пока не будет, разве что от Савиньяка. Конечно, я постараюсь расстроить коммуникации Бруно, но на большее не способен.

– К Леворукому! – Фок Варзов с такой силой оттолкнул грифель, которым постукивал по карте, что тот, расшвыряв собратьев, докатился до края стола и свалился. В пыль и яблочные огрызки. – Я не знаю, Райнштайнер не знает, ты не знаешь, а кто знает? Хорст?! Будешь гонять «фульгатов» и думать... Понял у Печального Языка, поймешь и здесь. Если выбросишь из головы две дури. Первую – что другие умнее тебя, и вторую – что я расстроюсь, если дураком окажусь. Не расстроюсь, если вы с Ойгеном будете умными. И не только вы... Что ты о своих думаешь? Карсфорн, Берк, Рёдер, Гирке, Придд, как они? Ансела я уже оценил. Оказавшись в тылу у дриксов, действовал решительно и вместе с тем осмотрительно. Молодец. Я написал Рудольфу. Прошу для Ансела и Гирке – по «Охоте» ^[21], для тебя – «Франциска». Серебряного... ^[22]

– Нет! – Так Жермон еще не орал... – Мой маршал, я исправлял положение, которое сам же и допустил. Я не заслуживаю награды, но я ходатайствую о Талигойской Розе для полковника Придда. По... совокупности личного мужества и... принятия решения, определившего исход столкновения.

– Значит, приказ Гирке о конной атаке отдал Придд? Из рапорта Ансела можно сделать разные выводы. Похоже, Джордж сам не уверен.

– Да, Придд. Я... поделился с ним своими сомнениями. Мы говорили о неожиданностях и о том, что к ним следует быть готовыми, но выводы Валентин сделал сам. И сам же решил, как надо действовать. Мало того, Придд дважды ходил на разведку на дриксенский берег. То, что он нашел, окончательно убедило меня оставить форт. Он заслуживает награды, кроме того, парню будет с ней легче жить. Не хотел бы я родиться «спрутом» и оказаться в талигойской армии.

– А он взял и захотел. – Маршал крякнул и полез под стол за грифелем; Жермон сперва почувствовал себя свиньей, потом вспомнил, что нагибаться ему нельзя, но ощущение собственного свинства никуда не делось. Фок Варзов вытащил грифель и яблоко, которое и обтер полой мундира. – Кто отпустил Придда на тот берег? Ты?

– Его некому было отпускать. Меня накачали какой-то дрянью, а больше генералов в лагере не имелось. Я бы на его месте тоже пошел, но вот сообразить, куда идти... Не уверен, что сумел бы.

– У тебя мозгов понять, что с Бруно не все просто, хватило. У молодого Придда хватило. У меня – увы... Уж не знаю, радоваться тому, что до Ойгена тоже не дошло, нет ли... С одной стороны, вроде как возраст ни при чем, с другой – плохо, когда командующий гусей не ловит. А «Франциска» своего ты получишь. Или... пиши рапорт и отправляйся отсюда хоть к кошкам, хоть на свой Агмарен!

4

Сколько офицеров мечтало привязать к своему эфесу ленту «Прекрасной Гудрун»! Удостаивались этого немногие: дочь кесаря никогда не одарила бы труса, а сердце не позволяло ей отличать врагов Фридриха, те же, кто сочетал преданность «Неистовому» с воинской доблестью, были наперечет. Руппи на подобный подарок не рассчитывал, и все же лента цвета штормового моря лежала на его укрытых медвежьим одеялом коленях.

– Я не могу ее принять. – Руперт поцеловал иссиня-черную шелковую полоску и вновь протянул Гудрун. Было немного жаль, но мертвый Зепп заслуживал награды больше выжившего Фельсенбурга, и к его гибели приложили руку друзья Фридриха.

– Потому что мы родичи? – усмехнулась Гудрун. – Какая глупость! Храбрость может быть в крови, но подвиг совершают сердце, разум и рука. Не думаешь же ты, что отец прислал тебе «Лебедя», потому что ты его внучатый племянник?

Этого Руппи не думал. Кесарь старался быть справедливым, а может, и был таковым, но он судит о Хексберг с чужих слов.

– Я жив, потому что погибли другие. Вот для них... Для фок Шнееталя, Бюнца, Доннера мало даже «Северной Звезды» ^[23], а я не достоин ни «Лебедя», ни вашей ленты.

– Вернер и Амадеус утверждают обратное, – не согласилась принцесса, – а я им верю. И зови меня на «ты», я не желаю считать себя твоей теткой, пусть и двоюродной! Я еще не старуха, а ты уже не ребенок.

Руппи обещал матери быть сдержанным. Это же он обещал и себе, понимая, что ссора с «Девой Дриксен» ни к чему хорошему не приведет.

– Хорошо, – выдавил из себя лейтенант, – я попробую.

– Попробуй, – подзадорила она. – Ты стал очень красивым, хотя для мужчины это неважно. И для меня неважно, но ты стал воином, вот что мне нравится. Никогда бы не подумала, что сын Лотты выберется из колдовского озера.

– Я не зачарованный, – попробовал отшутиться воин. – Мое дело офицерское.

– Это-то меня и удивляет. Слезы держат мужчин сильнее цепей, а кузина знает, когда их проливать. – Гудрун улыбнулась и вздернула подбородок. – Это я никогда не плачу; наверное, мне следовало родиться мужчиной, как и тетке Элизе. Она меня не переносит, потому что мы похожи, только мне нравится быть «Прекрасной Гудрун». Эти яблоки сладкие?

– Не очень.

– Неважно. – Принцесса ухватила желто-красный шар. – Твой Кальдмеер когда с ума сошел? Когда его реем стукнуло или когда в вас стреляли?

Белоснежные зубы впились в блестящую кожицу. Брызнул сок. Гостья смеялась и грызла яблоко, а Руппи думал. Быстро и четко, словно на учениях. Смерть Руперта фок Фельсенбурга была выгодна лишь Бермессеру и Хохвенде. Убийство не удалось. Олаф добрался до Эйнрехта, и кесарь его выслушал, иначе бы Гудрун здесь не было. Олаф написал своему адъютанту. Любимому внуку сестры кесаря. Будущему «брату кесаря» ^[24]. Свидетелю. Письма сгорели, но об этом знает только мама. Гудрун может догадываться, что Ледяной написал в Фельсенбург, а может и знать, если за гонцами следили. Нет, тогда бы письма перехватили...

– Обиделся за своего долговязого? – Дочь кесаря отложила яблоко. – Не люблю такие... Будь или кислым, или сладким, а они... как тряпье. Не обижайся, я, как ты знаешь, врать не люблю. Кальдмеер в свое время был хорош, но ему пора на покой. На пару с Бруно; впрочем, деду следовало уйти раньше. Это кесарями остаются, даже выжив из ума, а полководцы старше пятидесяти способны только топтаться на месте и проигрывать. Фрошеры это поняли и с тех пор побеждают. Ворон стал Первым маршалом в тридцать один, у старичья хватило ума потесниться, но мы же не фрошеры! Мы не можем оскорбить заслуженных людей недоверием, а они губят кампанию за кампанией...

– Хексбергский поход погубили те, кто проглядел Альмейду. – Надо быть спокойней и равнодушней. Или не надо? Проигравшие всегда ищут виноватых, а тут и искать нечего.

– Они уже ответили, хотя откуда тебе об этом знать... Или все-таки знаешь?

– Я не знаю почти ничего, – совершенно честно признался Руппи. – Кроме того, что говорят в ставке Бруно, но сухопутчиков волнуют только их делишки.

Принцесса поправила знаменитые косы. Та, в которой не было ленты, совсем расплелась, окутав хозяйку золотыми волнами, и тут Руппи сообразил, кого ему напоминает Гудрун. Корабельную фигуру. Статную, пышногрудую, с прекрасным гордым лицом и... вырезанную из цельного дерева. Художники дошли до этого раньше. С дочери кесаря год за годом рисовали и лепили то Победу, то Правосудие, то Мудрость, то саму Дриксен...

– Отцу понадобится разгром еще и на суше, чтобы он перестал жить вчерашним днем, – изрекла фигура. – Неужели ты ничего не знаешь?

Не верит, и хорошо. Пусть думает, что он знает и хитрит, а он хитрит, не зная.

– Матушка думает, что мне еще рано получать письма. – Теперь за яблоко взялся Руппи. Гудрун не соврала – оно было безвкусным.

– Уж не хочешь ли ты сказать, что подчинился? После всего?..

– Я не огорчаю матушку, – ушел в туман Руппи. – Если ты мне расскажешь что-нибудь любопытное, я ей в этом не признаюсь. И ты не признавайся.

– Обещаю! – Гудрун с деланым испугом оглянулась и подмигнула. – Давай поговорим о Хексберг. Отец верит Кальдмееру, а я – Вернеру. На первый взгляд можно подумать, что один из них лжет, а я думаю, что правду говорят оба. Вернее, то, что считают правдой.

Зепп знал бы, что на такое ответить, Арно – тем более, но Руппи вспомнил молодого талигойского подлеца и лишь удивленно поднял бровь.

– Я расскажу тебе, что я думаю, а ты скажешь, права я или нет.

– Конечно. – Если б только мама не сожгла письма Олафа, хотя что теперь об этом...

– Вы с Амадеусом отплыли к купцам, – начала Гудрун, – потом он заметил, что в море что-то не так. Вы повернули к... забыла, как вы зовете первый из первых кораблей, но ты меня простишь.

– Мы не поворачивали. – Вначале он станет говорить правду, а дальше как получится. – Шаутбенахт Бюнц потребовал, чтобы мы пристали. Он сообщил об Альмейде и предложил подняться на борт. Генерал Хохвенде отказался и потребовал доставить его к Бермессеру на «Звезду веры». Я подчинился этому приказу.

– Именно! – непонятно чему обрадовалась корабельная фигура. – Пока вы плавали, Вернер передал Кальдмееру сигналами, или как это у вас называется, что взятие Хексберг сорвалось и нужно спасать флот. Вернер понимал, что торговцы обречены, но линеалы еще можно увести, их гибель обошлась бы Дриксен слишком дорого. Кальдмеер не соглашался, Вернер настаивал. В конце концов адмирал цур зее велел Вернеру убираться со своими советами к кесарю. Глупо, конечно, но Вернер счел это приказом, и тут появились вы... Я знаю, что тебе предлагали уйти на «Звезде», да и кто бы, зная Лотту, не предложил... Ты предпочел вернуться к адмиралу, но тот уже был ранен и контужен. Кальдмеер забыл о споре с Вернером и отданном приказе и подумал, что тот ушел по собственной воле. Ничего удивительного. Возраст, холод, удар реем... Удивительно, что он вообще что-то помнит.

Какой высокий слог! Бермессер не удрал, не сбежал, не дезертировал, а «ушел по собственной воле». Только словесные выверты не спасут от виселицы, а она маячит на горизонте, иначе зачем все эти сказки?

– Что думает кесарь? – Удерживать взгляд озерно-синих очей было непросто, но Руппи справился. – Генерал Хохвенде и вице-адмирал Бермессер должны были докладывать первыми.

– Понимаешь, – принцесса не опустила глаз, но замялась, подбирая слова, – понимаешь... Они сделали глупость, хоть и благородную. Когда стало известно о гибели флота, Вернер скрыл свой спор с Кальдмеером. Все решили, что адмирал цур зее погиб вместе с кораблем. Выпячивать его ошибки было бы бесчестно, и Вернер доложил, что Кальдмеер отправил его в Метхенберг, потому что он бросил личный вызов адмиралу Вальдесу. Офицеры «Звезды» это подтвердили. Под присягой. Теперь это обернулось против них.

Значит, кесарь дал делу ход. Готфрид может соглашаться, может идти на уступки, но лишь до поры до времени.

– Кесарь, – тихо и медленно произнес Руппи, – верит адмиралу цур зее.

– Да, – признала Гудрун. – Вернера и его офицеров взяли под стражу, Амадеус пока дома без права покидать Эйнрехт. Их ждет высший Морской суд, но до него можно не доводить, если твой адмирал возьмет свои обвинения назад. Ты сможешь освежить ему память. Если захочешь.

– Как? – удивился Руппи. – Я был с генералом Хохвенде и не мог видеть флагов.

– Главное, ты знаешь, что они были. Если ты скажешь это Кальдмееру, он поверит, даже если не вспомнит. Этот оружейник упрям, но честен. Для него главное – флот. Нужно как можно скорее залечить рану. Вернер с Амадеусом это понимают не хуже Кальдмеера. Они отдадут верфям свой годовой доход.

Итак, им предлагают мир, причем почетный. Никто не виноват, все честно сражались во имя Дриксен и кесаря и навеки покрыли себя славой, только мертвые мертвы, а подлые – подлы. Будь на месте Гудрун Бермессер или Хохвенде, Руппи бы не сдержался, но Гудрун была всего лишь влюбленной в кузена принцессой, не видавшей моря и не знавшей ни Зеппа, ни Адольфа, ни Доннера с Бюнцем. Она помогала друзьям Фридриха и уж точно не посылала к Зюссеколь стрелков.

– Если б я видел сигналы, – словно про себя пробормотал Руппи и едва не закричал от радости, потому что вошла герцогиня. Разговор откладывался до лучших времен. – Мама, Гудрун не нравятся наши яблоки.

– Зато здесь очень живописно. – Гудрун заговорщицки подмигнула Руппи. – Не помню, когда мне дышалось так легко. Я вновь себя чувствую юной девушкой. Даже не девушкой, горной ланью... Руппи обещал показать мне окрестности, я мечтала о такой прогулке всю жизнь.

– Ты обещал? – В материнском голосе был упрек. – Мне ты тоже обещал... Гудрун, Руппи еще слишком слаб, чтобы служить провожатым.

– Я не спешу, – улыбнулась гостья. – Знали бы вы, как я устала от Эйнрехта. В нем не заметишь ни прихода весны, ни ее ухода. То ли дело в горах... Фельсенбурги не прогонят бедную родственницу?

– Из Фельсенбурга не прогоняют близких, – тихо откликнулась мама. – Ты прогостишь столько, сколько хочешь.

– А я в этом и не сомневалась. – «Корабельная фигура» чмокнула «волшебницу» в щеку. – Решено! Я дождусь цветения боярышника и спрошу весну, что нас всех ждет.

Глава 2
Бордон. Предместья Бордона Талиг. Надорский тракт

400 год К.С. 11-й день Весенних Молний

1

Капитуляция Марселю в целом нравилась, несмотря на неприлично ранний час. Бордоны так старались... За ночь на полпути к городу вырос навес от солнца, куда притащили столы, стулья и даже ковры. К оговоренному времени все было готово, о чем и доложил хмурый, но очень вежливый мужчина с бляхой на груди. На бляхе был выбит дельфин; Валме вспомнил Котика и решил заказать для него такую же, но с силуэтом Эвро. Не подозревающий о планах виконта бляхоносец испросил подтверждения времени начала переговоров и удалился. Виконт, исполняя особое, хоть и не порученное ему поручение, лично проводил бордона до садовых ворот и вернулся на террасу. Он был собой недоволен: письмо Франческе все еще существовало лишь в воображении. С посланием Елене было проще: Марсель честно описал взятие равелина и свои похождения, включая пение, от коего маэстро Гроссфихтенбаума хватил бы удар, а потом, увлекшись, изобразил рондель о любви. Стихи сплошь состояли из зарифмованных вздохов будущей супруги фельпского наследника. Два разбитых сердца в одном палаццо – это будет очень мило, то есть, простите, очень печально...

– Виконт! – Адмирал Джильди явился при полном параде, и на нем тоже была бляха! С птице-рыбо-еще-не-Юлией. Марсель торопливо вскочил. Герцог запротестовал, но совершенно неискренне, ему нравилось если не править, то царствовать. Валме порадовал высокого гостя приличествующей случаю глупостью, и тут союзники и соратники пошли косяком. Ургот в коричневой мантии, алаты в своих алых с золотом доломанах, Заль в шляпе, Герард с видом то ли новобрачного, то ли только что научившегося подавать лапу пса... Рокэ с Савиньяком явились последними. Вместе они выглядели еще шикарней, чем по отдельности, причем на челе Эмиля отчетливо проступали следы той самой думы, что некогда омрачила гривастое окно грез урготской ласточки. Марсель, вспомнив посольское прошлое, изящно поклонился и пристроился к Алве. Тот не заметил, следовательно, одобрил.

– Мой маршал! – Герард в своем мундирчике был ужасно мил. – Бордоны вышли из ворот пять минут назад.

– Идемте, господа. – Рокэ поискал глазами Джильди. – Герцог, поскольку его величество Фома отсутствует, процессию следует возглавить нам с вами.

– Но...

– Вы – пострадавшая сторона, – напомнил Алва. – И к тому же никто из нас не получит большего удовольствия. Для нас это политика, для вас – возврат долга со всеми процентами.

– Благодарю! – Нет, лицемерие все же не адмиральская наука.

Савиньяк пошел рядом с графом Марту, изящно заговорив о погоде. Марсель подмигнул Герарду и поправил воротник. Волосы он решил не распускать. Будь они в какой-нибудь солидной столице, это могло бы стать модным, но в походе моды не сделать.

Золотистый навес приближался. Бордоны уже торчали на ковре. Четверо дожей в складчатых одеяниях разных цветов – от почти белого до почти черного. Выглядело это недурно, всяко лучше рукавастого гимнетского безобразия. Вместе с дожами явилось с полдюжины адмиралов и генералов для солидности и стайка бордонских дев – для красоты. Валме не успел должным образом оценить облаченную в целомудренное белое платье Софию, как из-за дожеских спин с восторженным поскуливанием выкатилось нечто в венке из розовых роз и принялось рассыпать цветочные лепестки, норовя подобраться поближе к Алве. Марсель узнал Клелию.

2

Теперь Дикон держался посреди отряда. Юноша очень надеялся, что Блор поверил объяснению о ящерице на камне и желании проверить пистолеты. Выглядеть глупцом в глазах неразговорчивого полковника не хотелось, но допущенная оплошность была ерундой по сравнению с не желавшим уходить страхом. Ричард управлял конем, что-то иногда говорил, выслушивал ответы, и все это – продолжая ощущать холодный полусонный взгляд. Лошади вели себя спокойно. Расспрашивать людей Дикон, памятуя о своей выходке, не рискнул.

Смутные страхи присущи женщинам, особенно в интересном положении, но мужчина и воин идет вперед, не опуская глаз даже при виде смерти. Правда, Нокс перед последней своей поездкой заговорил о ржавой луне, но он просто удивлялся. Сюзерен в день гибели сперва был счастлив обретением меча, потом злился на Левия. Удо казался раздраженным и подавленным, но иначе в его обстоятельствах и быть не могло. Рихард, тот думал только о сражении. Джеймс Рокслей спорил с «Каглионом» и дразнил беднягу Дейерса... Все были такими обычными, разве что Фердинанд в Багерлее, но бывший король, что бы ни врал Инголс, покончил с собой. Альдо было незачем убивать Оллара, просто самоубийство короля унижает подданных, и толстяка превратили в жертву. По-своему это правильно, но зачем лгать регентскому совету? Ради Катари? Она, к несчастью, эсператистка, а эсператизм настолько далек от понятия Чести, что объявил самоубийство непростимым грехом, но можно было собрать совет втайне от королевы, взять клятву молчать и сказать правду. Это было бы достойно, а слово сдержал бы даже Карваль: человеку Сильвестра не пристало порочить Оллара. Остальные тем более пощадили бы чувства Катарины и оказали покойному последнюю услугу.

Каким бы нелепым ни был Фердинанд, он освободил от себя и свою жену, и своих подданных... Как все же глупо и подло называть грехом то, что может быть и подвигом. Кинься последний Эрнани на меч сам, он был бы достоин уважения, но он струсил и погубил своей трусостью лучших рыцарей Талигойи...

– Монсеньор... слышите?

Чужой взгляд беззвучен, он липнет к телу мокрой рубашкой, вызывая дрожь, но рубашка может высохнуть... Или Блор просто путается в понятиях? Простолюдины и даже ординары часто говорят «видеть» и «слышать» в смысле «понимать» или «чувствовать».

– Нет, я ничего не слышу. В чем дело?

– Нас догоняют. Довольно большой отряд...

– Откуда ему здесь быть? – Даже если это враги, они позади. Они не станут молчать и смотреть.

– Не знаю, монсеньор. Чтобы нас вернуть, довольно одного гонца, хотя один человек по нынешним временам может и не добраться...

– Слухи о дорожных опасностях преувеличены. – Сейчас любят болтать о том, как хорошо было в Талиге. Еще немного, и времена Фердинанда объявят золотым веком. Про драгун в Надоре и заполыхавшую от «великого счастья» Эпинэ забудут.

– Я так не думаю, монсеньор. На большой отряд мародеры не нападут, но одинокого путника или безоружных крестьян не упустят. Дороги пусты, потому что люди боятся ездить, тем более с товарами. Что там, Саймон?

– Кажется, ноймары. Багровые с серым... Около полусотни, идут кентером.

Что тут делать ноймарам, кроме как убивать? Повелитель Скал исчезнет вместе со своим отрядом, а спишут на мародеров, ведь на этом тракте уже пропало несколько обозов. А может, и того веселее – объявят попавшими под обвал. Не выйдет!

– Блор, отрядите двоих посмышленей вон в ту рощу. Пусть не вмешиваются, что бы ни произошло. Если с нами что-то случится, пусть скачут в Олларию с докладом к... – К кому? Катари такие новости могут убить... – К герцогу Эпинэ и графу Глауберозе. Но сперва пусть вывезут графа Штанцлера.

– Монсеньор, неужели вы...

– Я допускаю все, – отрезал Ричард и понял, что невольно цитирует «Благого убийцу». – Поворачиваем навстречу. Первыми не нападаем, но будем готовы ко всему.

– Простите, монсеньор, но они вряд ли собираются нападать, по крайней мере сейчас. Ноймары – бывалые воины; нас бы зажали самое малое с двух сторон. Скорее всего, на переправе через Данарок.

– На переправе мы бы приняли меры, а тут будем думать именно то, что вы и подумали.

Мерзкий враждебный взгляд, серый камень в кустах диких роз... Это просто предчувствие, предчувствие, о котором мужчина не скажет никому и никогда, но оно бывает у многих. Серый камень предупреждал, он чуял погоню и кричал об угрозе, но чужой язык понимать трудно, даже если ты Повелитель Скал и с тобой говорит твой подданный. А ноймары погорячились. Полсотни на четыре десятка – это не преимущество. С таким перевесом северян не перебить и уж тем более не взять в плен. Или «волки» рассчитывают, что Блор выдаст своего герцога, а то и продаст? Блор начинал с Люра, такие не продаются!

Ричард развернул Сону и молча направился навстречу погоне. Не обнажать оружие раньше времени он научился еще в Сагранне. Если ноймары замыслили убийство, пусть обнаружат свои намерения. Чтобы не было кривотолков, чтобы никто не сказал, что «волки» мирно ехали к Лукку и на них напали люди Окделла.

Задние ряды расступались, пропуская Ричарда к серо-багровым. Солдаты были спокойны, они не ждали подвоха. Север потому и бьют в спину, что он не способен на подлость даже в мыслях. Как тихо... «Небеса, не желая крови, замирают в ужасе зимнем...» Тут Веннен ошибается. Те, кто смотрит на нас из своей вечности, крови не боятся. Они желают знать, достойны ли мы их внимания.

Смотрят и ждут небеса, смотрят и ждут разбросанные по полю валуны, трусливо гнутся травы, клубится пыль. Ноймары не скрываются, идут походным строем. С Алвы бы сталось напасть, не перестраиваясь, но его учили... Рудольф Ноймаринен и учил! То, что «волки» не выказывают враждебных намерений, ничего не значит. Ничего.

– Монсеньор, – догнавший Блор поднимает трубу, рассматривает приближающийся отряд, – разрешите выехать навстречу.

– Спасибо, но им нужен я.

А это мысль. Выехать одному, как это сделал отец. Пусть попробуют схватить или убить на глазах сорока ветеранов.

– Вы отрядили людей в рощу?

– Да, но, по-моему, это излишне.

– Сейчас проверим.

– Я не намерен отпускать вас одного.

– Значит, вы не считаете мой приказ излишним?

– Но...

– Святой Алан, оставайтесь на месте!

Шагом. Парадным шагом, как на коронации. Спокойно. Шляпа сидит хорошо. Да как бы она ни сидела, поправлять уже поздно. Ноймары и не думают останавливаться. И менять аллюр тоже не собираются. Да, это они... Сомнений нет, на таком расстоянии не ошибешься. Серый конь, почти такой же, как у Придда... Как же некоторые любят серятину! Но в седле предводитель держится сносно, хорошо держится... Поднимает руку, останавливая своих. Эрвин Литенкетте?! Чего он хочет? Поединка? Окделл согласен и на линию. Их спор в самом деле пора разрешить.

– Добрый день, сударь. Не ожидал встретить вас в этих краях.

– Я в более выгодном положении. Эпинэ сказал, что вы отправились смотреть обвалы. Я намерен составить вам компанию.

– Вы полагаете, я не в состоянии сосчитать беженцев?

– Я полагаю, вы не в состоянии доложить сразу ее величеству и герцогу Ноймаринену.

– Вы намерены после... инспекции...

– Вернуться к отцу и еще успеть повоевать. Не кипятитесь, я не покушаюсь на ваши столичные привилегии. Если желаете, поедем порознь, хотя это довольно глупо.

Твоя ошибка или чужая хитрость? Все говорит за то, что прав Блор, но проклятый взгляд... Он и не думает исчезать.

– Я с вами согласен. Не стоит выказывать солдатам то, что их не касается.

3

Маршал Савиньяк сдернул с головы шляпу и, целя в очередного мраморного дельфина, швырнул ее наискось через всю немалую комнату. Попал. Нос дельфина скрылся в тулье, и герб Бордона превратился в гриб с рыбьим хвостом. Эмиль зло расхохотался, избавился от маршальского мундира и уселся у маленького столика, на котором красовалось блюдо с нектаринами и изрядно ощипанным виноградом. Делать было нечего. Впервые с того дня, когда пришел приказ о деблокировании Фельпа. Разумеется, Эмиль понимал, что безделье не затянется. Вечером подпишут капитуляцию, и начнется... Разоружение гарнизона, охранение славного и – главное – такого богатого города, подготовка к маршу. Куда именно предстоит отправляться, Савиньяк пока не знал, но надеялся к концу лета оказаться в Придде.

Маршал щипал виноград и прикидывал дорогу. Очень хотелось повидать мать, причем не мимоходом на постоялом дворе, а дома. Покинуть армию на марше через мирные графства – не столь уж большое преступление, а придержать коня возле украшенных оленями ворот тянуло до дрожи. Раньше такого не случалось: Эмиль любил уезжать так же, как и возвращаться, но устраивать себе до конца кампании отпуск в голову не приходило...

Стукнула дверь. Опять визитеры, и ведь приказал же! Хотя Джильди никто хватать за мундир не станет, а ургота – тем более.

– Я думал, ты уединился с дамой. – Алва своим появлением удивлял не только врагов. – Исходя из принятых тобой мер.

– Решил мне помочь? – Значит, собака, кошка, цыплята и зерно уже на другом берегу. Быстро.

– Почему бы и не помочь? В надежде на ответную любезность, разумеется. Но ты, как я понял, уединился не «с», а «от». Сожалею, не получится. У нас может не найтись другого времени для разговора.

– Прошлый раз ты великолепно обошелся приказами.

– Не так уж великолепно, раз ты даже вина не предлагаешь. Где?

– В буфете. Если они согласились, прими мои поздравления. Не думал, что Джильди окажется столь уступчив.

– Ну должен же был Валме с ним за что-то пить, пока не заметил, что мы с тобой непристойно воздержанны.

– Валме изменился.

– Просто похудел и стал чаще кусаться, но зубы у него фамильные. Изменился ты.

– Просто остался без помощи. Когда выступать и куда?

– А что сам думаешь?

– Тяжелее всего фок Варзов.

– Да, на севере тяжело. Боюсь, мы даже не представляем, до какой степени, но проиграть, по-настоящему проиграть мы можем только на юге.

– Как? – Удивление заставило перейти проведенную при встрече черту, ну и кошки с ней! – Гайифе сейчас не до нас, твои родичи об этом позаботились.

– Кэналлоа в кровном союзе с Агирнэ, но это не значит, что Талиг в дружбе со всеми «звездами» и тем более – с Зегиной. Ты же знаешь, багряноземельцы любят друг друга не больше, чем талигойцы, гайифцы и вариты. Всей разницы, что они по некоторым причинам верны данному однажды зароку. Если мориски сочтут его неважным, Померанцевое море очень скоро назовут Кровавым. Зегина сожрет Гайифу с Кагетой и захочет большего, а Агирнэ понравится воевать на чужих берегах... Нарушенный запрет – уже не запрет.

– Тогда зачем ты их звал?

– Я их не звал, хотя бывшему Золотому договору полезно считать именно так. На самом деле я просил своих родичей удержать Зегину от прыжка, но все, что они смогли, – это прыгнуть вместе, втянув в войну еще и Садр.

– Значит, теперь их надо выгонять? И кому? Нам?

– Не обязательно. При хорошем раскладе мориски уберутся за Межевые острова по тем же причинам, по которым явились. В Багряных Землях еще не докатились до подгребания веры под свои делишки, видимо, потому, что не столько веруют, сколько помнят, так что скверна, которую они выжигали в Агарисе, вполне может существовать. Куда более скверно, прости за дурной каламбур, что скверна почти наверняка есть в Олларии.

– Рокэ, – Эмиль, как и все знавшие Алву, время от времени бурчал, что он свихнулся, но до сегодняшнего дня не предполагал подобного всерьез, – ты в себе?

– Не больше, чем пара Валмонов. Подумать не хочешь?

– К Змею! То, о чем ты говоришь, еще гаже политики. Чтобы все это уразуметь, Ли и то понадобится поболе двух часов с тобой и полдюжины кэналлийского, а меня зовут Эмиль. Так что считай меня Вейзелем и говори, что взрывать. Озеро? Горы? Эту кошачью Паону, пока в нее не ворвались зегинцы?

– Ты хотел на север, ты туда и пойдешь. – Алва поморщился. Мать была права, когда писала, что злиться на Рокэ сейчас дело дурное. – Рудольф беспокоится за фок Варзов, я склонен с ним согласиться, эту войну старикам не выиграть. Я подписал приказ, так что ты теперь – тайный маршал Запада. Увидишь, что фок Варзов ошибается, станешь явным. Если будешь со стариком согласен, держи бумаги при себе. Хорошо бы он ушел на покой сам и с победой. Заслужил.

– Ты делаешь из меня Ли.

– Ли потребовал бы полномочий сам. Ты уже думал про Бруно?

– Не слишком. А ты?

– Бруно спит и видит генеральное сражение. Соответственно, для нас лучше всего размазать дриксенскую армию от Доннервальда до Хексберг. Пусть Бруно кажется, что он почти победил, пусть занимает города и оставляет там гарнизоны. Будет замечательно, если к твоему прибытию «гуси» все еще будут гоняться за Западной армией... Только боюсь, тебе придется решать на ходу и считать при этом высшей инстанцией себя. Рудольф очень хвалит Ариго, но тот слишком привык подчиняться. Он может найти выход, но не станет настаивать, если фок Варзов или Рудольф скажут «нет». Ты себе подобной вежливости позволить не можешь.

– Я невежлив. – Вот она и начинается, твоя первая настоящая война. Сейчас, в этом дельфиньем садке, который уже не важен! – В двадцать лет я мечтал получить армию, но в одиночку не провел еще ни одной кампании. Бордон был первой, и я чувствовал себя здесь каким-то Капрасом...

– Капрас не так уж плох. Беднягу сожрали политика и морская неудача, но ты не Капрас даже с Марту и Джильди на шее, ты – Савиньяк. Изволь соответствовать. За руку тебя водить больше некому, но на севере и политики нет. Есть война, так что справишься. Даже если найдешь разбитую армию и резвящихся в Марагоне дриксов.

– Я предпочел бы найти неразбитую армию, но кого это волнует? – Виноград был уже ощипан, и Эмиль взялся за нектарин. Ворон продолжал пить. Все было как перед Ренквахой. Все, кроме них самих. – Когда мне отсюда убираться?

– Как только разоружишь гарнизон и корабли. Кого оставлять для поддержания порядка, решай сам, но искушению подобным образом избавиться от Заля не поддавайся.

– Тогда мне придется его пристрелить.

– Заслужит – пристрелишь, но разумней вернуть его на Кадельский рубеж, благо с той стороны ничего паршивого не ожидается. Наиболее приличные полки забери. Кого-то можешь оставить и здесь. У тебя с учетом южных резервов и алатов наберется тысяч сорок, вполне прилично. Пойдешь форсированным маршем через Эпинэ и далее вдоль Кольца Эрнани. По всему пути до Фебид будешь оставлять заставы.

– Зачем?

– Ты, кажется, хотел приказ и не хотел подробностей.

– Теперь хочу. Мы блокируем Олларию? За какими кошками?!

– Спроси Валме. Время у вас будет, мне еще надо разобраться с родичами.

– Я рад, что ты нашел с кем шептаться в отсутствие Ли, но либо мне объяснишь ты, либо никто. Приказ я выполню в любом случае.

– А я хотел посоветовать тебе спросить при случае еще и мать...

– Она знает?!

– Она знает одно, Валме – другое. Он, кстати, додумался до всего сам. Валмоны не любят чего-то не знать, но в данном случае не знаем ни он, ни я. Мы оба сделали выводы. Одинаковые, но подтвердить их может лишь то, что покойный Альдо величал Зверем. Если удастся его не выпустить, мы ответа так и не получим. Не удастся – значит, все предосторожности пошли прахом. Что такое Зверь, я не знаю, но Гальбрэ ты видел. Там был окруженный садами город. В самом деле был.

Глава 3
Талиг. Оллария. Надорский тракт

400 год К. С. Ночь с 12-го на 13-й день Весенних Молний

1

Ноха вырастала черной стеной, врезаясь в еще синее, но уже звездное небо. Робер придержал разогнавшегося Дракко, который раз вглядываясь в то, что так и не получил магнус Истины. Сумерки неотвратимо оборачивались тьмой, но лошади в этот раз не протестовали. Сам Эпинэ тоже не чувствовал ни страха, ни отвращения, только досаду, что и эту ночь они с Марианной потеряют. Призрачные зеленые столбы и незримый колокол не вызывали даже любопытства, но Эрвин просил отыскать хоть что-нибудь, объясняющее приказ Алвы, и Иноходец честно искал. Начал он с Лаик, где не нашлось даже сожалений об ушедшей юности. Для очистки совести Робер велел перерыть здание от подвалов до чердаков. Новый комендант, бывший кавалерист, потерявший в схватке с мародерами глаз, поклялся поставить Лаик дыбом, но это было бесполезно, как и визит в Дору.

Иноходец заставил себя обойти все дворы и соединяющие их проходы. Он стоял возле мертвого фонтана, чего-то ждал над засыпанными ямами, заглядывал в ниши и сточные канавы. Ничего, кроме памяти о чужих смертях и своих ошибках. Эмма Маризо уехала в Эпинэ, она не упрекала, она даже благодарила. Деньги они с мужем тоже взяли, и эта их благодарность была страшней ярости и оскорблений. В Доре же теперь пахло не скверным вином, розовым маслом и смертью, а мокрой зеленью. Аббатство заполонили одуванчики и кошачьи вьюны, а сторожа в придачу еще и кур завели. Пестрая нелетающая стайка деловито копошилась в грудах мусора, не ведая ни о девочках Маризо, ни о бульоне с потрошками.

Призраков Робер бы пережил, а вот куриная возня на месте рухнувшей галереи заставила сбежать к Капуль-Гизайлям. Разрубленный Змей, какую чушь он тогда нес, но Марианна поняла все. Она больше чем поняла...

Немалым усилием воли отогнав мысли о золотистом будуаре, Робер окликнул Жильбера:

– Можешь быть свободен.

Сэц-Ариж освобождаться не желал, о чем и сообщил. Он жаждал отправить драгоценного «Монсеньора» отдыхать и заняться ловлей призраков самолично. Трогательно, бесполезно и... заманчиво!

– Ты не видел того, что видели мы с Клементом, – напомнил не столько адъютанту, сколько себе Иноходец, – и не разберешь, что важно, а что – нет.

– Я обо всем доложу, – попробовал настаивать адъютант, но Робер, не особо рассчитывая на собственную волю, затягивать разговор не рискнул:

– Вот утром и доложишь. Обо всем, что случится за ночь. Все. Пошел вон!

Разобиженный Сэц-Ариж развернул коня с нарочитой четкостью, словно на смотру. Что ж, спокойной ночи! Эпинэ проверил сумку с Клементом и подъехал к почти крепостным воротам. Его крысейшество мирно дрых – он был сыт и спокоен, как и Дракко, а ведь зимой кони шарахались от ночной Нохи, как от чумы...

Постучать Эпинэ не успел – открыли и так. Дракко без колебаний ступил на монастырские плиты, вряд ли осознавая, что является исключением. Почетным. Левий так и не отменил приказа, запрещавшего приводить во Внутреннюю Ноху не принадлежащих Церкви лошадей, зато даровал маршалу Эпинэ свободный проход в любое время дня и ночи. Это было не только удобно, но и приятно, хотя доверие обязывало.

Иноходец спешился и отдал повод вышедшему солдату. Рядом уже крутил усы Мэйталь. Встречает, а ведь просили же...

– Доброй ночи, полковник. Вы очень любезны, но мне не хотелось бы лишать сна еще и вас.

– А я не намерен ничего лишаться. – С маршалом Талига церковник держался теплей, чем с Первым маршалом великой Талигойи. – И вам не советую. Если красавчики не покажутся до двух, они не покажутся вовсе. Зато вас будет ждать его высокопреосвященство.

– В два ночи?

– Его высокопреосвященство ложится не раньше пяти.

– Я тоже, – признался Эпинэ, ощущая невольную досаду. В три часа он еще мог завернуть к Капуль-Гизайлям, в пять это будет слишком, но оттягивать разговор с Левием и дальше нельзя. – Наверное, лучше начать с колодца?

– С колодца? – Полковник озадаченно нахмурился. – А, с места, над которым видят зеленый столб? Там ничего нет. Его высокопреосвященство распорядился снять верхние плиты, под ними была земля, и, похоже, всегда.

2

И лошади и люди по-прежнему были спокойны. Северяне Блора и ноймары ели, спали, поднимались, влезали в седла и ехали дальше. Навстречу чему-то чудовищному. Ричард тоже ехал. Впереди своего отряда на ничего не замечающей Соне. Юношу все сильней тянуло вернуться, но при ноймарах и из-за ноймара это исключалось. Если Литенкетте отправится дальше один и сгинет, обвинят того, кто бросил его на произвол судьбы. Если неведомая опасность стережет Окделла, и только Окделла, разумнее путешествовать с большим отрядом. Если же медлительный неотступный взгляд порожден измученным потерями и предательствами воображением, отступить – не только превратить себя в посмешище, но и лишиться собственного уважения.

Опасность рыцарь встречает лицом к лицу, и Ричард вел людей на северо-восток, почти не замечая дороги. Чуть ли не все силы уходили на то, чтобы держаться. Никогда еще юноша так не следил за посадкой, осанкой, голосом. Даже по дороге в Фебиды в обществе «спрутов» было легче. К счастью, Блор показал себя образцовым полковником и не докучал всякой мелочью. И это же было плохо – повседневные заботы отвлекли бы от того страшного и неотвратимого, к чему они приближались. Приближались по доброй воле.

Что их караулило в Надорах, юноша не представлял, но оно не имело отношения к Литенкетте и его «волкам». Ричард дважды отрывался от ноймаров и поджидал их, убеждаясь, что ощущение давящей тяжести и чужого внимания усиливается. Затаившаяся на северо-востоке злоба делилась на всех, значит, следовало держаться вместе, хотя это могло иметь не лучшие последствия. Совместное путешествие сближает самых несближаемых. Дикон помнил, как едва не примирился с варастийскими адуанами, но это хотя бы не несло угрозы. Иное дело теперь. Сойдясь с ноймарами, солдаты Блора утратят бдительность, и потом их возьмут голыми руками. «Потом...» До него еще надо дожить! Насколько же проще на обычной войне, где тебя могут убить, но и ты не беззащитен. Где враг очевиден и уязвим.

– Спокойной ночи, монсеньор. Надеюсь, сегодня вы хорошо отдохнете.

– Не сомневаюсь.

Блор доволен, что им наконец-то попалась незаколоченная гостиница. И солдаты довольны, но Ричард предпочел бы провести ночь в палатке посреди лагеря. Отдельная комната не радовала, а семь одиноких ночных часов уже сейчас представлялись бесконечными.

– Спокойной ночи, полковник.

Оставалось подняться по скрипучей лестнице вслед за скорее испуганным, чем радушным хозяином. Комната была убогой, но хотя бы чистой. За окошком шевелились темные ветви, на одной из них зеленоватой ягодкой повисла звезда. От расстеленной постели пахло лавандой и утюгом, во дворе смеялась женщина, ей вторил мужской хохот. Кто-то из солдат... Раздался окрик, парочка смолкла, а жаль. Дикон предпочел бы слышать живые голоса, но откуда это знать сержанту или капралу?

– Монсеньору ничего не надо?

– Ничего.

Хозяин убрался. Юноша зачем-то повернул стоящую на столе вазочку с шиповником и постарался представить настоящие розы – крупные, оранжевые, благоухающие в вырезе платья. В Олларии отогнать стыдные и жаркие воспоминания удавалось с трудом, сейчас они не желали возвращаться. Дикон сбросил камзол и в одной рубашке подошел к двери. Повернул ключ, задвинул внушительный засов, вернулся к постели, положил под подушку кинжал, а на столик у изголовья – пистолеты. Для убийц хватит, но убийцы не полезут в полную вооруженных солдат гостиницу... Задернув накрахмаленные занавески, юноша вернулся к столу. Заглянул в кувшин с парным молоком, но пить не стал. Страхи и здравый смысл толкали к одному и тому же – навестить Литенкетте. Приглашение от одного из сыновей Рудольфа устранило бы половину трудностей, но ноймар держался подчеркнуто отстраненно, а все силы Ричарда уходили на борьбу с желанием повернуть Сону, на дипломатию не оставалось ничего.

С Надорского тракта прошлое казалось далеким и зыбким, даже Катари. Это было как во сне, когда знаешь, что спишь, и при этом сон кажется жизнью, а жизнь – сном. Сейчас сном стали Оллария, Щит Скал, регентский совет, даже любовь, а жизнью, то есть кошмаром, – ощущение чужого присутствия, которому не мешали ни стены, ни оружие, ни надорская эспера, взятая по настоянию эра Августа и вытащенная из походной сумки на третью ночь путешествия. Оставалось еще вино, но заливать страх – трусость и глупость, тем более если вставать с петухами. Так, значит, поговорить? Окделл, на ночь глядя стучащий к холодному, как сам Спрут, Литенкетте? О чем с ним говорить, не о таинственном же наблюдателе! Вспомнилось, как Катершванцы смеялись над заплутавшим в горах гаунау, бросившимся к бергерским патрульным как к родным. Это и в самом деле смешно. Со стороны.

Чуть поколебавшись, Дикон стянул сапоги, задул свечу и улегся поверх одеяла, благо было тепло. Ничего не изменилось: тот, кто смотрел, не стал ни ближе, ни дальше. Он будет пялиться и ждать. Темнота вкупе с неведомым почти невыносима. Иноходец как-то обмолвился, что ночью перестаешь верить в утро, а оно все равно наступает. Странные мысли для занятого фуражом и амуницией вояки, если только... Если только Эпинэ не чувствует тот же взгляд. И Алва... Отчего-то Ворон прикрывает глаза ладонями и пьет. Отчего-то отец исчезал из замка, а на все вопросы отвечал, что ходил на утес. Неужели это приходит ко всем Повелителям?!

Ричард лежал с открытыми глазами и смотрел в угол, где над камином проступало нечто вроде горной цепи. Что это было, юноша при свете не разглядел, а темнота все переделывает на свой лад. Минуты тянулись, притворяясь часами, но Дикон им не верил. О том, что бессонная ночь разрастается в неделю, он узнал еще в Лаик и тогда же научился подгоняющей время хитрости. Чтобы прочесть «Плясунью-монахиню» полностью, требовалось три часа. Всю пьесу наизусть Ричард не помнил, но минут на сорок памяти хватит, а потом, если не явится сон, можно вспомнить Веннена или балладу о рыцаре и бастарде, жаль, что олларовские холуи ее изуродовали...

Не раз трубили трубы, и доносил не раз

Франциска грозный вызов его герольдов глас,

Но рыцари в молчанье смотрели с древних стен,

И потерял надежду несчастный сюзерен.

В последний раз герольды воскликнули, трубя,

И им ответил дерзко защитник короля.

– Кто он? – спросил Эрнани. – Кто смерти зрит лицо?

Олларовские льстецы переделали балладу, но бездарные строки казались заплатками из мешковины на древнем бархате. Даже сейчас, в полной холодного страха ночи, Дикон ощутил прилив бешенства.

– Кто он? – спросил Эрнани. – Кто смерти зрит лицо?

Но имени не знали потомки подлецов.

Чем же на самом деле завершались строки, не этой же мерзостью?!

«Нам имя неизвестно. Скрывает он лицо»? Неведомый менестрель не стал бы удваивать рифму. «Лицо»... Первое, что приходит в голову, – «кольцо», но при чем тут оно? Ричард не раз и не два пытался восстановить балладу, но приходящие на ум строки, хоть и были лучше «заплаток», оставались чужими. Лучше всего звучало «Замкнуть судеб кольцо», но оно никак не желало срастаться с предыдущими строками, а взгляд из тьмы делался все невыносимей. Святой Алан, чего оно хочет?

3

Робер еще никогда не искал встречи с нечистью. Детская прогулка, до сих пор напоминавшая о себе шрамом от дедова ножа, в счет не шла. Тогда третьего сына маркиза Эр-При испугали не закатные твари и не темный парк, а люди – вроде бы свои и вдруг превратившиеся в чужих и злобных. Робер оставался собой всегдашним, а от него шарахались, пока в руку не впилось раскаленное железо. С ожогом пришли обида и желание уйти и больше не возвращаться к тем, кто не поверил.

Почему он не пытался сбежать из дома, Эпинэ и не помнил, и не понимал. Наверное, из-за бросившейся на деда Жозины, не мог же пятилетний мальчишка понять, что право уйти – счастье, доступное немногим!

Отзвонило полночь, напомнив о деле. Темные стены вобрали в себя звон, и тишина сошлась ряской на встревоженном камнем пруду. Ноха умело прятала свои ужасы, если они, разумеется, были. Покой казался блаженным. Монастырь спал глубоко и мирно, предвкушая суетливый, но добрый день. Придут паломники, заявятся вернувшиеся в свои архивы чиновники, захлопают птичьи крылья. Единственное, что вряд ли вновь услышат здешние стены, – это звон шпаг, и хорошо. Хватит с Нохи крови.

– Пойдем, – предложил Эпинэ Клементу, – проверим?

В ответ даже не пискнуло. Иноходец проводил взглядом крупную ночную бабочку и пошел вдоль разделяющей дворы стены – старой, обшарпанной и удивительно мирной. Между кладкой и каменными плитами пробивалась трава, в месячном сиянии она казалась черной, как и деревце, нахально оседлавшее крышу часовни и присвоившее низкую звезду. Ничто не звонило, и никто не ходил. Было прохладно, но пахнущая жасмином свежесть кричала о жизни, а не о смерти. Хотелось нарвать цветов и бросить в окно Марианне, а потом забраться в то же окно самому. Эпинэ поднял глаза к молодой луне, которая и не думала гноиться. Споткнулся. Выслушал упрек Клемента, отправился дальше, но казавшаяся бесконечной стена врастала в здание, за которым дремала площадь. Напротив прижался к земле храм – там ждал своей участи присмиревший сюзерен, почти не покинувший места собственной смерти. Уж не над ним ли вставал светящийся столб, или это было чуть ближе к террасе, под которой горожане рвали Айнсмеллера?

На всякий случай Робер извлек из-за пазухи Клемента. Крыс сварливо пискнул, чихнул и ловко юркнул назад – он не боялся, он хотел спать, и он все сказал. Это хозяин, как дурной картежник, разыгрывал то одну масть, то другую, пытаясь понять, что за карты на руках у судьбы. Гибель Альдо положила конец гальтарским бредням, и тут объявились мориски, а Адгемар из своего Заката напомнил о том, что древних тайн лучше не касаться. Иноходец пытался вспомнить, говорил ли покойный казар о чуме или слова Адгемара перепутались с приказом Алвы и советами Енниоля и Левия?

Гоган с эсператистом разными словами требовали одного: сделай то, что никто за тебя не сделает. Провести ночь в Нохе и доложить мог любой капрал, но капралы не вглядывались в ару, не врали «истинникам», не скакали на рожденном огнем жеребце. И не блуждали меж серых, испятнанных небытием стен, так похожих на стены Нохи, Лаик, Доры, Багерлее, сожженных морисками монастырей...

Когда Робер пытался представить разрушение Агариса, воображение отказывало во всем, кроме одного. Эпинэ видел, как молнии раз за разом бьют в шпили торквинианской обители, как взметнувшееся пламя рыжим бешеным конем мечется среди осклизлых камней, и те начинают, нет, не плавиться – пылать, а огненный скакун, сбивая грудью ворота, вырывается на улицу, ту самую, по которой уходили крысы.

Родичи Клемента покинули Агарис, кони не желали входить туда, и Святого града не стало. В Олларии кони тоже беспокоились, но это прошло, а крысы... Инспектировавший провиантские склады Робер насмотрелся на хвостатых мародеров вдосталь. Они были довольны жизнью и искать лучшей доли не собирались. Интенданты ругались, а Иноходец в глубине души был рад, потому что хлеб подвезут, а исход крысиного племени равен приговору.

– Ты уверен, что все в порядке? – потребовал ответа Робер. – Проснись и посмотри как следует.

Его крысейшество не удостоил. Он был сыт и угрет, его нисколько не заботило, кого прикончили на этой площади и что здесь когда-то светилось.

– Эх ты, сплюшец, – укорил Эпинэ, вступая на облюбованную призраками дорогу. Ночь только начиналась, к тому же было новолуние, да не простое, а последнее в эту весну, самое время для сказок.

4

Стук в дверь был властным и требовательным. Блор так стучать не станет, солдаты и трактирщик – тем более. Литенкетте! Кроме него некому. Что ж, почему бы и не поговорить... Все лучше пробивающегося сквозь изувеченную балладу даже не одиночества, потому что человек, которого видит неуязвимый враг, хуже, чем одинок. Он беспомощен. Дик торопливо взлохматил волосы, потер глаза, чтобы казаться заспанным, и отодвинул засов.

– Я, признаться, уже спал, – соврал юноша, распахивая дверь, – но раз вы находите, что нам следует поговорить...

Это был не Литенкетте. За порогом стоял некто высокий и плотный, а кинжал остался под подушкой.

– Меня зовут капитан Гастаки, – твердо произнес ночной гость. – Я хочу тебе кое-что сказать. Пригласи меня, я тебя не возьму. Ты мне не нужен, я тебя не подниму.

Сумасшедший! Был бы сумасшедшим, если бы не был сном, но во сне тоже не следует бояться. Прошлый сон о двух Рамиро Ричард запомнил на всю жизнь, чем-то обернется этот?

– Прошу вас, – пригласил Дикон, но толстяк с места не двинулся.

– Я – капитан Гастаки, – объявил он голосом, слишком высоким для такой туши. – Пригласи меня. Как подобает.

– Прошу вас, капитан Гастаки, – пожал плечами Ричард, высекая огонь под скрип чужих шагов. Шаги лучше взгляда, а взгляда юноша больше не чувствовал, и это уже было счастьем. – Вина?

– Мне не нужно вино, а ты будешь пить потом. Тебе захочется. Мне жаль тебя, ты не наш. Ты не будешь... Нет, не будешь... Я ходила в твой дом, его больше нет. Ты идешь домой, это достойно, но ты еще успеешь, а они не виноваты. Нет, пока не виноваты... Вернись к ним, и твой дом придет за тобой, а горячие пускай уходят. Они еще могут. Ты остываешь. Скоро остынешь, и сразу. Тебе все равно где, им – нет.

– Я вас не понимаю. – Бред, который нес пришелец, поразил Дика меньше того, что перед ним была... Нет, женщиной подобное чудище Ричард не назвал бы даже во сне. Закатные твари, ну и чушь!

– Якорь тебе в глотку! – проревело чудище. – Чего ты не понимаешь? Ты идешь, но в этом уже нет толку. Луны сошлись, теперь поздно. Тебе – поздно! Но ты не город... Мы никто не всё, когда горячие. Мы совсем ничто, когда холодные.

– Ты – сумасшедшая, – спокойно произнес Ричард, наслаждаясь свободой. Корова в сапогах могла сниться сколько угодно и нести все, что вздумается, главное, она перебила глядящий с северо-востока ужас.

– У кальмара в заднице и то больше мозгов, – не осталась в долгу гостья. – Арнольд говорил, ты был дурным унаром, ты ничего не понял. Ты остался один, но ты здесь. Я была в твоем доме, я тебя вижу, и ты меня видишь... Не иди домой. Вернись и убери им паруса. Закрепи пушки. Идет шквал, понимаешь?! Ваш шквал, не мой, но мне вас жаль... Пусть горячее останется горячим. Мы возьмем свое позже, и только то, что по праву наше. Мы не мародеры, а Она не может войти...

Толстая нога в высоком сапоге с отворотом с силой топнула об пол. Бред продолжили шаги, без которых теперь не обходился ни один сон. Тяжелые и знакомые, они звучали на лестнице, и вместе с ними поднимало голову ощущение чего-то неприятного.

– Он идет, – сказала Гастаки, или как там ее. – Он недоволен мной, но тоже скажет, раз пришел. Пойми, ты успеешь, только не иди навстречу. Думай не о себе, о себе – поздно.

– Я говорил! – прорычало от двери. – Этот унар глуп. Он смотрит на все, но видит себя. Его нет, есть зеркало. Зеркала глупы. Пошли, Она ждет.

– Скажи ему, – потребовала женщина, – и пойдем. Она бессильна, а мы должны! Нельзя их бросить. И малявку нельзя... Ты же был горячим, недавно был!

– И ты была, что с того? Нравилось тебе это? Забыла, как звала? Орала – уши затыкай и то услышишь. Я пришел, все хорошо, так чего лезть? Нам они не нужны. Мы – это мы, а моя грымза туда не полезет. У нас есть время, Она возьмет себе горячего, мы будем вместе. Всегда вместе, я, ты и Она. Идем...

– Герцог Окделл, – а вот этот голос принадлежит Литенкетте, – кто у вас?

– Никого, – соврал Ричард, не желая хвастаться подобными гостями даже во сне.

– Откройте, или я взломаю дверь.

– Вы дурно воспитаны! – рявкнул Дикон и понял, что он один и в комнате холодно. Холодно, промозгло и темно. – Впрочем, если вам не терпится обсудить здешнее вино... Подождите, я зажгу свечу.

Свеча не загоралась, сапоги оказались сырыми, сырым было и одеяло, которое юноша случайно тронул. Так и не справившись с огнивом, Дикон распахнул незапертую дверь. У Литенкетте свеча была, в другой руке граф сжимал пистолет.

– Вы хотите меня убить? – почти спокойно осведомился Ричард. – Это вам вряд ли поможет.

– Вы хотите сказать, что уже умерли? – Ноймар поставил свечу на стол и поежился. – Охотно верю, иначе чем могилой эту спальню не назовешь.

– У меня что-то случилось с трутом. – Литенкетте прав, здесь не просто зябко, здесь мерзко, и снова этот взгляд! – Если вас не затруднит, зажгите и мою свечу.

Она же горела. Святой Алан, она же вечером горела, а на кувшине с молоком не было плесени...

5

Четверть второго... Если верить церковникам, призраки еще могли появиться, но дожидаться Робер не стал. Желание закончить ночь у Марианны сделалось неистовым, и все же Иноходец отправился к его высокопреосвященству. Он не собирался скрывать приказ Алвы от Левия, но сперва хотел убедиться, что сам не отыщет ничего. Убедился.

Высокое крыльцо, мирное золотистое мерцание в окнах третьего этажа... И вновь дверь распахнулась прежде, чем Эпинэ преодолел последнюю ступеньку. Обитель была не такой уж и сонной, просто ее населяли совы, а совы – твари бесшумные.

– Его высокопреосвященство?

– Примет вас незамедлительно.

Знакомый запах шадди и аромат жасмина. Большой букет на зарешеченном окне, а рядом распласталась зеленоглазая жуть. Прижатые уши, кончик хвоста мечется из стороны в сторону. Кошка молчит, зато Клемент оглашает кабинет его высокопреосвященства громкой жалобой.

– Одну минуту! – Левий подхватывает Альбину под пузо и передает плечистому монаху. Новый секретарь не похож ни на ангела, ни на агнца, но, случись что, сможет таскать мешки и драться. Хорошая замена. – Я полагал, вы придете один.

– Понимаете, крысы очень многое чуют...

– Кошки чуют больше. – Кардинал уже колдовал над шадди. – Ваш зверек очень рисковал. Альбина не голодна, но она помнит свое предназначение, к тому же у нее нет выбора. У нас, насколько я понимаю, тоже.

– О чем вы?

– О том, что нам остается рассчитывать лишь на себя. Что ж, это даже приятно. Садитесь и пейте. Не знаю, как быть с вашим приятелем. Кошке сюда не пробраться, но крысы не ищут дыр, они их создают. Вы обещали мне какие-то новости...

Знает. Неважно откуда, но знает. Обмануть кардинала непросто, даже при сожженном Агарисе. Его высокопреосвященство лучше иметь в союзниках. Как и достославного из достославных, но союзники незаметно становятся близкими людьми. Приходишь по делу, а понимаешь, что просто рад встрече. Не будь Марианны, они бы с Левием проговорили до рассвета, но рассвет лучше встречать в постели и не в одиночестве.

– Ваше высокопреосвященство, мне остается только выпить шадди и откланяться. Вы все знаете лучше меня.

– Не равняйте меня ни с Создателем, ни с невеждой. Лишь первый знает все, и лишь второй так полагает. Итак, что я, по-вашему, знаю?

– То, что нам запрещено переходить Кольцо Эрнани, как если бы в Олларии была чума.

– Любопытно. – Левий отодвинул лежащую на столе книгу. Это была история падения Агариса. Первого падения. – Я об этом ничего не знал.

– Вы же только что сказали, что мы можем рассчитывать лишь на себя.

– Не знать не равнозначно «не думать». Раньше мы не получали известий, потому что так решили Валмоны и Фома, а купцы не везли товар, потому что их грабили. Теперь мы больше не Талигойя, мы снова Талиг. В Олларии не хватает очень многого, но здесь есть деньги и ценности. После восстановления порядка сюда не могли не хлынуть негоцианты, а их нет. Нет и известий, которые я бы обязательно получил, если б в Олларию разрешалось въезжать частным лицам, значит, это вновь запрещено. Кем? Либо Ноймариненом, либо Алвой, но я не вижу в этом смысла, разве что Алва пытается сохранить эсператистскую церковь и при этом не рассориться с морисками. Увы, это представляется неубедительным даже мне. Ваша прогулка как-то связана с искомой чумой?

– С предположениями Эрвина... графа Литенкетте. В Бергмарк есть что-то вроде суеверия. Там обращают внимание на любые странности... Они считают их знамениями.

– А знамений хватает, – задумчиво произнес Левий, – и самое явное – разгром Агариса. Святой град не знал святых, настоящих святых, а не тех, кого назначал таковыми конклав. Святой град рос как вздумается, и вместе с ним рос порт. Золото влечет золото и кровь, а не милосердие и не разум... То, что случилось, означает одно – церкви следует вернуться к гробнице Эрнани и очиститься от скопившейся скверны. Это будет возможно, если в войне победит Талиг, а в Талиге возобладает здравый смысл.

– Талиг и эсператизм? – растерялся Эпинэ.

– Именно. Олларианство – каплун. Оно бесплодно и не знает ни чудес, ни истинной святости. Это удобно, пока сильны владыки мирские, но стоит им пошатнуться – не уцелеет ничего. Эсператизм, изначальный эсператизм, полон смысла, но его надо вернуть. Это мог бы сделать единственный уцелевший магнус, но казненный морисками конклав в глазах верующих обрел то, чего ему не хватало последние годы. Святость. Покинувшего Агарис перед нашествием магнуса Славы, как бы прав он ни был, объявят либо отступником, либо трусом. Непричастные несправедливы, и чем дальше они от выбора, тем большего они хотят от выбравших. Аристиду никогда не стать Эсперадором. В отличие от меня.

Зашуршало – Клемент выбрался из-за пазухи и принялся обследовать стол. Робер видел, но мер не принимал, пытаясь переварить услышанное. Левий помог – вытащил свою настойку.

– Покорять мир готовы не только анаксы, – заметил он, – но я не собираюсь объезжать чужих лошадей. Этот конь мой по праву, и ему место в талигойской конюшне. Вы мне поможете?

– Да, – пообещал Робер и, вспомнив про Альбину, ухватил его крысейшество за шиворот. – Но что мы станем делать с чумой?

– Мы? А с чего вы взяли, что чума внутри Кольца, а не вне его? Святой Эрнани считал неправильным разделять Святой престол и имперский. Он перебрался в Кабитэлу и окружил ее кольцами аббатств и обелисков. Рискну предположить, что император знал про то, что мориски называют скверной, а вы – чумой. Ее попытались пронести сюда, но Кабитэла сбросила чуждое, как Моро сбросил Альдо Ракана. Беременность королевы, неуязвимость Алвы, гибель лжеанакса и большинства агарисских пришельцев – все это звенья одной цепи. Кабитэла хранит тех, кто ей угоден, и избавляется от зачумленных.

– Альдо говорил то же самое, но про себя... Про Ракана и эориев.

– Альдо говорил, Кабитэла делает.

– В Доре погибли не только Морен с Дейерсом.

– В Доре погибли те, кто прельстился подачкой зачумленного. Я не говорю, что Кабитэла милосердна, я даже не говорю, что она справедлива, но мы здесь, и мы должны принять ее волю как данность.

Глава 4
Дриксен. Замок Фельсенбург Талиг. Вараста

400 год К.С. 14-й день Весенних Молний

1

Мамины глаза лучились нежностью и лукавством. Такой она бывала, когда приносила подарки, радовавшие ее больше тех, кому они предназначались. Боясь спугнуть эту радость, маленький Руппи мужественно жевал приторный липкий инжир, а выросши, носил шитые серебром камзолы и усыпанные бриллиантиками кинжальчики, годившиеся разве что для разделки персиков. Спасла бабушка, объявившая, что «брат кесаря» должен быть воином и моряком, а не карамельным принцем. Руперт избавился от ненавистных блесток, но покатившиеся по маминым щекам слезы не забыл, даже окунувшись с головой во флотскую жизнь. То есть, конечно, забыл, но стоило очутиться в Фельсенбурге, и воспоминания вернулись, а с ними – страх огорчить или напугать. Зато все чаще вскипающее раздражение было чем-то новым и не сказать чтобы приятным.

– Тебе пишут, милый. Угадай, кто?

Не Олаф, иначе б она не улыбалась. Мама не любит Ледяного и боится, хоть и не так сильно, как едва не укравшего отца Бруно. Обрадовавшие ее письма не придут ни с моря, ни с границы, ни тем более из Талига, да Арно и не станет писать в Дриксен. А Бешеный... Бешеный вообще писать не будет. Никому.

– Ну? Угадал? – Ямочки на щеках, солнечные локоны, а в них – синие соловьиные колокольчики. Уже расцвели...

– Нет, мама, не угадал. – Кто-то из родственников. Из тех, кто не выманит драгоценного сына из замка.

– Не отдам, пока не подумаешь. Ну же! – Мама нетерпеливо топнула белой туфелькой. Вокруг белокурой головки вспыхнул солнечный ореол. – Иволга! Чудо какое...

– К нам кто-то приезжает? – вмешалась Агата. – Папа? Когда?!

– Ох... Не знаю, милая... Наш славный рыцарь все еще занят, но мы его скоро увидим, и не только его. Мы все будем вместе в это лето, как и должно любящим сердечкам.

– А как же?.. – Сестра даже отложила шитье. – Бабушка обещала нас взять в Эйнрехт! Она... она передумала?

– У мамочки Элизы много-много дел, но, милые, разве вам плохо среди наших рощ? Тем более к вам вернулся братик. Неужели вы готовы его покинуть?

Девчонки покраснели и потупились. Им отчаянно хотелось в столицу, особенно глядя на платья Гудрун, а поездка откладывалась. Из-за вернувшегося братика.

Бабушка велела ждать, и Руперт был с ней согласен – он появится в Эйнрехте в день суда, чтоб ни одна ворона не каркнула, что Олаф повлиял на показания Фельсенбурга. Любопытно, можно ли в подобном обвинить Гудрун, хотя это не по-рыцарски, да принцесса больше ни на чем и не настаивает. То ли поняла, что родич не станет врать, то ли избегает заводить разговор при свидетелях, хотя кто-кто, а дочь кесаря может настоять и на приватной беседе.

– Госпожа, – старший садовник с благоговением смотрел на свою герцогиню, – что прикажете срезать для ваз в столовой: тюльпаны или ранние ирисы?

– Ирисы... Конечно же ирисы! «Снежный сон» и, наверное, «Танец»... Или он еще не расцвел?

– Не вполне, госпожа.

– Я сейчас посмотрю... Руппи, ты так и не угадал?

– Нет, мама.

– Ленивец! Тебе пишут твои кузены Людвиг и Ларс. Обязательно им ответь, мальчики так тобой восхищаются... И порисуй перед обедом с Михаэлем! Я пришлю моим мальчикам краски.

– Конечно, мама.

– Я вернусь и проверю.

Нежный поцелуй, шорох платья, прощальный взмах руки... Сколько чувств! Можно подумать, они расстаются на год. Иногда это трогает, иногда бесит. Как сейчас.

– Почему ты не читаешь письмо? – напомнила Агата.

– Да, – спохватилась Дебора, – почему? Что там, в Штарквинде?

– Прочту в библиотеке, – нашелся Руппи, – сразу и отвечу.

– А...

– А вам все знать не обязательно.

Увяжутся или надуются? Дебора бы увязалась, но Агата все выше задирает носик: фамильные фанаберии уже дают о себе знать. Так и есть, остались под своим деревом. Руппи махнул разобиженным девам и взлетел на террасу. Прячась за дородными статуями, можно было бы удрать в Олений парк, но вранья по мелочам лейтенант флота не терпел – придется сесть и написать кузенам. Только что отвечать на щенячьи визги о том, как здорово быть варитом и моряком и какой Руппи счастливец, ведь он нюхал порох, слушал свист пуль и получил орден? Нюхал... И будет нюхать, только война не игрушки и не радость. Что угодно, только не радость, но этого, не теряя друзей и кораблей, не понять. Он тоже не понимал, просто хотел выбраться из сказки и зажить жизнью «настоящего мужчины»... Что ж, сказка кончилась, а вот сбегать, похоже, придется.

2

Навстречу прорысил очередной разъезд, и Бочка зафыркал, вскинул голову и нахально, не по-военному, заржал. Надо же, заинтересовался, твою кавалерию...

– Жилье чует! – весело сообщил черноусый адуан. – Добрались, почитай.

У адуана имелось имя, но про себя Матильда обзывала навязанного ей бедолагу камеристом. Это помогало злиться на Бонифация и на старую дуру, попершуюся на чужую войну вместо того, чтобы выдрать Альберту последние волосы и гордо удалиться грызть сакацкие елки.

Принцесса без всякой нежности пхнула развеселившегося Бочку в слегка опавший бок, объезжая груженную мешками фуру. Жизнь на тракте прямо-таки кипела, подтверждая близость армии. Возглавляемая пузатым преосвященством кавалькада обгоняла один обоз за другим, встречные патрули появлялись чуть ли не каждые полчаса, и это не считая групп адуанов и отдельных отрядов. В настоящих талигойцах Матильда пока разбиралась плохо, а знакомых по Тронко мундиров встречалось немного. Сейчас глаза мозолили варастийские ополченцы, которых так старательно гонял зимой хворый Дьегаррон. Шагали они бодро и вовсю горланили о далекой милой, которой предлагалось сидеть и ждать, пока ненаглядные вдосталь навоюются. В Алати пели по-другому, но о том же. Это в Агарисе выли либо о несчастной любви, либо о казненных страдальцах. Ее высочество попыталась вообразить Анэсти, Хогберда и «Каглиона», радостно марширующих на войну, и чудом не сплюнула. Нет бы подумать, способен ли твой принц поднять саблю и задницу и что у него за приятели, а она полезла целовать в носик и кормить сахарком.

Бочка опять заржал. Дружелюбно, и Матильда поняла, что сейчас воспоследует. Бонифаций. Явился проверять «заблудшую овцу». Обычно принцесса делала вид, что оглохла, но сейчас хотелось цапнуть если не себя шестнадцатилетнюю и не горе-супруга, то олларианского пьяницу.

– Что, дочь моя? – Олларианец умело пристроил своего мерина рядом с рысаком. – Вижу, алчет душа твоя, только чего? Касеры или ссоры?

– Одуванчиков! – огрызнулась принцесса. Бонифаций почесал нос.

– Сын мой, – весело велел он камеристу, – набери-ка нам одуванчиков. Если лысые, то им не в укор, ибо исполнили они предназначение свое, а нам сие только предстоит.

Матильда сжала хлыст. Епископ заржал. Выглядел он в точности как Бочка, стань тот олларианцем, о чем Матильда и сказала. Аспид довольно кивнул.

– Злись, дочь моя, – разрешил он, – сколь душе твоей заблудшей угодно. Злость сия есть дело благое и для тебя полезное, а мне она – что хряку дробина. Не пробьет, но почешет.

Принцесса не ответила – олларианец в ответах не нуждался. Хотел вещать и вещал, размахивая похожим на огурец пальцем. Можно было не смотреть, не слушать не выходило.

– Есть злоба и злоба, – наставлял епископ. – Та, что под корягой сидит да прохожих за пятки кусает, – от Врага. И надобно ту корягу отвалить и башку, ядом исходящую, каблуком кованым расплющить. А есть злоба, что из-под коряги гонит да на гору лезть велит, падать, обдираться, но лезть. Эта злоба – от Создателя. Лежащие да стенающие неугодны Ему, злость и обиды для них что кнут да шпоры для коня застоявшегося. Мрут души от лежания, от стенаний же и жалости к себе протухают. Смраду от них, точно от паралитика, что под себя ходит. Создателю то нюхать невместно, а Врагу в его болоте радость: дескать, не токмо у меня смердит, но и до Создателя долетает. Уразумела?

Достойного ответа не было, разве что вытянуть надоеду хлыстом, но Матильда это уже пробовала на третий или четвертый день пути. Жирная туша оказалась на редкость увертливой, а самой Матильде пришлось выслушать проповедь о тех, кто замахивается, а ударить толком не может. Этого хватило. Женщина перестала отвечать, если речь не шла о делах уж совсем житейских. Она просто ехала вперед, равнодушно глядя на варастийские просторы. Не болтайся рядом Бонифаций, Матильда вряд ли стала бы общительней. Не то было настроение, чтобы трепаться с молоденькими офицерами из конвоя...

– А вот и Ежанка. Приют кратковременный воинов благочестивых! – Кабан сменил назидательный тон на человеческий. – Скоро отряхнем мы прах дорожный с ног наших и утолим голод и жажду.

Булькнуло. «Скоро» для епископа равнялось «немедленно». Алатка переложила поводья в левую руку и привстала в стременах, рассматривая с небольшого холма многочисленные дома, среди которых виднелись и каменные, полукольцом охватывавшие небольшой форт.

Ежанка, служившая сейчас базой для армии Дьегаррона, два года назад была пограничной заставой, разгромленной и сожженной в самом начале бирисских набегов. Последующие события сказались на развалинах и пепелищах самым благим образом. Заставу, само собой, восстановили, но этим дело не ограничилось. Принцесса разглядывала не успевшие потемнеть крыши и запруженные повозками и фурами – это было видно даже издали – улочки.

– Скоро сие скопище отправится творить богоугодные дела, – обрадовал Бонифаций. – Возрадуются праведные, и содрогнутся нечестивые. А вот и гонцы наши.

Навстречу кавалькаде вверх по склону поднимался адуанский теньент, утром отправленный к маршалу предупреждать о гостях. Пару адуану составлял всадник на хорошо знакомом Матильде сером мориске. Хавьер Торрихо. Значит, Дьегаррон в Ежанке.

– Резиденция ее высочества готова. – Адъютант командующего указал на группу каменных домов, стоявших отдельно на восточной окраине поселка. – Маршал освободится к вечеру и просит присоединиться к нему за ужином, но только просит. Если вы устали, ужин будет доставлен к вам. Дом маршала – вон тот большой, справа. Ваше высокопреосвященство, маршал предлагает вам свое гостеприимство.

– Еще б не предложил, – буркнул Бонифаций. – Приютивший слугу Его пройдет Вратами Рассветными, хотя Дьегаррон сей и без того спасен будет, ибо доброе дело делает. Бакраны здесь уже?

– Ждем завтра. Ваше преосвященство, ехать лучше в обход. Сразу с двух сторон подошли обозы.

3

– Руперт, – окликнул дядя Мартин, обозревавший Трофейную галерею на предмет размещения присланного чучельником медведя, – ты разве не в саду?

– Письмо, – бросил на ходу лейтенант. – Из Штарквинда. Сразу не отвечу – вообще не соберусь. Я в библиотеке.

Дядюшка рассеянно кивнул. Все, что не касалось охоты и оружия, навевало на него тоску. Из Фельсенбурга граф Мартин выбирался лишь по необходимости – посмотреть новую свору или помочь соседу с покупкой аркебузы, а ведь когда-то был офицером, и, говорят, неплохим!

Оставив родича измерять расстояние между добытыми дедом чудовищными рогами и башкой убитого уже на памяти Руппи секача, лейтенант юркнул в библиотеку, подмигнул стоящим у входа рыцарям, обогнул витрину с рукописными книгами и едва не врезался в Гудрун, самозабвенно целовавшуюся с кем-то высоким и светловолосым.

Лейтенант торопливо отпрянул к ближайшему шкафу. Парочка ничего не заметила. Оставалось выскользнуть вон и проследить, чтобы больше никто не вошел, но любовники прервали поцелуй, и ноги Руперта приросли к полу. Надменным красавцем, с усмешкой распускающим корсаж принцессы, был не кто иной, как воюющий с бергерами Фридрих! Фельсенбург оторопело смотрел на принца, непостижимым образом оказавшегося в самом сердце Дриксен, и не верил собственным глазам, а в голове крутились слова Бюнца о том, что Фридрих с Бермессером всегда найдут, под какую юбку шмыгнуть. Они и нашли, но как Фридрих пробрался в замок? В свите Гудрун?! Переоделся лакеем или охранником?! Где его гвардия?! Оставил тестю или... Или тайно привел назад? Зачем?!

Мысли взлетали с треском, точно фазаны, не поспевая ни друг за другом, ни за любовниками. Ошарашенный чудовищным открытием, лейтенант не заметил, ни как Неистовый освободил принцессу от корсажа и жесткой юбки, ни куда девал собственную одежду. Пакостность своего положения Руппи осознал, лишь когда напоминавшая в сборчатом нижнем платье облако Гудрун опустилась на медвежий ковер, отрезая путь к выходу. Обнаженный Фридрих возвышался над кузиной и улыбался улыбкой победителя. Он так и не снял сапог и берета, а на безволосой груди гордо сверкал кесарский лебедь.

– Дева Дриксен принадлежит нам? – Самодовольства в отвратительно знакомом голосе хватало на восьмерых.

– Да! – выдохнула Гудрун. – Только тебе...

– Проси о милости!

– Прошу моего господина... осчастливить мою душу и снизойти до моего тела...

– Покажи себя. Что ты можешь нам дать? Покажи все!

Следовало немедленно выйти. Или закрыть глаза. Или залепить мерзавцу и дезертиру пощечину. Или позвать стражу и дезертира захватить. Надо было что-то делать, а офицер флота и наследник Фельсенбургов растерялся, хоть с невинностью распрощался еще на Северном флоте. Ему было жаль Гудрун, ему было до слез жаль Гудрун и при этом хотелось отхлестать ее по щекам. Чтобы не унижала ни себя, ни Дриксен, ни корабли, на которых красовались ее изображения. Чтобы не смела... Не смела ползать на четвереньках перед гадиной в сапогах и глядеть снизу вверх, как глядят только собаки и... жалкие дуры! А этот!.. Прохлопал Гельбе и шмыгнул под юбку к гаунасской жене. Погубил со своими уродами Западный флот и прячется за Гудрун, потому что... потому что это не любовь, это мерзость! И где?! Под гербами Фельсенбургов, когда разгорается война!

– Повтори: кто мы и кто – ты? – Кто он?! Бюнц бы тебе ответил... Потрох тюлений, отворотясь не проблюешься!

– Ты – мой... кесарь, я – твоя... верно... подданная... Умоляю... моего... кесаря...

Он еще и кесарь? Кесарь?! Ох, недаром Отто орал, что Фридриха нужно придавить, а нет, так выхолостить, и он, Бюнц, готов это проделать сам, хоть потом в восьми щелоках мыться придется. Потому как вони будет, как от тухлой пластуги... Отто на дне вместе со своей «Пташкой», вместе со всей командой, а этот... Этот!.. Забавляется с несчастной дурой. Решил, что ему все с рук сойдет, так ведь нет!

– Толку тебе с кесаря... У бедняги давно не только размягчение в мозгах, но и размягчение в штанах... Тебе, пташка моя, не кесарь, тебе кочет нужен!

– Ауи-и-и-и-и-и-и-и-и-ш-ш-ш-ш!!!

Это был не визг, не шипение, не рычанье, но нечто несусветное. Гудрун вопила, дергая ногами и колотя кулаками по вжимавшей ее в шкуры веснушчатой плотной спине с рыжей родинкой ниже лопатки.

– Тяжеленько? – посочувствовал и не думавший прекращать свое дело живехонький Бюнц. – Зато от души! Ну, сейчас попрыгаем... Держись, коровушка!

– Вон!!! Уи-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и!..

– Капитан Бю... – завопил Руппи. – Отто! Шаутбенахт Бюнц... Это – Гудрун! Принцесса Гудрун... Оставьте ее!..

Сквозняк взвивает библиотечную пыль, машут, словно крылья, портьеры, радостно звенит разбитое стекло и еще что-то, словно рядом трясут бубенчиками, трясут и смеются.

Кружатся пылинки, устилают подоконник лепестки боярышника, пахнет скошенной травой и отчего-то морем. Нет Отто Бюнца. Нет принца Фридриха. На медвежьей шкуре сидит Гудрун, беспокойно вертит головой... Губа припухла, как от укуса, плечи в лиловатых пятнах. Еще один синяк на бедре... Смотреть на принцессу невозможно, но как уйти? Не прыгать же через нее, такую?! Да еще это кресло... с платьем.

– Дрянь! – шипит Гудрун. – Гадина... я... я...

Новый сквозняк. Парусами вздуваются сброшенные юбки, блестят на солнце осколки. Словно лед в Старой Придде! Лед, солнце и ветер, снова солнце и ветер... Закатные твари, что все это значит?! Ввысь взмывает нечто белое, проносится над головой гигантской чайкой, исчезает за распахнувшимся окном. Гудрун вскрикивает, но продолжает сидеть, солнечный луч пляшет по круглому животу, словно подушку мнет. Опять звон, опять смех, а ведь... ведь смешно! Невероятно, летяще смешно! Смехом и звоном, танцем и стоном, трепетом темных ресниц, сном и полетом, вешней охотой, вечным мельканием лиц... Радости блики, трели и крики с ветром играющих птиц, время цветенья, игр и видений, нежные тайны девиц...

– Руперт!.. Руперт, что у тебя там за простыни летают?

– Ничего, дядя Мартин... Это... сквозняк разбил окно. Я... сейчас выйду.

– А орал кто?

– Коты... Сюда забрались коты... Из кухни. И подрались...

Хлопают оконные рамы, кто-то тоненько хихикает, бьет в невидимые ладоши. Теперь скрипнуло... Совсем рядом, за шкафами. Послышались шаги.

– Коты? Надо же! Шварцготвотрум!..

Гудрун, заходясь криком, рванула в нишу между витриной с гравюрами и стеной. Вошедший дядя замер, словно на ружейной охоте, при этом умудрившись обернуться на вопль. Сощурился, открыл рот, попятился. Налетел на кресло. Сел, то есть плюхнулся, придавив одежду принцессы и уставившись на выпиравшие из книжного сумрака выпуклости. Солнечный зайчик лихо мазнул Мартина по носу, перепрыгнул на живот принцессы и растекся во все стороны, выгрызая в полумраке дыру. К корабельной статуе приложили пышную подушку с пупком. Круглую. Мягкую. Нелепую. Это было так глупо, так... Руппи взвыл в голос, заходясь дурацким, недостойным смехом. Купол света съежился, окружив пупок светлым кольцом, и сиганул назад – потрепать дядю по щеке, скатиться вниз, туда, где из-под охотничьего зада змеиным хвостом выползала синяя подвязка. Синяя змейка, белая шейка, все еще девственный зад, жалобы плоти, похоти когти, жажда весенних услад...

– Дядя! – провыл Руппи. – Дядюшка, чего вы... ждете?! Вперед! Нельзя же... нельзя так ее оставить...

Солнечное ядро налетело на Гудрун и срикошетило от тугого тела. Мартин оглушительно чихнул, заставив Руппи согнуться от хохота. Гудрун слепо осклабилась и вышла на свет, даже не пытаясь прикрыться. Она вновь была статуей, носовой фигурой, хуже того – тараном. Она шла к дяде и шептала «мой кесарь».

– Чего? – прохрипел охотник. – Я? Вы... чего?!

– Мой кесарь... – Грудной манящий зов заставил Руппи вздрогнуть, стало горячо и безумно. Гудрун больше не была жалкой, она... она была... желанна.

Это не танец! Не твой танец... Хочешь танца? Прямо сейчас хочешь? Идем... Если хочешь – позови... Мы пойдем... выше. Там – свет, здесь – пыль... Им – здесь, они готовы... Им – без танца, так... Медленно, склизко... Как улиткам. Ты не улитка – тебе так не надо!

– Гудрун!!!

Мама. Застыла у черного шкафа. Смотрит широко раскрытыми потемневшими глазами. На Гудрун, на сына, на деверя. Обычно бледную кожу заливает румянец. Яблоневый цвет на материнских щеках, свекла – на лице и шее Гудрун. Закатные твари, она опять визжит. Как стыдно... Смертельно противно и стыдно. И за себя тоже. За то, что едва...

– Руппи, немедленно выйди. И вы, Мартин... Прочь!

Спокойный голос, тихий и холодный. Его невозможно не расслышать.

– Я жду.

Так мама еще не говорила. Нет, говорила как-то раз. Не с ним – с отцом. Давно. Как раз перед Летним Изломом отец с дядьями где-то задержались...

– Мартин. Руперт.

– Да, мама...

Он извинялся, бормотал какую-то чушь; дядюшка ожил первым и вылетел из библиотеки пушечным ядром. Гудрун ухватила наконец то, что осталось от платья, и замолчала, зато мама...

– Кузина, вы сегодня же покинете Фельсенбург. Сегодня же.

Это было последним, что услышал Руппи, прежде чем за ним захлопнули дверь.

Глава 5
Талиг. Тарма Предместья Бордона

400 год К.С. 14-й день Весенних Молний

1

Наверное, это называлось отдыхом. Новостей и приказов от командующего не поступало, неотложных дел не имелось. Можно было следовать совету врача и пребывать в покое, но покой тянул за собой мысли о Бруно и мешках под глазами Вольфганга. Вчерашние посиделки с Анселом, Берком и Карсфорном тоже радости не прибавляли, вернее, радость, конечно, была. От хорошего вина, от встречи, от того, что их решение – а это было их общее решение и общий успех – спасло армию, но законная гордость не мешала видеть очевидное: Бруно с превосходящими силами на южном берегу Хербсте, инициатива у него, а старания Альмейды особого влияния на ход кампании не оказывают. То ли у дриксов нашлось, чем прикрыть побережье, то ли кесарь решил давить там, где давится.

Жермон потянулся, сгреб со стульев и стола непонятно как заползшие туда вещи и бросил на койку. Обычно генерал порядком не злоупотреблял, но взгляды Ойгена оставляли стойкое ощущение выволочки, а теперь добавился Придд. Дожидаться, когда они в четыре глаза уставятся на какую-нибудь миску или рубаху, Ариго не собирался. Велев ординарцу прибраться, генерал, прихрамывая, вышел на улицу и понял, что опять сыграл на опережение. Задержись он на три минуты, и Ойген получил бы повод напомнить о том, что выздоравливающему не следует засиживаться с подчиненными за полночь, но следует проветривать спальню.

– Ты собрался на прогулку, – сделал вывод бергер, – и это очень кстати, потому что я хочу тебе представить твою новую лошадь. Она находится в расположении моего корпуса. Ты должен ее осмотреть и принять, после чего нас ждет обед. Я слишком злоупотреблял твоим гостеприимством, кроме того, ваш повар не очень хорошо готовит говядину.

– Я как-то этого не заметил, – отмахнулся Жермон, – но тебе виднее.

– Ты вообще редко думаешь о себе. Это ошибка многих делающих дело людей, которая в конечном счете сказывается и на само́м деле. Лизоб утверждает, что садиться в седло тебе рано, но до моей квартиры ты дойдешь без вреда для себя.

– Разумеется, дойду. – Ойген просто так не говорит ничего. Сказал, что позаботится о лошади, и вот вам лошадь. – Тем более чтобы познакомиться с результатами твоих стараний. Я привык к торской породе.

– Торская порода хороша в Торке, а эта кампания будет протекать на равнине. Я остановился на полумориске шести лет от Мародера известного тебе Хорста и трофейной зильберской кобылы. Надеюсь, ты не питаешь предубеждений против гнедой масти...

Предубеждения Жермон питал разве что против буланой, и то потому, что в юности предпочитал эту масть прочим. Еще одна глупость. Думаешь, что воюешь с прошлым, а оно все еще настоящее, а когда становится прошлым, война заканчивается. Незаметно и навсегда.

– Ты еще не узнал, за что меня выставили из дому?

– Нет, и это мне очень многое портит. Я вижу три причины, по которым могли убить Юстиниана Придда, но я не нашел ни одной, по которой твой отец мог лишить тебя наследства. Он мог бы изгнать Ги и Иорама, если бы знал, что из них получится, но не тебя.

– Ги не было и шестнадцати, а Иораму... Леворукий, я забыл, когда он родился!

– Не думаю, что тебе нужно это вспоминать. Твои братья могли успеть стать мерзавцами, но им в их годы не хватило бы умения обмануть зрелого человека. Значит, это сделал кто-то другой. Твой отец приходил в ярость, получая письма из Олларии. Возможно, причина кроется в них, но если в письмах содержались порочащие тебя сведения, их должны были проверить. Гвардией командовал генерал Понси, его никто ни о чем не спрашивал, и он, невзирая на скандал, дал о тебе блестящий отзыв.

– Даже так? – Длинный придирчивый генерал, который не понимал шуток и впадал в ярость из-за малейшей ерунды... Понси никому не давал блестящих отзывов. Так, по крайней мере, считалось.

– Понси написал твоему отцу, требуя объяснений. Он не получил ответа и собирался при первой возможности отправиться в Ариго отстаивать твою честь и честь гвардейского мундира. Предлагаю продолжить наш разговор за обедом. Смотри. Вот тот, с белым чулком на правой задней.

Смотреть лошади зубы и ноги после того, как ее одобрил Райнштайнер, было даже не невежливо – глупо. Жермон просто взял у конюха морковку и протянул стройному гнедому жеребцу с такими густыми и длинными гривой и хвостом, что в их обладателе впору было заподозрить линарца. Конь угощение принял. Он казался спокойным и смышленым, а с учетом того, кто его выбирал, таковым и являлся. То, что нужно генералу с простреленным бедром, собирающемуся завтра же проверить свой корпус.

– Как его зовут? – Жермон предложил гнедому вторую морковку и понял, что хочет в седло. Прямо сейчас.

– Его зовут Барон. – Райнштайнер довольно улыбнулся. – Я не буду против, если ты иногда станешь называть его Ойгеном, но постарайся не пить с ним на брудершафт.

Это несомненно было шуткой, и Жермон засмеялся, причем от души. Лошади могут многое, в том числе и гасить дурные предчувствия. Растрепав еще разок черную гриву, генерал подтвердил, что коня надо доставить именно в дом меховщика на Крайней улице, и с удовольствием подкрутил усы. После знакомства с Бароном даже начавшаяся кампания стала выглядеть привлекательней.

2

Великий герцог Фельпа, Первый маршал Талига, экстерриор Ургота, двоюродный племянник великого герцога Алата, шестнадцать бордонских дожей и свидетельствующий чистоту помыслов оных бордонский же кардинал... Каким бы коротким ни был сам договор, такое количество подписей делало его солидным, пусть и не таким, как если бы Фельп остался с дуксами. Впрочем, тогда капитуляцию могли бы не подписать вовсе, разве что к каждому дуксу приставили бы по адуану с волкодавом или по моряку с киркореллами. Разумеется, для почета.

– Мы надеемся на то, что переговоры по торговому соглашению будут плодотворными и разрешат все оставшиеся вопросы, – веско произнес дож носатый, который составил бы достойную пару дуксу ушастому. – Предложение разделить подписание мирного и торгового договоров было великолепным.

– Талиг разделяет ваши надежды. – Рокэ небрежно коснулся сапфиров, и Марселю почти почудилось, что все художества прошлого года были пьяным бредом. Ну выпили люди, возможно, даже с «пантерками», и как начало сниться! Философы, белые штаны, корыстные призраки, верительные грамоты, таящиеся в реке бревна...

– Урготская сторона понимает всю важность и объемность того, что еще предстоит сделать. – Экстерриоры не умеют говорить коротко, а этот к тому же сыт и доволен. – Мы готовы отринуть обиды и на время переговоров взять на себя поставку продовольствия в Бордон. Простые люди не должны страдать, даже если положение, в котором они оказались, является прямым следствием того, что совершили их избранники. Вопрос стоимости можно обсудить отдельно, но жители Бордона смогут покупать хлеб, мясо, вина, ткани по ценам, сопоставимым с теми, к которым они привыкли.

– Ургот, как всегда, деловит и великодушен, – одобрил союзника Ворон. – Теперь мы не ограничены временем и можем, не опасаясь голода и столь часто сопутствующих ему мятежей, прийти к такому соглашению, которое надолго удовлетворит всех.

– Увы, – граф Марту вздохнул не хуже маркиза Габайру, заставив Марселя ощутить гордость за успевший стать двоюродным Ургот, – война всегда была бичом торговли. Понесенные в результате безответственного, я не могу подобрать более мягкого слова, нападения на Фельп прямые и косвенные убытки значительно превышают оговоренную великим герцогом Фельпа сумму единоразовой выплаты.

– Мы выражаем свое сожаление. – Дож носатый говорил больше других и как-то подозрительно косился на Джильди. Прикидывал, не удастся ли стать герцогом ему самому и если удастся, то за сколько? – Я готов признать лежащую на Бордоне вину, но это вина не лошади, но телеги. Гайифская империя вынудила нас совершить нечто, противное самой нашей сути.

– Однако Бордон поддерживал Гайифу во всех ее начинаниях, – ласково напомнил ургот. – Уже имея в виду напасть на Фельп, вы всячески способствовали кагетской стороне в саграннском конфликте.

– И не только, – уже не дипломатично, но маршальски бросил Алва. – Что ж, об обидах говорят либо за них спрашивают. Мы пошли вторым путем, и вопрос исчерпан. Я доведу до сведения морисков, что блокаду Бордона со дня окончания разоружения флота и береговых укреплений и до подписания торгового соглашения будут вести фельпские и урготские военные корабли. Они же во избежание недоразумений с морскими шадами будут сопровождать негоциантов, доставляющих необходимые городу товары. Это поднимет цены, но война, как справедливо заметил граф Марту, никогда не способствовала дешевизне.

Не представляю, сколько займут переговоры, но в любом случае времени у меня нет. С завтрашнего дня интересы Талига в Бордоне уполномочены представлять граф Шантэри и рэй Суавес. Последний достаточно знает Бордон, чтобы с успехом исполнить эту миссию.

– Хуан Суавес? – с непередаваемой непринужденностью переспросил граф Марту, и Марселю опять стало интересно. – Припоминаю это имя в связи с чем-то странным... Кажется, так звали одного из обвиненных в работорговле моряков, это было... Именно в тот год жители Бордона предпочли сторонников Гайифы...

– Я бы предложил вернуться к переговорам, – торопливо сказал носатый дож. Будь у него главным не нос, а уши, они бы понуро повисли, но носам подобное не грозит.

– Само собой, – согласился ургот, – тем более что тот Суавес ходил под ардорским флагом и не был дворянином. Видимо, я ошибся.

– Нет, граф, – Рокэ вновь провел рукой по сапфирам, – вы не ошиблись, но не стоит придавать прошлому определяющее значение. Я не знаток бордонских законов, однако без участия рэя Суавеса переговоры могут носить лишь предварительный характер.

О том, что господа бордоны все это время будут набивать мошну Фоме, Алва не упомянул. Дожи догадались сами.

– Двенадцать лет назад! – воскликнул дож в бирюзовом, на вид самый молодой. – Я тогда был слишком юн для политики, но тоже припоминаю. Демис Гастакис, оспаривавший тогу у Никоса Гаккоса, изобличил ардорцев, похищавших девиц и продававших их в Багряные Земли.

– Да-да, – закивал головой дож в болотно-зеленом; этот, наоборот, был старше других. – Я, по понятным причинам, хорошо помню это дело. Возмущение, вызванное словами Гастакиса, вынудило Палату дожей ввести торговые санкции против Ардоры. Разумеется, сохрани я свою тогу, я бы оспорил это решение, но мне предпочли Гастакиса. Неудивительно, ведь я всего лишь предостерегал Бордон от союза с Гайифой, а мой соперник схватил за руку работорговцев...

– В Багряных Землях ваши девы без надобности! – рявкнул герцог Джильди, и Марсель понял, что их обед с фельпцем дал плоды. – Вера запрещает морискам пускать рожденных в Золотых Землях дальше Межевых островов! Вы это знаете не хуже меня! Сколько раз Бордон пытался заключить торговый договор с Багряными Землями, и каковы были результаты?

– Мы не можем ответить на этот вопрос, – начал дож в оливково-зеленом. – Нужно поднять бумаги...

– Поднимайте. – Ворон встал слишком стремительно, чтобы это не было политикой. – Или не поднимайте, но единственная уступка, на которую готов пойти Талиг, это предоставление на все время блокады урготским и фельпским негоциантам права поставлять жизненно необходимые Бордону товары.

– Ургот сделает все возможное, – ободряюще улыбнулся Марту, – чтобы люди получали необходимое по самым разумным ценам вплоть до подписания протоколов всеми сторонами, включая талигойскую.

– Я потребую от старшины Палаты дожей отмены приговора, вынесенного в 388 году ардорским морякам, среди которых находился рэй Суавес, – блеснул глазами бирюзовый дож.

– Бордон пересмотрит обстоятельства этого дела. – Дож носатый пытался поймать взгляд почти ушедшего Ворона, но сидя это было невозможно. Пришлось встать. – Возможно, меня ввели в заблуждение. Гайифа, добиваясь своей цели, не чурается никаких средств, а я был молод и доверчив. Сама мысль о том, что наши сестры и дочери могли стать добычей...

– Действительно, – согласился Рокэ, – эта мысль весьма неприятна, особенно для любящего брата. Мы с виконтом Валме вас понимаем. И покидаем. Прошу засвидетельствовать мое почтение дочерям города Бордона и успокоить их. Им участь добычи никоим образом не грозит.

Судя по раздавшимся сзади звукам, дожи и союзники встали, но оглядываться имеет смысл либо на возлюбленную, либо на погоню, а вовремя выказанные дурные манеры – это тоже дипломатия. Виконт заговорил, лишь оказавшись в седле.

– Рокэ, – страшным шепотом окликнул он, – выходит, мы более не увидимся с нашими не-девами, которые могли стать добычей?

– Я – нет. Вы как хотите.

– Пожалуй, я тоже нет, – решил Марсель и вновь вспомнил о ненаписанном письме. – А куда мы сейчас поедем? То есть не совсем сейчас, а после морисков? Опять на какую-нибудь войну?

– Разумеется. Зачем дорога, если она не ведет к армии?

3

Бергерский лагерь являл собой кусочек Торки, отчего настроение стало еще лучше. Никаких домов, только поставленные в раз и навсегда заведенном порядке вокруг флагштока палатки. Бирюзовые мундиры, золотой крутобокий кораблик в солнечном небе, знакомая громкая речь.

– Тот, кто отобрал у меня имя и отца, подарил мне Торку, – вдруг признался Жермон. – Это больше, чем я потерял. Теперь я это вижу.

– В таком случае тебе нужна жена с толстыми светлыми косами и много родственников. – Райнштайнер все еще был склонен шутить. – Я очень сожалею, что у меня нет сестры подходящего возраста, но после войны я обо всем позабочусь.

Шутка? Как бы не так! Ойген обещал лошадь и нашел. Теперь он станет искать полную белокурую девушку и тоже найдет. Большего бреда в жизни Жермона еще не случалось, но генерал понял, что готов жениться по выбору Райнштайнера хоть сейчас. У него появится толпа здоровенных белобрысых родичей, а в Гайярэ можно построить почти бергерский замок. Там даже холм подходящий есть, а старый дворец лучше не трогать: он принадлежит мертвецам. Пусть спит среди своих маков, туда нельзя возвращаться, как нельзя тревожить прошлое.

– Ты внезапно стал таким серьезным, – напомнил о себе Райнштайнер, разрушив еще не построенный дом на Кошачьем Камне.

– Я же в гостях у бергеров, – торопливо усмехнулся Ариго. – С кем поведешься...

– Это не так, твои мысли внутри тебя. Здесь и сейчас нет ничего серьезного. – Длинный баронский палец указал направо, где пара здоровенных горцев усердно выпихивала друг друга из довольно-таки кривого круга. Рядом, подбадривая борцов, топтались бергеры и несколько кавалеристов Гирке. Кто-то на кого-то ставил, кто-то отвечал...

– Предлагаешь присоединиться?

– Если ты готов отложить обед.

– Я предпочту телятину. Сделать ставки можем позднее.

Лагерь шумел, веселый бирюзовый лагерь, где собрались люди, равно готовые обедать, бороться, биться на кулаках и убивать. Они здоровались и улыбались, показывая крупные белые зубы, Жермон отвечал и думал о доме, но не так, как обычно. Не сожалея, не злясь, не желая доказать или вернуться, просто вспоминалось маковое море, бьющееся в холмы, и ласточки, белые и черные, почти чиркающие о плиты террасы... Чем темнее становится несущее грозу небо, тем ниже летают птицы, тем ярче горят в лучах невидимого солнца красные цветы и белый алвасетский мрамор...

– Пфе!

Несуществующие тучи развеялись, светящийся белый камень сменили опрятные палатки. Жермон потряс головой и понял, что у него колотится сердце. Ну не дурак ли?! Хотя после ран, после серьезных ран, бывает и не такое.

– Это интересно, – сообщил позабытый Ойген. – Интересно с двух сторон сразу.

– Даже так? – скрыл свое замешательство Жермон и понял, что барон говорит не о нем. Ну кто станет оглядываться на вдруг примолкшего приятеля, когда впереди фыркает, топает ногами и тычет указательным пальцем Ульрих-Бертольд, возмущенный разворачивающимся перед ним двойным поединком.

Райнштайнер быстро пошел вперед, Жермон похромал следом. В одном из бойцов он уже узнал Валентина, фехтовавшего с кем-то из молодых Катершванцев. С кем – генерал, естественно, понять не смог. Плечистый белоголовый парень ловко управлялся с клинком, но Валентин превосходил противника, немного, но превосходил! На первый взгляд Придд дрался как всегда, Жермон узнавал отдельные приемы, в том числе и свои собственные, и все же это был совсем другой поединок! Сдержанность, холодность, расчет – это да, это никуда не делось... Но вдруг появившийся напор, словно парень что-то доказывает... Кому? Потрясающему кулаками непарному барону? Себе? Сопернику?

– Пфе! – возопил Ульрих-Бертольд и топнул ногой. – Норберт, фиконт! Фы питься есть или фальять туракофф?

Виконт? Конечно же, виконт, в нем-то все и дело! Засмотревшись на Придда, Жермон не обратил внимания на вторую пару, не менее примечательную. Второй молодой Катершванц, точная копия первого, фехтовал с Арно, стяжав негодование Ульриха-Бертольда. Вполне заслуженное, и не из-за слабости, о нет! Дело было в любопытстве – и бергер, и особенно Арно больше интересовались соседями, чем собственным противником.

– Фы так и путете протафать глаза?! Это нефозмошно глятеть пез злез!

Это было если не невозможно, то забавно. Виконт Сэ демонстрировал чудеса гибкости и изворотливости, лишь бы хоть краешком глаза видеть, что происходит у однокорытников. Будь Норберт сосредоточен на схватке, виконту б не поздоровилось, но близнец, к очевидному неудовольствию заслуженного родственника, держался не лучше Арно.

– Я не шелаюшчий на такое глятеть есть! Пфе! Фы не воители, фы – любопытные форо́ны!

– Не хочешь заключить пари? – Ойген по примеру Арно любовался на первую пару. – Четыре к двум.

– Ставишь на земляка?

– На полковника Придда.

– Близнец тоже хорош...

– Ты принимаешь пари?

– Нет. Я жадничаю.

Катершванцу приходилось туго, но поколебать дух достойного сына гор не могло ничто. Парень стойко защищался, временами пытаясь огрызаться. Выучка у него была отличная, сила и скорость выше всяческих похвал, но Валентин выглядел опытней и, главное, разнообразнее. И, раздери его кошки, он был нацелен на победу в каждом своем движении, даже самом простом.

– Ты – хороший учитель, – одобрил Ойген. – Но Придда нужно научить спокойствию. Это придется делать мне. Так ты не принял пари?

– Пфе! Я не могу тальше фыносить зей палаган! Норберт, фиконт, упирайтесь! Фон из плаца! Я недофольен... Я ф ярости!

4

Арно с Норбертом не убрались – стало незачем. Все закончилось после решительной и бурной атаки. Атаки не Придда и даже не Жермона, а... почти Вальдеса! Бергер пропустил пару легких ударов, которые, дерись обалдуи без колпачков, были бы отнюдь не безобидными, но основные угрозы сумел парировать, после чего отскочил назад и поднял шпагу. Возмущенное фырканье старого бойца заглушило стук клинков и завершилось громогласным: «Перерыф!»

Фехтовальщики остановились. Бергер почесал взмокшую спину, Валентин пригладил волосы и расправил воротник рубахи. Он запыхался, хоть и не слишком.

– На фас мошно змотреть, – решил Ульрих-Бертольд. – Это уше мошет пыть! Фы рапотали, а не лофили форон.

Валентин вежливо поклонился. Сперва барону, затем – противнику, а тот внезапно расплылся в улыбке.

– Ты очень хорошо прибавил после Лаик, – объявил он. – Я твою руку больше совсем не знаю. Я буду рад узнавать ее снова.

– К твоим услугам. – Если Валентин и хотел победить, то уж точно не для того, чтобы водрузить сопернику лапу на грудь. – С разрешения господина барона почту за честь.

– Фы мошете играть звоими зупочистками и звоими любьезностями в тругих местах, – не преминул уточнить тот. – Здесь на фетшер фы имеете работать топрым для фоителя орушием.

– Боюсь, у меня нет ничего, кроме шпаги. Я постараюсь найти, но не уверен, что успею.

– Фы тва раза фыхотифший из окрушений есть, – проявил осведомленность грозный старец, – и не мошете иметь для зебя много фешчей. Ф моем опозе я имею фсе нушное, и фы его полутшаете. Наука итет фам фпрок, но это пофот не для затирания носа, а для трута. Отшень польшого. Фы готовы?

– Да, господин барон.

– Фас я шду. А фот фы! – Перст Катершванца ткнул в сторону второй пары. – Фы в фехтофальном мастерстве, фидимо, префсошли фсе науки и тостигли фсех фысот. Отпрафляйтесь в ярмарку змотреть шонглероф, лизать летенцы и зкакать на теревянных лошатках.

Заклейменный Норберт опустил глаза, но перед этим успел подмигнуть братцу. На особо трепещущего он не походил, но и бодаться с разъяренным воителем не рвался, а вот Арно не выдержал.

– Трудно улучшить высокое мастерство, – изрек он, обращаясь к товарищу по несчастью. – Полковнику Придду проще. Я не помню, каким он вышел из Лаик, но точно не первым и даже не четвертым.

– Восьмым, с вашего разрешения. – Придд слегка поклонился. – Мне казалось, вы должны помнить. Вы еще в Лаик очень внимательно следили за поединками, в которых не участвовали лично.

Арно вздернул подбородок. Он знал, что ответить, мешало некстати припершееся начальство. Жермон огляделся по сторонам в поисках камня или бочонка, на который можно было присесть. Не нашел и отчего-то разозлился. Лаикские приключения молодняка генерала занимали мало, но настроение почему-то портили. Не потому ли, что провожать «унара Жермона» в Торку не пришел никто из болтавшихся в столице однокорытников? Впрочем, он никого не звал.

– Я выхотил из Лаик фторым перфым! – напомнил о себе Ульрих-Бертольд. – Я зтал перфым-перфым в орушейном зале, таким перфым, что прошие ненушности фроде малефания и фиршей мне не мешали. Мне есть зтранно, што фы фыходили фосьмой, Йоханн – пятый, а Норберт – фторой. Это есть ошень похоше на нешестности!

– Я занял то место, которого стоил, – вступился за честь «жеребячьего загона» Валентин. – Именно поэтому позволю себе не согласиться с виконтом Сэ. Достигнутые в Лаик успехи не мешают как росту, так и падению. Хочется верить, что здесь присутствующие выбрали рост. Сегодня Йоганн парировал довольно сложные и опасные удары, которых я в Лаик не знал.

– Та-та, это так есть, – счел своим долгом подтвердить Ульрих-Бертольд, хотя его никто не спрашивал. – Но фся опасность их контшается, когда натшинается настояшчий пой. Тругое тело, што ф Лаик трепуют фладеть именно шпагой. Узпехи на танном попришче тают фыпускное место. Ф мои фремена перфый яфлялся настояшчим перфым!

– В нашем выпуске первое и второе места определили описательные науки, – объяснил Валентин. – В фехтовании Эстебан Колиньяр и Норберт Катершванц были равны, но следующие номера в самом деле назвала шпага.

– Это телалось шестно? – Ульрих-Бертольд желал знать и не желал успокаиваться.

– В том, что касается меня, без сомнения. – Придд очередной раз слегка поклонился. – Я был заметно слабее Норберта и Йоганна и не знал приема, которым меня победил Эдвард Феншо.

– Теперь тебе Эдвард не соперник! – засмеялся Йоганн. – Но еще остаемся я и Норберт. Ведь так? Было бы красиво собраться всем нашим в Лаик и смотреть, кто теперь первый, а кто восьмой!

– Это невозможно. – Валентин аккуратно убрал шпагу в ножны. – Первым в нашем выпуске навсегда остался Эстебан Колиньяр.

– Потому что я поступал не должным образом! – Разом раскрасневшийся Йоганн топнул ногой не хуже знаменитого родича. – Я отдавал свое место тому, кого считал обиженным другом, но я был не прав, пропуская такие простые удары... Это сделало первым Колиньяра. Я сбивал все места, и мне давно хотелось это признавать.

– Уступить свое место – не значит занять чужое. – Арно хлопнул бергера по плечу. – Я бы, дерись я с Окделлом, тоже уступил. Назло Свину и... нашему скромному графу Медузе.

– А я теперь думаю, что Берто правильно не давал Окделлу третье место. Дружба не считает, даже если дружба кончилась, но мы с Норбертом много вспоминали. Мы хотели понимать, где было начало. Окделл брал сперва от нас пяти Старую галерею, потом от меня – выход в четверку, потом от других людей много всего и привыкал...

– Мы не знаем, что думал и думает Ричард! – Арно бешено сверкнул глазами. – Я бы посоветовал не делать этого за него, по крайней мере в моем присутствии. До нашей встречи Окделл мне друг, а после мы все решим сами. Наше место зависит не только от умения владеть шпагой, но и от... умения владеть совестью.

Арно спорил с Йоганном, глядя на Придда, но ответил ему Ариго. Не мог не ответить. Потому что вспомнил, так вспомнил, что сам чуть не выхватил клинок.

– Никто не мешает тебе верить в друга. – Именно так все и было. Те же слова, те же мысли, только предателя звали иначе, предателя, которого держали в друзьях! – Но встречаться с «другом Ричардом» ты один не пойдешь. Твой отец тоже ехал к... другу Карлу!

– Ты устал? – Ойген замечал все, заметил и то, что «друг Герман» сейчас взорвется. – Затронутые нами предметы требуют прояснения, но меньше, чем твоя рана – отдыха и уже приготовившееся мясо – съедения. Удачно, что я могу сообщить всем присутствующим одну новость. Маршал Запада испрашивает у регента для полковника Придда орден Талигойской Розы. Бои у форта Печальный Язык разрешили имевший место в Старой Придде спор, и пора развесить все трофеи по стенам. Прошу всех ко мне.

– Ты должен рассказать нам про свой подвиг! – загорелся Йоганн. Норберт озабоченно взглянул на Арно, тот пожал плечами.

– О делах полковника Придда расскажет генерал Ариго, – уточнил Ойген. – Это будет очень полезная закуска, а потом мы будем есть телятину, а виконт Сэ – свою шляпу с любой из имеющихся у меня подлив.

Арно залихватски сдвинул обреченную шляпу набекрень, он не собирался сдаваться. Ульрих-Бертольд фыркнул, зачем-то попробовал ногой твердость площадки и засопел. Близнецы переглянулись. Придд щелкнул каблуками.

– Мой генерал, – ровным голосом доложил он, – условия пари можно трактовать и так, что я не только должен принять участие в сражении, но и остаться до конца года подданным Талига. У шляпы виконта Сэ еще есть время.

– В таком случае телятину будут есть все, – постановил уставший от препирательств Ариго. – Лично я голоден, как тысяча кошек.

– Это – признак выздоровления. Прошу всех присутствующих.

Сопенье прервалось. Катершванц окинул ястребиным оком двоих генералов, полковника и троих теньентов.

– Я хочу узнафать, это есть приказ или есть приглашение, от которого мошно отказываться? Если так, прошу принимать наши изфинения. Я и мои молодые ротстфенники не мошем присутстфофать. Йоганн имеет отрапатывать парирование утара, шерез который его попетили в Лаик, а Норберт телать этот утар.

– Но послушайте! – брякнул Жермон, прежде чем понял, на что себя обрекает в случае баронского согласия. – Почему именно сейчас? И почему они не могут отрабатывать это сами?

– Фосмездие толжно зледовать по звешим слетам! Я узнафал, что Йоганн прояфил нешестность, а Норберт помог ее укрыфать. Они не заслушифают хороший обет в обтшестфе фоителей, они заслушифают хорошую рапоту с клинком под толшным надзором.

– В любом случае вы скоро будете обедать у меня. Все. И это уже будет приказом. Если вам нужен приказ маршала, он будет.

– Фы есть шутник, молотой шелофек. Феселые генералы украшают армию, когта они не есть тураки. А фы ошень не есть. Норберт с Йоганном притут тогта, когта будут тостойны, а я принимаю фаше приглашение, но я не пью фаше кислое фино, а только тоброе яшменное пиво.

– Пиво будет, – заверил Жермон. – Валентин, вы что-то хотите?

– Мой генерал, я хотел бы присутствовать на уроке.

– Если господин барон не возражает.

– Фы мошете, не спрашивая, присутстфофать на фсех уроках, но змотреть не значит понимать. Фам зледует найти себе пару. Если этот фиконт зпособен не глазеть по зторонам, а змотреть на протифника...

– Способен, – заверил внезапно развеселившийся Ариго. – Теньент Сэ, вы составите пару полковнику Придду.

– И не забудьте о защитных колпачках, – напомнил Райнштайнер. – Вы слишком заметные молодые люди, а начавшаяся кампания слишком серьезна, чтобы между вами могло иметь место непонимание. Дружба всегда с нами. Вражду помнящие присягу офицеры откладывают до конца войны, но непонимание создает неприятную и двусмысленную обстановку. Когда двое не понимают друг друга, от них расходятся дурные круги. Идем, Герман. Твоей ноге наконец нужен отдых.

Жермон кивнул. Сесть и в самом деле не мешало, хотя... Хотя еще больше не помешало бы помахать шпагой или хотя бы посмотреть, как это делают другие. И верхом проехаться тоже было бы неплохо, и жениться... Жизнь полна таких возможностей, что умирать, болеть и проигрывать войны просто неприлично!

– Теперь ты улыбаешься, – заметил Райнштайнер, – но ты пригласил на обед Ульриха-Бертольда, а это опасней Бруно со всеми его маневрами. Пиво я, конечно, тебе пришлю, но это все равно отчаянная и излишняя храбрость.

– Я знаю, – кивнул Жермон и прислушался.

– Я шелаю знать фсе подропности, – гремело за спиной. – Какие утары пропускал Йоганн? Какое место занимал тот, кто их наносил? И как он принимал такой польшой и некрасифый потарок?..

Глава 6
Талиг. Надорский тракт Вараста. Ежанка

400 год К.С. 14-й день Весенних Молний

1

Теперь они ехали во главе отряда вместе. После ночного приключения держаться с Литенкетте как с Приддом стало по меньшей мере глупо. Зародившееся в полудохлом трактирчике понимание следовало укреплять хотя бы ради пропуска в Ноймар, но граф заслуживал внимания и без этого. Разумеется, он не перестал быть врагом и сыном врага, но уважать волка или во́рона не зазорно. Как и принять от них услугу. В долг, до лучших времен. Когда-нибудь Повелитель Скал заплатит по всем счетам, большим и малым. Среди них будет и кэналлийское, которое они распили в комнате ноймара, потому что спальня Ричарда выстыла, словно склеп, а простыни и скатерть осклизли и покрылись плесенью.

Бутылка не лучшей «крови», если она предложена вовремя, стоит дорого, а умение выслушать и понять цены не имеет вообще. Смешно, но Иноходец разглядел в Литенкетте приличного человека первым, почти поссорившись с предостерегавшей кузена Катари. Королева, как и эр Август, и сам Дик, видела в плечистом полковнике сына зловещего Рудольфа и чуть ли не варвара. Неудивительно. Ноймар чем-то напоминал Берто Салину, то и дело вызывавшего у Дикона желание схватиться за шпагу. Марикьяре тоже бывал невыносим, а его привычка отрицать очевидное и выгораживать Олларов приводила то в бешенство, то в недоумение. И все же Берто, когда дошло до дела, действовал как Человек Чести. Марикьяре сцепился с живым Арамоной, ноймар едва не столкнулся с мертвым...

– Граф, – негромко окликнул Ричард думавшего о чем-то своем спутника, – что бы вы стали делать, если бы застали у меня выходцев?

– Зажег четыре свечи. Если бы понял, что Арамона мертв.

– А если бы не поняли?

– Арестовал бы урода за дезертирство... Представляю, что бы началось!

Дикон тоже представил и улыбнулся. Если б не навязчивый злобный взгляд, дорога стала бы приятной.

– Вам не кажется, что за нами наблюдают? Я не имею в виду шпионов...

– Не кажется, – граф отнюдь не выглядел удивленным, – я в этом уверен. Вы поняли это незадолго до нашей встречи?

– Да. Одно время я считал, что дело в вашем отряде.

– Люди не чувствуют приближения себе подобных, зато некоторым не дает покоя луна, особенно полная. Мне кажется, с нами нечто в этом роде. Вы не расспрашивали солдат?

– Нет.

– Расспросите. У меня беспокоятся трое, правда, все они состоят в родстве.

Святой Алан, чего он только не навоображал, а ведь Окделлы не только Повелители, но и люди! Нельзя искать смысл в каждом чихании, объяснение может оказаться самым простым. Чихание – это насморк, неотвязный взгляд – природная чуткость, помноженная на недавние потери. В детстве он населял темные углы тварями, о которых болтали на кухне. С возрастом страхи прошли, теперь вернулись. Ничего, уберутся.

– В вашей семье еще кто-нибудь чувствует подобные вещи?

– Да, – не стал вдаваться в подробности ноймар, и так сказавший больше, чем позволил бы себе Ричард. Тем, кто не обременен древним наследием, жить проще, хотя купцу или крестьянину ноша Проэмперадора тоже покажется неподъемной.

Юноша привычно поправил кинжал и, повинуясь неясному порыву, поднял Сону на дыбы, бросая вызов невидимому наблюдателю. Пусть смотрит, если ему хочется! Окделлы не скрываются, напротив. Придет время, и Ричард отыщет всех, кому задолжал. Первым будет Спрут.

– Граф, – нахлынувшая решимость требовала выхода, – как вы смотрите на то, чтобы перед ужином немного размяться со шпагами? Мы слишком пренебрегаем тренировками.

– Если ваше плечо позволяет.

– Оно позволяет.

– Тем не менее вы получите четыре укола форы.

– Не могу с этим согласиться.

– Как вам угодно, но на иных условиях я фехтовать отказываюсь.

– Вы не оставляете мне выбора, но когда ранены будете вы, я уступлю вам столько же.

– Разумеется. Если я буду ранен и если мы еще встретимся.

В устах Придда это бы прозвучало как оскорбление, но Литенкетте просто любит точность. Другое дело, что упускать такой шанс нельзя.

– Если вы будете ранены, я нанесу вам визит. – Юноша слегка поклонился. – В конце концов, в Талиге все всем родственники.

– Говоря «все», мы подразумеваем «никто», хотя в середине Круга Надор и Ноймар в самом деле менялись браслетами. Трижды, если не ошибаюсь.

– Я имел в виду более давние времена, – небрежно подхватил Ричард. – Юлиана Надорэа, сестра моего пращура, предпочла вашего предка анаксу. Мевен говорит, принесенный ею в приданое щит цел до сих пор. Виконт видел его в каком-то зале.

– Не представляю, откуда он это взял, – удивился спутник. – Разве что в Ноймаре родился новый Дидерих. Вот уж некстати...

– Вы не любите Дидериха? – поднял бровь Дикон, прикидывая, как, не вызывая подозрений, вернуться к Щиту.

Ноймар засмеялся:

– Пиита был лжив, как сын кансилльера, и при этом простодушен, как отпрыск горничной. Все, чего Дидерих не понимал, а понимал он мало, болван сводил либо к роковой любви, либо к брошенным детям. Неудивительно, что графиня Савиньяк велела его выпороть, после чего Дидерих писал исключительно о делах давно минувших. Впрочем, за попытку воспеть близнецов Борраска ему опять досталось...

– Дидерих о Юлиане Надорэа не писал, – не позволил увести разговор в сторону Ричард, – хотя ее жизнь и... подвиги Манлия достойны поэмы. Значит, Мевен ошибся насчет щита. Жаль! Я надеялся, что где-то уцелели вещи, которые держали в руках мои предки.

– Сохранились украшения Юлианы, их ваша родственница действительно привезла. А заинтриговавший Мевена щит – подарок Эрнани Святого. Есть еще несколько картин работы Диамни Коро и одна, вроде бы написанная самим Сольегой...

Ноймар не подозревал, что сейчас сказал, но как бы умен ни был человек, он не сложит мозаику, не имея нужных смальт. Откуда потомкам Манлия знать, что они хранят одну из величайших реликвий?! Колченогий Эрнани был кем угодно, только не глупцом! Отдать Щит худородному Ферре и отправить того на границу к варварам... Как просто и как безупречно! Плебей станет беречь дар анакса как зеницу ока, но не сможет воспользоваться Силой, даже если поймет, хранителем чего оказался. А вот Юлиану осуждать не за что: девушку вели не взбалмошность и не дурной норов, а сами Скалы!

Пусть женщины не владеют Силой, эории не могут не отличаться от плебеек. Катари предчувствовала гибель Альдо и иные беды, но что есть предвидение, если не дар истинных богов? Молнии прозревают будущее, Скалы чувствуют Силу. Уж не это ли чутье превратило Айрис из славной девочки в дикую кошку? Ей не Алва был нужен, а Повелитель грядущего Круга и обладатель меча Ветров...

– ...елл, вы меня слышите?

– Простите, задумался... В чем дело?

– Я догадался, что вы задумались. Передовой разъезд встретил первых беженцев. Составите мне компанию или продолжите мыслить?

– Разумеется, составлю.

2

Дьегаррон явился, когда его никто не ждал. Решившая не пугать на ночь глядя командующего, Матильда отказалась от приглашения, накарябав на сей счет вежливую записку. Покончив с ужином, ее высочество принялась расспрашивать о ежанских делах невысокую плотную тетку лет пятидесяти, мобилизованную по приказу маршала гостье в камеристки. Тетку звали Натали, и она ни разу в жизни не видела гайифских париков и корсетов. Мало того, Натали не кудахтала и не косилась с ужасом на мужские сапоги и фляги, в которых алатка назло Бонифацию возила воду. Принцесса успела узнать, что мужа ее новой служанки убили седуны и что та скорее сдохнет, чем уедет из Ежанки, и тут с крыльца завопил дежурный адуан.

Командующий пришел пешком в сопровождении одного лишь Хавьера, но с букетом желто-лиловых ирисов.

– К сожалению, я не представлял, что задумал его преосвященство, – признался кэналлиец. – О вашем прибытии мне стало известно лишь сегодня. Надеюсь, путешествие вышло не слишком обременительным.

– Не слишком, – подтвердила Матильда.

Первую неделю пришлось поспешать, догоняя ушедшую вперед армию, но Бонифаций поспешал разумно, и вышла совсем не та бешеная скачка, как зимой, при бегстве из Олларии. С кормежкой дело тоже обстояло гораздо лучше, но хвалить аспида не тянуло. Матильда молчала, разглядывая гостя. Маршал все еще выглядел больным, но держался бодрее, чем в Тронко. Это радовало, но о чем с ним говорить, не о погоде же?

– Нам повезло с грунтом, лошадям не тяжело, – сообщила принцесса и спохватилась: – Прошу вас, садитесь.

– Я люблю степные дороги, – негромко сказал Дьегаррон, – хотя они могут показаться однообразными. Каждый день – одна и та же отцветающая степь, одно и то же небо, спутники, разговоры... Вы довольны ужином и домом?

– Я довольна всем, а вот те, кого вы по моей милости выставили...

– Выставлять было некого. – Маршал улыбнулся и сразу же, как и прежде, поморщился. – Дом построен для офицеров будущего гарнизона, из средств, выделенных соберано на восстановление пограничных застав. Надеюсь, вам здесь будет удобно.

– А я надеюсь, что ваш кабан знал, что делал, когда тащил меня сюда. Я в самом деле нужна? Для чего?

– А что говорил его преосвященство?

– Вы разве не решили, что станете врать? Да, благодарю за цветы и пистолеты. Не стоило беспокоиться.

– Как они бьют?

– Хорошо... – До чего она дошла, если ей все равно. – Очень хорошо, но цветы в мои годы – это слишком.

– Там, где появляются женщины, появляются и цветы. – Больной красавец упрямо не спускал флага вежливости. – Эти ирисы видели многое. Они росли у старой таможни. Ее сожгли, адуанов вырезали, а цветы выжили. Не все, только те, что росли с краю, у канавы. На следующий год они расцвели. Их увидел известный вам Шеманталь, он как раз инспектировал бывшие посты. Нужно было решать, отстраивать Ежанку или строить форт на новом месте. Нам ответили ирисы и куст сирени. У вас должны стоять именно эти цветы, сударыня.

Дарить то пистолеты, то ирисы с пожарища... Анэсти б сдох, до такого не додумался, а внук – тем более.

– Вы – странный маршал.

– Я – кэналлиец, мы все суеверны. Не знаю, что вам говорил Бонифаций, но вы приехали, и я вам за это благодарен. Я не считал себя вправе просить вас о таком одолжении.

– Да вы хоть знаете о каком?!

– Я уже сказал: я суеверен, – маршал поднес руку к загорелому лбу, – и нам в самом деле очень нужны свидетели... Свидетели того, что мы всего лишь исполняем свои обязательства перед союзниками. Но ваше возвращение значит гораздо больше.

– Возвращение?! – Если все кэналлийцы такие сумасшедшие, смолоду надо ездить не в Агарис, а в Алвасете! – Твою кавалерию, я дальше вашего Тронко не забиралась!

– Вы вернулись к нам, а куда именно, не важно. Армия не пускает корней. Скоро мы отсюда уйдем, хотя неделю, а может, и больше простоим в Ежанке. Сейчас вы утомлены, я тоже, но завтра... За обедом я готов рассказать о Сагранне и положении дел в Кагете и Гайифе. Вы ведь предпочитаете птице мясо?

Что ж, на войну так на войну, свидетелем так свидетелем... Война – это не только смерть, но и жизнь, горение вместо гниения, чего еще можно желать на старости лет?

Ее высочество тронула морисские пистолеты и уведомила:

– Я ем все, но без имбиря и этого вашего... преосвященства.

3

Последним Литенкетте отпустил немолодого охотника, едва не затоптанного удиравшими кабанами. Догадавшись, что дело нечисто, он не только покинул опасное место сам, но и вывел жителей родной деревушки. Охотнику следовало дать пару таллов и отправить восвояси, но Эрвин задавал вопрос за вопросом. Зачем ему требовалось знать, как долго бежали кабаны и что говорят крестьяне, Ричард не представлял, ведь ничего необъяснимого не происходило. Погубивший Надор и Роксли сдвиг стал чудовищным бедствием, но никоим образом не новостью. Такое случалось раньше и будет случаться впредь, пока существуют вода и известняки. И все равно слушать, как спасались пастухи и обозники, было больно. Почему звери знают о грядущей беде, а люди – нет? Почему в Надоре не поняли того, что оказалось по уму крестьянам, ведь собаки и лошади наверняка волновались? Не поняли? Простолюдины суеверны, но матушка со своим эсператизмом не стала бы их слушать, наоборот... Она бы велела закрыть ворота и согнала всех в церковь. В могилу.

– Имей я привычку возносить хвалу Создателю, с ней сегодня было бы покончено, – прервал тишину Литенкетте. – Я могу найти, за что следует наказывать меня или вас, но не этого человека и не олених с оленятами.

– Этот человек как раз спасся, – буркнул Ричард.

– Потеряв все, что имел. Странные мы все-таки существа. Теряем все, кроме жизни, – благодарим. Не теряем ничего, кроме носового платка, клянем все на свете... Помнится, ближайшая переправа у Собачьей горки, если, разумеется, она цела.

– Есть еще Ритака, – бездумно, словно на уроке, откликнулся Ричард, – только какой в этом смысл? Мы и так все знаем.

– Все знают только те, кто не знает ничего. – Литенкетте рассеянно поправил свечу. Юлиана Надорэа умерла больше тысячи лет назад, а ее потомки и потомки ее брата по-прежнему похожи. Скалы помнят.

– Вы не совсем точны, – вымученно улыбнулся Ричард. – Иссерциал говорил: «Все в этом мире знают лишь невежды, но мудрецы не знают ничего».

– Вы с Иссерциалом правы, – кивнул ноймар. – Но я не совсем невежда и вовсе не мудрец, значит, у меня есть шанс узнать нечто, достойное внимания. Разумеется, не сейчас, сейчас я способен разве что на ужин... Или, если принять во внимание не столь уж далекий рассвет, на завтрак, что и вам предлагаю. А вы начитаны, герцог. Иссерциала плохо помнят, особенно в эсператистских семьях.

– Я узнал его в Лаик, – не стал скрытничать Ричард, – и не только его. Нам читал словесность мэтр Шабли. Он выбирал лучшее, как бы это ни бесило... всяких! Иссерциал, Веннен, Дидерих, баллады, которые бессовестно переделали в угоду Олларам.

– От нас Иссерциала тоже не прятали, а если б спрятали Дидериха, я был бы лишь признателен, уж слишком его везде много... А что за баллады переделали?

– Хотя бы балладу о рыцаре и бастарде!

В последний раз герольды воскликнули, трубя,

И принял этот вызов защитник короля.

– Кто он? – спросил Эрнани. – Кто смерти зрит лицо?

– А дальше бред какой-то... «Но имени не знали потомки подлецов».

– В самом деле – бред, – кивнул Эрвин, – причем пакостный. Хотел бы я знать, откуда он взялся, тем более в Лаик.

– А я хотел бы знать, как было на самом деле, – сообщил Дикон, разламывая хлеб. – Я спрашивал тех, кто жил в Агарисе, но там тоже ничего не осталось.

– Неудивительно, – ноймар тоже взялся за хлеб, – в Агарис тащили не стихи, а драгоценности, в том числе и чужие. Списки интересующей вас баллады отнюдь не тайна, в Ноймаре она, по крайней мере, есть. В детстве я любил ее перечитывать...

– Кто он? – спросил Эрнани. – Кто смерти зрит лицо?

– Властитель Кэналлоа, славнейший из бойцов, —

Ответил граф фок Варзов, качая головой:

– Мне жаль его супругу. Неравен этот бой...

А всадники на поле уж тронули коней:

В кольчуге кэналлиец, Франциск – в глухой броне...

– Дальше тоже испакощено?

– Только в самом конце. – Вот, значит, как... Франциска победил Рамиро, пока Придд торчал на стене! Кэналлийца ославили предателем, предателя записали в мученики, но кровь есть кровь, а Честь есть Честь. Борраски верны своим королям, какими бы те ни были, Спруты способны только на измены и трусость. Уж не Придды ли вымарали Рамиро из баллады или это сделал кто-то из «навозников»?

– Когда Лаик снова станет «Загоном», пошлю им список баллад, – решил Литенкетте, нарезая холодное мясо. – Поэзия поэзией, но есть тоже надо. Или вы хотите, чтобы я управился с этим окороком в одиночку?

– Не хочу. Чего я хочу, так это попасть в вашу библиотеку. Я готов лично снять копию для Лаик.

– Дриксы не позволят нам заниматься балладами. И вряд ли вы захотите переписывать стихи, когда ваш друг Эпинэ будет воевать.

– Окделлы не прячутся за других! – Напрашиваться в гости во время войны и впрямь неуместно. Другое дело – прибыть с донесением или завернуть после ранения. Тут даже Катари не станет возражать. Боевому офицеру в доме регента ничего не грозит, а «свидание меж двух сражений смягчает женские сердца». – Надеюсь, новый капитан Лаик не будет трусом и подлецом.

– Вы намекаете на Арамону? – уточнил Эрвин. – Он был по-своему полезен.

– Тем, перед кем выслуживался. Вам Свин вряд ли портил жизнь...

Литенкетте пожал плечами:

– При мне в Лаик еще распоряжался полковник Дюваль, но моему брату Арамона жизнь и в самом деле не портил. Он портил жизнь его другу. Свои обиды замечать столь же неприлично, как не видеть чужих... Допекай Арамона нашего врага, братец действовал бы еще решительней.

– Он мог себе это позволить.

– Разумеется. Так же, как и многие ваши однокорытники. Тот же Арно Сэ.

И не только Арно. С Арамоной сцепилось шестеро или, считая Сузу-Музу из камина, семеро. Каждый третий, но двое из трех оказались либо трусами, либо подлецами. Любопытно, куда запирали младшего Ноймаринена и запирали ли?

– Ваш брат поссорился с Арамоной?

– И не раз. Мало того, по выходе из Лаик он пробился к Сильвестру. Балбес дышал праведным гневом, а его спросили, стал бы Луи Варден другом Маркуса Ноймаринена, если б не Арамона?

– Варден? – переспросил Ричард. – Варден?!

– Вам знакомо это имя?

– Мне знаком Реми Варден. Предатель!.. Хотя для вас он – герой, ведь он предал Ракана...

– Предал Ракана или не изменил ранее данной присяге? – спокойно уточнил граф. Ричард промолчал. Ссориться он не собирался, тем более из-за ерунды.

– Одного из братьев Луи Вардена в самом деле зовут Реми. – Ноймар не настаивал на ответе. – Луи служил у Эмиля Савиньяка. Он погиб во время Саграннской кампании. Возможно, вы встречались.

– Я не помню такого...

– Жаль, хотя вы и не могли знать всех офицеров. Вы не воевали в строю.

– При Дараме я дрался рядом с Эмилем.

– Сражение не располагает к личному знакомству, а после боя вы вернулись к своему господину.

Говорить о господине хотелось даже меньше, чем о Варденах, сколько б их ни было.

– Вы не досказали вашу историю. Что ответил ваш брат Дораку?

– Ничего. Он ушел. Дворянин должен защищать не только отечество и короля, но и друзей. Именно этот предмет и преподавал Арамона, а вовсе не фехтование, как нам казалось. Свина для того и сунули в Лаик, чтобы он допекал унаров. У него получалось, и Сильвестр сделал его начальником.

Если кто-то выходил из Лаик без друзей и без отечества, в этом виноват был он сам, а не Свин. Мы тоже так его называли – Свин делал все, чтобы унары поняли, что такое дружба и что такое враг... Ладно, дело прошлое. Вы, как я понял, в Надоры не собираетесь?

– Регентский совет ждет известий о беженцах, а причина землетрясений очевидна.

– Я напишу ее величеству и маршалу Эпинэ. Внутри Кольца Эрнани нет условий, пригодных для размещения беженцев, а в Ноймаринен лишние руки пригодятся, не говоря о лишних солдатах. Мои люди будут заворачивать людей в Придду. Думаю, здесь же поставим и вербовщиков. Вы, как доверенное лицо регентского совета, не возражаете?

Чего тут возражать? Мысль удачная, с какой стороны ни глянь. Робер опасался голодных бунтов и ссор между жителями столицы и беженцами. Теперь Иноходец переведет дух и... придумает себе новое пугало.

– Я не возражаю, – твердо произнес Ричард. – Не сомневаюсь, ее величество сочтет ваше предложение разумным

4

Пистолеты били отменно, а вот запястье после нескольких выстрелов начало ныть. Отвыкла. Принцесса сердито растерла руку и уселась на один из присланных Альбертом сундуков. Великолепная Матильда вышвырнула бы подарки или, того верней, сожгла вместе с братними писульками, но великолепие околело, а отупевшая старуха даже не догадалась раздать дорогущие тряпки. В Тронко полно девчонок, видевших бархат разве что на губернаторских штанах, а уж алатские шали... Сколько было бы счастья, хотя еще не поздно! Оставить себе пяток платьев для кагетов и козлов, а остальное отослать кому помоложе...

Матильда рывком распахнула первый из четырех сундуков и принялась за дело. Бонифаций, даже не подумав спросить, поволок все это добро в Сагранну, ну так пусть озаботится доставить назад! А братец не поскупился. Ни одной дряни.

Атлас – к атласу, шерсть – к шерсти, лен – ко льну... Начнешь разбираться, разберешься во всем! Хоть в тряпках, хоть в собственной глупости, только на прошлое редко смотришь заново. Мертвая Мупа, странный врач, знающий про еще более странную отраву, и совсем уже странный вор, позарившийся на старую шкатулку. Альдо выпросил рассохшийся гроб... Раньше внука к старью не тянуло, но сидеть всю жизнь в Агарисе он не собирался, вот и рыпался, пока не влип по уши. До сих пор не ясно во что, да и не все ли теперь равно? Светловолосого мальчонку, то ласкового, то своевольного, не вернешь, а выросшего зверя можно любить только мертвым...

С первым сундуком было покончено, окошко царапал тонюсенький лунный коготок, перекликались стоящие на часах адуаны, пахло кострами и отцветающей степью. Такой ночью, если не любить, не выть и не пить, только и остается ворочать сундуки, пока не рухнешь от усталости и не уснешь. Без слов и без мыслей.

Кровати, куда принцесса вываливала барахло, не хватило, и нижняя юбка звездчатого атласа, из которой вышел бы недурной полог, полетела в сторону кресла.

– Прошу прощения, фокэа. С вашего разрешения я переложу этот предмет туалета на скамью.

Матильда обернулась. В кресле расположился олларианец. Тот самый, с кладбища и из кошмаров. Женщина быстро закрыла и открыла глаза. Олларианец остался. Только теперь он стоял.

– Садитесь, – нашлась великолепная Матильда, почти падая на последний нераспотрошенный сундук. – Твою... Кто вы такой?

– Согласен, это имеет значение, – негромко произнес клирик и сел. – Благодарю вас, фокэа.

Имеет значение... Еще бы не имело! Матильда скрестила руки на груди. Чтобы не тянулись к эспере или пистолетам. Первое было глупо, второе – тем более, и в придачу невежливо. В конце концов, на кладбище клирик ее спас.

– Я помню вас по Агарису. – Женщина провела рукой по лицу, нос был на месте. – Вы заставили меня влезть на могилу Руция.

Олларианец засмеялся; у него был хороший смех. Людям, которые так смеются, веришь.

– Памятник был живым. – Принцесса почувствовала, что улыбается. Может быть, от воспоминаний, довольно-таки неприличных для ее возраста. – Сколько раз мы с вами встречались? Два или три?

– Можно считать и так, и так, но я бы советовал полагать эту встречу второй.

– Значит, этот мерзкий пир...

– Забудьте! – Олларианец блеснул взглядом не хуже Адриана. – Вам там было не место.

Забудешь такое! Одна девчонка на столе чего стоила... А внук танцевал с дохлым Айнсмеллером. Дотанцевался...

– Как мне вас называть?

– Как угодно. Имя – это служба, а я никому не могу служить. Я рад, что вы решили остаться.

– Я еще ничего не решила, – возразила Матильда, – я обещала вашему... Бонифацию прокатиться в Кагету, и только. Что мне делать в Сакаци? Рыдать?

– Я имел в виду нечто другое. Я дважды выбирал за вас, потому что вам не предоставляли выбора, но на этот раз решали вы. Вас ждал я, вас ждал другой. Когда-то мы с ним были связаны, но после... некоторых событий его присутствие исключает мое, и наоборот. Пришедший первым получает то, за чем пришел. Или не получает, но не по вине второго. Сегодня мой знакомый от вас отказался, для вас будет лучше, если навсегда. Он может быть убедителен, в некоторых случаях он даже бывает уместен, но его предложения не для вас. Я понял это еще при первой встрече, потому и вмешался. Вы помните наш разговор?

– Помню, – заверила Матильда. Она действительно помнила. – Цена Зверя – жизнь. Имя Зверя забыто, а Зову цена – смерть...

Цена – смерть, и Альдо умер. Глупо, неожиданно... Внук бредил непонятным старьем, собирал его, где мог...

– Где он? – почти взвыла Матильда. – Где этот Зверь? Он ведь вылез? Альдо его вызвал!

– Не он и не вызвал. Нужен привал, фокэа. Пусть начнется охота, новая охота за синей звездой, тогда идите вперед и ломайте лежащие позади мосты, но не раньше. Сейчас – покой. Вы поняли? Полный покой, чтобы не расплескать колодцы.

– Нет! – возопила Матильда. – Я больше не могу! Это для... Для Адриана с Левием и для бочки этой бровастой!.. Я не клирик, я – старая дура... Пошли к Бонифацию. Ничего, что ночь, проснется!

– Не получится. – Улыбка. Странная, обреченная... – Я прихожу к вам и, может быть, доберусь еще до одного человека. Если смогу. Так вышло. Вам снились сны, особые сны. Молния была рядом, она позволяет видеть. Я увидел вас, вы увидели меня. Несмерть слышит нежизнь, хоть и не понимает. Нежизнь понимает несмерть, но не может всего объяснить.

– Твою кавалерию! – Больше Матильда не выбирала слов. – Я трезва, и я ни кошки не понимаю. Вы можете выражаться понятней?

– Нет. – Олларианец не собирался ни обижаться, ни говорить по-человечески. – Запоминайте, фокэа, потом расскажете тем, кто поймет. Они придут к вам очень скоро. Они должны узнать про свечи и Зверя, но главное – не расплескать колодцы!

Глава 7
Талиг. Оллария

400 год К.С. 18-й день Весенних Молний

1

Катарина кормила голубей, те толкались и дрались, особенно усердствовал один переливчатый. Робер не выдержал, поднял камушек, бросил, попал. Переливчатый невежа взмахнул крыльями и тяжело отпорхнул. Катари слабо улыбнулась:

– Ты и здесь пытаешься быть справедливым.

– Не терплю мародеров, – признался Иноходец, – а этот, ко всему, дурно обращается с дамами.

– Не все дамы стоят того, чтобы их защищать. – Сестра чуть прикусила губу: вспомнила что-то паршивое.

– Дело не в дамах. – Эпинэ всмотрелся в бледное личико. Врач не зря тревожился: девочке следовало себя поберечь. – Как назвать мужчину, поднявшего руку на женщину?

– Голубем, – подсказала королева Талига, – только без крыльев... Робер, пойми же наконец – юбки и длинные волосы не превращают нас в ангелов. Не будь некоторых женщин, не было бы и бед, которые они принесли. Иногда мне кажется, что все зло от женщин... Я не о мужском вожделении, тут мы с вами равны.

– Тогда о чем?

– О... неестественном. Женщина создана любить, верить, ждать, встречать... И еще прощать. Своих мужчин, своих детей. Если она захочет большего, то станет чумой. Алиса стала, и твоя тетка Маран... Карваль наказал ее вместе с мужем и был прав.

– Катари!

– Я тебя пугаю? – Голубые, полные неба и слез глаза – и страшные, горькие слова. – Я сама себя боюсь, но, начав думать, трудно остановиться. Если бы тетка Маран не захотела украсть твой титул, ничего бы не случилось. Ты бы договорился с Савиньяками, в Эпинэ не послали бы войска, они бы не изменили...

– Забыла, что творили Манрики?

– Рокэ загнал бы фламинго назад, в тессорию, а Генри Рокслей никогда бы не предал Фердинанда при Алве. Никто бы не предал.

Может, и так, но подлости, не совершенные из страха или невозможности, все равно повисают на шее. Просто их никто не видит, кроме Леворукого, а тот смотрит и смеется.

2

Прошумели крылья – вернулся переливчатый. Теперь он ухаживал. Распустив хвост и раздувшись, паскудник увивался за одной из тех голу́бок, которых только что распихивал ради хлебных крошек. Птицы как люди, люди как птицы...

– Почему ты решила, что я сговорился бы с Савиньяками?

– Но... ты ведь приехал по приглашению Лионеля.

– Я?! – не понял Робер. – С чего ты взяла?

– Ты говорил... – растерялась Катарина, – говорил, что встретился бы с Арлеттой, но помешали драгуны. Извини.

– За что? – Робер притянул сестру к себе. А может, взять да и рассказать? Про письмо, которое не писали ни дед, ни Жозина, про золотых всадников, ставшую огнем Лауренсию, щербатую девчонку на дороге... С ума сошел! Катарине скоро рожать.

– Ты не жил при дворе, – мягкие волосы щекочут щеку, словно на плече устроился Клемент, – ты говоришь только то, что говоришь, а я слышу то... чего нет. Я стала уродом, и винить мне в этом некого. Только себя и... Неважно!

– Важно.

– Хорошо, я расскажу, – пообещала она. – Когда-нибудь... кончится война. Я стану святой сестрой, ты – настоящим маршалом. Боевым, в шрамах и орденах. Мы сядем под акациями, и я все-все расскажу. Уже не о себе, о дурочке, которая взяла чужое и попалась...

– Согласен. – В монастыре Катари делать нечего, но пусть сперва родит. – А пока объясни, с чего ты вообразила про Савиньяков... Что я с ними договорюсь. Должен же я знать, как... слышат в столицах.

– Умер Дорак, – послушно начала Катари, – человек, который, как вы думали, хотел убить Альдо. Больше покушений не было, вы спокойно уехали в Алат. Ты считал, что твои друзья в безопасности, ведь Раканов не трогали четыреста лет. Не знаю почему, но не трогали...

Не трогали талигойцы, не прогоняли Эсперадоры, не покупали гоганы и торквинианцы, а потом навалилось все и сразу. Вот что нужно понять! Или уже не нужно?

– Удравших в Агарис в самом деле не трогали. – Как странно рассказывать о мертвом городе и мертвом прошлом. – Попав туда, мы становились ходячими покойниками... Кому мы такие были опасны?

Катарина шевельнулась – кивнула. Как по-разному обнимаешь женщин. Благоговея, как Мэллит, смея и гордясь, как Марианну, и так... Прижимая не тело к телу, а к душе душу.

– При Сильвестре Колиньяры и Манрики мешали военным больше, чем мятежники. – Робер уже не спрашивал, но сестра продолжала отвечать. Как девочка ментору, только девочки таких вещей не знают. – Лионель после смерти отца пошел за Рокэ, потом они встали рядом... Эти двое все делали по-своему. Вспомни – Эгмонта убили так, что Надор остался за Окделлами, а вас отпускали, только вы не поняли... Робер, почему вы не ушли от Ренквахи, почему вы все не ушли?!

– Из-за Кавендиша. И потом, в такую... милость трудно поверить.

– Если не знать Рокэ... герцога Алва. Он ведь и потом... отпустил тебя... И дважды – Окделла.

– Твоих братьев он не пощадил.

– И вместе с ними убил следствие. Алва и Савиньяк не давали Манрикам и Колиньярам дорваться до вашего наследства. После смерти Сильвестра временщики попытались получить все. У меня не осталось выбора: я вызвала Рокэ, а он опоздал... Из-за Рокслея. И из-за Маранов...

Просто. Даже не просто, очевидно! Можно было и самому сообразить, что Ворон и Олень – одно, медведи с фламинго – другое. Чего удивляться, что Савиньяки протянули руку, а Райнштайнер... Райнштайнер не собирался выдавать последнего Эпинэ временщикам, только Никола и Мараны спутали карты всем.

– И ты еще говоришь, что женщины не думают! Я же все это знал и ни кошки не понимал. Не видел, что ветер переменился...

– Ты вернулся, значит, почувствовал. Мы часто делаем, что нужно, не успев подумать, вроде бы не понимая... И хорошо, иначе можно струсить и... не сделать. Давай немного походим.

– Если тебе можно.

– Можно. Брат Анджело – не акушер, но те, кого он приводит, обещают, что маленький постучит между серединой и концом Летних Скал. Только я... я хочу, чтобы это было раньше.

Мишель родился двенадцатого... Совпадение или недожившие возвращаются к тем, кто помнит? Пошли хоть кто-нибудь ребенку, который родится под теми же звездами, что и брат, добрую судьбу. Без войн, без Кавендишей... Эпинэ поднялся и подал сестре руку:

– Мне тоже захотелось пройтись. Хотя бы до фонтана.

– В Большом саду должны зацвести маки. Я хочу их увидеть. Пойдем туда.

– Как скажешь.

3

Они двинулись так медленно, что голуби и не подумали взлетать. Только переливчатый прекратил урчать и раздуваться, став почти изящным, и отбежал. Рисковать ради дамы он соглашался еще меньше, чем ради еды.

– Никогда не была голубкой, – тихо сказала сестра. – Глупой, жестокой, трусливой была, не отмолить, но дутыши мне никогда не нравились. Разрядиться и крутиться на месте, как же это глупо! Прости... я не хотела обижать мертвого.

– Ты могла вспомнить и худшее. Катари, я больше не жалею об Альдо, после Фердинанда не получается. Вот за Матильду мне страшно.

– Мне тоже, хотя я ее не знала.

– Они с Альдо спасли мне жизнь. Два раза. И Ворон тоже два раза... я должен четыре жизни, а у меня только одна.

– Если ты отдашь ее Талигу, то с Алвой расплатишься. – Катари оглянулась, и Робер тут же услышал хруст гравия. – Твой капитан.

– Ты хотела сказать, твой барон и член твоего совета?

– Карваль умрет капитаном Эпинэ. Он верен только тебе, по-настоящему верен... Я подожду в беседке, не хочу вам мешать. Нет, это глупо, я все-таки регент.

– Надеюсь, что Карваль умрет маршалом Талига. Мы быстро поговорим и пойдем смотреть маки.

Будь промедление смерти подобно, Никола уже бы разгребал беду, а за «Монсеньором» примчался бы Дювье. Да и нет сейчас в Олларии ничего столь тонкого, что грозит порваться. Тихо, солнечно и непривычно, не то что за Кольцом. Алва не пустит беду сюда, к Катари и сыну...

– Ваше величество, – если Карваль считает нужным преклонить колено, он его преклоняет, – разрешите сказать несколько слов маршалу Эпинэ.

– Чуть позже, барон. Давайте дойдем до беседки. Я немного отдохну, а вы с кузеном обсудите ваши дела.

– Ваше величество...

– Не надо... Здесь не надо. Мы ведь могли стать родичами, будь у меня или у Робера сестра... И если бы все пошло иначе.

Карваль не ответил – онемел. Зрелище было настолько неимоверным, что Эпинэ не выдержал – расхохотался. Чувствуя себя свиньей, не желая обидеть ни сестру, ни Никола, но уж больно опешивший Карваль не походил на себя, всегда знающего, как надо и кто прав.

– Вдовы любят мечтать о чужом счастье, – извинилась за ржущего дурня Катари, – что нам еще остается? А вы... вы мне не можете быть чужим. Вы из моей Ариго, нас в Олларии очень мало, но это не самое важное... Я благодарна вам потому, что Робер жив. Он себя не бережет, это делает Создатель и... вы.

– Вы... Ваше величество преувеличивает мои заслуги.

– Робер, разве я преувеличиваю?

– Ничуть. Без Никола я лежал бы в лесу Святой Мартины с пулей в спине, хотя Шуэз был прав.

– Робер!..

– Я знаю, что говорю. Если б не я, ничего бы не случилось.

– Не ты. – Катари остановилась, позабыв, что они не одни. – Не смей на себя клеветать! На себя и на тех, кто был с тобой. Виноваты другие... Твой дед, мои братья, из-за которых... которые...

– Катари, они все мертвы!

– Братья мертвы... Колиньяры – нет, и Штанцлер нет... Не понимаю... Не представляю, как я могла его отпустить?! Рокэ не знал, но я! Я же все знала и поверила, что он уедет, навсегда... А ему было мало здешних пожаров, он поджег еще и наши дома. И теперь... Я опять его выпустила... Сама! Не понимаю почему... В Багерлее мне было спокойней, чем во дворце, я сделала все, что могла, и просто ждала... В тюрьме не страшно, страшно на троне, и все-таки я не сумела оставить там старика... Не из-за него, из-за тех, кто не вышел!.. Фердинанд, Ангелика Гогенлоэ... Она вела меня к алтарю...

– Успокойся, тебе вредно.

– Знаю... Робер, пойми, ты ни в чем не виноват! Мишель говорил, что дед посылает вас на барьер, и вы идете... Лошадь не может отказаться!

– Может. – Но для этого нужно быть Моро. – Успокойся... Пожалуйста, успокойся. Мы не одни.

– Да... Барон Карваль, прошу меня извинить. У вас срочное дело?

– Оно ждет. Ваше величество, позвольте вас оставить.

– Нет... Мои... воспоминания не должны мешать делу. К сожалению, в моем положении они неизбежны. Еще раз прошу извинить мою вспышку... Это оборотная сторона доверия, при чужих я не забываюсь. Этому я все же научилась.

– Я счастлив служить вашему величеству.

– Робер, объясни... барону, что мне служить не нужно. Мне ничего не нужно, только будьте живы... Пожалуйста... Если хотите, чтобы мне было хорошо, не позволяйте себя убивать и обманывать... Робер, займись делом, я жду тебя в беседке.

Глава 8
Талиг. Оллария Надорский тракт

400 год К.С. 18-й день Весенних Молний

1

Иноходец никогда не отличался особой чуткостью, но то, что Катари надо побыть одной, понял. Подхватив Карваля под руку и заставив его отвернуться от удаляющейся фигурки, Эпинэ повел генерала вокруг фонтана, у которого осенью объяснялся с Айрис, только они пришли сюда другой дорогой.

– Ее величество очень расстроена, – пробормотал Никола. – Мне не следовало вас искать.

– Ты меня уже нашел, а Катари не может все держать в себе. Не забывай, она тоже южанка... Что-то срочное?

– Нет. Прибыл курьер. К нам идут три обоза, во второй день Летних Скал их надлежит встречать на Урготском тракте у Кольца. Графиня Савиньяк прибывает в Олларию двадцать второго Весенних Молний. Проэмперадор Валмон прислал вам письмо. Я знал, что вы у ее величества, и решил его передать.

– Передавайте. Выходит, на курьеров и графинь чумные меры не распространяются...

– Граф Валмон, рэй Эчеверрия и маршал Дьегаррон вправе подписывать пропуска, – напомнил Карваль, и Робер почувствовал себя болваном. Слишком много говорившим с Эрвином и слишком мало читающим бумаги.

– Я – болван, – не стал скрывать свое открытие Иноходец, распечатывая письмо. Карваль тактично промолчал и бестактно повернулся к беседке. Чего доброго, задумался о женитьбе... А ведь сестра заметила главное – маленький генерал сделает свою баронессу счастливей любой королевы. Если, разумеется, женится по любви.

– А вам никто не пишет? – зачем-то спросил Эпинэ, вскрывая письмо.

– Нет, Монсеньор. Зачем?

А зачем все пишут? Либо по делу, либо желая напомнить о себе, сказать недосказанное, пожаловаться, попросить, объясниться...

«Герцог Эпинэ, – почерк Проэмперадора, несмотря на все хворости, оставался четким, – мой сын и наследник считает, что намеков Вы не понимаете, поэтому намеков не будет. Проведенное расследование убедительно показало, что лично Вы не несете ответственности за события минувшей осени. Мятеж был подготовлен с двух сторон. Подстрекаемым родственниками губернатором Сабве и скрывавшимся у доверенных лиц Вашего деда Августом Штанцлером.

Ваше появление нарушило планы заговорщиков и вынудило их выступить раньше, чем они намеревались.

Ваше участие в дальнейших событиях было неизбежным, но я не возьмусь ставить Вам это в упрек. Закон – слепая змея, ползущая прямо и пожирающая все, что попадается по пути, но здравый смысл и интересы Талига не позволяют отдавать ей всех, кого она готова пожрать. Скармливать закону Вас не намерен никто из известных мне регентов, один из коих просил справиться о судьбе некоего полумориска золотисто-рыжей масти.

Я же уведомляю Вас, что принял на себя управление Вашими владениями. Земли герцогов Эпинэ способны приносить существенный доход, но находятся в плачевном состоянии. Чтобы исправить положение, требуются серьезные вложения в течение четырех или пяти лет. Я располагаю требуемыми средствами и письменным ручательством герцога Алва и графини Савиньяк, обязующихся в случае необходимости возместить мои расходы. Первый отчет о состоянии дел и разумную денежную сумму Вы получите не позднее месяца Летних Волн.

К сожалению, состояние здоровья и обилие текущих дел не позволяют мне присутствовать при столь знаменательном событии, как разрешение от бремени Ее Величества. Рискуя превысить свои полномочия, настоятельно советую Вам к этому времени ограничить свободу передвижений графа Штанцлера и передать означенного графа в руки правосудия по первому требованию следующего регента. Надеюсь также, что Вы в полной мере обеспечите безопасность и удобства выехавшей в Олларию графине Савиньяк.

Бертрам, граф Валмон,

Проэмперадор Эпинэ волей регента Талига

Ее Величества Катарины»

– Никола. – Леворукий бы побрал Ворона с его ручательством, но сомневаться в том, что Алва опять подставил плечо, не приходится! Валмон мог выдумать все, кроме вопроса про Дракко, но неужели Ворон не нашел времени для письма Катари?!

– Неприятности, Монсеньор?

– Наоборот. Валмон взялся обустраивать мои владения. Под поручительство маршала Алва и графини Савиньяк.

– Это прекрасно.

– Это прежде всего стыдно, но кривляться я не стану. Самому мне не справиться, а людям надо как-то жить.

– В этом нет ничего стыдного, Монсеньор. Эпинэ пришла в упадок не по вашей вине.

– По вине деда, но Алва и Савиньяк платить за нас не обязаны.

– Монсеньор...

– Я согласен принять помощь, так что обсуждать тут нечего.

– Как скажете, Монсеньор. – Капитан Карваль был более обидчив, чем барон и генерал. Что же будет, когда он станет маршалом?

– Никола, граф Валмон советует не спускать глаз со Штанцлера. Похоже, «гуся» вернут в Багерлее при первой же возможности. Проследите, чтобы он никуда не делся.

– Монсеньор, это просто. Штанцлер почти не выходит из особняка герцога Окделла.

– И все равно позаботьтесь, чтобы «гусь», в предчувствии неприятностей от нового регента, никуда не «улетел». Зря вы тогда меня удержали... Я про Шарли.

– Примите мои извинения, Монсеньор. Я считал графа Штанцлера нашим союзником. Теперь я придерживаюсь другого мнения, но лучше, если его будут судить согласно закону.

– Иногда мне кажется, что вы – ноймар. В каком состоянии особняк Савиньяков?

– Особого ущерба самому зданию не нанесли, но ценности вывезли. Я видел в кабинете Мевена кресла с оленями...

– Они принадлежали Лионелю, когда он командовал дворцовой охраной. Постарайтесь привести дом в порядок. Графиня знает, что у нас творилось, но надо сделать все возможное.

– Разумеется, Монсеньор. Я могу идти?

– Да. – Сказать Катари, что Алва жив и здоров, или ограничиться приездом Арлетты? Наверное, так будет лучше. Женщины слишком долго помнят неподаренные розы.

2

Литенкетте оказался достаточно вежлив, он даже не пытался превратить члена регентского совета в курьера, а просить о дружеской услуге сына врага Ричард на месте Эрвина тоже не стал бы. Ноймар отправил свои письма с коренастым молчаливым теньентом, которого сопровождало четверо солдат. Против их присутствия Ричард не возражал. Попутчики вели себя терпимо, Блор не имел к ним никаких нареканий, а юноше было не до чужаков. Чуть ли не все силы уходили на то, чтобы не оборачиваться и не нахлестывать Сону. Не знай Дикон, что леденящий спину взгляд предназначен всем и никому, он бы не выдержал, но что по силам сыну Рудольфа и его слугам, по силам и Окделлу. Ричард ехал спокойной рысью в середине отряда, и никто ничего не заподозрил, даже Блор, хотя терпеть становилось почти невозможно.

Предположение, что ноша распределяется на всех, просто не все ее чувствуют, подтверждалось. Отряд стал меньше, и давление резко возросло, хотя ощущал его один Ричард. Еще один довод в пользу безродности, но лучше родиться Повелителем Скал и держать на плечах горы, чем ползать у их подножия. «Лучше быть покойником, чем никем...» Горькие слова, сказанные в страшный миг, но от этого не менее верные. Альдо умер, как анакс, но жить, как анакс, он не мог. Сделанное Эрнани не исправить, вернее, не исправить Раканам, которых больше нет и не будет. Странно, что потомки Эрнани вообще дожили до нынешних времен, ведь столько родов угасло... Счастье, что уцелели все Повелители, то есть было бы счастьем, если б не Придды. Оставалось рассчитывать на дриксенцев. Если Валентина убьют, Повелителем Волн станет его брат. Сейчас ему лет четырнадцать... Много. Слишком много.

Дикон помнил каждое слово отца, а наследник Спрутов старше тогдашнего наследника Вепрей, так что надеяться не на что – Скалы примирятся с Ветрами, но не с Волнами. Что ж, три стихии всегда обуздают одну, к тому же не самую сильную. Волны разбиваются о Скалы, ими играют Ветра, они не могут причинить вреда Молниям. Да, они хитры и лицемерны, но Придд уже раскрыл свое нутро, второй раз ему не предать. Впрочем, и в первый раз можно было догадаться. Это Альдо с Робером не желали замечать очевидное.

Сюзерен полагался на ненависть Приддов к Олларам; Эпинэ никогда не разбирался в людях и вряд ли уже научится. Литенкетте и тот видит больше. Ноймары жестоки, это так, но они – хорошие вассалы. Манлий остался псом Эрнани, даже когда его выслали к торским варварам. Его потомки тоже не предали, хоть и одичали. Псы должны иметь хозяев, иначе они станут волками. Ноймариненов можно уважать, в отличие от Берхаймов или Карлионов. Вассалы Скал... Ызарги, а с ызаргами возможен лишь один разговор!

Юноша брезгливо вздрогнул, вспоминая сожженных Алвой тварей, и вдруг понял, что свободен. Проклятый взгляд исчез, как исчезает ставшая частью жизни боль. Сломанная ключица ныла так долго, что Дикон перестал ее замечать. Однажды утром все прошло, и он не сразу сообразил, почему так легко дышится. Вот и теперь – древние силы отвернулись от путников. Уснули или, услышав мысли Повелителя Скал, поняли, что их воля будет исполнена?

– Так и будет! – негромко пообещал Ричард, осознавая, как прекрасен этот уже почти летний день. Зелень лугов, небесная синева, светлая лента дороги и солнце, которое словно бы стало ярче... И еще свобода и скорая встреча с Катари. Больше не надо бороться с холодным ужасом и скрывать эту борьбу от солдат. Можно послать Сону в галоп, не становясь ни трусом, ни беглецом. Исполнивший долг рыцарь вправе торопиться к возлюбленной и королеве, а долг исполнен. Более того, столицу не наводнят беженцы, которых так боится Робер и которым Катари отдала бы последнее. Пусть надорцы отправляются в Придду, пусть вступают в армию Рудольфа... Волк защищает Карла Борраску, он и герцог Окделл – союзники, по крайней мере до конца войны.

Ричард потрепал по шее Сону и подозвал Блора.

– Мы слишком медленно едем, велите поторопиться. Я намерен быть в Олларии не позднее чем послезавтра.

3

Маки, до которых они все-таки дошли, и в самом деле цвели. Мощные кусты грозили торчащими на жестких сочных стеблях цветами. Пронзительно-оранжевые и чужие, они ничем не напоминали алых бабочек, словно бы присевших на клонящиеся от росы стебельки. Это были придворные маки, не знавшие ни радуг, ни конских табунов...

– Я опять не подумала... – прошептала Катари. – Я просила посадить маки, их посадили. Такие, какие нашли. Будет жаль, если моими последними маками станут эти.

– Прекрати, – велел Иноходец, пытаясь загородить горящее на клумбах безумие. – Следующей весной к твоим услугам будут все маки Эпинэ. Я верю в Валмона.

Катари не ответила. Она смотрела на цветы, привычно теребя кисти шали. Женщины боятся, когда наступает их срок, потому что остаются одни. Мужчина, как бы ни хотел помочь, может лишь ждать, кто победит – смерть или жизнь. И молиться, если хватает веры. Последнего Робер не пробовал очень давно, даже если считать молитвой невнятную просьбу дать продержаться до ночи, сохранить братьев и утопить Кавендиша...

– Я готова, – внезапно решила сестра, – я видела... Нужно идти. У нас много дел – у тебя и у меня. Их надо сделать, их все равно надо сделать, только ты не перебивай. Ты и Марианна... Вы должны быть вместе. Пока я регент, я могу расторгнуть брак, но Капуль-Гизайль должен об этом просить, иначе будет незаконно, я проверяла. Брак бесплоден, пусть барон возьмет это на себя. Марианна останется баронессой, я сделаю ее своей дамой. На Осенний Излом вы сможете пожениться. Вот тогда и поймешь, что значит... Что значит иметь дома одну и ту же женщину.

– Я уже понимаю. Это счастье.

– Надеюсь, для тебя так и будет! Как хорошо, что Марианна здорова. Когда Айри согласилась... я за вас просто испугалась. Девочка сама не понимала, как больна. Она могла просто не перенести первой ночи. Я чувствовала, что тебе нужна другая женщина, но ты так хотел быть рыцарем...

– Айри умерла не от болезни, а я... Я не кагетский посол, чтобы задним числом объявлять себя тем, кем никогда не был.

– Бедный Бурраз, – улыбка Катари была неожиданной и грустной, – вот он и стал дураком и трусом, а верно, если верно, лишь что-то одно.

– Я тебя опять не понимаю. – Спасибо Бурразу, о нем не больно говорить.

– Ты хорошо помнишь Адгемара? Он был дураком?

– Нет. – Казар был умнее их всех и едва не спас Талиг от Альдо, но Мильжа не позволит вспомнить Лиса добром. Никогда!

– Умный не отправит к сильному соседу послом дурака, особенно перед войной. Или отправит, но для Гайифы. Тогда рядом будет настоящий посол, которому придется договариваться, если Гайифа проиграет.

– Может, ты и права, но менять казаров по сорок раз тошно. Хорошо, что я не посол.

– Те, кто после смерти Альдо отправил вас с Дэвидом в Багерлее, не были послами.

Кракл, Вускерд, Кортней... И тут же Карлион с Берхаймом и Феншо. Дураки, причем тошнотворные. Рядом с ними любой выходец человеком покажется.

– Ты опять права, а выходцы... давно хотел спросить. Ты как-то говорила, что видела в Нохе монахов и слышала колокол...

– Ты ходил в Ноху? – Катарина остановилась и подняла лицо. – Зачем?!

– Охотился на призраков. Слишком уж много о них говорят. Что ты видела?

– Это был моровой ход... Они молились о прекращении чумы... Колокол звонил, монахи шли и умирали со свечами в руках. Через них переступали и шли дальше. Мор прекратился, когда в последнем аббатстве умер последний монах... Умер, не прекращая молить Создателя о милости к городу... Я не знаю, что за аббатство это было, но мертвые пытаются нас отмолить. Снова...

Солнце, птичий щебет, синее небо с белыми облаками, и все равно страшно. От этих ее слов, от так и не забытых кошмаров.

– Ты только на ночь такое не рассказывай.

– Ты же хотел знать...

– Больше не хочу, да и не видел я никого. – В том, что она говорит, может быть смысл, но тогда... Нет монахов, нет и опасности! – Тебе что-нибудь нужно? Негоцианты ради тебя весь Талиг перероют.

– Поблагодари их, мне ничего не надо... Придумала! Скажи им, чтоб нашли серебряных оленей... Ардорские статуэтки. Когда приедет Арлетта, пусть ее встретят олени. Поблагодари своего Карваля от меня за новости... С Арлеттой и Марианной мне будет легче. Робер, как же я устала... от Дженнифер, от Одетты. Раньше они не ссорились, теперь спорят из-за каждой мелочи, а я должна решать... Да мне все равно, что есть в обед и чем мыть руки! И им все равно, но они так хотят быть главными.

– Ну так стань не такой святой и прогони.

– Не издевайся. Я не святая... Ты не представляешь, что я делала. По молодости, от безысходности, но делала... Это не на тебе кровь, на мне.

– Катари!

– Дай мне договорить, я не знаю... Не знаю, будет ли у нас время и захочу ли я говорить... Я шла в сад за памятью о доме, а тут... Не думай обо мне лучше, чем я есть. Я сожалею, что вернула к себе прежних дам, что не объяснила Окделлу его место, что выпустила Штанцлера, что обещала ему аудиенцию, но я не могу брать слово назад! Я регент, а все вокруг... оно ужасно. Значит, власть должна держать слово особенно крепко. Я ошибалась, я их... почти ненавижу, но пока я регент, все останется, как я сказала. Потом Рокэ все исправит. Пусть прощает или судит, я... я уже буду свободна.

– Почему ты так говоришь? Тебе плохо?

– Не обращай внимания, это из-за маков. Из-за того, что они не такие, как дома... Знаешь, в нашей памяти есть что-то от цветов. Стыд – крапива, гиацинты – надежда, маки – несбывшееся... Ты должен будешь подтвердить развод у нового регента, это обязательно. Не забудешь?

Глава 9
Бордон и окрестности Талиг. Оллария

400 год К.С. 18-й день Весенних Молний

1

Город заняли, армию разоружили. Склады взяли под охрану, равно как и дворцы дожей – и для безопасности оных, и чтоб приглядывать, но это было только начало. К концу третьего дня победы Эмилю пришло в голову, что до капитуляции было легче, а нынешняя тягомотина – изощренная месть бордонов победителям. Рокэ уехал, Марту и Шантэри вдохновенно чесали языками на пока еще предварительных переговорах, и помощи от них не предвиделось. Джильди занялся бордонскими кораблями, хоть за это спасибо. Все остальное повисло на маршале Савиньяке и его доверенных офицерах. День прошел в сплошных разъездах по городу и вокруг, бесконечных разговорах, угрозах, требованиях, а к вечеру принесли письма. Четыре.

Вскрыв послания, Эмиль понял, что хочет в Гайифу, а еще лучше – в Багряные Земли, но не отвечать женщине, с которой ты провел хотя бы одну ночь, неприлично, а граф Лэкдеми резвился на вилле Бьетероццо чуть ли не всю зиму. Тогда это ни к чему не обязывало, теперь веселые пленницы стали дочерьми и сестрами знатнейших бордонских граждан, а он – очень похоже, что добычей. Савиньяк не выдержал и рыкнул на Герарда. Просто потому, что тот, вручая письма, улыбался. Мальчишка ни на что не намекал, но улыбка – любая – в нынешнем маршальском настроении грозила взбучкой, рэй Кальперадо еще дешево отделался. Эмиль отшвырнул шляпу и разложил послания на столе. Все они были нежными и намекающими. Доблестного маршала, благородного Савиньяка и дважды милого Эмиля зазывали в гости, где наверняка таились родственники. Приглашенный немедленно вспомнил девицу Колиньяр, девиц Манрик, девиц Маран и прочих девиц вместе с маменьками и папеньками. Не удержался – помянул Леворукого. Негодяй отмолчался: дескать, сам вляпался, сам и выпутывайся, а я тебе не помощник. Вот лишний раз согрешить – это да, это пожалуйста, но грешить после суетливого дня не тянуло совершенно.

Впавший в раскаяние на предмет былой невоздержанности командующий решил искать спасения у интендантов. Введенным в город войскам требовалось где-то размещаться, не ходить же спать в лагерь! Дожам выставили соответствующие требования, теперь следовало вникнуть в результаты. Это было важней визитов к дамам и стало бы отличной отговоркой, собирайся Савиньяк отговариваться, однако маршал решил принять бой. Не сейчас и не в одиночестве, а с Герардом и Залем, от которого наконец-то будет прок.

Интенданты не подвели, следующей была встреча с начальником городской стражи, которого следовало припугнуть и запрячь, но опять явился Герард. Больше не улыбаясь, порученец доложил, что в Фонтанной гостиной ждет госпожа Скварца. Она только что прибыла, а великий герцог Фельпа в море, и найти его не представляется возможным. Леворукий не только не помог погасить пожар, он плеснул в огонь касеры, но талигойский кавалер и к тому же временный хозяин Бордона не может выгнать к кошкам союзную Талигу особу. Эмиль одернул мундир и спустился в комнату с фонтаном, которую про себя успел прозвать дельфинником. Госпожа Скварца почти не изменилась. Тот же траур и тот же жесткий взгляд, что и в прошлый раз.

– Я сразу же вынуждена попросить у вас прощения, – раздельно произнесла гостья. – Я рассчитывала появиться до сдачи города и принести пользу во время переговоров. Вмешательство маршала Алва сделало мою поездку бессмысленной, но мне придется задержаться на несколько дней. Иначе меня неправильно поймут.

– Я счастлив вас видеть, сударыня, – поклонился Эмиль. – Красота и благородство необходимы всегда. Прошу вас, располагайтесь. Я перееду в свою загородную резиденцию.

– Это неразумно, – покачала головой женщина. – Вам лучше находиться во взятом вами городе, а вот мне вполне уместно поселиться на одной из окрестных вилл. Я не навязчива. Поручите меня кому-нибудь из ваших офицеров и возвращайтесь к своим делам.

– Неужели я вам так неприятен? – галантно спросил маршал, понимая, что ехать-таки придется.

– Вы прекрасно знаете, что нет, – госпожа Скварца тоже была вежлива, – но я представляю, сколько у вас забот. Вы заняли чужой город, а мы всего-навсего разогнали Дуксию, но я первый раз выспалась через две недели.

– Я не надеюсь выспаться, но провожу вас я и никто другой. Вы прибыли морем, следовательно, у вас нет кареты?

– И не нужно. Я поеду верхом. Слуг и сундуков у меня не так уж и много, их можно доставить позже. Вы дадите мне лошадь? Только не самую норовистую.

– Разумеется, сударыня.

2

– Выпускать животное к посторонним в таком виде недопустимо, но мой куафер решительно отказывается иметь с ним дело. – Коко озабоченно вздохнул. – Я просто не знаю, как быть. С одной стороны, мы в ответе за тех, кого нам оставили друзья, с другой – это опасно для жизни, с третьей – Фальтак и Сэц-Пьер едят все больше... Если б я смог выпускать к ним Готти, с ними стало бы легче разговаривать.

– А почему бы вам их просто не выгнать? – поддержал разговор Робер. Собачьи прически и прожорливость философов Иноходца беспокоили в последнюю очередь, но он не представлял, с чего начинать.

– Они истинные жрецы. Я далек от дурных каламбуров и не называю их жрецами форели, хотя они и потребляют ее чрезмерно. Нет, дорогой друг, они истинные жрецы некоего идола, который они называют натурой, а я, как вы знаете, к идолам неравнодушен. К тому же так волнующе наблюдать нечто малопонятное и местами пугающее непосредственно перед ужином... И все же, как мне поступить с собакой дорогого Марселя?

Момент был самый неподходящий, но говорить о псах и адептах натуры с человеком, чью жену он решил отобрать, Эпинэ не мог.

– Барон, я должен вам сообщить...

– Конечно, я заплачу куаферу за риск, но что, если Готти укусит его не куда-нибудь, а в руку? В правую. Мне придется искать другого мастера, а это невозможно. В смене куафера есть нечто отталкивающее и ужасное, как и в смене вероисповедания. Это либо насилие, либо отрицание всей прошлой жизни.

– Сударь, – прервал излияния Робер, – я должен с вами поговорить. Очень серьезно!

– Надеюсь, это не касается молодого человека, которого моя жена отказывается принимать? Понимаете, я считаю правильным предоставлять ей полную свободу в выборе друзей. Недоверие и, того больше, претензии – это в высшей степени вульгарно.

– Барон, я говорил с Катари... Леворукий, я люблю Марианну, а она – меня! Мы просим вас о разводе. Разумеется, я... Я заключу с вами договор насчет имущества. Я в этом ничего не понимаю, но мэтр Инголс...

– Договор? – скривился барон. – Не терплю бумаг! Благородные люди обходятся честным словом и при необходимости шпагой, этого вполне достаточно. Постойте... Вы хотите забрать Марианну... то есть связать с ней свою судьбу при помощи законников и церкви? Это несколько неожиданно. Идемте в кабинет, такие вещи всегда обсуждают в кабинетах, к тому же я покажу вам новую камею. Слоистый агат... Танец среди молний... И после этого говорите, что совпадения случайны! Чушь, что́ бы ни утверждали матерьялисты. Они пытаются оскопить наши чувства, но оскопленные существа противны той самой натуре, о которой пекутся эти своеобычные господа. Дориан, «Слезу блудницы» семьдесят девятого года в мой кабинет. Хотя нет... Это название в нашем положении звучит двусмысленно. «Змеиную кровь» восемьдесят второго! И гигантские оливки... Проходите же!

– Сперва скажите, – Робер встал на пороге пресловутого кабинета, напоминая самому себе деревенского осла, – вы согласны дать Марианне развод?

– Не подумайте, что я против, – качнул паричком Коко, – но я не могу пойти на это до окончания всех этих войн. Понимаете, мой дорогой друг, я отвечаю за Марианну и не могу позволить ей остаться вдовой в чужом доме. Не спорю, быть маршалом очень достойно, это нравится женщинам и окрыляет молодых людей, но маршалы слишком часто оставляют вдов, а я хочу быть уверен, что моя дорогая жена счастлива и обеспечена. Только тогда я с чистой совестью устрою собственную судьбу. Признаюсь, я был бы счастлив найти где-нибудь в провинции девушку, почти девочку. Юную, чистую, прелестную, как сама любовь, и открыть ей мир красоты.

– Вы собираетесь жениться? – не понял Робер. – На ком? Когда?!

– Как только найду достойный огранки алмаз. Да, на этот раз это будет не рубин, а алмаз или сапфир! Юная женщина с золотыми волосами и синими или же фиалковыми глазами... Конечно, придется сменить обивку и, возможно, заказать новые витражи...

– Я не так богат, как Валме, – понял намек Робер, – но я уже говорил. Мэтр Инголс...

– Герцог, я уже просил вас не упоминать о столь отвратительных вещах, как законники, бумаги и тем более расписки. – Маленький барон выпятил грудь и привстал на цыпочки, чем-то напомнив давешнего голубя. – Иначе я сочту себя оскорбленным. Дорогая, как ты некстати...

– Даже с вином? – Марианна ловко пронесла поднос с бокалами между мужем и любовником и водрузила на обширный стол. – Я полагала, запрет на посещение твоего кабинета распространяется лишь на собак.

– Дело не в помещении, – объяснил барон, – а о некоем предмете, который мы обсуждаем с герцогом Эпинэ.

– Я вынуждена считать себя оскорбленной. Вы говорите о «некоем предмете», подразумевая меня. Вы зашли слишком далеко, господа. – Марианна спокойно разлила вино. Этого платья Робер у нее еще не видел; золотистое с терракотовой отделкой, оно великолепно сочеталось с портьерами и леопардовыми лилиями на плафоне.

– Дорогая, если тебя и можно назвать вещью, то немыслимо дорогой, – нашелся барон. – Положительно, меня сегодня тянет на неудачные каламбуры... Да, я же обещал показать дорогому Роберу свою камею! Сядьте. Да сядьте же! Нужно, чтобы свет падал под определенным углом. А теперь смотрите.

Всадники! Всадники, летящие сквозь расколотую молнией осень. И это всего лишь слоистый агат?! Обработанный камень?! Этот полет и это пламя, опаляющее души спустя тысячелетия после смерти мастера!

– Я надеюсь, – возвестил барон, – что она сделана по эскизу самого Диамни Коро. К несчастью, гальтарские мастера не подписывали свои творения, а клеймо нам, сегодняшним, ничего не говорит.

– Но тут какие-то буквы, – возразил Эпинэ, не в силах оторвать глаз от распластавшихся в полете коней, – разве это не подпись?

– Нет, конечно. «Лэйе Астрапэ» – всего лишь хвала одному из древних божеств...

– Лэйе Астрапэ?!

– Да, именно так призывали вашего семейного и должностного покровителя. Лично я предпочитаю Унда, он одарил нас музыкой, а не войной, но я не маршал и не намерен им становиться. Пожалуй, я презентую эту камею вам на свадьбу. Разумеется, если вы выполните мое условие.

– Какое? – глухо спросил Робер, впервые в жизни понимая воров и грабителей.

– Остаться в живых до конца нынешних беспорядков. Дорогая, раз уж ты с нами, позволь поднять этот бокал в твою честь. Конечно, муж, пьющий за собственную жену, кажется смешным и навязчивым, но здесь все свои. Не правда ли, герцог?

Что мог ответить Робер? Ничего. Только пригубить «Змеиной крови».

3

– Вы были очень проникновенны, – заметила госпожа Скварца. – Очень.

Эмиль поставил бокал и расхохотался. Обещание суда скорого и немилосердного для всех мародеров, грабителей, насильников и прочих нарушителей дисциплины можно было назвать по-разному, но проникновенным?! Франческа тоже улыбнулась, чем-то напомнив мать.

– Мне предстоит долгий путь, сударыня, – пояснил свою проникновенность Савиньяк. – Я не могу допустить безобразий во вверенной мне армии. Всяких... обалдуев можно распустить за пару дней, а в чувство их приводить – месяцы.

– Распуститься можно и в один вечер, – задумчиво произнесла собеседница, – особенно если этому способствуют. Мне неприятно говорить о некоторых вещах, но союзники нуждаются в вашем внимании не меньше солдат. Я знаю фельпских моряков, и я, хоть это меня не украшает, узнала, что могла, о бордонских девицах. И первые, и вторые... готовы на многое.

– Представляю. – Он в самом деле представлял, и до недавнего времени воспоминания о Бьетероццо казались приятными. – Город очень большой, я вряд ли успею его изучить, да, признаться, и не стремлюсь. Здесь нужны свои. Я как раз собирался поговорить с главой местной стражи...

– И тут появилась я, – подсказала собеседница. – Мне остается еще раз принести свои извинения и напомнить, что я отнюдь не требую внимания к своей персоне. Сейчас уже поздно, но завтра вы займетесь начальником бордонской стражи, а я переговорю с урготами. Они уже предложили помощь с размещением вокруг города застав?

– Да. Блокада есть блокада.

– И она должна приносить доход всем, а не только Фоме. Вы, военные, редко думаете, откуда берутся деньги, а для нас, торгашей, победы и поражения – это сделки. Они должны быть удачными. Теперь – возмущайтесь.

– Я это уже сделал... Лет десять назад. Друг нашей семьи граф Валмон сказал нечто подобное. Мы почти поссорились.

– Почти?

– С Бертрамом поссориться как следует можно, только если он захочет этого сам. К тому же мой брат и моя мать согласились не со мной, а с графом.

– Виконт Валме – его сын?

– Да.

– Я на него обижена. Буду весьма обязана, если вы доведете это до сведения виконта. Он обещал мне свои стихи, но так и не написал ни единого письма. Даже здесь.

Вряд ли ей, теперешней, нужны чьи-то письма, просто гостья пытается быть вежливой и не говорить за десертом о делах.

– Разрешите мне заступиться за Марселя. У него совершенно не было времени. Валме и Алва появились тринадцатого днем, ночью мы уже штурмовали бастион, потом начались переговоры... Разные. Виконт Валме уговаривал герцога Джильди, а это, как вы понимаете, непросто.

– Вы ошибаетесь, это как раз просто, хоть и требует времени. Вы, конечно, не знаете, кому помогал Валме – Талигу и Урготу или Талигу и Фельпу?

– Не знаю. Сударыня, я обязательно напишу Валме о вашем приезде.

– Вряд ли это случится скоро. Благодарю вас за приятный вечер и за этот дом. Он тоже очень приятный. Не буду вас больше задерживать, ведь у вас, – женщина улыбнулась и прикрыла глаза, – укрепления, порт, арсеналы, склады с продовольствием и снаряжением, иные места, которые могут стать центрами сопротивления или, наоборот, – опорой для занявших город войск. Я ничего не забыла?

– Нет... Сударыня, вы очень похожи на мою мать. Она тоже все это знает. И тоже сумела заняться делами после... Когда осталась одна.

– Наконец-то я услышала достойный комплимент. Мы еще увидимся?

– Без сомнения.

Женщину, молодую женщину, нельзя сравнивать с пожилой, как бы ты ее ни любил и как бы сходство ни било в глаза! Женщине нужны письма, даже если не нужен тот, кто их пишет. И цветы ей тоже нужны. Всегда и везде.

Эмиль сбежал с террасы. Сумерки уже превратили сад в темную чащу, но маршал помнил, где росло нечто высокое и разноцветное. Мать любила сирень, жасмин, любые цветущие ветки, но все, кроме роз, уже отцвело, а розы здесь были неважные. Можно было погнать за цветами Герарда, но Савиньяк велел порученцу ждать с лошадьми. Высокое и цветущее нашлось быстро, а сочные стебли ломались на удивление легко. Отец бросал цветы матери в окна или, если окна были высоко и под ними не имелось деревьев, к ногам, но это было бы слишком. Граф Лэкдеми просто вошел в гостиную. Госпожа Скварца все еще сидела у стола с недопитым вином и ощипанным виноградом.

– Сударыня, я не знаю, как называются эти цветы, но им место рядом с вами.

– Дельфиниумы. – Женщина тронула синюю стрелу. – Ничего удивительного, что я напоминаю вам матушку. Рафиано стали талигойскими графами, но Померанцевое море не отпускает никого. Куда удивительней, что вы... напомнили мне Муцио. Спасибо, и... прошу вас уйти.

Глава 10
Восточная Гаунау

400 год К. С. Ночь с 18-го на 19-й день Весенних Молний

1

Артиллерийские упряжки, те, что предстояло бросить, гнали вперед, не щадя лошадей. Прямо по мокрому, жадно хватающему за ноги и колеса полю, и дальше, в деревню. Ржание, чавканье, скрип, ругань и дальний лай сливались в какой-то непристойный хохот. Такой суматохи, к тому же усугубляемой тревожными ожиданиями и глупой, но неотвязной злостью, Чарльз в армии еще не переживал, а за спиной, то ненадолго стихая, то вновь набирая силу, грохотал бой, во многом решавший дальнейшую судьбу Северной армии. Чарльз всей душой желал Томасу Стоунволлу успеха, но думать о тех, кто дерется, было некогда. За эти несколько часов капитану пришлось помотаться не меньше, чем у Изонис, только сегодня все выходило как-то тяжелее.

С конниками Хейла особых трудностей не возникло. Они быстро вернулись назад и без промедления походным строем ушли узкой лесной дорогой, с точки зрения Чарльза Давенпорта, крайне неприятной, но кто он такой, чтобы ругать выбранный Савиньяком маршрут?! Настал черед пехоты, и тут пришлось постараться. Чарльз и Сэц-Алан вместе с адъютантами Айхенвальда носились вдоль всей колонны, постепенно стягивавшейся к отмеченному каменным столбом перекрестку. Очевидные и надоедливые приказы вязли в зубах – сохранять дистанцию, не путать строй, продвигаться по очереди... Как ни старайся, а в идеальном порядке такой поворот не проделать. А тут еще обозы... и пушки...

Осознание, что противник – вот он, а ты готовишься не сражаться, а удирать, спокойствия и уверенности не прибавляло. Злились и волновались и генералы, и сержанты с солдатами, и обозные. Чарльз тоже злился и принимал на себя чужую злость. Тех, чьи приказы доставлял. Тех, кому эти приказы предназначались.

Пехоту гнали на лесную дорогу бегом, будто в решительную атаку. Батальон за батальоном уходил в лесную тень, и пространство вокруг перекрестка постепенно освобождалось. Когда остался один арьергард, стали подтягиваться обозные фуры. В этот миг в деревне и грохнуло. Наблюдавший за движением арьергарда Лионель посмотрел на низко висящее над холмами солнце и заметил:

– Пока все получается неплохо. Если обозы не застрянут, то время у нас, я думаю, будет.

Хеллинген был осторожен:

– Если нам удастся удержать деревню.

– Там Стоунволл и Вайспферт, этим все сказано.

Пальба со стороны Гемутлих все усиливалась, трескотню мушкетов то и дело перекрывал басовитый гул больших дриксенских орудий, в последний раз стрелявших по союзникам-варитам. Пушек гаунау слышно еще не было, но их, наверное, скоро подвезут...

– Лецке, Давенпорт, проследите, чтобы все орудия здесь, на дороге, были готовы к стрельбе. Никаких заминок быть не должно.

Никаких заминок... Никаких! Подгонять, останавливать, объяснять, что вначале пройдут стрелки Лейдлора, а вы ждите... Вновь скакать по обочине, мимо торопливо идущих солдат, рискуя врезаться головой в торчащий над дорогой сук, чтобы передать очередной приказ. Тут возненавидишь всех – затащившего армию в Гаунау маршала, выскочившего из ниоткуда Хайнриха, недовольного Айхенвальда, перегородивших дорогу мушкетеров во главе с тупицей-капралом, дурацкий обелиск, в который вцепилось не желающее заходить солнце...

– Господа, через пару часов будет темно, но останавливаться нельзя. Понадобятся факелы. Давенпорт, Лецке...

Найти фуры, в которых везут факелы, вне очереди погнать их вперед, к перекрестку. Проследить, чтобы обозные и даже временно оставшиеся не у дел «фульгаты» занялись доставкой факелов в ушедшие вперед полки, доложить и вновь развернуть чалого...

День успел кончиться, а он и не заметил. Стрельба стихла – ночью гаунау не воюют, но скачка в полной темноте по незнакомой дороге Чарльза никоим образом не привлекала. Послав жеребца в прыжок через брошенные прямо на дороге вьюки, капитан оказался в устье черного елового ущелья. Армия прошла, он наконец-то остался один, как мечтал весь этот суетливый недобрый день, но облегчения одиночество не принесло. Напротив.

Давенпорт оглянулся на мрачные – ни огонька – поля. Мелькнула мысль не догонять ушедших, а вернуться в Гемутлих и примкнуть к арьергарду. За такое никто не посмеет обвинить в трусости, даже маршал. И все равно это будет трусостью, потому что капитан Давенпорт боится узкой лесной щели. Не гаунау и тем более не Савиньяка, а вот этих молчаливых, словно сдвинувших ряды елей и того недоброго, что ждет в конце пути.

Капитан успокоил и не думавшую волноваться лошадь, достал флягу, глотнул воды, тщательно завинтил крышку, еще более тщательно вытер рот и усы и все-таки послал чалого вперед. Взошла луна, услужливо осветив серую лесную землю. Валявшиеся на перекрестке вьюки были последним знаком того, что здесь кто-то шел. Двадцатипятитысячная армия словно растаяла. Чарльз с раздражением велел себе выбросить из головы всякую ерунду – он слишком задержался у Стоунволла, а Савиньяк – мастер стремительных переходов. Ну и что, что следов нет, будут дальше! С маршала станется велеть в прямом смысле замести следы. Гаунау суеверны, как бергеры, их это испугает сильней, чем талигойского офицера.

Странная все-таки вещь наши страхи. Врага, который может убить, мы боимся меньше неизвестности. Раздавшееся впереди короткое ржание могло навести на след разведчиков Хайнриха, но Чарльз, пришпоривая чалого, думал о проштрафившейся обозной кляче с благодарностью. Дорога вильнула, обходя угрюмый каменистый холм, за которым, вне всякого сомнения, были свои. Остатки здравого смысла удержали Давенпорта от полного галопа, остатки гордости – от крика. В лунном свете блеснул обнаженный гранит, и чалый едва не сбил грудью одинокого одра. Чарльз вскрикнул и... проснулся в собственной палатке. Самозабвенно сопел сосед, в прореху, которую так никто и не удосужился зашить, лез горный холод. Чарльз шмыгнул забитым спросонья носом и натянул на голову одеяло. Армия увернулась от Хайнриха две недели назад, а высокая короткохвостая лошадь осталась в Надоре.

2

Отец казался молодым, красивым и очень спокойным. В парадном мундире, но без шляпы и плаща, он стоял меж толпившихся возле стола зрителей и следил за игрой, знакомо крутя орденскую цепь. Лионель бросил карты на стол и поднялся, не заботясь ни о партнере, ни о лежащем на сукне кошельке. Все это – гостиная в доме Капуль-Гизайлей, знакомые и незнакомые люди, свечи, виноград, золотистые занавеси – было сном и не имело никакого значения. На самом деле он не играл в тонто с кем-то, потерявшим имя и лицо, едва Ли встал. В горах Гаунау шла своя игра, которую следовало заканчивать, но именно этого Проэмперадор Севера и не мог.

Лионель быстро прошел сквозь бормочущих безымянных людей, не понимавших, что их нет. Он ненавидел подобные сны, лишенные всякого смысла, не считать же таковым напоминание о том, что он и так никогда не забывал. Отец умер, убит, застрелен. Ничего изменить нельзя, как и помочь, и все же Ли подошел и спросил, как спрашивал десятки раз, прекрасно зная, что это бесполезно и бессмысленно:

– Я могу что-то сделать?

– Благодарю. Нет.

Отец никогда не сказал бы ничего подобного, а вот сам Ли... Он держался именно так, чем несказанно радовал дядюшку-экстерриора.

– Как у тебя дела? – спросил отец. Этот вопрос Проэмперадор тоже знал, как и собственный ответ.

– У меня все в порядке. – Да, у него все в порядке. Он бросил обоз с пушками, как ящерица отбрасывает хвост, вывернулся и ушел дорогой, о которой Хайнрих не подумал и которая, к сожалению, вела в горы. Все дружно сочли, что догонялкам конец и Северная армия, вырвав для Рудольфа бесценный месяц, идет в Торку. Так и будет, если он не найдет способа продолжить игру. – А как ты?

– У меня все в порядке.

Племянник экстерриора, сын и внук маршалов, глава фамилии... Он говорит сам с собой, потому что знает: отца нет. Он ведет себя так, словно за ним следят даже во сне. Что бы ни утверждали менторы, льдом может стать не только вода, но и огонь.

– Тебе надо идти?

– Не думаю.

– Мой маршал!.. Мой маршал, прошу меня извинить...

Полная людей и при этом пустая комната исчезает. Сну конец, но лучше бы он очнулся сам. Случайные удачи отучают от упорства.

– В чем дело? – Глаза у Сэц-Алана опухли, русые волосы стояли дыбом. Вот кто точно не хотел, чтобы его будили.

– Капитан Давенпорт со срочным донесением.

– Который час?

– Полчетвертого.

Он проспал два с лишним часа, вполне достаточно. Маршал поднялся с походной койки и хлебнул успевшей выстыть – ночь в горах есть ночь в горах – воды. На душе было муторно, как часто случается после дурных снов, но настроения – это для дам и младших офицеров.

– Пусть заходит. – Похоже, капитан ходил в разведку. Вряд ли один, значит, «фульгаты» либо нашли не нанесенную на карту тропу, либо не нашли нанесенную, а вернее всего, нарвались на очередного «медведя».

– Мой маршал, разрешите доложить.

– Докладывайте. – При виде командующего Давенпорт радости, мягко говоря, не испытывал, предпочитая Рединга, но Рединг оставлять знаменитость у себя не захотел. У капитана не оказалось «чутья» не только на начальство, но и на гаунау. Что ж, значит, герой отправится к Хейлу на первую же вакансию. Ждать вряд ли придется долго.

3

– Вы, кажется, собирались докладывать?

Чарльз стоял перед разбуженным по его настоянию маршалом и злился сразу на Савиньяка, бергерского генерала с его суевериями и себя. Это надо додуматься: вломиться среди ночи к командующему, потому что тебе приснился даже не кошмар, а полная чушь. Именно чушь, сейчас это очевидно.

– Прошу меня простить, – врать не хотелось, тем более этой проснувшейся змее, – я превысил свои полномочия и готов понести наказание. Прошу отправить меня в любую часть и в любом чине и должности. Хоть капралом.

– Из вас никогда не получится капрала. Хороший капрал любит одновременно службу, начальство и подчиненных. Вы всем этим тяготитесь. Как именно и в связи с чем вы превысили свои полномочия?

Значит, даже не капрал, ну хорошо же!

– Мой маршал, я увидел необычный сон и в связи с полученными ранее распоряжениями счел необходимым доложить...

– Докладывайте. Подробно.

Если бы под ногами капитана Давенпорта разверзся, словно в надорском кошмаре, пол, он бы обрадовался, но земля оставалась землей – надежной и утоптанной, а маршал Савиньяк оставался маршалом Савиньяком.

– Мне приснилось отступление от Гемутлих. Все было так, как на самом деле, но потом мне навстречу вышла лошадь... Высокий короткохвостый жеребец неопределенной масти. Мы с Бэзилом... с полковником Хейлом подобрали его по дороге в Надор. Потом Левфож опознал в нем одну из лошадей Окделлов. Мы об этом докладывали.

– Я помню. Продолжайте.

Страхи, когда их выдергивают из темноты, оборачиваются глупостями. Кошмарам в этой заваленной картами палатке места просто нет.

– Это, собственно, все. Только оно повторялось. Мы отступаем, я остаюсь один, мне навстречу выходит кляча, я пытаюсь остановить свою лошадь и не могу. Я ничего не могу, как в том самом сне... Мой конь проходит сквозь надорского, как сквозь туман, я просыпаюсь от собственного крика, но на самом деле не кричу. Просыпаюсь с желанием остановить коня, Бэзила, всех... Потом снова засыпаю, и снова отступление, дорога и кляча, но мы уже в другом месте. Я узнаю скалы, ручьи, деревья, то есть так было до последнего раза... Последней я видел тропу, которой мы еще не шли.

– Возьмите карту и отыщите эту тропу, если таковая есть. Сэц-Алан!

– Мой маршал.

– Айхенвальда с Редингом ко мне. И Уилера.

Глава 11
Восточная Гаунау. Талиг. Ежанка

400 год К.С. 19-й день Весенних Молний

1

– Есть! Вот они! – Ехавший первым Уилер придержал коня. – И осыпь, и тропа, ну как на портрете! От нас не спрячешься!

Чарльз пожал плечами. В очередной раз воссоединившийся с «Закатными тварями» капитан бурно радовался проведшей его через чужие горы удаче и сбереженной Редингом тюрегвизе. Настроение Уилеру не портил даже навязанный маршалом Давенпорт; правда, развеселить спутника «фульгату» не удалось, несмотря на все усилия. Чарльз упорно напоминал злобную репу, о чем Уилер ему с довольным видом и сообщил. Давенпорт пожал плечами еще раз, всматриваясь в найденный проход. На первый взгляд тот казался приличным, хоть и узковатым.

Тропа уводила в сторону от основного дефиле, петляя вдоль какой-то безымянной речонки или ручья. Если верить картам – любимой, маршальской и трофейной, – ручей этот огибал Пестрое плато. Держась его русла, можно было выйти к той же долине, что и через дефиле, только заметно выше.

– Дыру мы нашли. – Если Уилер таков трезвый, каким же он станет после тюрегвизе? – Лезем?

– Пошлите «фульгата» к маршалу, а мы да, лезем.

– Вы неразговорчивы.

– Вы правы.

Лошади спокойно свернули, им было все равно, куда идти, и им, как и разухабистому Уилеру, не нужно было никому докладывать. Отвечать за переполох предстояло Давенпорту, хотя разбуженные посреди ночи бергеры отнеслись к капитанскому кошмару серьезно, да и сам командующий пальцем у виска не покрутил. Впрочем, Савиньяк не стал бы этого делать в любом случае – не так воспитан. Но армию маршал поднял на час раньше и сразу же погнал вперед. Завтракали на ходу, всухомятку, а часть груза с обозных фур было велено разобрать, чтобы при необходимости бросить те на дороге. Последнее могло быть и совпадением: стремительные переходы и дурные дороги были коньком Савиньяка, а людей он никогда не щадил.

Давенпорт маялся неизвестностью, пока командующий не велел ему следовать за собой. Кавалькада быстро миновала выпирающие из тумана холмы, пересекла неширокую долинку и добралась до входа в ущелье. Оно издавна использовалось как дорога, даже столб с вырезанными на нем непонятными, стершимися изображениями стоял.

– Вы видели эту развилку?

– Нет... Точно нет!

– Вы что-нибудь чувствуете?

Чарльз добросовестно прислушался к своим ощущениям. Усталость. Висящие на хвосте гаунау. Кошмары, спешное выступление, досада на себя самого, если все обернется ерундой, страх не понять и пропустить что-то действительно важное... Все это могло породить тревогу, как вместе, так и по отдельности.

– Мой маршал, я не знаю, что ответить. Мне... несколько тревожно, но в нашем положении...

– Не пытайтесь осмысливать наше положение и прекратите стесняться. Что вы чувствуете? Закройте глаза.

Желто-коричневая светящаяся завеса, по ней мельтешат какие-то точки и черточки, яркое пятно там, где взошло солнце. Тревога? Без сомнения, но какая же... бесформенная.

– Мой маршал, я не могу ничего добавить.

Лионель Савиньяк замер в седле, словно к чему-то прислушиваясь. Глаза маршала были закрыты, сразу ставшее странным лицо обращено к солнцу, но продолжалось это лишь мгновение. Командующий открыл глаза, он был таким, как всегда.

– Давенпорт, в вашем распоряжении два десятка «фульгатов» и капитан Уилер. Рединг ручается, что «медведей» здесь нет, но Рединг снов не видит. Поезжайте и проверьте. Обе дороги: дефиле и отходящую от него тропу, если найдете таковую. О любом вашем шаге докладывайте немедленно.

– Мой маршал... Что именно я должен сделать?

– Вам виднее.

Безлюдье, плеск воды, легкомысленный птичий щебет. Цветы под копытами, цветы на кустах. Цепляются за обрыв ползучие растения, зеленеет мох, наверху мелькнуло что-то рыжеватое. Косуля... А камни здесь в самом деле пестрые – полосатые, пятнистые, белые, розоватые, желтые. И они смеются.

– Ничего ж себе! Вот ведь коряга...

Если б не Уилер, он бы проехал мимо и не заметил. Проехал, наслаждаясь звоном ручья, солнечным светом и... покоем! Тревога исчезла, уступив место радости, а радость слепа и бестолкова, как щенок.

– И ведь не падает же такое! – «Фульгат» задрал голову к вцепившемуся в кручу диву и улыбался. Как и сам Чарльз.

– Оно не может упасть.

Кто знает, сколько бурь и сколько веков повидал этот скрученный ствол? Лишенный коры, почти совсем белый, словно светящийся, он казался выточенным из драгоценной седоземельской кости.

«Мой маршал! – Как знал, что грифель и бумажный листок пригодятся: на словах такое не передать! – Тропа полностью безопасна: мы нашли костяное дерево. Возвращаюсь, чтобы проверить дефиле».

– Сержант, галопом. В руки командующего.

2

Бочка еще в Тронко завел новую моду, а может, вернулся к старой, алатской. По утрам жеребец валялся в леваде, «радуя» приглядывавших за безобразником адуанов коркой грязи на стремительно округлявшихся боках. Адуаны, как и положено, ругались. Кое-что Матильде запомнилось, и ее высочество потребовала разъяснений у Дьегаррона. Маршал не покраснел только по причине болезни, но объяснил, что «кы́кра кы́кна» у бакранов означает мелкого мясного козла, находящегося на пределе вожделения. Вот так всегда: узна́ешь что-нибудь славное, а пускать в ход поздно. Как бы пригодились «кыкры» в Агарисе, когда на овдовевшую принцессу набросились холостые и вдовые дружки Анэсти! Матильда, конечно, им объяснила, кто они есть, но по-бакрански это звучало бы лучше. Принцесса вполголоса – не смущать же болтающихся позади охранников – повторила смачные слова и свернула на единственную не забитую людьми, лошадьми и козлами дорогу – к сожженной таможне. Пусть упрямые цветы и вернули в Ежанку людей, совсем уж на пожарище строиться не стали.

Новая таможня красовалась возле форта, остатки старой заплело что-то вьющееся и колючее. Уцелело бревно-скамейка возле то ли речонки, то ли канавы, кусты сирени и посаженные матерью убитого капитана ирисы и паонии – белые, розовые, темно-красные. Тяжеленные цветы пригибали стебли к земле, будто невеста венок бросила... Свой венок Матильда не бросала: Анэсти алатские дикарства не одобрял, а она умудрялась одновременно смотреть красавчику-принцу в рот и волочь его к алтарю. В Соловьиный Рассвет стукнет сорок восемь лет, как она испортила жизнь себе, Адриану и... Анэсти, потому что лягуху с ужихой счастья не видать.

На раздавшийся позади топот Матильда не обернулась, просто отвела Бочку к обочине, вернее, попыталась. Обленившийся, отъевшийся и обнаглевший рысак решил отбить задом по первой из догонявших лошадей. Не удалось. Передний всадник – Дьегаррон – придержал гнедого и учтиво приподнял шляпу. Рядом кучей чернел Бонифаций, позади гарцевала охрана.

– Проминаю, – не стала вдаваться в подробности принцесса.

– Худо проминаешь, дочь моя! Конь всаднику – не свинья мяснику, не жена мужу и не пастырь Создателю, чтоб телесами и дурью сверх меры прирастать. Так какого сына кошачьего ты дурью маешься и слюни пускаешь?! Держи скота своего, наконец, в шенкелях и в поводу!

– Сама знаю! – сказала принцесса, выпрямляясь в седле. – Господин маршал, я согласна помогать вам на переговорах, но не выслушивать нравоучения еретика и невежи.

– Ересь глаголет твоими устами, – зевнул Бонифаций, – а также гордыня и упрямство ослиное.

– Сударыня, – маршальский жеребец оттеснил мерина вместе с восседавшим на нем хряком, – мои люди могут проминать вашего рысака ежедневно.

– Благодарю. – Вежливый Дьегаррон отчего-то бесил сильней наглого Бонифация. – Вы, если я не ошибаюсь, куда-то ехали?

– В ближний лагерь. – Кэналлиец неожиданно улыбнулся. – Это ждет. Сударыня, мы надеемся увидеть вас на празднике. Только не говорите, что в Алати забыли Летний Излом!

Соловьиная ночка это, а никакой не Излом! В Соловьиную поют да любятся, в Золотую – любятся да пляшут, только она отплясалась...

– Маршал, сколько вам лет?

– Мне? – Дьегаррон удивленно раскрыл и так немалые глаза. – В Осенние Молнии исполнится сорок три.

На четыре года младше Эрнани. Мальчишка! Лаци и то на год больше...

– Сударыня, мой возраст имеет какое-то значение?

– Никакого. В этот ваш Излом будет сорок восемь лет, как я вышла замуж. Можете прислать мне по этому случаю белены. Вы загородили мне дорогу.

– Простите, сударыня. Так мы вас увидим?

– Твою кавалерию, нет!

Бочка сдал вправо, обходя охранников, и весело побежал к пожарищу. Он любил паонии и не терпел топтаться на дороге, да еще с эдакой тяжестью на спине. Соловьиная ночка все и загубила, и еще дурак Адриан, обвенчавший парочку, вместо того чтоб голубочка вытолкать взашей, а голубку выдрать вожжами и... больше не отпускать.

3

Скалы впереди начинают раздвигаться. Там ущелье заканчивается, там армия будет в безопасности. Будет ли? Этот покой кажется обманчивым, но казаться не значит «быть». Потерять, убегая от призраков, на обходной тропе два, если не три дня... Хайнрих придет в восторг! Уж он-то не призрак и не сон, и он не собирается выпускать вломившихся в его берлогу наглецов.

Еще один поворот, и опять кажется, что за ним скрывается кто-то враждебный и сильный... Но высланные вперед дозорные успокаивающе машут шляпами: все в порядке. Раз в порядке, скачем дальше.

Осыпи, склоны, деревья, как же они похожи на вчерашние и на сон, похожи, и только. Если бы он видел именно этот утес и именно эти лиственницы, как видел Надор... Но он просто ехал горной дорогой, там не было особых примет. Никаких.

Птичьи крики, надсадные, громкие, но ведь сейчас не рассвет и не закат. Небо ясное и спокойное – ни туч, ни хотя бы канонады, а птицы носятся над своими гнездами и орут. Черные росчерки раздирают синь, тонут в мягкой весенней хвое, вновь вырываются из зеленой пены. Им нет дела до отряда, они его просто не видят...

– Леворукий! – Уилер натягивает поводья. – Вот же!

– Вы что-то понимаете?

– Там гнезда. Гнезда и самки... Они не могут бросить яйца, а самцы не могут бросить самок... Я видел такое, когда горел лес.

– Сейчас ничего не горит.

– Кто его знает: ветер-то от нас... Когда огонь, или что там лезет, будет близко, они все-таки улетят, время еще есть.

Время, чтобы убраться и остановить армию. Если б только Хайнрих был дальше! Но Савиньяку, похоже, нравится опережать гаунау не более чем на один переход.

– Раз есть, проедем еще немного.

– Как скажете.

Чалый не хочет идти, пока всего лишь не хочет. Заставить или хватит искушать судьбу? Птицы продолжают галдеть, срывается и катится вниз камешек, камешки... Опять косули или что-то вроде. Птицы, косули, лошади и ты сам, уже не спящий... Под ноги дозорному кидается что-то серое. Заяц! Одурел от страха, вот и конец разведке, вот и ответ.

– Назад, Уилер. Армии здесь делать нечего. И нам тоже.

– Похоже на то. Приглашаю вас вечером на стаканчик. Если вывернемся.

Подгонять лошадей не нужно, они берут с места в карьер. Давенпорт едва успевает отвернуть, спасая несчастного зайца, мелькают деревья с гнездами, любовь и долг пока держат птиц у гнезд. Еще один заяц и лисы, эти уходят ущельем. Зверье знает, зверье не ошибется. Поворот за поворотом, кони не сбавляют ходу, но шея чалого уже в мыле... Если маршал гонит армию, как всегда, они встретятся за развилкой. Бросить фуры, взять пехотинцев в седла – и назад, к ручейной тропе? А потом куда? Без припасов, без хотя бы легких пушек? Поодиночке в Бергмарк?

Дорога все еще пуста, солнце светит в спину, тени скачут впереди, скачут и не могут оторваться. Три сосны, одна обломанная; если б он видел их во сне, запомнил бы, но во сне деревья и склоны не имели примет. Чалый перешел на кентер. Устал или успокаивается?

– Уилер, как ваша лошадь?

– Может скакать.

– До поворота рысью, потом опять в галоп.

Армию быстро не развернуть, особенно в ущелье, а уж втягиваться в узкий проход...

– Уилер, возьмите моего в повод.

Освободить голову от всего, закрыть глаза. Нет ни гор, ни лиственниц с буками, ни неба, только что-то вроде коричневатых облаков, волн, кисеи. Уилер молчит, копыта стучат. Если повернуть или встать, придется дать бой, если уйти вбок вдоль ручья... Закрытые глаза, отрешенное ледяное лицо... Что он видит, этот маршал, что он знает? К Леворукому мысли! К кошкам! Пусть думает Савиньяк, твое дело – чуять, если ты на это способен.

Стук копыт, лошадиное дыхание, твое собственное сердце, ветер в лицо, а за спиной – холод. Холод, тяжесть, смерть, слепота... Тот, сзади, слеп, зол, тяжел. Он здесь и не здесь, но его ждут. Не желая и не имея возможности уйти. Камни не могут уйти, потому они столь прочны. Встретить грудью, выстоять, переждать и уснуть до нового нашествия. Стойкость камней, память камней, гнев камней, страх камней...

– Капитан! Опоздали мы к обеду, но приглашение в силе! Если не сдохнем, налью.

Развилка. Развилка, в которую втягивается артиллерийский обоз. Значит, кавалерия уже прошла. Савиньяк не стал дожидаться разведки. Савиньяк вообще не любит ждать.

4

– Тьфу ты! Старые знакомые!

Воюющий со все сильней наваливавшейся на душу тревогой, Чарльз не сразу сообразил, что Уилер тычет в сторону пройденной утром долинки. Давенпорт совсем о ней забыл, до рези в глазах вглядываясь в отвергнутое дефиле, а гаунау взяли и подошли. И в самом деле, почему бы им не подойти?

Подъехал Вайспферт, командующий оставленным у входа в основное ущелье пехотным заслоном, поднял трубу, о чем-то спросил Уилера, а Чарльз все пытался отпихнуть мнимую угрозу и вернуться к войне. К появившимся из-за холмов конным егерям. К полученному приказу «при появлении противника – всеми силами задержать преследователей».

Давенпорт сам отпросился к Вайспферту, и маршал отпустил, а вернее всего, Савиньяк решил оставить их с Уилером при арьергарде – сейчас это значения не имело. Может, по дефиле с юго-востока и ползла смерть, но она опаздывала, уступала другой, зримой, стреляющей из пушек и рубящей палашами. Гаунау явились, и их следовало отбросить. Это было очевидно, и Давенпорту наконец удалось это принять. Все еще чувствуя странный холод, капитан развернул чалого, присоединяясь к Вайспферту и его офицерам. Какое-то время гости и хозяева, стоя на месте, просто рассматривали друг друга в подзорные трубы. Потом у гаунау началось шевеление: к немногочисленным гарцующим по склонам разведчикам подтягивалось подкрепление. Вот их уже больше эскадрона, вот уже целый полк...

– Сейчас пойдут, медвежьи дети... – чуть ли не с нежностью произнес Уилер. Вайспферт что-то согласно хмыкнул.

Полковник не оглядывался на дефиле и ничего не спрашивал, точно не он выговаривал за недонесение о надорских снах и настаивал на особой проверке проходов. Вайспферт отдавал дань бергерским суевериям, но не тогда, когда гаунау в прямой видимости.

– От Стоунволла, – весело выпалил подскакавший «фульгат». – Все уже на тропе. Теперь заслон надо держать там.

– И хорошо, – откликнулся Уилер. – Чем у́же, тем лучше.

– «Медведь» точно застрянет, – добавил командующий мушкетерами пехотный капитан и засмеялся: – Особенно если жирный.

Мушкетер был преисполнен надежд как следует потрепать врага. Еще бы – такая позиция и такая оказия! Не каждый день прикрываешь всю армию... Чарльз тоже бы от такого не отказался, но именно сейчас совершать подвиги совершенно не тянуло.

– Отходим. – Вайспферт неторопливо опустил трубу. – К началу Ручейной тропы. Уилер, Давенпорт, к вам это тоже относится.

Окажись Чарльз сейчас старшим, он погнал бы армию на гаунау, то ли прорываясь с боем, то ли унося ноги от того, что все сильней холодило спину. Но армией командует Савиньяк, арьергардом – Стоунволл, а заслоном – Вайспферт. Бергер всегда отходит последним. Он прикрывает Стоунволла, Стоунволл – всю армию. Одно дело у Гемутлих сто́ит высших орденов, но чтобы получить ордена, нужно вернуться в Талиг. В целый Талиг. И все же... Все же нужно доложить. Сейчас они займут позиции, и он доложит.

Вверх по ущелью. Лошади идут покорно, под ногами никаких зайцев, а косуль и птиц, если они тут и были, распугали. Даже лучшую армию с широкой дороги не завернешь на узкую без толкотни, неразберихи, криков, вот живность и разбежалась. Ничего особенного – кто угодно скажет, а гаунау, кажется, двинулись. Правда, не слишком шустро и малым числом. С полк кавалерии, не больше. Неспешной рысью, отходящих догнать не пытаются, даже не стреляют. Через четверть часа будут у дефиле, еще столько же до непонятного разрыва в скалах, разделяющих основную дорогу и Ручейную тропу.

– Дальше не пойдем. – Вайспферт останавливает коня, не доезжая до скороспелой – закрыть способную пропустить всадника щель дело нескольких минут – баррикады. Набитые камнями повозки уже готовы окончательно загромоздить проход. Стоунволл любит повозки и фуры, хоть и иначе, чем Эрмали. Что генерал будет спасать, полковник швырнет под ноги врагу, вот и теперь... За такой баррикадой можно держаться долго. Пока еще «медведи» подвезут, а потом и подтащат пушки. Слева – горный склон, справа – каменистое русло, пригодное разве что для того, чтобы самые нетерпеливые ломали там свои ноги. В назидание товарищам.

Дальний, почти неразличимый цокот теперь уже чужих копыт. Журчание ручья – и все. Птицы улетели, а камни молчат и ждут. Подошло ли к егерям подкрепление, оставалось тайной. Чарльз видел только ближайший к входу в ущелье кусок долины и остановившихся гаунау. Они не лезли дальше, что удивляло: уж в само-то ущелье можно было и войти. Ждут пехоту? Артиллерию? Нет, тронулись, хоть и медленно. Опасаются ловушки? Вообще не уверены, что Савиньяк здесь, а не морочит им голову и не заходит с тыла? А кстати, куда выводит Ручейная тропа? Куда она в самом деле выводит – уж не в спину ли Хайнриху?!

Вайспферт говорит с мушкетером, кобыла полковника – рыжая хитрая Лиса – взмахивает хвостом и переступает ногами в белых чулочках. Мушкетер уже отъезжает, сейчас можно будет доложить, что...

Это не было ни криком, ни ударом, ни озарением, просто Чарльз услышал смерть. Субординация, почти подобранные слова, неуверенность – все полетело к кошкам, и Давенпорт заорал:

– Всем отходить! Немедленно!!! Пехота – бегом!

Пехотный капитан осадил лошадь, возмущенно заговорил про трусость, приказ, позицию. Чарльз глянул таким зверем, что мушкетер заткнулся на полуслове, но подчиняться не собирался. Давенпорт выхватил пистолет. Откуда-то выскочил Уилер:

– Остановились... гаунау остановились. Лошади у них артачатся...

– Отходить! Оглохли? Неужели не ясно?!

– Приказ...

– Нет! Нет у нас приказа подыхать иначе, чем в бою!

– Давенпорт, в чем дело?

Вайспферт. Ну, если и до него не дойдет...

– Нужно уходить... Здесь смерть!

– Очень хорошо. Вверх. Живо. Сперва – «фульгаты», затем – пехота. Никто никого не ждет. Если что, вернемся. Давенпорт, вас это тоже касается.

– Нет. – «Фульгаты» поскакали вперед, кидая на Чарльза и полковника недоуменные взгляды, но не споря. Уилер тоже не спорил. Он просто остался.

– Теперь извольте доложить подробно.

– Я больше ничего не знаю. – Он больше не станет орать. Ором ничего никому не докажешь. – Если я не сошел с ума, то опасность уже рядом.

– Кони с вами согласны.

Устье ущелья, безмолвная синева наверху. Где-то враги, где-то свои, а тут...

– Давенпорт, Уилер, шагом. Дистанция – два корпуса от пехоты.

Лошади порываются пойти вскачь, лошади чуют, теперь чуют, но если отходить, то отходить последними. Как громко и глухо стучат копыта. Кость и железо говорят, камни молчат. Они притаились, они не хотят, чтобы их заметили. Пусть обойдет стороной. Их нет, они не хотят, не хотят, не хотят...

Баррикада позади, гаунау не слышно, не слышно никого. На душу точно скала свалилась. Шаг за шагом следом за ползущими бегом пехотинцами. Два корпуса. Дистанция два корпуса! Можно обогнать мушкетеров по ручью, по пестрым напуганным камням. Можно, но Вайспферт останется. И Уилер.

Захрапел и рванулся враз взмокший чалый, тишина стала совсем невозможной. Сейчас. Уже сейчас.

Чарльз еще успел крикнуть: «Спешиться! Лошадей держите!», Вайспферт и Уилер еще успели послушаться, и земля дрогнула. Тот, кто ждал, уронил занесенный века назад молот, и он обрушился на то, что счел наковальней. Раздался даже не грохот – рев. Устье ущелья корчилось, словно какой-то чудовищный уж. Клубы пыли скрыли брошенную баррикаду, начало тропы, стены, небо, солнце...

Давенпорт не понял, как вырвался чалый, и не заметил, куда тот делся. Лиса Вайспферта тоже ускакала, коня удержал только Уилер.

– К дереву! – Вайспферт пошатнулся и обнажил шпагу, будто прикрывая отступление. Собственно, так и было. Полковника мотало, как пьяного, их всех мотало. Вряд ли бергера слышали, но глаза есть у всех. Когда полковник стои́т, солдаты поднимаются. – Вверх, к костяному дереву!

Смерть ломится снизу, значит – наверх! Вдоль рычащего от злости и бессилия ручья. Наверх, как бы ни содрогались стены расщелины и ни срывались вниз мелкие камни и целые глыбы. Двоим мушкетерам не повезло, черный обломок снес их с тропы, но сами стены держатся... Они не сдадутся, они сами по себе, они хотят смотреть в небо, держать в ладонях воду, слушать ветер и птиц, они устоят.

– Ну, приятель, – хмыкает под ухом Уилер, – вечерком точно выпьем. После эдакой встрясочки...

Часть VIII
«Влюбленные» ^[25]

Есть люди, в дурные дела которых невозможно поверить, пока не убедишься собственными глазами. Однако нет таких людей, дурным делам которых стоило бы удивляться после того, как мы в них уже убедились.

Франсуа де Ларошфуко

Глава 1
Талиг. Оллария

400 год К.С. 20-й день Весенних Молний

1

Вепри на воротах встретили хозяина золотистыми искрами, словно улыбнулись. Даже странно, каким живым может стать металл. Радостно блеснули окна, знакомо простучали по добросовестно выметенным плитам копыта... Как же все-таки чудесно возвращаться домой! Ричард ожидал чего-то подобного от встречи с Надором, а нашел разруху, нотации и холод. Старый замок был тосклив и болен, стань он человеком, ему бы не захотелось жить. Может, поэтому Надор и рухнул? У всего есть предел, даже у Скал, а хранить родовое гнездо оказалось нечему – Щит был отдан Манлию...

– Что нового, Эмиас? – Дикон не нуждался в отчете, он просто наслаждался встречей. Старые тополя во втором дворе и те казались родными.

– Все хорошо, монсеньор, – камердинер не позволил бы себе фамильярности, даже начнись пожар, – все ваши распоряжения выполняются. Граф Штанцлер...

– Он здоров?

– Граф не приглашал к себе врача.

Эр Август не будет откровенничать со слугой, но врачей старик любит. Раз не приглашал, значит, все хорошо.

– Монсеньор, осмелюсь доложить...

– Церковь заперта?

– Как вы приказали.

– Откройте. Немедленно...

Золотистый сумрак прихожей, тщательно натертые ступени, багряный, прижатый медными прутьями ковер. Лестница в безукоризненном порядке, как и сам храм. Ни пылинки. Лампады полны масла, в вазах свежие цветы, а ведь хозяина ждали не раньше чем через десять дней. Эмиас не Джереми и вряд ли закроет господина собственной грудью, но слуга он образцовый.

– Все в порядке, монсеньор?

– Да.

– Монсеньор...

– Все в порядке, спасибо.

Да, все в порядке, если не считать пустой ступеньки. На ней лежал меч Ветров и должен был лежать, пока его не поднимет Карл Борраска. Конечно, во дворце реликвия в безопасности, но Рамиро доверил ее Окделлу. Собрату по верности.

Меч Боррасок и кинжал Алана становились залогом союза Скал и Ветров. Залогом Чести и искупления. Алан ошибся, обвиняя Рамиро. Ошибся и Ричард, отдав меч сюзерену. Рыцарь, у которого украли даже балладу, обратился к потомку своего невольного убийцы, а тот не понял, как не понял некогда Алан. Предок верил в благородство Эрнани, потомок – в избранность Альдо. Зря.

Усилием воли юноша оторвал взгляд от пустого чистого мрамора. Стоящий за спиной Эмиас расценил это по-своему.

– Прикажете подать домашнее платье? И что заказать повару?

– Что заказал граф Штанцлер?

– Сваренного на пару цыпленка и овощи. Монсеньор, граф Штанцлер уехал. Ему назначена аудиенция у ее величества.

– Когда?!

– Не могу знать. Дворцовый курьер прибыл около полудня. Граф Штанцлер оставил письмо.

– Принесите.

Катари все же простила! Ссоре конец, хотя какая это ссора? Все они, как могли, приближали победу Раканов, и не их вина, что Кэртиана отвергла былых избранников. Теперь, убедившись в этом, можно искать иные пути, не становясь предателями. Они со Штанцлером убедились, а Катари... Ей не место на войне, даже лучшая из женщин никогда не поймет, чем живет мужчина. Она станет жалеть проигравших и защищать узников только потому, что те в цепях.

– Письмо, монсеньор.

«Мой мальчик, я вынужден нарушить данное тебе слово и поспешить на зов моей королевы. Я никогда не усомнюсь в ее сердце и буду счастлив отдать ей те силы, что у меня еще остались, но я слишком много знаю о некоей графине и слишком не доверяю некоему генералу, чтобы уехать, не простившись с тобой, как если бы я покидал твой кров навсегда.

У меня нет сомнений в подлинности письма Ее Величества; я, слава Создателю, еще не разучился распознавать подделки, иначе ни меня, ни Катарины Ариго давно не было бы на свете. В том, что мы поймем и простим друг друга, я тоже не сомневаюсь, но обратно я могу не вернуться. Не думаю, что упомянутые мной генерал или графиня, которая прибывает уже завтра, пойдут на убийство, но они достаточно влиятельны, чтобы вернуть меня в Багерлее или же вывезти из города, заручившись приказом кого-либо из двоих возможных регентов. Я опасаюсь, что аудиенция связана с подобным требованием. Однажды Ее Величество уже спасла мне жизнь, было бы слишком самонадеянно рассчитывать на это вновь, тем более что тайного выхода из апартаментов королевы нет.

Если я внезапно скончаюсь или же бесследно исчезну, знай: все, чем я еще владею, переходит к тебе. Это немного, но Окделлы небогаты, особенно после гибели Надора и в случае возвращения даров Альдо в казну. Единственная из принадлежащих мне вещей, что завещана не тебе, это шкатулка с монограммой «А», которую тебе передаст один из моих друзей, ныне находящийся в отъезде. Это память о великой женщине, и она должна перейти к ее соотечественникам. Мне следовало передать ее раньше, но к старости мы не только начинаем бояться смерти, но и становимся сентиментальны. Перечитываю свое письмо и убеждаюсь в этом еще раз. Надеюсь, мальчик мой, что я вернусь и сожгу его, если же нет, прими мое благословение. Я одинок и бездетен, но в тебе вижу своего сына, только много лучшего, чем я смел бы надеяться. Будь счастлив и не оставляй Ее Величество одну, ей больше некому довериться.

Твой эр Август...»

Ричард перечел письмо дважды, но эта задержка была единственной. Не прошло и четверти часа, а юноша уже был в седле. Стук ворот, отскочивший от бронзовых вепрей луч, сорвавшаяся в галоп Сона... Он должен успеть, значит, он успеет!

2

Сверкая благородной сединой, его крысейшество выказывал свои претензии. Обоснованные, ведь хозяин нагло провел вне дома без малого трое суток. Конечно, случались и более длительные отлучки, но исключительно по служебной надобности, с которой Клемент был готов мириться. Как крыс узнавал, чем занят и занят ли его человек, оставалось загадкой, но усталого маршала Клемент встречал дружелюбным писком, а удачливого любовника – возмущенным верещанием. Подношение, хоть и не было отвергнуто, сердца его крысейшества не смягчило. Клемент грыз печеньице, не переставая браниться. Он был прав, но Эпинэ прощения просить не стал.

– Да, – твердо сказал он, – я ночевал у друзей, а тебе там не место. Эвро съест.

Клемент заверещал громче, и Робер торопливо убрал со стола недопитый бокал – пребывая в расстроенных чувствах, крыс сбрасывал на пол все, что было ему по силам. В первую очередь то, что бьется.

– Все равно не возьму, – отрезал маршал Талига, трогая приколотую к камзолу гвоздику. Утром золотистый цветок украшал тот самый будуар, где в Зимний Излом Эпинэ сцепился с висельниками, а весной стал неприлично счастлив. И в счастье этом не было ничего лихорадочного, пьяного, обреченного, что накатывает на людей перед бурей или войной, заставляя в считаные дни, если не часы, сжигать всю отпущенную жизнью радость. Эпинэ собирался жить долго и спокойно с женщиной, которую любил и которая любила его.

Коко не уставал повторять, что жаждет видеть дорогого друга и дорогую жену счастливыми, Катари обещала поторопить барона и события, не возражали даже Никола с Сэц-Арижем. Единственным недовольным оставался Клемент. Эпинэ водрузил обиженного друга на плечо и вышел из кабинета, чтобы едва не налететь на сопровождаемого Жильбером коренастого рыжеватого ноймара.

– От графа Литенкетте с письмом и устным докладом, – объявил Сэц-Ариж, – теньент Варнике. Говорит, не голоден.

– И ты веришь?

– Не верю, – засмеялся адъютант.

– Так накорми. Теньент, дело потерпит еще полчаса?

– Я уполномочен передать письмо, ответить на ваши вопросы и доставить ответ.

– Давайте письмо, и – обедать! Жильбер, потом подашь нам вина. В чем-нибудь, что не бьется.

– Да, Монсеньор. – Сэц-Ариж со значением глянул на крыса и повел гонца вниз. Рассказ о проделках Клемента гостю был обеспечен. Эпинэ погладил героя рождающихся на глазах легенд и вернулся к рабочему столу. Письмо он вскрыл на ходу.

«Мой дорогой друг, – начало вызывало воспоминание о Коко и улыбку, хотя дружба в понимании маленького барона и сына Рудольфа разнились, как Эвро и Готти, – пользуюсь случаем и пишу тебе с дороги. Сперва о деле, которое привело меня на берега Лукка. Я подробно расспросил беженцев и совершенно не удовлетворен объяснениями, которые мне предоставил Окделл, хотя они и опираются на научные авторитеты. Завтра я переправлюсь через реку и осмотрюсь на месте. Что до беженцев, то во исполнение приказа Первого маршала Талига и в связи с положением, в котором находится Оллария, я принял решение перекрыть столичный тракт и заворачивать людей на запад. Полагаю, отец это мое решение одобрит, пока же рассчитываю на твою помощь и прошу подкреплений. Появление в пределах Кольца Эрнани значительного числа лишенных средств к существованию крестьян ляжет на столицу куда более тяжелым бременем.

Считаю необходимым поставить тебя в известность и о некоторых событиях, хоть и не столь впечатляющих, как твое путешествие из Алата в Эпинэ, но любопытных. Начну с того, что по дороге к Лукку я, герцог Окделл и четверо моих людей (один из них передаст письмо и ответит на твои вопросы) ощущали нечто необычное. Окделл чувствовал на себе чей-то неприязненный взгляд, но этот молодой человек страдает излишней впечатлительностью и все, с чем встречается, примеряет исключительно к своей персоне. Лично я ощущаю лишь некое напряжение. Это чувство сходно с тем, что возникает перед грозой и, в меньшей степени, перед сражением. Именно это ощущение мешает мне поверить в то, что оползни и обвалы в Надорах вызваны разовой причиной и остались в прошлом.

Другие чувствующие, кстати, все они состоят в родстве, жалуются на смутную тревогу и испытывают нежелание ехать дальше, однако это не затрагивает животных, а именно животные, в первую очередь собаки, предупредили беженцев о приближающемся бедствии.

Вторым заслуживающим внимания событием стал визит все к тому же Окделлу двоих выходцев. В одном из них он опознал бывшего капитана Лаик Арнольда Арамону, второй, вернее, вторая отрекомендовалась капитаном Гастаки. Окделл о существовании этой дамы не осведомлен, но я про нее слышал. Сестра бордонского дожа, она командовала одним из галеасов, была взята в плен у берегов Фельпа и исчезла при загадочных обстоятельствах. При всем богатстве своего воображения Окделл не обладает пророческим даром; остается предположить, что он видел капитана Гастаки на самом деле.

Я своими руками трогал покрывшиеся плесенью мебель и белье, кроме того, в спальне Окделла стало холодно и промозгло. Плесень и могильный холод сопровождают выходцев, но я никогда не слышал, чтобы они являлись к посторонним им людям с предупреждениями об опасности, а именно это и сделала капитан Гастаки. К сожалению, из ее слов, как их запомнил Окделл, понятно лишь одно: Олларии грозит нечто дурное, которое тем не менее можно предотвратить. Это вполне согласуется с мерами, принятыми Первым маршалом Талига, и может служить подтверждением его правоты. Думаю, что тебе следует лично расспросить Окделла о визите выходцев, возможно, ты поймешь больше меня.

Теперь о герцоге Окделле как таковом. Мы догнали его сразу же за Кольцом Эрнани. После совместного путешествия и участия в столь неординарном событии, как встреча с выходцами, я готов признать твою правоту. Окделл не является заговорщиком в прямом смысле этого слова, он достаточно смел, прямодушен и вполне пригоден для воинской службы, хотя не думаю, что достигнет на этом (равно как и на каком-либо другом) поприще больших высот. Полагаю, чем раньше Окделл окажется в действующей армии, тем для него будет лучше. Нынешняя кампания не сулит нам ничего хорошего, но те, кто покажет себя должным образом в летних боях, избавятся от любых пятен на репутации. Именно поэтому я бы на твоем месте, не дожидаясь разрешения ситуации в Олларии, измыслил предлог и отослал Окделла в распоряжение моего брата Людвига, возглавляющего оборону перевалов. Направить твоего протеже в армию фок Варзов было бы опрометчиво из-за отношений, связывавших Окделла с Альдо Раканом и герцогом Алва.

На этом заканчиваю с деловой частью моего письма и обращаюсь к тебе как к другу и одному из ближайших родственников Ее Величества. Я считаю своим долгом поставить тебя в известность о том, что давно и глубоко люблю твою кузину.

Я бы никогда не позволил себе выдать свои чувства, если бы не трагические события последнего года и не намерение Ее Величества принять постриг. Я решился вступить в спор за ее сердце хоть с Создателем, хоть с Леворуким и буду бороться до последнего. Я понимаю, что надежд на успех у меня даже меньше, чем у фок Варзов в начавшейся кампании, но мне удалось убедить Ее Величество принять приглашение моей матери, и это мой единственный шанс. Ее Величество ожидает графиню Савиньяк, и я опасаюсь, что это обстоятельство вкупе с тоской по Эпинэ заставит Ее Величество предпочесть юг северу. Прошу тебя, если мысль о подобном союзе не вызывает у тебя отторжения, поддержать кузину в намерении погостить в Ноймаре. Разумеется, я никогда не позволю себе переступить черту допустимого, но другой возможности у меня не будет. Если ты когда-нибудь любил, ты меня поймешь.

Граф Литенкетте.

Твой друг Эрвин вне зависимости от того, какое решение ты примешь».

Можно подумать, кузены что-то решают! Будь Катари просто вдовой Фердинанда, было бы проще, но она любит... Ну и что? Год назад Роберу казалось, что для него нет и не будет ничего, кроме осени в глазах Мэллит, сегодня он едва помнит бедную девочку. Катари тоже может разлюбить и полюбить вновь. Она – человек, весна может прийти и к ней.

Эпинэ плеснул в серебряный стаканчик воды – поставить начавшую увядать гвоздику, открыл письменный прибор, ничего не понял, а потом расхохотался. Одинокий крыс отомстил коварному изменнику – все перья были тщательнейшим образом изгрызены. Та же участь постигла и стопку подаренной мэтром Инголсом бумаги с золотым обрезом.

– Ты наказал сам себя, – строго сказал Робер. – Я поеду писать письма к Марианне.

Его крысейшество понял и удалился в корзинку с печеньем. Гордо и по самый хвост.

3

В Парадной приемной, кроме двух дежурных дам и охраны, торчал лишь Карваль, и это Ричарду очень не понравилось. Юноша почти не сомневался, что коротышка был соглядатаем Дорака. Это прекрасно объясняло, почему чесночник успевал туда, куда хотел, и задерживался, когда это вредило Альдо. Опоздать в Дору, исчезнуть из города во время бегства Алвы, привести Моро в Ноху, не поставив в известность Эпинэ...

Иноходца, как выяснилось, вызвал Мевен, а Блор удивлялся тому, что лопнула подпруга, затягивал же ее Карваль. Мориск подпускал к себе лишь двоих, но маленький генерал и не подумал остановить взбесившегося коня, хотя это являлось его прямым долгом. Аресту тех, кто был верен Альдо, он тоже не помешал.

Если б не королева, коротышка предоставил бы гнить в Багерлее даже своему «монсеньору», но отказать вдове Оллара олларовский прихвостень не мог. Он переметнулся на сторону Катари и теперь лез вон из кожи, заслуживая ее похвалы, но говорить и даже стоять с ним рядом было противно.

Дикон взял у девицы Дрюс-Карлион «Книгу аудиенций» и вписал свое имя сразу же за эром Августом. Беседа только началась, и Дикон совсем уже собрался пойти в буфетную и перекусить, но что-то заставило юношу вновь взглянуть на запись.

Граф Глауберозе.

Граф Штанцлер.

Герцог Окделл.

Все. Никаких Карвалей, но чесночник здесь. Ему нужна не королева, ему нужен эр Август, и ни к чему хорошему это не приведет. В лучшем случае старика оскорбят, в худшем его ждут допрос или новый арест. Если Карваль раздобыл приказ Ворона, Катари его не отменит. Она считает всех, кто боролся с Талигом Дорака и Алвы, виновными, даже себя. Оставалось одно: перехватить эра Августа и вывести из дворца, а если потребуется, из города. Действовать следовало немедленно, но не привлекая внимания. Ричард беспечно улыбнулся, захлопнул книгу и подошел к Карвалю.

– Здравствуйте, сударь. – Вблизи чесночник казался еще ниже, но плечи и шея у него были бычьи. – Рад вас видеть. Что нового в Олларии?

– Добрый день, сударь. В городе спокойно. Вас не ждали так быстро. Вы сделали все, что желала ее величество?

– Разумеется. – Отчитываться перед Карвалем Дикон не собирался, но свое присутствие следовало объяснить. – Дело вышло проще, чем думалось. Я разрешил графу Литенкетте заворачивать беженцев в Придду и открыть на берегу Лукка вербовочный пост, о чем и намерен доложить сразу же после вас. Сколько времени вы пробудете у ее величества? Я хотел бы повидать Мевена.

– Я не просил об аудиенции.

– Ее величество сегодня дурно себя чувствует. Я не уверена, что она примет кого-нибудь, кроме графа Штанцлера. Ему было назначено заранее, но ее величество едва не отменила аудиенцию. – Дрюс-Карлион вечно встревала, когда ее не спрашивали, но сегодня это пришлось кстати.

– В таком случае спросите, когда герцог Окделл может доложить о результатах инспекции.

– Конечно, сударь, – подоспела на помощь вторая дама, незнакомая и не очень молодая. – Вы будете у виконта Мевена?

И эта все слышала... У этих дам слух, как у сов, и столько же привлекательности.

– Благодарю вас, сударыня. До свидания, генерал.

Небрежно выйти, свернуть к лестнице, спуститься на пролет, оглянуться... Комнаты Мевена – прямо, выход к Весеннему садику сразу же под ними. Вряд ли кто-то заметит, где свернул герцог Окделл, – на служебных лестницах теперь почти пусто. Одинокий слуга с вазой занят своей ношей, по сторонам он не смотрит. Только бы не вышел Мевен! Не вышел, а теперь бегом вниз. Ниже на ступенях нет ковров, здесь ходят только камеристки и лакеи. Проклятие, тут никогда не было стражи!

– Дайте пройти.

– Только с разрешения виконта Мевена или в сопровождении кого-либо из свитских ее величества.

Королеву Талига стерегли меньше, чем регента; королева Талига мешала временщикам, зачем охранять помеху?

– Вызовите графиню Рокслей.

– Ждите.

Караульные доложат, кто входил и выходил, но не чесночному недомерку и не сейчас. Когда эр Август будет в безопасности, пусть доносят – чем больше бездельников узнает, кто напрямую вхож к ее величеству, тем лучше. Катари не могла не ввести в регентский совет инголсов и карвалей, но Весенний садик доступен отнюдь не всем.

– Ричард... Мы не ждали вас так рано...

«Мы...» Когда-нибудь он услышит признание самой Катари, но пока довольно обмолвки Дженнифер, спасибо ей за нее.

– Эрэа, я приехал так быстро, как только мог. К сожалению, у Скал нет крыльев.

– Не к сожалению, к счастью... Разве можно надеяться на Ветер? Разве можно укрыться за Молнией? Но идемте же, расскажете бедным затворницам, как хорош большой мир... Теньент, может, вы наконец посторонитесь?

– Кто принимает этого господина?

– Я. Графиня Рокслей. Постарайтесь не ошибиться, когда будете... докладывать. Идемте же, герцог. Как видите, наши жизни под надежной защитой.

– Как ее величество?

– Не слишком хорошо.

– Сердце?!

– Всего лишь отеки и дурное пищеварение, но я вам этого не говорила. Что поделать, четвертый ребенок, к тому же мальчик, а мальчики отбирают у матерей красоту... Ее величество почти никого не принимает.

– Однако графа Штанцлера она приняла.

– Да, мы были удивлены. Ее величество трижды отказывала ему в аудиенции, но отказать в четвертый раз... Накануне родов женщины становятся суеверны. Запомните это и не браните свою будущую супругу, когда она начнет вести себя как крестьянка.

Святой Алан, Катари!.. Она решилась, именно сейчас, оставшись одна! Воистину, благословенна будь разлука, она уносит все, кроме любви и страха больше никогда не встретиться. Останься он у дверей своей королевы, та бы никогда не сказала таких слов даже Дженнифер.

– Графиня Рокслей, я никогда не стану... не обижу ту, кому принадлежат моя кровь и моя честь.

– А они кому-то уже принадлежат?

Смеется и предостерегает. В самом деле, надо быть осторожней, к тому же сейчас он пришел ради друга. И едва о нем не забыл.

– Разумеется, моя честь и моя жизнь принадлежат Талигу и его королеве. – Вот так, с легкой улыбкой, тем более что они уже пришли. Сколько же здесь людей – камеристки, брат Анджело, какие-то дамы...

– Подайте в Малую гостиную еще фруктов и... Ричард, вы будете вино?

– Пожалуй.

– Тогда и вина. – Графиня, слегка приподняв багряные юбки, шагнула через высокий порожек, неожиданно напомнив Марианну, хотя баронесса была чуть полней и много красивей.

Почему Катари принимает куртизанку? Неужели из ревности? Герцога Окделла у Капуль-Гизайлей видели немногие, но барон болтлив, а Алва... Алва не зря посылал к куртизанке слишком похожего на отца оруженосца. Нужно сегодня же съездить к Марианне с подарками и, если не поздно, попросить молчать о... черешнях.

– Смотрите! – весело объявила Дженнифер. – Смотрите, кто к нам вернулся! Сейчас герцог Окделл расскажет о своих приключениях.

– Не сейчас, – улыбнулся дамам и девицам Дикон, – сперва я должен доложить ее величеству.

– Она сейчас занята...

– У нее граф Штанцлер...

– Вы успеете нам рассказать...

– И съесть эту землянику. Она ждет именно вас...

– От земляники можно покрыться красными пятнами...

– Не больше, чем от апельсинов...

– Садитесь же!

– Увы, не могу себе этого позволить. – Эр Август покинет кабинет ее величества вместе с герцогом Окделлом через Весенний садик, а Карваль пусть караулит в Парадной приемной. И пусть знает свое место, если не в регентском совете, то у Катари! – Я должен немедленно доложить ее величеству о своем возвращении.

Растерянные взгляды, вздохи, снова взгляды.

– Ее величество запретила прерывать разговор.

– Да...

– Мы не можем...

– Что ж, значит, Скалы доложат о себе сами. – Однажды Катари уже спасла эра Августа. Она бы сделала это снова, но из ее апартаментов нет тайного выхода. – Граф Штанцлер – мой друг, а... сегодняшняя аудиенция имеет непосредственное отношение к моей поездке.

– Но... – захлопала глазами толстуха в трауре. Кажется, теща Лаптона? Или мать? – Но... Ее величество запретили.

– Запрет ее величества касается нас, но не герцога Окделла. – Дженнифер поймала взгляд Дикона и лукаво добавила: – Наш гость – ближайший друг ее величества, он привез важные известия. Мы не можем его задерживать, и – дорогая Одетта, вы правы – мы не можем нарушить приказ. Нам остается предоставить нашего дорогого рыцаря самому себе. Мне не хочется, чтобы меня сочли глупой уткой, а вам?

– Я... Мне все-таки... У ее величества такой важный разговор...

– Именно поэтому я должен войти, – прервал «кряканье» Дикон. – Не бойтесь, я знаю дорогу. Я бывал здесь много раньше вас. И эр Август тоже.

Зря он это сказал, хотя пусть знают! Дженнифер чуть-чуть посторонилась и улыбнулась. Тоже чуть-чуть. Дикон понял намек и без колебания открыл дверь, за которой были прихожая и приемная. Те самые...

Глава 2
Талиг. Оллария

400 год К.С. 20-й день Весенних Молний

1

Самый отважный человек робеет в храме, если верует, и у порога любимой, если любит. Дикон замер среди навязчивой роскоши и плотно прикрытых дверей. Обивку и мебель в Малой приемной сменили, но юноша помнил прежние бледные шелка и схваченные алыми «королевскими» лентами портьеры, а вот цветы в вазах были такими же, как тогда. И так же, как тогда, его оставили одного – дамы не рискнули нарушить приказ. Дженнифер и та доложить о приходе герцога Окделла отказалась, как отказался прервать ту аудиенцию эр Август.

Год назад Штанцлер остался в Весеннем садике, у которого еще не стояла стража. Год назад Ричард исполнял долг военного, сейчас речь шла о большем – о жизни и свободе друга. Сколько б ни длился разговор, бывшему кансилльеру придется проститься с королевой и выйти в Парадную приемную. К Карвалю. Допустить этого нельзя, старика надо вывести из дворца, пока чесночник не сообразил, что его провели. Дальше Ричард не загадывал, дальше все зависело от того, что сделает Карваль и на что готова королева.

Насколько бы легче стало им обоим, узнай Катари, что ее любовь перестала быть тайной, но время откровенности не пришло, только сердце этого не принимало. Оно билось все быстрее, словно эта встреча была первой, словно они сейчас окажутся одни в саду... Ричард расправил воротник и нажал на ручку – дверь в кабинет оказалась не просто закрыта – заперта.

Стучать и объяснять свою навязчивость было опасно – уши оставшихся в свитской гостиной дам стояли торчком, уж в этом-то юноша не сомневался. Выход подсказала память: дверца, из которой в день рождения Катари появился Фердинанд. Кабинет сообщается с будуаром! Если заперто и там – ничего не поделаешь, придется стучать, зато будет не так слышно.

Дверь в будуар оказалась лишь притворена – здесь тоже все изменилось, но черная шаль с длинными кистями не могла принадлежать урготской купчихе. Инкрустированный перламутром столик был ужасен, но на нем лежали молитвенник и томик Веннена, а в вазе алели маки. Маки Эпинэ... Как часто она про них вспоминает! На всякий случай Ричард задвинул не сразу поддавшийся засов, отсекая чужое любопытство. В рыцарские времена мужчины похищали перчатки и платки возлюбленных, но шаль была слишком велика, и он пришел говорить не о любви... Не только о любви.

Юноша торопливо глянул в зеркало и поправил непослушный воротник. Пять шагов по пушистому ковру, словно по розовому мху... Вцепившаяся в хрустальный шар золоченая птичья лапа не поддается – и тут заперто. Изнутри.

Объяснить почти неприличную навязчивость, не пугая Катари и не выдавая эра Августа, было непросто. Дикон задумался, подбирая подходящие слова. Нужно упомянуть письмо, но так, чтобы королева не поняла, о чем оно, согласившись при этом выпустить бывшего кансилльера через личные покои и насколько можно задержать погоню...

Радужный шар резко пошел вниз, ясно сверкнула позолота, погладил щеку втиснувшийся в щелку сквозняк.

– Графиня Савиньяк завтра будет в столице, – совсем рядом произнесла Катарина, – вам следует поторопиться. Передайте имеющиеся у вас документы мэтру Инголсу. Он их оценит с точки зрения законника и подготовит к оглашению.

2

Наверное, дело было в памяти. В Надоре, становясь невольным свидетелем чужих разговоров, Дикон терялся и замирал, ловя полупонятные, предназначенные другим слова. Отец не представлял, что сын прячется в часовне, матушка – что он слышит спор с Эйвоном о Лаик. Это выходило случайно, вот и сейчас юноша не понял, как шагнул не вперед, а вбок, по-детски вжимаясь в розовую стену. Он ничего не видел, только слышал, не подслушивал, а именно слышал, потому что эр Август говорил достаточно громко.

– Вице-супрем не пройдет мимо подобных секретов. – Бывший кансилльер знакомо подавил вздох. – Они вызовут оживление, особенно у тех, кто раньше не сталкивался со столь чудовищными вещами...

– Вы правы, – негромко согласилась Катари. – Казус любопытный. Его рассмотрение рискует затянуться, но графиня Савиньяк ничего не потеряет, когда регентом станет Алва. Конечно, стремительность Рокэ разочарует настроившихся на долгий спор законников, зато все разрешится раз и навсегда.

Что ответил Штанцлер, Дикон недослышал. Кто-то долго болел... Кто-то из Савиньяков?.. Но у них все здоровы. Нет, какая-то родственница графини, которую покинули без помощи. При таких-то богатствах... Эмиль так никогда не поступит, а... Лионель?

– ...только не говори мне, что это известно, – четко произнес эр Август.

– То, что может знать мужчина, знает Алва. – Катари отвечала чуть раздраженно, и она по-прежнему была совсем рядом. – Остальное – его высокопреосвященство.

– А то, о чем не знает кардинал?

– Знает Создатель, но вы не Он.

Тем же голосом она отказалась свидетельствовать против Ворона. Катари не забывает добра, но чем она обязана обокравшей собственного сына графине и что знает о Савиньяках Левий? Пусть Арлетта Рафиано в юности дружила с матерью Катари, это не повод покрывать подлость, тем более что Эмиль верен Талигу больше, чем брат. Из-за своей верности он оскорбил Альдо, а Лионель отмолчался, хотя об этом Катари не знает, но узнает. Сегодня же!

– ...не понимаю, – голос бывшего кансилльера вновь зазвучал отчетливо, – причину твоего упорства. Если бы я тебя не знал, я бы, пожалуй, поверил...

Шорох, скрип, сквозняк вновь добирается до щеки, лезет за воротник. Эр Август верен себе, но бороться за Эмиля некогда. Это не тот случай, когда промедление смерти подобно. Конечно, с Арлеттой Рафиано можно и нужно поговорить. Катари могла бы...

– Вы слишком привыкли ко лжи. – Тоже знакомый тон. Сейчас королева перебирает четки или теребит кисти шали. Нет, шаль здесь, прямо перед глазами. Святой Алан, прятаться и дальше невозможно! Чем дольше он стоит под дверью, тем больше уподобляется Понси возле замочной скважины, а тайна Савиньяков давно не тайна, только как начать разговор? «Ваше величество, я случайно услышал ваши последние слова и должен засвидетельствовать, что Эмиль Савиньяк – вернейший слуга Талига...», «Ваше величество, я невольно услышал часть разговора. Я клянусь, что Эмиль Савиньяк достоин...».

– Да, я пыталась лгать Алве, – грустно сказала Катари, и обнаружить себя стало невозможным. – Ему это не понравилось.

– Ты думаешь, правда ему понравится больше?

– Я не думаю, я знаю. Правда, сказанная вовремя, Рокэ нравится. О фамильном кольце Ариго он узнал своевременно.

– Но не о молодом Придде. Старшем из молодых Приддов...

О чем они?! При чем тут Спруты?!

– Вы опять путаетесь, граф. Правда о Джастине может повредить только вам и, видимо, повредит. В Нохе у нас с Рокэ хватало времени для... правды. Стены монастыря и наше положение располагали к откровенности, вот мы и говорили...

Опять бормотание; невозможно разобрать, невозможно уйти, не узнав все до конца, не поняв!.. Джастин Придд, любовник Ворона, убитый собственной семьей. Уж не Валентин ли это сделал?! Спас честь Повелителей Волн и стал наследником... Нет, стал наследником, прикинувшись защитником семьи. Картина! Та же подлая манера, что у Сузы-Музы... Неужели Спрут признался? Или Катари спросила Ворона, но спрашивают, когда любят и... ревнуют.

– Создатель, граф Штанцлер хочет правды! – Кажется, женщина смеялась. Этот смех Дикон слышал впервые. – Обратитесь в ведомство супрема, там ее вдосталь.

– Моя девочка... – Эр Август тоже удивлен, если не испуган. – Моя девочка, что такое ты говоришь?

– Ангелика Придд сохранила ваше письмо. – Снова смешок или всхлип? Ей же нельзя долго разговаривать и волноваться. – Оно досталось Манрикам. Прекрасная улика против королевы...

– Я никогда не писал Ангелике Придд.

– Вы писали ее сыну, к несчастью, от моего имени. Это стоило графу Васспарду жизни.

Что-то упало, глухо стукнув. Собеседники молчали. Навязчиво алели маки, тикали часы, колотилось обогнавшее маятник сердце.

– Ты забыла, что говоришь не с Феншо и не с Окделлом. Я смотрел на тебя, когда ты заканчивала письмо, а потом доставил запечатанную тобой смерть.

– Это были ваши слова, граф. Ваши, не мои.

– Значение имеет лишь рука.

Снова смешок, сухой и жуткий.

– Увы, граф, вас начала подводить память. Что поделать: возраст, болезни, Багерлее... Манрик предъявил мне письмо. Почерк похож на мой, очень похож, к тому же упоминается потерянная по дороге в Тарнику серьга с аметистом. Вы услышали об этом от какой-нибудь камеристки и решили добавить подделке достоверности. Откуда вам было знать, что перед самым выездом в Тарнику Фердинанд обварил мне руку. Отваром из лепестков йернских роз... Мы всегда пили его по утрам, а мой муж был таким неловким и всегда так этому огорчался, я не смогла его выдать... Нам помог капитан королевской охраны. Лионель Савиньяк умеет хранить не только большие тайны. Я улыбалась, прятала ожог в кружевах и улыбалась. Я не могла писать больше недели, а в письме указаны время и место. Его написал кто-то другой. То есть вы.

– Чудовище... – Ричард с трудом узнавал кансилльера. – Ты – чудовище...

– Я – талигойская святая, граф Штанцлер, и королева-мать. Это устраивает всех. Даже меня. Попытайтесь доказать обратное хоть Рудольфу, хоть горожанам, и можете не опасаться Савиньяков. Вы станете выше любых страхов и скорбей...

– Ты его толкнула... Ты толкнула Фердинанда и превратила правду в ложь. Мне следовало понять, что от змеи родится только змея!

– Вы забыли про соловья, сударь, и вы меня утомили. Ваши советы и ваши... письма слишком дорого обходятся нашей семье.

– О какой семье ты говоришь?

– Вам ли не знать, кого погубили ваши подделки? – Зимняя ясность голоса, ясность и холод. – Вы за время службы заверили такое множество писем... Такое множество чужих бед, но то, о котором вы изволили напомнить, спасло мне жизнь. Фердинанд вспомнил сережку и розовый отвар и не подписал обвинения. Что ж, я возвратила вам долг, хоть и невольный. Вы свободны, у вас на посылках Окделл, но вы не можете не жалить. Вы замахнулись на Арлетту Савиньяк, что ж... Готовьте бумаги или бегите. Если Создатель захочет, Он вас сохранит, а я вас прощаю. Извольте меня оставить. Ваш Карваль вас проводит.

3

– Я не уйду! – Эр Август кричит? Немыслимо! – Ты не осмелишься... Я оставил письмо...

– Как же вы любите писать... Только ваше нынешнее дупло ненадежно. Окделлу уже приходилось красть завещания.

Она знает! Завещание Эрнани могли найти, но откуда оно, знали лишь двое... Хотя если документ так и лежал в «закатной» шкатулке... Мевен! Робер, тот отходил к колодцу, а виконт торчал возле самого гроба. Когда разбирали бюро, Иноходец, как назло, упомянул башню на крышке, и Мевен вспомнил. Святой Алан, ну почему Альдо не сунул в шкатулку браслет, ведь он собирался?! Сюзерен ошибался непростительно часто, а за просчеты анакса платят другие!

– ...странно, что этого не сделала ты. – Невнятное бормотание вновь распадается на слова. Штанцлер все еще взволнован, хоть и говорит тише. Святой Алан, когда же нашли шкатулку? Кто в нее залезал, кроме Мевена?

– Женщине не следует делать то, что за нее сделает мужчина или Создатель. – А вот Катари спокойна. Признания никчемного короля ей неважны, но как она могла заподозрить кражу?! После всего... – Вы зря избегали пить в моем присутствии, даже присвоив кольцо моей матери. Королева Талига с ядом – это... непристойно.

– Моя девочка, королевой Талига нельзя родиться. Королевами становятся герцогини и иностранные принцессы, но порой они не внушают доверия, а те, что внушают, могут умереть. Внезапно. Тогда вспоминают о графинях, чья родословная безупречна. Савиньяки, Рафиано, Ариго... Сильвестр сомневался в верности Эпинэ, но разорвать помолвку Оллар отказался. Магдала Эпинэ умерла, и Анри-Гийом заподозрил Дорака. У старика не было доказательств, но кому еще была нужна смерть девушки? Герцог умер в уверенности, что знает убийцу, но не может до него дотянуться. Я виноват перед старым другом, я мог открыть ему глаза...

– О да, вы могли даже назвать яд, но вы это можете и теперь. Нынешний Повелитель Молний к вашим услугам. Вы очень обяжете моего кузена, объяснив заодно происхождение выманившего его из Сакаци письма. Еще одного письма, которое не писала женщина... А где письма, там и дневник... Вам было мало залога, вы решили исправить безупречное, но записки моей матери видела не только Жозефина Эпинэ, но и Арлетта Савиньяк. Она их узна́ет. Или не узна́ет, если не найдет в них лошадей и маков. Я их маме рисовала, я помню.

Шорох, бой часов. Святой Алан, он здесь уже полчаса и все еще под дверью! Что об этом могут подумать? Нужно выпроводить Штанцлера в провинцию и объясниться... Катари должна понять, что завещание нельзя показывать. Проклятый эсператизм, ставящий превыше всего фантом! Если б место Создателя в сердце Катари занимала анаксия, она бы поняла, что это не кража. Он пытался скрыть позор Раканов и защитить память тех же Эпинэ и Приддов, хотя Придды как раз этого и не стоят.

– Ты проиграешь... Савиньяки не забывают... а ты – наполовину Борн...

Неужели Катари надеялась, что Арлетта Рафиано признается?! Она объявит дневники подруги фальшивкой, а подруга мертва. Проклятие, дорога́ каждая минута, а они спорят, нет, не о ерунде, о том, что можно отложить. Не все ли теперь равно, кто вызвал Робера в Талиг, а Лионеля с Эмилем рассудит война.

– И это ты называешь помощью? Это?!

– Неужели вы так боитесь Карваля? Капитана самого Анри-Гийома? Великого человека и вашего друга... Теньент Карваль хотел служить, а его вышвырнули из армии. Вы заставляли Ги обвинять толковых офицеров и играли на их обидах. Вы готовили мятеж, а тут вернулся Робер. Не вовремя. Вам был нужен мертвый Эпинэ, но Карваль его почему-то не убил... И не дал ему убить вас. Святой человек...

Вновь молчание. Тяжелое, вязкое. Странно, как в этом болоте колышутся занавески. Странно, непонятно, нелепо все. Надо вмешаться, но как объяснить Катари про завещание, чтобы она поняла?! Как объяснить, почему он стоял и слушал?

– ...не из тех, кто прощает, а Ноймаринен ему покровительствует. – Теперь голос Штанцлера звенит, разрывая болотную тишь. – Волку нужен твой сын, не ты. Ты делаешь глупость, отрекаясь от старых друзей!

Это хуже сна, хуже любого бреда. Катари и эр Август!.. Еще немного – и они потеряют друг друга, а их и так мало в этом полном предательств вертепе.

– ...ты умеешь удивляться... Сколько раз ты была потрясена гибелью Надора? Три раза? Четыре? Пять?

– Я была потрясена, этого довольно. Я любила Айрис, хоть и меньше госпожи Арамона с ее девочкой... И я жалела Мирабеллу, она заслужила своего мужа, но не сына и не вашу... дружбу!

Святой Алан, когда не знаешь, что сказать, говори правду! Он искал шкатулку после смерти Альдо и не нашел, а без доказательств не обвинишь даже Придда. Королева знает о том, что сделал последний Эрнани, но не о завещании Франциска, это станет для нее новостью. Не из приятных, но идти придется до конца. «Ваше величество, вы предпочли бы, чтобы содержание завещания, согласно которому ваш супруг не имел права на корону, стало известно всем? Его исчезновение вы называете кражей, что ж...»

– Катарина, ты должна понимать...

– Я устала от вас. Не сейчас, давно. Графу Ариго перед смертью казалось, что у него в голове жужжит муха... Эта муха – вы.

– Да, – признал бывший кансилльер, – я навязчив, ведь ты мне больше чем дочь. Несмотря ни на что. Я слишком много в тебя вложил, Катари. Нет, я не жду благодарности, в наше время люди на нее не способны...

– Не подменяйте людей Окделлами и Штанцлерами, сударь.

– Мне жаль тебя, Катарина. Твое предательство не принесет тебе счастья. Я боюсь за тебя и все еще надеюсь на твой разум. Ты можешь отдать меня Карвалю, ты можешь выманить у Окделла мое письмо и бросить влюбленного щенка волкам, как Васспарда, Феншо, Колиньяра... Ты уже ужалила Глауберозе, он твой, но кесарь, к счастью для него, с тобой не знаком, и тебе не дотянуться до Маргариты Борн. Пока ты была в своем уме, твоя тетка по совету приютивших ее дриксенцев молчала, сейчас она заговорит. Ты права, Алва и Ноймаринен тебя не тронут, но не Жермон Ариго. Я никогда не терял его из виду, этот человек не забывает и не прощает. Он поверит родной тетке, а дальше – думай.

– Вы опоздали и с советом, и с угрозой. – Тот же холод, то же равнодушие, откуда в ней эта зима?! – То, что сын Эгмонта даже глупее отца, не значит, что дочь Каролины Борн глупее матери. Я достаточно знаю про брата, чтобы понять – вы врете. Не судите об Ариго по Окделлам. И не пугайте леопарда.

– Леопарда?!

– Леопарда, мерзавец!

– Под Алвой ты больше напоминала кошку... Похотливую кошку.

– Достойно мужчины, который не пригодился ни одной женщине. Все вы сходите с ума от Ворона, ведь он настолько лучше вас всех... Во всем. Вам не понять, что Рокэ может быть просто другом.

– Расскажи это Окделлу. Или покажи... еще раз. Чтобы он в конце концов рассмотрел. В этом кабинете подходящий стол, ты будешь на нем особенно хороша.

– Окделлу придется довольствоваться прелестями графини Рокслей. Или вашими, если вы не рискнете сбежать в одиночку.

– Как же ты хочешь, чтобы я исчез... Ты даже открыла Багерлее, но я не доставлю тебе такого удовольствия, милая девочка. Я покину столицу только вместе с тобой.

– Вы ее вообще не покинете. Хватит подбирать ключи к гайифской шкатулке. Это только умножит ваши... неудачи.

– У меня была лишь одна неудача – по имени Каролина Ариго. Мне не следовало покрывать преступление, но я не мог не помочь женщине, которой грозит смерть, тем более знакомой с юности. И тебя я тоже не могу бросить. Твоя мать сделала для тебя немало, но без меня ты бы уже догнала Магдалу. Кто дал тебе совет сойтись с Вороном и помог остаться с ним наедине в королевской опочивальне? И не говори мне, что он это знает.

– Он знает больше. Алву просил стать моим любовником мой муж, иначе нас бы развели. Вы думали, я слушаюсь вас... Сильвестр думал, я – прихоть Алвы. Плохо же вы оба нас понимали! Это не Фердинанд был глуп, а вы... Великие умы, кардинал и кансилльер...

– Ваше величество!..

– Я не могу уделить вам больше времени. Делайте что хотите – оставайтесь, удирайте... Один, с вашим надорским болванчиком. Мне все равно, что вы сделаете и что сделают с вами.

– Девочка моя...

– Вон.

Глава 3
Талиг. Оллария

400 год К.С. 20-й день Весенних Молний

1

Время еще было. Выйти, закрыть за собой двери, пошутить с дамами, пройти мимо стражников, вскочить на Сону... А дальше? Куда дальше?! Не туда же, куда вернется Штанцлер и где еще не сгорели свечи перед святой Октавией... Коронованной шлюхой, вернувшейся в конце Круга Скал. Любви нет, как нет Надора, как нет сюзерена... Друзья? Иноходец сочтет решение Окделла слабостью, подумает, что он испугался Ворона или, того хуже, послушался самого Робера. Эпинэ всегда считал Штанцлера ублюдком и трусом, именно поэтому признаться в подлости бывшего кансилльера невозможно. Когда не остается ничего, кроме Чести, нельзя открывать душу, нельзя соглашаться, нельзя каяться, даже если четыреста раз ошибался. Лучше ничего не говорить, просто идти, глядя прямо перед собой, рассекая плечом толпу... Только идти...

– Дикон? Что ты здесь делаешь? – Катарина. Черный бархат в розовой комнате кажется зловещим. Бледное лицо, тени под глазами, изящная рука знакомо оттягивает воротник. Лживая тварь! Подменыш. Из тех, что приходят на закате, пьют чужие жизни и смеются. Она и пришла на закате Олларов. На закате Круга Скал. На закате Дома Скал... – Что ты тут делаешь?

– Ничего... Я все знаю, ваше величество... Я теперь все знаю... Я не позволю называть себя вором!

– Тебе опять посоветовали переехать? Не знаю кто, но он прав. Ты живешь в чужом доме, Дикон, это не украшает ни тебя, ни твой род. Тебе об этом уже говорили... И я, и Робер...

Смотрит как ни в чем не бывало. Словно это не она только что...

– Я не Дикон, я тебе больше не Дикон!.. Я знаю всё... Знаю, как ты относишься ко мне... К отцу... К ноймарским волкам... Слышал! Святой Алан, ты все время лгала! Ты сама – ложь, ты не смеешь обвинять меня в краже, ты... ты хуже Марианны, ты...

– А ты – мальчишка, подслушивающий под дверью. – Катарина убрала с кресла шаль и села. – Никогда не упрекай, не понимая. Это присуще только женщинам... Нелюбимым и неумным. Что произошло в Надорах? Сколько человек осталось без крова?

Тонкая рука дергает розовый шнур. Как же он забыл о звонке?! Сейчас сюда сбежится толпа...

– Как... как ты только можешь? Ты...

– Я – регент Талига, Ричард Окделл. Вы вернулись, значит, вы выполнили наше поручение. Докладывайте.

Она хочет его смутить. Не выйдет, ему есть что ей сказать. Он сделал все и больше и бросился назад. К ней... К этой...

– В Кабитэле не будет беженцев, – отчеканил Дик, – можешь не бояться. Они отправятся в Ноймар, я разрешил графу Литенкетте прислать вербовщиков.

– Сколько людей осталось без крова? – Можно подумать, она озабочена делами этих крестьян! – Сколько деревень разрушено? Каково состояние дорог и переправ?

– До Лукка все в порядке. Беженцев в городе не будет, этого довольно?

– Нет. Я благодарна графу Литенкетте за помощь. Он сделал то, что должны были сделать вы.

– Я не должен тебе ничего!

– Мне – нет, вы должны Талигу, Алве, герцогу Эпинэ, барону Карвалю, а теперь еще и графу Литенкетте. Можете идти.

– Тебе не удастся... Ты оскорбила не меня... Ты оскорбила отца и Скалы... Ты возьмешь свои слова назад, слышишь? И тогда я уйду... Навсегда.

– Вечером регентский совет. Вы не можете сказать, сколько беженцев примет Ноймар, но можете поделиться подслушанным. Кража завещания Эрнани Ракана нуждается в расследовании.

Снова это проклятое слово! «Кража»... Окделл – вор! Окделл!!!

– Ты можешь отправить меня хоть в Занху, я знаю тебе истинную цену... Я не унижусь перед тобой, ты больше надо мной не властна! Ни твои упреки, ни твои просьбы, они больше... ничто! Мне все равно, будешь ты плакать или смеяться... Я не видел, не желал замечать правды, а ты... ты хотела, чтобы я увидел тебя с Вороном! Ты все подстроила!

– Тогда я хотела и чтобы ты подслушал мой разговор со Штанцлером. Ты еще младше, чем кажешься. Пойди и успокойся, а заодно расспроси эра Августа о том, чего не понял.

– Катари, я требую ответа. Или... или я... – Эта дрянь не могла знать, что он стоит за дверью, тогда она тоже не знала, но это не оправдание! – Катари, я требую объяснений!

2

Сколько у него времени? Ровно столько, сколько нужно, чтобы добежать до двери, убедиться, что она заперта, и пойти в обход. Или звонок ведет в Парадную приемную? Тогда нет даже этого.

– Ты лгала... Ты звала, ты обещала, но ты не любила!

– Не любила и не обещала. Я сказала тебе об этом в Нохе, я это повторю. Ты живешь, словно... в яйце. Изнутри оно золотое, а что снаружи, ты не видишь. Твоя сказка позволяет тебе все, в ней нет ничего, кроме тебя, но ты цел, потому что тебя защищает скорлупа. Если б не Робер с Карвалем и не Алва, ты не был бы в Багерлее только потому, что лежал бы в могиле.

– Не учи меня, слышишь! Ты... Это ты неблагодарная, тебе нравилось спать с Вороном, а ты... ты лгала и про него... Он еще узнает, узнает все...

– Он и так знает. Если ты в самом деле хочешь драться с Алвой... драться так, чтоб он не щадил, найди его и спроси. Колиньяр спросил. И Феншо...

– Мне не нужно спрашивать. Я все помню... Про сапоги... Стол в кабинете Штанцлера, твоя младшая дочь... Это было? Или ты откажешься? Может, ты и этого не говорила?!

– Узнай у Штанцлера. Ты ему веришь, ты привел его в дом Алвы, ты прибежал за ним сюда, пусть он тебе и отвечает... С кем бы ты ни говорил, что бы ты ни слышал, ты бежишь к Штанцлеру и доносишь. И хочешь доверия?

– Окделлы не доносят и не бегают. Ни за кем! И никогда... Я верил... Верил другу отца, но спасал тебя! Знал, что меня ждет, но я сделал это!..

– И что тебя ждало? Лошадь, деньги и свобода... Для яйца это в самом деле страшно, ему нужно лукошко.

– Меня ждал выбор между ядом и сталью. Алва приказал мне умереть, но мы забыли гальтарский обычай, даже Повелители. Это меня спасло, но это не повод обвинять меня! Это не повод...

– Создатель, какая чушь...

– Чушь! Для тебя, может, и чушь...

– Для всех, кто знает Алву. Смешно, ты был с ним рядом едва ли не больше всех и так ничего и не понял. Рокэ не держит чужих вещей и не желает помнить о подлости. Он вышвырнул отравителя и избавился от его вещей. Даже от лошади... Именно поэтому ты ничем не рискуешь, сидя в его доме. Он туда не вернется, тем более что ему придется жить во дворце.

Лучше б она его ударила, лучше б Робер не стрелял, пусть бы взбесившийся мориск... У нее на глазах...

– Не смей меня учить! Мне от тебя ничего не нужно. И ты не нужна... Люби, кого хочешь, отдавайся, кому хочешь... Ворон прав: в этом мире хватает роскошных яблок...

– Хватит!

3

Она бы ушла, и Дик ничего бы не смог сделать. Она бы ушла, если б не запертая дверь – золоченый засов сидел слишком плотно для нежных рук. Катарина обернулась, свет из окна окатил ее с ног до головы серебристой волной. Она стояла так же, как святая Октавия в домашнем храме... Девочка с широко распахнутыми глазами и светлой косой... Брюхатая шлюха... Чем бессовестней и наглее шлюха, тем больше она походит на святую.

– Открой, – велела Катари, но Ричард сумел остаться на месте, хотя голос... Этот голос все еще имел над ним власть. Королева сжала губы, нежное лицо стало жестким и взрослым. Она больше не смотрела на Ричарда, не приказывала и тем более не просила. Отодвинуть засов она тоже не пыталась. Женщина просто повернулась к двери в кабинет. Не выйдет. Ричард заступил путь, понимая, что сейчас или никогда, но Катарина прошла мимо, словно в будуаре никого не было. Вернулась в кресло, потянулась за томиком Веннена. Королева Талига и мать наследника. Предательница. Шлюха. Все еще любимая. Несмотря ни на что!

– Катари! – крикнул Ричард. – Катарина!

Узкая рука спокойно переворачивает страницу. Королева читает.

– Катарина!

– Вы еще здесь?

Выход через Весенний садик открыт. Отодвинуть засов и уйти. Сбежать?! Выказать себя не только глупцом, но и трусом?

– Ваше величество?

Россыпь бликов от хрустального шара, уже знакомый сквознячок. Святой Алан, почему засов лишь со стороны кабинета?! Дрюс-Карлион прикрывает за собой дверь, выплывает на середину будуара, приседает в реверансе. Куриная шея, покатые плечи, прическа с янтарными гребнями. Она одна! Одна! И так задержалась...

– Можете идти, сударь. Розалин, проводите герцога Окделла и позовите брата Анджело.

Сейчас или никогда! Святая или закатная тварь, она будет принадлежать Скалам. Королей и женщин нужно держать в строгости... Катари мало любви, ей нужна сила, она ее увидит. Сейчас и здесь...

Со спины. Обхватить рукой тощую шею, рывком прижать фрейлину к груди, приставить к горлу кинжал.

– Мы не договорили, ваше величество. Эта женщина сейчас умрет. Потом умрете вы и ваш ребенок... Последний Оллар, если вы хотя бы раз были честны.

– В-в-в-ва-а-а-а-а... – то ли шипит, то ли шепчет отвратительное костлявое создание; голова и плечи Дрюс-Карлион в пудре, как в муке, – ...ш-ш-ш-ш-е... в‐в-ве...

– Спокойно, Розалин, – велит Катари, – он не ударит. Ему хочется казаться рыцарем, а рыцари не убивают женщин. Разве что из ревности, но ты ему не нужна. Если он убьет, то меня.

– Если ты позвонишь...

– А-а-а-а-а-а-а-а-а-ы-ы-ы...

– Святой Алан, да молчи ты! – Мерзко! Мерзко, но иначе нельзя, он должен взнуздать Катари. Женщины – те же лошади... – Сейчас я отодвину засов, и ты позовешь своего монаха. Только его одного... Мы поднимемся в часовню вчетвером, и он нас обвенчает.

– В-в-в-ва...

– Спокойно! – прикрикнула Катари. – Окделл ничего тебе не сделает. Хорошо, я позову Пьетро, открывайте дверь. Надеюсь, слово Создателя вас... вразумит. Розалин, спо...

Дура рванулась, ударила каблуком по колену и рванулась. Ричард качнулся, что-то то ли булькнуло, то ли простонало, фрейлина обмякла, как овечья туша, на розовый мох хлынула алая струя. Катари оттянула воротник, но осталась сидеть.

– А-э-э-э-эш...

Костлявое, истекающее кровью тело выскальзывает из рук, валится на ковер.

– Она сама виновата... Она дернулась! Это случ-ч...

Отцовский кинжал в руке. Стук сердца, стук часов, страх, стыд и глушащая их ярость.

– Ты собирался позвать монаха. Зови, он нужен. Только он и нужен.

Мертвая у ног, испятнанный ковер и эта женщина в кресле... Она спокойна, святой Алан, она спокойна!

– Это вышло нечаянно. Ты слышишь, нечаянно!!!

– Не сомневаюсь. Бедняжка Розалин... Ради Робера и в память вашей сестры и вашей матери я даю вам полчаса. Уходите, я не желаю знать, куда вы направитесь. Пусть решает Создатель.

– Я не уйду!

– Как хочешь. – Сейчас она позвонит, сейчас она снова позвонит, и придет кто-то другой... Уже не фрейлина!

– Я не уйду, Катари! Один не уйду! – Отступать нельзя. Окделлы не бегут, Окделлы не позволяют над собой смеяться. – Идем! Если хочешь жить, идем...

Он не может оставить ее возле звонка, он не может ее вообще оставить. Пальцы свободной руки сжимаются на запястье, на чем-то холодном... Браслет! Проклятый браслет проклятого Фердинанда.

– Вставай!

Рывок на себя, она не упирается... Она рядом, лицом к лицу.

– Свинья! – Быстрый промельк перед глазами, прохладное касанье, странный, глупый звук... Пощечина... Она его ударила, и этот взгляд! Шлюха, ведьма, тварь!

Дикон все видел и все понимал. Он должен был это сделать, и он сделал. В память отца и изгаженной, оболганной любви. Катари поняла, что сейчас будет, чего не может не быть. Она не молила и не просила прощения, она молчала, вздернув подбородок. Рыцарь не может уступить шлюхе, рыцарь может простить все, кроме презрения. Дикон ударил, и королева засмеялась! Засмеялась, пошатнулась, оседая, потянула за собой. Юноша разжал пальцы, и она упала, все так же не отводя взгляда и сбив на ковер томик Веннена...

На красном кровь не видна, на розовом... На розовом она ужасна!

Алые маки, сквозняк, часы, сонеты. Смерть. Вот она... Росчерк красным по розовому и разметавшиеся светлые волосы... Катари!!!

Глава 4
Талиг. Оллария

400 год К.С. 20-й день Весенних Молний

1

Лежавшая на коленях Марианны Эвро скалилась и мешала целовать хозяйку. Левретка была разлучена с возлюбленным и на свой манер страдала, норовя тяпнуть кого-нибудь – то есть Робера. На Марианну свои обиды злюка все же не простирала.

– Готти скоро вернется, – пообещала баронесса то ли любимице, то ли любовнику, – красивый и причесанный.

– Все-таки он страшно похож на волкодава, – поделился своими подозрениями Робер, – только стриженого и отмытого.

– Разумеется. – Марианна подняла глаза и улыбнулась, едва не подвигнув Робера на убийство развалившейся там, где не надо, собачонки. – Разница между волкодавом и львиной собакой такая же, как между птичницей и баронессой.

– Герцогиней, – резко поправил Эпинэ. – Ты в самом деле вошла не вовремя. Если Констанс согласен дать развод, надо успеть, пока Катари еще регент.

– Если Коко не согласился сразу, он не уступит. – Они говорили о бароне третий день, хотя все было сказано в первый. – Торговаться и спорить с ним так же бессмысленно, как со старшим Савиньяком. Коко никогда не сделает того, чего не хочет.

– Но это же глупо... Или он врет и не желает тебя отпускать.

– Не врет, просто не доверяет военным, потому что их могут убить. Коко даст развод, когда не будет войны. Если будет уверен, что мне это не повредит.

– Странный муж...

– Другого у меня быть не могло. У той меня, что понадобилась тебе. Без Коко я была бы толстухой с пятью детьми и мужем-трактирщиком. Может быть, счастливой, но ты бы проехал мимо.

– И остался бы один.

– Ты не можешь быть один.

– Не могу, вот прямо сейчас и не могу. Когда они закончат?!

– Они только начали. Не вздыхай, твою сестру причесывают дольше.

Эвро плаксиво тявкнула, словно понимая, что еще ждать и ждать. Марианна засмеялась, левретка залилась лаем. Нет, собачонка ничего не поняла – она услышала шорох за дверью. Или кого-то унюхала.

– Госпожа баронесса, – подлец-камердинер был невозмутим и безупречен, – к господину маршалу. Срочно.

Вот и отдохнул...

– Хорошо, – начал Робер, но давать разрешение не потребовалось: гвардейский теньент уже ворвался в будуар и застыл, именно застыл посреди комнаты, косясь на Марианну. Та подхватила взвывшую Эвро и без лишних слов вышла. Жена маршала может быть только такой.

– Мы одни, – бросил Эпинэ, чувствуя себя вновь в лесу Святой Мартины. – Что случилось?

– Окделл убил королеву.

– Что?!

– Окделл убил королеву, – повторил гвардеец, словно не замечая, что его трясут, – и фрейлину... Дрюс-Карлион.

– Убил?! – вцепился в хвост надежды Эпинэ. – Она умерла?..

Теньент молча кивнул. Перекошенная физиономия говорила сама за себя. Сестра умерла, можно было не торопиться, но Робер бросился вон из комнаты. Гвардеец помчался за маршалом. В коридоре уже торчал Коко, высыпали на лестницу и слуги, спасибо, что еще не начали съезжаться гости! Эпинэ на бегу замахал на барона руками, тот отскочил, в глубине дома выли псы. Марианна угадала: Катари не будет старой, никогда не будет!.. Как она смотрела на чужие маки, словно знала... Выжить при Сильвестре, при Манриках, при Альдо и так дико...

– Где он?

Гвардеец опять понял.

– Сбежал... Через Весенний садик... Тревогу подняли не сразу. У Окделла... было время.

– Кого он еще?.. – Дикон, убивающий женщин... Немыслимо! Этого не может быть, тут какая-то ошибка! И она будет стоить дурню головы, если его найдут. Если он вообще жив...

– Дрюс-Карлион, – назвал гвардеец. Он уже говорил, кого, но имя стекло с памяти, как вода. – Она прошла к ее величеству... Монах... который врач, говорит, у нее... у фрейлины перерезана яремная вена...

– Это не Окделл!

– Больше никто не входил...

Никто?! Во всех дворцах есть тайные выходы. Если о них никто не слышал, это не значит, что их нет. Надо искать и найти! Дик вышел, и тут какая-то мразь...

– Кто еще к ней приходил? Я про Кат...

– Штанцлер.

– Штанцлер?! – Она же говорила, что примет гадину... Вот и приняла...

– Штанцлера уже не было, когда Дрюс-Карлион вошла.

Все равно дело в нем! Девица Нику... Старая сволочь!

– Кто ищет Окделла? И где?

– Генерал Карваль послал людей в дом Алвы и по городу... За Штанцлером тоже поехали. И за его высокопреосвященством, и за мэтром Инголсом...

Никола ничего не забудет и ничего не перепутает. Когда за дело берется Карваль, можно не спешить...

Конюх оседлал бы Дракко не хуже Робера, но стоять и ждать Эпинэ не мог. Надо было делать хоть что-то, и не когда-нибудь, а сейчас! Полумориск беспокоился, чувствовал, что с хозяином неладно. Коня гвардейца не расседлывали, можно было взять его, но понять, что минуты ничего не решают, Робер был в состоянии. Катари уже ушла, как и Жозина. Без него. Если б только он помчался во дворец с письмом Эрвина, а он вновь, нет, не опоздал, просто не подумал. И другие не подумали, даже Никола, только убил не Дикон. Что угодно, но это не он!

Последняя пряжка застегнулась с трудом, она и раньше упрямилась. В распахнутую дверь конюшни ломилось солнце, радостное, как скачущие по двору воробьи.

– Монсеньор, – подал голос гвардеец, – сейчас на улицах людно.

– Не бойтесь, я никого не убью.

2

Дома еще ничего не знали. Слуги распахивали ворота, принимали Сону, спрашивали, что подавать к ужину. Дикон не знал, как скоро за ним примчатся чесночники, но времени было в обрез. Будничным тоном юноша велел переседлать мориску и так же спокойно и ровно спросил о Штанцлере. Бывший кансилльер не появлялся. Этот долг все равно придется отдавать, но раз сейчас это невозможно, займемся другим. Юноша поднялся в кабинет. Следовало сжечь важные бумаги, но важных бумаг после устроенного временщиками обыска не осталось, а тратить время на неважные было непозволительной роскошью. Дикон отпустил камердинера и принялся наполнять кошели золотом и ценностями. Давно не напоминавшее о себе плечо разнылось, это было некстати, но и только. Ричард сменил рубашку и сапоги, надел под темный дорожный камзол морисскую кольчугу и снял со стены украшенный карасами кинжал. Юноша уже носил его вместо отцовского, пока тот согласно договору лежал в церкви. Теперь меченный вепрем клинок остался в груди королевы. Дик не стал его вырывать, и вовсе не потому, что брызнувшая кровь выдала бы его первому же стражнику...

– Эмиас.

– Да, монсеньор.

– Я принял решение. Немедленно уберите икону Октавии и уничтожьте. Все остальное пусть остается как есть.

– Да, монсеньор.

– Я сказал – немедленно.

– Прикажете заказать замену?

– Что? Да... Пусть будут... святой Алан и святая Мирабелла.

– Монсеньор, под парные иконы придется переделывать весь иконостас.

– Проклятие, пусть их нарисуют на одной!

– Если мне будет позволено заметить...

– Не будет.

Последнее, что он сделает здесь, – это избавится от лживой шлюхи, корчащей из себя святую. Таким нельзя молиться, но при виде таких не молиться невозможно. Значит, икона сгорит. Среди нынешних мазил никто не сможет ее повторить, пусть до посинения малюют опущенные глаза и сложенные на груди руки, они никого не сведут с ума, не заставят поклоняться подлости, не принудят именем этой подлости забыть о Чести. Наваждение должно сгореть, ну а все остальное... Ричард глянул во двор, потом на часы. Сону еще не привели. Что ж, потратим оставшиеся минуты на письма, то есть на записки, их и нужно-то всего две.

«Робер!»... Нет, не так. «Герцог Эпинэ, я сделал то, чего требовали обстоятельства и Честь Скал. Отныне наши пути расходятся. Я покидаю Кабитэлу, так как мой сюзерен мертв, а никто другой судить Повелителя Скал не вправе. Моя дорога останется дорогой Чести, я желаю тебе удачи»... нет, «я желаю Вам покоя и здоровья, но лучше нам в этой жизни не встречаться. Ричард, сын Эгмонта».

Спрут, уходя, накорябал триолеты, но у него была целая ночь, а не несколько минут, к тому же писать стихи надо либо лучше Веннена, либо никак. Со второй запиской было совсем просто: Ричард благодарил полковника Блора за службу, оставлял ему все, что есть ценного в доме, и просил отслужить молебен в память герцогини Мирабеллы и ее дочерей. Песок прикрыл написанное волной забвения. Со двора донесся шум – переседланная мориска стояла у крыльца. Пора.

Прощаясь, Дикон окинул взглядом золотистый от солнца и алатского шелка кабинет. Прощай, дом, в котором было место всему – горю, радости, страху, удивлению и снова горю... Уходить в никуда страшно, но инголсы и карвали Окделла судить не будут! Запечатанные письма легли под бронзового вепря. Зверь гордо отвернулся от бросающего его хозяина, и Дикон не выдержал, сунул тяжелую фигурку в одну из сумок, а письма придавил подсвечником. Герой Дидериха оставил бы за собой пожирающее прошлое пламя, но написать об этом проще, чем сделать.

Сумки оказались тяжелее, чем думалось. Вызвать слуг? Лишние разговоры не нужны, а спуститься по лестнице он сможет. Джереми Ричард взял бы с собой без колебаний, но Эмиас не солдат, а лакей. Даже последуй он за господином, толку от такого спутника будет мало, да и не сменит Эмиас столицу на изгнание, другое дело Блор... Полковник остался бы верен, только искать его нет времени; и потом, один человек может исчезнуть, но отряд найдут всегда. Ворон, возникнув у эшафота, доказал это в очередной раз, а Ричард собирался исчезнуть, по крайней мере из Олларии.

Сона потянулась к хозяину в расчете на угощение. Он всегда, выходя из дома, приносил девочке лакомство. Сегодня забыл.

– Прости, – сказал Ричард своему единственному другу. Конюх удивленно покосился, но послушно заменил седельные сумки на принесенные господином, и Дикон вскочил в седло.

– Я вернусь вечером, – соврал он. – Если появится герцог Эпинэ, проводите его в кабинет. Там письмо – на случай, если маршал не сможет ждать. Не забудьте.

– Да, монсеньор.

В последний раз распахнулись украшенные гербами створки, пропуская последнего Повелителя Скал. Он покинет город через Ржавые ворота, а доберется туда окраинами. Дорогой, которой в день бегства Алвы прошли «спруты», там никто не станет караулить. Но сперва – долг Чести, последний в этом городе. Если Штанцлера вернули в Багерлее, ничего не поделаешь, но оставалась вероятность, что мерзавец отправился в свой особняк за уликами, о которых говорил. Уехать, не проверив, так ли это, Ричард не мог.

3

Где-то закричал ребенок. Так и не родившийся... Это было пострашнее девчонки без тени и смыкающихся заплесневелых стен, но Робер, не убавляя шага, прошел сквозь смешавшихся у розовых с золотом дверей гвардейцев, дам, придворных и позабывших свое место слуг. Дворец уже знал все – скоро узнает город.

По ушам умирающими в гальке волнами прошуршало что-то сразу и утешающее, и гневное. Столько мужчин! Столько мужчин не смогли защитить одну женщину...

Набитая приемная и почти пустой кабинет. Распахнутые окна, сквозь запах крови пробивается запах лилий. Лилии в колодце, лилии на полу среди осколков белой с золотом вазы. Уронили или сбросили со стола, а на столе – тело. Почти незаметное под розовой тафтой, только очертания и выдают. И еще пятна, частью бурые, частью еще красные. Сдвинутые в угол кресла, кухонные ведра и два монаха. Врач на чем-то сидит, свесив с колен красно-бурые руки, Пьетро стоит у стола, то есть у тела. Без четок, светлые волосы стянуты на затылке, словно у кэналлийца.

– Не смотрите, – устало рычит брат Анджело. – Ее надо... привести в порядок.

– Она моя сестра...

– Не смотрите. – А это уже Пьетро. – Потом... Женщины все сделают.

– Пусти!

– Нет. – Монашек загораживает стол, он не похож сам на себя. А ты сам похож?

– Я видел мертвых. И женщин тоже...

– Не таких. – Брат Анджело. Оттеснил напарника, смотрит в глаза, а у самого глаза красные. – Если нельзя спасти мать, спасают дитя.

– Так угодно Создателю, – подтверждает Пьетро. – Новая душа пришла в мир.

Плач... Ребенок... Значит, не показалось.

– Мальчик? – Не все ли равно кто?..

– Да. Он почти доношен, его жизнь вне опасности.

– Я слышал крик, а сейчас тихо.

– Принца перенесли в дальнюю спальню. За кормилицей послано. Вы все еще хотите...

– Да. Я сам...

Розовая, непристойно розовая тафта издевательски шелестит. Будь прокляты простыни из тафты, кто только их сюда приволок?! Сухой шорох, почти шепот, становятся видны сбившиеся набок волосы, потом лицо... Какая она бледная, бледнее других мертвецов. Брови заломлены, на лбу – морщинка. Девочка успела почувствовать боль, только поняла ли?

– Ее нашли без сознания, – глухо объясняет врач, – но сердце билось... Создатель даровал нам больше четверти часа. Поверьте, это щедрый дар, неслыханно щедрый... Была перерезана легочная артерия.

– Она что-то говорила?

– При мне нет, но брат Пьетро...

– Она дважды прошептала «Ариго» и один раз «это маки». Я могу закрыть?

– Нет!

Шелестящая жуть отправляется на пол. Обнаженная женщина на столе казалась бы мраморной, если б не три раны. Две длинные встык рассекают живот, третья, короткая, – грудь. Били в сердце, клинок ушел немного вбок... Крови уже нет, полосы на теле кажутся странно сухими... Только не забудь подтвердить развод... Подтверждать нечего, она не успела. Как же много она не успела, а Эрвин еще надеется... И Алва... Ему тоже придется узнать.

– Теперь можно закрывать, только это розовое... – Придд отдал Октавии свой плащ, Эпинэ снять нечего, разве что сорвать занавески. С леопардами Ариго...

– Все, что нужно, скоро принесут. Выпейте.

– Не хочу.

– Пейте. Вы маршал, а не вдовец!

Он в самом деле маршал, значит, надо собраться и заняться делом, а не висеть на Карвале, как бы умен и расторопен тот ни был.

– Что вы мне суете?

– Вытяжка из зерен шадди. Она придаст вам сил, но первые минуты будет болеть голова. Затылок и виски.

– Переживу. – Горечь, такая горечь, что перестаешь ее ощущать, словно во рту все немеет. – Брат Анджело, если вы нужны ребенку – идите к нему. Нет – отправляйтесь отдыхать, на вас смотреть страшно. Брат Пьетро...

– Я еще не исполнил свой долг.

Собрался молиться, Катари бы этого хотела... Пусть будет так, как казалось правильным ей.

– Исполняйте, не стану вам мешать. Это случилось здесь?

– В будуаре.

– Я пройду туда.

В будуаре крови не просто много, очень много. У двери и возле кресла. Где-то убили фрейлину, где-то Катари – родную кровь от неродной на коврах не отличишь. Упавшая книга. Веннен... Спрятаться тут негде, а тайный ход нашли бы обойщики, разве что люк в полу... Полы Альдо не вскрывал, но ковер лежит ровно, и ковер тяжелый. В кабинете стукнуло – наверное, ушел брат Анджело, одну жизнь он все-таки спас.

Робер поднял томик: на обложке виднелось несколько бурых пятнышек. Памятью о сестре и о собственных надеждах заодно. Коко Капуль-Гизайль мудр, он сохранит Марианну, а ты не сохранил ни матери, ни сестры, только крыса. Вот и живи с ним.

Эпинэ захлопнул Веннена, сунул в карман. Виски в самом деле заломило, ничего, перетерпим, лишь бы продержаться на ногах, пока не найдут Дикона. Сестра шептала про Ариго... Вспоминала юность? Звала брата, настоящего брата? Не узнать, но генералу Ариго нужно написать все как есть. У Робера Эпинэ близкой родни больше не осталось, только этот Жермон, которого он если и видел в детстве, то напрочь забыл. Роднёй повелителя Молний стали Карваль, Жильбер, сержант Дювье и... сын Эгмонта. Влюбленный дуралей еще мог поднять нож на Катари... Отвергнутая любовь и ревность способны на страшное, но перерезать горло фрейлине... Яремная вена... Кровь течет, а не бьет ключом, окатывая убийцу. Нет, это не Дикон, это прикрывшийся мальчишкой опытный убийца. Тварь вроде Люра, и эту тварь нужно поймать. Не только ради Катари, но и ради Ричарда, ему еще жить...

Робер прикрыл ладонями глаза, окончательно приходя в себя. Боль и слабость, как и обещал врач, сгинули, голова стала ясной, а дела не ждали. Эпинэ вытащил из вазы красные цветы – они были неправильными, чужими, дворцовыми, но они были маками – и вернулся к сестре. Анджело в самом деле ушел, а Пьетро распустил волосы и вновь походил на клирика. Эпинэ положил к изголовью Катари садовое пламя и почти выскочил в приемную. Карваль куда-то уехал, но Мевен ждал. Он хотел заговорить, Робер не позволил:

– Закрой все выходы из дворца. Немедленно. Пока не найдут Окделла, никто не выйдет и никто ничего не разболтает. Нам только второй Октавианской ночи не хватало...

Глава 5
Талиг. Оллария

400 год К.С. 20-й день Весенних Молний

1

Когда немыслимо давно Ричард забирал бывшего кансилльера из Багерлее, сломанная ключица не позволила выйти из кареты, и вообще было не до того, чтобы разбираться, что сталось с особняком Штанцлера. После гибели Альдо казалось, что все кончено, Дикон не представлял, не мог представить, что это еще не предел. Страшно лишиться дома и семьи, еще хуже потерять сюзерена и проиграть войну, но понять, что ты любишь шлюху и ведьму... И в тот же миг узнать, что друг, которого ты раз за разом спасаешь, видит в тебе орудие, болвана, с которым можно делать что угодно!..

Ричард смотрел на добротное приземистое строение с заколоченными окнами и временными, как во многих разгромленных особняках, воротами. Казалось невозможным, чтобы Штанцлер вернулся сюда, но слишком много невозможного в последние месяцы становилось жизнью. Чудовищной, как не бывает чудовищна ни одна выдумка.

Над уцелевшей привратницкой вился дымок, и юноша вспомнил, что дал Эмиасу двенадцать таллов и велел нанять привратника. Штанцлер слышал разговор, но отказаться и не подумал, словно не он попрекал Дикона деньгами Ворона. Лживая гадина, разбившая на исходе Круга наметившийся союз Скал и Ветров. Четыреста лет назад это сделали Спрут и Эрнани, сейчас хватило старого мерзавца и его соучастницы... За это тоже придется отвечать: Штанцлеру – перед Окделлом, Повелителю Скал – перед Кэртианой, вернее, не отвечать, а исправлять ошибку Алана.

Юноша окинул взглядом замусоренную площадь и вливающуюся в нее улочку. Тихо, да и кто станет искать убийцу королевы в центре столицы? Погоня, если она уже послана, бросилась в особняк или в казармы северян. Ничего не найдя, чесночники примутся рыскать по предместьям и караулить у ворот Роз, а самые прыткие проскачут по Надорскому тракту до первой деревни и вернутся... Время есть, хотя разбрасываться им и не стоит. Ричард проводил взглядом двух пожилых горожанок и послал Сону в проулок. Шагом, чтобы не привлекать ненужного внимания. Стук тоже вышел достаточно небрежным, но привратник появился тотчас – молодцеватый, с лихо закрученными усами, он бы сошел за капрала, если б не пустой рукав.

– Чем могу служить монсеньору?

Узнал... Несмотря на платье, ну да кто станет этого калеку расспрашивать!

– Граф Штанцлер дома?

– Полчаса уж как...

Не может быть!.. Вот так сразу взять и найти в огромном городе одного-единственного человека. Подобные случайности и называют предопределением. Повелитель Скал не может бежать, не заплатив по счетам, и... Святой Алан, у Повелителя Скал есть союзник посерьезней Блора с его ребятами. Судьба или, если угодно, Кэртиана приводит своих избранников туда, где они нужнее всего. Она не щадит, она требует. То, что случилось в будуаре Катари, тоже не было случайностью, он пришел именно тогда, когда следовало, чтобы освободиться от опутавшей его лжи и освободить от нее Талиг.

Надсадно заскрипело – привратник, не дожидаясь приказа, распахнул ворота, и Ричард бездумно бросил калеке монетку.

– Благодарствую, монсеньор. Свести на конюшню девчонку-то?

– Нет.

Сона, словно понимая, мотнула гривой. Иссиня-черная переливчатая волна и яркий свет напоминали о Моро и Вороне. Алва чувствовал, что их коням недолго идти рядом, и сожалел об этом. Дикон теперь тоже сожалел, но во Фрамбуа Повелитель Скал и помыслить не мог, что станет таким же одиноким изгнанником со сгоревшей душой, в которой нет места ничему, кроме долга Повелителя и верности сюзерену. Погибшему. Ворону хуже, он положил жизнь на служение ничтожеству, но не потомку Алана его осуждать. Юноша зацепил поводья за луку седла.

– Я скоро вернусь. Если меня или Штанцлера будут спрашивать, ты никого не видел.

– Да, монсеньор.

Слуг в разоренном особняке не водилось, открывать тяжеленные, изуродованные ломом двери пришлось самому.

Позабывшая о коврах полутемная лестница была истоптана чужими сапогами, вровень с порогом стояла лужа, на верхней площадке уныло торчал безголовый рыцарь, не вдохновивший даже мародеров. Бывший кансилльер не врал хотя бы в одном – жить в таком доме невозможно. Дикон брезгливо переступил зеленоватую, дурно пахнущую воду и, придерживая шпагу, начал подниматься. Шаги гулко отдавались в полутьме, выдавая пришельца, но тут уж ничего не поделаешь, а удрать у старого подлеца не выйдет: будь здесь потайной выход, хозяин не стал бы беспокоить привратника. Штанцлер явился полчаса назад, чем он занят? Ищет клад? Или, всего вернее, дневник Каролины Ариго. Тот самый... Что ж, посмотрим, есть ли там маки и лошади... Знать, так уж все!

Лестница кончилась, светлее не стало – заколоченные почти доверху окна пропускали ровно столько света, чтобы не спотыкаться. В пасмурный день здесь было бы совсем темно, но сегодня солнце, и солнце с самого утра... Нужно попасть в промозглый брошенный дом, только тогда поймешь, как же светло на улице! Этот свет принадлежит тебе, как и весь мир с его дорогами, но сперва дело. Мерзкое дело в ставшем мерзким месте.

Полупустые комнаты перегораживала перевернутая мебель. Слишком тяжелая, чтобы быть украденной. Кое-где валялись вырванные из рам картины, видимо сочтенные мародерами неказистыми, но занавеси и шпалеры исчезли, не говоря об оружии и бронзе. Обивку со стен и ту во многих комнатах ободрали. Особняк словно бы выгрызли изнутри, и он простоял всю зиму нетопленым, чего удивляться сырой промозглости? Юноша брезгливо поморщился при виде распотрошенного дивана, покрытого желтой плесенью, будто овчиной. Что-то треснуло, словно кто-то тоненько и отвратительно хихикнул. Анфилада вильнула, стало суше – тут окна выходили на юг, к тому же с крайнего привратник отодрал пару досок, а может, они сами отвалились, впустив в бывшую приемную свет.

Покинутый дом, не этот, так другой, может до ночи стать хорошим укрытием... Глупости! Город нужно покинуть засветло, пока выдрессированные Карвалем стражники не закрыли ворота. Дикон ускорил шаг. Если Штанцлер не сбежал, он или в кабинете, или в жилых комнатах на третьем этаже.

Сперва кабинет, он ближе. Дверь прикрыта, но не заперта, совсем как в будуаре Катари. Неужели не прошло и пары часов? Алое на розовом, тиканье часов, равнодушие маков... Он должен был сделать то, что сделал, кровь предательницы смыла с клинка Алана кровь погибшего по ошибке Рамиро. Так решила судьба, так велели Скалы, да и он сам... Сны о кинжале были отзвуками его собственных сомнений, а Катари в платье Марианны ему снилась еще в Сагранне! Не будь Штанцлера с его ложью, все прояснилось бы в первое же лето. Сына Эгмонта заставляли молиться лгунье и не верить человеку, слишком гордому для лжи, но нельзя лгать вечно.

Дикон прислушался. Кажется, в кабинете кто-то был, хотя шуршать и скрипеть могло и подсыхающее дерево. Внезапно захотелось все бросить и уйти, но лишиться фамильного кинжала не значит лишиться Чести. Эру Августу придется ответить на несколько вопросов и отдать дневники Каролины Ариго.

Карл Борраска станет королем, какой бы ни была его мать. Женщина – всего лишь сосуд, она может быть святой, а может оказаться последней шлюхой, вышедший из ее чрева ребенок принадлежит отцу. Или анаксии, если его отец – Повелитель грядущего Круга. Герцог Окделл избран хранителем тайн Великих Домов, и он эти тайны сохранит. Если Штанцлер знает нечто, порочащее будущего анакса, тем хуже для Штанцлера. Бывший кансилльер вместо Рамиро, истинная подлость вместо мнимой – вот она, примета времени!

Ричард резко и вместе с тем несуетливо распахнул дверь. Август Штанцлер был в кабинете, но не один. Напротив старика, чуть расставив крепкие ноги, стоял Карваль. За спиной юноши заскрипело и раздались шаги, Ричард резко обернулся – в приемную ввалились трое южан.

2

– Дикон, – выдохнул Штанцлер, – мальчик мой, как ты догадался?.. Создатель, как же ты вовремя!

– Это было нетрудно, – соврал Ричард. Что делать дальше, он не представлял. Непонятно откуда взявшийся Карваль тоже. Коротышка, по своему обыкновению набычившись, пялился на вновь пришедшего, он был раздосадован, но и только. Святой Алан, чесночник же ничего не знает! Он дождался бывшего кансилльера и отправился за ним следом, но каким образом южане проникли в дом? Привратник либо запуган, либо подкуплен, хотя не похоже... Если Карваль собирался тайно прикончить Штанцлера, он обошелся бы без свидетеля. Значит, черный ход. У коротышки наверняка есть ключи! Как же, комендант Олларии...

– Мальчик мой, – вновь подал голос Штанцлер, – я понимаю, ты волновался, но ничего страшного. Мы уже закончили. Генерал Карваль обоснованно раздосадован моей забывчивостью, ведь я нарушил указ о домашнем аресте... Я хотел найти одну вещь, но мародеры потрудились на совесть.

Штанцлер улыбнулся, и Дикона передернуло от отвращения. Это было омерзительней лужи у входа и шкуры из плесени, но выказать свои чувства юноша не мог. Его появление стало неожиданностью для всех, и это давало шанс. Это, да еще однорукий привратник, видевший, как герцог Окделл входит в дом вслед за Штанцлером. Конечно, калека может исчезнуть, а Карваль – избавиться одним махом и от свидетеля своих преступлений, и от ненавистного северянина, но риск слишком велик... Теперь Дикон жалел, что не заговорил с горожанками, но ведь никто не знает, что он с ними не говорил! А почему, собственно, с горожанками? Существует старый трюк, старый и безотказный.

– Граф Штанцлер, ее величество предположила, что вы поедете к себе, – сказал Ричард и понял, что его голос не дрожит. – Я обещал помочь в поисках доказательств по делу графини Савиньяк, но раз вы ничего не нашли...

– Здесь не найдешь даже крыс, – подтвердил Карваль. – Прошу меня простить, герцог. Дела... Надеюсь, вы помните, что граф Штанцлер передан вам на поруки и не может покидать вашего дома без сопровождения. Господин Штанцлер, обманув людей герцога Окделла, вы нарушили волю ее величества, о чем я буду вынужден доложить при первой возможности.

«При первой»... Коротышка всегда точен. Собирайся он во дворец немедленно, он бы так и сказал, но нужно проверить.

– Это недоразумение, генерал. – Святой Алан, откуда берутся силы и слова?! – Но, разумеется, поступайте так, как велит вам долг. Можете донести на нас обоих незамедлительно.

– Я не могу отменить инспекцию гарнизонных арсеналов ради похождений бывшего кансилльера, – немедленно окрысился чесночник. – У вас есть время придумать оправдание прыти господина Штанцлера и довести его до ее величества. Вы всегда можете это сделать... через Весенний садик. Прошу меня простить. Дювье, успокойте привратника. Он, чего доброго, решит, что на господ напали мародеры.

– Слушаюсь.

– До встречи, герцог Окделл.

Встречи не будет, но Штанцлера придется тащить с собой хотя бы до рощи, в которой ждали Придда. Глупо вышло, не следовало сюда заезжать, пусть бы все сделал Карваль. Это было бы лишь справедливо, а теперь придется покупать лошадь и простую одежду. С другой стороны, двое мещан, пожилой и молодой, возбуждают меньше подозрений, чем одинокий дворянин, особенно когда в городе тревога. Если Штанцлер сбреет бороду, он запросто сойдет за какого-нибудь... шляпника.

– Мой мальчик, чего мы ждем? – Теперь, когда южане убрались, бывший кансилльер дал волю страху. – Вид разоренного гнезда действует на меня сильнее, чем я ожидал... Конечно, ты в детстве пережил большее... Солдатня, переворачивающая Надор вверх дном, это ужасно... даже ужаснее мародеров... Эти всего лишь грабили, у них не было приказа вытравить саму память... Дикон, что с тобой?! Чего мы ждем?!

В кабинете Катари он визжал так же, а что он делал, когда Робер наставил на него пистолет? Знал бы мерзавец, что Карваль спасает его уже от второго Повелителя. Пришел прикончить, а спас. На несколько часов.

– Мы ждем, когда уйдут солдаты... эр Август. – Ричард заставил себя поднять глаза, но улыбка не получилась. – Мы не вернемся домой. После того, что я узнал от ее величества, это невозможно. Сейчас мы купим вам лошадь и одежду, и я выведу вас из города.

3

– Нет, Дикон. – Бывший кансилльер красноречиво кивнул на дверь. Он всегда был трусом. Об этом говорил еще Ворон, а Ворон не солгал ни разу, ни в чем, даже с Катари, только как было не верить другу отца?! – Нет, мой мальчик, нам лучше поехать домой...

Домой! Штанцлер уже считает дом Окделлов своим... «У вас есть герцог Окделл». Именно так они и говорили. Оба. Словно речь шла даже не о слуге – о лошади! Чтобы прекратить невыносимый разговор, Ричард распахнул дверь. Разумеется, в приемной никого не оказалось. Потрескивал изувеченный особняк, настырно лезло в узкую дырку солнце, напоминая, что до Летнего Излома всего четыре дня...

Карваль, не рискнув поднять руку еще и на герцога Окделла, убрался восвояси. Скоро чесночник будет кусать локти, ведь он говорил с убийцей регента и не схватил его. Это было чудовищным, но юноша едва не расхохотался, вообразив себе эту картину. Иноходцу полезно узнать, что его распрекрасный коротышка тоже ошибается. Ошибаются все – Дора и Ноха тому свидетели! Жаль, нет времени проститься с сюзереном, но лезть в логово кардинала – безумие, на которое не пошел бы даже Алва. Он служил живому Фердинанду и без колебания покинул мертвого. Ричард Окделл поступит так же.

– Идемте. – На Штанцлера Ричард старался не смотреть. Не потому, что сомневался в принятом решении, – зрелище трусости всегда вызывает отвращение.

– Дикон, – обрюзгший лживый старик тоже высунулся в приемную, внимательно оглядел полутемную облезлую комнату и тщательно прикрыл дверь, – то, что ты предлагаешь, неразумно, хоть и благородно. Да, я хочу жить, хотя я стар и нездоров, а Багерлее и смерти тех, кого я любил, превратили меня в развалину. Вряд ли я переживу следующую зиму, так что дело не во мне. Ты уверен, что Карваль ушел, не так ли?

– Не бойтесь, эр Август, все в порядке. – Коротышка скачет к воротам, наверстывая упущенное время, только к каким? И догонят ли его новости? – У Карваля инспекция, он ее не отменит.

– Без сомнения, – кивнул Штанцлер, и Ричард понял, что ненавидит эту мнимую многозначительность еще больше трусости. – У нашего генерала достаточно людей, которые проследят за нами. К тебе им хода нет, но, тайно покинув столицу, мы лишимся защиты короны, и южанин не преминет избавиться от нас обоих. Я тебя предупреждал на его счет, но я говорил не все... Тот, кто хранит некоторые тайны, долго не живет, а я хочу, чтобы ты жил, мой мальчик... Очень долго и очень счастливо, не только за себя, но и за Эгмонта, и за девочек... Создатель должен наконец стать справедливым к Скалам. Это...

Ричард не дослушал и ударил. По дряблому лживому лицу. Так, как дворяне испокон века бьют подлецов. Юноша не собирался давать волю рукам, он решил держаться и держался, но эти слова про сестер, этот дрожащий голос, эта ложь...

– Вы – лгун, – прошипел Ричард, – мерзкий лгун... И трус... Друг отца, как же! Друг отца умер бы вместе с ним. Вы хуже Спрутов, те... те хотя бы не клянутся Скалам в любви... И не живут за наш счет. Вы хотите прятаться за моей спиной, пока не удастся удрать в Дриксен!

– Дикон...

– Я все слышал, ясно вам?! Я был в будуаре и слышал, что вы обо мне думаете... Вы и ваша Катарина...

– Так ты пришел меня убить? – Бывший кансилльер отшатнулся к окну. Ничего, оно заколочено. – Рано или поздно это... должно было случиться. Хорошо, убивай... Я это заслужил, только не суди мою... дочь!

– Вас это не касается. – Хлопнуть дверью и уйти. Пусть выбирается сам. Если южане караулят, он далеко не уйдет. Если не караулят, Карваль все равно своего добьется, не сегодня, так завтра. Чесночник достоин того, чтобы прикончить шляпника, а Штанцлер – самозванец, в этом сюзерен не ошибся. Рядом с Аланом и Рамиро этой швали делать нечего...

– Как же ты все-таки похож на отца! Смерть от кинжала Алана, того самого кинжала, который я умолял тебя найти... Как оказалось, для себя. В хрониках я встану рядом с Рамиро Алвой, но ты не должен повторить судьбу Алана, слышишь?! Не должен...

– Окделлы не имеют обыкновения марать руки, и мне нет дела до вашей дочери. Идите куда хотите...

– Дикон!

– Для вас – герцог Окделл. – Ричард отцепил от пояса один из кошелей и швырнул на подоконник. Если мерзавца прикончат, пусть это будет ограблением. – Я не желаю вас знать, но раз уж пустил вас к себе... Этого вам хватит до Дриксен.

– Ты многому научился у Ворона, – Штанцлер знакомо и отвратительно вздохнул, – даже швыряться золотом. Когда-нибудь ты станешь Первым маршалом этой страны, но я могу занять деньги только у друга. Единственное, чего я от вас хочу, герцог, – это узнать, что она вам сказала. Кроме того, что меня следует искать здесь.

Она... Ее уже нашли, не могли не найти, а он вязнет в каком-то диком разговоре. Нужно оторвать от себя эту липкую мерзость и уходить. Ради Скал и ради анаксии, которую не спасли ни отец, ни Альдо.

– Я вас не понимаю.

– Понимаете. – Опять этот проклятый вздох! – Но я спрошу так, чтобы вы не могли отговориться непониманием. Что вам сказала ее величество? Катарина Оллар. Леони Штанцлер. Моя дочь.

Поздно! Даже если это правда, поздно... У старого мерзавца нет дочери, а у Ричарда Окделла – любви, но это объясняет многое. Святой Алан, это объясняет все, кроме предательства!

– Вы удивлены? – Штанцлер шагнул вперед, словно намереваясь коснуться плеча собеседника, и Дикон отпрянул, как от жабы или змеи. – Твоя королева – моя дочь... Все было почти так, как я тебе рассказывал, только сделала это не Арлетта Рафиано, а Каролина Борн. Моя жена... Мы были тайно обвенчаны по эсператистскому обряду в присутствии ее величества Алисы. Подругой невесты была Жозефина Ариго, другом жениха – Морис Эр-При. Я уступал Борнам в происхождении и знатности и боялся, что Кару мне не отдадут. Мы хотели сделать путь к отступлению невозможным и боялись скандала. Ее величество... Ее величество Алиса сочувствовала нашей любви...

– Зачем мне это?

– Ты должен знать о женщине, которую любишь, все. На самом деле все, а не полуправду, которая может привести к несчастью. Борны были эсператистами, для них наш брак был бы священен, но тайна сыграла с нами дурную шутку. В Кару влюбился граф Ариго. Он потребовал ее, именно потребовал, а за ним стояли Алва, Дораки, Савиньяки, Валмоны... Борнов вынудили согласиться, а королева Алиса... Она оказалась в ловушке, ее положение было шатким уже тогда, и она не рискнула...

– Эр Август, – раздельно произнес Дик, – меня ваши дела больше не касаются. Мне все равно, чья дочь Ка... королева Талига. Я ее не люблю и никогда не любил. Вы меня поняли?

– Ты пожалеешь, если не...

– Прощайте и будьте прокляты!

Ричард в который раз рванул на себя облезлую дверь и столкнулся с Карвалем. Оттеснив юношу плечом, генерал шагнул в кабинет, по-бычьи наклонив голову.

– Уже уходите? – деловито уточнил он. – Разве вы не собираетесь довести дело до конца?

– Нет! – рявкнул Ричард, не оборачиваясь. – Я за этого человека больше не отвечаю. Пусть он... отправляется в Багерлее.

– Там ему не место.

– Дикон! – взвизгнуло за спиной, и тут же раздался грохот. От неожиданности Ричард вздрогнул. Он слышал выстрелы, и не раз, но здесь и сейчас – не ждал. Этого не ждал...

Штанцлер лежал на спине, зачем-то разинув рот. Он упал быстро, быстрее Катари. Морщинистый лоб был разворочен, как если бы кансилльера с силой ткнули ломом. Кровь на истоптанных темных досках тоже казалась темной, и становилось ее все больше. Пахло сгоревшим порохом и все равно плесенью...

– Есть люди, за которыми постоянно приходится подтирать. – Карваль невозмутимо сунул пистолет за пояс. – Например, вы. Дювье!

Чужие лапы обхватили юношу сзади за плечи прежде, чем он успел сообразить, что коротышка вернулся не один.

Глава 6
Талиг. Оллария

400 год К.С. 20-й день Весенних Молний

1

В кабинет Мевена – пустой – они вошли одновременно. Робер – из приемной Катари, бывшей приемной, Карваль – со двора. Маленький генерал хотел что-то сказать, Робер не дал:

– Нашли?

– В известном смысле... Монсеньор, Штанцлер найден убитым в собственном особняке. Не берусь решать, ограбление это или месть. Может быть, и то и другое.

– Садитесь, и по порядку.

– Я боюсь повторить уже... известное.

– Закатные твари, я сейчас плохо соображаю... Мне доложили... – На регентском совете он будет называть сестру ее величеством, но при Никола можно не лукавить. – Катари принимала Штанцлера, он убрался, и к ней вошел Окделл, а потом – фрейлина. Проклятие, опять забыл, как ее звали...

– Дрюс-Карлион, но все было несколько иначе. – Когда Карваль научился так докладывать, после Доры или раньше? – Ее величество велела всем ее оставить, дамы и врач прошли в свитскую гостиную. Почти сразу же графиню Рокслей пригласили к посту у входа в Весенний садик. Она вернулась вместе с Окделлом, который настаивал на немедленной встрече с ее величеством. Такое уже случалось, и его пропустили. Спустя три четверти часа Окделл вышел. По словам дам, он был очень бледен и сказал, что ее величество вызвала фрейлину и просила ее не беспокоить. Дамы сочли, что герцог Окделл... попытался объясниться и не встретил понимания. Окделл ушел. Приблизительно через пять минут духовник ее величества, ничего не объясняя, увел брата Анджело. Разумеется, все находящиеся в свитской гостиной решили, что начинаются роды...

А что еще можно было решить? Он бы тоже так подумал и сидел бы со всеми, ждал... Ну, может, молился бы, если б умел.

– Я так и понял, что ее нашел Пьетро.

– Да. Он отлучался в Ноху, видимо, с поручением ее величества, потому что сразу же прошел в кабинет.

– Никола, а не могло... – Бред. Не подкрепленный ничем, кроме того, что Дикон не мог! – Сколько времени Пьетро там пробыл?

– Он вызвал меня через несколько секунд, прежде чем пошел за врачом. Все, что монах успевал, – это открыть дверь в будуар и вернуться. Монсеньор, я понимаю, что вы чувствуете, но виновный очевиден. По крайней мере, виновный в убийстве ее величества и фрейлины. Со Штанцлером могут быть сомнения, здесь – нет.

– Почему вы так уверены? Потому что никто, кроме Ричарда, не входил?

– Если бы... – Никола все же сбился с ровного тона. Маленький генерал умел держать себя в руках, но Приддом все же не был. – Простите, Монсеньор... В ране остался кинжал, с которым герцог Окделл не расставался и который я видел у него перед тем, как он прошел якобы к Мевену. Мне кажется, дамы угадали: Окделл попробовал объясниться и... не встретил взаимности. Монсеньор, я был уверен, что вы знаете подробности.

– У меня нет времени делать плохо то, что вы уже сделали хорошо. Никола, я могу допустить, только допустить, что Дикон убил... женщину, которая его отвергла, особенно если она... не стала скрывать своих чувств к другому. Любовь и ревность творят из нас чудовищ, этого не отменить, но я никогда не поверю, что Ричард убил фрейлину и сбежал. Он бы или покончил с собой, или во всем признался.

– Только не нам. Монсеньор, я должен просить прощения: я прочел не предназначенные мне письма. Окделл оставил их на письменном столе в доме Алвы. Одно адресовано вам, но в нем могло быть что-то... не терпящее отлагательств. Я ничем не мог помочь брату Анджело, а Мевен справляется со своими обязанностями...

– Не извиняйтесь. Давайте письма.

Это Дикон... Лэйе Астрапэ, это все-таки Дикон, и при этом все же не он! «...требовали обстоятельства и Честь Скал»... От Дикона здесь только руки, но не сердце и не умысел; дурака втравили, как втравили в убийство Ворона и в эту подлость с судом... Штанцлер и втравил, только зачем?!

Эпинэ убрал письмо, стараясь не думать о возможной встрече Ричарда с Эрвином. Только бы Окделл не бросился к Лукку, хотя куда он может сбежать? Ни дома, ни друзей, ничего...

– Что со Штанцлером?

– Это моя неудача, Монсеньор. Дом, который занимал Окделл, находился под наблюдением. Карету тоже сопровождали, но Штанцлер избавился от спутников в церкви Святой Алисы. Он ездил туда довольно часто, к этому привыкли, к тому же его, как и было предписано, сопровождали люди Окделла. Возвращаясь после аудиенции, Штанцлер остановил карету и вошел в храм. Кучер и лакей, как обычно и бывало, остались с лошадьми, мои люди в церковь не входили, чтобы не привлекать внимания. Иногда Штанцлер молился очень долго, а может, не молился, а размышлял. Как бы то ни было, его ждали, а он выскользнул через боковой вход и отправился к себе. Это не слишком далеко...

– Я знаю.

– Монсеньор, я счел своим долгом отыскать Окделла. Я знаю, как вы относитесь к этому... молодому человеку, но я в любом случае не допустил бы расправы.

– Спасибо, Никола...

– Я забрал письма, оставил в особняке нескольких человек и поехал назад. У церкви я заметил карету и неподалеку своих людей. Я поговорил с ними и вошел в церковь, думая, что нашел хотя бы Штанцлера, но ошибся. На всякий случай я решил проверить особняк. Привратника на месте не оказалось, но ворота были распахнуты, и мы вошли. В доме похозяйничали мародеры, но давно. Беглеца мы обнаружили в бывшем кабинете. Труп уже остывал.

Штанцлера кто-то застрелил, кто-то с твердой рукой, поэтому я сомневаюсь, что это Ричард Окделл, хотя он там был и оставил вороную мориску. Вы ее знаете; насколько я мог понять, она была подарена Окделлу герцогом Алва.

– Да, я знаю эту лошадь. Дикон ее бы никогда...

О «никогда» пора забыть не только на войне. Если Ричард решил бежать, он мог понять, что Сона слишком приметна, но бросить ее у дома Штанцлера! Разве что бедняга не сомневался: по его следам уже идут...

– Его не могли увести силой?

– Кто, Монсеньор?

Таинственные убийцы бывшего кансилльера, которых, скорей всего, не существует. Что-то заставило, в общем-то, доброго мальчишку сперва убить Катари с фрейлиной, а потом и старого мерзавца. Убить и бежать... Может, сама Катари? С сестры бы сталось из последних сил велеть дураку уходить.

– Вы хотите осмотреть особняк?

– Зачем? Если вы уверены, что Штанцлер мертв...

– Уверен, Монсеньор. Герцог Окделл, уезжая, велел слугам уничтожить икону святой Октавии, я отменил это распоряжение. Это было бы святотатством.

– Правильно... Полковнику Блору придется обойтись без подарков. Все, что еще остается в доме, принадлежит Алве. Сейчас не до того, чтобы переделывать ворота, но выгнать лишних и поставить охрану нужно.

– Уже сделано. Позвольте мне выразить...

– Не надо, Никола. Вы все уже выразили. Не знаю, что бы я без вас делал...

– Монсеньор, нужно отменить инспекцию гарнизонов. Лучше, если письма с объяснением подпишете вы. Я распорядился их подготовить.

Никола успевает всюду, но понять, что из этого выходит, у него получается не всегда. Он не думал с драгунами Райнштайнера, и теперь тоже...

– Сейчас не время что-то отменять. Мы с Левием займемся похоронами, а вы – гарнизонами. Отправитесь с утра, с надлежащей охраной, и сдерете с нерадивых восемь шкур. Нельзя позволить им думать, что власти больше нет... Так уж вышло, что в пределах Кольца Эрнани единственный маршал и родич новорожденного принца – я. Если Ноймаринен или Алва захотят свернуть мне шею за то, что я делаю, пусть сворачивают, но пока будет так, как я скажу.

– Как именно, Монсеньор?

– Катарина умерла родами. Родами. Она велела врачу спасать не себя, а сына, и врач повиновался. В присутствии двоих монахов и вашем сестра объявила меня Проэмперадором Олларии и прилегающих земель, и я немедленно приступил к исполнению своих обязанностей. Брат Пьетро и брат Анджело это подтвердят с разрешения Левия. Вы?

– Разумеется, но слухи все равно пойдут.

– Безусловно. Они бы пошли, даже будь все правдой, но я не хочу, чтобы горожане принялись искать убийцу. Не думайте... Дело не в Диконе, то есть не только в Диконе. Я не хотел бы, чтоб толпа растерзала даже Штанцлера, а люди на взводе, хотя кому это я рассказываю? Мы не можем подливать масло в огонь – наша королева умерла от естественных причин. Слабое сердце, переживания... Странно, что девочка в самом деле держалась... Держалась и...

– Хотите вина, Монсеньор?

– Хочу. И вы хотите... Никола!

– Да, Монсеньор?

– Я получил письмо от Эрвина... От графа Литенкетте. Он просит помощи. Ему не хватает людей, чтобы перекрыть дорогу к Олларии и заворачивать беженцев в Придду.

– Я пошлю туда Дювье. Он знает те места, хотя мне было бы спокойней увидеть беженцев своими глазами. Конечно, если в Олларии...

– Мы с Мевеном и Дэвидом справимся. Ричарда ищут?

– Я сделал все от меня зависящее.

– Не сомневаюсь. Будем помнить!

– Будем, Монсеньор.

Никола не просто сочувствует, ему больно... Как же ее все любили... Все, от последнего нищего до несчастного убийцы!

– Она должна лежать среди маков... Среди маков, Никола... Идемте, срежем все, которые найдутся в этом закатном саду! Сколько бы их ни было...

2

У привратника были обе руки, то есть не у привратника, у капрала-чесночника, обманувшего Дика пустым рукавом. Ловушку поставили на всякий случай, а она сработала. Теперь ставший тюремщиком «безрукий» драил свои сапоги, насвистывая какую-то песенку. Будь мерзавец дворянином, Дик, даже связанный, знал бы, как с ним разговаривать, но препираться со слугами и солдатней – не уважать себя, и Окделл молчал, пытаясь найти хоть какой-нибудь выход.

Карваль как исчез, так и не возвращался, время шло, закрывавшие окна доски уже не золотились, но свет сквозь них еще проходил. Самые долгие дни в году и бесконечное, убивающее своей беспомощностью ожидание, в конце которого либо Багерлее, либо смерть на месте от руки все того же Карваля. Дикон понимал, почему его не прикончили вместе со Штанцлером: смерть Повелителя Скал привлекла бы слишком много внимания, а жирный Инголс заставляет говорить даже ключи. Коротышка медлил, думая, что держит в руках близкого друга ее величества, а солдаты при всей своей надежности имеют языки.

Конечно, Карваль мог приказать своим головорезам убить пленника, когда господин генерал будет где-нибудь в Барсине. Новоиспеченный барон вернется, и ему «доложат» о двойном убийстве в особняке Штанцлера. Иноходец в очередной раз убедится в незаменимости своего подручного, а подручный избавится от всех подозрений. План был бы безупречен, если б не известная всем верность Эпинэ старой дружбе. Среди чесночников может затесаться кто-то, кто предпочтет выскочке истинного герцога. Быть уверенным в молчании всех побывавших в особняке Штанцлера солдат нельзя, а выкормыш Дорака неглуп и осторожен. Это давало смутную надежду выбраться из передряги живым. Давало бы, если б не Катари...

Прежние планы недомерка были неочевидны, его нынешние действия сомнений не вызывали – инспекцию отменят, Карваля вернут, и он бросится «искать» убийцу, и, разумеется, найдет. Скорее всего, герцог Окделл «погибнет в стычке», и это будет хуже всего. Смерти Ричард не боялся, как и суда. Ворон остался собой и в цепях, а мужество Алана стало легендой. Пока ты смеешься своим палачам в лицо, ты не побежден, другое дело – получить пулю в чужом подвале. Штанцлер жил и умер как подлец, но его убийство не стало возмездием. Карваль не мстил и не исполнял законный приговор, он прикончил бывшего сообщника, как вор убивает вора...

– Сидит?

– Да что ему станется? Как оно?

– Да кошки его знают. Ты его кормил?

– Такого, пожалуй, накормишь... Укусит еще. Ну, я пошел.

Шаги, шорохи, скрип. «Привратник» убрался. Тот, кто заступил на смену, смачно чихнул и осведомился:

– Ужинать будешь?

– Нет.

– А подумать?

– Нет. – В последний раз Дик перекусил утром, причем наскоро, но голодным юноша себя не чувствовал, а вот пить хотелось ужасно. Как и размяться, но не просить же милости у «тыкающего» герцогу солдата. Все, что Ричард мог в своем положении, – это сохранять достоинство. Никто не скажет, что Повелитель Скал унижается и юлит, а южане – солдаты, они отличат Окделла от Штанцлера, но как же старый гусак струсил! Фердинанд и тот больше напоминал дворянина. Еще одна жертва грядущего Излома, как и его так и не рожденный сын... Катарина нагромоздила горы лжи, но отца своего последнего ребенка назвала верно, в этом Дикон не сомневался. Олларам отпущен один Круг. Род был обречен и иссяк, только об этом никто не расскажет. Как и о конце Ричарда Окделла. Ну почему он не умер во дворце, оборвав династию узурпаторов и смешав на клинке Алана свою кровь с кровью женщины, которую любил до того, как возненавидел?! Такая смерть не была бы ни глупой, ни бессмысленной, но Повелитель Скал сделал то, что требовал долг, и проиграл. Карас выпал из рукояти меча, второй раз его не найти. Нет камня, нет Надора, нет Окделлов...

– Может, хватит дуться? – раздалось над ухом. – Чего пузо мучить, не казенное!

– Оставь меня в покое!

– Ну, хозяин барин.

Узнав про королеву, чесночник запоет иначе. Южане помешаны на Катарине Ариго, им не объяснить, что они молятся на змею. Не объяснить даже Роберу, если они вдруг встретятся. Единственный, кто поймет, – это Алва. Ворон знал цену любовнице и не считал нужным это скрывать. Ветра честны, как и Скалы. Штанцлер лгал, утверждая, что сын Эгмонта подражает эру, это было не подражание, а сходство, которое не могло не тревожить старого интригана и его дочь. Знает ли Алва настоящее имя Катарины? Эпинэ, тот уверен, что королева – его кузина... Была кузиной.

Если дневник Каролины Борн еще существует, он где-то в кабинете. Штанцлер не успел открыть тайник, только это не значит, что его нельзя найти. Пока есть время, надо заставить солдат обыскать кабинет. Сейчас не до фамильных тайн и не до вежливости к покойной гадине. Правда о Катарине может спасти даже от Карваля.

Ричард обернулся к зевающему сторожу, но заговорить не успел. В коридоре раздались шаги, в дверь просунулась усатая физиономия. Охранник вскочил, широкие плечи заслонили проем, но разговор длился недолго.

– Эй, – кивнул вошедший усач, – пошли. Генерал ждет.

Ричард поднялся, возможно торопливей, чем следовало, но лучше поспешить, чем позволить до себя дотронуться. Сторож снова зевнул, распространив вокруг себя запах чесночной похлебки. Он был спокоен, как и вошедший Дювье. Видимо, Карваль не счел нужным сообщить своим людям о смерти королевы. Что бы он ни затевал, новость о дневнике заставит его перерыть весь дом.

Сторож вышел первым, а Дювье посторонился, пропуская пленника. В руке сержанта был палаш. Какие, однако, предосторожности!

– Я не намерен бежать, – бросил Дикон. – Скалы не бегают.

...Оно налетело сзади, едва Дикон шагнул за порог. Чесночная вонь сделалась кисло-сладкой и тошнотворной, как в Доре. Юноша еще понял, что падает. Истоптанный мраморный пол сделался розовым и мохнатым, закачался, позеленел, став лужей у порога, из которой усмехнулась, показав язык, щербатая толстощекая девчонка. Ювелирша.

– Трак-так-так! – завопила она. – А ну, взяли! Трак-так-так...

3

На ночь Эпинэ во дворце не остался, хотя понимал, что придется привыкать. Королевская резиденция не должна пустовать просто потому, что не должна, а без короля, регента, Проэмперадора дворец пуст, даже если в нем спит новорожденный принц. Смерть Катари навсегда сделала ее сына Олларом и братом его величества. Октавий Оллар... Имя предложил Левий, и Робер удивился, что не додумался сам. Иноходцу казалось правильным назвать мальчика Фердинандом, но это имя не сулило счастья, как и имя Мишель, которое Иноходец изо всех сил старался не назвать. Октавий, тезка стоившего матери жизни и оставившего по себе добрую память короля, – это то, что нужно Талигу. Даже если Ноймаринен и Алва отменят все решения самозваного Проэмперадора, имени у принца не отобрать...

Звон от Святой Луизы заставил натянуть поводья и оглядеться. Проклятие, он свернул туда, куда ехать ни в коем случае не следовало. С Капуль-Гизайлями кончено. Завтра он напишет барону, все объяснит и попросит объяснить Марианне. Повелитель Молний должен ходить по лезвию ножа один. Как Ворон. Почему Алва не написал сестре, Робер догадался в саду, когда они с Никола кромсали маки. Охапки кровавых цветов ложились наземь, заполняя пространство между коротко подстриженными кустами, и он вспомнил. Это было в Сакаци, в ночь смерти деда. Духота и далекая смерть породили сон, бред, откровение, в котором Робер надевал кольцо с отравой и оставался жив. Последний из семьи, когда-то такой большой...

Родные тонули в смертных гвоздиках, их захлестывали увядающие волны, а он пытался застрелить убийцу, не понимая, что стреляет в родную кровь. Он, Робер Эпинэ, маркиз Эр-При. Последний в роду.

– Кукушонок, вот ты кто! – надрывался писклявый голосишко, отвратный, но от этого не менее правдивый. – Кукушонок Эпинэ... Они умерли, а ты живешь... Ты живешь, потому что они умерли... Они умерли, потому что ты живешь...

Все, кто оказывался рядом, кто был нужен и дорог, погибали, а он не понимал, что это из-за него. И Алву тоже не понимал, а ведь с маршалом творилось то же самое – погибшие братья, мертвые сестры и одиночество. Единственный способ защитить любимых – это отказаться от них и уйти, унося свое проклятие – свою замешенную на чужой гибели удачу.

Робер не знал, кто из них двоих погубил Катари, вернее всего, он. Алва пытался спасти свою женщину бегством, но тут объявился пропащий брат, и гвоздики взяли то, что хотели...

– Монсеньор, вам плохо?

Бледные, заострившиеся лица в ворохе алых цветов, сухая вязкость песка, кольцо, которое он не выбирал. Молния! Древней кровью вечер ал...

– Все в порядке, Жильбер. Если ты имеешь в виду обморок.

– Монсеньор, сегодня плохо всем! Если я встречу Окделла...

– Надеюсь, первым его встретит Карваль. И еще больше надеюсь, что ты умеешь молчать.

– Монсеньор, я помню Айнсмеллера. Каким бы он ни был...

– Вот и помни.

Только бы отыскать Дикона и понять, как все случилось! Штанцлер поплатился за какие-то прошлые подлости, сестра... сестра не выдержала и сказала, что влюбленному надеяться не на что, но дурочка-фрейлина?! Зарежь ее кто другой, Робер бы решил, что Розалин стала свидетельницей убийства, но сын Эгмонта не был ни трусом, ни подлецом, по крайней мере пока его не толкал под руку опытный интриган. Только интриган не стал бы губить себя самого, а выстрел из пистолета в лоб старику, точно в самую середину... Это даже не кинжал в грудь сказавшей «нет» женщине. Это что-то другое, но как же мальчишку довели! Как Моро...

– Мы ведь у Старого парка, да, Монсеньор?

Старается отвлечь. Глупо, наивно, и все равно спасибо. Ну почему Дикон не подружился с Жильбером, ведь они же почти ровесники? Жил в своих выдумках, слушал Штанцлера, вот и...

– Сворачиваем.

Темные колокольни, темные деревья, темные дома. Зимой ночи светлее. Зимой любой дом – дом, если в нем тепло, если тебя там ждет хотя бы крыса. Проклятие, может, хватит себя жалеть?! Ты не так уж и одинок – у тебя армия и город, а без любви живут тысячи тысяч, и ничего. Встают, едят, что-то делают. Алве придется страшнее, когда он узнает... Моро был не первой потерей маршала и не последней.

– Покарауль лошадей.

– Я не пущу вас одного!.. Как хотите, не отпущу. Храм сейчас все равно закрыт.

– С чего ты взял, что я собрался в храм?

– А разве... разве ее величество похоронят не здесь?

– Ее похоронят в Гайярэ! Постерегите коней, ребята.

Пройтись до водопада и обратно, освежить голову и домой – письма должны быть готовы к рассвету. Скольким ему предстоит написать? Ноймаринену, Эрвину, Ариго и Ворону в его никуда... Эчеверрия должен знать, где соберано. Тот получит письмо, сорвет печати. Прочтет. «Я не сохранил вашего коня. Я его убил, спасая вашего бывшего оруженосца. Я не сохранил вашу королеву. Ваш бывший оруженосец ее убил, но я попробую сохранить вашего сына. Я знаю, что он ваш, но я назвал его Октавием...» Безумие и при этом правда. Можно подыскать другие слова, суть останется. Моро. Дикон. Катари. Октавий.

– Мы ведь тут были. Помните? Зимой... После гайифского посольства.

– Были. Будь другом, помолчи.

Плеск воды, ровный, спокойный, ласковый. Как быстро они дошли, словно что-то вело, словно тропа сама бросалась под ноги. Водопад, мраморные скамейки белеют сквозь летнюю тьму, будто светятся. Тут они говорили с Эрвином, и ноймар высыпал в бассейн золото. На счастье... Не помогло, не считать же счастьем вечное незнание того, что ты любил без надежды.

Мраморная скамья манит, Драконий источник утешает, уговаривает, лепечет, что время сглаживает боль, как волны обтачивают камни. Самые острые, самые твердые, они становятся гладкими, по ним не больно ходить, но камни остаются камнями... Волны помнят и с этим живут, среди горьких и странных песен, среди рухнувших старых лестниц, задыхаясь от новой боли, унося слезы сердца в море, остывая, как скалы ночью, поседев, как травы обочин, ты идешь от осени к лету, от заката идешь к рассвету... Остальное, поверь, не нужно, отвернись от беды минувшей, посмотри на цветы живые, твои раны – не ножевые, твое горе – не соль морская, жизнь твоя – не чаша пустая...

Плеск. Что-то упало в воду. Что?

– Монсеньор, я бросил на счастье монету. Это все делают.

Все... Он тоже бросит, только не золото. Пусть Марианна живет, пусть она встретит старость, счастливую и незаметную, пусть к ней придет тот, кто заберет ее у барона и кому барон с легкой душой вверит женщину, за которую отвечал... Этот, новый, не подведет – не умрет, не разорится, не разлюбит.

– Будь счастлива, любовь моя. Пусть без меня, но будь жива и счастлива!

Теплая жемчужная змейка в последний раз обвивает пальцы. Завтра Коко получит письмо и рубины Эпинэ, а этот жемчуг останется здесь, на дне. Ничьим... Тихий плеск, песня водопада, почти лето, но звезды еще не падают. Никогда не иди по кругу, пустота не твоя подруга, твое сердце забьется чаще, отрешившись от уходящих; не пытайся бежать от песни, слушай, чувствуй, и ты воскреснешь... Ты поднимешь глаза и встретишь новый день и обнимешь ветер... Эта воля воды и лета предвещает ласку рассвета, предвещает, поет и плачет для тебя, и никак иначе...

– Все, Жильбер, возвращаемся во дворец.

Часть IX
«Сила» ^[26] («Похоть»)

На каждого человека, как и на каждый поступок, следует смотреть с определенного расстояния. Иных можно понять, рассматривая их вблизи, другие же становятся понятными только издали.

Франсуа де Ларошфуко

Глава 1
Дриксен. Замок Фельсенбург Восточная Гаунау

400 год К.С. 21-й день Весенних Молний

1

Удрать от сестер было бы нетрудно, но это мало что меняло. После бегства Гудрун Руппи оставляли одного лишь в спальне, да и то под дверью всю ночь болтались слуги. Лейтенант не представлял, что накатило на маму, вернее, представлял, но это было слишком глупо и недостойно «волшебницы Фельсенбурга». Проклятие, это было глупо и недостойно даже жены буфетчика!

Молодой человек подавил желание кусаться и поднял скатившийся с колен сестрицы золотистый клубочек. Агата даже не улыбнулась, Дебора гордо сунула за щеку леденец – обе были в сговоре и дулись на брата из-за всё откладывающейся поездки. Подошел красноглазый Генрих, молча передал два письма, зевнул и убрался, загребая ногами скошенную поутру траву. Руппи с трудом сдержал вертящуюся на языке гадость – Генрих ползал, как привидение, потому что ночами сторожил наследника фамилии. Можно подумать, моряку нужны двери и лестницы! Захоти Руппи отправиться на прогулку, он бы воспользовался дымоходом или окном гардеробной.

Осознание того, что, вопреки уверенности домочадцев, он отнюдь не в клетке, и удерживало лейтенанта от бунта. До поры до времени. Руппи раз за разом клялся не замечать дрожащих маминых губ и «чужого», слишком ровного голоса. И выдерживал. Просить прощения было не за что, а любой разговор окончился бы слезами и выдавленными обещаниями, которые пришлось бы нарушить.

Руперт фок Фельсенбург не собирался замуровывать себя в розовой пещерке, но ощущать себя извергом было еще гаже, чем собакой на привязи. Если б не память «Ноордкроне», он бы сдался и пополз утешать, заверять, отрекаться, а так... Хотите следить – следите. Он читает письма, а после обеда, как всегда, займется медициной. Он совершенно спокоен и думает о большом круге кровообращения, а не о том, что через час садиться за общий стол и поддерживать разговор об ирисах, погоде и достоинствах блюд, у которых последние дни вообще нет вкуса.

Лейтенант опустился на украшенную венками скамейку и, чувствуя неприязненный взгляд сестер, открыл первый футляр. Герцог Альберт коротко сообщал сыну, что приедет после Коронного совета ^[27], и велел до его возвращения не покидать замок. Бабушка была откровенней:

«...я написала своей дочери, что вам всем следует оставаться в Фельсенбурге. Этого достаточно, чтобы ее осчастливить, но у Вас больше соображения, чем у переевшей незабудок косули. Насколько я понимаю, Вы не склонны исполнять приказы, если они Вас не устраивают, что немало заботит Вашего непосредственного начальника. Меня это свойство Вашего характера скорее радует, поэтому я отдаю Вам предпочтение перед прочими своими внуками.

Надеюсь, Вы понимаете, что обзавелись очень неприятным врагом, к счастью, обладающим деревянной башкой. Я ничего не поняла из объяснений своей бестолковой дочери и не верю ни единому слову Гудрун, но это сейчас и не важно. Ваша лопающаяся от избытка соков двоюродная тетка, как и следовало от нее ожидать, взъелась на Вас и брата Вашего отца. Дайте ей время успокоиться, эта дура не умеет злиться долго, скоро она поймет, что выставляет себя на посмешище, и замолчит. Если же нет, придется надеть ей браслет, но герцогиней Фельсенбург Гудрун не бывать. В крайнем случае она получит Мартина, благо лосихи ему не в диковинку.

Передайте Агате и Деборе, что им придется вышить еще несколько покрывал. Я не могу сейчас тратить время на войны с оскорбленной коровой и нежелательными женихами, но было бы неплохо, если бы Вы рассказали сестрам о Вашем пребывании в Талиге и о встреченных там молодых людях. Девицы на выданье должны видеть дальше горных елок. Остальное с Вами обсудит отец как глава дома и мужчина, хотя в последнем я порой сомневаюсь. Альберту Фельсенбургу, будь он мужчиной, следовало бы командовать армией, а не пестовать страхи своей жены.

Надеюсь на Ваше благоразумие. Сомнений в остальных Ваших качествах у меня нет.

Благосклонная к Вам Элиза фок Штарквинд».

2

Рядом весело болтали о полуденном привале. В хорне или чуть дальше обнаружилось селение, Рединг его уже проверил – чисто, и маршал решил...

Еще бы он не решил! Маршал у нас молодец, снова угадал, успел протащить армию в узкую щель между наваливающимся врагом и взбесившимися скалами... А кто, хотелось бы знать, ее туда завел? Леворукий? Чарльз ухватил себя за язык, вознамерившийся ляпнуть ненужную и несправедливую гадость, и огляделся. Чуть не похоронивший их всех обвал случился позавчера, а капитан все еще был как с похмелья, с трудом соображая, где он и что делает. Колонны талигойцев вовсю куда-то маршировали. Судя по висящему за спиной солнцу, командующий повернул не на юг, как намечалось, а на север. Опять вглубь Гаунау, из которой вроде бы собрался уходить. Как всегда, ничего не объясняя, хотя тогда Сэц-Алан с Лецке гадали бы, что задумал Савиньяк, а не трепались про скорый обед. Значит, он сам что-то недослышал. Капитан вгляделся в лица свитских, потом привстал в стременах и узрел за спиной Айхенвальда маршальскую шляпу. Понятнее, само собой, не стало, и Чарльз обернулся на еще не ставшие холмами горы. Это было ошибкой.

– Надеюсь, на нас сейчас ничего не посыплется? – немедленно пошутил Лецке. – Терпеть не могу обвалы перед едой. Уж лучше драка.

– Сперва найди, с кем драться...

– В такую погоду? Я не желаю, чтоб мне портили прогулку какие-то «медведи». Вот в дождик...

Шутки были глупыми, разговор – раздражающим, но деваться было некуда. Офицер для особых поручений следует вместе с маршальской свитой. Хочется ему кусаться или нет, никого не волнует и не должно волновать.

Лецке заговорил про необычайно мягкий галоп своего Стрижа, Сэц-Алан ответил, Чарльз кивнул. Он чувствовал себя прилично, но не настолько, чтобы обсуждать чужих лошадей.

– Леворукий! Это еще откуда?

Теньент-драгун выскочил сбоку, галопом пронесся напрямик через кустарник и еще издали заорал:

– Срочное донесение! От капитана Уилера!

– Хотел бы я знать, что ловят кошки, – улыбнулся Лецке.

– Кошки ловят медведей, – шепнул Сэц-Алан, – по крайней мере наши кошки. Кто тут хотел драки?

Офицеры переглянулись и вновь уставились на драгуна, который уже добрался до капитана охраны. На вышедшего из боя гонец не походил, но лошадь успела хорошо пробежаться: Уилер шел последним, вслед за арьергардом. На всякий случай. Схваток после обвала не было, как, собственно говоря, не было и гаунау. Противники потеряли друг друга и найти вновь не особо спешили – и Хайнриху и талигойцам требовалось прийти в себя.

– Давенпорт, Лецке, к маршалу.

Передние расступаются, пропуская адъютанта и офицера для особых поручений. Колонна стоит. Теньент докладывает, Савиньяк слушает. Очень спокойно, Леворукий бы его побрал. Сейчас что-то опять начнется, что-то пакостное...

– ...мы решили, засаду устроим, если приблизятся, – частит драгун. И его никто не учит, как докладывать! – Не получилось – они, как на дорогу выехали, серый флаг подняли и в открытую двинулись. На дороге следов полно, трудно не догадаться, что здесь армия еще утром проходила. А где армия, там и мы неподалеку. Так и встретились... Уилер своих «фульгатов» там оставил, на всякий случай, а из наших я лучший наездник, да и конь мой порезвее остальных.

Маршал кивнул и повернулся к свитским. Чарльз не переносил этот его взгляд, пробегающий по лицам, словно по выставленным на стол закускам.

– Вайспферт, кто из знающих «медвежьи» повадки есть поблизости?

– Капитан Шлянгер.

– Очень хорошо. Давенпорт, ваша лошадь в порядке?

– Да.

– От нашего неугомонного друга Хайнриха прибыл парламентер. Вам придется его встретить, но пускать не самого глупого гаунау в гущу наших частей я не намерен. Везите его стороной, как будете на подходе, отправьте гонца. Лецке, выделите им десяток гвардейцев.

3

Зубрить в библиотеке и не думать о Гудрун не получалось, и Руппи перебрался со своей медициной на балкон Ручейной башни. Здесь ему никто не мешал, ну, или почти никто... Лейтенант торопливо перевернул страницу, скрывая от непрошеных гостей картинку с человеком без кожи, но явились не сестрицы и даже не Генрих, а дядя Мартин, с которым Руппи теперь здоровался и то с трудом.

– Ну ты и забрался, – посетовал дядя. – Крылья отращиваешь?

– Почему бы и нет? – Молодой человек перевел взгляд на вспоровшего синеву стрижа. Летать во сне будущему герцогу доводилось не раз, это были восхитительные сны, но в жизни как-то не тянуло.

– Леворукий знает что... – проворчал Мартин. – Даже не знаю... Нет, Альберт должен был жениться, иначе его наследником остался бы я, и жениться пришлось бы уже мне...

Охотник замолчал, подбирая слова. Начало вышло многообещающим: Мартин брался рассуждать о своей женитьбе, лишь затевая нечто необычное и требующее подготовки. Например, охоту в Седых Землях, обошедшуюся Фельсенбургам во столько же, во сколько кесарю обходится линеал. И принесшую, ко всеобщему удивлению, изрядную выгоду.

– Даже не знаю... – Мартин требовательно взглянул на племянника. – Лотта меня, если что, затопчет. У ланей острые копытца, а уж эта всем ланям лань!

– Ты опять бросил во дворе что-то окровавленное? – предположил Руппи. – Знаешь же, мама боится мертвых зверей.

– До Осеннего Излома охоты нет, – с укоризной напомнил дядя. – Я после всего... решил съездить в Шек, ну и встретил там одного парня... Он искал тебя, но нарвался на Генриха. Тот наврал, что ты уехал в Верхний Фельсенбург и вернешься не раньше, чем через месяц, но малый оказался не промах и вцепился в меня.

– Он назвался? Можешь его описать?!

– Премьер-лейтенант флота. Очень настойчивый и недоверчивый. Постарше тебя лет на пять... Рыжий, как морковка, на левом ухе – шрам. Уверяет, что ты его помнишь.

– Помню, это Диц. Он был адъютантом Олафа до меня... Я должен его увидеть!

– Диц, – задумчиво повторил дядя. – Хельмут Диц, да, так он и представился. Он передал тебе письмо. И я взял. Даже не знаю...

– Оно у тебя?!

– Да... Говорю же, Лотта меня затопчет.

– Не затопчет, застрелит. Из твоей же аркебузы, и бросит во дворе. Где письмо?

...Знакомый почерк, по-прежнему ровный и четкий. Беспокойство о здоровье. Восхищение герцогиней Штарквинд. Уверенность в том, что два предыдущих письма пропали. Понимание того, почему так случилось. Извинения за то, что Диц проявит невежливость и будет настаивать на личной встрече. Руперту не следует волноваться – кесарь знает, кому обязан потерей Западного флота, но возникли непредвиденные обстоятельства, которые адмирал должен обсудить со своим адъютантом лично. Крайне желательно сделать это до того, как Руперт увидится с отцом, по словам герцогини, выезжающим в Фельсенбург сразу же после Коронного совета. Не менее важно, чтобы о встрече, до того как она состоится, не знал никто, кроме двоих адъютантов – прошлого и нынешнего. Встретиться лучше в тихом месте на окраине Шека или в крайнем случае поблизости от города. Руперт знает окрестности, поэтому выбор места за ним, но изменить время не получится – Кальдмеер появится в ночь с двадцать второго на двадцать третий день Весенних Молний. Диц проводит адмирала на условленное место и проследит, чтобы собеседникам не помешали.

– Дядя, почему Хельмут отдал тебе письмо? Что ты ему сказал? Что ты на самом деле сказал?

– Даже не знаю... Что в замок его не пустят, а если пустят, наедине вас не оставят, но я на вашей стороне. В твои годы самое время служить кесарю и приличному начальству, а юбки обойдутся. Для материнской – поздно, для жениной – рано... Этот Диц ждет ответа, я обещал привезти.

– Дядя!

– Я тоже ходил в адъютантах, – напомнил Мартин. – Фельдмаршал был мной доволен, потом он поймал пулю, и нам подсунули Бруно... После старины Ади – эту недодоенную корову!.. Брр!

– Олаф хочет видеть меня двадцать четвертого ночью, – пресек поток воспоминаний Руперт. – Потом ему нужно в Эйнрехт: ожидающий суда не должен покидать столицу без ведома кесаря... В замке нам нельзя... Давай у Форелевой...

– Обалдел? – ласково предположил охотник. – У текучей воды по ночам девицы стадами бродят. Лягушатник зацвел.

Ну и болван же он! Забыть о дурацком девчоночьем поверье, а ведь Агата с утра вытащила у Деборы из-под подушки несчастный цветочек и сунула в куртку Генриху. Слёз было...

– Твой Кальдмеер наших краев не знает, – напомнил Мартин, – а плутать в темноте по лощинам – дело гнусное, да и некогда ему. Быстро переговорили – и назад.

– Я помню. – Удрать тайком не выйдет – лошадь через стену не перебросишь, а пешком – далеко. Нужен сообщник... – Мартин, давай отправимся куда-нибудь вместе. Иначе мне не выбраться.

– Съездим, – с ходу согласился бывший адъютант. – Давай решать куда. Адмирал цур зее – не девица, ему по росе бегать не по чину, да и заметить могут. Даже не знаю... Может, у Осенних боен? Там по ночам сейчас никого.

Лучше не придумать! Бойни у самой дороги, если из Шека повернуть к Фельсенбургу, мимо не проедешь. Ну, отстал немного, задержался. Ровно на столько, чтобы поговорить.

– Спасибо, Мартин, – от души поблагодарил Руппи. – У боен ты поедешь вперед, а я тебя догоню...

– Кошки с две! – Дядя скривился, словно раскусил зеленое яблоко. – Одного я тебя не оставлю, не надейся, да и Лотта тебя без овчарки не отпустит... Леворукий, как же хорошо, что женился Альберт, а не я!

– Подожди, – утешил Руппи и отчего-то хихикнул. – Еще женишься. На Гудрун. Тебе больше пятьдесят, чем шестьдесят, а ей всего-то тридцать один.

Такой смеси бешенства и... блаженства на дядиной физиономии Руперт еще не наблюдал.

4

– О, вот и наши! – обрадовался проводник при виде выехавших из-за очередного поворота драгун. – «Медведей» мы дальше оставили, за горкой. Еще с четверть хорны...

– Там они и торчат, – подтвердил еще один теньент. – «Бурые» и парламентер. Как гусак среди уточек. Желаете глянуть?

Бергер желал, Чарльзу было все равно. От него ничего не зависело, а голова сразу и болела, и хотела спать, хоть водой обливай. Чалый сам завернул за остальными лошадьми, и Давенпорту вдруг стало странно, что он не только не зовет коня по имени, но даже это имя позабыл. Попытка вспомнить съела пресловутые четверть хорны. Бергер, имя которого тоже вылетело из головы, поднял трубу. Чарльз ограничился тем, что сощурился.

Гаунау честно ждали. Стайка егерей в коричневых куртках, и среди них – осанистый всадник в темно-зеленом мундире. Слишком крупный для местной горной лошадки.

– Ронсвикский полк, – вынес вердикт бергер. – Любимцы Жирного. Перевязь, шитье, цепь «Секиры»... На первый взгляд на маскарад не похоже. Капитан Давенпорт, ваше мнение?

Мнения у капитана не имелось, а значит, было таким же, как у этого, как же его...

– Я целиком полагаюсь на вас. – Разговоры все еще давались Чарльзу с трудом, хотя окрестные склоны больше не рычали и не жаловались.

– Благодарю. Предлагаю показаться и выяснить, что нужно ронсвикцу, но спрашивать будете вы.

– Хорошо.

Солнечные пятна, невнятные лесные шорохи и две группы по десятку всадников в каждой посреди заросшей чем-то желтоватым лощинки. Враги. Так странно смотреть на врагов, не хватаясь за оружие. Лица обычные, спокойные, если б не мундиры и не мелкие лошади, от своих не отличишь.

– Капитан, мы чего-нибудь ждем?

– Ничего. – Чарльз выслал чалого вперед. Бергер... Шлянгер, его фамилия Шлянгер, приотстал, отдавая первенство посланцу командующего.

– Капитан Давенпорт, офицер для особых поручений при особе маршала Савиньяка. Чем могу быть полезен?

Егеря как на подбор – невысокие, сухощавые, и среди них – здоровенный полковник с орденом на груди, похожий сразу и на Вайспферта, и на Стоунволла. Спокойные серые глаза разглядывают талигойцев. Чарльза меньше, бергера – больше. Бергеры и гаунау – это хуже, чем дриксы и мараги...

– Господа, мое имя Пер фок Лауэншельд. Я – полковник гвардии и личный посланник его величества Хайнриха. У меня есть письмо к маршалу Савиньяку. Согласно воле моего короля, я должен передать его из рук в руки. Прошу доставить меня к вашему командующему. Это чрезвычайно важно не только для нас, но и для вас.

– У меня приказ – доставить вас как раз туда, куда вам надо. Но только вас одного, ваша охрана останется здесь.

– Я понимаю. – Талиг полковника был вполне приличен; отец, всю жизнь воевавший на севере, знал варитские языки много хуже. – Вы не должны мне верить, но я все-таки скажу. Вашим «кошкам» не о чем беспокоиться, вероломства не будет. Мы не склонны поднимать серые флаги, но если все же делаем это, то честно и добропорядочно.

– Благодарю вас, – зачем-то сказал Чарльз.

Лауэншельд чуть наклонил голову, затем повернулся к своим и что-то коротко произнес. Командир егерей отдал честь и тронул своего конька.

– Мои люди останутся на опушке и не покинут ее до моего возвращения.

– Следуйте с нами.

Еще один наклон головы; маленькая лошадь, несущая большого человека, идет рядом с чалым. «Секира»... Кажется, это вроде талигойской «Охоты», придворным ее не получить, да и лицо у полковника совсем не придворное. Не из-за пересекающего щеку шрама, просто во дворцах таких лиц не найдешь, это Давенпорт понял еще в Олларии. Другое дело, что Савиньяки и Алва успешны и на паркете, и под пулями; такие, как этот Лауэншельд, – только в армии. В боевой армии, не в гвардии.

Тихо. Талигойцы молчат, не слышно даже драгуна – в присутствии монументального «медведя» стало как-то не до болтовни. Парламентер тоже ни единым намеком не выдает желания поговорить, потом замечает в придорожном кустарнике мундиры: Уилер с безопасного расстояния наблюдает за егерями и парламентерами. Он «фульгат», он должен.

– Я же говорил, – ворчит полковник, – с нашей стороны никакого предательства не будет. Но ваша осторожность понятна, я бы поступил так же.

И снова – лесная дорога и сонная одурь, что никак не желает проходить. Сон... Он сменил ярость и страх, горы отсыпаются, как отсыпаются солдаты после битвы, а крестьяне – после работы. На обочинах цветет ежевика, тянет колючие плети к тропе. Птицы спокойны, как и насекомые. Можно отдыхать.

– Капитан Давенпорт, я правильно понимаю, что вижу вашего командующего?

– Да. – С маршалом только Сэц-Алан, словно они не во вражеской стране, а на прогулке в Тарнике. Серый в яблоках Грато горделиво несет безупречного всадника. Кто-то все же озаботился послать гонца. Шлянгер или Уилер? А ты хорош – проспать всю дорогу, забыв о приказе!

Савиньяк небрежным и каким-то непривычным движением отпустил адъютанта и двинулся дальше один. Он был при всех регалиях, но почему-то без шляпы. Легкий ветер отбрасывал белокурые волосы назад, открывая правильное худое лицо. Чарльз покосился на гаунау. Тот, разумеется, и бровью не повел, но что-то неуловимо изменилось. Полковнику было не по себе, это чувствовалось, хотя внятно объяснить, в чем дело, Давенпорт не смог бы.

Чарльз со Шлянгером разом натянули поводья, но посланник был поручен Давенпорту.

– Господин фок Лауэншельд, командующий вас ждет.

Заминка, мгновенная, но заминка, затем горная лошадка двигается с места. Полковник скалой высится в седле, он напряжен до предела, а Грато уже замер перед перечеркнувшей тропинку тенью. Пара мгновений, и Лауэншельд остановил лошадь у той же темной полосы. Савиньяк резко и красиво вскинул голову, и Давенпорт вдруг вспомнил, что Леворукий у гаунау черноглаз. Маршал появился перед парламентером с непокрытой головой не случайно: это было даже не намеком – предупреждением. Иначе Проэмперадор Севера отослал бы Сэц-Алана правой рукой.

Глава 2
Талиг. Оллария Дриксен. Замок Фельсенбург

400 год К.С. 22-й день Весенних Молний

1

Эпинэ растерянно поднялся, приветствуя стройную даму средних лет в богатом дорожном платье. Он совсем забыл о графине Савиньяк, а та взяла и приехала. Подруга Жозины, которую он в последний раз видел еще перед Лаик...

– Сударыня, – с чего начать, Робер не представлял, – сударыня... Не бойтесь! Это Клем... моя крыса. Он ручной, я сейчас его уберу.

– Спасибо. Это необязательно. – Графиня сощурилась на попиравшего кипы прошений Клемента. – Я не раз имела дело с говорящими крысами, безмолвную как-нибудь переживу. Только не позволяй ей на меня залезать, я все-таки дама.

– Клемент первым не полезет! – На всякий случай Робер сгреб его крысейшество со стола и сунул за пазуху. – Не знаю, знаете ли вы... То есть сказали ли вам...

– Я видела траурные знамена. Теньент у заставы объяснил, что вчера Катарина умерла родами, и я велела сразу ехать к тебе. Сейчас не до этикета, вернее, не до этикета между нами. Ничего, если я не прижимаю тебя к груди? В последнее время я, как ты, без сомнения, слышал, не слишком женственна. И, с твоего разрешения, я сяду.

– Простите! – Тетка Маран и в самом деле сетовала, что графиня Савиньяк после смерти мужа стала груба и неженственна. Жозина пыталась защищать подругу, но мама никогда не умела спорить. Зато Арлетта умела. «Эта маленькая Рафиано», – говорил дед и выходил к ней только в парадном мундире...

– Слишком дорого. Я о ценах на муку. – Гостья, все так же щурясь, разглядывала верхнюю из лежавших на столе бумаг. Вот теперь Робер вспомнил ее по-настоящему. Арлетта Савиньяк всех ставила в тупик, даже деда, который пытался ее не любить. – Чем я могу тебе помочь? Послы? Негоцианты? Письма?

– Послы. – Клемент рвался на волю, пришлось легонько щелкнуть по любопытному носу. Нос обиделся и исчез. – Я не дипломат. То есть я и не все остальное, в лучшем случае – полковник, но с военными я хотя бы разговаривать могу.

– Когда эта свора начнет соболезновать?

– Через два часа... Но вы не в трауре.

– Мне есть в чем выйти, – отмахнулась гостья. – Фердинанд Оллар в последний раз позаботился о своих подданных. Даже герцогини не шьют двух больших траурных туалетов в один сезон. Не возражаешь, если я переоденусь в твоем особняке? На площадь Оленя нам уже не успеть.

– Я бы хотел, чтобы вы остановились здесь. – Пусть за стеной будет хоть кто-нибудь, кроме солдат! – Правда, я превратил дом в казарму...

– О да! – Графиня неожиданно улыбнулась. – Казарма – это именно то, что испугает женщину из дома Савиньяк. Разумеется, я остаюсь. Заниматься после бунта домом, даже если его не сожгли, такая морока.

Кошки б разодрали Никола с его великой Эпинэ, но что сделано, то сделано! Сэ сожжен, люди погибли с обеих сторон. Такие раны враз не залечишь.

– Я должен... Я должен извиниться за тех болванов, что сожгли Сэ. Мы возместим вам убытки...

Графиня думала иначе.

– Колиньяр возместит, – отрезала она. – Восстали больше из-за него, чем из-за тебя, а заниматься Сэ будут мои невестки. Должны же они у меня появиться... Ты не обратил внимания, как в последнее время болели послы? О том, что здесь творилось при Валме, я наслышана. Где, кстати, его собака?

– Там, где он ее оставил. Готти подстригли, он опять львиный. Сударыня, я должен вам сказать, что сестру... ее величество убили. Влюбленный дурак... Она отказала, может быть, резко. Дикон становился навязчив, а Катари не то чтобы болела, просто с женщинами...

– Я знаю, что случается в это время с женщинами. – Темные глаза стали чуть мягче, и они все еще щурились. – Кто тебе посоветовал объявить смерть естественной?

– Никто. Я решил, что так лучше. Город еще не опомнился после... всего. Долго рассказывать... Был один мерзавец, действительно мерзавец, в крови по горло. Во время коронации его отдали толпе...

– Ты это видел?

– Да. Я много чего видел... и здесь, и в Сагранне. – Дорога селя и дороги Доры, что страшнее? Пожалуй, все-таки Дора. – Когда столица снова станет столицей, пусть регент делает что хочет, но сейчас... сейчас я Проэмперадор Олларии и не хочу, чтобы горожане охотились за убийцей! Не потому, что это Дикон... Айнсмеллер был хуже чем мерзавцем, он был бешеной тварью, но дело не в нем! Дело в них, в тех, кто его рвал. Понимаете... Гробницу Франциска ломали по приказу, Айнсмеллера отдали толпе, но это тоже был приказ. Почти приказ... А в Доре они уже сами и уже друг друга...

Как высказать то, что не понимаешь, а чувствуешь, будто Дракко или Клемент? И так же, как они, не можешь объяснить, просто знаешь: горожанам нельзя ловить убийц и плясать у винных фонтанов. Нельзя!

Графиня расправила манжеты.

– Похоже, нас ожидает золотой век, – задумчиво сообщила она, и Роберу на миг показалось, что ему двенадцать лет и они собрались за столом в Старой Эпинэ. Все, даже Дени и Магдала. – Я не думала, что доживу до времен, когда во дворце не останется глупцов и хапуг. Дожила... Можешь меня не убеждать, ты выбрал единственный верный ход. Где твой Карваль?

– Инспектирует гарнизоны, потом проедет на север к Литенкетте.

– Он нужнее здесь. Или он уехал раньше?

– Я решил, что отменять инспекцию нельзя, а здесь уже... все случилось. – Никола был в приемной Катари и ничего не сделал. Никто ничего не сделал! – Смерть не обмануть, сударыня, сестра это чувствовала. Я думал, дело в ее... положении, а она знала, что эти маки последние...

– Глупости! – Графиня Савиньяк не желала верить в судьбу. – Смерть обходят не так уж и редко, просто то, что не случилось, забывается.

– Я помню три свои пули, – вдруг сказал Иноходец. – Ренкваха, Сагранна и позже, уже в Эпинэ... Только я все еще живу, умирают другие.

– Такое, пока он жив, вправе сказать любой. Что ты написал регентам?

– Пока ничего... Было некогда...

Сговориться с Левием и Никола нетрудно, куда хуже – врать Ноймаринену и Алве, только без лжи он не может называться Проэмперадором, а это сейчас нужно. Не герцогу Эпинэ и не мертвой Катари – этому городу, разнеси его Охота!

– Хочешь, напишу я?

– Хочу, но не имею права. Так вышло, что Оллария на мне, значит, я должен...

– Делать то, что за тебя не сделают другие, – заключила графиня. – Напиши Рудольфу, только коротко. Что случилось, и что ты предпринял. Остальное предоставь мне. Убийца, как я понимаю, сбежал?

– Убийца? – Эпинэ прикрыл руками глаза. Он сам произнес это слово, но как же оно не вязалось с сероглазым мальчишкой, взглянувшим на Робера у Барсовых врат! Дикон воевал, пытался отравить Ворона, убил Штанцлера, фрейлину, Катари, но он не был убийцей. Не был, хоть режьте!

– Ричард Окделл исчез, – негромко произнес Иноходец, – наверное, покинул Олларию. Больше мне ничего не известно. И хорошо... Я узнал Катари совсем недавно, я даже не вспоминал о ней, но... Она сразу стала мне сестрой, но я не могу... Не могу хотеть суда и казни... это трудно объяснить.

– Объяснять не надо. – Арлетта взглянула на часы, которые Жильбер умудрялся вовремя заводить. – Мне нужно привести себя в порядок, а с возрастом это требует все больше времени. Прогоним послов и поболтаем... Про Окделла я слышала, а Катарину знала. Она была слишком умна, чтобы ее убили из ревности; в этом убийстве еще надо разобраться. Что говорит твой Карваль?

– Он сомневается, что Окделл убил еще и Штанцлера.

– Что?! Эту гадюку тоже?

– Да.

– Ничего не понимаю... – Арлетта устало опустила руки, внезапно напомнив Жозину. – Ничего. Но таких совпадений не бывает. Куда идти? Я прежде в этом доме не бывала.

2

Мартин уехал, едва рассвело, собираясь вернуться к обеду, и не вернулся. Неужели они с Дицем разминулись? Или что-то случилось? Если за рыжиком следили...

Моряки на суше беспечны, особенно в своей стране. Понадобилась пуля, чтобы Руперт фок Фельсенбург перестал дуться на навязавшего конвой фельдмаршала, а ведь Хельмут один. На такое дело охрану не потащишь, да и нет у Олафа никакой охраны. Это на море адмирал вправе приказывать кесарю, а в Эйнрехте Кальдмеер – выскочка. Сын оружейника. Враг Бермессеров, Хохвенде, фок Ило, Марге-унд-Бингауэров, Хоссов... Хоть бы бабушка помогла, но герцогиня вне себя из-за этой... Гудрун и не знает, чему и кому верить. Делать им с Мартином нечего, как раздевать принцессу! Да у нее живот как у отставного боцмана, с таким не потанцуешь! Хотя дядюшка от восторга рот открыл...

– Руппи, мы должны поговорить по душам.

Может, мама и не волшебница, но возникать из тишины она умеет. Как... туман.

– Да, мама.

– Ты себе места не находишь, я же вижу... Я надеялась, что это пройдет, но ты беспокоишься, и я знаю из-за чего. Это так неприятно... Это недостойно тебя!

Недостойно Фельсенбурга не находить себе места из-за какого-то Кальдмеера? Проклятие, нужно быть спокойным или хотя бы казаться. Если хочешь уехать без слез и споров, а потом сделать дело. Ну почему она решила заговорить не вчера, не завтра, а сейчас?!

– Я должна знать, что с тобой. Должна!

– Мама, не волнуйся, мне просто... немного скучно. Я – морской офицер. Я не могу только есть и спать, особенно во время войны. Я очень люблю тебя и сестер, но... Честное слово, у меня все в порядке.

– Нет. – Золотая головка склонилась к плечу. – У тебя не все в порядке. Я зря позволила Гудрун остаться, но я не могла подумать, что она такая... Такая дурная и навязчивая женщина, а вы с Мартином, оба... Нет, я вас не виню, все мужчины таковы. Вы принимаете доступность за... за свою неотразимость, а Гудрун вы не нужны. Можешь мне поверить.

– Мама, ты что?! – Теперь понятно, откуда бабушка взяла про браслет! – Да будь она четырежды Дева Дриксен, она же... лосиха!

– Тогда о чем вы говорите с Мартином? Раньше ты с ним не шептался.

– Леворукий!.. Извини, мама, но ты... ты говоришь глупости!

– Какой мужской ответ... Ты вырос, тебя теперь не удержишь, пока ты не получишь, что хочешь, или не погибнешь, а она тебя погубит! И тогда... Я тоже умру, я тебя не переживу!

– Мама, я не люблю Гудрун! – Ну с чего, с чего она вообразила такую чушь?! – Мартин как хочет, а мне... мне мясистые не нужны. Они – для земли, с ними нет танца...

– Я хочу тебе верить, – дрожащие губы, глаза блестят от слез, – хочу, но я слишком хорошо вас всех знаю... Вас, мужчин... Дочь Готфрида, гордость кесарии... Она привыкла соблазнять, ей можно! Ей все можно...

– И пускай, – уверенно сказал Руперт. – Меня это не касается, я на ней жениться не собираюсь.

– Я тебе не верю, – прошептала герцогиня, и Руппи понял, что ошибся, и ошибка оказалась роковой. – Ты об этом думаешь, иначе бы не говорил о женитьбе. Ты только об этом теперь и думаешь. Еще бы, ведь она так ластится. Привезла орден, заманила в библиотеку...

– Мама, никто меня не заманивал, я шел писать письма... Письма! Ларсу и Людвигу. Ты сама меня послала.

– Тогда почему она разделась?

– Я уже говорил! Она уже там была... Она... она, наверное, уснула. Некоторые люди во сне ходят, что-то делают...

– Или ты... глупец, или лжец! Гудрун все подстроила, чтобы тебе показаться! Она гордится своим телом, иначе бы не пускала к себе художников.

– Тебя тоже рисовали, и не раз.

– Да, но при этом присутствовала замужняя женщина и я была одета, а когда встретила твоего отца, отказалась от всего... От Эйнрехта, от мужского внимания, а оно было! Я – внучка и племянница кесарей, и я многим нравилась, хотя подо мной и не проседал пол.

– Тебя и сейчас обожают. Все, кто видит. Генрих за тебя шестнадцать раз умрет, не то что спрячет письма...

– Какой ты... безжалостный и злопамятный! Генрих – верный слуга, я ни разу... ни единого раза не подала ему повода. Ни ему и никому другому. Это твоя Гудрун заигрывает со всеми, но ее хозяин – Фридрих. Тебя она не любит! Ты ей нужен, чтобы Фельсенбурги признали бедного маленького Ольгерда слабоумным и отдали корону Фридриху, а потом она тебя убьет... Я умру, но не дам согласия на ваш брак! Я буду говорить с Готфридом, я соберу великих баронов и потребую развода! Хозяйка Фельсенбурга вправе это сделать!

– Какой развод, какая свадьба?! Мама, мне на все плевать, кроме суда над Олафом! Я хочу, чтоб Бермессера вздернули на рее. Понимаешь?! Иначе никто не успокоится – ни Адольф, ни Бюнц, ни Зепп, никто из них... Они погибли, я выжил. Я должен дать им покой, и мне никакая Гудрун не помешает, будь у нее хоть восемь грудей и четыре живота!

– Это правда? Ты можешь дать слово? Помнишь, как ты клялся, что не трогал мои гребни...

– Я их и не трогал! Будь по-твоему. Клянусь памятью «Ноордкроне». Ты не знаешь, Мартин еще не вернулся?

– Так ты его ждешь?

– Да нет... Просто немного беспокоюсь: на наших камнях лошадь запросто ногу сломает, а он один. Если к ужину не вернется, придется искать.

– Он вернулся... Я попросила его тебя не трогать, пока мы не поговорим. Мартин хочет взять тебя завтра в Шек. Говорит, ты застоялся, а торговец привез охотничьи пистолеты. Морисские. Он говорит, ты ему нужен, ведь ты в Талиге видел морисское оружие... Я ему не верю, это все Гудрун. Я ее выгнала, теперь она через него...

– Мама, ты... ты подумай. Если Мартину нужна Гудрун, зачем ему я? Он бы поехал к ней один.

– Да, конечно... Если только они вместе не задумали чего-нибудь страшного. Если с тобой и Михаэлем что-то случится, наследником Альберта становится Мартин.

– Да не нужно Мартину это! Неужели ты не видишь, что он не такой!

– Был не такой, но нельзя верить мужчине, если речь идет о женщине. О такой женщине. Самому Мартину наследство не нужно, но Гудрун...

– Не верю, и ты не веришь... Ты себя пугаешь. Ну почему ты выдумываешь всякие несчастья?

– Я не выдумываю, я их чувствую. Вы мне не верите, а я вижу... Если бы не я, твой отец бы уже погиб! К счастью для всех нас, он меня слушает, а вот мама Элиза... Она только и думает, как забрать тебя. Я знала, что тебя ждет на море беда, я говорила, а она...

– Ты ошиблась, беда ждала всех, кроме меня. Не надо бояться... жить! Жизнь – это счастье, а страх его убивает. Я поеду с Мартином и посмотрю на пистолеты. Уверяю тебя, с нами ничего не случится.

– Хорошо. – Она устало опустила руки. – Мужчины все делают по-своему, ты – мужчина, что я для тебя значу? Что я могу? Только плакать... Езжай...

3

Шествие послов замыкал дуайен. Новый. Графиня Савиньяк проводила глазами высокую иссиня-черную фигуру. Граф Глауберозе не из тех, кто сутулится, но сейчас дрикс не исполнял дипломатическую повинность, он был искренне огорчен, хоть и пытался не показать вида. Агариец, тот не знал, рад он или встревожен, остальные вели себя как и положено, то есть многозначительно и скорбно. Немногочисленные по нынешним временам придворные страдали громче. Дамы прижимали к глазам платки и платочки, мужчины... Мужчины либо трагически вздыхали и за неимением лучшего косились на Проэмперадора и графиню Савиньяк, либо не видели ничего, кроме гроба. Таких было большинство – Катарину в самом деле любили, да и четыре смены власти кряду хорошо пропололи ряды шкурников.

– Сударыня, прошу вас. – Полуседой и бледный, как четверо выходцев, человек подал руку, помогая подняться с резной скамьи в ногах гроба. Помощь пришлась кстати. Карета была прекрасной, во всего лишь хорошую Бертрам бы ее просто не посадил, но дорога всегда утомляет, а уж вместе с послами и возрастом...

– Ну вот, одно дело сделали, – бодро сообщила Арлетта, и Эпинэ попробовал улыбнуться. Не хочет оставаться один, и правильно. Поминальные ритуалы для того и выдумали. Чтобы те, кто потерял все, не легли и не умерли от нахлынувшей пустоты.

– Благодаря вам, сударыня. – Герцог Эпинэ был отменно вежлив. – Думаете, послы удовлетворены?

– Они убедились в том, что ее величество в самом деле мертва, а Проэмперадор Олларии действует в согласии, самое малое, с Савиньяками, Валмонами и Рафиано. Завтра то же должны увидеть и представители сословий.

– Я рассчитываю и дальше на вашу помощь. Надеюсь, вы хорошо отдохнете. Если вам что-то понадобится, дежурный адъютант в вашем полном распоряжении...

– Ты решил заняться делами? Займись ими завтра.

Опираться на тень бесплотную казалось свинством, но Арлетта повисла на руке сына Жозины. Именно повисла, потому что потерявших близких надо тянуть к земле, иначе улетят. Тянуть долгом, а еще лучше любовью, только любовью Робер обзавестись, похоже, не успел...

– Мне нужно переговорить с Мевеном и Рокслеем и послать курьеров к герцогу Ноймаринену и графу Ариго. Я благодарен вам, но должен сделать это сам.

– Сделай, но я все равно им напишу. Хотелось бы мне, чтобы вы с Жермоном стали братьями. Других братьев вам не оставили.

Эпинэ нахмурился. Жозина называла предпоследнего сына Ро, но это было именем другого человека. Не седого и не измученного.

– Я даже не помню, видел Жермона или нет, – признался бывший Ро. – Катари писала ему, но он не отвечал.

– Она опоздала с письмами.

– Сударыня, не надо об этом. Катари была моей сестрой, и потом... Что она могла, если семья решила по-своему?

– Наверное, я пристрастна. Ты знал сестру, я знаю брата. Не буду врать, что Жермон мне как сын, но племянника он мне ближе.

– Понимаю... Лэйе Астрапэ, как же я ненавижу, когда это говорят мне!

– Что поделать, если ты в самом деле понимаешь. – Свое горе начинает драть душу с опозданием, когда все доделано, убрано, сожжено и ты остаешься с ним один на один. Или почти один на один. Вот тогда оно и приходит, садится на кровать и начинает здесь жить. Долго... А горе друзей, оно болит сразу, оно зазора не дает. Правда, оно, сделав свое дело, иногда собирается и уходит. Туда, где все доделано, убрано, сожжено...

– Сударыня, я не представлял, что Дикон... Он был таким влюбленным, он молился на Катари и... убил! Как?!

– Рокэ тоже ошибся, взяв к себе Окделла, но это казалось разумным. – Лучше о политике! Сейчас лучше о политике, иначе Ро не выдержать. – Два года назад Талигу мешали не вы, а Манрики с Колиньярами. Мы не могли отдать им Надор и Эпинэ. Оставалось дожидаться смерти Анри-Гийома и не позволять прикончить тебя и Ричарда.

– Его в самом деле хотели убить. – Справься Джереми с поручением, Катари и эта... Дрюс-Карлион остались бы живы. – Один малый со Двора Висельников опознал человека, нанявшего убийц. Он был из подручных Люра.

– То есть Манрика. Где сейчас эти люди?

– Джереми... Тот, кто платил «висельникам», в Багерлее. Где вор – не знаю. Наверное, можно найти.

– Поищи и отправь в Ноймар, хотя нет... Рудольфу не до старых интриг. Вернется Карваль, и решим.

Анфилада уперлась в лестницу, и стало не до споров – шлейф большого траурного платья требовал полного сосредоточения. Придворную амуницию Арлетта и в юности-то терпела с трудом. Как и Олларию, хотя столица не только не сделала ей ничего дурного, но и подарила Арно. И все равно хозяйка Савиньяка держалась от двора подальше, наезжая лишь тогда, когда ее отсутствие становилось либо неприличным, либо излишне красноречивым. Годам к сорока графиня наконец объяснила свою нелюбовь тем, что ее затащили в столицу насильно.

Требовать в заложники наследников Алиса не рискнула, и Гектор просидел в Рафиано до Лаик, зато Арлетта разделила судьбу многих девиц и девочек, угодив во фрейлины в неполные семь. Ее никто не обижал, но дочь графа Рафиано уродилась злопамятной. Алису она невзлюбила сразу, хоть королева и была удивительно хороша собой. Последнее до Арлетты дошло не сразу – в юности кажется красивым либо то, что нравится, либо то, чего у тебя нет, а хочется...

– Сударыня. – Робер так изумительно молчал, что Арлетта позабыла, что опирается не о перила. – Вы не будете возражать, если я поручу вас заботам своего адъютанта? Понимаете, это Жильбер Сэц-Ариж...

– Вот и славно. Я совсем недавно болтала с его дедом. Мы поняли друг друга, но сперва мне надо взглянуть на кабинет и будуар. Потом я займусь дамами Катарины. Они ведь сейчас здесь?

– Да... Только что это даст?

– Возможно, ничего. – Робер никогда не будет похож на деда, и слава Создателю. Анри-Гийом не желал слышать никого, кроме себя. В семье это отчего-то считалось силой и мудростью.

– Мевен и мэтр Инголс проверили все. Ошибки быть не может. К сожалению. Я же рассказывал...

– Считай это капризом. Я, если ты вдруг забыл, взбалмошная. – На Мориса Робер тоже не походит, так что Создателя надо благодарить дважды. Быть внуком Анри-Гийома и уметь не только думать, но и спорить... Мальчик пойдет далеко, если не свалится где-нибудь... Рядом с Росио. Объяснять таким, что нужно спать, бесполезно.

– Сударыня. – Еще одна попытка улыбнуться, но лучше б он не старался. – Я попрошу Мевена исполнить все ваши... капризы, но мне... надо отдать несколько распоряжений.

Не хочет заходить туда, где еще горят прощальные свечи и где уже ничего не исправить. Она бы тоже не пошла, но слишком уж просто у них получается. Слишком... Королев так не убивают, таких королев.

– Там все убрано, – из последних сил напомнил Робер.

– Я так и думала.

Глава 3
Талиг. Оллария

400 год К.С. 22-й день Весенних Молний

1

Мевен спорить и удивляться не стал – вековое соседство с Приддами даром не проходит. Виконт смахнул с мундира отсутствующие соринки и вышел, оставив Проэмперадора писать письма. Эпинэ открыл пережившую четверых правителей чернильницу, обмакнул перо и одним махом написал об убийстве Катарины Оллар влюбленным герцогом Окделлом, после чего скомкал бумагу и зашвырнул в не топленный несколько недель камин – письмо слишком походило на донос, чтобы обойтись с ним иначе.

Иноходец не представлял, что бы стал делать, явись сейчас перед ним Карваль и заяви, что Дикон схвачен и препровожден в Багерлее. Убийство двух женщин, одна из которых готовилась стать матерью, не могло остаться безнаказанным. Спроси кто Робера, что делать с безымянным убийцей безымянных женщин, он бы не колеблясь ответил: «Занха», но у преступника было лицо, и Эпинэ не знал ничего. Даже того, отпустил бы он Ричарда, попадись тот ему в руки, или убил на месте.

И еще он не понимал, как можно убить из любви. Робер не надеялся на любовь Мэллит и отчаянно ревновал Марианну к Валме, но ему ни разу не пришло в голову поднять руку ни на гоганни, ни на баронессу. И наброситься на Альдо или Марселя тоже не тянуло. Если не любишь, этого не исправить. Он не любил Ирэну, как бы хороша и знатна она ни была, почему должны любить его? Потому что он это он? Но чем Робер Эпинэ лучше других, да и при чем здесь «лучше»? Это родители ищут детям богатых, знатных, выгодных, а сердце то ли слепо, то ли, напротив, видит дальше денника с кормушкой. Эгмонт полюбил незнатную девушку по имени Айрис и оставил ее по воле семьи. Ричард полюбил королеву и убил, потому что она не полюбила его. Сюзерен мечтал о старых богах и проклял их, хотя старые боги, если они где-то и есть, Альдо Ракану не обещали ничего... Любовь и власть. Ничего похожего, но хотят и не хотят их одинаково.

Чернильница, словно поняв, что в ее услугах не нуждаются, захлопнулась с громким щелканьем. Правильно, зачем ждать, открыв рот, если ты не нужен? Иноходец поднялся и тщательно придвинул к столу тяжеленный стул. У Мевена в бюро всегда стояло вино, и хорошее, но пить Проэмперадор Олларии не стал – глаза и так слипались. Последний раз он выспался у Марианны, когда барон одного за другим отправил завтракать двоих порученцев и трех курьеров. Капуль-Гизайлям надо послать приглашение в Ноху. Катари любила Марианну... Сестра почти убедила его в возможности счастья, хорошо, что Коко смотрит глубже. Барон и впрямь может быть несмешным. Он поймет...

Робер протер слипающиеся глаза и уселся у холодного камина. Графиня Савиньяк ничего не отыщет, только надежда настырней репья. Надежда на то, что это не Дикон или хотя бы не только он. Яремную вену фрейлине перерезал кто-то другой, кто-то знающий, как убивать и не измазаться в крови. Кто-то вроде Люра или Джереми. Как чужак пробрался в апартаменты королевы, Робер не думал, вернее, не думал на этот раз, он просто хотел, чтобы все стало иначе. По-детски, глупо, понимая, что Ричард без помощи далеко не уйдет и придется даже не решать – делать то, чего не сделать невозможно.

Время шло, очередные часы отмеряли очередные минуты. Мевен с графиней не появлялись, голова все тяжелела... Стулья, кресла, стол, стены оставались на месте, одновременно становясь призрачными, а ветки за окном расцветали солнечными бликами, словно он сидел у Драконьего источника. Робер успел понять, что засыпает и что лучше бы этого не делать. Было тепло, губы пересохли, но вставать и даже шевелиться не хотелось, и Проэмперадор прикрыл глаза, чтобы не видеть, как за открытыми окнами блестят и переливаются тополиные листья, а они шуршали, шуршали, шуршали...

2

Приемная Катарины удручала, но кабинет пугал. Наследник Бертрама порезвился вовсю. Наследник Бертрама, уверовавший в урготскую свадьбу Ракан, обойщики и мебельщики. Вместе они превратили чудесные комнаты в нечто непередаваемое. Вроде рамки, что таскает с собой Ли.

Когда ее юный сын раздобыл розовый ужас и втиснул в него портрет Алисы, бывшая фрейлина почувствовала себя отомщенной. Странно, что из всех ее мужчин только Ли почуял спящую среди счастья полудетскую ненависть и сумел ее убить. Безвкусица, становясь смехом, убивает... Марсель знал, что творит, а состраданием к тем, кто им не по нутру, Валмоны сроду не отличались. Медовые капканы, они и есть медовые капканы. Милейшие люди, даже когда кого-то душат.

– Сударыня, это произошло не здесь.

– Но здесь она говорила со Штанцлером.

Почти час разговора с самым непонятным человеком Талига. Дураки, хотевшие всего и сразу, графине Савиньяк попадались не раз, Штанцлер дураком не казался. Усердно пыхтя, он лез на государственную гору, долез до кансилльера, сделал несколько путных дел и года через полтора после мятежа Борна принялся эту самую гору подрывать. Усердно и осторожно.

– Баронесса Дрюс-Карлион вошла к ее величеству, когда Штанцлер уже покинул кабинет, – напомнил Мевен. – Он не имеет к убийству никакого отношения.

– Он никогда не имел к убийствам никакого отношения, – согласилась Арлетта, – только рядом с ним то и дело умирали.

Любопытно, это у нее упрямство, которого не должно быть у Рафиано, или поиски костей в устрицах, чем никогда не грешили Савиньяки? Ли – первый; Ли и она. Поверил бы старший во влюбленного Окделла с фамильным кинжалом? И в застигнутую врасплох Катарину?

Графиня медленно обошла сияющий кабинет, стараясь не замечать уцелевших в укромных местах ласточек и похожих на ощипанные хризантемы «Зверей». Здесь Катарина и Штанцлер говорили. Около часа.

Регент и бывший кансилльер говорят, врач сидит с дамами в свитской гостиной. Духовник отлучился в Ноху. В приемной толкутся придворные, под окнами нет никакого плюща, зато внизу стоят гвардейцы... Штанцлер убрался, это видели десятки глаз. Минут через десять Катарина вызвала фрейлину, та вошла и больше не появлялась, что никого не удивило и удивить не могло.

Вернулся монах, не задерживаясь вошел к королеве, тут же позвал Карваля и Мевена и бросился за врачом. Убить, да еще двоих, он не успевал, как бы того ни хотелось усыновившему Окделла Роберу. Врач клянется, что Катарину ударили ножом за несколько минут до того, как он ее увидел. Позвать на помощь с такой раной не смог бы и Росио, а женщина, скорее всего, сразу же потеряла сознание. На фрейлину врач не смотрел, было не до того, но девица умерла раньше Катари. Карваль с Мевеном вряд ли ошибаются.

– Виконт, их убили одним ножом?

– Кинжалом, сударыня. Очень похоже, но не поручусь. Брат Анджело со мной согласен. Он считает, что Розалин истекла кровью очень быстро.

– Вы хорошо знаете Окделла?

– Мне казалось, что да, но эта фамилия... непредсказуема. Я не ожидал, что Ричард окажется опасен. Понимаете, его сестра очень плохо отнеслась к тому, что брат принял сторону Ракана. Она на Ричарда... просто напала и исцарапала в кровь. Во дворце, при свидетелях, при ее величестве. Ричард сестру даже не ударил, а ведь в ее величество он...

– ...был влюблен, – закончила графиня. – Не пугайтесь, я о ваших делах знаю не только от герцога Эпинэ, но и от виконта Валме. Он просил передать вам свои извинения за то, что не простился.

– Вот скотина! Сударыня, прошу меня извинить.

– Не серчайте. Валмоны доверяют порядочным людям только в бою и на дуэли. К сожалению, они правы – откровенность в политике до добра еще никого не довела.

– Наверное, – взял себя в руки капитан личной охраны убитой королевы.

Ли бы убийства не допустил... Скорее всего, хотя с кем не бывает, убрать себя из Олларии сын все-таки позволил. Арлетта присела у письменного стола, на котором не осталось даже чернильного прибора. Что спрашивать, она не представляла, оставалось тыкаться наугад.

– Стол здесь и стоял?

– Да. Здесь все как было. В будуаре тоже, только вынесли ковры и мелкие вещи... Да, со стола все пришлось снять. Нужно было где-то... где-то...

– Разумеется, нужно.

Катарина сидела либо у стола, либо в кресле у камина, в ее положении долго не простоишь. Штанцлер мог стоять, мог сидеть, но, скорее всего, сидел. Говорить, долго говорить, глядя снизу вверх, неприятно. Двое сидели и беседовали, потом расстались и умерли. Какое милое совпадение. Еще одно. Здесь вообще от совпадений не продохнуть, знать бы, зачем Катарине понадобилось встречаться со Штанцлером, причем открыто. Дриксенский гусак спокойно пришел и ушел, только до особняка Алвы живым не добрался. Все тот же Окделл? Не много ли для одного не слишком расторопного молодого человека?

Графиня сощурилась и резко дернула звонок. Стражники возникли немедленно. Фрейлины – не солдаты, но дольше пары минут копаться не станут и они. Арлетта проследила глазами исчезающую в золотых завитушках проволоку. Марсель сказал бы, что не убить в такой комнате невозможно, но, если б потребовалось, виконт бы премило провел время и здесь.

– Я вижу только один шнур.

– Да, у камина звонка нет.

– А в будуаре?

– Звонки из будуара и спальни выходят в свитскую гостиную и комнату камеристки.

Значит, Катарина звонила из кабинета и, по крайней мере в тот момент, ничего не опасалась, иначе одним звонком не обошлось бы. Несчастная девица вошла в кабинет, но была ли там королева? Если была, получается какой-то бред. Две женщины проходят в будуар, где их принимаются убивать, и ни одна не успевает ни дернуть шнур, ни выскочить за дверь и завизжать. Если Окделл был в кабинете, когда Катарина звонила, бред становится еще мрачнее. Беременная, вымотанная тяжелым разговором, королева велела бы фрейлине выпроводить гостя, а если бы гость заупрямился? Вот он, звонок, и мужчины в приемной.

Графиня подошла к двери, отодвинула вызолоченный, почти невесомый засовчик, повернула ручку. Помнится, прежде лапа была леопардовой и сжимала не хрусталь, а очень светлое дерево. У Катарины был хороший вкус, даже лучше, чем у Кары, – та порой путала красоту вещей с их уместностью.

– Женщины вышли вместе, – твердо сказала Арлетта, и Мевен кивнул. – Королева устала, вызвала фрейлину и, скорей всего, собиралась лечь, хотя тут нужнее врач и камеристка, но они были в свитских комнатах. Да, она устала, возможно, почувствовала себя дурно. В любом случае она не хотела никаких встреч.

– Говоря по чести, Окделла не следовало пускать без доклада, – согласился виконт, – но за два дня до убийства дамам досталось за попытку задержать баронессу Капуль-Гизайль, а буквально накануне графиня Рокслей некстати прервала беседу королевы с духовником. Ее величество раздражала излишняя опека, да и этикету она следовала не всегда.

По этикету вдовствующая королева должна молиться. И королева, носящая под сердцем ребенка, должна молиться. И королева воюющей страны должна молиться, а не сидеть над бумагами и не принимать преступников и дураков, но какой уж тут этикет...

Графиня Савиньяк, которой по этикету надлежало либо бдеть у гроба, либо рыдать в обществе первых дам королевства, сощурилась и открыла дверь. В глаза вцепилась розовая дурь. Окна по южному обычаю были распахнуты настежь, занавеси отдернуты, пол устелен еще живыми гвоздиками и розами. Человеческая смерть тонет в смерти растений. Если сгрести цветы в кучу, на полу проступят два кровавых пятна, а может, и не проступят. Скоблить доски дворцовая прислуга всегда умела.

3

Это была дурная примета. Это была очень дурная примета – переступить порог смерти раньше, чем через четыре дня, – но Арлетта Савиньяк переступила. Одна. Мевен был безжалостно остановлен. Военные суеверны, хоть и пытаются не подавать вида. Ох уж эти смешки над смертью, но Арно, уезжая к брату Кары, не смеялся. Он не ожидал удара, как не ожидала Катарина, вот и попался...

Арлетта сама не знала, чего ищет среди цепляющихся за юбки роз. Малый будуар не зря назывался малым. Две двери, окно, кресло, два пуфа, зеркала, пара столиков – не спрятаться, не развернуться, и тем не менее мужчина в нем убил двух женщин и ушел. Мужчина... Влюбленный мальчишка, которому сказали «нет», но когда?

Вышел Штанцлер, вошел Окделл, заговорил о любви, королева позвонила, явилась Розалин, все трое отправились в будуар, и мальчишка схватился за кинжал? Это даже не Дидерих, подобной дури еще никто не написал. Времени для объяснения у Ричарда не было. Совсем. Рамиро, тот мог подхватить Октавию в седло и помчаться в ближайшую церковь, Окделлы так не объясняются, влюбленные во взрослых дам мальчишки тоже. Ричард не успел бы даже проблеять о послужившей ему пропуском поездке, разве что разговор о любви начала сама Катарина, но тогда бы ее звали Ивонн Маран.

Десять, ну пусть пятнадцать минут между уходом Штанцлера и звонком, и столько же между звонком и возвращением монаха. Они были заняты не любовью. И не ссорой, по крайней мере до звонка. Даже если королева собиралась замуж, она не заговорила бы об этом, не родив, и первым бы потрясающую новость узнал Робер. Робер, не Ричард!

Проклятый звонок, то есть звонки... Звони не первый, а второй, все бы стало на свои места. Арлетта опять позвонила. Просто от отчаяния, прекрасно зная, что полдюжины человек в свитской гостиной не могли разом оглохнуть. И лгать они тоже не могли. Даже если дамы сговорились, остается врач, который слышал не хуже кошки, она спросила об этом сразу же.

– Кто? – раздалось по ту сторону раззолоченных створок. – Кто звонил?!

Дверь затрясли, но еще один золоченый засовчик держал на совесть. Зацепившись за особо колючую розу, Арлетта перебежала комнату и дернула задвижку. Та не поддалась, графиня потянула сильнее, засов заупрямился. Он был слишком тугим для женских рук.

– Мевен! – крикнула Арлетта, позабыв о приметах. – Идите сюда! Все в порядке... Я – графиня Савиньяк. Я проверяла звонок.

Вот оно! То, что объясняет почти все. Если зверь совсем как лошадь, только с рогами, долой рога! Это лошадь, с которой пошутили. Лошадь, господа...

– Что случилось, сударыня? Что с вами?! – Мевен решил, что на нее напали, а ей просто муторно от глупой подлости. От того, что она угадала, потому что начинала фрейлиной, а во дворцах ничего не меняется, кроме королей.

– Виконт, вы можете открыть дверь?

– Разумеется.

– Открывайте.

А ведь и он не сразу... Из какой ерунды можно сделать смерть. И жизнь, наверное, тоже, но смерть получается чаще.

– Подвиньтесь.

– Что вы хотите?

– Задвинуть засов.

– У вас не получится. Он слишком тугой для женщины.

– Именно, виконт. Закатные твари, вы еще не поняли?

Глава 4
Талиг. Оллария

400 год К.С. 22-й день Весенних Молний

1

Эпинэ с трудом разлепил глаза и увидел графиню, Мевена и четверых гвардейцев. Они могли быть сном, а могли – и явью. Робер глубоко вздохнул, приходя в себя после короткого липкого небытия. Он каждый день клялся не спать сидя, от такого сна становилось лишь хуже, и все равно засыпал, стоило хоть на двадцать минут оказаться не у дел.

– Тебе нужен шадди, – постановила графиня. – Вообще-то тебе нужна кровать, но чуть позже. Сейчас войдут дамы, и мы кое-что выясним. Твое дело – не удивляться.

– Это не Дикон?

– К сожалению, это Окделл, но не все так просто.

– Закатные твари!

Не услышала? Рафиано тактичны... А он, дурак, надеялся, что Арлетта что-то все-таки найдет. Какой-нибудь ход...

Иноходец зевнул и застегнул олларовский мундир. С маршальской перевязью. Видел бы дед! А хоть бы и видел... Маршал Шарло выбрал то, что следовало, и нечего было сворачивать к Ренквахе.

Принесли шадди. Так быстро его не сваришь, значит, в буфетную послали заранее.

– Я дам буфетчику пару уроков. – Арлетта поставила чашечку на поднос. – Это ужасно...

– Неважно. – Робер с трудом удержался от искушения присвоить отвергнутый графиней напиток. Марианна не велела выпивать больше трех чашек в день, и он обещал, но тогда они собирались жить долго и счастливо. – Шадди должен быть крепким, остальное – неважно.

– Только когда надо проснуться, – немедленно уточнила Арлетта. Графиня устроилась у окна в кресле, на котором взлетал в прыжке дождавшийся хозяйки олень. – Представляешь, я встретила знакомую юных лет. Одетта Мафра́... Какой же красавицей она была... Ни денег, ни титула, ни мозгов, зато личико принцессы из сказки.

– Неужели?

– Увы. Виконт, мы готовы.

– Позовите дам, – велел Мевен. Он шадди не пил и, в отличие от Робера, понимал, что происходит. Двое гвардейцев замерли у стены, еще двое встали у дверей, словно на одном из затеянных Альдо советов. За плечом левого гвардейца тикали часы. Лэйе Астрапэ, он проспал почти три часа!

Заскрипело, зашуршало. Дамы вошли гурьбой. В своих траурных платьях они напоминали черных алатских овец, особенно Одетта Мэтьюс. Мевен галантно поднялся из-за стола. Робер понял, что ведет себя по-свински, но вскакивать было поздно. Арлетта даже не шелохнулась. Кабинет капитана личной королевской охраны был большим, сидящая на другом его конце графиня казалась молодой и гордой, как демоница. Эпинэ смотрел на материну подругу и не заметил, как Мевен подал знак и гвардейцы четко, словно на параде, заступили выход.

Толстуха вздрогнула, Дженнифер словно бы не заметила, шесть других дам, из которых Робер помнил только Феншо и вдовствующую маркизу Фарнэби, молча переглянулись. Глаза красными были у всех, только го́ре от бессонницы и го́ре от тертого лука отличишь не всегда. Эпинэ потер виски, понимая, что ненавидит и этот траур, и эти лица, и то мерзкое, что сейчас наверняка всплывет.

– Графиня Феншо, – словно выстрелил именем Мевен, – почему к ее величеству пошли не вы?

– Я де услышала, – к красным глазам добавился немедленно покрасневший нос, – де услышала... Я дичего де предполагала... Если бы...

– А почему услышала баронесса Дрюс-Карлион?

– Де здаю... Я де слышала, я дичего де слышала!

– Госпожа Мэтьюс, что сказал Окделл, когда уходил?

– Ох!.. А почему... Почему я?

– Что он сказал?

– Он...

– Что он сказал?

– Я обожала ее величество! – провыла дама. – Обожала!.. Она была... так добра...

– Что сказал Окделл, когда уходил?

– Что... ее величество вызвала фрейлину... и просит... не беспокоить.

– Герцог Окделл долго пробыл у ее величества?

– Не знаю!.. Я ничего не знаю... Я любила ее величество...

– Госпожа Мэтьюс!

– Долго... Мы пили розовый отвар... Мы выпили розовый отвар... Мы заварили отвар...

– Около трех четвертей часа. – Дженнифер хотя бы не тряслась.

– Окделла привели вы?

– Да.

– Почему?

– Обычно посетителей, проходящих через Весенний садик, встречаю я.

– Кто еще проходил этой дорогой? – сухо уточнила Арлетта Савиньяк.

– Герцог Эпинэ, его высокопреосвященство, дочь госпожи Мэтьюс, врачи, которых приглашал брат Анджело.

– Госпожа Мэтьюс, вашу дочь тоже встречала графиня Рокслей?

– Нет! – завопила толстуха. – Ее встречаю я... Но моя дочь... Она приходила только раз! Это было важно, это было очень важно... Малыш мучился животиком и...

– Кто встречал его высокопреосвященство и герцога Эпинэ?

– Никто... Они проходят... проходили сами. Монсеньор – кузен ее величества и маршал... Его не задерживают. И его высокопреосвященство. А врачей проводил брат Анджело. Их было шестеро... За все время.

– Значит, единственный посетитель, которого встречала графиня Рокслей, это Окделл?

– Да. – Женщина задумалась, но почти сразу уверенно кивнула: – Да!

– О визите Окделла сообщил гвардеец. Что именно он сказал? Госпожа Нэж, вы помните?

– Пожалуй. – Эту даму средних лет Робер видел раз или два. Она была молчаливой и казалась неглупой. – Гвардеец сказал, что герцог Окделл хочет видеть графиню Рокслей.

– Об аудиенции упоминалось?

– Нет.

– Вы сидели напротив часов. Вы запомнили время?

– Я не очень уверена... Кажется, было без четверти четыре. Или без двадцати.

– Кто-нибудь может сказать точнее?

– Без двадцати, – негромко сказала Лора Фарнэби. – Три четверти отбило, когда Дженнифер спустилась в сад.

– Во сколько пришли графиня Рокслей и Окделл?

– Было чуть больше пяти.

– Вы уверены?

– Да. Уже отзвонило.

Кто когда пришел, кто что сказал, кто где сидел, кто заваривал лепестки роз и разливал отвар по чашкам... Робер пытался слушать и даже запоминать, но память отказывалась удерживать ненужное ни ему, ни Катари, ни Дикону. Наверное, Арлетта Рафиано знает, что делает. Ноймаринен захочет знать все, он должен быть уверен, что это не заговор, а нелепая случайность. И Алва должен знать все, и Эрвин, и брат, так и не ответивший сестре. Ариго будет легче всех, он потерял Катари не сейчас, а двадцать лет назад...

Расспросы продолжались. Они были даже безнадежней заупокойной службы, на которую нельзя не идти и которая не связана с умершим ничем, кроме проклятого «так принято...». Так принято. Носить траур. Приспускать флаги. Писать письма. Произносить и выслушивать выдуманные чуть ли не в Гальтаре слова и не мочь выдохнуть то настоящее, что только и имеет значение. Мятеж не дал проводить Жозину как до́лжно, кто бы тогда сказал, что это – везение... Насколько легче не иметь времени думать, что не хватило минуты, слова, мысли, чтобы беда прошла стороной и под Шар Судеб угодили другие. Чтобы уже их близкие гадали, где нужно было сделать шаг, где – подставить плечо, где – спустить курок.

– Графиня Рокслей, – отчеканил Мевен, и странные мысли метнулись и исчезли, как исчезают застигнутые врасплох сородичи Клемента, – вы арестованы по обвинению в соучастии в убийстве ее величества. Все остальные свободны. Корона напоминает, что вы не вправе разглашать то, чему стали свидетелями. Под страхом Багерлее.

Двое гвардейцев отделились от стены и встали по обе стороны кресла графини. Так вот для чего они были нужны.

2

– Неправда! – Дженнифер Рокслей вскочила. Теперь она смотрела на Робера. – Виконт Мевен... Он меня оскорбил. Меня некому защитить, а он меня оскорбил, чтобы... Он не смог предотвратить убийство и теперь ищет виновных!..

– Не усугубляйте свое положение, – холодно потребовал Мевен. – Окделл явился к вам, к тому же не в первый раз. Вы провели с ним много больше времени, чем требуется, чтобы дойти от входа в Весенний садик до апартаментов ее величества. Вы повели разговор так, что Окделл прошел к ее величеству без сопровождения. Вы предложили приготовить отвар из лепестков роз, и вы его приготовили, хотя обычно это делает госпожа Мэтьюс. Когда вы заливали лепестки кипятком, вы сняли язычок колокольчика и вернули его на место только после ухода Окделла. Брат Анджело со своего места видел в зеркале, как вы дважды что-то делали с колокольчиком, но не придал этому значения.

– Я проверяла, – быстро и тихо сказала Дженнифер. – Я волновалась... я волновалась за ее величество...

– Вы проверяли колокольчик, который перед приходом Штанцлера был в полном порядке, и после этого он не зазвонил тогда, когда был должен зазвонить?

– Я проверяла! – Вдова Рокслея все еще ловила глазами взгляд Робера. Именно так смотрит ложь, когда ее схватят за горло. – Я хотела убедиться... Понимаете, госпожа Мэтьюс... Она сама – добрая женщина, но ее дочь... ее муж в Багерлее, она затаила зло...

– Не она, вы! – резко бросила Арлетта, и Дженнифер замолчала. – Ее величество не звонила из кабинета, иначе бы это услышали все, кто находился в Парадной приемной, а не одна Дрюс-Карлион. Фрейлина вошла в кабинет, потому что хотела поговорить с ее величеством наедине. Мы даже знаем о чем. О своем приданом, которого у нее не осталось. Она надеялась на королеву. Эта смерть тоже на вашей совести, госпожа Рокслей!

– Она могла вообще не звонить! Откуда вы знаете? Никто ничего не видел...

– Видел Окделл, – сощурилась мать двоих маршалов. – Он не знал, куда выведен звонок, но Катарина дернула шнур, и почти сразу вошла Дрюс-Карлион. Разумеется, убийца связал это воедино, чем вас и выдал. Словами о вызванной фрейлине...

Мертвый звонок и ошалевший Дикон с кинжалом! Закатные твари, за стеной были люди, готовые сто раз умереть за Катари, но они не знали. Не знали!

– Если б не вы, сестра была бы жива! – Робер понял, что стоит очень близко от графини Рокслей. И кричит. – Она звала на помощь... Ее не услышали. Из-за вас!

3

Дрянь сейчас сдастся сразу и полностью. Уже сейчас, и поэтому пусть сын Жозины кричит. Это страшно, когда от боли, от несправедливости кричат те, кто привык встречать любую беду молча, но сейчас так нужно.

– Я не думала... Я не хотела! – Дрянь по имени Дженнифер Рокслей выставила вперед руку в траурном бархате, словно защищаясь. Она шарахнулась бы назад, но там стояли гвардейцы, и им было не все равно. Королеву любили, этого Катарина добиться сумела.

– Дженнифер ловила Окделла, как... петуха! – Лицо Одетты пошло пятнами. – Это становилось неприличным... Она и вчера к нему побежала!

– Катари хотела, чтобы Дикон ушел к вам. – Глаза Робера – глаза Мориса, но смотрит ими Жозина. Жозина, узнавшая о Ренквахе. – Она взяла вас, куда бы вы пошли без нее?! Лэйе Астрапэ, как вы могли? Как?!

Как могла? Такое либо просто, либо невозможно, но чаще – просто.

– Герцог Эпинэ, – попросила, вернее, велела Арлетта, – сядьте. Ваше горе свято, но Проэмперадор Олларии не может позволить себе самосуд. Судьбу Ричарда Окделла и графини Рокслей решит регент.

– Да, – выдавил из себя полуседой мальчишка, стремительно становящийся близким, – все решит регент. Пусть ее заберут... отсюда. В Багерлее.

– Я не пойду! Нет! – Дженнифер заломила руки. Она бы предала всех, будь кого предавать. – Я не была... в сговоре... Я... Меня использовали, меня и мою любовь... Я не знала!.. Не знала, что задумал Окделл... Я не думала!

Подумать, как следует подумать, она в самом деле не могла. Хотела молодого любовника, получила Багерлее, а королева умерла. Не вовремя. Случайно. Самое страшное всегда выходит случайно. Ну, не всегда, но часто.

Арлетта тронула черно-белое алатское кружево: она не носила траура по любимым, только по королям, но траур по королям – это даже не лицемерие, это политика. Ею и займемся. Графиня сощурилась. Дженнифер Рокслей стояла достаточно близко даже для глаз хозяйки Савиньяка, но, щурясь, Арлетта напоминала закатную тварь. Сейчас это было кстати.

– Когда вы задумали убийство? – Вопрос ударил хлыстом, как она и хотела.

Дженнифер дернулась. Стало мерзко, словно сорок с лишним лет назад, когда у фрейлин ее величества начали пропадать безделушки, а слуги были ни при чем. Алиса собрала дам в расписанный лебедями зал и велела отвечать на вопросы графа Штанцлера. Воровку тогда еще не кансилльер уже знал, собравшиеся – нет.

– Когда? – повторил Мевен, и началось.

Дженнифер больше не запиралась. Все вышло так, как только и могло выйти. Затосковавшая в одиночестве красотка взялась за мускулистого юнца, а тот видел только королеву. Рокслей ее тоже видела, и не первый год. Женщина женщину поймет всегда, пусть и не до конца. Замыслов Катарины Дженнифер не знала, да ей этого и не требовалось. Главное, чтобы Ричард увидел свою богиню без крыл и сияния. Если горшок разобьется, мед достанется мухам. Юнцы с разбитыми сердцами лезут в любые постели, лишь бы услышать, сколь они мужественны и желанны. Утешенный дурак очнется женихом, если не мужем, только с Окделлом ошиблись обе – и королева, и графиня. То есть не с Окделлом, с разговором.

– Он был такой, как всегда! Клянусь... Он думал только о ней... Я надеялась, я так надеялась, что он поймет... Когда поймет, что там нечему молиться!

– Графиня Рокслей, замолчите. – Эпинэ заговорил так спокойно, что оставалось ждать выстрела. – Мевен, проследите, чтобы ее водворили в Багерлее. Госпожа Савиньяк... Я...

– Герцог, – пришла на выручку Арлетта, – я понимаю, что веду себя неприлично, но в моем возрасте это допустимо, к тому же начинает темнеть. Вы меня очень обяжете, если проводите до самого дома.

– Да, сударыня. – Так говорят, просыпаясь или выздоравливая, но до выздоровления тут далеко. – Конечно... Я провожу.

Все, можно падать. То есть, конечно же, влезать в прекрасную карету, трястись по мостовой, вползать на лестницу, вызывать Мадлен, чтоб расшнуровала корсет, хотя сперва – туфли... Нет, сперва бокал вина. Любого. Вечность и пол-Бертрама за бокал «Черной крови», или что там старый друг сунул в багаж?

Глава 5
Талиг. Кольцо Эрнани. Оллария

400 год К.С. 22-й день Весенних Молний

1

Копья тополей целили в безоблачное небо, оно еще было светлым и полным кружащего воронья. Точно так же птицы кружили над Лаик, над Сакаци, над Старым парком, предвещая ночь и наполняя душу тревогой.

Впереди что-то крикнули, громко щелкнул хлыст, телега покатилась быстрее. Отряд торопился на ночлег, и Дикон даже догадывался куда: южане шли той самой дорогой, которой он так недавно проезжал. Юноша узнавал то мостик через голодный овраг, то одинокое дерево, то заколоченный постоялый двор. Оказывается, он все это запоминал, хотя по сторонам почти не смотрел; остался в памяти и испятнанный злящимися на весь мир валунами луг у извилистой речонки, что отсекал облюбованную воро́нами рощу от невозделанных полей. До следующего водопоя раньше полуночи не добраться, значит, встанут там.

Если б не память, Ричард не представлял бы ни где они, ни куда едут. Когда позапрошлой ночью юноша пришел в себя, он мало что соображал. Противно скрипело, сверху кривлялось забрызганное белым небо, а голова была неподъемной. В памяти плавали обрывки кошмаров – девчонка-ювелирша, старческая голова с развороченным лбом, красные пятна на розовом ковре... Били часы, скрипели рассохшиеся половицы, Дикон шел по старому дому и кого-то искал. Нет, он лежал в телеге и смотрел в небо, совсем как рассказывал Робер. Пахло дегтем и лошадьми, телега тряслась, все болело, но боль тоже может сниться. Ричард надеялся на это до последнего, потому что к утру вспомнил. Он убил свою королеву.

Да, он убил и не жалел об этом. Катарина упала на розовый мох и забрала кинжал Алана. Карваль застрелил Штанцлера в его собственном кабинете. Пуля вошла в лоб, но самого выстрела Дикон не видел. Коротышка задел его плечом, почти отпихнул, закричал бывший кансилльер, грохнуло, юноша обернулся, и тут на спину навалился сержант-южанин. Кэналлийцы, «спруты», ублюдки Кракла, а теперь – чесночники... В сказках и балладах рыцари тоже четырежды попадают в плен, а потом воздают врагам четырежды по четыре. В балладах плен вмещается в несколько строчек, в жизни это бесконечные дни, бессилие и память, которая могла бы быть и похуже и поуступчивей.

Ричард не хотел, но вновь и вновь шел в окружении людей Карваля гниющим особняком, лихорадочно прикидывая, как освободиться. Если бы его вывели во двор, если б там все еще стояла Сона, если б удалось ударить Дювье по колену, вырвать палаш и ткнуть остроносого солдата... Леворукий бы побрал высокое искусство фехтования! Оно годится, чтобы гонять Спрута садовыми аллеями, но бесполезно, когда нужно вырваться из солдатских лап, а у тебя ни шпаги, ни пистолетов, ни хотя бы кинжала. Чесночники не оставили пленнику ни малейшего шанса, пришлось смириться и ждать то ли допроса, то ли Багерлее, то ли пули. Чего Дикон не боялся, так это суда, но кто-то слишком хорошо усвоил преподанный Алвой урок – обвиняемый может стать обвинителем, а обвинители – шутами. Ричарда Окделла оглушили, связали, выволокли из города, как какой-то куль, и третий день куда-то везли Надорским трактом.

Где и чем окончится дорога, Дикон мог лишь гадать – с ним не разговаривали даже так, как Варден. За два дня Ричард не увидел ни одного офицера. Конечно, те могли ехать впереди, но тогда были бы слышны команды. Похоже, отряд вел Дювье, один из любимчиков Робера, уже бывавший на севере по делам Эпинэ. Дикон находил этому одно объяснение – Иноходец повторяет выходку Алвы, причем втайне ото всех, возможно, даже от своего Карваля.

Ворон выдворил поднявшего на него руку оруженосца из Талига, даже не переговорив. Эпинэ тоже не стал разговаривать, и Дикон его не винил: сам он, не зная правды, обошелся бы с убийцей Катарины куда жестче. Иноходец правды не знал, но он и не любил сестру так, как любил эту тварь Ричард.

Трясясь между каких-то мешков, Дикон по слову, по взгляду, по жесту перебирал встречу за встречей. Он отдавал Катарине больше, чем жизнь и душу, он пожертвовал Честью, нарушив ради своей королевы присягу, а ведь ей ничего не грозило. Ничего! Коронованная шлюха, словно закатный оборотень, обрекала на смерть всех, кто верил ее слезам, только караулящие на перекрестье дорог твари хотя бы отдаются обреченным путникам. Катарина уклонялась даже от этого, она спала с Вороном по доброй воле и на него же клеветала. Еще бы, ведь Алва знал цену любовнице, потому и не стал мстить оруженосцу. Робер тоже не мстит, но не от знания: Иноходец был всей душой предан Альдо. В память о сюзерене он и пошел против Олларов, к которым переметнулся все из-за той же кузины.

Святой Алан, какая нелепость! Повелитель Молний служит потомкам марагонского бастарда. Служит не так, как Алва, превратившие служение в месть сразу и Франциску, и последнему Эрнани, а признавая право Олларов на Талиг. Последнее бесило почти до слез, хотя от Раканов эориев освободили сами Раканы. Чего удивляться, что Кэртиана отреклась от потомков колченогого труса?! Оскорбить богов можно лишь единожды!.. Знание захлестнуло Ричарда холодным потоком, разбудив страх перед чем-то высшим, тяжелым, требовательным. Нет, это вернувшийся чудовищный взгляд даровал знание и с ним – забытый за два дня человеческих бед холод. Ричард судорожно вцепился в край телеги, ощущая непреодолимое желание броситься назад, но пути назад не было. Во всех смыслах.

2

Три загубленных дневных часа Робер решил загладить письмами. Со смерти сестры прошло больше двух суток, а он так никому и не написал. Арлетта предлагала взять это на себя, но графиня не объявляла себя Проэмперадором Олларии, а Катари была для нее всего лишь дочерью подруги. Тоже умершей. Эпинэ поднял глаза на сидящую напротив женщину, которую уговорил поселиться в дедовом особняке. Не мать, не жена, не сестра и тем более не любовница, но в этом доме при нем других женщин, похоже, уже не будет.

– Сударыня, я напишу Ноймаринену, что не знаю, где находится убийца. Я готов в этом поклясться, но регент мне вряд ли поверит, я ведь просил за Окделла. Последний раз – совсем недавно.

– Рудольф поверит мне, – негромко пообещала собеседница, и Робер понял, что беспокоиться не о чем. – Когда регент тебя узнает, нужда в посреднике отпадет, но пока мое мнение лишним не будет. Что ты еще хочешь сообщить?

– Что кузину из ревности убил герцог Окделл и что без графини Рокслей убийства бы не случилось. Это было стечение обстоятельств, а не заговор.

– Заговора в самом деле не было, – подтвердила Арлетта. Графиня привезла кэналлийское, оливки и даже сыры. Она готовилась встречать новую жизнь, а не провожать мертвых. – Есть вещи, которые не докажешь. Эту тоже не доказать, по крайней мере без Окделла, но не думаю, что дело в ревности. Королеву убил не влюбленный дурачок, а наследник святого Алана. Арно, мой младший Арно, говорил, что Окделл бредит предками и балладами. Это и сделало его страшным.

Робер не понял. Просто не понял, а немолодая удивительная женщина сидела перед ним с бокалом в руках, щурясь на оставшуюся в память о Придде бронзовую змеедеву. Робер прикрыл ладонями глаза, пытаясь обдумать сказанное. Мешала горящая даже сквозь тьму рубиновая звезда в бокале графини и слова, вернувшиеся в память среди срезанных маков. Разбивается бокал... Полночь!

Сейчас почти полночь, и у них в руках бокалы. Сегодня вот-вот станет «вчера», но маятник будет качаться, а вода в Драконьем источнике – петь о лете, до которого остается два дня...

– Робер, – раздалось сквозь монотонный напев, – если ты сейчас же не отправишься спать, я, чего доброго, подумаю, что это ты старше Жермона на десять лет, а не он тебя.

– Неважно. – Глаза на удивление послушно открылись. – Сударыня, если это не ревность, то что?

– Долго объяснять, ты уснешь.

– Нет, – заверил Иноходец, глядя в винный огонь. – Не усну.

– Тогда скажи: если бы Альдо убила не лошадь, а человек, что бы сделал с этим человеком Ричард Окделл?

– Альдо убил Моро.

– Я сказала «если». Ричард постарался бы отомстить, чем бы это ему ни грозило? Как Алан?

– Да... Альдо стал для Дикона всем. Не знаю, как это вышло. Просто не знаю! Я боялся, мальчишка вообще не переживет... Не представляю, что бы с ним сталось, если б не сломанные кости и не переворот. Дикон не мог покончить с собой на глазах у этих... своих вассалов. У Карлиона с Берхаймом, а потом понеслось. Он решил, что вошел в регентский совет. Мы не стали его разуверять, а он думал, что нужен Катари. У бедняги только и оставалось, что любовь... Нет, сударыня, он... убил из ревности.

– У него для ревности просто не было времени. Ну подумай же! Дженнифер Рокслей решила заполучить Окделла, ей мешало его чувство к королеве. Намеки не помогали, а намеки были, можешь мне поверить, только Ричард либо не понимал, либо пропускал мимо ушей. Он вбил себе в голову, что любим. То, что это было не так, видели все. И Дженнифер.

– Это видел даже мой адъютант...

– Дженнифер решила открыть Окделлу глаза и устроить так, чтобы он подслушал разговор королевы и оскорбился или был оскорблен. Графиня все обдумала: выговоры, которые получали излишне навязчивые дамы, удержат их в свитской гостиной, а страх нового выговора не позволит задержать близкого друга королевы. Окделл окажется в приемной. Один. Задняя дверь кабинета заперта намертво, но он бывал в малом будуаре и знает, что в кабинет можно пройти еще и оттуда. Будуар открыт – женщина просто не может задвинуть засов. И отодвинуть тоже.

Гость беспрепятственно попадет из приемной в будуар и окажется перед еще одной дверью. Эта дверь запирается только со стороны кабинета и, скорее всего, будет закрыта. Влюбленным свойственна робость. Молодой человек постучит не сразу, он будет прихорашиваться, подбирать слова, услышит голоса и вряд ли устоит пред искушением узнать, не о нем ли речь.

Разобрать, о чем говорят за дверью, можно. Особенно если говорят не у стола, а в креслах у камина. Как мне сказали, последнее время Катарина принимала посетителей именно там. Это знали все, и, разумеется, это знала графиня Рокслей. Если бы разговор, паче чаяния, шел в самом будуаре, гость мог просто встать в приемной у стены, портьеры скрыли бы его от собеседников. Думаю, Дженнифер задержалась именно там, когда Катарина говорила с духовником. Полученная выволочка натолкнула мерзавку на еще одну мысль: застав Окделла за подслушиванием, Катарина скажет резкость и ему, а много ли нужно обидчивому молодому человеку, чтобы отправиться доказывать ей, что она ему не нужна?..

Раньше Дженнифер в определенном смысле могла опасаться баронессы Капуль-Гизайль, теперь эта опасность отпала. Единственной дамой, готовой утешить больное самолюбие Ричарда, осталась она. Думаю, охотница собиралась впустить добычу в приемную, когда с королевой будешь ты. Вы так или иначе коснулись бы регентского совета и судьбы герцога Окделла. Остальное доделали бы воображение и оскорбленная гордость, а дальше ссора, обида и утешительница...

– Лэйе Астрапэ, так и было!

– Нет, не было. Конечно, я могу ошибаться... Почему Катарина приняла Штанцлера?

– Он настаивал, сестра просто не выдержала. Трудно объяснить. Катари знала Штанцлера с детства, даже помогла ему бежать... Сестра однажды сказала, что чувствует себя... овцой, которая ненавидела собак и пастуха и мечтала убежать в лес к свободным волкам. Потом она встретила свою мечту... Она поняла многое, и цену Штанцлеру тоже, но выпустить человека, любого, из Багерлее и тут же вернуть в тюрьму слишком жестоко. Катари оставила все как есть, хоть и признала, что поторопилась... После нашего разговора она запретила старой гадине покидать дом Окделла.

– Окончательно судьбу Штанцлера должен был решить новый регент?

– Да.

– Гусак не мог не понимать, что скоро его как следует прокоптят, и был слишком умен, чтобы пытаться сбежать от Карваля. Последней надеждой Штанцлера оставалась королева, вернее, ее прошлое. Он добивался встречи, добился и остался ни с чем, иначе не рискнул бы удрать от охраны и забраться в свой особняк. Надо думать, там было спрятано что-то, что могло сделать Катарину сговорчивей. Налей мне воды, пожалуйста, я давно столько не говорила...

3

Над валунным лугом висела тишина. Выползший из речки туман обвивал тележные оси, становилось зябко. Не холодно, а именно зябко и неуютно. Если б Ричард позвал, кто-нибудь наверняка бы подошел и даже швырнул с телеги второй плащ. Именно поэтому Дикон и не просил – уважение к себе рождается из умения терпеть. Почти летний луг – это не лаикская галерея в разгар зимы. Юноша поежился, кутаясь в солдатскую тряпку, и поднялся – чесночники стерегли пленника по-своему. Не было ни цепей, ни веревок, наоборот – у Ричарда отобрали сапоги, чулки и все ремни. Унизительная нелепость угнетала сильнее затекавших от сидения мышц и вонявшего чесноком варева. Знай Эпинэ, что вытворяют его люди, он бы спустил с Дювье восемь шкур, но Иноходец вряд ли внятно объяснил подручным, что от них требуется. Велел доставить герцога Окделла к дриксенской или гаунасской границе и успокоился. Ричард подозревал, что его оставят не только без лошади и оружия, но и без сапог, а украденное разделят между собой или продуют в кости. Гаденькая месть юга северу, гаденькая и безопасная. Повелитель Скал не станет сводить счеты с солдатней, разве что, встретив Иноходца, со смешком пожалеет о перчатках и шейном платке, хотя нужнее всего сапоги. Ходить босиком было противно даже по мокрой от росы траве, а в предгорьях, где его отпустят, дороги сплошь усыпаны мелкими камешками. В Сагранне Эмиль и тот сменил кавалерийские сапоги на адуанские, с толстыми подметками.

Теперь кавалеристу уже никогда не стать графом Савиньяк, но жаль его Ричарду не было. Человек, оттолкнувший протянутую ему руку, даже не удосужившись подумать, всегда останется вторым, а Лионель... Будь он другим, можно было бы его разыскать, только любимчик Дорака не из тех, кто примет беглеца.

Юноша обошел обернувшихся на звук караульных, те даже не окликнули, просто проводили взглядом. Остальные уже улеглись. Дикон, проведи он весь день в седле, тоже бы спал, но его оставили без лошади. Вообще. Спину полоснул чей-то взгляд. Не часовой, но и не тот, с севера, отвернувшийся от отряда еще на закате. Что ж, кто бы ты ни был – смотри! Дикон распрямил плечи и нарочито медленно спустился к речке.

Сквозь туман рыжим фонарем светил костер, глухо переговаривались коноводы, а кони бродили по грудь в стелящемся над травами мареве. Черные силуэты встряхивали гривами, клали друг другу на спины головы, ныряли в молочные волны и вновь появлялись. Дикон вспомнил Сону и сжал кулаки. Мориску было жаль нестерпимо, отобранные жемчуг и золото не шли с ней ни в какое сравнение. Сона была другом, прошедшим Варасту, Дараму, Святую Мартину и ни разу не предавшим. Ни разу! Юноша все больше понимал Ворона, ставившего Моро выше любовницы. Вряд ли Алва простит Эпинэ смерть коня, но это уже их дело. Повелитель Скал не желает больше слышать о Талиге, у него своя дорога!

4

Водопад ли, источник ли, кувшин ли, вода льется одинаково, льется и поет о лете. Песня воды гасит боль и затягивает память туманом. Туман, песня и радуга, хотя радуга и есть песня.

– Мне кажется, с тебя хватит.

– Нет. Штанцлер ничего не нашел.

– Находку мог забрать убийца.

– Карваль осмотрел все места, где потревожили пыль. Там не было никаких тайников...

– Значит, гусака спугнули раньше времени. Робер, Штанцлер не получил от Катарины, чего хотел. Мерзавец не мог быть уверен, что они встретятся снова, и выложил все карты. Что-то он, конечно, хранил у себя, но я не представляю, чем можно было навредить королеве после всего, что она сделала для Талига. Ей простили бы всё вплоть до покушения на короля, не говоря уж о мелких заговорах. Даже будь Рудольф или Алва вне себя, они бы скрыли свои чувства: Талиг сейчас не в том состоянии, чтобы обвинять Катарину Ариго.

– Штанцлер мог хранить письмо. Личное письмо. – Да, королеву никто бы не обвинил, но Катари ждала любви. Не признавалась в этом, но ждала, и если Штанцлер об этом знал... – Сестра пыталась это скрывать, но она любила Алву, а он... Неважно!

Полночь. Молнию сменила Скала, а бокалы все еще целы. Лето стало ближе еще на один день, но чем ближе лето, тем ближе и осень...

– Пусть будет неважно. – Арлетта Савиньяк тоже смотрит на часы. – Катарина все равно устояла, вдовицу Фарнэби не обманешь. Штанцлер прошел мимо змеюки дважды и второй раз казался изрядно ощипанным. Похоже, королева решила окончательно объясниться с бывшим... наперсником и выбрала время, когда ей никто не помешает. Возвращения Окделла она не ожидала.

– То, что должен был сделать Дикон, взял на себя граф Литенкетте. – Скоро Карваль доберется до Лукка и встретится с Эрвином. Пощадить чувства ноймара Никола в голову не придет. Нет, он, может, и пощадил бы, если б догадывался, только Литенкетте скрывал свою любовь лучше Дикона. – Ричард вернулся раньше времени.

– И тут же помчался во дворец, по-прежнему влюбленный, в этом дамам можно верить безоговорочно. У королевы был Штанцлер, и графиня Рокслей решила, что пора действовать.

Бывшие заговорщики говорят о политике, но если у женщины в голове мужчина, ей кажется, что он во всех головах. Окделл отправился докладывать о своей поездке, Дженнифер предложила заварить розовые лепестки и заварила, сняв при этом язычок с колокольчика. Она ждала ссоры и обиды, после чего наступил бы ее час. Не допив отвар, графиня удалилась в уборную и вернулась с подкрашенным лицом и свежим цветком в прическе. Дженнифер Рокслей охотилась за мужчиной и добилась бы своего, услышь Ричард, как Катарина от него устала, или раскройся обман с регентским советом. К несчастью, собеседником королевы был не ты.

Окделл вошел в будуар, услышал голоса. Дверь в кабинет была закрыта, но если люди ссорятся, они говорят громко, а они наверняка ссорились. Штанцлер настаивал, королева отказывала. Чужих ушей она не боялась – в Парадной приемной никто не осмелится встать у замочной скважины, дамы в свитской гостиной шпионят друг за другом, врач без вызова не войдет, духовник уехал, к тому же и ему, и тебе, и Карвалю удобней пользоваться главной дверью.

Можно только гадать, что привлекло внимание Окделла, подозреваю, что имя Альдо Ракана. Ричард начал слушать и услышал нечто, заставившее его запереть дверь в приемную и схватиться за кинжал. Я думаю, Штанцлер обвинил Катарину в смерти Альдо.

– Сударыня!..

– Я не вижу никакого другого объяснения. Мевен рассказал мне, как все было...

– Да никак, никак не было! Катари потом радовалась... почти радовалась, что Альдо умер, что все кончилось хотя бы для города, но это несчастный случай!.. Если кого и можно обвинить, то Никола... то есть Карваля. Он оседлал и привел Моро, не послав за мной. Любой конник – любой! – понял бы, к чему идет. Они и поняли! Никола, Мевен, Халлоран... Тот даже пытался меня задержать. Я не видел, как Альдо упал, но я видел Моро... Его гоняли по двору несколько человек, не ловили, а гоняли, потому что Альдо шевелился. Они не сговаривались, просто решили, что так лучше для всех, и так в самом деле лучше... В том, что случилось, виноват сам Альдо. И я, потому что не объяснил ему, какой он наездник. Мы еще были друзьями, я должен был это сделать!

– Если наездник или фехтовальщик не понимает, что никуда не годится, ему этого никто не объяснит. Альдо мертв. Кто бы его ни убил, он оказал услугу Талигу, но что, если Ричард услышал о сговоре южанина Карваля с южанкой Ариго? О подрезанной подпруге, раздавшемся вовремя крике, слетевшей вуали? Что, если Катарина призналась или, того больше, бросила это Штанцлеру в лицо? В ответ на напоминание о прошлых заговорах? Довод «я избавила Талиг от узурпатора, теперь мне нечего бояться» производит впечатление.

– Но она этого не делала!

– Тогда почему? Почему нелепый, напыщенный, помешанный на фамильной чести дурак убил двух женщин и старика, за которого только что просил?

– Не знаю!

– Робер, Ричард что-то услышал. Что-то, перевернувшее все его представления. Он решил убить, но убийство беременной женщины и королевы невозможно. Значит, это не убийство.

Алан Окделл ударил кинжалом раненого, который протянул ему руку. Рыцарь не мог так поступить. Рыцарь так поступил, но он не предавал и не убивал, он казнил предателя и убийцу сюзерена. Нынешний Окделл слышал про это всю жизнь и всю жизнь мечтал о славе Алана. Он запер дверь, вынул кинжал и стал ждать, но Катарина вошла с фрейлиной. Они удивились, но и только. Катарина села в кресло или собралась сесть. Окделл заговорил, он не мог сделать свое дело молча. Катарина схватилась за звонок, Дрюс-Карлион бросилась к выходу, не справилась с засовом, метнулась к двери в кабинет и получила удар клинком. Потом пришел черед Катарины. Кинжал Алана Ричард оставил в ране как свидетельство того, что это сделал именно он. И того, что это казнь, возмездие...

5

Босые ноги вступили в вязкую холодную грязь, Дикон вполголоса выругался, у костра издевательски заржали. Ричард понимал, что не над ним, но последняя охота подходить пропала все равно. Юноша уселся под корявым деревом, обхватив руками колени, и тут же из зарослей выступили две стройные фигуры. Блеснул эфес шпаги – святой Алан, в отряде все же были офицеры. Ну и дряни!

– Здесь не нужно приглашение, – сказал первый. – Нет, здесь не нужно.

– Я вас и не приглашаю, – отрезал Ричард.

– Это неважно. – Второй – черный олларианец! – вышел из тени, и Ричард узнал отца Германа! Рядом стоял Паоло в том же платье, что и прошлый раз. Сны, покинувшие юношу зимой, возвращались кошмарами или бредом, но в этот раз Ричард даже обрадовался. Ему все-таки удалось уснуть назло корчащей роже судьбе.

– С тобой тяжело говорить, – Паоло присел рядом, – и почти незачем, но тебе придется вернуться.

– Не жди помощи. Открой дверь первым, тогда ты можешь успеть. – Олларианец не садился. Четкая черная фигура ниже колен расплывалась, становясь призрачной: туман пробрался даже в сон.

– Смешно, что вы пришли именно сегодня. – Дикон рассмеялся. Он предпочел бы говорить с Рамиро и еще раз ощутить вкус «Черной крови», но сны не выбирают.

– Мы не можем войти в город, – объяснил Паоло, – больше не можем. Ты – другое. Рыцарь всегда войдет к своей королеве. Рыцарь будет ей служить.

– У Окделлов одна королева – Честь. – Он опять говорит с собой о том, что хочет забыть, но пока не может. – То, что я сделал, я сделал ради Чести.

– Неважно, тан. Недавние деяния ничего не изменили. Ты избрал королеву не сейчас. Она тебя призовет, и ты придешь. Если будешь.

– Лучше, если будешь, хотя было бы лучше, если б ты не был. – Приди они наяву, Дикон отобрал бы у родича Алвы шпагу и увел лошадь... Робер хочет, чтобы он уехал из Талига, он уедет! В Гаунау. Союзники отца помогут и сыну. Эгмонт Окделл не принял бы помощь из недостойных рук.

– Вы так и не видите очевидного, – сухо сказал олларианец. – Тяжесть камня и бесформенность воды – это ужасно, но королева будет ждать. Ваша королева. Не предайте хотя бы ее.

– Это она предала. – Он бросил это Катари в лицо, он повторит то же самое хоть Леворукому. Герцог Окделл свободен от любви, свободен от всего! – Она лгала, господа. Лживая шлюха прикидывалась святой! Ей не место на троне. Я горжусь тем, что сделал, и я бы сделал это снова... Эпинэ трусит, как трусил всю жизнь, он боится меня судить, боится, что я скажу правду об этой дряни... О том, какой она была на самом деле. Шлюха на столе... Жаль, я не могу сделать с ней то, чего она заслужила, и сказать, что бывают яблоки и получше, а они есть!.. Жаль, если ее сделают святой, но я еще вернусь и объясню всем, кто она такая!

– Да, ты вернешься, – кивнул Паоло, – ведь твоя кровь принадлежит твоей королеве. Она тебя не выбирала, ты выбрал ее. Ты клялся, ты вернешься...

– Я не выбирал шлюху! – крикнул Ричард. – Моя кровь и жизнь принадлежат Чести!..

– Нет, тан Окделл. Вам нечем клясться третий раз. Горячая кровь отдана, холодная кровь отдана. Третьей не бывать. Вы сказали, вас слышали. Все, что вам осталось, – не забыть сказанного вами же.

– Окделлы ничего не забывают.

– Только клятвы и добро.

– Добро? Какое добро?! У добра слишком много яда, чтобы его забыть... Я уже расплатился со святой шлюхой, расплачусь и с другими! Со всеми, кто меня предал...

Он спросит за все, но сперва нужно выжить и вернуться. Дриксенцы и гаунау схватились с ноймарами, вот она, война Окделла. Не за Марагону и не за Хексберг – за щит Манлия. Дриксенцам придется повернуть на Ноймар. Круг еще не закончился, и он принадлежит Скалам.

– Круг еще не кончен, слышите, вы! И он мой!

– ...Чего разбазлались?! Никак, гадюка?

Грубый, злой голос. Туман. Вода. Тускло светит рыжий костер, по белому лугу бродят темные лошади. Олларианец и однокорытник вернулись в сон...

– Эй, че у вас там?

– Да ничего... Кабанчик орет.

– Ясное дело, – долетает из тумана. – Совесть нечистая, вот и орет... Обен, ты, что ли?

– Я!

– Шел бы ты спать, а я погляжу, все одно разбудили... Кошка уже эвон куда взобралась, через полчаса так и так караулить...

Глава 6
Восточная Гаунау Черная Алати

400 год К.С. 24-й день Весенних Молний

1

Тени стали совсем короткими, солнце весело сияло прямо над головой. Последний день весны... Весна и война, вместе они нелепы, наверное, поэтому люди видят только войну.

– Это может быть хитростью, призванной выиграть время для подготовки очередной ловушки, – в очередной и, вероятно, в последний раз предупредил начальник штаба.

– Может, – пожал плечами Савиньяк и вскочил в седло. Хеллинген отвернулся и принялся что-то выговаривать командиру васспардских кирасир. Время подходило к полудню, до встречи оставалось четверть часа и четверть хорны. Хайнрих искал встречи с Проэмперадором Севера, Лионель был на таковую согласен, Айхенвальд с Хеллингеном – нет, но решали не они. Савиньяк ответил «да», и война задремала. Гаунау стояли на прежнем месте, в этом Рединг был готов поклясться, и клялся. Талигойцы, не теряя времени – потом «медведи» могли его и не дать, – сооружали полевые укрепления вроде тех, что так пригодились при Альте-Вюнцель, а фок Лауэншельд и Хеллинген утрясали кучу неизбежных при таких переговорах мелочей. Лионель почти не вмешивался: то, что предлагали гаунау, почти исключало удар из-за угла, а встретиться и лично посмотреть на врага, тем более на такого, было в любом случае полезно.

Маршал первым послал коня на ведущую к месту переговоров тропу. Над головой нависал Летний Излом, и мысли сами собой сворачивали на костяные деревья, бергерские поверья и прочие прелести. Хайнрих пожелал говорить после обвала – гнался, гнался и вдруг остановился. Это могло быть связано... Это должно быть связано, потому что просто так «медведи» добычу не выпускают.

– Мой маршал, они ждут.

– Кто был первым?

– На открытое пространство мы вышли одновременно.

– Отлично.

Хайнрих привел с собой два полка, Лионель удовлетворился гвардейцами Мениго. О том, что долина Рачьего ручья будет набита «закатными тварями» и егерями, никто не договаривался: обе стороны полагали разведчиков естественным дополнением пейзажа. К слову сказать, изумительно красивого. Маршал неспешно поднял трубу: гаунау стояли на виду, и пехота, и конница. С развернутыми знаменами, ровными рядами. На строго оговоренном расстоянии от брода. И еще у самого берега виднелась цепь егерей, эдакое отражение гарцующих на «талигойской» стороне «фульгатов».

Странно ровный для этих мест луг, надвое рассеченный широким ручьем. Костяная ива в Рафиано стоит в похожем месте.

– Уилер, тут в самом деле водятся раки?

– Мой маршал...

– Когда будете снимать дозоры, не забудьте проверить. – Савиньяк поправил шляпу и неспешно выехал из зарослей. Гаунау тоже не стали мешкать. От общего строя сразу же отделились с сотню конных и широкой рысью пошли к берегу, над всадниками реяли королевский штандарт Гаунау и большое серое полотнище. Добрались до широкой луговины в паре сотен бье от воды и встали. Чужая труба звонко сыграла что-то не слишком быстрое.

– Вот сейчас и узнаем, чему мы обязаны неожиданной передышкой. За мной, господа. «Идем с миром».

Талигойский трубач оглашает окрестности непривычным ему самому сигналом, Сэц-Алан поднимает наскоро сделанный серый флаг. Кавалькада перестраивается, дальше уместен церемониальный шаг. Грато не зря два года служил капитану личной охраны его величества Фердинанда, он знает, как себя показать. Сам Лионель под столичным седлом ходил дольше и – сейчас он отчетливо это понял – отнюдь не хотел возвращаться. «Торка молодит, Оллария старит», – повторял, возвращаясь к своей войне, отец. До того, что убивают обе, новый граф Савиньяк додумался сам.

Еще один зов трубы. Две кавалькады, одна против другой, и Рачий ручей между ними. Переправа легка и неопасна, это успели проверить уже раз шестнадцать.

– Сэц-Алан, передайте штандарт Уилеру. Уилер, Давенпорт, со мной. Остальным стоять.

– Мой маршал...

– Стоять, господа!

Шагом к журчащей сверкающей ленте. Если он прав, подвоха не будет, если ошибся, нынешние позиции на Кребсхюгель лучше тех, что были к началу перемирия, а пистолетный залп через ручей еще не смерть. Шагом, Грато, шагом...

Бурая шеренга за текучей водой расступается, пропуская всадников в темно-зеленом. Тоже троих! Ронсвикцы, и какие! Со стороны зрелище, должно быть, изумительное: три талигойские борзые и три гаунасских кабана... А Хайнрих, ничего не скажешь, хорош даже между своих полковников. Последний король-воин Золотых Земель – это почти что последний дракон! Грузная фигура медленно поднимает руку, и полковники придерживают коней. Первым рискнул талигоец, первым отпустил свиту гаунау.

– Господа, вы мне больше не нужны. Все в порядке.

Да, теперь ясно, что все в порядке. Хайнриху нужен этот разговор, Савиньяку тоже.

– Вы хотели меня видеть, ваше величество? – Гаунау писал на талиг, талигоец ответил на дриксен. – Я здесь.

– Я вынужден видеть вас здесь, потому что не хочу видеть вас вообще. Мы – воины, а не болтуны, и нас никто не слышит. Предлагаю обойтись без дипломатии.

Предлагать обойтись без дипломатии – уже дипломатия.

– Нас слышат Создатель и Леворукий, но это неважно, ведь они читают в сердцах. Вы не хотите меня видеть, но вы хотите мне что-то сказать. Я весь внимание.

2

Вылезший прямо на дорогу дуб был роскошен. Толстенный, он казался приземистым, хотя и превосходил ростом окрестные деревья, тоже немалые. Марсель восторженно присвистнул. Рокэ молчал, как какой-то сундук; прихваченный на морисском линеале старец с таким взглядом, что наследник Валмонов не полез под стол только благодаря папенькиному воспитанию, держался в середине кавалькады, а спать к полудню расхотелось. Путешествие становилось скучным, и тут навстречу вышел он.

– Приветствую вас, о будущий шкаф! – поклонился Марсель, глядя на роскошное древо и вспоминая Кракла, который при этом мог бы смотреть вторым глазом на спутника. – Вы будете великолепны и в гардеробной прелестной дамы, и в кабинете умудренного законника или посла. Переродившись и отринув минувшее, вы не вспомните нас, проезжавших под вашими ветвями и восхищавшихся вашей статью и силой натуры, год за годом гонящей от корней к ветвям жизненные соки. Что для вас нынешнего и вас грядущего, резного, мы, лишенные корней и предавшие свое естество, не годные ни на что, кроме бессмысленных порывов и жалких страстей. Скольких нас вы уже пережили и скольких переживете, сменив кору на изысканную резьбу, а весеннее возрождение – на воск и бархат в руках опытного слуги...

– В Черной Алати дубы не рубят, – не выдержал Ворон, а кто бы такой бред выдержал? Разве что засевшие у Коко философы, и то если к ним приставить Котика.

– Я немедленно извинюсь. – Валме еще раз поклонился исполненному равнодушия дереву. – Сударь, вам не стать шкафом, но я вас все равно глубоко уважаю, а вы меня все равно не запомните. Так что продолжайте млеть в лучах на радость тем, кому нечем заняться. Рокэ, мы так и будем мотаться от армии к армии? Я понимаю, ты даешь понять своим генералам, что ничего не изменилось, но неужели тебе не надоело? Конечно, мориски – это занятно, но Савиньяк не знает, с чем это блюдо подавать, а мы его бросили. Вместе с Джильди, дядюшкой Шантэри и дамами... Он казался таким разочарованным, я имею в виду Эмиля.

– Тебя так это волнует?

– Волнует. Кого ты взял с собой? Я его боюсь! Кроме того, мы можем встретить великого герцога Алатского, и что я ему скажу? Что я скажу папеньке, Шеманталю-старшему, Котику, наконец?! Он не поймет ни моего отъезда, ни моего молчания.

– Так ты молчишь?

Это было уже слишком.

– Если человек не знает, что сказать, – возмутился виконт, – он все равно что молчит. Что я знаю, кроме того, что мы в Алате и завтра праздник?

– Сегодня. В Алате празднуют ночами.

– А мы будем праздновать?

– Будем. Что-то еще?

После такого остается не заметить, обидеться или обнаглеть. Марсель не терпел таких вопросов с детства и предпочел обнаглеть.

– При лучшем для нас раскладе мориски уберутся за Межевые острова по тем же причинам, по которым явились, – сообщил он. – Я слышал, как ты это сказал Эмилю, но не понял.

– Странно. – Кажется, Алва начинал просыпаться. – Обычно ты понимаешь больше.

– Мне было скучно, – признался Марсель, – и я уснул. Я ночью иногда сплю.

– Бывает. – Алва тронул своего нынешнего гнедого, вынуждая идти быстрее. – В Зегине, знаешь ли, думают о нашем союзе с Агирнэ примерно то же, что в Золотых Землях, но наоборот. Тергэллах готов представить нас эдакими исполнителями своей воли, которые завершат искоренение скверны, избавив морисков от необходимости с ней соприкасаться. Садр это устроит: ему хватает врагов за Внутренним морем, а вот Зегине придется захлопнуть пасть. Жрецы – чтобы не забивать тебе голову жуткими словами, назову их так – разрешили перейти Померанцевое море, лишь получив доказательства того, что Агарис исполнился скверны. Очень похоже, что так оно и было. Теперь Зегина нашла скверну в Паоне. Это может быть правдой, а может – политикой. Вытеснить «павлинов» с побережья, соорудить там «чумные» заставы, потом разрешить вокруг них селиться, передвинув Межевые острова за море и сделав их только зегинскими, – это заманчиво.

– Папеньке не понравилось бы граничить с морисками, – задумчиво протянул Марсель, – тем более с чужими. Но если мы будем граничить с гайифцами, которые граничат с морисками, может выйти неплохо. Так почему бы зегинцам не искоренить немножко скверны, а нам в это время не навестить фок Варзов? Пока мориски не нарушат еще чего-нибудь.

– Я должен навестить даму.

– Да, ты говорил, – припомнил виконт. – Но разве ты имел в виду не Клелию? Ведь тебе с ней, если я ничего не путаю, должно быть как ни с кем.

– Кто бы спорил? – Алва рассмеялся, и Валме порадовался, что он не Клелия, не зегинец и не его величество Дивин.

3

Кони – серый в яблоках поджарый мориск и могучий, хоть сейчас в артиллерийскую упряжку, гнедой – голова в голову шли вдоль Рачьего ручья. Серый – с талигойской стороны, гнедой – с «медвежьей». Проэмперадор Севера и король Гаунау дипломатично прикрывали друг друга от возможных выстрелов, но Лионель был слабой защитой для Хайнриха. Вдвоем с Эмилем они еще заслонили бы зеленую с золотом тушу, но в одиночку – увольте! Савиньяк улыбнулся. Сегодня он улыбался едва ли не больше, чем за всю текущую кампанию.

– Ваше величество, вы столь живо обрисовали мою змеиную сущность, что я не могу не вспомнить о сущности медвежьей. Я не знаю в Золотых Землях более умного, хитрого и жестокого зверя, а Багряные Земли меня не занимают.

– Вам часто доводилось охотиться на медведей? – Волосы и борода Хайнриха, будь они покороче, вполне сошли бы за медвежий мех, а голос отлично сходил за рык.

– Не могу сказать. – Талигоец сощурился, разглядывая парящую в небе птицу. Не во́рона. – Охоту можно назвать охотой только по ее окончании. К тому же в нашей семье предпочитают иные развлечения, видимо, это связано с изображением на гербе. Я признаю́ охоту лишь ради пропитания или чтобы потеснить излишне расплодившихся диких тварей, но последнее уместней называть защитой. На редкость красивые места... Я рад, что их вижу.

– Вы предпочитаете горы морю? – удивился Хайнрих.

– И вновь не могу сказать. – Рафиано могут говорить долго и обо всем, исключая то, о чем придется говорить собеседнику. – Людям свойственно восхищаться тем, что они видят здесь и сейчас. Сейчас я без колебаний выбираю горы, но вряд ли поручусь наперед.

– Мудро. Мне есть что предложить вам посмотреть в будущем. И я предложу, если сочту нужным, в конце разговора.

– Через полчаса таким аллюром мы достигнем истоков ручья. Лежащие выше пейзажи не столь живописны.

– Это так. – Гаунау остановил гнедого. – Вы в самом деле левша?

– Я одинаково владею обеими руками, но пишу чаще правой. Ваши подданные заблуждаются на мой счет, ваше величество.

– Ваши люди сильно пострадали во время землетрясения?

– Погибло несколько солдат арьергарда. Ваш передовой отряд пострадал сильнее. Примите мои соболезнования.

– Благодарю. Почему вы выбрали ту дорогу, почему выступили раньше времени и почему свернули?

– У меня имелись определенные резоны в пользу именно таких решений. Возможно, те же, что и у вас. Я не так уж хорошо знаю эти горы. Подобные явления происходят здесь часто?

– Нет. Маршал Талига, я предлагаю вам беспрепятственно покинуть Гаунау любой из трех дорог. Вы можете вернуться по своим следам в Кадану, пройти в Бергмарк или же в Ноймаринен. Со своей стороны я гарантирую полную неприкосновенность вашим людям и должное снабжение в обмен на полный отказ от мародерства. Второе мое предложение касается подготовки и подписания договора о перемирии с момента начала переговоров и, самое малое, до конца текущего Круга. Думайте.

– Ваше величество, я не люблю гадать и слишком мало знаю, чтобы думать. Мой ответ будет «нет», если вы не объясните причину своего предложения или если эта причина не покажется мне веской.

– Если вы не уйдете сейчас по доброй воле, вы все равно уйдете. Но не думайте, что вас уйдет много.

– Я это понимаю. Именно это обстоятельство и вызывает у меня сомнения. Я не знаю, когда мой брат получит, если уже не получил, предложение о мире от дожей Бордона, но ни на миг не усомнюсь в искренности «дельфинов».

– Вы считаете «медведя» недостойным доверия?

– Я считаю «медведя» сильным и не считаю великодушным.

– Что ж... Я готов предложить на выбор два объяснения. Первое – после сражений у Ор-Гаролис и Альте-Вюнцель я пришел к выводу, что поддержка Дриксен в нынешней войне приносит моей державе вред. Второе объяснение – это объяснение варварского короля. Если угодно, «медведя». Я предлагаю Талигу мир, потому что я так хочу.

– Этого мало. Вред Гаунау в данной войне нанес не союз с Дриксен, а передача командования союзной армией принцу Фридриху. С его устранением положение в корне изменилось. Что до желаний, то у государей они меняются так же, как у простых смертных. Я не могу покинуть Гаунау на таких условиях, и я не покину, каковы бы ни были мои потери.

Просить короля Гаунау подумать Лионель счел излишним. Сейчас решалось все, вернее, решалось, случаются ли чудеса, потому что предложение Хайнриха изрядно на таковое смахивало. Если король не прояснит свои резоны, игра в «догонялки» продолжится до осени или до смерти. Маршал Ли ослепительно улыбнулся и похлопал застоявшегося Грато по бархатистой шее. Стоять на месте или продолжить катания, решает король и хозяин, маршал Талига всего лишь выберет между войной и перемирием. Хайнрих что-то буркнул и развернул гнедого. До места, с которого началась «прогулка» и где ждут свиты, шагом около получаса. Рысью в два раза меньше.

– Какие гарантии вам нужны? – Хайнрих предпочел шаг. – Слово обесценено. Не по нашей вине, но обесценено.

– Ваше величество, вы назвали себя варварским королем. Если я воспользуюсь этими словами, не будет ли это оскорблением?

– Вы об этом спросили, значит, не будет.

– Вариты пришли в Золотые Земли, приняли эсператизм и разделились на дриксов, каднов, гаунау, марагов и бергеров. Мы, жившие здесь, приняли эсператизм и разделились на тех, о ком сейчас речи не идет, гайифцев и талигойцев. Талигойцы в силу определенных причин отказались от эсператизма. Для Гайифы вы единоверцы и союзники, но варвары. Мы для Гайифы – враги, еретики и, согласно изысканиям особо усердных... историков, тоже варвары. Бергеры и мараги – наши союзники и ваши кровные враги, но при этом ваши же родичи. Я все еще никого не оскорбляю?

– Я решу позже. Сейчас я слушаю. Говорите.

– Извольте, ваше величество. В сложившемся положении я не могу верить эсператисту и союзнику Гайифы и Дриксен. Эсператисты отпустят грехи благочестивому королю, нарушившему слово, данное еретикам. Но я могу поверить варвару, который помнит то же, что и пришедшие со мной бергеры. Мой регент в тяжелом положении, я не вправе допустить ни усиления давления на перевалы, ни присоединения войск Гаунау к армии маршала Бруно. При этом мир с Гаунау Талигу выгоден, хотя, если потребуется, мы сможем и будем воевать сразу и с Дриксен, и с вами. Я не собираюсь врать, что буду счастлив умереть среди ваших лиственниц, но при необходимости я на это пойду.

– Необходимости нет. – Хайнрих вновь остановился. Положительно, он не мог вести переговоры на ходу. – Говорили ли вам бергеры, что вариты в конце Круга избегали не только войн, но кровопролития вообще?

– Да, они говорили, что так было.

– Мне не нравится, когда трясутся мои горы. – Когда Хайнрих смотрит в упор, становится неуютно, особенно если ты не привык смотреть в глаза... зверю. – И еще меньше нравится, если это происходит в том числе и по моей нерадивости. Я не знаю, правы ли были мои предки, и не желаю доказывать их правоту ценой своей армии и своего королевства. Мы успеем вернуться к нашим войнам через год или позже. Если захотим. Я готов дать слово варварского короля. Его не нарушали из боязни погубить свой род и свой дом. Потом его перестали давать, но молчать – не значит забыть.

– Слово должно встретить слово. – Все это полная дикость, но костяные деревья над текущей водой стоят и по сей день. Они стоят, а Надор исчез. – До Эрнани Святого у нас имелись свои клятвы. Не у всех, но мой дом вправе клясться кровью, и я готов это сделать. Как варвар. Завтра – подходящий день для клятв. Манлий Ферра заключил договор с агмами точно в полдень первого дня Летних Скал у текущей воды. Они сказали, их услышали.

Хайнрих шевельнул губами, и Лионелю подумалось, что король повторяет про себя произнесенные врагом слова. Его величество казался именно таким, как Савиньяк и представлял, и маршалу внезапно захотелось узнать, написал ли Хайнрих Готфриду о выходках Фридриха, и если написал, что именно. Будет забавно, если настоящее письмо совпадет с выдуманным...

Гаунау выпрямился в седле.

– Мы поверим друг другу! – рявкнул он. – Договор следует составить и подписать, и мы его составим и подпишем, но бумага горит, а клятва держит. Варвар не обманет варвара и память предков. Завтра в полдень на переправе. Я сказал.

– Я услышал и подтверждаю. Завтра в полдень.

Глава 7
Талиг. Хексберг Дриксен. Шек Талиг. Оллария

400 год К.С. 24-й день Весенних Молний

1

Вальдес свалился на голову именно тогда, когда обещал, – ни днем раньше, ни днем позже. Вернувшись с «Акулы», Луиджи обнаружил хозяина восседающим на краю стола и сосредоточенно разглядывающим снятый с пальца изумруд.

– Что мне пишет дядюшка Везелли? – Кэналлиец вернул перстень на место и потянулся. – А он пишет, потому что не писать не может...

– Ротгер! – В присутствии Вальдеса Луиджи стремительно отвыкал удивляться, но адмирал выходил в море, и фельпец вспоминал, что люди имеют обыкновение ходить вверх головой, а сидеть на стульях и креслах.

– Ну, Ротгер... – Вице-адмирал потянулся еще раз. – Как тащить в мой дом раненых и мокрых, так ты первый, а как прочитать письмо или поцеловать девушку, так не докличешься. А еще почти герцог...

– Девушку? – не понял Луиджи. – Почему я должен целовать твоих девушек?!

– Мои девушки целуют сами, а наш долг – целовать девушек, которые сами это сделать не в состоянии... Обед сейчас подадут, сколько съешь – все твое, но ужина не будет: с полным животом на Горе делать нечего.

– Я не собираюсь ни на какую гору!

– Собираешься. А не пойдешь ты, придут к тебе, вернее, за тобой, только меня, уж прости, дома не будет.

– Кто придет?!

– Тетушка Везелли. – Вальдес вытащил из кармана что-то золотистое и бросил через всю комнату на подоконник. Луиджи вгляделся. Ожерелье, кажется, янтарь.

– На ваше дерево я не полезу.

– Тебя кто-то просит? Ты навещал нашу баронессу?

– Нет! Сколько можно тебе повторять, что я не собираюсь...

– Свинья. Ей хуже, чем тебе. Она страдает, даже когда ест, а ты, мой друг, когда ешь, не страдаешь. Особенно если перед тобой бергерские пироги. Это значит, что девушку надо спасать больше, чем тебя. Но не сегодня.

– Лучше расскажи, как сходил, – вильнул в сторону Джильди. – Как поживают «гуси» и когда наконец найдется дело нам с Рангони?

– «Гуси», мой друг, сидят на берегу и квохчут. Мы забрались далеко за Метхенберг, потом развернулись и прочесали побережье. Брали все, что попадалось, а попадались сплошные купцы, даже неприлично. За два месяца – парочка фрегатов, и все! Офицеров прихватил сюда, толку-то: северяне еловые, только что от пиратов, понятия зеленого ни о чем не имеют. В общем, в море ловить было нечего, а из Метхенберг и Ротфогеля дриксов не вытянуть. Я болтался на виду и там и там, хоть бы одна гусятина из гавани вылезла!

– Они хотели, чтобы ты подошел поближе.

– Мы и подойдем. – Глаза Вальдеса мечтательно сощурились. – «Девочек» уважим, а потом и гульнуть не грех. Ноймаринен желает учинить на вражьем побережье разгром, и альмиранте учинит. Все готово. Метхенберг, может, и не возьмем, но остальное – наше!

– Так ты от адмирала?

– От Дитриха. Это ты все в дом волочешь, а мне здесь дриксы без надобности. Пусть с ними кузен возится, он комендант, ему положено. Кстати, из Эйнрехта ничего не слышно?

– Нет, вроде, только из Олларии, но это уже не новости.

– Не новости... – задумчиво повторил Кэналлиец. – Чужие лошади и чужие города – это смерть... А смерть – это глупо, особенно не в бою.

2

Пистолеты в самом деле были, причем именно морисские – Мартин не умел врать от начала и до конца, а мнение племянника его и прежде заботило. На оружие охотник денег не жалел, однако желал за них получать лишь самое лучшее или самое редкое. Руперт с сомнением сперва глянул на бойкого торговца, затем на дядю. Раньше лейтенант с радостью щегольнул бы осведомленностью, теперь хвастовство иссякло: адъютанту Ледяного не к лицу выказывать кэналлийские знания, особенно перед судом.

– Я решу завтра. – Не дождавшийся ответа Мартин поднялся, послав нежный взгляд раскинувшимся на вишневом бархате красавчикам. В ответ крайний пистолет призывно блеснул, словно женщина улыбнулась.

– Конечно, господин Фельсенбург! – закивал негоциант, укутывая сокровище. – Только, если это возможно, я хотел бы получить ответ утром. Барон Цвайфельхафт мечтает об этой паре. Конечно, я никогда ничего не сделаю в обход Фельсенбургов, и барон это знает, тем не менее...

– Тем не менее барону придется подождать нашего решения, – не выдержал Руппи, ибо хорошо перевалило за полдень, а дядя еще собирался взглянуть на рогатины.

Торговец подобострастно улыбнулся – брат герцога так и останется графом, молодой Руперт станет братом кесаря. У кого он станет покупать оружие? А ведь станет! Все Фельсенбурги любят железо... Руппи усмехнулся чужим мыслям и снова сдержался, хотя шутка о том, что морисское оружие надо покупать у Кэналлийца, так и лезла на язык.

– Ну? – оказавшись в седле, вопросил Мартин. – Что скажешь? На первый взгляд хороши. Можно было не мотать душу человеку, а сразу проверить бой...

Всё. Бедняга уже не мыслит себя без подмигнувшего ему оружия. Охотнику не до Олафа и не до Гудрун, дожить бы до утра и примчаться в Шек с деньгами, так стоит ли топтать нарождающуюся любовь? Сто́ит, потому что дядя достоин лучшего, и это лучшее он получит. Контрабандисты никуда не делись...

– Мартин, конечно, твое дело, но я бы их не брал. Оружие, безусловно, достойное, но не лучшее.

– Почему? – недоверчиво уточнил дядя и чихнул. Он часто чихал от солнца. – Лично я не заметил ни единого изъяна!

– Золотая насечка. Мориски все делают на совесть, но то, что они делают для своей войны, лучше того, что делается для чужой. Шады не терпят излишеств, но знают, что в Золотых Землях падки на роскошь, вот и украшают то, что идет на продажу. Чаще всего золотом и теми камнями, которые сами называют бессмысленными.

– Ты точно знаешь?

– Точно. Я видел настоящее морисское оружие. Оно очень простое, и оно редкость даже в Талиге, но достать можно. У кэналлийцев.

– Шварцготвотрум! – разочарованно ругнулся дядя, и Руппи решил не откладывать с контрабандистами. – И все равно хороши, зверюги! В конце концов, не каждая лиса – седая. Я их, пожалуй, возьму, хотя, конечно... Даже не знаю...

Дядя погрузился в привычные размышления. Руппи очень надеялся, что он не забыл про расшатавшуюся подкову, которую придется менять на выезде из городка. Конечно, Франц – не Генрих, но его примутся расспрашивать, и в первую очередь о задержке. Мама так и не поверила, что Гудрун никого не заманивала, а то, что видел он сам, Руппи старался из головы выкинуть. Увы, картина была слишком впечатляющей, и потом о ней то и дело напоминали. Мама, бабушка, бдящие слуги, любопытствующие сестрицы... Зато они почти забыли про Олафа. Еще бы! Разве может сын оружейника тягаться с голой Девой Дриксен и уединившимся с ней братиком? Да еще в глазах безупречно воспитанных девиц.

Мысль вышла странной, веселой и стыдноватой. Особенно для адъютанта, в котором нуждается его адмирал. Руперт почувствовал, что краснеет, и зачем-то подмигнул шедшей навстречу хорошенькой мещанке. Та улыбнулась и очень мило присела.

– Руппи, – внезапно буркнул дядя, – слушай, что вы все-таки делали в библиотеке? То есть почему она была без ничего, а ты... Даже не знаю...

Лейтенант утратил дар речи, и хорошо, потому что сказать было нечего. Осталось пожать плечами и, уходя от ответа, развернуть коня к церкви Святого Руперта.

3

О чем только не передумаешь на похоронах и свадьбах, если ты не в горе и не в радости, а просто торчишь на виду с приличествующим случаю выражением. Арлетта Савиньяк думала о кардиналах, двух черных и высоких и одном маленьком и сером. Против маленьких мужчин графиня была предубеждена с юности, хоть и понимала, что высокий красавец может оказаться и мерзавцем, и дураком, и слизняком. Покойный Альдо, дриксенский Фридрих, Лансар, Карл Борн... Никто из них не был обижен Создателем, или все-таки был? Недомерки души тоже недомерки, просто не сразу заметишь. Карла она так и не разглядела, почему бы не ошибиться и в другую сторону, особенно если Левий не считает себя обделенным. Сан, как и титул и звание, – неплохие каблуки. Молящийся кардинал и уехавший генерал... Первый выглядит естественно, второй – нет.

– Ураторе Кланние, – напомнил о своем хор, – те урсти пентони мэи нирати!

– Мэи нирати, – бездумно повторила Арлетта. Пели в Нохе отлично, а гальтарский графиня знала: в доме Рафиано предпочитали читать Иссерциала в подлиннике.

– О Деторе, вэаон тенни мэ дени вэати!..

Служба завершалась, красивая служба, строгая и печальная, как и положено на четвертый день. Катарина уходила по-эсператистски. Так предложил кардинал, а не сомневавшийся в набожности кузины Робер согласился. Арлетта спорить и не подумала: любая смерть либо примиряет оставшихся, либо сталкивает лбами. Живая королева смогла удержать горожан от бунта, мертвая пусть служит тому же. Примирение церквей сейчас тоже полезно: Левий Талигу нужен, хоть и меньше, чем Талиг оставшемуся без Агариса Левию.

Арлетта сощурилась, разглядывая человека, разговор с которым ей вскоре предстоял. Долгий и наедине, но эсператист слишком умен, чтобы отвлекать графиню Савиньяк в день прощания, а первый шаг должен сделать он. Значит, пока займемся бумагами – Бертраму нужны доказательства допущенных Колиньярами злоупотреблений. Будь Катарина жива, хватило б ее свидетельства, но молодой Придд о безобразиях в Эпинэ вряд ли знает много. Прочая добыча временщиков либо мертва, либо замаралась об Альдо, подтвердив выдвинутые против себя обвинения, хотя вряд ли заговор имел место тогда. Просто Манрики и Колиньяры вознамерились встать вровень если не с Алва и Ноймариненами, то с Валмонами, Савиньяками, Рафиано...

Хор некстати завел о неугодности Создателю мстительных и злопамятных. Графиня поморщилась и, как по заказу, вспомнила последний визит Колиньяров. «Пойми» она намек, Жоан, возможно, и отложил бы прыжок до помолвки дочери, но Арлетта в тот день была не Рафиано, а Савиньяк. В том числе и из-за гадости с книгой... И вообще, она, выходя замуж, обещала не лезть в политику, но теперь впору клясться в обратном. Бертраму, Росио, Ли не разорваться, а сын Жозины слишком... иноходец, чтобы доверять ему волков, какими бы мелкими и дружелюбными те ни казались.

Нет, инспекцию гарнизонов Робер не отменил правильно, но Карваль, тот Карваль, о котором говорил Марсель, не оставил бы Олларию. Он очень серьезно относился к своему великому будущему, этот коротышка, а великое будущее рождается в столицах в те дни, когда требуется выказать незаменимость. Карваль, узнав о смерти королевы, сорвался с места, нашел сдохшего наконец Штанцлера и отправился в провинцию. Это Арлетте не нравилось, но Робер безоговорочно верил бывшему капитану Анри-Гийома, да и с чего было не верить? Вышвырнутый из армии офицерик сперва решил стать генералом хотя бы в Эпинэ, потом вцепился в столичные возможности, при этом привязавшись к господину. Все просто и понятно. Все, кроме скоропалительного отъезда.

Если человек делает то, чего от него не ожидаешь, надо не удивляться и не злиться, а искать причину. Карваль в самый неподходящий момент бросил столицу. Почему? Ответ должен быть, и его нужно найти.

– Лэйе Ураторе! Лэйе Деторе!..

Маленький кардинал начал последнюю молитву, графиня это поняла сразу, хотя на эсператистской заупокойной службе присутствовала впервые. Финал, если к нему подводит умный человек, всегда ощущается, а голос и движения Левия изменились, предвосхищая нечто значительное. Клирик вещал на мертвом языке, который понимали разве что некоторые послы. Эсператизм в Талиге был мертв или очень глубоко спал, только не слушать эсператиста не выходило: Левий встряхнул всех, но тем, кто не понимал по-гальтарски, было проще. Раздающиеся под сверкающими свежей позолотой сводами слова о бренности сущего не вязались с тем, как их произносили. Клирик не сулил блаженства умершей, не напоминал живым о том, что не за горами и их черед, а требовал жить и что-то делать, какой бы болью это ни отдавалось! Мертвые мертвы, они следуют своими тропами к своим вратам отвечать за содеянное и несвершенное, но мы здесь, и никто не отдаст наши долги и не проложит наших дорог... А если кто-то упал раньше времени, да подберет его ношу другой и присоединит к своей. Сильным нести, слабым надеяться на сильных, так будьте же сильными...

– Мэратон! – провозгласил Левий и отступил в тень. Разумеется, он не произнес ничего из того, что ей почудилось. Церковь – это театр, а девице Рафиано во время спектаклей вечно лезло в голову что-то свое, вот и теперь хорошо поставленный голос вкупе с пением и огоньками свечей сыграл с ней очередную шутку. «Сильным нести, слабым надеяться на сильных...» Пожалуй, это надо записать. Пока не забылось.

Глава 8
Дриксен. Окраина Шека

400 год К. С. Ночь с 24-го дня Весенних Молний на 1-й день Летних Скал

1

Последний раз вздохнул орган, старенький священник дрожащим добрым голоском попросил немногочисленную паству думать о Создателе и сверять свои порывы с волей Его, и ушел. Дядя Мартин чихнул и поднялся с отполированной множеством благочестивых задов скамьи, подавая знак племяннику и слугам. Можно было выходить, но Руппи, подчинившись вышеупомянутому порыву, решил порадовать знакомых с детства святых. Мартин пожал плечами и, грозно чихая, направился к выходу. Руппи, торопливо разделив купленные свечки между святым Рупертом, святым Олафом и... святым Ротгером, выскочил на улицу. Начинало смеркаться, и дядя громко – чуть громче, чем требовалось, – напоминал, что герцогиня будет волноваться. Руппи кивнул и вскочил в седло, надеясь на родича, но в глубине души терзаясь сомнениями.

Небольшой отряд буднично порысил к Восточным воротам. Городок незамысловато готовился к празднику. Торговые и ремесленные кварталы весело подмигивали желтыми окошками, пахло сиренью и свежими пирогами. В «Рогатом муже» лихо стучали кружками и распевали о том, как рыжий Клаус выбрал невесту, но никак не выберет новую шляпу. Захотелось свернуть и перекусить хотя бы хлебом с сыром. Руппи оглянулся на слуг, почесал нос, и тут зильбер начал припадать на заднюю ногу – Мартин был не из тех, кто идет за рыбой, позабыв о неводе.

Подкова держалась на двух ухналях ^[28], и расхлябалась она раньше, чем следовало, но бывший адъютант старины Ади не растерялся. На ходу меняя диспозицию, он спешился и крикнул на помощь Франца. Мамин соглядатай воочию узрел почти отвалившуюся подкову и, сетуя на нерадивость ни в чем не повинного конюха, повел зильбера к кузнецу. Второй надсмотрщик с тоской взглянул на вывеску и повернул к воротам – предупреждать герцогиню о коварной подкове. Остальные, сияя, заворачивали к «Рогатому мужу» – Мартин решил использовать задержку для ужина.

– Мы еще успеем съесть заячье рагу, – с довольным видом постановил охотник. – Или тебе кусок в рот не лезет?

– Лезет, – не стал кривить душой Руппи, – и даже не один. Вот перед боем я есть не могу.

– Перед боем есть вредно, – одобрил дядя. – Хуже нет получить пулю в набитое брюхо. Тут, между прочим, есть второй выход – муж, он не просто так рога отрастил. Поедешь на Крабе, он двужильный, даром что бочить любит. Нипочем не догадаешься, что красавчик к бойням и обратно мотался, а не сено хрумкал.

– Я быстро...

– Ты? – возмутился Мартин. – Так я тебя и пустил!

– Да что со мной случится?

– С тобой – ничего, а со мной, если ты с Олафом в Эйнрехт удерешь, будет. Даже не знаю...

– Какой Эйнрехт?! Мы же не должны видеться до суда.

– Это ты сейчас помнишь, – отрезал охотник. – А поговорите – и забудешь.

...Когда, расправившись с рагу и обсудив таки библиотечного Фридриха, они выбрались из кабачка, стены складов и мастерских почти слились с ночной тьмой. Луна, как нарочно, шмыгнула в облака, но Мартин в потемках видел едва ли хуже кошки. Руппи оставалось лишь держаться рядом. Выехать из города труда не составило: стража в Шеке у ворот появлялась лишь во время ярмарок – собирать пошлину. Пару минут рысью вдоль стены, и вот она, развилка, прямо – Фельсенбург, направо – бойни.

– Мы не рано? – шепнул Руппи, тщетно вглядываюсь в темноту.

– Вовремя, – утешил охотник. – Это они, похоже, запаздывают. Не споткнешься? Даже не знаю... Фонарь зажечь?

– Нет, я дойду.

Глаза не спешат привыкать к темноте, но место здесь ровное, утоптанное. Повернуть направо, пройти вдоль забора, пересечь площадку, на которой по осени коновалы осматривают скот... Если Диц все понял правильно, Олаф уже ждет у сараев.

– Фонарь дать? – Забавно все-таки смотреть на всадника с земли, особенно в темноте...

– Обойдусь. А если их там нет?

– Если нет, вернешься в харчевню, а я поищу.

Темнота понемногу распадается на землю, стены и пустоту. Кажется, ближе к забору что-то есть, что-то живое... Нет, тихо.

Руппи поправил шляпу, в последний раз оглянулся на Мартина и пошел по утрамбованной множеством копыт земле, от которой отреклись даже одуванчики. Вот и площадь. На всякий случай положить руку на эфес и замедлить шаг... Впереди вновь что-то шевельнулось. Вспыхнул огонек. Фигура в плаще с капюшоном держит потайной фонарь, чуть дальше, у сараев, стоит кто-то еще, выше первого и как будто худее. Света хватает лишь на то, чтобы вырвать у ночи силуэты, с дороги не увидишь даже отблесков.

Высокая, такая знакомая фигура, еще более знакомо придерживая шпагу, делает шаг вперед. Все в порядке!

2

Ледяной с Дицем шли медленно, старательно обходя всякий хлам, и все-таки Олаф споткнулся – он и до раны видел в темноте не слишком хорошо. Руппи невольно ускорил шаги, почти побежал к своему адмиралу. Звякнуло, весело блеснул каким-то чудом не растаявший снег, заржал убитый по зиме зильбер... Лейтенант обернулся и чуть не налетел на полуразвалившуюся бочку, которую не успел разглядеть. Вот ведь пакость! Преграда плевая, обойти – дело секунды, но рядом еще и камни с кольцами. Привязывать скот.

– Будет весело, очень весело! – Радостный звенящий голосок рассекает тишину. – Тебе понравится... Ты поймешь, сейчас ты все поймешь...

Смех за спиной. Звон. Порыв ветра. Диц хватается за шпагу, Олаф – за голову. Оба замирают. Адмирал с премьер-лейтенантом молчат, молчит и Руппи. Странно и резко кричит невозможная в горной ночи чайка, мимо проносится что-то темное. Летучая мышь? Шляпа! Чья? Издевательский свист ветра подхватывает чужое оханье и сдавленную ругань, мгновенно переходя в вой. Грабители? В Шеке?! Даже не смешно...

На зубах скрипит пыль, какие-то деревяшки грохают о забор, вновь орет непонятная чайка.

– Засада!!! Хельмут, уводи Ледяного! Живо!!!

Фельсенбург прыгает к стене, прикрывая левой рукой глаза от пыльного вихря, а правой выхватывая шпагу. Потому что люди за спиной никак не могут быть друзьями! Кто добыча? Олаф? Они все?! И где Мартин?! Неужели...

Тяжелое тело с неистовой силой врезается в камень слева... Всего в паре шагов. Треск костей пробился даже сквозь завывания разъяренного ветра.

– Чего ты ждешь? Танцуй... Танцуй же!

Сколько их? Не разглядеть... Не меньше четырех... Синие сполохи прорезают темноту, пробегают по гибкому призрачному столбу, что кружит меж рычащих раскоряченных фигур. Некогда любоваться, к бою! Клинок – вперед, быстрый взгляд через плечо... Пусто. Где Олаф?! Только бы послушались, ушли, а с этими... С этими станцуем! Чаячьи крики, синие блики, ветер и схватка в ночи... Отскочить к скотскому камню, не забывая рассекать шпагой тьму, кинжал в левую руку. Теперь он готов. Сбоку кто-то шевельнулся... Шевельнулись. Двое... Бегут на помощь. Проклятие!

– Уходите! Немедленно уходите!!!

Крылатая тень в ореоле синих искр проносится совсем рядом, бешеная звездная россыпь бьет по глазам, вскипают и тут же высыхают слезы. Порыв ветра сдирает с Олафа плащ, почему-то не погасший фонарь выхватывает двоих совершенно незнакомых людей.

Со шпагами в руках они бегут к Руппи. Это охота... охота на Фельсенбурга, чтобы он не добрался до суда, чтобы он вообще замолчал! Ну уж нет! Горечь. Ярость. Память о зимней засаде и что-то еще, недоброе и лихое, подхватывает, обнимает, кружит, бросая в бой, как в танец. Они хотят его убить? Они что-то сделали с Олафом, заняли его место? Их много? Пусть! Это хорошо! Это весело и легко... Обман, чужие шпаги, предательства, что они против синей ночи, против весны, против танца? Звезды прорывают облака, пригоршнями сыплются вниз, тянут за собой лунные полосы... Ветер и звезды, ветер и звезды, ветер и звезды, звездная мгла...

– Ладно, потанцуем... Сейчас! Со всеми. Держитесь, твари!

Грубый стон переходит в придушенный хрип, лязгает о камень упавший клинок, кричит за спиной сумасшедшая чайка. Некогда оборачиваться, да и не нужно – он и так знает, что там – смерть и танец, чужая смерть, не твой танец, твой вот он, с этими двумя. Они украли чужие имена, они искали Руперта фок Фельсенбурга – они нашли. Он нашел...

Сталь в руке, на острие – звезда, они единое целое – Руппи и клинок, Руппи и звезда, а тех, позади, можно не опасаться. Они уже танцуют... В последний раз!

Пинком отправить навстречу более проворному «Дицу» комок из его же плаща, броситься наперерез «высокому». Создатель, это же не противник для хорошего бойца! Даже для приличного...

Неуклюжий, хоть и сильный удар впустую рассекает воздух, утягивая за собой руку. Сейчас... Нет! Не убивать, а то живых может и не остаться. Тогда не осталось... Шпага останавливает полет, замирает, бросается вниз, впиваясь в бедро опрометчивого обманщика. Короткий вопль. Хлещет кровь, звездное сиянье становится неистовым. А вот и она! Во всей красе.

Тогда был снег, сейчас – звезды, а ветер будет всегда... Крылатая, гибкая, она оставляет неуклюжих убийц, вскидывает руки, вынуждая отпрянуть выскочившего из-за падающего напарника «Дица». Этот шпагу держит уверенно, но против ветра он ничто. Обманщик пытается, как только что Руппи, прикрыть лицо рукой, пятится, вслепую рубя клинком перед собой. Это смешно, как же это смешно, но надо очнуться! Это танец, но это и бой... Это бой, но это и танец, и радость, и полет. Вместе с ветром, вместе со звездами, вместе с весной и с ней!

Отшвырнуть с дороги скорчившегося «высокого», подскочить к «Дицу» справа. Нет, это не Вальдес, это даже не Арно... Перехват вооруженной руки вышел на загляденье! Как и удар эфесом по лицу. Оглушенный «Диц» только начинал падать, а Руппи уже разворачивался к сидящему на земле раненому. Так и есть, тащит из-за пояса пистолет... Зараза! Рука со шпагой дергается, опережая мысль, будто сама по себе. Разбойник утыкается лицом в землю. На сей раз беззвучно.

3

Стихло все – и ветер, и схватка. Фонарь по-прежнему горит, светит из вырытого в облаках колодца и луна. Можно различить забор, камни, разбитые бочки и неподвижные груды, несколько минут назад бывшие людьми. Убийцами. Один, два, три... Восемь. Двое подманивали, остальные собирались зайти со спины. Где же они прятались? И что с Мартином?! Мама не может быть права, не может! Дядю застали врасплох, но это еще не смерть... Не обязательно смерть, может быть и рана, и удар по голове.

Руппи до рези в глазах вгляделся в ночь. Никого и ничего... Крикнуть? Неизвестно еще, кто услышит. Мартина нельзя бросать, а «Дица» – упускать. Лейтенант обошел распростертого обманщика так, чтобы не получить от него ногой, и взял за запястье. Жив... Пульс именно таков, как положено мерзавцу, получившему в челюсть. Добавить? Пожалуй... И к тракту, искать Мартина! Напрямик через площадь или вдоль сараев? Стрелять удобней по открытому пространству, пырнуть ножом – у стены. Облачный разрыв зарастает на глазах, обещая исчезнуть совсем, но ждать темноты и раздумывать некогда. И лучше все-таки напрямик.

«Позаимствовав» на всякий случай у «Дица» пистолет, лейтенант бросился через площадь. Сапоги грохнули по утоптанной земле сигнальными барабанами, ну да была не была! В лунном свете переломанные тела казались то разбитыми игрушками, то грудами тряпья. Возле мертвых Руппи не задерживался, заботясь лишь о том, как бы не сбиться с дыхания и не споткнуться. Если Мартин жив и в сознании, он услышит топот, даже если не слышал драки... Как он мог не услышать?! Но охотник не предатель, есть люди, которые просто не могут...

Площадь осталась за спиной, а выстрелы так и не прозвучали. Значит, убийц было восемь. Теперь вдоль забора, тут притаиться проще... Или прыгнуть сверху. Ничего! С одним и даже двумя он справится, это не стая спереди и сзади, а вот и тракт... Три лошади, два тела. Одно на обочине, второе на дороге – у самых копыт... Мертвы? И кто второй?!

Всхрапнул и заржал конь. Луна лизнула лоснящийся бок, зацепилась за стремя. Жеребец спокойно потянулся к подбежавшему Руппи. Знакомый жеребец, даже слишком знакомый. Генрих?! Да... Вот и он сам. Лежит на дороге, сжимая кулак, на костяшках обтянутое кожей боевое кольцо. Тоже знакомое.

Наклониться, пощупать пульс, не найти, поискать жилку на шее. Тело еще теплое, но все кончено. Упал с коня? Только не Генрих. Какое спокойное лицо. Крови нет, а ветер убивает иначе. Нестерпимо громко звякает удилами осиротевший жеребец. Почему он не боится мертвеца? Обыскать? Потом, сейчас – к обочине! Там Мартин, это видно даже отсюда, он... он шевелится!

– Мартин!..

– Не ори... Шварцготвотрум! Где... этот?

– Генрих? Это он?! Как?

– Рукоятью пистолета или чем-то вроде... Даже не знаю... Кошки с ним. Видел своего?

– Нет. Они не пришли. – Генрих – это почти так же страшно, как и Мартин. Мама чуяла беду и подлость, только не с той стороны. – Может, он тебя с кем-то спутал?

– Если бы... Дернуло ж меня посмотреть, куда он показал... Вот и огреб.

Мартин сейчас не помощник, а Генрих был последним и, похоже, главным. Выходит, в Зюссеколь тоже он?! Нет, как хотите, но нет!

– Ты меня подождешь? Мне... надо вернуться к сараям.

– Это зачем еще? Думаешь, они еще придут? – Дядя со стоном уселся и поднес руку к затылку. – Вот ведь скотина...

Бешеный свист ветра, как будто бы выстрел, отчаянное ржание. На дороге! Там опять что-то творится, там опять кричит чайка.

– Сиди! Сиди здесь! – Вернулись убийцы, вернулась и она.

– Руппи...

– Я сейчас! – Шпагу? Лучше пистолет... Сколько же их там? И кто на этот раз?! Ветер впереди уже не свистит, он ревет, как во время шторма. Пыль, облако пыли скрывает танец, мимо проносится ошалевший дядин жеребец, кидается в темноту, исчезает. Крики, хрипы, вой, блеск синей звезды, синие промельки, запах крови и пыли, запах боен... Это и есть бойни, старые бойни у сонного городка. Смерть, тишина и четыре изувеченных тела. Еще четыре... Страшные даже при лунном свете лица. Незнакомые, спасибо и на этом. Дядин зильбер удрал, но Краб на месте, и гнедой Генриха тоже... Заберется ли Мартин в седло? Проклятие, надо же еще и с «Дицем» решить!

– Мартин, ты смож... Мартин!!!

Там же не было, там же ничего и никого не было! Ни ветра, ни убийц, как же так?! Почему?! Руппи еще на что-то надеялся, бросаясь на колени возле лежащего ничком тела. Зря надеялся – охотник был мертв.

4

Положить на одного коня Мартина, на другого влезть самому и вернуться в «Рогатого мужа»... Послать людей за Генрихом и «Дицем», отправиться в замок, объяснять маме про Мартина, про Генриха, про убийц и ночную отлучку... Руперт вздохнул, проверил перевязь и поднялся; вспомнились Придда и длинный барон. Бергер советовал помнить, чему научили в плену, Вальдес не советовал возвращаться... Бешеный чует то, до чего другие доходят разве что умом. Задним. Кэналлиец бы понял про Генриха раньше. Закатные твари, ну почему?! Должна же быть причина, и это не деньги. Он мог предать, мог убить только ради мамы, но это совсем уж невероятно. Выходит, врал Мартин? Но тогда что делал Генрих ночью на дороге с разбойничьим кольцом?

Лейтенант потер голову. Виски начинало ломить. Похоже, он допрыгался до лихорадки, значит, нужно скорее добраться до замка. Там хорошо и спокойно, там могут найтись еще шпионы и убийцы, а могут и не найтись... Наследник Фельсенбурга заставил себя усмехнуться, хотя его не видел никто, кроме лошадей, покойников и вновь выпрыгнувшей из облаков луны, и быстро пошел назад, не позволяя себе перейти на бег и не забывая смотреть по сторонам. Так, наверное, чувствует себя стрела на тетиве лука. Состояние не из приятных.

Ночь молчала. Где-то притаился ветер, где-то могли караулить убийцы. Крыши, стены сараев и трупы стали еще чернее, утоптанная земля и камни слегка серебрились, возвращая луне ненужный им свет. Было холодно, то есть жарко. Руппи в последний раз огляделся и вышел на площадь. Он успел вовремя – «Диц» уже шевелился, слепо шаря руками по земле и при этом пытаясь стереть кровь с лица. Свободные руки такому ни к чему.

«Я полагаю, господин фок Фельсенбург, что вы имеете значительный шанс встретить на родине шутников, которые спросят, чему вас научил плен. И вам следует показать, чему и насколько успешно...» Допрашивать пленников господина Фельсенбурга в плену не учили. Пнув обманщика под ребра, лейтенант быстро связал мерзавца его же ремнем и усадил спиной к стене, потом подтащил фонарь.

– Мы потанцевали, – четко и равнодушно, словно на докладе, произнес Руппи, – теперь мы будем говорить. Ведь будем?

«Диц» бросил пару взглядов вокруг и скосил глаза в сторону угла. Подменыш в самом деле был рыжим, но шрама на ухе не имелось, и на Хельмута он походил, как бочка на цитру.

– Там тоже все кончено, – все тем же адъютантским голосом объяснил лейтенант. – Не надейся.

Рыжий попробовал пожать плечами. Из разбитого носа вновь потекла кровь. Если не заговорит, придется бить. Да, связанного, да, раненого. Речь идет даже не о долге «Ноордкроне», речь идет о жизни Олафа.

– Где премьер-лейтенант Диц?

– Я не стану говорить.

– Станешь. – Ты не палач, Руперт, ты – лейтенант флота, кое-как осиливший трактат по анатомии, но ты сможешь, хотя лучше бы обойтись словами... – Где настоящий Диц и кто вас послал? Считаю до сорока! Думай.

Руппи медленно считал, пленник пытался крутить головой. Он на что-то надеялся, он явно на что-то надеялся! Над миром висела тишина – ни ветра, ни шагов, ни хотя бы мелькнувшей тени, но сзади кто-то возник. Руппи это понял по тому, как напрягся пленник, как недобро и радостно блеснули его глаза. Со шпагой в руке Руперт отпрянул вбок, одновременно оборачиваясь, как учил в Старой Придде Бешеный. Там, где только что стоял лейтенант, торчала чья-то фигура. Офицер. Моряк...

– Ты плохо танцевал, – сказал моряк – и Руппи узнал собственный голос. Это в самом деле был он, Руперт фок Фельсенбург. Второй Руперт задумчиво смотрел на пленника, склонив голову к плечу, а по мундиру пробегали синие сполохи. – Где Диц? Кто ты? Кто тебя звал?

Руперт фок Фельсенбург сжимал в руке шпагу. Руперт фок Фельсенбург, танцуя, вскинул руки и запрокинул голову. Зазвенели дальние колокольчики. Пленник захрипел и забился в своих путах. Двойник Руппи звонко рассмеялся и растолстел.

– Убери, – вырвавшийся из горла убийцы хрип напоминал об удавленнике, – убери... Это... Этого!

– Зачем? – Руперт не понимал ничего, то есть понимал, что убийца заговорил, и плевать, что его заставило.

– Тут скучно... Идем отсюда... Он скажет, и идем... Он не нужен, никому не нужен. Тебе хочется весны?.. Поспеши!

Никого. Пустая площадь, сведенная ужасом рожа убийцы. «Диц» кашляет, словно его душили, и дрожит. Мерзость.

– Кто вас нанял?

– Вы... вы же знаете. Он... он тут был!.. Только что!

Значит, толстяка на площади видели они оба, но Руппи видел его и раньше. Где?

– Кто он? Как его зовут?

– Не знаю, господин... Создателем клянусь, не знаю.

– Он не знает... Ты найдешь, захочешь и найдешь, но зачем? Зачем искать грязь? Оставь... Под твоими ногами будут звезды...

Звезды под ногами... Звезды и ветер, синяя ночь и весна, звезды и ветер, они зовут, они тянут за собой, но еще не время, еще не сейчас!

– Вы собирались меня убить?

– Да, гос...

– Сколько вас было? – Какая же мерзость... Липкая, муторная, зловонная! – Где ваши лошади? Что вы собирались делать потом?

– Лошади в Шеке... У одной вдовы, она ничего не знает. Торн обещал на ней жениться.

– Кто такой Торн?

– Он, – кивок на труп длинного, – звали его так. Сюда мы пешком пришли, зачем нам лошади? Выдадут еще...

– Ты умеешь драться, Торн нет. – То и дело вспоминавшийся Райнштайнер требовал внести ясность во все. – Зачем он вам такой сдался?

– Он из новичков... За сходство с адмиралом взяли. Чтобы ростом и сложением издали сошел. Никого другого быстро найти не удалось. А меня за масть... Сказали назваться Дицем, передать письмо господину Мартину и дождаться ответа.

– Где твой шрам?

– Нарисовали... Хюнтер нарисовал, вожак наш. Он обо всем договаривался.

– Какой он, этот Хюнтер?

– Он... он...

Ражий малый в лихо заломленной шапке машет рукой и исчезает так же внезапно, как и появился, но Руппи успевает его узнать. Один из тех, кто валяется на дороге. Этот больше ничего не скажет.

– Долго, – сетует ночь, – слишком долго... Зачем столько говорить?

– Как вы собирались меня убить?

– Зачем знать? Ты живешь, ты танцуешь, они ушли... Забудь, и идем.

– Говори! Я спешу.

– Мы с Торном подманивали, а ребята на бойнях ждали. Шестеро... Вы еще ничего б не поняли, а они б уже... Навалились бы со спины, мешок на голову, чтоб шума не было и руками не махал...

– Дальше.

– Прирезали бы... А после – тем, что на дороге, занялись. Больше одного не ждали, но на всякий случай четверку у тракта оставили.

– Как вы уговорили Генриха?

– Генриха? – выпучил глаза рыжий. – Какого Генриха?

– Сколько вас было? Сколько всего вас было?

– Нас двое, – принялся считать убийца, – шестеро за забором, доски мы загодя отодрали, как с местом решилось... Ну и четверо на дороге.

– Был тринадцатый. Из замка. Чем его купили?

– Господин! – взвыл «Диц». – Чем хотите клянусь! Не было больше никого!!! Мы ж дюжиной ходим. На счастье...

– Это так, – подтвердила темнота, но Руппи и сам знал, что убийца не врет. Правда была столь же очевидна, как ночь, как звезды, как ветер...

5

Ночь торопила, обещая что-то немыслимое и невозможное. Торопили и Мартин с Генрихом, лежащие в пыли даже без плащей. Торопила стоящая на башне и вглядывающаяся в темноту мама. Торопили слуги в «Рогатом муже», наверняка успевшие обнаружить исчезновение господ. А Руппи стоял над рыжим мерзавцем, уже понимая, что сделает, и еще не решаясь признаться в этом даже себе.

Послушному сыну и внуку следовало ехать в Фельсенбург и предоставить действовать старшим. Руппи так бы и поступил, будь его отцом Рудольф Ноймаринен или хотя бы бергерский барон, но в свою родню Руппи не верил, а маму... маму он просто боялся. Потому что страх за сына превратит волшебницу в стерегущего замок дракона. Мама принесет в жертву не только Олафа, но и кесаря и всю Дриксен, отец отступит и отступится, а бабушка... бабушка может многое, если сочтет нужным, но сочтет ли она нужным помогать Олафу? Рука Руппи невольно скользнула в карман, где лежало письмо. Лейтенант очень надеялся, что фальшивое, – окажись оно настоящим, Олаф мог угодить в такую же ловушку. Диц предателем не был, иначе не понадобился бы двойник, но если Хельмут был гонцом, что с ним сталось?

Единственной ниточкой к разгадке был толстяк с приятным лицом, тот, кто нанимал убийц. Но он вряд ли летал высоко. Так высоко, чтобы наследник Фельсенбургов вспомнил его имя. Какой-нибудь дворецкий или нотариус...

– Ты устал, брось... Идем! Тут скучно...

– Сейчас, – откликнулся Руперт. Вздрогнул и отшатнулся пленник. Одинокий плащ трепыхнулся, взлетел и поплыл к забору, словно научившийся летать скат. Стало смешно. Руппи засмеялся, «Диц» вздрогнул еще раз и что-то забормотал. Молитву... Он, оказывается, еще и верует!

– Идем!

Вернуться в Фельсенбург – значит оказаться в плену. В настоящем плену, куда тебе Хексберг и Старая Придда! Значит, не возвращаться и ничего не говорить. Просто исчезнуть. Для убийц, для шпионов, для мамы... Жестоко? Да, и подло, но мама не оставляет выбора – или кануть в зачарованное озеро, или сделать больно всем, но вырваться. Он и прежде не собирался становиться фельсенбургской елкой или ирисом, просто разрыв выйдет раньше и резче, но на то и война. Не та, когда палят пушки и хлопают порванные паруса, другая, ночная и лживая...

Рука начала затекать, это послужило сигналом. Руперт поискал и подобрал свою шляпу, но тут же бросил – в герцогских одежках до Эйнрехта не добраться. Для начала придется взять плащ и шляпу Генриха, а все остальное менять по дороге. Частями, чтобы не привлекать внимания, но для этого нужны деньги. Мелкое серебро и медь.

Наследник Фельсенбургов поправил шейный платок и занялся трупами. Улов превзошел все ожидания. Убийцы в Дриксен оказались богаче моряков, а скорее всего, молодчики, не доверяя невесте Торна, таскали задаток с собой. Забавно, но выходит почти по их: наследник Фельсенбургов куда-то смылся, никому ничего не сказав. Трупа нет, следов нет... Будут искать хозяева убийц, будут искать Фельсенбурги. Трупы, конечно, найдут, но тут уж ничего не попишешь, прятать слишком долго... Да, ничего не попишешь. Руппи ссыпал последние деньги в самый большой кошелек, заодно прихватив простенький кинжал – не сверкать же фамильным клинком. Оставалось последнее. «Диц». Он мог пригодиться, будь с Руппи хотя бы Генрих и знай мерзавец хотя бы Хохвенде, но тащить за собой связанного убийцу... Это еще глупей, чем взгромоздиться на зильбера и замотаться в трехцветный фамильный плащ.

– Ты не хочешь... И не надо. Иди... Ты иди...

Ветер становится тенью, тень обретает острые чаячьи крылья. Вьются облачные волосы, стройные ножки едва касаются земли. Она не идет и не летит, она танцует...

– Нет, Создатель, не-е-ет!

Такой знакомый звон. Крылатая и юная, замирает, оборачивается. Да, это она. Та, что танцевала на гребне, та, что приходит во сне.

– Уходи... Я тебя найду... Я всегда тебя найду, и мы станцуем... Тебе понравится...

Изломанные тела. Забитые ледяным крошевом рты. Они заслужили смерть, но смерть человеческую. Он и так поступает подло, бросая маму, но это подлость вынужденная, а тут...

– Стой, – велит Руппи, и крылатое создание останавливается. Смотрит голубыми сияющими глазами. Не корова, не лань. Девочка с длинными чаячьими крыльями. Тоненькая, легкая... Смерть. Любовь. Вечность... Они станцуют. Сегодня же, но сперва...

– Ты сегодня уже достаточно молился. Тебя либо услышали и простили, либо нет.

Лейтенант уже две недели в точности знал, где находится сердце. Разбойничий кинжал ударил куда следует.

Часть X
«Суд» ^[29]

Счастье и несчастье человека в такой же степени зависят от его нрава, как и от судьбы.

Франсуа де Ларошфуко

Глава 1
Талиг. Оллария

400 год К.С. 1-й день Летних Скал

1

Графиня Савиньяк удивилась. Очень. И сама же себя за это удивление выругала. То, что она не думала о мэтре Капотте, не означало, что и мэтр позабыл фрейлин, которых обучал доолларовским балладам и основам стихосложения. Арлетта велела провести просителя в бывшую приемную герцогини Эпинэ и – женщина есть женщина – поправила все еще черные волосы.

В том, что бывший ментор решил напомнить о себе приехавшей в столицу значительной персоне, ничего удивительного не было. Увы, значительная персона уродилась слишком несерьезной, чтоб оценить вирши, от которых таяли ее старшие подруги, а потом появился Арно, и стало не до придуманных любовей. Арлетта знала, что ничего не жалевший для наследников Пьер-Луи выписал в Ариго бывшего ритора ее величества, и тот поехал: то ли понял, что академиком без августейшего покровительства не стать, то ли и впрямь искал сельского уединения. Позже Кара предлагала взять Капотту для близнецов, но Арлетта не желала вспоминать о дворе Алисы. Она отказалась, сославшись на Арно, и едва не забыла сообщить ему об этом обстоятельстве. Когда муж приезжал домой, они напрочь забывали о делах, наверное, потому, что случалось это редко. Реже, чем ей хотелось.

– Сударыня, не могу выразить, как благодарен вам. – Высокий белоголовый старик, некогда читавший сонеты о смутной любви, отрешенно поклонился. Создатель, каким же он стал! Хотя и ты давно не смешливая юница в кудряшках. Забавно было бы взглянуть на себя глазами красавца в отставке. Или, вернее, печально, но способствовало бы смирению.

– Я очень рада вас видеть, мэтр Капотта. «Встреча с тенью весны золотой оживляет холодную осень»... Видите, я еще не забыла ваших уроков, но расскажите о себе. Я потеряла вас из виду, когда вы покинули Гайярэ. – И вспомнила о вашем существовании, только слушая о суде над Росио. Вспомнила и подивилась негаданной смелости. А мэтр не на шутку взволнован и смущен. Если он пришел за помощью, он ее получит, нет – тем более нельзя его бросать одного... А почему, собственно, одного? У красавца вполне может быть жена и дюжина внуков. Ну и что, что не сочетается с высокой поэзией? Зато уютно.

– Я давно вернулся в Олларию, сударыня. – Капотта вытащил из-за пазухи плоскую алую шкатулку и открыл. – Я всегда много говорил. Я любил слушать свой голос, но в этот раз... умоляю вас прочесть. Я должен был сделать это раньше... Если б я сделал это раньше, возможно, те, в кого я никогда не верил, пощадили бы тех, кто был мне дорог.

Раньше Капотта ругал учениц за повторение, за оборванные фразы. «Вы можете быть сколь угодно взволнованы, на вашей речи это не должно сказаться. Зеркало не отражает ветер». Только что делать, если ты лужа или море, – разве что покрыться льдом. Она сумела, старый учитель, похоже, нет.

– Мэтр Капотта. Боюсь, я вас не вполне понимаю.

– Я написал все... все. Только прочтите!

– Хорошо, но вы сперва сядете.

– Что?..

– Прошу вас сесть, мэтр Капотта. Хотите шадди?

– Если можно... Я не спал три дня, как только узнал... Я писал и писал... Боялся не успеть. Случается, люди умирают, не сделав, что до́лжно. Я хотел просить приема у маршала Эпинэ, но приехали вы, и я счел возможным... Я видел вас вчера в Нохе, вы стояли совсем рядом с... гробом ее величества. Я безмерно благодарен его высокопреосвященству за пропуск, но на исповедь не пойду. Я был безбожником слишком долго и, уверовав, страшной ценой уверовав, все равно не готов преклонить колени перед свечой... Видите, я опять говорю. Тот, кто всю жизнь проговорил, не остановится никогда, это – клеймо. Вы прочтете?

– Я обещала. Вы хотите, чтобы я сделала это при вас?

– Это не займет много времени. Исповедь принадлежит Создателю. Эта рукопись принадлежит вам и герцогу Эпинэ. Употребите ее так, как сочтете нужным.

– Хорошо, я распоряжусь насчет шадди и начну читать.

2

«Я, Горацио Капотта, магистр описательных наук, находясь в здравом уме и твердой памяти, по своей воле сообщаю всем, кого это так или иначе касается, следующее.

В 356 году Круга Скал я по рекомендации декана факультета Высокой словесности господина Мурье был определен ко двору Ее Величества Алисы. В мои обязанности входили помощь в проведении поэтических состязаний и игр, которые часто устраивала Ее Величество, а также чтение лекций и проведение занятий по истории, изящной словесности и основам стихосложения. Я был молод, честолюбив и легкомыслен, что никоим образом меня не оправдывает, но объясняет мое поведение, обычное для человека благородного происхождения, но не для сына провинциального ликтора, милостью Короны окончившего университет.

Пользуясь благосклонностью Ее Величества, я предпочел забыть о своем положении и не избегал общества фрейлин, искавших со мной встреч по причинам, не имевшим отношения к моим обязанностям. Дочери аристократов могут себе позволить увлечься безродным молодым человеком, если он хорош собой, но молодой человек должен отказаться от предложенной ему чести или же, не чувствуя в себе должной твердости, бежать. Я не сделал ни первого, ни второго, тем самым став соучастником преступления и причиной многих несчастий. Так вышло, что я полюбил, и, мне казалось, полюбил навек.

Забыв не только о своем положении, но и о нравственном долге перед поручившимися за меня достойными людьми, я предлагал своей возлюбленной бежать в Гайифу или Агарию, где надеялся получить место в университете. Каролина Борн, имя которой я не могу более скрывать, понимала всю тщету моих надежд. В ответ на ее сомнения я дошел до того, что обещал укрыть возлюбленную в лесной хижине и добывать пропитание охотой. Каролина была непреклонна – она не желала терять свое высокое положение. Не желала она и прерывать наши отношения, а у меня не хватило мужества сделать это самому.

В 358 году текущего Круга три фрейлины Ее Величества в один день сочетались браком с тремя родовитыми военными. Графиня Борн стала графиней Ариго. Свою помолвку она от меня скрыла. Я узнал о готовящейся тройной свадьбе от слуг и почувствовал себя глубоко оскорбленным. Мои негодование и горе вылились в рондель, который я счел местью. Он в самом деле оказался таковой, став первым звеном злосчастной цепи, оборвавшейся лишь в двадцатый день Весенних Молний текущего года. Я передал свое послание с подкупленным слугой и получил ответ – Каролина назначила мне свидание. Мы встретились в условленном месте, и я обрушил на невесту графа Ариго множество упреков. Я совершенно обезумел, угрожая ей поочередно смертью, самоубийством и разоблачением нашей связи, которая была вполне невинна и ограничивалась перепиской и двумя поцелуями. Я настаивал на немедленном бегстве, а в итоге согласился на тайное венчание по эсператистскому обряду.

Каролина при всем своем богатстве не имела собственных денег, но за время службы я скопил довольно, чтобы заплатить младшему священнику церкви Посольской палаты. За сорок таллов он тайно нас обвенчал, не зная о женихе и невесте ничего, кроме имен. В молодости я отрицал существование Создателя и Леворукого, но обряд давал мне право на возлюбленную, и я согласился его пройти. Тем не менее моей женой в полном смысле этого слова Каролина не стала. Я ждал ее в условленном месте всю ночь, но она не пришла. Утром младшая сестра Каролины передала мне письмо – моя тайная жена заверяла меня в своих чувствах и извещала о том, что мы не можем видеться, так как прибыли ее родители. Каролина просила меня ничего не предпринимать и ждать известий. Я ждал, пока не увидел ее в свадебном наряде рядом с графом Ариго.

Была осень, шел холодный дождь, а я стоял у храма, где моя жена давала уже олларианскую клятву верности человеку, которого я еще не знал, но уже ненавидел. Не знаю, на какие безумства я бы отважился, но меня свалила мозговая горячка. Две недели я находился между жизнью и смертью, а когда поднялся с постели, узнал, что молодые уехали в Гайярэ. Я едва не последовал за ними, меня удержала гордость, вернее, гордыня. Каролина даже не написала мне, что ж, я вырву ее из своего сердца. Для меня церковная клятва не значила ничего, я чувствовал себя связанным лишь страстью, которую надеялся побороть.

Минуло несколько лет. Падение Алисы косвенным образом задело и меня – я потерял место и был вынужден поступить на службу в нохский архив. Это давало время для стихосложения, но лишало меня уже привычного мне блестящего общества и женского внимания. Мой доход также уменьшился, но это я перенес спокойней, чем потерю свободного прохода во дворец. Я любил рассуждать о своем презрении к придворному блеску, более того, я искренне верил в то, что говорил, но на самом деле был тщеславен. Мне нравилось видеть, как на глазах моих высокородных учениц вскипают слезы, вызванные стихами, среди которых были и мои. После измены Каролины я написал двадцать семь посланий «К изменнице». Их переписывали и клали на музыку. Я надеялся, что хотя бы некоторые достигнут Ариго.

Узнав, что Каролина родила сына, я пришел в неистовство, по своему обыкновению выплеснув злобу в стихах. Я опустился до того, что расспросил знакомого лекаря о скрываемых женщинами интимных подробностях и описал разочарование и отвращение поэта, увидевшего изменившую ему возлюбленную, когда та носила ребенка. Леворукий, в существовании которого я больше не сомневаюсь, послал мне вдохновенье, и «Ода брюхатой Клариссе» обрела широкую известность. По ряду не украшающих меня причин я не поставил под ней своей подписи, чем незамедлительно попытались воспользоваться балующиеся пером бездарности, но моя эсператистская супруга узнала и себя, и меня.

Позднее она утверждала, что ею двигала любовь, мне кажется, что вначале это был страх. Страх разоблачения. Каролина решила откупиться от меня и, воспользовавшись тем, что граф Ариго отбыл в Торку, приехала в столицу. Мы встретились. Моя жена предложила мне денег и должность в ее родной провинции. Я отказался, и Каролина предложила мне себя. Она уже не была девственницей, ее супруг отсутствовал, к тому же она была с ним несчастлива.

Мы обезумели, но не как люди, а как двое изголодавшихся животных. Через неделю моя супруга должна была возвращаться в Гайярэ, в наш прощальный вечер я сам заговорил о должности в Ариго. Каролина обещала и на этот раз сдержала данное слово. Получив приглашение, я сразу же подал в отставку. Меня не удерживали: я не был особо любим собратьями по службе, а желающих занять мое место имелось в избытке. Я переехал в графство Ариго и спустя год стал отцом.

Я был счастлив и горд рождением сына, пока олларианский муж Каролины не потребовал, чтобы ребенка назвали Ги, а не Иорам, как хотелось мне. Я еще больше возненавидел человека, который, как мне казалось, украл мою жену, ведь я женился на Каролине первым. Она полностью разделяла мои чувства, но что-то менять было поздно, к тому же нам достало корысти понять, что сын графа в этой жизни добьется большего, чем сын поэта. Второй наш сын все же стал Иорамом, затем родилась дочь Катарина-Леони. Когда малолетнему Жермону Ариго потребовался постоянный наставник, Каролина устроила так, что граф Ариго пригласил меня, и я, отринув последнюю гордость, стал домашним ментором. Мы были бы счастливы, если бы не приезды генерала Ариго и не взаимная неприязнь, вспыхнувшая между мной и сыном Каролины от графа.

Я и моя жена (а я всегда считал Каролину своей женой) мечтали о том, чтобы граф Ариго погиб, но он всякий раз возвращался и поднимался в супружескую спальню, а я в своей комнате страдал от унижения и бессильной ненависти. Каролина молила Создателя избавить нас от графа, потом она прибегла к волшбе и попыталась наслать на Ариго порчу. Я не верил ни в милость Создателя, ни в деревенские заговоры, но вскоре граф едва не погиб. Он выжил чудом, но был вынужден выйти в отставку и вернуться в свои владения, окончательно разрушив наше счастье.

Его сын к тому времени уже покинул отчий дом и служил в гвардии. На мой взгляд, он вырос ограниченным, грубым и ординарным молодым человеком, не ценившим то прекрасное, что было создано человеческим гением, и помышлявшим лишь о военных развлечениях. Неопрятный, прожорливый и навязчивый, он был истинным сыном своего отца. Сперва мы с Каролиной произносили эти слова с горечью, позже – со страхом.

Возвращение графа Ариго превратило нашу жизнь в пытку. И раньше невоздержанный и грубый, граф, лишившись любезных его сердцу военных утех, перестал отпускать от себя жену. По ночам его часто мучили боли, и он требовал, чтобы Каролина оставалась с ним в одной спальне. Попытки объяснить больному, что его состояние требует воздержания, ни к чему не привели. В отчаянии Каролина вызвала свою младшую сестру Маргариту, так и не вышедшую замуж. Мы надеялись, что граф обратит внимание на свояченицу, но тот гостью сразу же невзлюбил. Граф Ариго по-своему неплохо относился к Ги, но я даже сейчас не могу назвать его влияние благотворным. Иорама граф не любил, громогласно называя своей неудачей, а дочь не замечал. Все свои чаяния и надежды Ариго сосредоточил на старшем сыне, которого, по его собственным словам, желал «видеть не паркетным шаркуном, а торским офицером».

Мы с женой соглашались с тем, что Жермону отъезд в Торку пойдет на пользу, однако граф Ариго хотел подобной судьбы всем сыновьям Каролины. Врачи строжайшим образом запретили ему путешествовать, как верхом, так и в карете, и граф решил вызвать наследника к себе и устроить ему экзамен. Затем графу Ариго захотелось совместить встречу со старшим сыном с празднованием шестнадцатилетия Ги. Жермона он намеревался перевести в действующую армию, а Ги определить в оруженосцы к кому-то из высокопоставленных военных. Последняя мысль настолько завладела графом, что он не мог ни о чем другом говорить. Я и Каролина с ужасом ждали этого дня, не в силах помешать распоряжавшемуся судьбой нашего сына упрямцу.

До шестнадцатилетия Ги оставалось немногим более полугода, когда граф Ариго получил приглашение на прием в честь дня рождения Его Величества Фердинанда. Сам он ехать не мог, но настоял на том, чтобы поехали Каролина с младшими сыновьями. Я, как наставник, должен был сопровождать мальчиков. Мы были счастливы этой поездкой, казавшейся глотком благословенной прохлады после Заката, в котором мы пребывали с момента возвращения графа. Однако этот глоток счастья оказался последним.

Мы остановились в особняке Ариго на площади Леопарда. Каролина, исполняя волю графа и опасаясь дурного влияния на Ги и Иорама со стороны единокровного брата, навещала сына в гвардейских казармах. В первый же день она вернулась потрясенной сходством Жермона с отцом. Это сходство отмечали все, от командующего гвардией генерала Понси до Ее Величества Алисы, которую Каролина, отдавая дань благодарности, посетила в ее уединении. Я не помню, кому из нас первому пришла мысль о том, что Ги и Жермон не должны встречаться при посторонних, а меня с мальчиками не должны видеть вместе.

Иорам был еще мал, и его лицо сохраняло детскую неопределенность, но Ги уже сформировался. Наше сходство было очевидным, в то время как в мое отсутствие Каролина могла объяснить внешность младших сыновей своим северным происхождением. Мы решили, что я не вернусь в Ариго, и Каролина написала несколько писем своим друзьям, у которых подрастали сыновья, предлагая им мои услуги.

Понимая, что нам суждено расстаться, мы заметались, как часто случается с людьми, которые осознают надвигающуюся беду и пытаются предотвратить потерю самого дорогого в их жизни. Увы, судьба решительно ополчилась против нас. Ее перстом стал генерал Понси, нанесший визит графине Ариго. Увидев Ги и Иорама и поговорив с ними, Понси пошутил, что, если б не всем известная добродетель не покидавшей Гайярэ графини, он бы решил, что у Ариго всего один сын. Мы поняли, что нужно что-то срочно предпринять. В этот вечер мы поссорились впервые с того дня, когда я написал Каролине оскорбительное письмо.

Утром моя жена сказала, что знает, кто нам поможет, и назвала имя графа Штанцлера, в то время еще не ставшего кансилльером. Я хорошо помнил этого молодого вельможу, проводившего немало времени при дворе Ее Величества. Август Штанцлер никогда не пользовался успехом у дам, но охотно оказывал им услуги. У него была репутация человека отзывчивого и готового помочь всем, кто нуждался в его помощи. Я не думал, что Штанцлер сможет найти выход из нашего положения, но Каролина была о нем высокого мнения, и я не стал с ней спорить. Как ни странно, граф согласился нам помочь.

По его совету мы расстались. Каролина с мальчиками вернулась в Ариго, я остался в столице. При помощи Штанцлера мне удалось получить незначительное место при университете, я надеялся, что ненадолго. Через полтора месяца меня в самом деле разыскал наш покровитель и сообщил, что все уладилось: Жермон отправится в Торку, не повидавшись с отцом. Граф Штанцлер предупредил, что меня станут расспрашивать высокопоставленные лица и что мне следует выказать свою неосведомленность, но найти способ упомянуть о дурном самочувствии графа Ариго, вспышках необузданного гнева, которые имели место и в действительности, а также о том, что это случалось после получения писем из столицы. О наследнике графа мне не следовало говорить ничего, кроме правды, а именно – что юноша резок, неучтив, не склонен к наукам и дурно влияет на младших братьев. Мы проговорили более трех часов, обсуждая мои возможные показания и вспоминая нашу молодость.

Через два дня меня в самом деле вызвали в Геренцию Его Величества, где я ответил на заданные мне вопросы. Они не стали для меня неожиданностью, и я видел, что мои ответы произвели на геренция благоприятное впечатление. Последним был вопрос, не слышал ли я от графа Ариго о намерениях лишить старшего сына наследства и титула. Для меня это стало неожиданностью, и я ответил уклончиво. Геренций настаивал, и я признал, что незадолго до отъезда слышал от графа слова, которые можно истолковать подобным образом, но Ариго был очень раздражен, и я могу лишь догадываться, что причиной стало полученное им письмо. От меня потребовали молчать о данном разговоре, что я с готовностью обещал.

Спустя неделю стало известно, что наследник графа Ариго по просьбе отца лишен наследства и титула и отправлен в Торку. Я почувствовал несказанное облегчение и стал ждать известий от моей жены, но их не было. Сперва я думал, что она опасается довериться бумаге, потом мое терпение истощилось, и я начал подозревать худшее. В конце концов я не выдержал и, отпросившись на службе, отправился в Гайярэ.

Мой приезд никого не удивил, а Иорама и Катарину обрадовал. Я узнал, что граф Ариго недавно скончался от сердечного расстройства, что он в конце жизни повредился рассудком и то, что нам казалось несдержанностью, было первыми проявлениями душевной болезни. Я остался в Гайярэ и находился там, пока мое присутствие было оправданно, после чего переехал в Олларию, купил дом и стал жить на выделенный мне новым графом Ариго пенсион.

Каролина почла за благо сохранить от детей тайну их рождения, которую ей пришлось защитить, пожертвовав старшим сыном. Покинув Гайярэ, я следил за судьбой своих детей, но виделся лишь с Иорамом, когда тот велел мне укрыть в моем доме некоторые предметы, и с Катариной-Леони, сообщившей о моем существовании Его Высокопреосвященству Левию и генералу Карвалю.

Я был правдив на суде, но не на предшествовавшей ему исповеди, скрыв от Создателя и слуг Его то, что ныне доверяю бумаге. Я стар и одинок, мои дети и жена мертвы; то, что в молодости мне представлялось важным, оказалось тщетой и миражом. После Октавианской ночи, ставшей истинной причиной гибели моих сыновей, я понял, что за нами следит всесокрушающая и равнодушная сила, равно чуждая состраданию и пониманию того, что нами движет. Я в нее верую, но не могу ее любить, и мне поздно умолять ее о милосердии, да и что может дать Создатель тому, у кого отобрано все? Но если то, что рассказывают эсператисты, хоть отчасти соответствует истине, я хочу облегчить положение моей жены, где бы сейчас ни находилась ее душа, по возможности исправив причиненное ею зло. Именно это желание и смерть моей дочери, чье положение обязывало меня хранить тайну, подвигли меня на это письмо. Я описал случившееся так подробно, как только мог, предвосхищая неизбежные вопросы и желая по возможности избегнуть повторного допроса. Теперь же последует главное, ради чего я взялся за перо.

Я, Горацио Капотта, свидетельствую, что Жермон Ариго не совершил никаких преступлений, навлекших на него гнев отца, но пал жертвой подделанного графом Штанцлером письма и лжесвидетельства своей матери, ее сестры Маргариты и моего. Я свидетельствую, что покойный граф Пьер-Луи Ариго не знал и не мог знать ничего, порочащего сына, и что он не писал никаких писем, кроме вызывавших сына в Гайярэ, а его обращенный в адрес наследника гнев, о котором упоминали непредвзятые свидетели, был вызван якобы нежеланием Жермона покинуть столицу и усилен соответствующими лекарствами. Я готов в любой форме подтвердить вышесказанное пред лицом власти, как светской, так и духовной, и согласен понести любое наказание за соучастие в клевете и мошенничестве.

Написано в 21–24-й дни Весенних Молний 400 года Круга Скал в городе Олларии.

Подписано Горацио Капотта».

3

Арно бы пожалел человека, потерявшего всех, кого любил, и решившегося заговорить не ради себя, а ради оклеветавшей собственного сына дряни. Графиня Савиньяк была из другого теста. Мужчину она не жалела, женщину ненавидела как никого и никогда прежде. Единственной, кого Арлетте стало жаль до несвойственных ей слез, была мертвая Катарина, в одночасье ставшая понятной. Окажись сама Арлетта дочерью... турухтана и гиены, она бы тоже боролась сразу за себя и за родных. Ненавидя, презирая, но боролась бы. Одна против всех. Совсем одна. Навеки.

– Этого должно быть довольно. – Голос, от которого сорок с лишним лет назад таяли девицы, дрогнул. – Пятно с имени Жермона Ариго будет снято.

– Оно и так снято, – окрысилась графиня. – Торкой. Только дело не кончилось клеветой, в которой вы поучаствовали.

– Я больше ни о чем не знаю!

– Не знаете, потому что боялись знать, но вы умны. Трусливы и высокомерны до подлости, но в сообразительности вам не откажешь. Вы не могли не понимать, что ссылка Жермона продлится до первого затишья в Торке, когда Арно... граф Савиньяк или кто-либо другой навестит Гайярэ. Пьера-Луи убили. Вы не можете этого не понимать. Мало того, вам это не понравилось до такой степени, что вы оставили Каролину, как только это стало возможно.

– Сударыня, мои домыслы не могут служить доказательствами! Как и ваши. Если бы в смерти графа... В смерти графа Ариго никого не обвинили. Не было даже слухов, какой смысл будоражить прошлое?

– Это решать не вам. – Жаль, Штанцлер уже подох, очень жаль.

– Сударыня!..

– Кто отравил Магдалу Эпинэ? Штанцлер или Каролина?

– Но...

– Каролина. Я так и думала. Гусак сам не делал ничего.

– Это не Каролина!.. Магдала умерла, вот и все... Быстрый рост... Сердце не справилось...

– Вижу, вы посещали вашего друга-лекаря не только ради «интимных женских подробностей». Когда умерла Магдала, вы уже не жили в Гайярэ, зачем вам понадобились недуги девицы Эпинэ?

– Я... Я боялся за Леони... Она росла такой хрупкой, вот я...

– Вам в самом деле стоило бояться за вашу дочь. Раньше. До того, как ее сожрали ваша подлость и Штанцлер.

– Моя госпожа!..

– Мой муж был бы вам благодарен. Я не удивлюсь, если вам будет благодарен и Жермон. С грубыми военными такое случается, но я до отъезда вас видеть не желаю. И я вас не выпущу. Удрать... к Каролине вам тоже не удастся, даже не думайте.

Он пытался что-то говорить, но Арлетта, глядя на оставшуюся от Жозины чернильницу с леопардом, уже трясла колокольчик. Мэтр Капотта все лепетал, когда явился дежурный теньент – мальчишка с обвязанной головой. Еще один грубый и, без сомнения, прожорливый вояка, не способный воспарить к высотам человеческой мысли!

– Сударыня, шадди сейчас будет.

– Подадите позже, – холодно распорядилась вдова Арно Савиньяка, – и в другую комнату. Мэтр Капотта в скором времени с должным сопровождением отправится в Валмон, а пока останется здесь. В этом доме. Пусть он ни в чем не нуждается. Если ему понадобится бумага или книги, дайте, но отпускать его нельзя. Никуда и ни под каким предлогом.

– Сударыня! Я должен быть на... на прощании.

– Туда вас доставят. – Арно бы разрешил, значит, разрешит и она, но только это.

– Сударь, – мальчишка щелкнул каблуками, – сударь, прошу вас.

Мэтр Капотта поднялся, поклонился и вышел. По тщательно выбритой щеке катилась слеза. Несчастненький... Арлетта вскочила и закружила по комнате, как угодивший в клетку пресловутый леопард. С мыслями было худо, с яростью – лучше не придумаешь. Графиня металась между окном и дверью, повторяя намертво засевшую в голове фразу:

«Дурно влияет на младших братьев...» Во дворе превращенного в казарму дома офицер говорит с двумя горожанами, солдаты разгружают повозку, рядом крутится собака и трое котов.

«Дурно влияет на младших братьев...» Обивку не перетягивали лет двадцать, на побуревших стенах открывшимися ранами алеют пятна – Робер снял портреты своих мертвецов.

«Дурно влияет на младших братьев...» Жозина думала, брат повредился рассудком, Арно с ней соглашался, а Пьер-Луи с ума не сходил. Он медленно умирал среди убийц и ждал сына, а сын дрался с дриксенцами в надежде доказать всем и отцу, что он не мерзавец... Как же надо понять «грубого и ограниченного» мальчишку, чтобы не сомневаться – этот не помчится просить прощения за то, чего не делал. А если бы Жермон все же приехал? Если б его притащил к отцу кто-то из друзей Пьера-Луи, хотя все они были слишком «грубы», чтобы торчать в столице во время войны. Разве что наездами... Штанцлер выбрал время, когда Жермон остался один, они умеют выбирать время, эти...

Арлетта никогда не била посуду, не каталась по полу, колотя по нему кулаками, но сейчас была к этому позорно близка. И все-таки она удержалась. Вернулась за стол, провела пальцем по прохладной бронзовой спине. Когда-нибудь она напишет о леопардах, гиене и турухтане. Наверное...

«Дурно влияет на младших братьев...» Графиня Савиньяк собралась с силами и вновь нырнула в признание. Она перечитала его дважды и долго смотрела на красно-пегую стену, потом схватила перо и стремительно вывела первые строки. Арлетта, как и всегда, писала сразу, не отвлекаясь и не перебирая слова.

«Жермон, славный мой! Не знаю, обрадуют тебя эти вести или огорчат. Еще больше не знаю, что ты станешь испытывать к принесшему их человеку – отвращение или благодарность. Очень боюсь, что благодарность, но тут уж ничего не поделать. Ты, как и мои младшие, слишком не веришь в мерзость, хотя я сейчас особенно пристрастна, потому что оказалась даже легковернее своего мужа. Арно не распознал предателя и убийцу в Карле Борне, я – в его сестре, которая зашла дальше брата. Твоя мать тебя предала и убила твоего отца, скрывая свою измену. Это так же верно, как то, что твой отец тебя любил, тобой гордился и на тебя надеялся до последнего своего дня...»

Глава 2
Талиг. Придда. Тарма

400 год К.С. 19-й день Летних Скал

1

На столе фок Варзов не валялось ни яблочных огрызков, ни грифелей, на нем не было даже карты. Только курьерский футляр, пара стопок и серебряная фляга, немало повидавшая за годы маршальских странствий. Сам маршал в расстегнутом – второй день стояла чудовищная духота – мундире откинулся на спинку стула, исподлобья глядя на спехом выдернутого из седла Жермона. Значит, пока он две недели играл в догонялки с дриксами, что-то случилось. Доннервальд или хуже? Но, судя по лагерным физиономиям, никаких разгромов...

– Садись, – разлепил губы маршал Запада и глубоко вздохнул. Очень глубоко. На обратном пути надо натравить на старика Лизоба, пусть поищет что-нибудь от сердца. – О своих похождениях доложишь позже... Толку вышло мало, но и беды особой нет. Звал не за этим. Прибыл гонец от Рудольфа.

Значит, не Доннервальд. Конечно, не Доннервальд, сидеть с таким лицом из-за крепости, которую, по сути, уже списали, Вольфганг не станет.

– Кто убит?

– Ясновидящим стал, не иначе! – Фок Варзов с ненавистью отпихнул украшенный регентским «Победителем» футляр.

Выходит, Катарина родила и придется вечером ей писать, только вряд ли письмо выйдет путное.

– Свои бумаги я забрал. – Командующий смотрел на черно-белую коробку, как смотрят в костер. – Что осталось – твое. От Рудольфа, Арлетты и теперешнего Эпинэ... По-хорошему, тебе надо сейчас в Ариго, но хорошего не предвидится, да и поздно уже. Ты так сестре и не написал?

– Сегодня обязательно...

– Уже нет. Катарину убили. Глупо и подловато, как и все, что делают эти субчики. Слава Создателю, ребенка спасли. Мальчишка... Назвали Октавием. Хорошо, Рудольф Манриков загодя в бараний рог свернул, а то пошла бы теперь свистопляска. Дошлый законник не чихнет, брякнет, что Фердинанд отрекся только за себя и за Карла... Леворукий, как же мерзко!

– Ее убили из-за этого? Чтобы не было второго наследника? То есть... сына, за которого не отрекались?

– Если бы! Прости, вырвалось...

– Мой маршал. – Жермон сказал слишком тихо, а Вольфганг стал глуховат, пришлось повторить громче: – Мой маршал, могу я прочесть письма?

– Прочтешь у себя. Захочешь поговорить – приходи, хоть бы и ночью. Нет – я без тебя денек обойдусь.

Журчит золотистая струйка, льется в стакан. Катарине можно не писать.

– Будем помнить, Жермон. Будем помнить их всех...

– Будем помнить. – Когда он вбил себе в башку, что умирает, королева вдруг стала сестрой, потом было не до родственников, да и это ее... регентство. – Я думал, это не с ней...

С кем-то другим, более важным для них обоих. Даже не важным – тем, кого знаешь как себя, с кем говорил, пил, умирал и выживал. Фок Варзов Катарине никто, а краше в гроб кладут, это братец будто чужой.

– Арлетта все расписала, лучше не скажешь... Тут другое вылезло. Все, парень, кончай гадать, с чего на тебя отец взъелся. Не взъедался он. Не было ничего такого, слышишь?! Все подделка, кроме... кроме твоих орденов и его смерти. Бедолага ждал тебя до последней минуты, а до нас ни до кого не дошло! Бумагам верили, себе – нет. До того докатились, что, приглядевшись к тебе, решили, что Пьер-Луи свихнулся!

– Я...

– Леворукий бы побрал эту геренцию и нашу тупость! – Маршал схватился за стопку, и генерал его не остановил. – Куда не надо – лезем, а тут сожрали, не подавились!

«Кончай гадать...» Хорошо, он кончит, он уже кончил. Странно только, что нет ни обиды, ни радости, ни, наверное, ярости, а ведь должны быть! Должен же он возненавидеть себя за то, что убрался в Торку, не попытавшись объясниться. И тех, кто подделывал отцовские письма, тоже надо ненавидеть, а ему просто хочется понять... Даже не кто, зачем? Если Ойген прав и какие-то ублюдки по всему Талигу охотятся на старших в роду, то... Джастина убила не семья!

– Надо рассказать Райнштайнеру, – твердо сказал Ариго. – Я угадал с Бруно, он – с заговором.

– Нечего ему рассказывать... – Фок Варзов вытащил платок и отер лоб. – Хотя вы же друзья... Друг тебе сейчас точно пригодится, а Райнштайнер еще и пить здоров. Я-то свое почти выпил.

– Дело не в дружбе. – Умерла сестра, а он не написал. Умирал отец, а он задирал теньентов и капитанов, двоих даже убил. Это было просто, проще, чем появиться в Гайярэ. Теперь брату и сыну, даже самому негодящему, впору мчаться в церковь и жрать себя поедом, а он думает о Юстиниане Придде... Жуть. – Мой маршал, Ойген считает, что налицо заговор против первых семейств Талига. Началось с Ариго, кончилось Приддами. То есть еще не кончилось.

– Все проще и... гадостней. Ты вечно писал Арлетте и никогда – матери. Был в обиде?

– Нет, просто... – А что, собственно, «просто»? Они даже не «не ладили». Они жили в одном замке, пока он не уехал в Лаик. Сын и мать... Она была красива, грустна и занята своими книгами и младшими детьми, а он никогда не любил читать, и ему было скучно с братьями. Иорам все время ревел, Ги дулся. Убраться из такого дома стало радостью. Назад унара, а позднее гвардейца не тянуло, пока Гайярэ не стал запретным. Тогда – да, тогда он чувствовал себя обделенным, но писать матери и братьям не хотелось тем более.

– Что «просто»? – Вольфганг ждал ответа, тяжело дыша. Он все хуже переносил жару. Если б не разговор о принятии командования, Ариго спросил бы старика о здоровье, а так пришлось мямлить, пытаясь высказать то, чего самому не понять и что держат при себе.

– Графиня Савиньяк волнуется за сыновей, и потом... она всегда ждет писем из Торки. Даже после восстания Борна... Мне есть о чем писать, а она всегда отвечает.

Это были забавные письма с рассказами про соседей и странными историями про птиц и зверей, иногда даже с рисунками. Графиня ни разу не упомянула об отце и Гайярэ. Про маршала Арно она тоже не написала ни слова, только Жермон чувствовал: она помнит.

– Закатные твари! – Фок Варзов отшвырнул смятый платок. – Хожу вокруг да около, как какой-нибудь Креденьи... Жермон, письма твоего отца подделывал Штанцлер, сожги его наконец Закат, но просила его об этом твоя собственная мать!

2

Все три послания Ариго изучил тщательно, не пропустив ни единой закорючки, еще у Вольфганга, но перечесть, вернувшись к себе, смог лишь письмо родича. Главное было там. То есть главное было сказано маршалом и даже запито...

– Мой генерал, я хотел доложить о состоянии полка после похода, но, видимо, сейчас не время?

– Леворукий его знает... Я выпил и плохо соображаю, а у вас с Гирке вечно все в порядке... Давно хотел спросить о... о моей сестре. Вы ведь ее знали.

– Я бывал при дворе и несколько раз удостаивался аудиенции.

– Что вы о ней думаете?

– Простите?

Болван! Не Придд – он сам. Валентин, тот умница, но даже умницы мысли не читают.

– Валентин, у меня была сестра... В последний раз я видел ее девчушкой, а она стала королевой. Я писал, она не отвечала. Она писала, я не отвечал, а теперь... Почти месяц как ее убили. Зарезали. Какой она была, раздери тебя кошки?! Какой?!

– Ее величество убита? – Сел. Без спроса... Сидит и смотрит. Вольфганг смотрел, этот туда же!

– Язык проглотил?

– Я не могу сказать о ее величестве ни единого дурного слова.

Дальше дороги нет, даже если не знать о допросах, но Ойген раскопал и это. Подтверди тогда еще граф Васспард и герцогиня Придд то, что хотели дознаватели, Катарина до бегства Манриков не дожила бы, но сын и мать молчали.

– Очнись! Здесь тебе не Багерлее! Тебя никто не просит выдумывать гадости, но ты ее знал, а я нет! Расскажи...

– Ее величество пять раз удостаивала меня аудиенции наедине до своего заключения и один раз – между бегством временщиков и мятежом Рокслеев. Ее величество была другом моего покойного брата. Юстиниан беспокоился о ней, даже... когда он приходил последний раз. Я счел своим долгом предложить ее величеству свою службу, но она только однажды попросила меня об услуге. Я должен был передать письмо герцогу Окделлу. Я передал.

Окделл ее и убил... Тот самый Окделл, которого собрался уговаривать малыш Арно. Все повторяется. Все, кроме убитых. Близкие или нет, они уходят навсегда!

– Выпьешь?

– Мой генерал, разрешите выразить вам...

– К Леворукому! Я сестру не знал, и я был в обидах, будто какой-нибудь корнет! Меня вышвырнули из дому, как последнего поганца. Катарине тогда было... Закатные твари, опять забыл!.. Забыл, а сам хотел, чтобы она меня помнила и мне верила! Когда меня у Языка прихватило, думал, ты ей расскажешь про мою доблесть... Чтобы она заплакала. Точно корнет! Ты бы до такого не докатился... полковник!

– Мой генерал, я не рискну за себя поручиться. Я не был в вашем положении. В нашей семье лишить наследства могли лишь одним способом.

– Скажи уж прямо, что мне повезло!

– Я могу говорить только за себя. Я был бы счастлив оказаться в армии. При условии, что мои близкие живы и в безопасности.

– «При условии...» Тебе таки надо к бергерам! Можешь не пить, а я буду... Я должен это переварить, чтобы не вылезло, когда станет не до старья! Доннервальд возьмут со дня на день, как наш Язык... И нам всем придется куда-то прыгать... Так выпьешь?

– Да. Мой генерал, при всем моем уважении к барону Райнштайнеру, я хочу остаться с вами. Прошу простить мою манеру выражаться. После смерти Юстиниана я слишком много читал, слишком мало говорил и еще меньше доверял. Я надеюсь, в армии это пройдет.

Пройдет ли, нет ли, но списаться уже списалось. У каждой кошки свой хвост, главное, чтоб крысиным не был.

– Ты знаешь, как тебя прозвали?

– Да, мой генерал.

– И верно, между прочим. Зараза ты и есть! Что ж, за твою Торку, Валентин. Чтоб была не хуже моей! И за нашу с тобой войну.

3

Скрип. Стук. Длинная и широкая тень на стене. Словно на снегу... В Зимний Излом снега были красными. Швырнуть кошку в красный снег – это к войне... К войне всё, а Доннервальд не отстоять. Нет, не отстоять! Нельзя было пускать Бруно за Хербсте, а он переправился. Ловко так, и никакой Пфейхтайер ему не указ, а у Вольфганга мешки под глазами и резервов кот наплакал... Даже не наплакал, собирается.

– Вы пьете без меня? Послушай, Герман, это не свидетельствует о твоих дружеских чувствах. Тем более после того, как ты сообщил маршалу о своих намерениях.

– О намерениях? – не понял Ариго и покосился на пустую бутылку. Она была одинока, как луна, и генерал точно помнил, что ни о каких намерениях с Вольфгангом не говорил. – Ты что-то путаешь. Бери стакан.

– Охотно. Значит, ты не собирался рассказать мне, что случилось?

– Вот ты о чем... Все очень просто. У меня убили сестру, а из дома меня выставила мать. С помощью Штанцлера, которого тоже прикончили... Вот и все. Выпей за Валентина. Пусть ему повезет в Торке, и пусть у него останутся все... кто еще остался! Леворукий, я же почти не пил!

– У фок Варзов была касера, а здесь я вижу вино, при таком сочетании много не требуется... Я сожалею, Герман. Я очень сожалею, но то, что стало известно, дает пищу для размышлений. Я уже знаю об убийствах в столице, но не о твоих личных делах. Полковник Придд в них посвящен?

– Если ты хочешь его выставить, то не выйдет... Закатные твари, я верю вам обоим... И я хочу за вас выпить! За обоих!

Они выпили, благо вином Жермон запасся, что-то даже пролилось на стол. Генерал отодвинул от красной лужицы регентский футляр и, повинуясь какому-то порыву, вытащил письмо Эпинэ. Двоюродного брата. Единственного близкого родича, не считать же за таковых удравших Борнов!

– Читайте! – велел Ариго двум северным заразам. – Вы его знаете... И того, второго, тоже... Я хочу, чтобы вы прочли!

Заразы не спорили. Две башки – белобрысая и каштановая – склонились над письмом. Ариго перечитывать не стал, он и так помнил:

«Вы меня видели, но вряд ли узнаете, – писал кузен, которого Жермон пристрелил бы у Ренквахи и не чихнул. – Мне следовало либо написать раньше, либо не писать вообще. Вы всегда хранили верность присяге, я ее нарушил. Не по убеждениям и не по слабости, а потому что так решил дед, хотя это меня никоим образом не оправдывает. Я не жду ответа и тем более не претендую на Вашу дружбу. Я пишу Вам только потому, что Вы имеете право знать, как умерла Ваша сестра...»

Хорошо, что они не встретились у Ренквахи, и хорошо, что этот Робер жив. Арлетта надеется, что они станут друзьями. Вряд ли. Слишком много за каждым своего, нестерпимого для другого, но пусть живет... Ждать, когда Ойген с Валентином оторвутся от бумаг, становилось невмоготу, и Жермон вытащил письмо регента. Последний из трех листков. Рудольф всегда писал коротко и по существу, не изменил он себе и сейчас.

«Взятие Доннервальда – вопрос времени, после чего тебе станет не до прошлого. Тем не менее я подписал и огласил указ, объявляющий письма твоего отца подделкой. Это все, что следует знать посторонним. Как регент я обязываю тебя хранить тайну рождения твоей единоутробной сестры. Не буду повторять графиню Савиньяк, но ты должен знать, что самое малое с начала восстания в Старой Эпинэ и до своего последнего дня Катарина Оллар действовала безупречно. Талиг слишком многим ей обязан, а наше нынешнее положение слишком неустойчиво, чтобы я позволил кому бы то ни было бросить тень на память королевы. Я рассчитываю на твое понимание.

Я знаю, как это тебе неприятно, но моя обязанность – прояснить твое собственное положение. Любая огласка, а следовательно, изменение твоего статуса невозможны, но, даже будь иначе, ты являешься графом Ариго по закону. Согласно Кодексу Франциска, брак твоей матери и твоего отца не состоялся, так как эсператистский брак Каролины Борн перед венчанием не был открыто отринут. Соответственно, твои права определяются статьей о незаконнорожденных. В отсутствие иных наследников ты можешь претендовать на титул и собственность, а твои заслуги перед короной и очевидное желание твоего отца делают это право неоспоримым...»

Зашелестело: Ойген или Валентин давали понять, что прочли. Про Окделла, не про... Каролину Борн и ментора. Рудольф с женой, фок Варзов, Арлетта, Валмон... Если отыщется Алва, он тоже узнает, и всё. Капотта будет молчать, и никто и никогда не увидит его рядом с детьми, потому что их больше нет. Страшная старость, страшная и пустая.

– Нам уйти?

– Допить эти проклятые бутылки, пока они не скисли!

– Тогда нужно принести хлеба и мяса, – постановил Ойген. – Я займусь этим. Ты переживаешь больше, чем хочешь показать, но переживать не значит портить желудок.

Ойген этим займется. И этим тоже! О Леворукий и все твари его...

Глава 3
Талиг. Оллария. Южный Надор

400 год К.С. 20-й день Летних Скал

1

Ворота Роз в самом деле стали таковыми. В цветах тонула и Мытная площадь, и прилегающие к ней улицы. Чтобы проводить мертвую королеву, в Олларии и ее окрестностях ободрали все сады и разорили все оранжереи. Так кончается жизнь и начинается житие, или его начинают дальновидные наследники, только с Катариной все вышло само собой. Случайность, подлость, ошибка, и вот оно – кровь на полу и цветочная топь под ногами... Арлетта поправила выбившуюся из-под траурной вуали прядь и тоскливо вздохнула: после королевы осталось слишком много того, что требовалось либо доделать, либо понять, так что данные Бертраму клятвы не задерживаться пошли прахом.

Карваль по-прежнему что-то инспектировал, исправно присылая донесения, и провожать Катарину выпало Пуэну. Графиня Савиньяк немного подумала и решила не искать раков в степи. Сопровождающие гроб отправлялись прямиком в объятия Бертрама и имели все шансы застрять в Эпинэ, даже не будь карантина. Позволить себе подобное Карваль не мог. Не мог он, не уронив свеженькое генеральство, и увильнуть от высочайшей чести; оставалось одно – отлучиться по делам, что и было сделано. Очень просто и очень толково. Арлетта восхитилась и тут же выкинула маленького хитреца из головы. Явится – поговорим, а явится Карваль, надо полагать, недели через две. Готовым немедленно взяться за дела и с важными – действительно важными – новостями о беженцах и ноймарах.

Еще четыре розы – малиновые, полностью распустившиеся – попытались улечься поверх цветочной кучи, не удержались и скатились вниз, увлекая за собой ароматный обвал. Вызвавшая его Краклиха в голос возрыдала и собралась что-то сказать, но гвардейский офицер взял красотку под локоть и отвел в сторону, освобождая место следующей даме. Эта не плакала, и в руках у нее алели маки. Невысокий человечек в черном держался на четверть шага позади спутницы, его лицо было безупречно-скорбным. Арлетта заметила эту пару на первой же церемонии, куда допустили посторонних. Позабывшая о своей красоте невероятно красивая женщина в изысканном туалете и отменно вежливый коротышка. Барон и баронесса Капуль-Гизайли. Те самые.

Недобрые, непохожие на жеманных предшественников цветы выпали из разжавшихся пальцев. Барон со сдержанным достоинством поклонился, баронесса прошла вперед. Она не просто не пыталась привлечь внимание, она ничего и никого не замечала. Божественная Марианна. Звезда Олларии. Какое-то время она светила Марселю, потом перешла к Ли и наконец влюбила в себя Робера. Или влюбилась сама?

Барон надел шляпу, торжественно колыхнулись подвитые черные перья, но даже в шляпе он был ниже жены. Зачем Ли понадобилась эта женщина? Зрелость и темные волосы его никогда не влекли...

Снова всхлипы и заломленные руки. Капуль-Гизайли скрылись за страдающими Карлионами, решившими вновь встать среди баронов. Выкинуть бы, но на Мытную пускали всех. Горожане пришли проводить свою королеву, а не любоваться на балаган, хотя изгнание Краклов и Карлионов их бы лишь порадовало. Ещё больше добрых горожан порадовало бы воссоединение скорбящих семейств с сидящими в Багерлее супругами и отцами. Блюдолизов и ничтожеств не любят нигде и никогда, но они живут и нелюбимыми, раздери их кошки! Живут и возлагают цветочки на чужие гробы.

2

Огурцы Ричард, кажется, возненавидел на всю жизнь. Ранние огурцы, которые лупоглазый чесночник, чьего имени Дикон не знал и знать не желал, пихал в рот тем, кого брил. Можно было послать неумеху к кошкам, но обзаводиться бородой юноша не собирался. Перед дриксенцами должен предстать Повелитель Скал, а не опустившийся бродяга. Ричард из последних сил терпел и брадобрея, и красную фасоль с чесноком. Привыкают ко всему. К Лаик, адуанам, кэналлийским работорговцам... Даже к бакранам с их хаблами и угощением из бараньих глаз привыкнуть можно, но не к плену! Плен можно лишь терпеть, делая вид, что тебе нет дела до убогих и при этом невыносимых унижений.

Рокэ пришлось проще, как и святому Алану: вокруг них была не обнаглевшая солдатня, а настоящие враги. Немного помогал старый сон, в котором Рамиро-Вешатель говорил о том, как просто не замечать королей и как трудно не думать о клопах в твоей постели. Сон оказался вещим, но поделиться им было не с кем, а время шло, стирая боль чудовищных открытий. Перебравшийся на северный берег Лукка отряд чего-то или кого-то ждал, а вокруг наливалось земляникой северное лето. Чесночники водили купать коней, валялись на солнце, кто-то приволок в лагерь зайчонка, тот два дня просидел в торбе, на третий обнаглел и принялся скакать между телегами. Сбежать косой не пытался, Ричард тоже, но бездействие давалось со все бóльшим трудом. Последнее лето Круга Скал шло к вершине, и тратить его на плен было преступлением.

– Готово! – возвестил брадобрей и сунул юноше то, что считал полотенцем. – Как огурчик!

Ричард пожал плечами и стер остатки пены.

– Огурец забери, – хмыкнул цирюльник. – С сольцой – милое дело...

Грызть огурцы ни с сольцой, ни просто так Дикон не собирался, злополучный овощ отправился в канаву, над которой качалось что-то желтое. Кажется, калужницы.

– Вот ведь... – долетело сзади, – разбросался! ... надорский!

– И то, – согласился еще какой-то урод. – Гонор не щетина, не сбреешь.

Гонор... Гонор – это в «Острой шпоре», может быть, в Нохе, а в плену ты либо остаешься рыцарем, либо превращаешься в тряпку. Ричард выбрал первое, хотя осадить чесночников смог бы и Наль. Хуан с его головорезами был посерьезней, держать эту свору на цепи было по силам разве что Ворону. Злоба кэналлийцев еще могла испугать, фамильярность Роберовых олухов лишь бесила. С охранниками Ричард разговаривал только в случае крайней необходимости, а растянувшееся до невыносимости время коротал, составляя в уме письмо кесарю и выискивая в памяти все, что могло пригодиться в будущих войнах.

Прямо из-под ног порскнул позабывший о страхе зайчишка, возившийся с упряжью солдат хохотнул и свистнул в два пальца, словно голубям. Ричард обогнул стоящую под рябинами телегу и выбрался к обрыву. Он любил это место. Внизу плескалась мутная речонка, не удостоившаяся нанесения на лаикские карты. Склон был глинистым, почти отвесным, но в него умудрилось вцепиться облезлое мертвое дерево. Юноша прихлопнул кого-то вроде комара и уселся на теплую траву. Сбежать от чесночников было легче легкого, и Ричард сбежал бы, не удерживай его здравый смысл – солдаты явно кого-то ждали, а кого они могли ждать, кроме Иноходца? Не то чтоб Дикон горел желанием встречи, разговор предстоял не из легких, но отказаться от него было бы не по-товарищески. Кроме того, Робер мог привести Сону и уж точно не отправил бы сына Эгмонта к союзникам без сапог и оружия. Это если Эпинэ хотел попрощаться, но у него могли быть и иные намерения.

При всех своих недостатках Иноходец оставался внуком Анри-Гийома и другом Альдо, что ему делать в Талиге, даже если его соизволят «простить»? Прислужники Олларов прощают герцога Эпинэ! Повелителя Молний. Человека, прошедшего Ренкваху, Барсовы Врата, Дараму... «Ха!» – как говорил Свин. Даже не смешно.

Эпинэ не мог бросить вцепившуюся в него кузину, но он человек Чести, а месяц – достаточный срок, чтобы одуматься. Сперва Иноходец не хотел встречи, потом что-то произошло, и он отправил вслед Дювье гонца с приказом остановиться и ждать. Будь иначе, они бы уже обогнули ненадежные Надоры, хотя, вернее всего, солдатам изначально велели проводить герцога Окделла до Лукка и присоединиться к ноймарам Эрвина. Бóльшая часть обоза, во всяком случае, осталась на том берегу, Дювье переправил лишь четыре телеги, при которых был десяток человек. Судя по всему, из родового замка Эпинэ... Робер им верит больше, чем другим, хотя из нынешних южан хороших солдат не выйдет. Нынешние южане либо разбойники вроде адуанов, либо забывшие свое место бездельники. Много бы они навоевали, даже с Робером, без Люра и без сюзерена! Хотя мысль отделиться от Олларов была здравой. Не для Внутренней Эпинэ, разумеется, там это дело безнадежное, а вот Надор... Королевство Надорэа, союзное Дриксен, Гаунау и Кадане, защищенное Лукком, Ренквахой и силой Скал, – это посерьезней выдумок Карваля!

Северный союз заставит с собой считаться не только захромавший Талиг, но и Гайифу, а Щит Скал вынудит варитов признать первенство Надорэа. Если ноймары и бергеры окажутся достаточно умны, они встанут на нужную сторону, нет – что ж, тем хуже для них. Впрочем, говорить с северянами следует, лишь завладев Щитом, не раньше, и говорить лучше всего с Эрвином, он человек неглупый и верный, а псы Лита должны служить его потомкам...

– Вот он! – долетело сбоку. – На бережку... Эй, не сверзись там!

Дик уже привычно не ответил. Объявится Иноходец, пусть со своими красавцами и разговаривает... Хотя представать перед кесарем с подобным эскортом неприлично, одна радость, что не все дриксенцы понимают талиг.

3

Бароны, баронессы, просто дворяне... Одетта Мафрá рыдает, и это не лицедейство, она и в юности ревела от души. Дурочке это не шло, а она хлюпала покрасневшим носом над каждой дохлой птичкой и над каждой пошлятиной. Мэтр Капотта не рыдает, но и не живет... Сочинил себе беду, как сонет, и сам не понял. Долго ему не протянуть, а может, так только кажется. Некоторые страдают десятилетиями, а мэтр уже пережил свою обожаемую, неплохо так пережил... Вот возьмет, напишет что-нибудь по-настоящему великое и останется в веках. Гением, не нашедшим понимания у занятых всякой ерундой современников.

Все еще гордо сидящая белая голова притягивала взгляд и бесила. Жермон уже получил письмо и прочел. Пока мальчишка доказывал... нет, не невиновность, право считаться человеком, отец умирал от яда и мечтал хотя бы увидеть сына. Не увидел. Умер, так и не поняв, почему тот не едет, а ведь задумайся хоть кто-нибудь, с чего это сроду не замечавшая слуг Каролина устраивает судьбу отслужившего свое ментора и почему Пьер-Луи перестал писать друзьям, скольких бед удалось бы избежать! Любовная интрижка между фрейлиной и ментором обернулась такими несчастьями, что Иссерциалу и не снилось. И ведь никто не хотел ни убийств, ни войн, ни мятежей, все обделывали свои делишки и заметали следы...

Графиня едва не топнула ногой – детская привычка, от которой не избавила даже столица, – и поняла, что ноги устали, хоть и не так, как спина. Во дворце и в церкви она сидела, но на площади нужно стоять, а люди с цветами все шли. Простые люди, не «краклионы». Теперь розы и лилии ложились прямо на камни, катафалк поедет, как по скошенному лугу.

Арлетта сощурилась, и убранные траурными гирляндами ворота обрели четкость. Красивое все же сооружение, именно таким и должен быть главный въезд в столицу великой державы. Плохо, если от величия останутся только ворота, мосты и дворцы, но этого не будет, пока в Талиге есть «жалкая чернь», «недалекие торгаши», «грубые вояки»...

Месяц со смерти Катарины. Двадцать лет со смерти Пьера-Луи... Оскорбленный Жермон жил и выжил; теперь ему придется жить с виной перед отцом, невольной, но непоправимой. И все равно Арлетта не жалела о своем письме, хотя, успокоившись, написала бы иначе. Ложь во спасение хороша для беременных и больных сердцем. Жермон, слава Создателю, здоров, а матери у него и без того никогда не имелось, так пусть будет хоть отец!

Желание своими руками прибить Капотту, а также воскресить Каролину – чтобы тоже убить, – становилось невыносимым, и Арлетта вынудила себя уставиться на кем-то – Робером! – извлеченные из общей кучи и положенные на освобожденный от иных цветов гроб маки. Сынок Бертрама все понял верно, это она, решив, что Эпинэ не до нежных чувств, села в лужу. Робер любит красотку-баронессу, но что-то у них пошло не так. А верней всего, дурашка наказывает себя за то, что не уследил за кузиной, или, как он выражается, сестрой.

«Сударь, я недостойна вашей любви...», «сударыня, обстоятельства вынуждают меня навеки покинуть Талиг, но моя любовь к вам...» Сколько же их, ослов и ослиц, готовых сгоряча испоганить свою и, того хуже, чужую жизнь, и что с ними, такими, делать? С ними и капоттами с дидерихами, вбивающими в чужие головушки, что приносить себя в жертву правильно, а быть счастливым, наплевав на никому не нужную дурь, нет?!

Глава 4
Талиг. Оллария

400 год К.С. 22-й день Летних Скал

1

Робер обедал дома. Сидел за столом, ковырялся в клубничном десерте, разговаривал и при этом второй день стоял у широко распахнутых ворот, через которые много лет назад в Олларию въехала перепуганная светловолосая девочка. Будущая королева... Теперь сестра отправилась в родной Гайярэ. Ее провожали Пуэн, старый ментор, пара сотен южан и несколько монахов. Сэц-Ариж, загодя выехавший к Кольцу с письмом графини Савиньяк, прислал курьера – мертвую королеву пропустят домой, а возвращаться ее спутникам в Олларию или нет, пусть решает Валмон. Или Эчеверрия, или кто угодно...

– Двор нам больше не нужен. – Арлетта, спасибо ей, не порывалась выказывать сочувствие, предпочитая заниматься делами. – Оставшиеся дамы – это не только дорого и утомительно, но и по большей части глупо.

Эпинэ кивнул и прикрыл руками глаза. Черный и серый от траура птичник был ужасен в своем однообразии. Навязчивом, громком, вездесущем. «Я никогда не забуду этот ужасный день» – одна и та же фраза раздавалась со всех сторон, выныривая из всхлипываний и вздохов. Приходилось отвечать хотя бы кивком, и Робер отвечал, только дамы и девицы не отставали. Старшие норовили ухватить под локоть, младшие изящно спотыкались, и все подносили к глазам вышитые платочки, но Иноходец не верил ни слезам, ни подвернувшимся каблучкам. Те, кому было больно, не брали Проэмперадора Олларии и графиню Савиньяк в кольцо, не намекали, не просили, а молча дожидались конца церемонии и исчезали. Как Марианна.

– И кто бы это мог шуршать? – Арлетта задумчиво протянула руку за спину, вытащила его крысейшество, рассмотрела со всех сторон и водрузила на стол. – Кажется, я все-таки не боюсь крыс... Ты обратил внимание, как интересно разъезжались послы?

Не обратил, потому что подбирал слова для Капуль-Гизайлей, думая, что те все же подойдут. Барон и баронесса присутствовали на всех церемониях, но к Проэмперадору не приближались. Закутанная в черное Марианна смотрела только на гроб; кажется, она вообще не произнесла ни единого слова. Коко раскланивался со знакомыми и незнакомыми, при этом тщательно избегая Эпинэ. Робер этого и добивался, только все равно не отрывал глаз от вуали Марианны и черной шляпы барона, пока их не скрыли приживалы старухи Фукиано.

– Я плохо разбираюсь в послах, – признался Робер, с сомнением глядя на забравшегося в отвергнутую клубнику Клемента.

– Посол Гайифы уехал с одним лишь йернцем. – Графиня говорила тоном проверившего склады интенданта. – Агариец откровенно навязался ардорцу с улаппцем, которые в восторге явно не были. Бордон с кагетом вцепились в алата и фельпца. Мелкие господа с Померанцевого моря очень не хотят принимать у себя морисков, так не хотят, что рвут старые союзы, даже не пытаясь делать хорошую мину.

– Наверное... Жаль, на севере мориски нам не помощники.

– На севере мы поможем себе сами. Главное – выдержать летнюю кампанию, но это не наше с тобой дело. Ты решил, что делать с прошением Рокслей?

– Нет... Наверное, регент... регенты...

– Рудольфу и Рокэ есть чем заняться. Проэмперадор Олларии ты, и ты должен не только кормить, защищать и хоронить, но и судить.

– Для всех Катари умерла родами.

– Слухи ползут. Дамы, слуги, гвардейцы – все они люди, а люди болтливы, только дело не в сплетнях. Есть преступники, есть закон и есть ты. Твоего решения ждут все, кто знает правду, а их немало.

– Я понимаю... Закатные твари, тетка Маран вечно твердила «я понимаю, я понимаю...». Ее повесили, а потом сожгли Сэ!

– Закон запрещает вешать женщин. Даже убийц.

– Но убивала не эта коза, а Дикон! Фрейлину, Катари, Штанцлера... А до этого были яд и приговор Алве!..

Он все же не выдержал, заорал, но графиня предпочла не заметить.

– Я вспомнила о другой убийце. Плахи эта тварь избежала; надеюсь, она хотя бы угодила в Закат. Это уже не наше дело, в отличие от Рокслей, без которой Катарина осталась бы жива. Я была фрейлиной, с тех пор во дворце ничего не изменилось. Пойми, за спиной едва ли не любой беды стоят мелочи. Гаденькие, голодные... Вроде мух, что откладывают лошадям под кожу личинки, только лошади живут и с этим, а люди – не всегда.

– Хотел бы согласиться, но не могу... – Они никогда так не говорили с Жозиной! Да и с отцом и с дедом... – Я решу с Рокслей позже... Посоветуюсь с его высокопреосвященством...

– Вряд ли тут нужен эсператист, но почему и не поговорить с умным священником? Левий знает жизнь, и я склонна ему доверять, хотя предпочла бы, чтоб тебя окружали люди... повыше. Малыши слишком часто пытаются перепрыгнуть высоких, а не перепрыгнуть, так укусить или толкнуть.

Робер воззрился на собеседницу. Она намекала на что-то серьезное, только обсуждать сейчас Левия не хотелось. Как и Дикона.

– Сударыня, вы, наверное, устали?

2

– Вы, наверное, устали? – попытался удрать в вежливость Робер. – Я никуда не годный хозяин...

– Для военного – годный. – А гладить крысу не так уж и противно... – Устала не я, а ты, но сейчас ты не уснешь, разве что напьешься.

– Я не могу напиваться... Клемент вам в самом деле не мешает?

– Нисколько. – В родственных связях есть свой смысл. Престарелая тетка может отвесить племяннику подзатыльник, но вразумлять подобным образом Проэмперадора, даже если он сын подруги? – Кажется, сюда идут...

– Вы правы. – Ожидание беды – скверная привычка, а Робер только беды и ждет. Совсем как Жозина в последние годы, когда ее счастье кануло в Ренкваху.

– Монсеньор, к вам...

– Я доложу о себе сам! Дорогой друг, я позволил себе... Сударыня, умоляю простить мою наглость, но я не мог, я просто не мог не нанести частный визит герцогу Эпинэ! Возможно, вы слышали обо мне и моем скромном доме. Барон Капуль-Гизайль к вашим услугам с сего дня и навеки!

– Я не претендую на вечность. – Бывают же своевременные гости! – Я в самом деле о вас слышала. От сыновей и, совсем недавно, от виконта Валме. Как поживает его собака?

– Так, как может поживать живое существо, которое покинули без объяснений. Готти здоров, сыт, ухожен, рядом с ним возлюбленная, но это лишь усугубляет его страдания. Телесные муки порой отвлекают от потерь, но благополучие и праздность делают оные нестерпимыми. Готти воет, сударыня. Чаще всего душевная боль настигает его во время концертов, что наносит ощутимый ущерб...

– Констанс! – Рык Робера прервал баронское журчание. Капуль-Гизайль вздрогнул и широко раскрыл очень умные глаза. – Констанс... Госпожа Савиньяк извинит нас, если мы пройдем в кабинет.

– Возможно, – светски улыбнулась Арлетта, – но я соглашусь на одиночество не раньше, чем получу ответ на давно занимающий меня вопрос.

– Мы скоро... Я скоро вернусь, – подтвердил худшие опасения Робер. Будь проклято, будь четырежды проклято то, что по недомыслию называют благородством!

– О, я не отберу много времени. – Барон прижал к груди руки с отменно обработанными ноготками. – Собственно говоря, я пришел напомнить дорогому Роберу о нашем доме. Разумеется, известные печальные события исключают обилие гостей и игру, но музыка, легкий ужин и сухое вино уместны в любых обстоятельствах...

– Господин Капуль-Гизайль, я же просил!..

– Ваш отказ нас убьет, просто убьет! Мой новый концерт, перепела... Нет, это немыслимо! Вас могла бы извинить война и, возможно, государственные дела, но я наводил справки. Вы свободны до завтрашнего полудня, а в случае необходимости вас всегда разыщут.

– Меня уже отыскали... в случае необходимости. В вашем доме! Я должен был ехать к сестре, а я... Господин барон, все, что я имел вам сказать, я... Лэйе Астрапэ, вы же прочли письмо!

Сейчас взвоет, хлопнет дверью и сбежит... Если позволить.

– Это становится скучным. – Таким голоском юная Одетта Мафра говорила с мужчинами. – Робер, ты ведь не знаток старых обычаев?

– Нет! – Моргает, пытается сообразить, не укусил ли материну подругу Клемент или кто-нибудь еще.

– Тогда я спрошу барона как знатока. Вы знаток, я знаю... Почему мужчины дают такие странные зароки? Я говорю об обещании съесть что-либо несъедобное – шляпы там, сапоги, седла...

Занятно, что первой пришла в голову очередная глупость Арно, не иначе, материнское сердце... А, не все ли равно что, главное, не дать одному навзрыд рычать, а второму – откланяться.

– О, – немедленно принял помощь барон, – эта привычка довольно любопытна! Лично я вижу в ней влияние Холты. Эта страна, а в молодости мне удалось там побывать, очень своеобразна и по-своему разумна. Там чтят духов Степи, и, по мнению холтийцев, эти духи наложили на канов заклятие. Если кан задумает обмануть Степь, на него найдет помрачение и он на глазах своих подданных съест собственный пояс. Холтийские правители решили не искушать судьбу и отказались от поясов как таковых. Не спрашивайте, не перешло ли заклятие за неимением поясов на иные части гардероба, ответа пока нет. Зато влияние степных верований ощущается и у нас. Ничем иным объяснить столь любимый нашим дворянством зарок я не могу, тем более что он прекрасно вписывается уже в наши традиции. Повсеместная замена бытовавшей ранее клятвы на крови клятвой, имеющей в своей основе столь эфемерное понятие, как честь, сродни отказу канов от поясов. Следующий шаг – переход от клятвы честью к заведомо нелепому зароку – совершенно естественен...

– В таком случае клятва съесть неэфемерные сапоги – шаг не вперед, а назад, – поддержала разговор Арлетта. Нужно было что-то делать. Срочно! Пока Робер не сорвался проверять какие-нибудь караулы, а баронесса не отправила барона за другим кавалером. Среди тарелок шевельнулось нечто светлое. Крыса! Арлетта ухватила пискнувшую зверушку и сунула барону.

– Надеюсь, вас не затруднит присмотреть за нашим маленьким другом. – Если Капуль-Гизайль не хочет уходить, он примется сюсюкать, а сюсюкающего гостя не выставишь. – Клемент крайне мил, но за ним нужен глаз да глаз. Герцог, я должна вам срочно кое-что сообщить. Не здесь. В кабинете.

3

Иноходец не представлял, зачем его приглашают, но это позволяло сбежать от бедняги Констанса. Заботливый муж боялся до конца войны отдать Марианну военному, но глубже он не заглядывал. Пока герцог Эпинэ жив и в Олларии, он должен ходить к Капуль-Гизайлям, это же очевидно! Объяснить, что вместе с Эпинэ ходит смерть, обычным людям невозможно. Подобное понимаешь лишь о себе.

Робер бездумно пропустил даму вперед. Он попросит ее передать барону извинения и поедет в казармы. Или в Багерлее? Проэмперадор должен быть судьей, никуда не денешься, и хватит тянуть.

– Дурак! – Графиня Савиньяк встала спиной к двери; обойти ее, не оттолкнув, было невозможно. – Собрался решать за двоих?

– Сударыня...

– Не «сударыня», а вдова маршала, если ты вдруг забыл! Не пожелай Арно «губить мою юность», он бы именно это и сделал...

– Что сделал? – не понял Робер.

– Погубил. Юность. Молодость. Жизнь. Потому что мне был нужен только он, Арно Савиньяк! На день, на год, на сколько выйдет, но только он!.. Вы уходите, воюете, умираете, но решать, быть с вами или нет, нам, хотя какое там решать!.. Если любишь, бросаешь все и бежишь, то есть ждешь, пока не поймешь: хватит ждать, пора помнить... И благодарить за то, что было и что никто не отберет, кроме таких вот... дураков.

Глаза женщины были яростными и юными. На своего Арно она смотрела так же, заставив позабыть обо всем, но Савиньяк мог любить. Мог!

– Сударыня... Всё наоборот! Всё!.. Это не меня убьют...

Робер не думал, что сможет говорить так связно, тем более о таком, но говорил. О братьях, отце и Жозине. О просвистевших мимо пулях. Об Адгемаре, Мильже, Луллаке, Борнах. Об Альдо и Моро. О сестре, которая жила, пока он о ней не вспоминал. Тонущие в гвоздиках мертвецы, девчонка без тени, сжимающиеся стены, чужие жирные маки на рыжей садовой дорожке...

– В это трудно поверить, но это так! Я – кукушонок, я живу, потому что умирают другие. Не хочу, но живу, так вышло. Я не думал, что убью Катари, и убил! Ворон, тот хотел ее спасти, и ему почти удалось, ведь он ее оставил... Сударыня, Марианна должна жить, а я доделаю, что мне осталось, и...

– Я все поняла. – Теперь подруга Жозины была совершенно спокойна. – Скажи, ты видел Леворукого?

Шутит? Сошла с ума? Пытается отвлечь?

– Ты видел Леворукого? Того самого, что у церковников... Хотя он может быть и праворуким.

– Сударыня, что с вами?

– Ровным счетом ничего. Хорошо... Вспомни, тебя спасал кто-то вроде... Савиньяка, только с зелеными глазами и бергерским мечом?

– Нет. Разумеется, нет!

– А нет, так не равняй себя с Росио... с Алвой! Его в юности спас Леворукий, вот бедняга и шарахается от кого может, и то не ото всех, иначе ему пришлось бы удрать в Седые Земли и жить там в дупле. Тогда бы смертей в Талиге точно прибавилось, так что кончай ловить чужих кошек и отправляйся к своей...

– Вы шутите!

– У меня воображения на такие шутки не хватит... Оглянись! Сколько людей теряют всё – любовь, дом, здоровье... Что, все они прокляты? Или ты только герцогов с королями считаешь? Так счастливых королей в сказках и то не бывает: то детей нет, то жена – тварь закатная, то чудище в залог дочку требует... Все мы несчастные, кроме мальчишек вроде Карлоса Алвасете. Пошел в бой, умер и не заметил; не ты плачешь, а о тебе...

Люди стареют, Робер, люди теряют тех, кого любят, иначе не бывает. Даже прекратись все несчастья и войны, мы будем хоронить родителей и жить дольше собак, лошадей, крысы этой твоей... Выходит, не любить их? А нам что прикажешь? Прятаться от мужчин? Не радоваться? Не рожать, потому что война, потому что вас могут убить... Могут, и что? Шарахаться от счастья, потому что оно кончается? Да стань оно бесконечным, оно б не счастьем было, а... овечьей жвачкой! И не смей убивать его раньше времени, оно не только твое. И вообще...

– Сударыня...

Теперь Арлетта смеялась, словно сказала нечто смешное. Смеялась, то отмахиваясь от и так замолкшего собеседника, то утирая глаза, но сумасшедшей она не была. На собственный счет Робер был не столь уверен.

– Извини, – выдохнула графиня, – ничего смешного тут нет... Только как же хорошо... что ты не... пшеничное зерно... Представляешь, что бы было, откажись семена прорастать, потому что впереди жернова и бочки! Думай пшеница и капуста, как ты, мы бы... мы бы вымерли с голоду, и некому было б страдать...

– Лэйе Астрапэ!

– Астрапэ? Откуда ты взял эту присказку?

Объяснить Иноходец уже не успел. Распахнулась дверь, и в кабинет вступил Коко.

4

Барон явился удивительно вовремя – тот, кто сочиняет концерты, знает, когда вступать гобою, а когда – скрипкам. Арлетта поправила волосы и сощурилась – так и есть, на плече Капуль-Гизайля восседала крыса, что вряд ли шло на пользу элегантнейшему воротнику, но визитеру было не до него. И даже не до Робера. Супруг Марианны остолбенел, вперив исполненный восторга и вожделения взор в письменный стол, точнее, в прижимавшую бумаги потускневшую статуэтку.

– Умбератто! – простонал Капуль-Гизайль, все больше напоминая сраженного молнией любви. – Подлинный Умбератто, но где и в каком виде!.. Мой друг, это невыносимо! Вы же не станете... Не станете жарить дичь на вашей лучшей шпаге или возить на Дракко дрова!

– Умбератто? – Арлетта подошла поближе, разглядывая обвившуюся вокруг обломка колонны змеедеву. – Похоже на то. Робер, это судьба. Барон нашел на твоем столе Умбератто, значит, этот Умбератто предназначен ему.

– В прибрежных тростниках до сих пор слышат песни и плач найери. – Робер смотрел на статуэтку, страдальчески сдвинув брови. – До сих пор слышат...

– Прекрасно сказано! – Барон сам напоминал работу Умбератто. Эдакая аллегория Вожделения или Противления всесокрушающей страсти из последних сил. – Песни найери родственны плачу, именно это я старался передать своим последним концертом! Всё губит исполнение, хотя я почти добился нужных интонаций... Но Умбератто! Он воплощал в металле то, что можно выразить лишь музыкой. Это прекрасно даже в сравнении со среднегальтарской бронзой.

– Я слышала про вашу коллекцию, – вступила Арлетта. – И хотела бы увидеть ее собственными глазами... Нет-нет, не сегодня! Когда Умбератто займет достойное его место. В доме военного искусству бывает неуютно.

– Но... – Иноходец рванулся, будто настоящий конь из трясины. – Эта вещь из особняка Приддов, ее принесли мои люди. Если это такая ценность...

– Это такая ценность, – заключила графиня, – и ее нужно немедленно отчистить. Барон это сделает лучше кого бы то ни было, а Придд в ближайшее время вряд ли вернется в столицу. Ему можно написать, что его собственность отдана на хранение барону Капуль-Гизайлю.

– Сударыня, я назвал бы вас ангелом, если б не знал, кто послужил эсператистам моделью. Это знание делает комплимент двусмысленным... Мой друг, если вы мне доверяете...

Не пытайся барон доставить Робера к супруге до находки, его можно было заподозрить в корысти, хотя корысть там, вне всякого сомнения, имелась, вопрос – какая. Арлетта взяла тяжеленную змеюку и вручила подскочившему барону, не забыв снять с плеча знатока искусств крысу.

– Господа, вы слишком взволнованы. Оба. Это беспокоит животное. Будет лучше, если вы отправитесь засвидетельствовать свое почтение баронессе.

– Сударыня...

– Прошу меня простить. Робер, ты не будешь против, если я воспользуюсь твоим кабинетом и напишу несколько писем? Это срочно.

...Они наконец убрались. Не устоявший перед двойным напором Ро и счастливый барон, пожелавший нести тяжеленькое сокровище собственноручно. На столе осталась кипа бумаг и крыса, под столом привычно обосновалось одиночество; вот ведь верная тварь, ни одна собака не сравнится! Графиня Савиньяк отыскала приличное перо и открыла чернильницу. Она все равно собиралась писать Ли и Бертраму, вот и напишет. Только уймет Клемента и отыщет платок. И откуда только берутся слезы, какой в них смысл? Тем более когда все почти устроилось...

5

Бесконечный концерт и еще более бесконечный ужин Робер высидел с трудом. Из гостей были лишь Мевен и пара щеголей, кажется, ардорских дипломатов, но хватило и этого. Снявшая траур Марианна смотрела на всех, кроме Робера; барон трещал о малых скульптурах, скулили и возились собаки. За месяц дом успел стать чужим, возвращаться было поздно, возвращаться было незачем.

Подали восьмислойное желе. Мевен, хоть его никто не просил, откланялся и утащил с собой ардорцев. Коко извинился и тоже исчез в кабинете – его ждал Умбератто. Эвро свернулась кошачьим клубком на коленях хозяйки и уснула, согнать левретку Робер не отваживался, а Марианна не считала нужным. Пустота становилась вязкой, словно Ренкваха, и столь же безжалостной.

– Вы хотели меня видеть? – Проклятое «вы» сорвалось с языка, отрезая все дороги, кроме одной. К двери.

– Нет.

– Значит, я неправильно понял Констанса...

– Возможно. Я не знаю, что он вам сказал.

– Он... – А что, собственно, говорил барон? Что не мог не нанести визит и что желает видеть дорогого Робера в гостях, только гостей здесь перебывали сотни. – Барон пригласил меня на концерт.

– Коко гордится своим последним сочинением, но птичницы мало понимают в серьезной музыке. Я предпочитаю романсы, пусть их и считают пошлыми.

– Я прошу передать Констансу мое восхищение. Он так быстро ушел...

– При виде антиков он теряет рассудок. Спасибо, я обязательно передам ваше мнение. Для Коко это очень важно.

Для Коко, не для нее!

– К сожалению, я не могу вернуть ваш жемчуг. Его у меня больше нет, но я пришлю вам рубины.

– Это будет лишним. Статуэтка, которую принес Коко, много дороже.

– К несчастью, я не могу распоряжаться этой вещью, она принадлежит герцогу Придду. Я ему напишу...

– Коко будет вам признателен.

– Благодарю вас за маки. Не думал, что их можно найти в Олларии. Именно такие...

– Это было нетрудно. Они растут у нас в садике.

– Я не знал...

– Когда вы здесь бывали, маки еще не зацвели. Это поздний сорт.

– Сорт?

– Они только кажутся дикими. Не стоит верить тому, что кажется.

– Я хотел бы увидеть, как они растут.

– Вы опоздали. Позавчера Коко приказал срезать все.

И здесь Коко! Сколько раз нужно убедиться, что твои полгода истекли, и плевать, кто виноват. Ты больше не нужен, изволь подняться и выйти. Если сможешь, без прощальных речей.

– У вас был трудный день, баронесса, у меня тоже. Разрешите...

– Это невероятно! – Дверь только открывалась, а барон уже говорил. – Невероятно! Мой друг, я в полной растерянности! Я нашел письмо; оно на первый взгляд не имеет адресата, но вы должны прочесть его первым. Именно вы!

– Коко, – Марианна даже не шевельнулась, зато Эвро насторожилась и уселась, как готовый пуститься вскачь заяц, – герцог Эпинэ устал, не нужно его задерживать.

– Но это очень важно! – Барон уже водружал на стол найери. Отчищенный кончик хвоста загадочно мерцал, подчеркивая удручающее состояние всего остального. – В ней тайник... Удивительная работа, я едва его не пропустил, а вот и письмо. Оно запечатано. Разумеется, я не мог себе позволить...

– Зря. Впрочем, я отошлю это письмо Придду.

– Но оно от Придда! По крайней мере, судя по печати... Возможно, оно касается Умбератто. Нет, вы должны прочесть!

– Хорошо. Давайте.

«Сим подтверждается, что находящийся в тайнике фигурки работы Умбератто, именуемой «Память песней», документ – подлинное письмо Бланш Ракан, урожденной графини Маран, собственноручно написанное оной дамой в Агарисе и отосланное ею вдове герцога Эктора Придда герцогине Гертруде. Руководствуясь чувством приличия, я вкладываю в тайник наиболее пристойную из одиннадцати находящихся в моем распоряжении сходных по содержанию эпистол, дабы нашедший передал оную потомку означенной Бланш, известному ныне под именем Альдо Ракана. В случае если документ постигнет участь содержимого найденной в гробнице Франциска шкатулки, оставшиеся десять писем окажутся в распоряжении столь достойных доверия лиц, как Его Высокопреосвященство Левий, герцог Ноймаринен, командующий Северной армией граф Савиньяк, нынешний дуайен Посольской палаты граф Глауберозе, посол дружественной Талигу Кагеты доблестный казарон Бурраз-ло-Ваухсар и великий герцог Ургота Фома.

В прибрежных тростниках до сих пор слышат песни и плач найери, они помнят многое, и они будут говорить.

Валентин, герцог Придд

400 год К.С.

Ночь с 18-го на 19-й день Зимних Скал

P.S. В случае если упомянутый выше потомок Бланш исполнится смирения и покинет пределы Талига, равно как и в том случае, если он наложит на себя руки от стыда и печали или же иным путем лишится возможности приносить вред, письма останутся там, где они находятся ныне. Полагаю, впрочем, первые два предположения маловероятными и упоминаю о них лишь из уважения к последней воле герцогини Гертруды, завещавшей предать эпистолы Бланш огласке лишь при крайней на то необходимости».

Почерк был Роберу знаком, то есть оба почерка. Первый Робер видел лишь дважды, но запомнил на всю жизнь, как и ночь, когда отбили Алву, второй... «Поучения королевы Бланш», почитаемые Альдо как величайшее сокровище, теперь хранились у мэтра Инголса вместе с другими бумагами. При желании можно было взять и сравнить, только зачем? Мерзкое, полное базарной злобы письмо написала королева. Та самая. Жена Эрнани Последнего. Любовница маршала и мать его ребенка, сбежавшая в Агарис. Уж не тайну ли Раканов раскрыл свихнувшийся астролог...

– Я был прав! – с гордостью объявил нависавший над Робером барон. – Это Умбератто, но какое восхитительное название! «Память песней»... Герцог, с вашего разрешения я его присвою! Я никак не мог подобрать название концерту, который вы слушали, и вдруг такое открытие... Это судьба, мой друг! Та самая судьба, которой придают столь большое значение дикие народы...

– При чем здесь судьба и при чем здесь я?

– У вас дурное настроение. Конечно, бранящаяся женщина всегда удручает, но утешимся тем, что эта вульгарная Бланш мертва. Нет, я не могу ждать! Я немедленно впишу название... Пожалуй, на гальтарике оно будет звучать еще лучше. Как вы думаете?

– Вероятно, – быстро сказала Марианна, и Коко убрался. Роберу следовало выйти вместе с бароном, но, задержавшись, уйти трудней, чем сразу.

– Сударыня, о чем вы думаете?

– О ненависти... Маршал не любил королеву, он хотел стать регентом, и только. Она все поняла, потому и ненавидела герцогиню и ее детей. Любимые нелюбимых не ненавидят, а жалеют. Победители любят жалеть.

– Вы так думаете?

– Я могу только думать. Знают те, кого любят или любили. Я не из их числа... Я никого не жалею.

Будь Робер каким-нибудь Валме, он бы нашел что ответить, а не стоял столбом. Зазвенело – за спиной что-то разбилось. Эпинэ торопливо оглянулся. На ковре среди золотистых осколков белела лилия. Не пытайся бежать от песни, слушай, чувствуй, и ты воскреснешь...

– Что ты сказал?

Разве он что-то говорил?

– Я не уйду, Марианна. Не смогу...

Бессильные слова царапали горло не хуже рыбьих костей, но она поняла. И простила.

Глава 5
Южная Гаунау. Талиг. Тарма

400 год К.С. 23-й день Летних Скал

1

Не будь Бергмарк, горная Гаунау по праву звалась бы царством эдельвейсов, но вариты и агмы умудрились не поделить даже цветы – странные земные звездочки, глядящие в глаза близкому небу. Мать про них что-нибудь бы да сочинила, но мать сейчас любовалась шиповником. Если любовалась... О братьях Проэмперадор Севера не тревожился совершенно, но дом в последний месяц вспоминал часто. Валмоны вступили в игру, а где Бертрам, там и дядюшка Гектор, и мать... Втроем старики стоят хорошей армии, только армии имеют обыкновение драться. И нести потери...

– Мой маршал, авангард добрался до перевалов. Полковник Лауэншельд предлагает остановиться на дневку в Таркшайде, чтобы подтянулась артиллерия и обозы. По его словам, это последнее большое поселение по эту сторону границы.

– У вас есть основания этому не верить?

– Нет...

– Мы днюем в Таркшайде. Красивые места, капитан...

Давенпорт тщательно оглядел серебристый от эдельвейсов склон, словно собираясь нанести его на карту. Капитан ждал приказа и готовился оскорбляться и скрывать свои чувства. Из живущих в ожидании обид и подначек выходят разве что полковники, да и те не из лучших.

Савиньяк убрал зрительную трубу.

– Горы, в отличие от людей, неповторимы, – процитировал он кого-то умного, чье имя вылетело из головы, и добавил уже от себя: – Они не боятся, что их не оценят или поцарапают... Свободны.

В должной мере оскорбившийся Давенпорт пришпорил безответную лошадь и умчался к Лауэншельду. Лионель вздохнул полной грудью, решил не отказывать себе в удовольствии и тоже пустил Грато галопом. На время марша разумней было определить мориска в обоз и взять себе горную лохматку, но постоянно поступать разумно способен только бергер. Когда не видит гаунау.

Неизбежные разлуки Савиньяк воспринимал с привычным бессердечием, но расставаться с Грато без веских на то причин не собирался, тем более что лошадям стало полегче. Требовать от людей и животных невозможного можно и нужно, но лишь в случае необходимости, а промедление больше не было смерти подобно, напротив. Хайнрих желал, чтобы талигойцы очистили Гаунау как можно быстрее. Лионель это понимал и отнюдь не лез из кожи вон, дабы порадовать Медвежье Величество. Этого от Проэмперадора требовала не только политика, но и здравый смысл. Пять с лишним месяцев в походе вовсю давали себя знать – армия была отнюдь не столь бодра, как при выступлении из Надора. Иссяк после заключения перемирия и азарт, что поддерживал во время «догонялок», которыми было не стыдно похвастать хоть перед Рокэ, хоть перед предками-маршалами.

Пока гаунау висели на плечах, люди держались, сейчас им следовало отдохнуть... И армия отдыхала, делая в день по две-три хорны вместо пяти и получая восемь часов на сон. Отдыхал и маршал. Собственно, только в дороге Лионель последние лет пять и отдыхал. Когда все, что от тебя зависело, сделано, новое еще не началось и ты слишком мало знаешь, чтобы строить жизнеспособные планы, можно наслаждаться конским бегом и почти свободой. Наслаждаться так, как это еще не удавалось ни одному бездельнику.

Грато радостно несся пестрым лугом, срезая дорожную петлю, а по узкой дороге ползла артиллерия. Эрмали таки умудрился остаться с прибытком, сохранив легкие трофейные пушки и даже парочку средних... Вторжение в Гаунау было затеей рискованной, очень рискованной. Риск более чем оправдался, жалованье армии и то третий месяц «платил» добрый город Альте-Вюнцель, но второй раз затевать подобное, да еще с марша, – нет, не стоит искушать судьбу. Катастрофы в Придде не ожидается, у ноймаров – тем более, так что в Бергмарк можно и задержаться. Привести потрепанные полки́ в порядок, позаботиться о раненых, обсудить с маркграфом дела военные и дела безумные, а потом отправить Айхенвальда с Хейлом к Рудольфу и забыть, что ты управишься с Бруно лучше фок Варзов и лучше самогó регента. Коней на переправе не меняют, коней меняют на берегу.

Бьющая в лицо свежесть, стук копыт, зеленеющие склоны, дальние вершины, эдельвейсы и покой... Именно покой, потому что загадывать о будущем, не зная, что творится за перевалами, – глупость, достойная трепетного Давенпорта. Можно отдыхать, можно просто отдыхать, только почему он опять думает о матери? И о том, что все его нынешние удачи и победы не перевесят прошлогодней ошибки. Последней ошибки Сильвестра, за которую в ответе не только покойник, но и они с Рокэ. Нельзя было покидать кардинала в Олларии. Живого кардинала при живых Манриках...

2

– Я вижу, ты доволен. Я не имею в виду наше военное положение, я имею в виду твое положение в седле.

– Доволен, – подтвердил Ариго, понимая, что сейчас воспоследует важный разговор. Ойген был слишком занят своим корпусом, чтобы предложить послеобеденную прогулку просто для удовольствия. – Если хочешь спросить про отца и... про наше семейство, не стесняйся, но там никаких загадок больше нет.

– Мне так не кажется. Я согласен, что допустил ошибку, сосредоточившись исключительно на Манриках и Колиньярах, но твои неприятности остаются камнем, стронувшим обвал, а при обвалах порой обнажаются золотоносные жилы. Манрик увидел таковую и начал действовать, только я хочу говорить о не столь давних событиях. Ты согласен, что молодой Окделл представляет опасность для тех, кто считает его другом? В первую очередь я имею в виду младшего Арно.

– Откуда Окделлу здесь взяться?

Барон поморщился, словно у него болели зубы, но такие зубы не болят.

– Герман, у меня складывается впечатление, что исходить из здравого смысла в некоторых случаях – ошибка. Я крайне удивлен тем, что Окделлу удалось бежать. Его удаче, а я основываюсь на собранных мною об этом человеке сведениях, можно найти три объяснения. Ему помогли, только я не вижу никого, кто бы на это пошел, кроме Эпинэ, но, исходя из моих представлений уже об Эпинэ, в это не верю. Разве что кузен написал тебе прежде, чем поймали Окделла. Второе объяснение более вероятно. Окделл убит, скорее всего мародерами, ведь при нем было значительное количество ценностей. Я не возражал бы, окажись это так, но существует третья возможность – убийца твоей сестры скрылся, выбрав дорогу, на которой его не стали искать, исходя все из того же здравого смысла. Одна из подобных дорог ведет в расположение нашей армии.

– Это чересчур мудрёно. Графиня Савиньяк считает Окделла свихнувшимся на чести и Раканах дурнем.

– Куры неумны, но, удирая от кухарки, могут влететь в любую дверь. Не думаю, что Окделлу позволят долго разгуливать в расположении наших частей, но он может назвать имя виконта Сэ, а виконт Сэ, не зная некоторых обстоятельств, может попытаться ему помочь. Как другу. Кстати, Герман, Окделл мог отправиться на северо-запад вполне осознанно, имея в виду перейти к Бруно. Перебежать на сторону дриксов и гаунау собирался еще его отец. В этом случае доверие виконта Сэ может сыграть с ним дурную шутку. Не думаю, что риск велик, но он есть.

– Есть, – эхом откликнулся враз подобравшийся Жермон. – Что будем делать?

– Виконт Сэ поступает под твое начало. Я говорил с Давенпортом, он согласен объявить обучение своего оруженосца законченным. Арно Савиньяк – вполне состоявшийся толковый офицер, но предварительно во избежание неприятных недоразумений надо прояснить ситуацию вокруг Придда. Ты к нему пристрастен, что вполне объяснимо, но ты умный и честный генерал. Что ты можешь сказать о своем полковнике?

– Кошки его разберут... Парень – отличный офицер, для своего возраста, конечно. При этом у обормота в башке есть... граница, за которой он начинает творить то, что считает нужным. Где эта граница проходит, мне не ясно, так что за Валентином надо присматривать, хотя... Когда меня свалило, он решил, что присматривать нужно за мной.

– И присмотрел. – Райнштайнер не издевался, просто делал выводы. – Сперва я счел возможным поверить данным в присутствии виконта Сэ объяснениям, но сейчас вижу, что Придд недоговаривает. Он, безусловно, заботится о своих людях и своих родственниках, но исполнять фамильный долг можно по-разному. Я склонен считать твоего Заразу не расчетливым подлецом, а человеком с прописанным в костях, но при этом осмысленным представлением о том, кому и чем он обязан. Расчетливый подлец не встанет между выходцем и девушкой. Я осознанно опускаю то, что Придд делал, находясь под твоим началом. Здесь он мог зарабатывать репутацию, там – нет.

– Ты меня убеждаешь? Не надо ломиться в открытую дверь.

– Я тебя убеждаю лишь в том, что нельзя закрывать глаза на молодую запальчивость. Полковник Придд вряд ли способен на поступки, которые мы называем бесчестными, но теньент Савиньяк обвиняет его именно в таковых. Я прошу твоего содействия в расследовании.

– Нет! – отрезал Жермон. – Сколько можно... расковыривать! Скоро нам всем в огонь, увидят друг друга в деле – помирятся!

– Расковыривать нужно, пока в ране есть гной, а он есть. Пока сын маршала Савиньяка обвиняет сына супрема Придда, он повернется спиной не к нему, а к Окделлу.

– Что ты хочешь от меня?

– Нужно расспросить бывших унаров в присутствии друг друга. Будет очень хорошо, если ты посоветуешь Придду отвечать на мои вопросы откровенно.

Жермон натянул поводья. Есть вопросы, на которые не ответишь, из каких бы благих побуждений ни спрашивали. Потому что не знаешь ответа. Потому что слишком хорошо знаешь ответ...

– Хорошо. Поговорим после ужина, но только все вместе, и если Валентин захочет.

– Герман, ты меня удивляешь. Неужели ты думаешь, что я стану при посторонних говорить о Юстиниане? И что я не позову тебя? Я сегодня еще не спрашивал, как ты себя чувствуешь?

– Отлично.

– Тогда нашу прогулку уместно закончить фехтованием.

3

До Бергмарк, несись они так же, как носились до перемирия, талигойцы добрались бы меньше чем за три недели, но сейчас на пятки никто не наступал, да и хозяева предпочитали, чтобы гости двигались одной колонной, не растягиваясь на ходу и не удивляя местные власти внезапными появлениями.

В попадавшихся на пути городах и городках о приближении чужой армии предупреждали заблаговременно, дня за два-три. Гаунау, в соответствии с полученным приказом, готовились принять незваных гостей, обеспечить чем нужно и, с благодарностью поминая короля и высшие силы, выпроводить. Со своей стороны Савиньяк ручался за приличное поведение своих солдат и слово держал. Чарльз хорошо помнил восьмерых, повешенных в начале марша. Одного из них, драгуна, лихо дравшегося у Ор-Гаролис и избившего не пожелавшего отдавать приглянувшееся седло шорника, Давенпорт узнал и смолчал, а мародер... Мародер насвистывал, а потом пожелал товарищам не менять раньше времени одного Савиньяка на всех закатных тварей сразу и сам надел себе на шею петлю...

Мимо прошла вся армия, урок был усвоен, чему немало способствовали взгляды, которыми местные провожали больше не снимавшего родовых цветов командующего. Солдатам льстило, что их маршала держат за Леворукого, хотя это добавляло не только уверенности, но и страха. Вот Хейла, того просто любили... А гаунау любили своего Хайнриха. И боялись.

Чарльз видел «медвежьего» короля трижды. Этого хватило, чтобы убедиться: враг ему нравится больше собственного начальства. Признаваться в подобном открытии не тянуло, и Давенпорт сосредоточился на Лауэншельде, благо Рединг, которому следовало заботиться о сопровождающих армию гаунасских офицерах, этим откровенно тяготился. Чарльз «фульгата» понимал: сухость к дружескому общению не располагает. Нет, гаунау не дичились, не смотрели на талигойцев зверем, хотя в присутствии бергеров и напрягались – бергеры, впрочем, тоже, – но медведь с кошкой может говорить лишь о делах, а делá улаживались быстро. В конце концов Лауэншельда предоставили Чарльзу. Сперва по молчаливому уговору, потом маршал заметил, что это поручение проходит по разряду особых и потому является прямой обязанностью капитана Давенпорта. Чарльз как-то сдержался, а гаунау общество младшего по званию, похоже, устраивало.

Любезней полковник не стал, но молчать неделями, путешествуя бок о бок, трудно. Они стали говорить. Обо всем, но больше о войне. Про дриксов – кто был вполне себе, а кто – удрал, открыв фланг союзников. Про обход у Гемутлих и отбитые дриксенские пушки: «Они теперь наш трофей, Фридрих потерял – мы нашли...» Про то, как король остановил уже двинувшуюся армию. Все вышло стремительно, а потом они смотрели на исчезнувший под обломками проход, в котором навсегда скрылись разведчики, и пытались прятать страх в шутках. Немудреных солдатских шутках о жизни и смерти, о том, что родные горы съели слишком прытких чужаков. А чужаки, уходя от рычащего завала, тоже прятали страх и тоже пытались смеяться и не думать о тех, кто только что шагал рядом и кого слизнули обвалы.

Лауэншельд признался, что ему было не по себе, в ответ Чарльз рассказал об орущих над обреченными гнездами птицах и бегущем зверье. Подобная болтовня ни к чему не обязывала, но чужое становилось менее чужим. Гаунау тоже чувствовали нечто подобное.

– Это не самая трудная миссия, с которой я выезжал, – заметил третьего дня полковник, – и не самая невыносимая. Избавление от вредоносного родственника – большая услуга, и ваш маршал оказал эту услугу моему королю.

Здесь уже начиналась дипломатия, и Давенпорт не ответил. Лауэншельд понял, и понял правильно.

– Я не считаю нужным гладить ежа, – объяснил он. – Вы знаете мнение своего начальника о военных талантах уже, к счастью, не нашего командующего. Вы наблюдали и сами таланты. После этого не назвать Фридриха безмозглым гусаком – значит оскорбить себя. Мы не хотим считать его поражения своими. Мы воюем достойно.

Это следовало подтвердить, и Чарльз подтвердил, умолчав, что после Ор-Гаролис Савиньяк сделал ставку именно на раздрай в стане противника. И это сработало у Альте-Вюнцель, где маршал на спешно укрепленных позициях дал «правильное» оборонительное сражение. Офицеры свиты бились об заклад, когда в штабе Фридриха после неудачных первых атак вспыхнут ссоры, Савиньяк свитских, само собой, не слушал. Он выбрал время для контратаки по своему собственному разумению и ударил в стык между дриксами и гаунау, стараясь вбить клин между союзниками как можно глубже. Яростные атаки Хейла вынудили дриксов удирать со всех ног, оторвавшись от гаунау, чем талигойцы и воспользовались. Удар по обнажившемуся флангу стоил «бурым» ощутимых потерь и, по сути, решил судьбу сражения.

– Вы очень любезны в своем молчании. – В голосе полковника послышалась едва заметная насмешка. – Но сейчас ваши воспоминания вряд ли расстроят меня сильней, чем мои собственные глаза – тогда.

– Принц Фридрих оказал Талигу большую услугу, – повторил Чарльз обросшую за время похода бородой шутку. – Нам его очень не хватает.

– Принц Фридрих ныне способствует успехам талигойского оружия в Дриксен. Насколько, по вашему мнению, вероятно, что Бергмарк присоединится к перемирию?

– Трудно сказать...

Айхенвальд не желает воевать до конца года, и Вайспферт тоже. Маркграф, конечно, человек просвещенный, но он живет в горах, имеющих собственное мнение, и правит людьми, которые верят старым сказкам. Горы хотят тишины, хотят птичьих криков и шороха ветвей, а не выстрелов. Не надо их злить, они и так раздражены до предела...

– Похоже, вам в самом деле трудно говорить. По крайней мере, когда у вас нет приказа и вам ничего не снится. К нам направляются ваши закатные коты и мой офицер. Это может оказаться важным.

«Фульгаты» вежливо придержали коней, пропуская вперед гаунау в запыленном мундире. Приехавший был одних лет с Чарльзом и достаточно любопытен, чтоб во все глаза разглядывать талигойцев, пока Лауэншельд вскрывал доставленный пакет. Надо будет угостить гонца обедом, хотя кто кого здесь угощает, решить трудно. Полковник аккуратно сложил письмо.

– Его величество прибывает в Таркшайде лично, – возвестил он. – Я имею честь передать вашему командующему и его свите приглашение на прощальный ужин.

4

– Устраивайтесь, господа. Генерал Райнштайнер сейчас будет. Что нового?

– Старый Ульрих-Бертольд кричит и топает ногами. Ему не понравился поход и то, что он оказался малоудачным. Нас он тоже ругает, но меньше, чем дриксов и новые времена. – Йоганн улыбнулся так открыто, что Жермон удержался от встречной улыбки лишь потому, что думал об Ойгене. – Мой генерал, можем мы пользоваться случаем и выражать вам свое сочувствие и свои поздравления...

– Йоганн!.. Мой генерал, мой брат хотел сказать...

– Я понял, что он хотел сказать. – Это было неприлично, но на сей раз сдержать улыбку не удалось. – Я потерял сестру и восстановил репутацию, но главное для нас сейчас война. Арно, ты уже знаешь, что Давенпорт тебя отпускает и ты переходишь в авангард?

– Да, мой генерал.

– Пойдешь ко мне порученцем. Не прижимай уши, в тылу держать не стану.

– Мой генерал, я принесу больше пользы в конной разведке.

– Думать, а потом проверять, что надумал, можно и при штабе. Ойген, либо ты опоздал, либо мои часы спешат.

– Я задержался и приношу свои извинения. Господа. – Глаза Райнштайнера поочередно обдали льдом троих теньентов и полковника. – Садитесь. Сперва вам придется отвечать на мои вопросы, затем узнать некую новость, которую вам придется держать при себе впредь до соответствующих распоряжений. Преждевременное разглашение полученных сведений является государственной изменой. Вы меня поняли? Прошу отвечать по очереди.

– Да, – быстро сказал Арно.

– Я все понимал, – отчеканил Йоганн.

– Да, я понял.

– Да, мой генерал.

– Очень хорошо.

Валентин был невозмутим как бергер, а бергеры честно готовились выслушать начальство. Арно тоже готовился и пытался казаться спокойным, а казался упрямым. Если б с ним поговорила мать, было бы проще...

– Господа, сперва нам предстоит прояснить некоторые обстоятельства. Теньент Савиньяк, правильно ли мы с генералом Ариго понимаем: вы считаете, что в Лаик под именем Сузы-Музы скрывался господин Придд?

– Да. Я счита...

– У вас имеются доказательства?

– Не те, которые примут законники.

– Тем не менее обоснуйте свое мнение.

– Шутки были слишком хорошо продуманы для большинства из нас, но только не для Придда. В этом доме привыкли действовать исподтишка и прятаться за других. Не у всех из нас есть старшие братья, которые могут рассказать про Лаик, у Придда брат был. Титул графа Медузы подходит ему больше, чем остальным. В Олларии Придд пользовался подлинной печатью Сузы-Музы, а господин Борн – нет. В Лаик граф назвался «благородным и голодным». Борн подписывался «благородный и свободный».

– Откуда вы это узнали?

– От теньента Вардена, сейчас он у Давенпорта. Вардена взял в королевскую охрану Ли... граф Савиньяк, после мятежа Рокслеев теньент остался во дворце, но...

– И что Варден говорит о Придде? – перебил упрямца Жермон.

– Персона герцога Придда меня не интересует! – взвился Арно. – Я...

– Вы уже получили замечание на сей счет, – не преминул вернуть поводья в свои руки Райнштайнер. – Но мы собрались выяснить личность «графа» из Лаик. Теньент, вы можете что-то добавить?

– Нет!

– Господа Катершванц, что думаете вы?

– Я хочу верить, что это не Валентин. – Норберт в самом деле этого хотел. – Но я не знал про печать. Я хочу понять...

– А я нет! – брякнул Йоганн и покраснел. – Суза-Муза в Лаик был свинья, Валентин нет. И еще он не трус... Я не говорил с Фарденом, я говорил с теми, кто шел от Печального Языка. Один человек не может быть таким и таким, значит, это разные люди. И потом, один человек не мог вешать потекс, а Придд в Лаик всегда ходил один...

– Полковник Придд, я не прошу вас отвечать, я приказываю. Вы знаете, кто действовал в Лаик под именем графа Медузы?

– Отвечайте, Валентин, – подтвердил приказ Жермон. – Пора с этим покончить.

– Слушаюсь. В Лаик под именем Сузы-Музы действовало несколько человек.

– Вы были в их числе?

– Да.

– Кто еще?

– Не берусь утверждать. Раньше я думал про господ Колиньяра, Салину и Савиньяка, но ошибся самое малое в отношении последнего. Позже я услышал про подмену шпаги капитана вертелом и пришел к выводу, что Сузе-Музе помогал кто-то извне.

– Что делали лично вы?

– Дважды выходил ночью из своей комнаты.

– И всё?

– Я предпочел бы не отвечать.

– Вы в армии. Потрудитесь ответить. Когда вы выходили?

– В первый раз – на третью ночь после появления Сузы-Музы.

– Полковник Придд, если вы думаете, что я устану задавать вопросы, вы ошибаетесь. Либо вы расскажете все по порядку, либо я стану спрашивать, пока не получу необходимые мне ответы. Итак, что вы делали оба раза и что видели?

– Закатные твари! – Жермон не выдержал и налил себе полный стакан. – Можно подумать, у нас нет более важных дел! Не знаю, как в Лаик сейчас, но меня вышвырнули из Олларии, когда в ней болталось шестеро моих однокорытников, и что-то никто не бросился меня спасать...

– Сколько из твоих однокорытников остались твоими друзьями? – Ойген тоже счел уместным подойти к столу, но вину предпочел воду. – Сколько, Герман?

– Какое это имеет значение?

– Никакого, но ты помнишь, сколько их было, до сих пор.

– Мало ли какая чушь держится в голове. Валентин, за какими кошками ты выходил?

– Я осматривал здание.

– Сейчас я начну жалеть манриковских дознавателей... Ты можешь сказать, как было, чтобы от тебя отстали раз и навсегда?! Не однокорытники, так хотя бы мы!

– Постой, Герман. Осматривая здание, вы кого-то встретили?

– Я почти столкнулся с Эстебаном Колиньяром, но он меня не заметил. Второй раз я не встретил никого.

– Тогда вы тоже осматривали здание?

– В этом не было необходимости. Я зашел к капитану Арамоне и оставил у него на столе почетный диплом дурака, труса, пьяницы и невежды, а также уведомление о кончине Сузы-Музы.

– Арамона вас не заметил?

– Я рассчитывал, что он пьян и спит, но его не было, иначе я слышал бы храп. Отсутствие капитана меня удивило, тем не менее я сделал то, что намеревался.

– Вы приближались к Старой галерее?

– Я принес туда ужин.

– Что было в корзине?

– Это был мешок.

– Что было в мешке?

– Свечи, огниво, хлеб, сыр, ветчина, пироги и вино.

– Какое?

– Арамона пил дорогую тинту. Бутыли хранились в особом погребе. Я взял одну, но открывать не стал.

– Это была тинта! – хлопнул в ладоши Йоганн. – Отличная тинта, хотя Берто и Паоло хотели своей южной кислятины.

– Господа, – прервал бергерские восторги Ойген, – есть ли у вас сомнения в том, что рассказал полковник Придд?

Арно молчал, Йоганн со счастливой улыбкой проорал: «Нет!», Норберт свел брови, сразу став похожим на своего склочного родича.

– Я не сомневаюсь, что Валентин доказывал нашу невиновность, но я хочу знать про печать, подкинутые Ричарду улики и про то, как вешали штаны капитана Арамоны.

– Да, – поддержал близнеца Йоганн, – хроссе потекс, как ее цепляли?

– Полковник, вы можете ответить на эти вопросы?

– О панталонах я не могу сказать ничего.

– Хорошо. Скажите, откуда у вас печать?

– Я ее нашел. Как справедливо напомнил господин Савиньяк, я – Придд. Лаик мне не казалась дружественным местом. В первую же ночь я тщательно обыскал свою комнату и обнаружил отмычки, печать с гербом тогда еще неизвестного мне Сузы-Музы, набор грифелей для рисования и настойку кошачьего корня. Мне не хотелось оставлять эти вещи у себя, но и выбрасывать их я счел преждевременным. На следующий день я выбрал в саду дерево с подходящим дуплом и перенес находки туда. Когда появился Суза-Муза, я решил, что кто-то заранее решил обвинить в его проделках меня. Это казалось бессмысленным, но на всякий случай я забрал из тайника отмычку и вскоре ею воспользовался. Встретив Колиньяра, я уверился в своем предположении – я имею в виду то, что мне отведена роль виновного, – и постарался не подать Арамоне ни единого повода.

– Подбросив улики в комнату Окделла?

– Подобная мысль мне в голову не пришла. Теперь я думаю, что одинаковые улики были подброшены в несколько комнат. Я их нашел, Окделл – нет.

– Какова дальнейшая судьба найденной вами печати?

– В Лаик я воспользовался ею только раз, при изготовлении диплома, о котором уже говорил, но когда уезжал, взял на память. У меня возникла не слишком разумная привычка носить печать с собой. Позже, во время допроса, мне показалось, что эта вещь знакома Колиньяру.

– Он о ней спрашивал?

– Нет, и это было странным, ведь он спрашивал даже о засушенных цветах моей матери.

– Вы получили печать назад или изготовили копию?

– Приказом его величества Фердинанда мне были возвращены все изъятые у меня вещи и бумаги.

– Полковник Придд, когда и как вам пришла мысль сыграть роль Сузы-Музы вновь?

– Незадолго до разоблачения Удо Борна. Я подумал, что новому Сузе-Музе может потребоваться алиби. У меня имелись некоторые предположения о том, кто это мог быть. Я решил действовать, когда этот человек будет на глазах у господина Альдо, но все случилось слишком быстро.

– Кого вы подозревали?

– Я полагал, что это виконт Темплтон. Удо Борна я подозревал в меньшей степени, так как отношение этой семьи к Олларам общеизвестно.

– Почему вы подозревали именно Темплтона?

– Подпись и печать подлинного Сузы-Музы выглядели иначе. Это доказывало, что второй Суза-Муза не присутствовал при событиях в Лаик, но знал о них из первых рук. Он находился при дворе, более того, имел доступ к книге дежурств. Я предположил, что это кто-то, в чьи обязанности входит делать в ней записи.

– Вы исключили тех, кто был в Лаик, то есть герцога Окделла. Почему?

– Из-за его преданности узурпатору и неспособности к притворству.

– Теньент Савиньяк, – Райнштайнер слегка возвысил голос, – вам есть что возразить или добавить?

– Нет. В том, что касается Сузы-Музы, я ошибался. В главном нас рассудит война.

– И шляпа, – подсказал Норберт. – Один умный спорщик заказывал себе шляпы из теста для лапши, но это очень неудобно в дождь!

– Я не люблю лапшу! – отрезал Арно. – Господин генерал, разрешите идти?

– Нет. Теперь, когда недоразумение благополучно разрешилось, я должен сообщить троим из вас достаточно неприятную новость. Вы уже знаете о смерти ее величества и о том, что герцог Ноймаринен вновь исполняет обязанности регента. Для армии этого достаточно, но вы находитесь на особом положении и должны знать больше. Ее величество и ее фрейлина были убиты вашим бывшим однокорытником Окделлом. Убийца скрылся.

– Это не есть похоже! – сказал Йоганн.

– Я не верю, – отрезал Арно.

– В это трудно поверить, – поддержал Норберт. – Это даже не измена...

– Мужчина может убивать свою женщину, если она изменяет, предатель может убивать королеву, но не вместе... И не Ричард!

– Полковник, вы видели Окделла в Олларии. Ответьте вашим товарищам.

– Окделл в то время называл ее величество не иначе как госпожа Оллар, хотя и испытывал к ней определенные чувства, которые полагал возвышенными. Мне казалось, он придерживался рыцарского кодекса во всем, что не противоречило его самолюбию и интересам господина Альдо. То, что после смерти последнего Окделл остался в Олларии и поступил на службу к ее величеству, вызывает у меня недоумение. Я не могу исключить, что он счел своим долгом таким образом прервать династию Олларов, но поверить в это не могу.

– Ты не веришь? – Арно казался уже съевшим шляпу. – Ты?!

– В это – нет.

– Тем не менее, – не дал уйти в сторону Ойген, – ошибка исключена, поэтому я обязан задать последний вопрос. Что вы скажете об Окделле как о бойце? Вы ведь с ним дрались?

– Да, – подтвердил Придд. – Мы оба были ранены: я – в бедро, Окделл – в руку, но я считаю себя проигравшим. Окделл стал опасным соперником. Его господин, в данном случае я имею в виду герцога Алва, отменно поставил своему оруженосцу руку, но не голову и не терпение.

– Благодарю вас. Можете идти.

Ушли. Тихо и на этот раз вместе. Это было трудно объяснить, но Жермон видел – их если и не четверо, то двое и двое.

– Сейчас они потрясены, но уже к вечеру начнут спорить о том, кто вешал штаны и подменял шпаги. – Райнштайнер тщательно прикрыл дверь и уселся у стола. – Хотелось бы верить, что эти молодые люди способны понять, где кошка, а где ее тень.

– Может быть. Только это судилище... Ну зачем ты его затеял? Мы могли расспросить Валентина, а потом надрать уши Арно...

– Если б мы просто доказали, что Придд не мерзавец, враждебность бы уцелела. Люди не любят вспоминать о своих ошибках и редко начинают относиться хорошо к тому, о ком говорили плохо. Сейчас они думают не о своей ошибке, а о возможной встрече с Окделлом. Думают вместе. У них есть общая тайна, они скоро будут вместе воевать. Они станут друзьями, а ты хотел именно этого. Дальше не наше дело, наше с тобой дело – это война. Я вижу, что ты утомлен, но отдыхать не время. Взят Доннервальд.

– Только город или и цитадель?

– Город был взят шестнадцатого, цитадель двумя днями позже.

– Так ты задержался из-за этого? Доннервальд взят, а ты расспрашивал об унарских выходках! И кто ты после этого?!

– Тот же, кем был всегда. Как и ты. Ты слишком порывист и не умеешь убирать из головы то, чем заниматься преждевременно. Мы сможем говорить о Доннервальде со знанием дела, когда вернется разведка. Фок Варзов ждет ее к полуночи и к полуночи же собирает высших офицеров. У нас имелось время, было разумно потратить его на прояснение вещей, которые в противном случае пришлось бы отложить или до конца кампании, или навсегда, если кто-либо погибнет. Именно поэтому я настоял на том, чтобы разговор состоялся сегодня.

– Постой! – Жермон уставился на бергера как на роту выходцев. – Ты хочешь сказать, что знал про Доннервальд уже в обед?!

– Почему хочу сказать? Я это уже сказал.

Глава 6
Южная Гаунау. Таркшайде Талиг. Тарма

400 год К.С. 24-й день Летних Скал

1

Надевая коричневое с золотом, Хайнрих, может, и собирался походить на медведя, но походил на роскошный осенний дуб. Такие Лионель видел у алатской границы и еще, пожалуй, не доезжая Кольца Эрнани со стороны Придды.

– Не знаю, чем думали ваши предки, выбирая себе герб! – поморщился «дуб», в свою очередь тщательно осмотрев Проэмперадора Севера. – Олень... Фи! Дичь... Вы в Таркшайде больший гость, чем я. Прошу садиться.

– Лучше не соответствовать гербу, чем должности, – усмехнулся Савиньяк и понял, что отодвигает тяжеленный стул левой. Леворукость начинала входить в привычку, самое время убираться.

– У меня выбора между гербом и собой нет. – Хайнрих с видимым удовольствием вытянул ноги к холодному по случаю лета очагу. – Я медведь со всех сторон. Вас удивило мое появление?

– Разве что тактически, но это естественное последствие, если можно так выразиться, удивления стратегического. Вы предлагаете крайне странное перемирие, а после его заключения неожиданно догоняете меня на границе с небольшим эскортом. Но король Гаунау не склонен к легкомыслию, раз он счел нужным оставить столицу и лично проследить за уходом талигойской армии, значит, у него имеются серьезные резоны.

– Ваши курьеры вернулись из Бергмарк вместе с бергерским генералом. Что из сообщенного им не является секретом?

– Регент Талига ее величество Катарина умерла родами, обязанности регента Талига вновь исполняет герцог Ноймаринен.

– Прискорбно, но для нас несущественно. Перемирие заключал ты.

– За свое слово я отвечаю. – Маркграф написал о смерти, не о том, как женщина стала регентом, но это и впрямь несущественно. Пока. – Командующий гарнизоном Ветровой Гривы подтверждает, что бои на перевале уже почти месяц как прекратились. Маркграф получил мое письмо и прислал свои распоряжения. Бергмарк к приему армии готов. Собственно говоря, бóльшая ее часть уже на той стороне.

– Будет уместно, если посланец маркграфа в вашем присутствии подтвердит, что агмы до конца года не станут резать моих убравших оружие подданных.

– Да, это будет уместно. Особенно если они услышат ответное заверение.

– А куда они денутся? Через неделю вы обсудите с маркграфом все, начиная с войны и политики и заканчивая варварскими поверьями, которые, как выясняется, напрямую влияют и на войну, и на политику. Сейчас вы к нужному мне разговору с агмом не готовы. Это и есть одна из причин, по которым мне пришлось провертеть в поясе новую дыру. Мой конь радуется, мой лекарь утверждает, что это полезно, но я не согласен: жир еще ни одного медведя не уморил.

– Я не обнаружил в вашем величестве вызывающих опасения перемен.

– Вы обнаружите их в другом месте. У нас сейчас будет долгая беседа под хорошее вино, а потом тяжелая ночь среди наших людей. Мы должны пить и шутить вместе с ними, иначе поход оставит дурной осадок, а его быть не должно, ведь мы честно победили. Вы уходите – это моя победа. Я вас отпускаю – это победа ваша.

О да, шутить Хайнрих умел. Любезное предложение проследовать в Ноймаринен Проэмперадор Севера оценил по достоинству: общей границы у гаунау с ноймарами не имелось, и подобный марш означал вторжение в кесарию. «Медведю» было интересно понаблюдать, что из этого выйдет; «олень» счел, что всякого риска хорошо в меру.

– Конечно, мы заслужили веселье. Двое победителей и один ускакавший в Эйнрехт побежденный... – Савиньяк пригубил свой стакан. Гаунау вряд ли лукавил, называя вино хорошим, просто он равнял хорошее со сладким. – За выбор, который всегда остается. Даже когда его нет.

2

Ночной разговор у командующего незаметно перешел в лагерную беготню. О том, что он не завтракал, Жермон вспомнил только в обед, когда нарвался на караулящего кого-то Арно. Теньент был при всем параде, каковой включал и шляпу, вот тут командующий авангардом и вспомнил, что не ел, а вспомнить – значит проголодаться. Раздумья о том, где лучше перекусить, у Лецке или у Баваара, вышли короткими все из-за того же Савиньяка.

– Мой генерал! – лихо отрапортовал тот. – Разрешите...

Жермон разрешил. Оказалось, Арно рвется в дело. Желательно немедленно и всего лучше в разведку. Это требовало внушения, но читать нотации Ариго не умел, а рявкать на сына маршала Арно не выходило.

– Выступим – буду гонять тебя к Баваару. Ты с ним знаком, если не ошибаюсь?

– Да, мой генерал. – Паршивец стал краток, и Жермон понимал почему. Пребывая в «глубочайшем равнодушии» к Придду, умный Арно принялся искать мышей по всем норам, завязав среди прочего знакомство с вернувшимися от Печального Языка земляками. Те с готовностью поведали пусть и младшему, но Савиньяку о боях на переправе, не забыв и о выходках «Заразы», в чем особенно усердствовал Баваар со своими молодцами.

– Ладно, – сменил гнев на милость Ариго. – Ты обедал?

– Нет...

– Тогда пошли к Лецке!

– Господина генерала к командующему! – Маршальский порученец выскочил, словно разрисованный розанами котяра из шкатулки-шутки, доложил, моргнул красными глазами и помчался дальше.

Арно проследил за исчезающим офицером и повернулся к начальству. На языке у «разведчика» явно что-то вертелось.

– Ну?

– Мой генерал... С час назад к резиденции маршала подъехали всадники из полка Гаузера. Я узнал младшего Оттажа... Они, если вы помните, наши соседи по Сэ. К началу кампании Жорж состоял при коменданте Мариенбурга. Сегодня я с ним не разговаривал, но если он все там же и если вас срочно вызывают...

– Молодец, соображаешь! – Когда эту башку не туманит предвзятость, она подтверждает, что ее владелец – Савиньяк. Пусть и младший. – Что ж, обедать тебе за двоих. Леворукий, так и знал, одной «радостью» из Доннервальда не обойдется...

Вызова и, скорее всего, рейда к Хербсте Жермон начал ждать, едва покинув маршальский кабинет, потому и носился по лагерю, будто посоленный, но про Мариенбург как-то не вспоминалось, и если Бруно, ежа б ему под подушку, опять начитался Павсания...

– Командующий ждет, – хрипло сообщил дежурный адъютант.

– Знаю.

Ариго не удивился б, увидев старика больным и невыспавшимся, но Вольфганг за ночь как-то умудрился помолодеть. Врачам бы такое вряд ли понравилось...

– Садись, – велел маршал. – Спал?

– Спал. – Он в самом деле урвал часа три, больше не выходило, нужно было проверить все, что только можно. Жермон придирался, как сам Ульрих-Бертольд, но корпус не подкачал.

– А хоть бы и не спал. – Фок Варзов оперся руками о стол, на котором красовался привычный пейзаж – бумаги, карты, яблоки. Походный уют... Для одиноких вояк самое то. – Райнштайнер говорит, ты совершенно здоров. Не врет?

– Я в полном, абсолютно полном порядке. Готов отправляться хоть на Эйнрехт.

– Рановато нам на Эйнрехт... Но отправишься ты далеко и, что важнее, быстро. Маллэ прибавил нам забот. – Вольфганг потряс распечатанным письмом. – Вернее, «гуси» прибавили. Неделю назад атаковали Ойленфурт с его переправой. И с того берега, и с нашего, эти от Языка твоего заявились. Взять барьер с ходу не взяли, что там сейчас – неизвестно. Маллэ докладывает о пятнадцати тысячах, но оговаривается, что «предположительно».

Жермон самым бесцеремонным образом присвистнул. Фок Варзов в ответ фыркнул и вгрызся в яблоко, давая время переварить очередной сюрприз. Дриксы множились, как лягушки по весне. Не менее шестидесяти тысяч с Бруно, гарнизоны по всему северному берегу и дальше, на границе... Кто-то должен стоять и в Печальном Языке, а теперь еще пятнадцать тысяч! Откуда, Леворукий их побери, и кто такие?!

– Фельдмаршал рискнул согнать к Ойленфурту всех, кто оставался за рекой?

– Как бы не хуже! Боюсь, кесарь наплевал на стоны негоциантов и оголил побережье. Без приличного десанта Альмейда Метхенберг и Ротфогель не возьмет, а остальное решили не защищать. Если так, «гусей» хватит и на Мариенбург, и на переправы, и на генеральное сражение. Это и нужно проверить. Со дня на день Бруно займется уже нами, и мне нужно – нужно! – видеть, какое у меня поле для маневра.

– Значит, прогуляюсь. – Малыш Арно догадался правильно, хотя тут догадаешься! – До Мариенбурга.

– Возьмешь только кавалерию, важна скорость. Твое дело – не просто сосчитать дриксов, но и разобраться, что они затевают. Готовятся взять нас в клещи? Будут сидеть на месте? Повернут вглубь Марагоны? Я стану тянуть время, не давая Бруно решительных сражений, и хочу знать, что творится у меня на западе. Нового сюрприза нам не нужно.

Нам-то не нужно, только старого быка поди разгадай!

– Я забираю все конные полки авангарда?

– Да. У тебя будет три тысячи. Должно хватить.

– Кто командует у дриксов, неизвестно?

– Нет. Это ты у нас «гусей» насквозь видишь, тебе и карты в руки. Посыльных гони, как только узнаешь хоть что-то. Мне каждая мелочь важна.

– Будете таскать Бруно от Доннервальда до Языка и обратно? – Ну и чего вылез? Показать, что ты такой умный? Так ведь не теньент. Давно уже... – Я никого насквозь не вижу – ни «гусей», ни тем более вас, но с докладом Маллэ разберусь.

Варзов повертел в руках огрызок и аккуратно присоединил к собратьям.

– Разбирайся. А мы будем изматывать господина фельдмаршала. Он настроен решительно, ну да посмотрим... Всё. Иди готовься.

– Мы выступим вечером.

Вольфганг немного подумал и кивнул. Нет, он решительно помолодел!

– Считаешь, что готов, – выступай. Юнцы наши как, всё шипят друг на друга?

– Не видел. Арно просится в разведку.

– Обойдется. Савиньяка на цепи удержит только Леворукий, но ты попробуй... Ради матери. Приказ для Маллэ тебе подготовят, перед выходом заберешь. Тогда и выпьем. На дорожку.

Когда Жермон выходил, маршал смотрел на карту и жевал яблоко.

3

Расставшийся с полковым мундиром Хайнрих выглядел как истинный король, и Чарльз внезапно подумал про Фердинанда, всеми забытого и сброшенного со счетов. По заслугам – не будь король таким тюфяком, вожжи не пришлось бы раз за разом перехватывать, и все равно во всеобщем равнодушии проступало что-то недоброе. Алва, регент Ноймаринен, «наш», как все чаще называют Савиньяка, – вот они, вожди, за которыми идут, бегут, лезут на стену, даже если рядом лестница, а законного короля словно бы и не существует. Решают и побеждают другие. Ради Талига? Возможно, но не ради того, кому присягали.

Пусть Проэмперадор наделен правом войны и мира, но отбывший на север обычным маршалом Савиньяк это право себе, по большому счету, присвоил, как и объявивший себя регентом Рудольф. Конечно, так проще – приказы из Олларии, даже не случись мятежа, добирались бы до здешних скал месяц-полтора, если бы вообще добирались, и все же командующий мог бы выйти в талигойском мундире. Кого тут пугать алым и черным? «Фульгатов»? Горных куропаток? Завтра арьергард перейдет перевал и присоединится к основной армии, деревень по пути не предвидится, а гаунасские егеря на талигойцев и так успели налюбоваться.

– Вы зря тревожитесь. – Лауэншельд был при всех регалиях, но это не раздражало. – Нас остановит не только приказ, но и Излом. Как и агмов. Мы не станем обнимать друг друга, но сталь останется в коже.

– Да, господин полковник. – Чарльз не для того держался всю дорогу, чтобы разоткровенничаться в последний день. В Бергмарк обещан отдых, и там он наконец переговорит с маршалом и потребует перевода в Придду. Северная кампания окончена, а каданцев как-нибудь допугают без Давенпорта.

– Хороший денек! – Свежевыбритый Уилер подмигнул Чарльзу и щелкнул каблуками перед Лауэншельдом. – Вечером прошу к нашему столу. Мне вконец надоело таскать бочонки, желаю переходить горы налегке.

Фок Лауэншельд неспешно наклонил большую голову:

– Благодарю за приглашение. Если мой король отпустит меня, а господин маршал – господина Давенпорта, мы будем у стола полковника Рединга. Хотя бы для того, чтобы пригласить его к столу моего полка.

Уилер довольно фыркнул, Хайнрих и Савиньяк прекратили глазеть в трубы на дальние вершины. Запел горн, и почти сразу же появились бергеры. Бирюзовые мундиры и флаг с золотым кораблем отчего-то напоминали не о морях, а о скачке по настороженному ущелью и еще о снах, слава Создателю, наконец-то оставивших капитана в покое. Фок Лауэншельд еще раз наклонил голову и направился к своему королю; не получавший никаких указаний Давенпорт пошел рядом, не представляя, что его ждет, но его не ждало ничего – маршал на всякую мелочь не отвлекался.

К горну присоединился барабан. Не столь многочисленные гаунасские офицеры выстроились справа от Хайнриха, талигойцы сгрудились за продолжавшим изображать Леворукого Савиньяком. Высоченный бергер в генеральском мундире выплыл из-за вековой сосны, с каменной физиономией продефилировал мимо извечных врагов и протянул руку талигойцу:

– Маршал Савиньяк, вы хотели меня видеть?

– Да, барон. Прошу вас повторить во всеуслышание то, что вы сообщили мне касательно заключенного мной как Проэмперадором Севера перемирия.

– Охотно. – Генерал был заметно выше Хайнриха и словно высечен из ледяной глыбы. – Маркграф считает принятое решение верным. Войска отведены за Айсфойршлосс. На Ветровой Гриве оставлены только наблюдатели. Пока горят ложные маяки, Бергмарк обнажит оружие лишь в ответ на удар. Порукой тому наша кровь и наши горы.

– Завтра Горный корпус начнет отход к Таркшайде, где и останется, пока не погаснут ложные маяки. Я не оскорблю тех, кто нас слышал над текущей водой, клятвопреступлением и не нарушу данное Талигу слово. Гаунау всегда ответит на удар ударом, но сейчас наш клинок в ножнах.

– Талиг исполнит клятву. – Рука Савиньяка резко легла на эфес шпаги. – Ручаюсь кровью.

Нашел что и где говорить! Чарльз присутствовал при подписании перемирия и слышал там почти то же, но тогда вышло как-то спокойней. Конские копыта обтекала вода, плясали солнечные блики, а странные слова терялись в куче подробностей – кто куда пойдет, кто кого будет сопровождать, сколько потребуется фуража, мяса, хлеба... Сейчас осталась лишь суть договора, непонятная, как мертвое дерево в теснине. И тревога тоже осталась, та самая, из снов. Давенпорт запрокинул голову – в безмятежной синеве кружила хищная птица. Ни она, ни сгрудившиеся внизу люди и лошади не чувствовали ничего дурного, да и сам Чарльз... В ту уже далекую ночь перед обвалом он знал, что должен разбудить маршала, сейчас просто стало неуютно, а почему – офицер для особых поручений при особе Проэмперадора сообразить не мог.

– А ну кончай орлам под хвост пялиться! – гаркнул в ухо Уилер. – Жрать пора! Мы тут вчера кабаний выводок взяли. За компанию с «медведями». Неплохо вышло!

– Дело хорошее, – кивнул Давенпорт и покосился на гаунау. Лауэншельд торчал возле Хайнриха, а Савиньяк о капитане Давенпорте до завтра вряд ли вспомнит. На всякий случай Чарльз прикрыл глаза, пытаясь уловить что-то вразумительное. Ничего. Только муторная тяжесть, будто с похмелья, которым скрутило не тело, а душу. А, глупости, просто он устал. Не от дороги и не от войны – от Савиньяка.

– Капитан Давенпорт!

– Мой маршал?

– Мы сможем обойтись сегодня без землетрясений?

Леворукий бы побрал этого... Леворукого с его шутками! Или... Отрешенное лицо на горной тропе, поворот в расщелину, не дожидаясь разведчиков, да и сейчас... Неужели Савиньяк тоже?

– Мой маршал, что вы имеете в виду?

– Меня интересуют ваши предчувствия.

– У меня нет никаких предчувствий. Нет! Разве что... Это не обвал, не то... что было в Надоре. И не оползни... Я ничего не понимаю, просто все... отвратительно!

– Попробуйте выпить, некоторым это помогает. Уилер, надеюсь, утром вы сможете сесть в седло, несмотря на прощание с тюрегвизе.

– Были бы ноги с задом, голова приложится! Мой маршал, «фульгаты» будут счастливы принять вас у своих костров...

– Хорошо, – сощурился Савиньяк, провожая взглядом настырного орла. – Давенпорт, если вы в костре что-то разглядите, немедленно дайте мне знать. Немедленно! Это приказ.

Глава 7
Талиг. Южный Надор. Окрестности Краклы. Оллария

400 год К.С. 24-й день Летних Скал

1

Выбирать между белым и черным, между честью и подлостью привычно и просто – Окделлы веками выбирают честь, Придды – подлость, но бывает, что выбор не столь очевиден. Тогда к цели можно идти разными дорогами, и каждая чем-то хороша, а чем-то неудобна.

Ричард потянулся и перевернулся на спину. Меж унизанными юным рябиновым бисером ветками синело небо. Ни облачка, ни птицы... В древности по птичьему полету и закатным облакам читали будущее, но откуда голубям и даже орлу знать, что ждет человека? Орлан разбился, а ворон опять летает, если, конечно, орланом был Альдо, но если не Ракан, то кто?! Кэртиана посылает знамения тем, к кому они относятся, а птичью схватку видели двое. Повелитель Ветров и Повелитель Скал. Хозяин уходящего Круга и господин Круга грядущего... Сколько всего стряслось с тех пор, как насмерть сцепившиеся птицы рухнули в красные от ягод кусты, а оба свидетеля живы. Выходит, их с Вороном война впереди? Война, где победителей не будет, если не считать ызаргов, приддов и карвалей... Или Кэртиана не предсказывала, а предупреждала о бессмысленности подобного боя? Похоже, именно так. Это были память и правда об Алане и Рамиро, но они с Рокэ не поняли, да и кто бы на их месте понял? Все казалось таким очевидным, но нет ничего туманней очевидности...

Юноша перевернулся на живот, глядя за речонку, на освещенные уходящим солнцем верхушки. Ближе всего отсюда было до Бергмарк, но в Бергмарк сына Эгмонта не ждет ничего, кроме очередного предательства. Приходится выбирать между Дриксен, Гаунау и Ноймаринен. Последнее казалось невозможным, но невозможное слишком часто ведет к победе, чтобы отбросить его, не обдумав. Взять Барсовы Врата считалось невозможным. Так же как одержать верх у Дарамы и Святой Мартины, как войти в Олларию... Ползай Ворон и Альдо на брюхе перед тем, что люди недалекие зовут здравым смыслом, они бы не побеждали. Победу делают из того, из чего ее можно сделать, хоть бы и из утопленных младенцев. Дикон принял бы эту очевидность раньше, если б не эсператистские бредни матушки и не лживая коронованная дрянь...

Память разбередила еще не остывшую ярость, и Ричард рывком сел, сжимая кулаки. Удар клинком Алана – это еще не месть! Месть, вернее возмездие, – это сорванная маска, это правда о дриксенском шляпнике и его незаконной дочери-шлюхе. Придды, Ворон, Феншо, Эстебан... Святой Алан, сколько же их!.. Место Катарины было в Багерлее, и неважно, кто ее туда упрятал.

– Дрянь! – вслух сказал Дикон и потер виски, пытаясь отбросить прошлое. Его нужно отбросить, чтобы идти дальше и вести за собой других. Рокслея, Эпинэ, отцовских союзников... Надорэа станет независимой, но действовать надо стремительно и осторожно, пока Ветра не сменили Скалы, а Ворон занят дриксенским фельдмаршалом.

Будущее рождается от настоящего, и поэтому надо решать, с чего начинать. Быстро решать и к тому же – за двоих, если не за троих. Иноходцы потому и иноходцы, что хороши лишь под седлом. Анри-Гийом с упорством, достойным лучшего применения, хранил верность дриксенской королеве, его дети и внуки пошли за Эгмонтом Окделлом, а Роберу пришлось терять всадников четырежды, хотя последняя потеря лишь на пользу. Эпинэ, надо полагать, это понял, но вряд ли самостоятельно.

Дикон не сомневался, что образумил Иноходца Рокслей. Скалы устоят там, где Волна сбежит, а Молния погаснет. Дэвид не колебался, вынося именем верности приговор Алве; сохранял он достоинство и в Багерлее, и принимая гвардию. Вот к кому надо было идти после предательства Катарины. К Дэвиду! Вдвоем с вассалом они бы выбрались из города без затруднений, вдвоем проще говорить с союзниками и наводить порядок в Надоре. Дэвид исполнит любой приказ без колебаний, а с Эпинэ могут возникнуть сложности: на севере он чужак, да и к борьбе не готов. Еще в Сакаци Иноходец подбивал Альдо пристать к каким-то морякам, вознамерившимся добраться до Гайифы вокруг Багряных Земель. С него и сейчас станется сбежать, Дикон позволить себе подобное не мог.

Чем больше Ричард раздумывал, тем меньше его привлекал союз с кесарией. Дорога в Дриксен вела через две действующие армии, схватка с Вороном требовала от «гусей» полной отдачи, да и сам Готфрид... Слуги похожи на хозяев, а иметь дело с подобием Штанцлера? Увольте! Пусть дриксенцы удерживают Алву в Придде – это все, что от них требуется, и все, на что они годны. Когда зима разгонит армии по квартирам, на северо-востоке возникнет новое королевство. Союзное Гаунау, но не более того. Обменять победу над тысячелетним врагом на экспедиционный корпус – это недорого. Хайнрих не откажется свести счеты с бергерами, которым без Талига долго не продержаться, и поделом! Надор не забыл белобрысую солдатню, ввалившуюся в оставленный мужчинами замок. Надорэа не станет кормить Бергмарк... Если же Хайнрих потребует залог, то корона стóит свадьбы с «медведицей». Честный договор лучше пахнущей гиацинтами лжи...

– Эй, Тератье! Гони кабанчика к генералу!

– Сейчас!

К генералу? Не к «Монсеньору»? Значит, кто-то явился, и это не Робер!

Ричард пригладил волосы, поправил воротник и вновь улегся под рябинами, закинув ногу на ногу и прикрыв глаза. Герцог Окделл не служит Талигу и не собирается вскакивать даже ради настоящего генерала, а если явился чесночный недомерок, пусть потрудится прийти сам. Юноша грыз травинку и повторял про себя балладу о рыцаре и бастарде. Настоящую, не изгаженную олларовскими подлипалами. Забавно, что Эрвин ее помнит... С ноймарами можно было бы иметь дело, не будь Рудольф женат на Георгии. Фердинанд не зря вспоминал перед смертью сестру... Последний Оллар был не королем, а куском вонючего сала, но Катарины не заслуживал даже он.

Пролезшие к тронам шлюхи – это и есть талигойская чума! Октавия, Раймонда Карлион, Алиса, Катари... Гадючка рассчитывала на золовку. На жену регента, который слишком занят войной, чтобы интриговать. О, Георгия его от этого освободит! Она сделает все, чтобы Карл оставался Олларом и королем, но герцогиня не знает о Щите Скал...

– Вот он где!.. Дрыхнет! Эй, давай просыпайся! К генералу...

– Какой еще генерал? – Ричард зевнул и потер глаза. – Я не собираюсь...

– Кончай кочевряжиться! Генерал у нас тут один.

– Оставь, Тератье. – Вышедший из рощицы Карваль не доставал долговязому солдату и до подбородка. – Окделл, я не собираюсь с вами препираться. Извольте встать и пройти в лагерь. Мы выезжаем немедленно.

– Я требую объяснений, – бросил Ричард. – И я не намерен подчиняться... мелким ординарам.

– Объяснения вы получите вечером. А сейчас или вы встанете, или вас поднимут и привяжут поперек седла. Как вьюк.

2

На письме регента восседал Клемент. Как его крысейшество отыскивает среди разложенных на столе бумаг самую важную, Робер не представлял, но Клемент безошибочно устраивался только на ней. Порой Иноходцу казалось, что крыс ухмыляется, а кокетничать и дуться хвостоносец умел лучше любой красотки.

– Ну и сиди! – отмахнулся успевший с утра просмотреть послание Эпинэ. – Безобразник эдакий! Кто съел отчет Карваля? Графиня?

Безобразник потер усы и занялся хвостом, всем своим видом показывая, что он не доносчик. Проэмперадор Олларии плюхнулся в кресло и ухватил ближайший футляр. Возиться с бумагами у Капуль-Гизайлей Иноходец не мог, хоть и пытался. Он винил музыку, доносящиеся из кухни умопомрачительные запахи, собачью возню, а дело было в Марианне. Думать о каких-то делах, когда она за стеной и можно войти, что-то сказать, взять за руку... немыслимо!

Разочарованный Клемент со сварливым шуршанием покинул документ и полез на плечо. Эпинэ не глядя тронул ставшую совсем белой шкурку, пробежал первые строки и помянул закатных тварей. От удивления. Чего-чего, а послания Валме он не ждал, не в таких они с виконтом были отношениях. Бывший граф Ченизу придерживался схожего мнения.

«Мой дорогой Эпинэ, мы (к счастью для нас обоих) не связаны ни дружескими, ни деловыми узами, но я не сомневаюсь, что в известном Вам доме Вас приучили к обращению «мой дорогой», а от прочих обращений за хорну веет либо геренцией, либо таверной. Итак, мой дорогой Эпинэ, я пишу Вам из Черной Алати, но моя, и не только моя, дорога лежит на восток. В края козлов, орлов и недоразумений.

Не сочтите за двусмысленность, но писать Вам много легче, чем некоторым дамам. Не исключаю, что это прискорбное для меня обстоятельство и делает мою эпистолу столь нелепой. Водя пером по бумаге, я надеюсь, что это поможет мне найти слова для иных адресатов, прекрасных и нежных. Увы, грубость походных будней оказывается сильнее. Единственное, на что меня хватило, – это на рондо, которое в равной степени принадлежит Вам, барону, Готти и прелестнейшей из дам Олларии. Заметьте, сколь тонко я, не греша против истины, усыпляю Вашу ревность, одновременно преклоняя колено пред теми, кого имел счастье встретить в иных краях.

Сверкает Рожа. Золото со злостью

Влекут всегда. Опасен зыбкий мостик

Меж нынешней непрошеной войной

И полной снов и бреда стариной,

Что может стать клинок сокрывшей тростью,

А может, раздробив невеждам кости,

Обрушиться предсказанной бедой,

Что дрогнувшие назовут судьбой.

Сверкает Рожа...

Вы, кажется, в плену терзаний? Бросьте! Уныние в лохмотьях и коросте —

Дурной союзник и судья дурной.

Жизнь – это бал! Пора б взглянуть, друг мой,

Какие демоны к нам напросились в гости.

Сверкает Рожа...

Особо прошу отметить честность, с которой я избежал столь опасных для поэта ловушек. Искушение для сохранения размера именовать известный Вам предмет «златая Рожа» (а также «гальтарска», «противна», «старинна», «зловеща» и пр.) было мной хоть и с трудом, но преодолено. Не думаю, что Вы оцените мою победу по достоинству, но главное не восхваления, а уверенность, что ты не сыграл в поддавки, ведь, играя в поддавки, мы проигрываем себя. Однако вернемся к Роже. Барон называет ее Ликом Полночи и Полудня и утверждает, что она имеет Закатно-Рассветную пару. Если таковая всплывет в Олларии, купите ее Коко от моего имени и не забудьте отписать об этом моему родителю – и еще больше не забудьте получить с него деньги.

Что до самой Рожи, то ее падение знаменует нечто дурное. В ту малоприятную ночь, когда мы его с Вами наблюдали, погиб Надор. Следующий раз Рожа сочла уместным свалиться в день смерти коня и, видимо, все-таки человека. На первый взгляд эти события трудно уравнять, значит, мы чего-то либо не заметили, либо не поняли. В любом случае будьте осторожны, избегайте старых клятв – любых! – возьмите у ваших солдат урок суеверий и приглядывайте за прикормленной Коко философствующей саранчой.

Если господа матерьялисты начнут вести себя несообразно, предоставьте их Готти, а того лучше – пристрелите на месте. Беда нашего времени – не драконы, но ызарги, а по словам богоугоднейшего из известных мне пастырей, лелеющий ызаргов подобен сразу отравителю и клеветнику. Когда-нибудь я напишу об этом рондель, но пока я недостаточно вдохновлен и возвышен, а посему прощаюсь и иду чистить коня, как и пристало варастийскому адуану.

Да хранят Вас Любовь и Готти!

Расположенный к Вам и всему миру, за исключением того,

что должно быть исключено, вновь виконт Валме,

все еще граф Ченизу

и всегда офицер для особых поручений при особе

Первого маршала Талига».

Робер перечитал стихи и засмеялся. Само собой, он немедленно пойдет и проверит рожу, собак и философов. Этого письма ему и не хватало, чтобы понять: Марианна в самом деле его, и только его, а с тайнами и недомолвками пора заканчивать. Второе письмо, вернее записку, Эпинэ едва не оставил до лучших времен в футляре, но все-таки развернул. Она была более чем короткой.

«Герцог Эпинэ. Сим подтверждаю Ваше маршальское звание и назначаю Вас Проэмперадором Олларии со дня моего вступления в должность регента согласно законам Талига.

Рокэ Алва. Утро 1-го дня Летних Скал. Замок Лагаши».

3

Это началось снова. Снова! Чужой взгляд давил, мешая сосредоточиться хоть на чем-то, будто розовеющее небо стало могильной плитой. Отпихнуть растущую тревогу не выходило, ее можно было только скрывать, и Ричард скрывал. Спутники ничего не замечали: лошади не беспокоились, всадники не вертели головами и не проверяли оружие. Дикон достаточно времени провел в походах, чтобы различать, когда солдаты, даже самые посредственные, ждут неприятностей, а когда просто едут за своим командиром, – эти ехали. Двое впереди, затем Карваль и дальше Ричард с прилипшим намертво Дювье. Назад юноша оглянулся лишь однажды, чтобы пересчитать отряд. Коротышка взял с собой десяток кавалеристов, и всё. Ни телег, ни запасных лошадей, выехали на ночь глядя... Дорога не должна быть длинной.

Доставшаяся Ричарду гнедая шла мерной рысью, она не была ни сокровищем, ни позором. Путешествовать на такой и даже представляться союзным офицерам можно, сбежать – вряд ли. Бежать без оружия и денег, не зная дороги, – безумие, но Дикон рискнул бы, если б не вернувшаяся тварь. В лагере она не докучала, но стоило перебраться через речонку, тут же дала о себе знать. Теперь юноша недоумевал, как он мог забыть этот взгляд, но так случалось и прежде. Стоило соглядатаю отвернуться или задремать, и он тут же исчезал из памяти, зато, вернувшись, отыгрывался за передышку сполна. Ужас сгущался, как сгущается туман, еще немного, и он каплями потечет по лицу и шее. Тихий ужас и какой-то ползучий, что ли... Если б в темнеющих предгорьях что-то выло, рычало, ворочалось, можно было бы поднять тревогу, но тварь просто ждала, а они двигались на северо-восток. К ней. Двенадцать человек уходили в пока невысокие холмы, а вечер был теплым и тихим. Тепло тоже бывает обманом, и еще оно влечет змей.

– Поворот! – крикнули спереди. – Вона... На Краклу!..

– Прямо, – буркнул из-под генеральской шляпы Карваль.

Прямо? От поворота на Краклу?! Они едут в... Надор?! Но там же... И потом, от Кракловой развилки до замка три дня плоскогорьем, где и людей-то почти нет. В Олларию всегда ездили через Роксли и Лебединку. Ричард, само собой, знал про Манлиев тракт, но сам им не пользовался ни разу, потому и перестал узнавать окрестности, едва перешли Лукк. Дорога вильнула, обкусанным пальцем погрозил закату торчащий на перекрестье столб. Страх вился над отрядом, как вороньё, а дура-гнедая весело бежала рядом с мерином Дювье.

– Быстрей, – велел Карваль, и Ричард дал гнедой шенкеля. Он не мог больше выносить эту дорогу, этот вечер, эту кобылу, и потом – отношения следует выяснять. Коротышка – лжец и мерзавец, но шпагу он носит. И вряд ли его обучал хотя бы Робер, не говоря уж о Вороне.

– Сударь, – назвать это ничтожество генералом язык не поворачивается, – пора объясниться.

– Еще нет.

– Я настаиваю! – Голоса растягивали сжимающееся кольцо, надолго ли? – Вы предатель, убийца и лжец... Что вы сказали Роберу про Штанцлера? Вы солгали, это очевидно!..

– Быть верным сюзерену – значит действовать к его пользе, а не бегать с докладами о всякой чепухе.

– Будь у меня оружие, вы бы заговорили иначе!

– В свое время оно у вас будет.

– Тогда мы поговорим...

– Несомненно.

Оружие вернут! Это приказ Робера, иначе поганец вел бы себя иначе. Карвалю поперек горла и эта поездка, и приказ, но ослушаться он не может. Поднять руку на друга «Монсеньора» на глазах десятка южан – это мог бы Ворон, но не этот... гриб с перьями. Ничего, клинки все расставят по местам.

– Это вы подрезали подпругу Моро!

– Да, и что?

– Вы – убийца, убийца государя!

– Я не приписываю себе чужих заслуг. Я как мог способствовал смерти узурпатора, но убила его собственная глупость. Отправляйтесь к Дювье. Мне неприятно на вас смотреть.

– Взаимно!

– Тогда тем более убирайтесь.

– Сначала вы... Вы – шпион Сильвестра... Втерлись в доверие к Анри-Гийому и доносили... Потом переметнулись к Альдо и все равно остались олларовской шавкой! Святой Алан, Штанцлер знал правду, поэтому вы...

– Дювье, забери Окделла и впредь держи при себе.

– Вам нечего ответить... Ординар!

Когда нечем крыть, отмалчиваются, удирают, натравливают солдат... Карваль, видите ли, выбирает, что докладывать, а что – нет. Ординар решает за герцога! Сейчас он откровенен, ведь Окделл с Эпинэ больше не встретятся. Может, и так, но письмо Робер получит. Через посла Гаунау или Дриксен. Две строчки. Благодарность за свободу и предупреждение о вцепившейся в стремя подлости. Если Иноходец пожелает и дальше оставаться слепым, ничего не поделаешь...

– Будешь дурить – отберу поводья!

Как же противно! Унизительно и противно.

– Я сказал этому господину все, что хотел. Дальше будет говорить моя шпага.

– Вот ведь, – буркнул чесночник и обернулся. Оглянулся и Ричард, хоть и не собирался. Столб маячил далеко позади. Кавалькада, срезая угол, двигалась через луг прямиком к щетинистым темным холмам. К полной злобы неизвестности.

Глава 8
Граница Гаунау и Бергмарк

400 год К.С. 24-й день Летних Скал

1

Тяжелый графин алатского хрусталя показал дно. Король и маршал, дипломатично отказавшись от «сладкой мерзости», «унылой кислятины» и «прекрасного темного пива», сошлись на горькой настойке, с которой Савиньяк познакомился еще под Альте-Вюнцель. Лионель пил, вдыхая запах хвои и армейских костров, и на душе за какими-то кошками делалось светло и грустно, будто на чужой счастливой свадьбе, только в медвежьей берлоге подобное неуместно. Маршал взял себя в руки и заговорил о Кадане, судьба которой его совершенно не занимала. Настолько не занимала, что, вздумай чья-нибудь армия не нынешним летом, так будущим прогуляться заросшими дроком равнинами, не слишком приближаясь к Талигу, Проэмперадор Севера этого бы просто не заметил.

Хайнрих понял, то есть, разумеется, не понял и даже не расслышал. Гаунау осушил стакан, крякнул, расстегнул камзол и предложил собеседнику последовать его примеру. Пояс его величество распустил еще раньше, когда было покончено с делами и ужином. Лионель предпочел соблюдать приличия – давали себя знать дядюшкина школа и дворцовые привычки. Хайнрих захохотал, напомнив, что у него дворцовых привычек на двадцать восемь лет больше, и велел подать новый графин. Савиньяк поднес к глазам алатский стакан и по примеру Рокэ посмотрел сквозь него на солнце, что как раз уходило за горы. Горькая золотисто-бурая осень перед глазами и на губах... Нас ждет осень, одна только осень... И еще ждет ночная попойка, которую нужно выдержать, не рухнув на четвереньки и не заголосив непристойную песню.

– Смотреть на закат – дурная примета, – напомнил Хайнрих.

– Но не смотреть туда, куда смотреть нельзя, – ошибка. Стратегическая.

– Тоже верно. В Агарисе не смотрели и не увидели...

– Теперь кровь черного льва смыта. – Услыхав между свиными ребрами и ногой ягненка о том, что натворили родичи Алвы, Лионель не выказал удивления. Маркграф южных дел не упоминал, но сохранить невозмутимость было легко: маршал ждал чего-то подобного, хоть и не вспоминал об Агарисе, морисках, Гайифе, Сагранне... Держать в голове все имеет смысл, только если ты король или регент. Бедный Рудольф, бедный Рокэ! И Хайнрих, пожалуй, тоже...

– Да уж, смыта! – Гаунау тоже сощурился на садящееся солнце. – Я запамятовал имена утопленников. О существовании некоторых людей узнаешь лишь в связи с их кончиной, и это двойная радость. Избавиться от падали, избежав неприятности ее убирать, – что может быть удачнее? Талигу услужила лошадь, Гаунау – олень, хоть и не до конца. В этом должен быть смысл.

Ничего не отвечать, только поставить пустой стакан и взглянуть в лицо собеседнику, приподняв повыше бровь. Без слов спросить о том важном, что еще не прозвучало.

– Я только что вышвырнул из Гаунау четыре ордена. Они мало думали о своем Создателе и пытались испортить мой суп. Сейчас не время Создателя и еще меньше – время серых проныр. Хотел бы я взглянуть на агарисский дым... Мои предки захотели бы большего. Жечь.

Встал и отошел. Уже второй раз... Отлучка пришлась кстати: Лионель не преминул принять загодя припасенный толченый уголь, выручавший и в Торке, и во дворце. Так же, как и проглоченное перед «ужином» – спасибо Бертраму за науку – масло. Нечестной избранную тактику маршал не считал, поскольку пил он вровень с Хайнрихом, а весил куда меньше. Уравнивание сил, только и всего.

Савиньяк провел рукой по коре гигантской сосны, к которой притулился ставший на этот вечер королевским стол. Солнце уже ушло за горы, но дальние ледники светились, будто лепестки рыжих кагетских роз. С нижней поляны доносился нестройный гул – окончание кампании обе свиты потихоньку-полегоньку начали отмечать еще вчера, сейчас отмечание перерастало в общую попойку под наливающимися светом звездами. Пить с явными врагами проще, чем с врагами неявными и тем паче с союзниками, которые могут не так понять, не то услышать, не о том спросить... Манрики, Колиньяры, Гогенлоэ, Креденьи, Сильвестр, Фердинанд, даже Рудольф с дядюшкой и змеюкой Бертрамом... Пить с ними – то же, что подписывать векселя, а «медведи»... При них дышится легко, так легко, что впору назваться Эмилем, а не Эмилем, так собой двадцатилетним.

2

«Стих – своих – певец – наконец... Лист – свист... Вышине... вышине – мне!»

Он вспомнил все слащавые рифмы, придуманные графиней Ариго, вспомнил ее саму в темно-синем, почти черном бархате, маркизу Эр-При в алом и мать, самую молодую из троих. Две девочки сидели отдельно от дам, перед ними лежали похожие на уставших зеленых выдр венки, а слуги разносили бумагу и перья. Турнир поэтов в Гайярэ, затеянный хозяйкой дома. Отмеряющая время клепсидра, заданные рифмы и сонет, который требовалось сочинить за два часа. Ли сочинил, вызвав приступ негодования и хохота. Хохотал в кои-то веки выбравшийся в гости старик Эпинэ, графиня Ариго поджимала губы и выговаривала матери и дядюшке Гектору, тот слушал, качал головой, а потом заметил, что Лионель выполнил все необходимые условия. То, что сонет посвящен не недоступной возлюбленной, а несчастной жабе, нарушением не является, ибо наличие прекрасной дамы заранее не оговорено.

Графиня Каролина натянуто улыбнулась и предложила прекрасным девам назвать победителей. Выбор у дев имелся – трое внуков Анри-Гийома, Эмиль Савиньяк и по паре молодых Манриков, Валмонов и Ариго честно воспели очи, выи и ланиты. Выдру из рук королевской невесты получил Ги, заслуженно, к слову сказать, а вот дочь хозяев дома пролепетала, что все сонеты такие красивые, она не знает, какой выбрать, и потому... потому пусть будет сонет к жабе. Им не посвящают стихов, а они не виноваты, что родились... жабами.

– Так могла бы сказать Октавия, – нашлась маркиза Эр-При.

– Какая именно? Святая или королева? – засмеялся Валмон. Тогда он еще ходил, тогда Борны были друзьями, Манрики – союзниками, а Ренкваха – дальним северным болотом... Первым из сидевших в тот день на белой террасе погиб отец. Не прошло и года.

«Закат – объят, час – нас...»

Мысли скакали лягушатами, возвращая старенькую чепуху. Лионель нечасто сочинял стихи, даже такие. Умел, но не писал. Не все, что ты делаешь лучше многих, приносит удовольствие, но сонет к жабе сочинять было весело. Сочинять и ждать, когда прочтут... Старшая из судивших турнир девочек умерла, младшая стала королевой и тоже умерла. Жаль, она была нужна. Жаль, она была молода. Жаль, она была умна.

...Они гуляли по изогнутым разноцветным дорожкам Тарники – король, королева и маршал Савиньяк, удостоенный высочайшей аудиенции перед отъездом в Кадану. Фердинанду не нравилось это назначение, но король его подписал, как подписывал все, чего хотел Сильвестр. Журчали фонтанчики, то сладко, то пряно пахли невысокие цветы, складываясь в пестрые ковры, где могла укрыться разве что жаба. Если бы вылезла из сонета.

Малая королевская прогулка длится три четверти часа, за это время можно многое сказать, если захотеть, но Фердинанд сам не знал, чего хочет, и нес чепуху, а Лионель был зол и думал о Манриках и каданцах. Последних он собирался разбить одним ударом, что и сделал. Кажется, это было единственным осуществившимся в то лето намерением. Все остальное пошло прахом. У всех.

Равно трагичны близостью конца

Хвосты и уши, почки и сердца!

У фонтана-каприза внезапно примолкший король торопливо поручил супругу заботам маршала и удалился. Быстро, словно за ним гнались. Катарина продолжила прогулку. На ней было белое платье с черным поясом, и она попросила сорвать ей алый цветок. Лионель сорвал.

– У нас есть четверть часа, – сказала королева. – Я буду откровенна.

– Как вам угодно.

– Королевы порой меняют чашки. Иногда по ошибке, иногда нет... Я не ошиблась. Нарианский лист улучшает цвет лица. Фердинанд будет прекрасно выглядеть. Завтра... Наше с вами уединение случайно. Если Манрик или Сильвестр решат узнать причину, они успокоятся, хоть и не получат от доказательств удовольствия... Господин Савиньяк, я озабочена вашим отъездом, последовавшим за отъездом Алвы, вашего брата и Альмейды. Я должна знать, что это означает.

– Войну. Возможно, войны.

– Фердинанд скоро вернется. Вы знаете меня и можете не лицемерить. Я знаю вас и могу не заламывать руки. Что будет со мной и моими детьми? Что будет с Эпинэ?

– Надеюсь, что ничего.

– Надеетесь?

– Чтобы что-то сделать, нужно время. Его нет ни у бордонов, ни у каданцев, ни у Колиньяров. Те, кто рассчитывает занять меня и Алву до весны, ошибаются. Мы вернемся раньше.

– Может быть, но Анри-Гийом очень плох. Колиньяр хочет видеть герцогом Марана.

– Колиньяр недавно потерял наследника. Ему некому передать даже собственный герб. Моя мать не желает соседствовать с Маранами, она образумит маркиза Эр-При.

– Она или вы?

– Так ли важны подробности?

– Верно. Мы можем только верить друг другу, но мы не можем друг другу верить. Как быть с этим? Я не хочу развода, но смерти не хочу еще больше. Я знаю, Алва поручил нас – всех – вам. Вам, не Манрику! Вас отсылают. Я больше не остаюсь одна даже в молельне – меня «защищают» от убийц, которых может подослать Штанцлер. В Золотой столовой после грозы протек потолок. Пока художники отмывают плафон, королевской чете накрывают в северном крыле.

– Я не только не комендант Тарники. Я уже и не комендант Олларии. По крайней мере до зимы.

– Вы не успеете вернуться, Савиньяк. Скорее уж Алву вернут как... регента Талига. Регент должен находиться в столице.

– Не обязательно. Алонсо Алва большей частью был при армии.

– Вы согласитесь?

– С чем, сударыня?

– С тем, что сделают без вас? Алва давал слово защитить меня и детей. Вы давали слово заменить своего друга в его отсутствие. Фердинанду вы оба всего лишь присягали. Странная вещь присяга – для одних она значит все, для других ничего. Я имею в виду свою семью, граф. Было два Ги Ариго...

– Я помню про обоих. В северном крыле не лучшие комнаты, там снятся дурные сны. Моя матушка имеет обыкновение превращать свои страхи в притчи, ваша, помнится, тоже баловалась пером. Почему бы вам не последовать ее примеру?

– Если я назову вас так же, как Ги, своего брата Ги, я ошибусь?

– Как вы его назвали?

– Подлецом. Ни в коем случае не трусом, но подлецом. Я не жалею, что была с вами откровенна. Вы не узнали ничего нового. В отличие от меня... Вы хорошо ненавидите, граф, лучше всех, кого я имею несчастье знать. Других удовлетворила Занха для Борна и Закат для младших Эпинэ, а вас?

– Вы все-таки заламываете руки. Это излишне. Запоминайте. Урготелла. Улица Четырех Дождей. Лавка «Поющая лилия». Хозяин знает, как будить нарциссы осенью, а лилии – зимой. Если он получит сонет, в котором упоминается жаба, он переправит его Алве. Если последние две рифмы будут «конца – сердца», Алва вернется. Если второе четверостишие начнется с «Он ждал», он вернется немедленно и без предупреждения. И еще. В личную королевскую охрану переведено несколько гарнизонных офицеров. В том числе Чарльз Давенпорт, сын генерала Энтони. Молодой человек в большой обиде на Алву, зато он вряд ли станет выполнять приказ, который напомнит ему об Октавианской ночи.

– Вы часто посылаете цветочнику сонеты?

– Нет. Именно поэтому они должны дойти. Запомните еще одно имя. Райнштайнер.

– Бергер?

– Да. Он проследит за Маранами.

– Вам нужны мои извинения?

– Нет.

– И все же извините. За заломленные руки. Вы помните турнир в Гайярэ и свой сонет?

Лионель помнил.

3

– Мне нет дела до других. Они меня не радовали, почему я должен радовать их? – заявил кому-то вернувшийся Хайнрих, но кого-то под сосной не было, а был один-единственный маршал, не ко времени ударившийся в воспоминания.

– Больше всего ты должен, не имея долгов, – пустил в ход ничего не значащий парадокс Савиньяк и приподнял очередной стакан.

Король плюхнулся на скамью и наподдал что-то достойной монумента ручищей. Лионель подставил ладонь, не давая пущенному по доскам предмету свалиться, и не выдержал – присвистнул. Маршал Талига избавил от падения его высочество Фридриха. Такого конного и знакомого...

– Я его выкупил. – Довольный Хайнрих походил на разбухшего трактирного кота. – Прощелыга Зауф стоит дорого! Вы изрядно потеряли при сделке.

Ли усмехнулся и сделал вид, что пьет. Он не то чтобы любил сорить деньгами, но брошенное на ветер порой возвращало нечто, ушедшее из дома и из души после гибели отца. Меняя портреты на глазах офицеров и обалдевшего трактирщика, маршал веселился как мальчишка, правда, другие этого не заметили. Теперь веселился Хайнрих.

– А что сталось с продавшим вас подданным?

– Он трактирщик. Он продал и получил прибыль, вместо того чтобы потерять. Вам был нужен портрет, и вы бы его взяли.

– Если трактирщик умен, он назовет свою харчевню «Король и Леворукий» и огородит стул, на котором сидел король, веревкой. Да, я в любом случае взял бы портрет и оставил бы за него деньги. У каждой войны свое лицо, я хочу иметь его перед глазами.

– Наша война спит. Продайте мне вашу рамку, она по праву принадлежит моему зятю.

– Пожалуй... Из тех, кто в ней побывал, Фридрих достойнейший. Да простит мне ваше величество.

– Еще чего! Сколько вы хотите?

– А как вы намерены с ней поступить?

– Я вернусь в Липпе и отправлю манатки гусака вслед за ним. Вместе с портретом, и лучше, если тот будет в рамке. С его свинячьими лебедями!..

– Ваше величество, не почтите за праздное любопытство. Вы написали кесарю об успехах его племянника?

– Хорош бы я был, позволь этому засранцу порочить моих солдат и моих офицеров! Хватит того, что я отдал ему лучший корпус, а достало бы одного мориска! Армия не может встать на дыбы, иначе это не армия, а сброд. Генералы, мои генералы, подчинились и пошли к Ор-Гаролис. Они не виноваты – ноги за задницу не в ответе! В ответе башка, моя башка. Нужно было думать, прежде чем ставить Фридриха главным. Нужно вообще думать, и я посоветовал кесарю именно это. Если Готфрид доверит Фридриху командовать хотя бы брадобреями, он глуп, как корыто! Ваше здоровье!

Есть! Он угадал с письмом, он угадал со всем, кроме обвала, но такое не просчитаешь.

– Ваше величество, я не трактирщик и не могу торговать реликвиями, но неделимое лучше не делить. Северная Марагона да будет в Талиге, а Фридрих – в рамке. Она ваша, если утром вы о ней вспомните.

– Я еще не так стар, чтобы забывать. Я ушел из молодости, уйдешь и ты... Тогда и оценишь все, от войны и до вина! Серые пугали нас, допугались, булькнули... А мы живы и под закат пьем! Мы с тобой враги, и что с того? Хотел бы я знать, кто решил, что раз враг, то сам страх и ужас? Оно ведь даже не с агарисцев пошло. Леворуким еще Манлия вашего объявляли. Воевать, так с самим Злом во плоти, иначе вроде как неудобно... А что с приличным соседом можно пасеку не поделить и дойдет до драки на века, с этим как? Нет, Зло им подавай! А ты тоже хорош, вырядился в красное. Жаль, Кримхильде тебя не видит... У тебя мать ведь жива?

– Да. Она в Савиньяке. – В Савиньяке ли? К кошкам! Не думать ни о чем, имеет же он право хоть ночь побыть Эмилем!

– Твоя мать – вдова... Я вдовец... Ее здоровье!

Снова горечь. Когда Рокэ уезжал в Фельп, они пили не касеру, а «кровь». И после Октавианской резни тоже пили, верней, запивали. Тогда все только начиналось, теперь разогналось, не остановить, но сегодня передышка. Передышка, летний вечер, чужие сосны и горько-сладкая земляника, тоже чужая...

– Мать любит отца... До сих пор.

– А ты до сих пор мстишь... Я уважаю тебя, маршал. И я хочу знать, уважаешь ли ты меня? Варвара? Врага?

– Ваше величество, скажем так. Я перестал уважать не варваров...

Глава 9
Талиг. Предгорья Надор Граница Гаунау и Бергмарк

400 год К. С. Ночь с 24-го дня Летних Скал на 1-й день Летних Ветров

1

Дорогу загородил двуногий ствол. Тот, о котором рассказывал вернувшийся из Надора Дювье. Тот, что Дик, никогда не видев, помнил до последнего сучка. Расщепленный чудовищной силой дуб пытался дотянуться до рыжего лунного яйца. Ричард сам не понял, как натянул поводья. Лошадь фыркнула и попятилась, она и сама не хотела идти дальше. Из-за трещины? Из-за того, кто ждет в горах? Ждет или дождался?! Закусив губу, Дикон пытался совладать с готовым снести последнюю плотину ужасом. Не будь рядом Карваля, юноша вряд ли сдержал бы крик, но Роберов любимчик никогда не увидит испуганного Окделла!

Оторвав взгляд от изувеченного дуба, Ричард как мог медленно обернулся к предводителю чесночников. Тот, выпрямившись в седле, вглядывался в просвет меж холмами, потом велел:

– Спешиться!

Гордость велела оставаться в седле, но к драке Дикон готов не был, а подчиниться отданному лично тебе приказу еще противней, чем делать то же, что и все. Разве что... Нет, не ускакать – дороги вперед нет, как и назад. Тропа слишком узкая, даже коня развернуть не успеешь, как эти ублюдки... Да и гнедая... Это тебе не Сона!

Ноги коснулись земли, на мгновение показавшейся трясиной. Кобыла всхрапнула и пошла боком, норовя навалиться плечом на человека. Ей это место нравилось ничуть не больше, чем Дикону, а уж дерево... С земли оно еще больше походило на гиганта, вознамерившегося сорвать с неба низкую красноватую луну. Ржавую луну видел Нокс, но та не была полной и висела не впереди, а за спиной. Ричард щелчком поправил крагу на перчатке и зевнул, прикрыв ладонью рот. Его трясло, но чесночники об этом не узнают.

– Дальше не проехать? – хрипло спросил Карваль. – Так, Колен?

– Куда там! – махнул рукой сержант. – Овражины путаются, как змеюки по весне.

– Ты уже видел это дерево?

– Надо думать, только вряд ли оно враскоряку стояло. Я б заметил, да и дыра свежая совсем.

– Вижу, что свежая. Двое при лошадях, остальные – за мной! Дювье, пригляди за Окделлом.

Ричард брезгливо отстранился и, не дожидаясь окрика, двинулся за сержантом, который вечно насвистывал всякую муть. Фальшиво до омерзения, только самый паршивый свист, самая похабная песня отогнали бы жмущуюся к новорожденному оврагу тишину, но чесночник молчал. Как и земля, тяжелая и, несмотря на лунный свет, ржавая. Луна висела над предгорьями, щупала выцветающими на глазах лапами вывороченные камни, обрисовывала край трещины. Карваль впереди вполголоса выругался и пошел еще быстрее.

Южане сосредоточенно топали за своим вожаком, но что они чувствовали? У Литенкетте было полсотни людей, и только троим, не считая самого Эрвина, стало на тракте не по себе. Только троим из пятидесяти рожденных рядом со Щитом Скал! А вдруг в Старой Эпинэ хранится реликвия Молний? Должна же она где-то быть! Ричард принялся подбирать слова для расспросов, потому что иначе оставалось взвыть и броситься назад, сбив с ног Дювье. Юноша словно бы видел себя, замахивающегося на чесночника, себя, хватающего палку, себя, шмыгающего в лохматые заросли... Это было так странно – высунуться в будущее, юркнуть назад и ничего не сделать. Следовало подозревать Карваля, а Дик не верил тропе, ночи, луне; он тысячу раз мог кануть во тьму, а вместо этого ускорял шаг, чудом не наступая на пятки молчащему Тератье. Святой Алан, хоть бы выругался кто, сколько можно идти?!

Впереди раздался глухой рев, будто обрушился в водосток подтаявший снег, и Ричард с разгона ткнулся в солдатскую спину. Сержант обернулся, его лицо было каким-то желтым, но он не боялся, значит, ничего не замечал, ничего, кроме ночного броска через плоскогорье.

– Овраг тут шальной, – бросил чесночник, – вроде и дождей нет, а корячится... Видать, от трясучки этой.

– Да, – подтвердил спереди Карваль, – Надоры ненадежны.

Тень одинокого дерева перечеркнула трещину, превратив ее в подобие черного меча. Куда они шли, Ричард не представлял и не был уверен, представляет ли это Карваль. Бьющий крыльями страх, будто пыль, вздымал страшные сказки, где разбойники бросали жертву в лесу или на перекрестье заброшенных дорог. Это и стало ответом. Пленника велено отпустить, вернув оружие, но вряд ли до Робера дошло, что приказ должен быть предельно четким, а Карваль... Мелкая погань всегда сумеет нагадить. Бросить среди трещин и оползней – это ведь тоже отпустить. «Монсеньор, я оставил герцога Окделла за Лукком, как вы и велели» ... Очень просто и по-южному подло, а раз так, лучше всего остановиться и небрежно бросить мерзавцам, что дальше Повелитель Скал пойдет один.

Ричард так бы и поступил, будь это другая ночь и другое место. Какой бы сволочью ни оказался Карваль, одиночество и нечто, подобравшееся совсем близко, еще хуже, хотя...Он уже оставался один и в степи, и в горах, а в Варасте даже чувствовал нечто подобное, и ничего не случилось. Значит, пора прощаться! Решено, он посылает мерзавцев к Леворукому, возвращается в Краклу, ищет гостиницу и ростовщика, закладывает пару перстней...

– Господин Карваль! – окликнул Ричард. – Потрудитесь остановиться.

– Чего еще? – Карваль не откликнулся, откликнулся Дювье. – Ногу свернул, что ли?

– Дальше я пойду сам! – отрезал Дик. – Собаки мне больше не нужны, а с надорскими волками я как-нибудь справлюсь.

– Справитесь? – Карваль резко, словно во время смотра, повернулся. – Это вряд ли. А один вы пойдете, когда окажетесь в своих владениях. Здесь дерево. Легло мостом, выглядит надежно. Тератье, проверь.

Алва перешел бы первым. И Альдо, и даже Эпинэ, а этот...

2

Лауэншельд не забыл поросенка, которым его угощал в день знакомства Рединг. Долгов личный представитель его величества Хайнриха не любил, сегодня у него была последняя возможность расплатиться, и полковник вместе с парой офицеров занял позицию среди «фульгатов», собираясь любой ценой доставить талигойцев к своему столу. Увы, операция откладывалась – упустить знаменитую тюрегвизе никто не хотел, а Уилер ждал маршала. Не потому что начальство, а потому что «на счастье».

Сомневающихся в удаче Савиньяка в армии не осталось, расходились в том, стои́т ли кто за плечом Проэмперадора, и если стои́т, то кто. Чарльз в спорах не участвовал, болтовня про Леворукого его откровенно бесила. Без зазрения совести пущенное в ход суеверие, хоть и шло на пользу делу, маршала не украшало. Как и прочие кульбиты. Давенпорт понимал, что Савиньяк вылепил успех из безнадежности и наглости, полностью подтвердив собственные, сказанные еще в Надоре слова. Самозванный «Леворукий» пожертвует всеми без жалости и колебаний. Собой тоже, но любви это не прибавляет, разве что уважения и жалости к раз за разом пьющим здоровье «нашего» живым – пока живым! – людям. Разменной монете, которой Проэмперадор расплатится и забудет, как забывают о стоптанных сапогах...

– Слушай, друг. Если у тебя несварение, так и скажи.

– Нет!

– Чего нет? Несварения? Тогда что есть? Оно заразное?

– Ничего! – рявкнул Чарльз и устыдился.

Уилер был славным малым, пусть и навязчивым, и потом... Если хочешь перейти в полк, не бросайся на будущих товарищей. Ты как-никак талигойский капитан, а не собака. Давенпорт отлепился от сосны, которую почему-то подпирал.

– Скоро полночь, – для поддержания разговора Чарльз глянул в полное низких горных звезд небо, – совсем скоро...

– Да придет он! Развяжется с Медведем и придет. Тогда и откроем.

– Я не про то...

– А про что? Что ты ходишь как неподоенный? Где блеск в глазах? Пуговицы не заменят, драй не драй! Или... что-то не так? С горами?!

– Ты им надоел! – Проклятие, он научится держать себя в руках или нет?! Нашел когда беситься...

– Это ты кому хочешь надоешь, если не выпьешь. Вино поганое, ну да в авангард сойдет!

– Авангард так авангард! – Чарльз попробовал улыбнуться, и у него вдруг вышло. – Пойдем Редингу поможем. Я все-таки при начальстве отираюсь, хоть какой-то толк!

– Отираешься ты! Как еж о морду! Ладно, пошли, пока Шлянгер все не выдул...

Рединг беседовал с Лауэншельдом, вернее, это раскрасневшийся Лауэншельд беседовал с Редингом. Полковник все еще воевал. Не с Талигом – с дурным светлым бергерским пивом и Фридрихом, утопившим собственную репутацию и забрызгавшим репутацию гаунау, что ронсвикцу было как нож острый. Честь мундира требовалось спасать, и Лауэншельд спасал, не щадя отсутствующего принца.

– ...не только уцелевших под Ор-Гаролис своих, – возмущался из-за горки костей полковник, – он именем его величества сорвал с места несколько ближайших гарнизонов...

– И набрал тысяч двадцать пять, – поддержал беседу откровенно веселящийся Рединг. – Но артиллерии и конницы у вас маловато было... Маловато, чтобы делать то, что делали вы...

– Не мы! – Лауэншельд впервые за время знакомства позволил себе крик. – Фридрих!.. Да, наши генералы были полны решимости восстановить свое доброе имя, но они не желали делать глупости по приказу этого... этого...

– ...надутого болвана! – проревело слева и сзади. Его величество Хайнрих в распахнутом камзоле или чем-то вроде того стоял, уперев руки в бока, и взирал на своего полковника. Рядом алел Савиньяк. Этот, само собой, не расстегнул ни единой пуговицы.

– Сидеть! – рявкнул Хайнрих на вскочивших гаунау. Лионель просто небрежно махнул рукой. Хвала Создателю, правой...

– Его высочество немало сделал для победы талигойского оружия, – заметил он. – По справедливости его следует наградить, но в Талиге до сих пор нет соответствующего ордена.

– Так введите! Орден... Полезного Дерьма! – предложил Хайнрих. – Он вам еще не раз пригодится!

– Золото и очень темный янтарь, – кивнул маршал. – С мечами для военных и без оных для невоюющих особ. Я скажу об этом регенту и обрисую заслуги его высочества, но янтарь придется закупать у вас. Это не талигойский камень. Уилер, вы не передумали открывать бочонки?

– Мой маршал... Только вас и ждали...

– ...и его величество, – уточнил дипломатичный Рединг.

Хайнрих чего-то хрюкнул. Довольно-таки благодушно. Уилер исчез во тьме, Сэц-Алан и порученец Рединга принялись сдвигать блюда, высвобождая место для бочонков.

– Я помню эти мундиры. – Савиньяк смотрел на спутников Лауэншельда. – «Седые медведи»... У Ор-Гаролис они держались дольше всех. Примотать к мушкетам ножи – дельная мысль.

– Он! – Хайнрих пальцем указал на длинного капитана. – Штамме. Был капралом, стал офицером. Я побился сам с собой об заклад, спросишь ты про ножи или нет.

– Я спросил. – Савиньяк снял с пальца кольцо. – Благодарю за подсказку, капитан Штамме!

Блеснул рубин, словно злобная тварь приоткрыла глаз и вновь задремала. Егерь застыл, переводя взгляд с короля на Леворукого и обратно.

– Бери! – велел король, и Штамме взял. Кольцо с трудом налезло на мизинец, но ведь его всегда можно продать...

Стукнуло. Поднатужившийся Уилер под громкие крики водрузил на стол первый бочонок. «Фульгаты» весело меняли крýжки, трещали костры, ветер сносил дым к перевалу. Менее удачного времени для личной просьбы не найдешь, но Давенпорта будто под ребра пихнули.

– Мой маршал, – отчетливо сказал Чарльз, – прошу отпустить меня из Бергмарк в Придду.

– Вашу судьбу, Давенпорт, решит регент. Скорее всего, Ноймаринен.

Регент... Чтобы кивать на регента, нужно носить талигойский мундир, а не закатные тряпки. Чарльз едва этого не сказал, но Лауэншельд поднял кружку, то есть не Лауэншельд. Полковник лишь повторил жест Хайнриха. Первый тост за гостем, по крайней мере в Гаунау.

– За нас с вами и за кошек с ними!

Это был огонь! Чарльз едва не задохнулся, но проглотил. На глазах выступили слезы. Давенпорт неприлично шумно выдохнул и увидел напротив побагровевшие морщащиеся физиономии. Кто-то оглушительно чихнул, кто-то растерянно расхохотался, кто-то столь же растерянно помянул Леворукого.

– Закат! Вот что это такое... – прохрипел Хайнрих. – Закатное пламя!

– Не Закатное, – маршал отломил кусок хлеба и небрежно обмакнул в мясной сок, – алатское. Алатская кровь как перец, ее много не нужно... Так, Уилер?

Дальше Чарльз не понял. Чужие слова жглись и веселили, как тюрегвизе. Булькнуло – Уилер опять разливал свою жуть, и Давенпорт подставил кружку, все подставили. Становилось всё жарче, будто в полдень на солнцепеке, полную луну перечеркнула ночная птица, грубо хохотнул коричневый валун, то есть Хайнрих. Савиньяк смотрел, внимательно, жестко. Почему он не пьян? Он должен быть пьян, а если кто-то пьет и не пьянеет, он в сговоре с нечистью. Или сам нечисть.

– Давенпорт, – внезапно спросил маршал, – вы так ничего в огне и не разглядели?

Ответить Чарльз опять не успел.

– Только жаркóе, – подал голос Рединг. – Он видел в огне отменное жаркое... Мы все видели...

У каждого свое проклятие, у Чарльза Давенпорта – опаздывать. Всегда. Во всем... С Октавианской ночи и ставшего прахом замка до ответа на нелепый – а нелепый ли? – вопрос.

Новый глоток напомнил о том, что урготы в старину делали с фальшивомонетчиками, но голова стала ясной, словно Чарльз глотнул из родника. Леворукий ждет, нужно что-то сказать.

– Мой маршал, все спокойно. Я ничего не...

Маршал не слушал, то есть слушал Хайнриха.

– Не забудь завтра про рамку. – Король развязал еще и рубаху. – Тогда я тоже кое-что вспомню... Почему бы и не вспомнить? Любезность за любезность – это так по-нашему, по-варварски!

– А подлость за подлость – это так просвещенно!

Савиньяк улыбался, Хайнрих хохотал.

3

Старые стены не хотели сдаваться. Замшелые глыбы держались друг за друга, как бы их ни рвали голодные корни и ни мучила вода, но подползшего оврага они боялись...

– При Раканах эта руина торчала на границе владений Окделлов. – Карваль задрал голову, и Ричард невольно последовал примеру коротышки. – Всё, парни, пришли. Дювье, смотри в оба. Гашон, стань-ка у обрыва. Тератье – к стене...

Сейчас Карваль договорит, и они уйдут. Враги, чесночники, люди уйдут, а он останется между провалом и полудохлой стеной. Даже без лошади. Дикон отдал бы что угодно за эскорт, но просить Карваля?! Коротышка хочет именно этого, потому и устроил ночное представление. Мелкая, подлая месть и неожиданно страшная. Обнаглевший ординар не представляет, каково остаться один на один с вечностью, он просто угадал. С ночью, жующим тропу оврагом, развалинами, только коротышка этого не узнает никогда. Люди Чести не просят, они поворачиваются и уходят, как живут, не оглядываясь и не опуская головы. Главное – не сбиться с шага, не обернуться, а потом... Святой Алан, пусть убираются прямо сейчас! Стоять под этой луной, скрестив руки, и улыбаться все невозможней, лучше сразу... Собраться, бросить через плечо что-то дерзкое, исчезнуть за грудой настороженных обломков... Только бы Карваль не догадался столкнуть бревно, по которому они перешли овраг!

– ...Занха на лбу написана!

Хриплый, полный злобы выкрик. Черные резкие тени. От стены, от деревьев, от солдат. И вкрадчивый, издевательский шорох осыпающейся земли. Овраг не спит, овраг слушает, овраг ждет...

– Нетушки, хватит с Монсеньора седых волос!

– Верно говоришь...

– Чтоб еще из-за...

– Какого кота драного мы его тащили?! Надо было...

– Тихо! – Злость человеческая и злость вечная, злость и напряжение... – Что делать с ним, ясно. Что Монсеньору знать про это ни к чему, тоже. Только не все так просто, ребята, это вам не Мараны, гори они в Закате!

– Разрублен...

– О как!

– Я знаю, что говорю. Таракан спутался с гоганскими колдунами и надул их. Рыжие ему поверили, потому что за обман на шестнадцатый день прилетает, а как – вы в Надоре нагляделись. Только Таракан оказался поддельным... Видать, прабабка какая еще той шлюхой была, зато Окделл, своим на беду, – настоящий. Тихо, я сказал! По всему выходит, Надор угробил он. Мы сейчас поговорим, а вы послушайте. Ну и смотреть не забывайте. Если что – не церемониться.

– Какое там, капитан! Да мы...

– Помолчи, Колен! На нем клейма ставить негде, хотя какие на дерьме клейма! Будь моя воля, я б голубчика возле Штанцлера уложил, но Окделл не такой, как мы. По нашу душу, что бы мы ни учудили, разве что королевские драгуны заявятся, а знать, старая знать... Леворукий знает, что они такое, но, если надурят, тем, кто рядом, не жить. Эта гадость, она же ползет, за ним ползет, и Окделл, дрянь такая, знает это! Я говорил с ноймаром, что письма Монсеньору привез... Окделл всю дорогу дергался, а уж как назад чесанул...

– Ложь! – Ложь, безумие, бред! Что может знать чесночник о том, чего ждет, чего требует Кэртиана?! – Альдо не имел дела с колдунами... Я...

– Заткнись! – оскалился Дювье. – Выродок...

– Карваль! Верни мне шпагу и говори... Если рискнешь...

– Шпагу ему? Ах ты ж...

– ...нашу Катарину...

– Вояка... против баб!

– В суде еще... Законник свинячий!..

– И какого... мы его в Доре не хлопнули?!

– Молчать! – Лязгнуло. Огрызнулся уставший камень. Лунный свет отскочил от чего-то... Рукоять... Знакомая! Кинжал вонзился в землю у самых ног! Тот самый, что отняли.

– Оружие хочешь? Будь по-твоему!

Какие у них лица! Бледные, ощерившиеся, хуже, чем у выходцев. Звери почуяли кровь... Думают, их взяла? Зря. Окделлы всегда умели охотиться!

– Ты здесь не для дуэли, мозгляк. Ты заигрался с Альдо и разворотил какую-то сволочь. Вашу, надорскую. Похоже, она уймется только с твоей смертью, значит, тебе пора умирать. Лучше, если ты это сделаешь сам, своим кинжалом и на земле, что была за Окделлами.

– Хоть какой-то толк будет...

– Сделает он, как же!

– Не сделает – помогу. Окделл, я считаю до шестнадцати. На Создателя ты плевал, обойдешься без молитвы. Раз...

Поднять кинжал, проверить острие.

– Два.

Всех кинжалом не перебить, ну и Змей с ними... Даже с Карвалем! Главное – вырваться, потом он спросит... Со всех! За всё!

– Три. Четыре.

Спокойно! На Винной было две дюжины... И не отребье – дворяне. Стена наполовину обвалилась... С той груды допрыгнуть до верха и сразу же на ту сторону... В темноту... Да, именно так! Сбить Тератье – и на стену! Полшага вправо, чтоб наверняка. Скалы видят... Кэртиана испытывает избранников? Кэртиана предала?

– Семь.

Главное – шпага... Добыть шпагу и пистолеты...

– Восемь!

Упор на правую... Святой Алан, вперед!

Южный ублюдок. Думает, загнал Окделла... Повелителя! Ну нет! Прыжок! Слева вспыхивает нехорошая звезда. Раздается глухой рокот, похожий и не похожий на рев обвала, налетевшая волна или не волна сбивает с ног, тащит сквозь холод, тьму, странные, резкие звуки, как тащила в Сагранне. Скалы взорваны. Озеро мертво. Его смерть порождает песню. Песня становится селем, великим, неукротимым, справедливым. Багряные горы пронзают золото облаков, нестерпимо горят ледники, смеются летящие с гор камни, быки вечности, они тоже стремятся вниз, в долину, они исполнят свой долг, исполнят приказ... Горы за спиной колышутся, рушатся, обращаясь в серую мертвую пыль, что забивает рот и глаза. Песня камней делается глуше, отрывистей, но они еще бегут, они есть бег, они есть смерть...

Ричард понимал все меньше, не телом, душой ощущая стремительную мощь движения, которое убыстрялось и убыстрялось. Последней осознанной мыслью было, что он не промахнулся и все это – грохот, яростный бег, жар и холод – на самом деле не более чем дорога, у которой есть начало и нет, не может быть конца.

Часть XI
«Императрица» ^[30]

Все, что посылает нам судьба, мы оцениваем в зависимости от расположения духа.

Франсуа де Ларошфуко

Глава 1
Граница Гаунау и Бергмарк

400 год К.С. 1-й день Летних Ветров

1

Чарльз не помнил, за что именно его похоронили заживо, но точно знал, кто отдал приказ, – Леворукий. Разодетый в красное и черное, он сидел на сером в яблоках лебеде и крошил изумруды; их требовалось клевать, но от проклятых камешков жгло во рту, на глаза наворачивались слезы, предвещая погибель. Те, кто унизился до подачки, издыхали в страшных мучениях. Рединг, Сэц-Алан, Шлянгер, фок Лауэншельд со своими офицерами... Всех их под заунывные песни уносили в Закат, Давенпорт это видел и вновь не мог ничего поделать, потому что стал каменным обломком. То, что некогда было головой, раскололось, давая дорогу воде. Над новорожденным источником вился пар, в клубах которого бродила короткохвостая лошадь и рассуждала о кабаньей охоте, затем лошадь стала розовой, потому что «крашеные» понесли большие потери от артиллерийского огня. Тут-то Хейл и навалился всей мощью... Дриксы побежали, в центре линии образовалась дыра, только лезть в нее было нельзя! Чарльз пытался это объяснить, но кто станет слушать какой-то родник?!

В дыре замерцало, оттуда выбежал Уилер, вскочил на розового коня и ускакал по гулкой, как барабан, земле в сплетенные из лебедей и сердец ворота, тоже розовые. Ворота вели в Рассвет, он переливался и блестел, от него тошнило. Давенпорт зажмурился, тут-то его и закопали, забив глотку сухой мелкой пылью... Пыль – вот и все, что осталось от перевалов, которые штурмовали веками, всё становится пылью: серой, холодной, отвратительно мертвой... Защищать ее нет смысла, как и завоевывать! Пыль – это и есть конец всему.

Обрушившийся сверху холод был внезапен. Что-то вспороло курган, под которым лежал Чарльз, и повлекло наверх, к свободе! Капитан облизнул шершавые губы и приоткрыл глаза – в клочковатом тумане медленно кружил огромный гаунау. Вроде бы капрал, вроде бы с ведром... Давенпорт сел. Схватился за голову, по которой, казалось, проскакал кавалерийский полк. Хуже, конная артиллерия! Во рту пересохло, но в горле стояло что-то кисло-студенистое и рвалось наружу.

– Леворукий! – прохрипело рядом. – Леворукий и все его подлые твари... Зачем тут дерево?

Плеснуло, зарычало, опять полилась вода. Чарльз сглотнул несколько раз, мимо один за другим шли гаунау с ведрами, но Давенпорт точно знал, что в плен его не брали.

– Гхде? – провыл хрипатый сосед. – Гх-х-х-хде эта тварь алатская?!

Чарльзу было плевать где, лишь бы стало тихо, но до страданий Давенпорта никому дела не было. Вокруг кашляли, бурчали, ругались, главным образом по-гаунасски, а вот рядом точно бранился талигоец. Рединг! Живой и серо-зеленый, как замшелая каменюка.

– Тюрегвизе! – словно выплюнул он. – Это тюрегвизе... Где Уилер?! Убью...

– Уилер ускакал, – брякнул Чарльз и понял, что Уилер на розовом коне был бредом, и не только Уилер... Они не клевали изумруды, они пили тюрегвизе.

– Уехал?!

– Наверное, – вывернулся Давенпорт, выуживая из памяти обрывки разговоров. – Маршал велел ему явиться... С самого утра...

– Сволочь! – начал столь же зеленый, что и Рединг, Шлянгер и вдруг сменил тон: – Прошу простить... Я про...

– Это мои извинения... – Лауэншельд тоже держался за голову и тоже был мокр до нитки. – Вас следовало... вернуть в расположение... талигойских... Приказ... его величества выполнили бездумно...

– Что еще за... приказ?

– Отливать спящих не в своих палатках офицеров... холодной водой... невзирая на звания и заслуги... Солдаты исполняли, не... приняв во внимание, что вы... любезно... согласились воспользоваться гостеприимством моего полка... не являетесь подданными... Проклятие! Моя голова...

– Гостеприимством... – пробормотал Рединг. – Мы были под соснами... у нас... То есть все равно у вас... Проклятие...

– Мы пошли в гости. – Теперь Давенпорт вспомнил вчерашний вечер, с ночью было заметно хуже. – Нас пригласили, мы пошли... Мы с вами, Сэц-Алан, Уилер, бергеры Вайскопфа. Они не хотели, но вы приказали.

Под соснами пили вино, сладкое... Потом Уилер брякнул на стол первый бочонок, его прикончили и со вторым пошли в гости. К Лауэншельду – у ронсвикцев стыло мясо, к которому до прихода врагов не притрагивались, и темное пиво... Много пива. Море, океан...

– Нужно выпить пива! – Лауэншельд тяжело поднялся на ноги, загородив половину неба. – Мы выпьем пива, и все будет намного лучше. Прошу прощения...

О чем докладывал полковнику бледно-зеленый адъютант, не владевший гаунау Давенпорт не понял, зато понял Рединг.

– Нет у них пива, – перевел он, – ни капли... Вчера выдули всё. Совсем всё. Сперва у нас, потом – у них...

2

Это никто не назвал бы похмельем. Просто было зябко и тревожно, будто война все еще висела над головой. Впрочем, завтрак с Хайнрихом после ужина с ним же с успехом заменял безнадежный бой в окружении. Маршал Савиньяк умилился сравнению и провел гребнем по волосам. От ночи варварской откровенности и варварской же попойки уцелел разве что туман в ущельях и опрометчивых головах, а утро сведет за столом хоть и договорившихся, но врагов, так что прощай, «Леворукий». Свое дело ты сделал, отправляйся к своим кошкам!

Лионель застегнул талигойский мундир и какое-то время разглядывал усыпанных отменными изумрудами лебедей, принимавших в объятия то Алису, то Манрика, то Фридриха... Странный путь от дриксенской королевы до дриксенского же болвана. Круг замыкался, в этом было что-то одновременно забавное и настораживающее.

Презент Лионель завернул в трофейный гвардейский шарф, что, будь он Хайнрихом, немало бы его развеселило...

– Ба! – развеселился Хайнрих. – Гвардия Фридриха не умирает, но удирает, теряя тряпки. Жаль, вы не подобрали подштанники!

Король был свеж и уже благоухал пивом. Лионель положил на стол флягу.

– Мне показалось, алатский напиток пришелся вам по вкусу. Говорят, если он не убивает сразу, то делает сильнее.

– Не откажусь! Я должен был взять в жены алатскую принцессу, но она решила стать бабкой вашего узурпатора... Ларс, расстилай здесь. Эти шкуры я добыл в горах. Отныне их место – у камина вашей матушки.

– Черные медведи за розовых лебедей... Готовая притча, а моя матушка балуется пером. – Мех был темным, темней, чем у алатских медведей, а вот зубы и когти отличались мало. – Варварский обычай позволяет снимать шкуру даже с собственного герба?

– Двое медведей в одной берлоге не уживаются. Я каждый год это доказываю при помощи рогатины. Это удобней и дешевле тайной канцелярии, которую собирается завести мой родич кесарь. То есть собирался.

Пауза, которой позавидует сам дядюшка Рафиано. Излом щедр на сюрпризы.

– Его величество Готфрид проникся доверием к своим подданным?

– Напротив. Он стал настолько умен, что захотел придушить племянника. И настолько глуп, что отослал врача и канцлера, и готово. Удар. Талиг ждет большая и дурная война. Фридрих заслужит свое Золотое Дерьмо, но крови будет много. Сперва в Придде, потом в Эйнрехте...

– В Дриксен так любят проигравших?

– Проигравших любят коровы. Толстые коровы, которых доят. Принцесса Гудрун именем Создателя поклялась, что отец назначил Фридриха регентом, а сам Создатель молчалив, как малютка Ольгерд.

– Наследник до сих пор не говорит?

– Не говорит и не будет. Сейчас в Эйнрехте слышно только Фридриха и Гудрун.

Огромные руки откупоривают флягу. Тюрегвизе пахнет дымом, полынью и чем-то еще. Видимо, войной. Готфрида нет, есть Фридрих... Для подобной новости лучше бы подошла «пьяная» ночь, но Хайнрих предпочел не «проговориться», а сказать.

– Ваше величество, если рамку дополнить четырьмя коронами, она лишь выиграет.

– У моих ювелиров не будет времени. В Липпе меня встретит гонец. Фридрих станет требовать развода. Он его получит, если признает свою вину. Каплун паршивый, четыре года – и ни единого ребенка! В моем доме женщины умеют рожать, в доме Зильбершванфлоссе единственный мужчина – сестра Готфрида, но ее сыновья уже Штарквинды. Перемирие между Талигом и Дриксен заключат кесарь Иоганн и...

– ...регент Талига, – невозмутимо продолжил Лионель. – Кто бы им ни был.

Хайнрих сдвинул брови.

– Регентство – зло! – изрек он. – Корона не должна расставаться с мечом, особенно в дурной год. У Талига и Дриксен головы нет, у церкви тоже, а лето даже не перевалило за половину. Алва, если он жив, примет корону? Малолетний Карл – это смешно.

– Алва, если он жив, сделает то, что нужно Талигу.

– Талигу нужна голова, но Алву после судебного балагана не видел никто из достойных доверия. Следующий – Ноймаринен... но он слишком стар для такого года. Третий в очереди – глава дома Савиньяк.

– Четвертый. Отречение Фердинанда недействительно. – А вот здесь Медведь тебя поймал. Забыть про сыновей Рудольфа – признать, что «волкам» не вытянуть. Ни старшему, ни младшим... И это так и есть.

– Круг Олларов закончился. Варвар бы это признал, но варвары не носят маршальских мундиров.

Хитрый взгляд, очень хитрый, но Савиньяки лояльны Олларам, особенно при чужеземных королях.

– О конце круга Олларов первым заговорил эсператист.

– О конце Олларов сказали сами Оллары. Прошлой осенью. Король может быть победителем дракона, может быть драконом или... зверем попроще, только не каплуном. Около полуночи вы отошли к костру. Что вы видели в огне?

– Ничего. Я что-то упустил?

– Или я увидел то, чего нет. Полнолуние, алатская касера, конец Круга и похода... Этого довольно, чтобы камень показался глиной. Ваш офицер, тот, кто почуял обвал, мог что-то заметить, но он пьян так же безобразно, как и Лауэншельд. Я приказал отливать их водой.

– В Талиге подобное лечат подобным.

– Все подобное находится на нашем столе. Если ваши и мои вояки настолько безмозглы, что пьют касеру после вина, пиво после касеры и ничего не оставляют на утро, пусть умнеют.

– Я сожалею, но выехавший перед рассветом офицер получил приказ обеспечить доставку пива из Бергмарк.

Хайнрих захохотал и разлил тюрегвизе.

– Ха! – громыхнул он. – Бергерское пойло утвердит наш договор окончательно!

3

Самым страшным, что мог вообразить себе Чарльз, был бы приказ немедленно сесть в седло и куда-то ехать, пусть бы и шагом. Чего боялись Лауэншельд, Рединг и Сэц-Алан со Шлянгером, капитан знать не мог, но подозревал, что того же самого. Гости Ронсвикского Его Величества полка и любезные хозяева хмуро восседали за столом, на котором громоздилась казавшаяся издевательством еда. Жажду Давенпорт кое-как залил холодной водой, но голова трещала и не желала даже ругаться. Стараясь держать глаза открытыми, Чарльз слушал, как Шлянгер с небергерской страстью костерит «алатскую отраву», а длинный гаунау – полковых ординарцев, подчинившихся приказу «выставлять на столы все!». Отдавшего роковой приказ полковника не трогали, а вот уехавшего отравителя...

Уилер выкатил свое кошачье пойло и удрал к маркграфу, даже не прикоснувшись к пиву! Ночью он, как все люди, пел, плясал, стучал кружками по столу, лез на спор на сосну, а потом взял и ушел. Сперва на своих двоих, потом на четырех подкованных, бросив остающихся подыхать... Это возмущало Рединга, это осуждали бергеры, а гаунау явно не распространяли перемирие с Талигом на виновника всех бед, но тот уже скрылся за перевалом.

– Надо идти! – в шестой или седьмой раз заявил Рединг и остался сидеть. Ординарец притащил какие-то ягодки. Зеленые с розовым, они приятно кислили, но прояснить голову им было не под силу.

– О! – Шлянгер ткнул пальцем в сторону гор. – Едут, негодяи... Едут и едут... И зачем?

Со стороны перевала по верхней дороге впрямь что-то ползло. Рассмотреть незваных гостей было вполне возможно, но труба имелась только у Лауэншельда. Избегавший лишних движений полковник не торопился ее вытаскивать, а кавалькада приближалась. Растущие фигурки оказались бирюзовыми, лишь впереди бурела парочка гаунау. Всадники вели в поводу низкорослых заводных лошадок и направлялись прямиком к ронсвикцам, о чем Лауэншельд и сообщил. Подчиненные полковника что-то буркнули и замолкли. Шлянгер поморщился, сидевший спиной к дороге Сэц-Алан даже не обернулся, Рединг закашлялся.

– Бергеры, – зачем-то каркнул Чарльз и понял, что придется ехать. Вот сейчас и придется. Рядом с этими выспавшимися и здоровыми... А всадники спешивались, возились у временной коновязи, поглядывали на стоявшее почти в зените солнце. Хорошо бы Савиньяк до сих пор спал... Разговор с маршалом, особенно если тот в порядке, бесил заранее. Лучше уж трястись по горной дороге, да и на пограничном посту должно найтись хоть что-то, кроме воды.

– Господа! – Лауэншельд казался пародией на самого себя. – У нас... гости...

– Поручение маршала Савиньяка. – Омерзительно румяный бергер с омерзительной же ухмылкой обозрел союзников, врагов и соотечественников. – Пиво. Дюжина бочонков. Маршал Савиньяк благодарит Ронсвикский полк за гостеприимство. Маршал Савиньяк разрешает своим офицерам, являющимся гостями ронсвикцев, задержаться в Гаунау на один день.

– Благодарю. – Налитые кровью глаза Лауэншельда уперлись в бирюзового ангела. – Друг мой, прошу за стол. Если у вас, разумеется, нет другого приказа.

Ничего другого у спасителя не было. Только пиво – светлое! – и звериный голод. Бергер с чувством выполненного долга глотал холодное мясо; как оживают спасенные, он не смотрел.

– Господа, вы все еще утверждаете, что светлое пить невозможно?

– Бывают обстоятельства...

– У этих обстоятельств есть имя и фамилия.

– Господа, если вы встретите Уилера, убейте его!

– Взаимно!

– Мы не можем. Его величество подписал перемирие...

– Кто-нибудь помнит, что говорит Золотой Договор о выдаче отравителей?

– Золотой Договор околел... Ваше здоровье!

– Наше здоровье! Наше...

– Здоровье капитана... Друг мой, как ваше имя?

Незнакомый бергер, и сразу «друг»?! Лауэншельда понять можно, благодарность стирает любые преграды. Капитану сложнее. Услышать подобное от гаунау и не подавиться – для этого надо быть... бергером!

Спаситель не давился, но и не отвечал. Одно дело – доставить врагам пиво, другое – позволить за себя пить!

– Капитан, – к Редингу вернулся не только румянец, но и смекалка, – как вас зовут?

– Норман Вестенхозе, господин полковник.

– Ба! В нашем полку служат двое Вестенхозе!

– Тезки – это к удаче... К большой удаче!

– Разыскать премьер-лейтенанта Вестенхозе. Немедленно.

– А пока за нашего гостя! Нашего сегодняшнего гостя...

– Капитан, пейте! Маркграф одобряет перемирие.

Головная боль отползает, словно туман в ущелье, тошнота уже прошла. Глупо было напиваться, но веселиться – то же, что бежать под гору, раз уж начал – попробуй остановись! Ведь знали же, что после касеры вино валит с ног, а пиво еще слабее вина.

– Самое страшное, – снял с языка мысль уже не столь похожий на выходца Сэц-Алан, – это мешать пиво с касерой!

– Просыпаться в пустыне хуже! В сухой пустыне...

– Самое страшное, – вдруг сказал Чарльз, – это ничего не мочь... Только смотреть...

– Ну так выпьем за то, чтоб мы могли! – очень серьезно произнес Лауэншельд. – Везде и всегда!

Глава 2
Сагранна. Бакрия Талиг. Северная Придда

400 год К.С. 2-й день Летних Ветров

1

«Это было печально», вернее, обидно. Впервые увидеть бакранских козлов не в летних пятнистых скалах, а скучной осенью на улочках Тронко не лучше, чем сорвать первый поцелуй под лестницей, когда есть соловьиный сад. Пришедший в голову образ Марселю понравился, но, увы, он совершенно не годился для дам. Виконт задумался, годятся ли для дам сами козлы. А почему бы и нет? Но девушка должна быть худощава и обязательно черноволоса. Блондинка или рыжая на козле покажется вызывающей, а шатенка слишком будничной, разве что выручат рога. Бакраны надумали раскрашивать своих красавцев, чтобы отличать десятников и сотников, но придуманное для войны часто становится модным. Пусть бакранские офицеры разъезжают на сине- и краснорогих, дамских скакунов можно и озлаторожить.

– «Это будет шикарно, ты сидишь на козле и печально и страстно улыбаешься мне...» – воспел предполагаемую наездницу Марсель и устыдился пришедшей в голову несуразицы, не только позорной, но и опасной. Сегодня рифмуешь «козле – мне», завтра наденешь белые штаны, а послезавтра изменишь любезному отечеству и не заметишь... Не заметил же он, как перепутал козла и коня. Пусть «коне – мне» по форме и пристойно, по сути оно неправильно, несправедливо и нарушает законы гостеприимства. То ли дело...

– «Это было шикарно, – тихонько пропел Валме, – ты седлала козла и звездой незакатной в моем сердце взошла...»

– Ась? – насторожился генерал Коннер, сопровождавший Рокэ с алатской границы.

– Пою, – объяснил Марсель. – От избытка чувств. Высокие горы, высокие чувства. Они требуют выхода.

– Это точно, – засмеялся Коннер. Генерал Марселю нравился еще когда ходил в полковниках. Бывший адуан отменно знал Варасту, любил Алву, Талиг и волкодавов и являлся прямой противоположностью покойному Килеану. Был бы варастиец еще не столь доверчив! Валме никогда не отказывался от похвал, но предпочитал, чтобы хвалили именно его, а не сиропные выдумки. Это покойникам все равно, когда их обсыпают сахаром, живые должны защищаться! Марсель пытался – толку-то! Младший Шеманталь с достойным Дидериха талантом расписал похищение Ворона и вопли на бастионе, после чего к Валме прилип ярлык очумелого храбреца. Не спасла даже Рассанна. На переправе виконт честно признался, что терпеть не может паромы. Адуаны проржали над «шуткой» до самого берега. Хорошо, в горах не утонешь. В горах вообще хорошо.

Валме запрокинул голову, разглядывая дальние золотящиеся снега. Есть красота, хихикать над которой могут лишь полные бестолочи. Сагранна была прекрасна до неистовства. В таких краях и под такими небесами не захочешь, а произойдешь от барса или козла, потому что козлы на скалах – это великолепно!

– Не бакранам на них ездить можно? – не выдержал Валме.

– А как же! Они, конечно, кого попало к рогачам своим не подпустят, но кто Бакре угоден, тот и козлу хорош. Я-то сам не пробовал, не до того, а вот парни, что козлятников по-нашенски воевать учат, за два года насобачились, о-го-го!

– Я бы тоже попробовал. Если никто не восплачет...

– Вы ж при Монсеньоре, а он для бакранов поглавней их Бакны будет. О, Симон! Ты откуда?

– Так что, господин енерал! – оттарабанил незнакомый и пыльный, как десяток мельников, адуан. – Письмо до господина капитана. Срочно! От южного Прымпердора.

Папенька-прымпердор расстарался аж на восемь листов. Новостей хватало, по большей части вполне приличных, но к ним, как палач к куаферам, затесалось известие из Олларии. Балбес Окделл зарезал королеву, и Марселю Валме предстояло объявить об этом Ворону.

– Гадство! – с чувством сообщил новоявленный черный вестник сощурившемуся Коннеру. – Не у нас, в Олларии. А докладывать мне.

– А надо? Докладывать то бишь? – усомнился «енерал». – Может, обождать до осени, чего голову Монсеньору пакостями забивать? Или нет?

– Дидерих его знает! Если б мы еще не к ведьме ехали...

– Да уж, жабу их соловей! Нагадают невесть чего, а потом думай, откуда хвост вырос! А с другой стороны глянуть, так с пулей, что уже засела в заднице, хоть бы и своей, проще, чем с пулей в чужой пулелейке. А ну как в лоб или в брюхо всадят?

– Скажу, – решил Валме, высылая коня. Серебристые то ли неколючие сосны, то ли некорявые акации ловили солнце, хихикала мелкая безопасная речка, красовались на верхней тропе бакранские всадники. Поход продолжался, а женщина, которую связывали с Алвой, умерла, и как же нелепо! Влюбленный мальчишка с ножом – это как поскользнуться на упавшей сливе, но ведь поскользнулся же шлемоблещущий Касмий! Спасая честь анаксии, Иссерциал превратил сливу в выпущенную коварными супостатами змею, но это была слива! И это был Окделл, которого Эпинэ укладывал спать, а он вопил про свою «ковалеру»... Вопил, любил, убил... Считалка какая-то! Иссерциал со сливой, детки со считалками и поганая сказка, так и норовящая пролезть в жизнь.

– Монсеньор! В смысле, господин регент...

– Да? – Ворон придержал лошадь, вынуждая ехавших рядом Шеманталей и морисское чудище продолжить путь без него.

– Что ты думаешь о сказочном дураке, которого Смерть гоняла к королю с новостями?

– Ему нравилось разносить гадости. За что и поплатился.

– Сплетничать нравится многим, – угрюмо признал Марсель, – но мне как-то разонравилось. К несчастью, эта дура меня не спрашивает. Я имею в виду Смерть...

– Ну и кто у кого умер? – поднял бровь Ворон. – Помнится, между конем и самим королем были жена и дети.

– Ты уверен, что у тебя их нет?

– Кто умер?

– Ее величество Катарина.

– Странно...

– Странно?!

– И не вовремя. Ребенок тоже?

– Жив. Назвали Октавием. Симпатично и с намеком. Будешь читать письмо?

– Оно большое?

– Восемь листов.

– Вечером. Вы ведь были знакомы с детства?

– Не слишком близко, но графиня Ариго держала меня за жениха. Меня и Савиньяков. Потом перестала, а чуть более потом умерла Магдала Эпинэ. Папеньку это совпадение весьма занимало. Тебе посочувствовать?

– Мне – нет, Талигу – безусловно.

– Талигу я посочувствую на бастионе, ведь полезем же мы на какой-нибудь бастион... Рокэ, это проклятие или нет?

– Если и проклятие, то не мое. Или я этого еще не понял.

– Катарину убил Окделл. Отец пишет – из мести, но он этого Повелителя не видел. Месть в него просто не влезет.

– Хорошо, – одобрил непонятно что Алва. – Давай письмо.

2

Когда на тебя вот-вот навалятся превосходящими силами, нужно точно знать, что творится за спиной. В этом генерал Ариго был полностью согласен с командующим. Неудивительно, что свой теперь уже чисто конный корпус Жермон вел так быстро, как только мог себе позволить, не подвергая излишнему риску лошадей. Генерала подгонял приказ и – в куда большей степени – собственные страхи. Пока шла осада Доннервальда, Бруно не спешил отвлекаться на другие цели и не поддавался на уловки талигойского маршала. Если называть вещи своими именами, «гусь» переигрывал фок Варзов по всем статьям, и старик уже не был столь уверен, что быстро и правильно разгадает намерения дрикса. В отличие от Бруно, раскусившего уже второй маневр фок Варзов, пытавшегося отвлечь врага от добычи.

Варзов знал местность. Знал, где «гуси» могут остановиться, если решат ждать противника на выгодной для себя позиции. Но нет – фельдмаршал не остановился, а быстрым маршем двинулся навстречу. Спасибо «фульгатам», предупредили вовремя. Варзов понял, что враг настроен решительно. Численное преимущество, и очень приличное, было за Бруно, вот он и стремился к сражению, в котором не без оснований рассчитывал на успех. Варзов попробовал обойти противника, увести в сторону, не получилось: маневр раскусили. Теперь уже Бруно грозил обойти Вольфганга и прижать к Хербсте, что попахивало катастрофой... Пришлось талигойцам устраивать себе затяжной марш, возвращаясь на удобные для обороны тармские холмы. Бруно к Тарме не пошел, атаковать там ему было неинтересно, и все вернулось на исходные позиции.

Три недели маневров прошли практически без толку. Осадные работы затормозить так и не удалось, отвлечь дриксов от Доннервальда и утянуть за собой куда подальше – тоже. А уж теперь, после падения крепости...

Жермон приподнялся на стременах, из-под руки всматриваясь в чуть холмистую, радостно зеленую даль. Никаких сюрпризов не ожидалось, просто напряжение требовало хоть какого-то действия.

– Мой генерал, труба.

У Жермона имелась собственная труба, не заметить этого Арно не мог. Просто парню захотелось поговорить.

– Давай! – Ариго навел окуляр на видимый безо всяких приборов то ли холм, то ли курган, намеченный для короткого полуденного отдыха. – Никогда не думал, что в Придде столько курганов... Когда мы уходили от Печального, нарвались на целую россыпь... С подвохом. Будет забавно, если и тут вспугнем каких-нибудь «Забияк».

– Прикажете проверить?

Юный герой, надежда Талига, рвется вперед. Ничего, обойдется.

– Баваар проверит, – безжалостно пресек поползновение Жермон. – Тебе нравится, когда проверяют тебя?

– Нет... мой генерал.

Ойген сумел бы развить мысль должным образом, сделав ее незабываемой, Ариго подобными талантами не блистал. С Валентином было проще, потому что Придд был там, где хотел, а вот малыш Арно... Он в самом деле показал себя неплохим разведчиком, Давенпорт ему не мешал, а потом пара генералов и один маршал загнали парня в штаб.

– Мой генерал, разрешите спросить.

– Валяй!

– Я хотел бы узнать, что вы думаете... Не о полковнике Придде, – Арно старательно улыбнулся, – о вашем последнем рейде. Вчера вы заметили, что он вышел пустым.

Решил заняться стратегией. Неплохо. Теньенты должны обсуждать генералов, только тогда они станут таковыми, а Савиньяк-не-генерал может быть только маршалом.

– Мы опоздали, Арно, а вот «гуси» сработали быстро. Мы нашли на месте переправы оставленный лагерь... Так что зря я удивлялся дриксенской запасливости и количеству подготовленных понтонов.

– А другие?

– Что «другие»?

– Другие ничему не удивлялись? Им как будто так и надо, да? Я же не слепой... Вы не хотели уходить на Язык и не верили, что Бруно будет воевать по Пфейхтайеру!

Так, похоже, малый штаб в лице трех теньентов и одного полковника не дремлет.

– Бруно воюет по Павсанию, – проверил догадку Ариго.

– Простите! По кому?

– Есть такой стратег, – туманно объяснил Ариго и внезапно хихикнул, вспомнив явившегося в бреду ежа.

Арно сдвинул брови и поправил обреченную шляпу. Значит, Придд молчит. Это Арно соизволил убрать в мешок субординацию и выпустить на волю фамильную дружбу. Как прошлой осенью на дороге в Вальдзее.

– Мой генерал, кто поведет армию, если... если маршал заболеет? Вы?

– Фок Варзов здоров, теньент Савиньяк!

– У него давно плохо с сердцем, и он проигрывает. Мой генерал, я ни с кем об этом не говорю, но я... я именно что Савиньяк... В нашем доме... невозможно не разбираться в некоторых вещах! Бруно прет вперед, мы пятимся. Нас обманули с переправой, застали врасплох и чуть не разгромили, хорошо, Ансел подоспел. У нас ничего не вышло с Доннервальдом, мы же гарнизон... просто бросили. Вас погнали в рейд. Без толку, теперь опять... А если Бруно что-нибудь еще выкинет, а вас при основных силах не будет?

– Не делай из меня Алву.

– Я не делаю! Маршал Алва другой... Он лучший из всех, но его здесь нет. Есть вы. И вы тоже под дудку Бруно не пляшете.

– Пляшу, потому что дриксов больше и у них есть резервы. Ты про рейд спрашивал... У нас едва не вышел бой с дриксенским отрядом. «Гуси» подходили с востока и явно нацелились прижать нас к реке. Я заподозрил, что это не все вражеские силы, и от боя уклонился. Раз переправы нет, не будет и прущих через нее, значит, и рисковать смысла нет. Я попятился в Тарму и считаю, что правильно. Как и фок Варзов.

– Вы правы, – уперся большой стратег, – это маршал просчитался... Сейчас другое время. Я не про возраст, Бруно такой же...

– За Бруно вся Дриксен, – устало объявил Жермон. Спорить не тянуло, тянуло ссориться, вернее, орать и затыкать рот.

– Мой генерал...

– Приказать тебе за... молкнуть? – Вот ведь радость – днем затыкать таких вот «умников», а ночью таращиться на карту, пытаясь найти нечто, не найденное Вольфгангом. Не находить, но чуять, что оно есть. Есть, кошки его раздери!

– Мой генерал, – другой тон, теньентский, – опять драгуны Гаузера. Трое и «фульгат».

Курган послужил ориентиром не только для кавалеристов Жермона. Всмотревшись, генерал узнал Бабочку. Значит, Кроунер, и с ним чужаки. Очередные новости из Мариенбурга?

– Ты прав. – Ариго натянул поводья и поднял руку, давая знак старшим офицерам. – Вряд ли стоит ждать хорошего, впрочем, не привыкать!

Не привыкать, это да, но тревога, возникшая при виде приближающихся всадников, удивляла. Даже не тревога, то напряжение, что накатывает перед боем. Словно не курьер навстречу рысит, а трубач, уже собравшийся трубить «Атаку».

– Мой генерал, от Маллэ.

Сержант. Еще молодой, лицо хмурое, неприветливое. С такой миной только гадости и возить.

– Кто такой?

– Сержант Натти, господин генерал. С письмом к командующему, маршалу фок Варзов.

– Что в Мариенбурге?

– У нас пока ничего, господин генерал. Все дриксы – у Ойленфурта.

– Не взяли пока?

– Когда мы уезжали, держались. – В глазах сержанта мелькнуло некое сомнение, но понять, по какому именно поводу, Жермон не сумел. – Господин полковник Гаузер говорили, недолго осталось. Может, уже и взяли...

– Давай-ка подробней.

– Так, господин генерал, я же сержант. Планов начальства не знаю. Позавчера утром чуть не всех подняли, велели готовиться. И нас – тоже. К чему, зачем, не скажу, я раньше уехал.

– Донесение давай. Давай, я сказал, сейчас я тут вместо командующего.

Письмо было коротким: в городе и вокруг него спокойно, но, по данным из Ойленфурта, гарнизон сможет его удерживать не более трех дней. Генерал Маллэ принимает решение собрать лучшие свои силы и помочь осажденным пробиться из окружения. О результатах предприятия и добытых во время его проведения сведениях будет доложено незамедлительно.

Так, сигнал «Атака» чудился не зря. Будет и атака, и все, что полагается... К самому прорыву, конечно, не успеть, даже если Маллэ вдруг решил денек повременить, но это вряд ли – там внезапность важна.

– Баваар, как по-вашему, до Ойленфурта мы в три дня доберемся?

– Если напрямик и гнать, успеем... Но можем и с ходу напороться на «гусей». Ближе к реке, если с востока идти, совсем голые места.

Не можем напороться, а напоремся...

– Сержант, донесение я запечатаю, и скачите дальше. Заодно прихватите и мое. Господа, полчаса на отдых, и выступаем.

3

На этом уступе могли жить боги. Богам в горах самое место, особенно в таких. Рассеченный облачными ожерельями дальний хребет, рев потока, заступившие дорогу отвесные скалы – багряные, черные, золотистые... Стену стерегут причудливые обломки; усыпанные розоватыми ягодами деревца, нарядные, будто служаночки из хорошего дома, провожают гостей до порога, чтобы препоручить нацепившему двойную радугу водопаду... Да, боги могут здесь жить, но не живут, иначе б кошки с две сюда пускали Премудрую Гарру.

Старуха напоминала о столь любезной дуракам и дурочкам нелепице – дескать, женская мудрость идет рука об руку с уродством. Чушь! С уродством никто на прогулку не отправится. Премудрая должна быть такой, как Франческа, если ее одеть по-бакрански и посадить на черного козла с золотыми рогами. Такой Премудрой не только приятно являть свою волю, но и гадость возвещать не захочется, а бакраны посылают к богам старых грымз, вот и допрыгались до Полвары.

– Обалдел? – Коннер гордился бакранами и Бакрией, как овчарка – отарой. – Тут обалдеешь... О чем думаешь?

– О том, что розовое с зеленым пóшло на людях, но не на деревьях. Эти ягоды едят?

– Абехо-то? Тергачи здешние клюют за милую душу, а люди – кто как... Яги, пока их бириссцы не перерезали, из падалицы винишко гнали. У них оно навроде святой воды было. А бакраны, жабу их соловей, абехо сушат и на свадьбах заваривают для молодых, ну и суд у них ягодный... Слыхал?

Политес требовал сказать, что не слыхал, но это было бы слишком наглым враньем, и Валме просто полюбопытствовал, чего ждать сейчас. Оказалось, ничего страшного. Рокэ наберет у водопада воды и выльет на алтарную плиту. Опасным это не казалось, но кто этого Алву разберет? Когда грозился, не упал, а теперь возьмет и свалится. Богобоязненные бакраны, чего доброго, решат, что так и надо... Ни Гарра, ни морисский старик маршала не удержат, зато Валмон для особых поручений – вполне.

Марсель подмигнул Коннеру и полез за Вороном. Сперва к водопаду, а потом назад, по вырубленным в скале преотвратным ступенькам. Будь цело пузо, виконт проклял бы все сущее уже на середине лестницы, но пузо хозяину изменило, и тот благополучно достиг алтаря.

Черное обсидиановое зеркало смотрело в глаза небу. На нем не резали козлов и не возжигали огонь. Не было даже цветов, хотя дрожавшие над пропастью алые и белые колокольчики словно просили, чтоб их куда-нибудь возложили.

– Уходи! – бросил Алва.

– А что я буду рассказывать Коко?

– Тогда не уходи.

Солнце коснулось дальней острой вершины, только коснулось... Гарра воздела руки и завопила, Бакна Первый и его наследник приложили ладони к щекам и отшагнули назад, оставляя у алтаря Алву с мориском и ведьмой. И Марселя.

Ведьма крикнула еще раз, позади грохнуло и зазвенело – почетный бакранский караул колотил мечами о щиты. Рокэ, держа в руках кожаное ведро с симпатичным орнаментом, слушал неожиданно звонкие вопли. Марселя не гнали. Он стоял и смотрел. Не на Гарру и не на Алву – на окружавшие алтарь козлиные черепа, что казались совсем не козлиными. Они, их жабу и даже рыбу кто-нибудь, словно выросли из земли вместе со своими шестами и теперь таращились на уходящее солнце. Очень неприятно таращились.

Несмотря на изысканное общество и яркий свет, стало неуютно, куда неуютней, чем в полночь в Нохе. Валтазар был чем-то привычным и законным, о нем даже в трактатах писали, надорскую трагедию Валме лично не наблюдал, а тут со всех сторон лезло нечто древнее, то, над чем они с Франческой пытались смеяться, то, что спало в озерах Гальбрэ...

Алва шагнул к алтарю, Марсель не отстал. Плеснуло. Упало на щебень пустое ведро, зашуршало каменным ящером. По черной плите растекалась вода. Мокрый обсидиан злобно блестел, отражая солнце и четыре смутные фигуры. Валме покосился на небо – светило расселось на вершине, как на троне или... на зубцах треклятой башни, спасибо, вокруг никто не вился. Птичек бы Валме не перенес.

За спиной опять грохнули мечом о щит, на этот раз расстарался кто-то одинокий. Ведьма вытянула сухие лапки над плитой и заголосила пуще прежнего. Алва четко произнес нечто непонятное и, преклонив колени, положил ладони на камень. Зрелище было еще то... Вцепившийся в гору сверкающий шар, рогатые черепа и глядящий в черное никуда мужчина. Их здесь торчало четверо, но камень теперь видел лишь одного. Ни Гарры, ни мориска, ни собственной физиономии Марсель в зеркале не наблюдал, хотя стоял совсем рядом, а из-под рук Рокэ... из-под левой руки... расплывалось багровое пятно. Темное, с алыми прожилками, как сгорающее письмо, оно захватывало алтарь, и тот исчезал и при этом оставался, будто в каменные границы кто-то загнал вечерние облака. Облака клубились, наползали друг на друга; черные ребра, единственное, что еще оставалось от плиты, не давали им расползаться, а потом в закатном вареве что-то возникло. Похожее очертаниями на козлиный череп, оно пыталось вырваться из-под кипящих туч, а те все сильней наливались кровью, темной, уже неживой. Закатная мешанина вызывала головокружение, но Валме не отводил взгляда, пытаясь запомнить пожирающие друг друга тени. Облачная собака... Что-то вроде фельпского «ызарга»... Бык с небычьей головой... Сова или очень толстый орел... Непонятная птица взмахнула крыльями и развалилась надвое, давая волю черному пятну, медленно открывавшему золотые глаза...

– Рожа! – брякнул, наплевав на все ужасы и ритуалы, язык виконта. – Опять Рожа... У, мерзость!

Глава 3
Талиг. Оллария. Северная Придда Сагранна

400 год К.С. 2-й день Летних Ветров

1

Красная капля на белом притягивала взгляд. Она была единственной и яркой, как драгоценность. И еще непонятной. Что-то кольнуло запястье, недовольно пискнул копавшийся в своих коржиках Клемент, Робер поднес руку к глазам, и на едва начатое письмо капнуло. Иноходец вытащил платок и вытер руку. Подождал. Ранка, хоть и открылась, кровоточить раздумала. Клемент вылез из хлебницы и подошел поближе, но на письмо не полез. Робер на всякий случай обвязал запястье все тем же платком и понял, что работать не может. И говорить не может, и думать. Нужно было ехать. Немедленно! Скакать. Нестись. Лететь.

В приемной чего-то ждали кавалерист и пара негоциантов. Кажется, Робер их приглашал. Или не их? Вскочивший адъютант принялся напоминать, Робер, почти не соображая, бросил: «Потом» – и выбежал. Дракко стоял в конюшне, и Эпинэ изменил полумориску, вскочив на топтавшегося у стены жеребца Сэц-Арижа. Адъютанта видно не было.

– Разыщите Жильбера! – велел Робер открывшему рот часовому. – Пусть приведет Дракко к Капуль-Гизайлям.

Часовой что-то крякнул, и Эпинэ вылетел за ворота. На улице было людно, пришлось придержать коня. Что он едет в Ноху, Иноходец сообразил, лишь проскочив Ружский дворец. Дворец, из которого увозили Алву. Дворец, где слишком многое встало на свои места...

Впереди звонили колокола, напоминая о вечерней службе. В распахнутые ворота аббатства вливался хилый людской ручеек – эсператистов в столице не прибавлялось. Караул пропустил Проэмперадора во внутреннюю Ноху, и не подумав расспрашивать. Помнящая смерть Альдо и кровь Айнсмеллера площадь была чисто выметена и залита еще не красным солнцем.

– Его высокопреосвященство на террасе, – объявил вернувшийся к Левию Пьетро. – Кормит малых сих.

Малые сии с писком и урчанием вырывали хлеб свой у ближних своих. Голуби лезли друг на друга, то и дело пуская в ход клювы и крылья. Между ними прыгали воробьи. Эти просто пытались ухватить кусок и упорхнуть. Альбину на богоугодное дело его высокопреосвященство, само собой, не взял.

– Что-то случилось? – Левий щедро одарил крылатую паству крошками и улыбнулся.

– Случилось?

– Вы выглядите встревоженным. Хотите шадди?

– Не откажусь. Если вы не заняты... Сам не знаю, зачем приехал. Это было какое-то наваждение... Я опомнился в седле у Ружского дворца и решил, что еду к вам.

– Мои покойные собратья сочли бы вас одержимым, а меня – чернокнижником. Не желаете покормить птиц? Это смешит и успокаивает... Тот, кто определил голубя в символы ордена Милосердия, был преизрядным шутником или никогда не видел голубей. Невежество так трудно отличить от удачной шутки... Вы не находите?

– Не знаю, – пробормотал Эпинэ, глядя вниз на чистенькие светлые плиты. – Помните, что тут творилось в день коронации? Когда Альдо отдал Айнсмеллера толпе... Головы... Они кипели, как... как какой-то суп...

– Мои пансионеры напомнили вам о казни? Что-то общее есть... Лучше достаться черному льву, чем... голубиной стае. Одна память влечет за собой другую... Тело Альдо не может оставаться в часовне бесконечно. Я предлагаю предать его земле без пышности, но и без надругательства. По эсператистскому обряду, сочтя последние слова покойного бредом. Вы вправе принять такое решение?

– Думаю, что да. Да! Альдо нужно похоронить, только где? В Нохе он хотя бы в безопасности...

– Вы опасаетесь мародерства или мести?

– И того и другого. Айнсмеллера нужно было казнить, только это была не казнь! Альдо все делал не по-людски, даже когда не хотел зла...

– Я еще не встречал множащих зло ради него самого. Мои собратья любили рассуждать о подобном, обвиняя во всем Врага, только зло, как выходец, без зова порог не переступит. Его и зовут, будто пса. Кто – чтобы зайца принес, кто – чтоб соседа искусал. Альдо призвал целую свору, но отдавать мертвое тело на глумление – лишь множить псов. Почему бы не вывезти покойного тайно и не похоронить, скажем, в Тарнике, написав на надгробии другое имя?

– Вы правы. – Мог бы и сам догадаться! И сделать, раз уж считался другом и назвался Проэмперадором. – Лучше не откладывать. Я пришлю солдат.

– Не нужно вводить их в искушение. И напоминать об убийстве тоже не стоит. Не смотрите на меня так. Вы достаточно знаете Карваля и лошадей, чтобы оценить картину, которую здесь застали. Даже если подпруга лопнула случайно. Карваль предан вам, но преданность не обязательно слепа. И не обязательно... исполнительна. Идемте пить шадди. Встречать закат – дурная примета.

2

Высоченная одинокая башня возникла то ли из ничего, то ли из ошалевшего летнего заката. Само собой, Жермон о ней слыхал; о ней слыхали все, но теперь сказка встала перед глазами. Поднялся ветер, заржала чья-то лошадь, и началось...

Докладывавший Кроунер заткнулся на полуслове и сложил указательный и безымянный пальцы, Арно остолбенел, Карсфорн схватился за эсперу, а Жермон – за трубу. Успей генерал подумать, он бы не наставил на призрак окуляр и не увидел бы изгрызенных непогодой камней и опускавшейся на верхнюю площадку хищной птицы. Ариго опустил трубу, морок отдалился, словно в самом деле был башней, но птицы не пропали. Они кружились над зубцами и наверняка орали, на закате птицы орут всегда.

– Посмотрите в трубу, Гэвин. Оно того стоит.

Начальник штаба трубу поднял, но эсперу не выпустил, так и застыл. Вышло смешно. Золотые холмы были полны теней, криков и ржания. Величие небес и земная суета, впечатляющее сочетание. И оскорбительное.

– Спокойно, – велел всем и себе Ариго. – Спокойно. Эту дуру видела куча народу. Столетиями видела, и ничего. Гэвин, приглядите за лагерем. Арно, Кроунер, за мной!

Он боялся, что башня исчезнет до того, как они выберутся из лагеря, но одинокий черный столб все еще ждал красное солнце. Ставший горячим ветер бил в лицо, снося лагерный гам к востоку, созревающие травы шли волнами, крутые холмы, близнецы кургана, что корпус миновал в полдень, казались островами в неведомом море. Жермон послал Барона в галоп, увлекая за собой спутников. Они стали бы хорошей мишенью, окажись поблизости чужаки, но Баваару можно было доверять. Словно в ответ, откуда-то выскочил разъезд, понесся рядом. Хороший солдат будет делать свое дело хоть в Закате!

Башня не приближалась и не отдалялась, солнце почти улеглось на древние зубцы, небо стало ровным и алым, будто поле герба. Только леопарда не хватало. Или молнии.

Барон поднапрягся и взлетел на вершину; Жермон набрал поводья, сдерживая не коня, а себя. Желание мчаться дальше, пока жеребец может бежать, пока бьется сердце, становилось нестерпимым и непозволительным. Для генерала.

– Мы... мы разве... не скачем дальше?

– В Закат собрался?

– Да!

Шалая, блаженная улыбка. Глянуть бы сейчас на себя...

– Мы идем на помощь Маллэ, а всё это, Арно... Это просто запомни.

– Мой генерал...

– Теньент Савиньяк, спокойно!

Удержался бы он сам, если б не корпус и не война? Если б рядом не гарцевал Арно, не сопел Кроунер, не кружили помнящие свое дело «фульгаты»? Не удержался бы. Но командующие не гоняются за ветрами, они торчат на вершинах и смотрят в зрительные трубы. Жермон так и сделал и больше не отрывал взгляд от огромного алого шара. Он не взялся бы сказать, сколько это продолжалось, хотя вряд ли больше нескольких минут. Нет, солнце не зашло, оно просто погасло, как погас бы... маяк?! От алого полотнища уцелела лишь узкая полоса... Будто лента или маршальская перевязь. Маршалы Талига носят цвета королевы. Цвета Ариго... Катарина мертва, но перевязи еще долго будут алыми... Лет двадцать, не меньше.

Странная боль заставила стянуть перчатку. Жермон вгляделся и присвистнул. Запястье кровило, но как и когда он умудрился порезаться, генерал не помнил. В перевязке подобная ерунда не нуждалась, Ариго по-бергерски лизнул ранку и сунул руку во внутренний карман, пальцы сами нащупали вытащенный в Излом камешек, «утреннюю звезду», как назвал его Ойген. То ли счастливый – не убили же, то ли, наоборот, притянувший дурацкую пулю.

– Господин генерал, так что разрешите спросить. – Опомнившийся Кроунер уже истекал любопытством. – Че это было?

Чудо это было, но Кроунер хочет чего-то «умственного», чудо ему неинтересно.

– Академики говорят, оптическое явление.

– Ап-ти-чес-кое, – с наслаждением повторил новое слово разведчик. – Ап-ти-чес-кое, значит, а ведь начнут: морок, морок... Балбесы!

3

Серьезных разговоров Марсель первым не начинал никогда. За него это делали беременевшие за какими-то кошками любовницы и сидящие на мели однокорытники. Даже представить, как ты подходишь к приличному человеку и принимаешься на него наседать, было противно, но куда деваться? Рожу требовалось разъяснить, и Марсель небрежно спросил:

– Что ты видел в этом тазу?

– То, что когда-то было, – вяло откликнулся Алва. Он лежал на спине и глядел на луну. Пахло дымом от охранных костров и чем-то горным, то ли травами, то ли какой-то особенной водой.

– Оно хоть стоит того, чтоб на него смотреть?

– Оно впечатляет, но ты был бы недоволен. Тебе нравятся цветочницы и собаки.

– А тебе показали золотарей и кошек? Если кошек, я не против, хоть они и портят папенькины клумбы. Собаки, кстати, тоже. Лично я видел Рожу, и она мне опять не понравилась...

– Ты видел? – Алва рывком перевернулся на живот. По крайней мере, он был здоров. – Что именно?

– Говорю же, Рожу. Гальтарскую, я про нее сорок раз рассказывал. Она вылезла из облаков и заблестела. Облака были красные и довольно противные, но держались в алтаре. От него только ребра, или как это дело геометры называют, и остались, вот в них и клубилось. Рокэ, ты только и делаешь, что пугаешь и темнишь, теперь, будь добр, объясни. Мне эта маска не нравится, и я не желаю на нее лишний раз любоваться. Да, на всякий случай, я за тобой лез и лезть буду, даже если мне покажут четыре Рожи.

– Рожа предпочитает тебя. Ее не видели ни я, ни Гарра, ни Шелиах...

– Это чудище зовут Шелиах? Не прошло и двух месяцев, как ты его представил.

– Его зовут длиннее, но нам хватит и Шелиаха. Гарра смотрит в глаза Бакры всю жизнь, я – второй раз, ты и Шелиах – первый. В прошлый раз со мной был Окделл, этот упал в обморок.

– Значит, я был прав, – удовлетворенно произнес Марсель, – от этого падают. Что видел Окделл?

– Тогда я решил, что мы оба видели Леворукого, теперь я в этом не уверен... В любом случае, придя в себя, Окделл ничего не мог вспомнить. Гарра всю жизнь видит какие-то тени и читает по ним будущее. Или думает, что читает. Создания бакранского царства Премудрая не разглядела, правда, колдовала она тогда на плохоньком алтаре в Полваре, а не у священной горы. Здесь у нее дела пошли лучше. Догадаться, что бириссцы по весне попробуют отыграться, можно было и без Премудрой, но старуха сказала, что Бакра им не позволит. Он и не позволил – самых непримиримых завалило прямо на месте их сходки, уцелевшие раскаялись и поползли служить Лисенку. Теперь она вновь узрела обвалы и считает, что они опять начнутся. Шелиаху показали молнии над Агарисом, ему понравилось.

– А ты что видел?

– Гальбрэ. Сперва живую, затем – мертвую... Озера только что родились и смотрели на луну, а она смотрела на них. Я едва не поверил в ночь, и тут ты крикнул про Рожу.

– Извини.

– Вряд ли я бы увидел что-то еще. Меня, как и Шелиаха, занимает «скверна». Старика вернуло в Агарис, меня занесло в Гальбрэ, жители которого что-то натворили.

– Возвели храм Леворукого, – припомнил рассказ Франчески Валме, – и решили отложиться от Гальтарской анаксии.

– Так говорят в Фельпе. Когда мы болтали на стене, я считал, что дело в мятеже и нарушенных клятвах, а Леворукого приплели для красоты позже – во времена птице-рыбо-дуры ни про него, ни про Создателя и речи не было. К наказанию за мятеж можно подтащить и Надор с Роксли, но сделок с Врагом Мирабелла уж точно не заключала... Так что обвалы обвалами, а скверна – скверной. Мориски грешат на Паону, я почти уверен в Олларии, но с Агарисом сомнений нет ни у них, ни у меня.

– Ты о крысах?

– В том числе. Были и другие признаки. Хорошо бы Альберт Алатский постарался и нашел магнуса Славы, тот должен знать не меньше Левия.

– Левий так много знает?

– Его не удивили мои припадки, потому что он видел похожие. Эсперадор Адриан унес в могилу немало, но скрыть свою болезнь не мог. У него были те же кровотечения, и началось тоже с мелочи. Левий в Багерлее оказался столь любезен, что отвел тюремщикам глаза, подсунув окровавленный кинжал, но, выставив Эпинэ, рассказал, что меня ждет через несколько лет. Я управился за пару месяцев... Или я слабей покойного Эсперадора, или в Олларии грязней, чем в Агарисе, но крысы пока на месте. Впрочем, они могли уйти из-за смерти Адриана, а я пока что не умирал.

– Ты в этом уверен? – брякнул Марсель и понял, что не так уж и шутит.

– Уверен. – Алва тоже не шутил. Кажется... – Либо смерть ничего в нас не меняет, что исключено, либо я жив.

– У Эпинэ тоже шла кровь, – вспомнил болтовню Коко Марсель. – И он несколько дней валялся без сознания... После Доры. То есть не совсем после Доры, сперва на него у Марианны напали «висельники». Она, знаешь ли, собиралась обменять тебя на Робера.

– Женщины держат за должников либо весь мир, либо себя. – Рокэ сел и потянулся за флягой. – Баронессе не стоило рисковать.

– Как сказать. Эпинэ она поймала, хоть и несколько иначе, чем собиралась. Теперь нам вряд ли светит что-то, кроме карт и закусок. Немного жаль... Не люблю оказываться прошлым.

– Хуже, если прошлое оказывается тобой. Тем, кого проклял Ринальди, не следовало оставлять потомства. Хорошо хоть Раканов больше нет.

– Ты уверен? Альдо не походил на монаха... Или бастарды не считаются?

– По гальтарским законам считаются, но известный тебе молодой человек в лучшем для него случае вел род от маршала Придда.

– Так ему и надо. Этот Шелиах уже все видел или ты его и дальше потащишь?

– До Барсовых Врат. Он узнал достаточно, но толку мало. Паону мориски в любом случае разнесут. По их мнению, это должен был сделать я еще года три назад.

– Ну и сделал бы.

– Я служил Фердинанду и слишком много думал о своей персоне, а проклятие принадлежит не только потомкам Беатрисы и Лорио. Судей у Ринальди было много, и все сказали «виновен». Очень похоже, что зря.

Глава 4
Талиг. Надор. Найтон Бергмарк. Агмштадт

400 год К.С. 3 – 4-й день Летних Ветров

1

Футляр для писем был обляпан незабудками и графскими коронами, как яйцо дурной курицы – пометом. В коронах и незабудках был и кошелек. Аглая Кредон таки стала на старости лет графиней, и Луиза почувствовала себя дурой, круглой, неуклюжей и несчастной, будто в юности. А вот нечего было пускать сахарные слюни и пользоваться губернаторскими оказиями! Отписала Герарду с регентом, и хватит. Капитанша убрала нитки в корзинку и отправилась в столовую – первую в ее жизни устроенную по собственному вкусу, с горя устроенную и от безделья, но для себя. Маменька сочла бы, что в доме слишком много гераней и комнатных роз и слишком мало фарфоровых собачек и кружевных слюнявчиков. Маменька бы сказала... Луиза подошла к буфету и налила вина. В стакан. Себе. На ночь глядя. Она стояла у буфета и пила добытые верным пивоваром «Слезы возлюбленной». Назло пропавшей молодости и обосновавшейся наконец в графском замке престарелой бабочке. Бедные слуги господина Креденьи, бедные фамильные портреты, старинные шпалеры и портьеры без узоров, им теперь не жить!

Скрипнуло – достойная вдова воровато обернулась, но за предосудительным занятием ее застал Маршал. Котяра, где бы его ни носило, как-то узнавал, что буфет открыт, и являлся. Требовать свою настойку.

– Нет! – отрезала Луиза, поворачивая ключ.

– Мра! – не согласился кот, став на дыбки и запуская когти в подол добротного, но скромного платья. – Мра! Хочу! Дай! Не могяу-у-у-у!

– Пьяница паршивый, – буркнула Луиза. – Ну какой ты, причеши тебя хорек, маршал? Так, капитанишка...

Оскорбленный зверь покрутил задом и тяжело взлетел на шкафчик с тоже дареными тарелками. Теперь поганец засядет наверху и станет мстить, пытаясь зацепить лапой всех, кто пройдет мимо. Луиза прихватила недопитый стакан и вернулась к материнскому письму. Незабудки наивно голубели, совсем как на болоте. Сверху – цветочки, под ними – грязюка, в лучшем случае загубишь башмаки, в худшем – утонешь... Женщина поджала губы не хуже покойной Мирабеллы и принялась срывать личные печати госпожи графини. Из футляра пахнýло розовым маслом. Маменька не забыла ничего, даже шелковую голубую ленточку с графской сосной, перехватившую письмо, которое начиналось тоже по-графски.

«Любезная дочирь, – раньше она все же писала «дарагая», – мой Муж и Супруг атлучился па гасударствиным дилам к асобе Регента Талига и на Ваше наглое письмо атвичаю я. Ваша затея пайти в услужение и ни слушать добрых саветав привила к таму што Вы папали в жалкую правинцыю и взяли прастанароднае имя. Вы ни кагда ни чиво ни делали дастойна и пазорили нашу фамилию. Ваш приест в КРЕДЕНЬИ нижылатилен. Мой Муж и Супруг апридилит Вам садиржание, но Вы ни будите раскрывать свае имя и хвалица ратством са значитильными пирсонами. У афицераф каторые приижжают в наш замок плахое мнение о Вашем пакойнам муже. У ниво дурная рипутацыя его ни принимали в парядачнам опщистве. Он пазорит нашу фамилию. Патаму аткрыто принемать мы можим аднаво Герарда каторый благадаря маиму знакомству с герцагам Алва кеналийский барон. Мы палучаим письма ат Герарда он састаит при асобе Маршала Савиньяка. Мой Муж и Супруг думаит падать прашение, штобы Герарда сделали наследникам титула вместа волчий стаи радни. Для этава Герард ни должен иметь дела с измениками. Ваша служба придавшим нашиво добраво Фердинанда Манрикам а патом узорпатару Ракану пазорит нашу фамилию. В благародных дамах все далжно быть прикрасно и лицо и фегура и туалеты и манеры. Вы дурны сабой и ни умеите адиватца и разгаваревать с кавалерами. Вы пазорите нашу фамилию и патаму ни далжны паивлятца в КРЕДЕНЬИ.

Селина пускай астаетца с Вами под чужым иминем. Ваша доч по вашей глупасти служыла кампанёнкай систры и дочири приступнека и ни может быть принета в нашем доме. Граф КРЕДЕНЬИ пазаботитца о ее приданам и женихе пожже патаму што он занят гасударствиными дилами. Амалия и Жюль уехали к Вашей систре Карлотте на васпитание. Ани будут абиспечины, но в КРЕДЕНЬИ им ни места.

Пасылаю Вам и Вашей дочири дваццать залатых талов но ни расчитывайте что я буду Вас садержать в роскаши.

Прибывающая к Вам в распалажении графиня Аглая-Амелия-Иоланта-Фелицыя КРЕДЕНЬИ. Писана в замке КРЕДЕНЬИ в сопственых апартаментах».

Луиза сосредоточенно перевязала письмо ленточкой и сунула в футляр, как в могилу. Прочь из «парядачнава опщиства»! Глупо, но она едва не заплакала, хоть и не ждала иного после того, как переехала в особняк Алвы, оставив маменьку в мещанском предместье. Оскорбление было смертельным, зато теперь графиня Креденьи посрамила вдовую дуэнью. Предварительно вскрыв предназначенное «Мужу и Супругу» письмо. Мать вечно подслушивала и копалась в чужих вещах, но граф все равно на ней женился. Хотя сейчас все дыбом, будто при первом Франциске, в такие времена каких только свадеб не случается...

Вино Луиза допивать не стала, отнесла на кухню, где дожидался своего соуса кролик. Что ж, соус будет винным. Задержавшаяся кухарка весело выслушала пожелание и пообещала, что господин Гутенброд оближет пальчики. Луиза улыбнулась – она устала спорить с Найтоном, а Найтон уже выдал госпожу Карреж за пивовара... Пивовар – зять графини Креденьи! Роскошная месть, только опоздала «любезная дочирь» выскакивать замуж «назло маменьке» лет на двадцать.

Стакан в столовую Луиза вернула сама. Караулящий на шкафчике кот занес лапу, но женщина увернулась и постучалась к Сэль. Тайн у дочки не водилось, но Луиза слишком хорошо помнила собственные распахивающиеся не ко времени двери.

– Мама? – Селина уже собиралась ложиться, но лечь – еще не уснуть. – Что-то случилось?

– Все хорошо, – улыбнулась вдова капитана с «дурной рипутацыей». – Твоя бабушка вышла замуж за твоего дедушку и радуется. Она прислала нам двадцать таллов. Как ты смотришь, если мы пожертвуем их церкви?

– Конечно... Мама, это на дорогу? Мы должны ехать в Креденьи?

– А ты хочешь?

– Нет!

– Я тоже не хочу. Будем ждать Герарда здесь.

2

Вольфганг-Иоганн маркграф Бергмарк был храбр, надежен, любопытен, в меру начитан и без меры суеверен. Верный союзник, заядлый охотник и отменный кулачный боец, он мог бы при ином раскладе стать отличным полковником или сносным генералом. Разница между маркграфом и тем же Айхенвальдом заключалась в том, что маркграфу Лионель командовать своими основными силами не доверил бы. Что до политики, то в обычные годы Вольфганг-Иоганн смотрел на нее как на погоду. Когда идет дождь, охота не в радость, когда Талиг думает о мире, хорошо не повоюешь. Обидно, конечно, но куда деваться... Нынешний год обычным не был, и маркграф, узнав о перемирии, и не подумал спорить – Великий Излом есть Великий Излом. Если это дошло до Хайнриха, Горная марка и подавно завяжет ножны до будущей весны. Бергер из вежливости пробежал глазами договор, поставил подпись, и началось. Друг и соратник жаждал знать все! Не о соглашении и даже не о Хайнрихе – о том, как били варитов. Лионель слишком поздно вспомнил, что маркграф пишет нечто вроде военного трактата. Пишет и никому не показывает.

Когда Северная армия, повторно «разбив» Фридриха у Ор-Гаролис, «перешла» границу Гаунау, окна стали синими, а Савиньяк не охрип лишь благодаря настоянному на горных травах вину. Выпито было изрядно, может быть, поэтому Лионель как вживую увидел разбухающие от талой воды ручьи и вдруг понял, что закончившаяся весна стала самой счастливой в его жизни.

– Второго Весенних Волн мы были на подходах к городу. – Вновь проходить былыми дорогами, если ты на них ни разу не ошибся, приятно. – Серьезных укреплений в Альте-Вюнцель не имелось, граница считалась мирной, но старые стены уцелели. Горожане спешно закрыли ворота и стали ждать. Я не спешил – три дня армия двигалась достаточно шустро, можно было и отдохнуть. К вечеру лагерь мы разбили, место для него я выбирал с учетом будущей битвы, но отставшие части и обозы подходили всю ночь. Наутро я отправил к городским властям парламентеров с требованием явиться на переговоры. «Фульгаты» тем временем прочесывали окрестности – и перехватывали гонцов.

Во второй половине дня городская делегация явилась в лагерь. В обмен на отказ от штурма и последующего грабежа я предложил им выплатить контрибуцию и предоставить припасы вместе с повозками и тягловой силой.

– Правильно! – одобрил маркграф и сделал пару пометок. – Ждать врага лучше натощак, добыча отвлекает и развращает. Что ответили вариты?

– Они надеялись на появление своих армий и выгадывали время. Обещали поднатужиться и все собрать, дайте нам, мол, дня четыре. Получили три и отбыли, прося Создателя о скорейшем подходе помощи.

Бергер расхохотался, Савиньяк негромко кашлянул, в окно заглянула пожилая, но еще цветущая луна. Проклятие, все это, вплоть до последнего чиха, придется расписывать для Рудольфа. То есть для фок Варзов, потому что с Фридриха станется отобрать у Бруно командование. При численном перевесе у дриксов Неистовый может обернуться для Вольфганга крупными неприятностями: старик за много лет привык к такому же старику, который если и прыгнет, то подстелив сено, и сено это всегда можно загодя обнаружить. В Надоре фок Варзов караулил бы Бруно у перевалов, не оглядываясь на Кадану, и... Фридрих мог бы добиться успеха.

Сквозняк донес о том, что двери на галерею открылись, сквозняк и легкие шаги. Супруге маркграфа стало скучно, а может, она, подобно милейшему Бертраму, считала разогретый ужин преступлением.

– Вы заставляете себя ждать. – Маркграфиню Урфриду Ли не видел со дня ее свадьбы. Старшая дочь Рудольфа была красивой невестой и стала очень красивой женой. – Заставляете себя ждать дам и, что гораздо хуже, оленину. Маршал, своему супругу я не удивляюсь, но вы же состоите в дружбе с Валмонами!

– Разговор тоже может стать пиром, сударыня. – И хорошо, что этот пир прерван, говорить несколько часов подряд и не осипнуть могут только ликторы и церковники.

– Именно пиром, Фрида! – Вольфганг-Иоганн поднял измазанный чернилами палец. – И мы славно попировали! Ты думаешь, мы сидели за столом и пили вино? Нет, мы были по ту сторону гор! Я видел, как вариты прыгают в Изонис... И это в Весенние Скалы!

– Не сомневаюсь, что зрелище было захватывающим. Ты сказал?

– Фрида, днем раньше, днем позже. Это же ничего не меняет...

– Но помешало бы тебе вытрясать из гостя душу. Лионель, вы достаточно хорошо знаете бергеров. Они – лучшие из союзников, но у них есть несносная привычка. Бергер не сообщает новостей, пока не выжмет собеседника досуха, а Иоганн за вас только взялся.

– Самое главное он знает, – прогудел маркграф и потер смятое еще в юности ухо. – Про Бруно и столицу я отписал еще за перевал.

– Отцовский гонец, – покачала головкой Фрида, – последний отцовский гонец прибыл позже.

– Ну хорошо, хорошо... Королева не умерла родами, ее зарезали. Сынок Эгмонта отличился. Он у нее на свободе разгуливал, а таким место если не в Занхе, то в Багерлее!

– Сильвестр считал, что Занхой не начинают, а заканчивают. – Мятежник Борн застрелил маршала Савиньяка. Сын мятежника Окделла зарезал дочь Каролины Борн. Еще один замкнувшийся круг. Мать бы оценила, если б смогла стать равнодушной. Мать сейчас так часто вспоминается...

– Не знаю, как вы, маршал, но я огорчена. Как и отец. Последнее время Катарина вела себя очень достойно.

– Да, печально. – Лионель поцеловал изящную руку. Руку Катарины он тоже не раз целовал. И тоже по долгу службы. – Сударыня, так вы говорите, нас ждут дамы и оленина?

3

Маршала пришлось запереть в спальне. Он вопил и скреб по дереву когтями, норовя вырваться. Завтра служанка будет затирать царапины воском и ворчать. Луиза с досадой глянула на исполосованную руку и отодвинула засов.

– Капитан Гастаки, входите.

Кот взвыл, как сорок привидений. Вдова Арнольда Арамоны скривилась и посторонилась, пропуская его же жену. Зоя немедленно шагнула через порог.

– Что с тобой? – в лоб спросила она. – Где этот скот?

– Я его заперла. – Госпожа Арамона покосилась на царапины, те вовсю кровоточили. – Не волнуйся.

– В Закат кота! Ты в обиде. В большой обиде. Тебе больно. Кто этот скот?! Я до него доберусь... Это просто, пока есть дорога от тебя к нему. К обидчику, а она есть, пока болит. Ты только скажи, он у меня, якорь ему в глотку, покорячится! Урод поганый.

– Не надо, Зоя. – Вот так родичей выходцам и скармливают. Под настроение. – Давай лучше...

А что лучше? Святая Октавия, дожили! Чуть не предложила выходцу чашечку кипрейного тизана. С вареньем.

– Извини. Забыла, что... ваших не угощают, но сесть-то ты можешь?

– Могу. От меня не сгниет. – Зоя бросила на стул шляпу. Отличную офицерскую шляпу, что не скрывала лицá и не отбрасывала тени. – Плохо всё! И становится хуже. Пожар во время потопа! Умные больно... Кто вас просил якорные цепи портить? Кто, скажи?! Теперь не поштормуешь, теперь лишь уходить, только не всем... Уже не всем! А то разнесете на ногах, как мухи. Мой говорит, чтоб я плюнула. Не твое, говорит, дело, но нельзя же так! В садке этом вашем нетронутых... как твоя дочка, как то дурище, что за мной скакало, знаешь сколько?! И чтобы они все разом... Не хочу!

Не отбрасывающая тени гостья подалась вперед, Луиза невольно последовала примеру собеседницы, но Зоя отшатнулась:

– Ты горячая! Мы уже раз с тобой ходили... Нельзя снова! Не трогай меня!

– Я не трогаю.

– Ты слушай! С этой вашей столицей... Уже скоро. Где пусто, туда течет, течет и топит. Если не пусто, оно возьмет. Не посмотрит кого, просто возьмет к четырем лунам! Ты видела. Так и будет, если не влезем! Ты хоть что-то сделала?!

– Я написала... маршалу Савиньяку. Он мне поверил, бергеры тоже поверили. К нам приезжал человек от регента и расспрашивал. Герцог Ноймаринен...

– Регент – дурак, они все дураки... Даже мой. Гордится, что малявка может... Мы – нет, она – может, но так нельзя! Пусть все будут, пусть каждому – свое, а не одно общее, что слизнет...

Пусть все будут! Иначе не сказать. Эйвон, Айри, Мирабелла с девочками, их не вернешь, но те, кто остался... Пусть все они живут! И кошка Катарина, и дура Одетта, и маменька с ее кудряшками, морщинками и коготками... Пусть живет долго, даже если сожрала твою молодость и пытается изодрать то, что еще осталось...

– Эй! – проревело под ухом. – Эй, ты опять?! Кто он? Имя! Назови имя...

– Не надо, – устало попросила Луиза. – Зоя, никакой это не «он»... Нет у меня «его». Я письмо от матери получила, вот и вспоминается весь вечер то одно, то другое. Когда я молоденькой дурочкой была, она меня почти съела. Я в зеркало глянуть лишний раз боялась, не то что на кавалеров, а мать... такая красивая, в оборочках... отставляла пальчик и завязывала бантики! Мне завязывала, с моей рожей! Это как ворóну желтеньким красить – сразу ясно, что не морискилла.

– Матери могут! – Лицо Зои стало обиженным и чуть ли не юным. – Моя тоже... Сорок раз на дню про мужчин, которые женихи и которые не женихи. Сперва «пора-пора-пора», «надо-надо-надо», потом «поздно-поздно-поздно», «скорей-скорей-скорей!». Я сижу, а она зудит! Смотрит на меня и талдычит, что опять не так... Я ночи напролет ревела, мол, жениха все нет, а они ведь могли быть! Могли, сожри ее зубан, если б меня из дома выпускали, а потом он... этот... Я ему и его кощенке драной... все высказала, все! А мать опять... Замуж-замуж-замуж... Пусть не любит, пусть с любой холерой лижется, но чтоб был! Чтоб все знали, что есть! Муж. Мирить меня с этим... хотела. Сама так жила, и чтобы я, как она...

– Отцы, матери... Они все так! – Зоя – выходец, ее нельзя брать за руку. И по голове гладить нельзя! – Им надо, чтобы мы одевались, как они, ошибались, как они, правы были, как они... Я поддалась, это ты у нас... капитан... Устояла!

– Да! – Зоя гордо вскинула голову. Все-таки в шляпе ей лучше. – Я не пошла на поводу! Я ждала и дождалась своего, только своего счастья, а не такого, как хотели они! Я не отдала себя ни одному из тех скотов, что мне приводили, а ушла в море... Пусть я проиграла из-за штанастых тупиц, пусть меня взяли в плен, так лучше, чем отдать себя поганому уроду!

– Без сомнения, – ровным голосом согласилась Луиза, и тут в дверь постучали громко и отчетливо. Погасла, мигнув, свеча, хрипло заорал в своем узилище затихший было Маршал. Капитанша поднялась.

– Не открывай! – закричала Зоя. – Нет! Это он! За тобой! Не открывай.

– У соседей свекор болен, там не спят. Еще увидят...

– Не увидят! Горячие слепнут, если чужие... Не пускай его! Он уже не твой!

– Не мой, только дверь этого не знает.

Луиза махнула рукой и вышла в прихожую. Зоя топала сзади, уговаривала не открывать. Маршал вопил, стук не прекращался. Капитанша глянула в дверное окошечко – на крыльце высился «муж и супруг». Точь-в-точь такой, как в Октавианскую ночь, а у соседей светилось окно. Слепнут там или не слепнут, но поостеречься не помешает.

– Эй! – велела Луиза. – К черному ходу. Живо!

Арамона кивнул и пропал. Зоя, громыхая, как катящаяся бочка, рванула к кухне. Кошачьи крики перешли в вой, на лестницу выскочила, завязывая ленты на нижней юбчонке, Селина. Хорошо, слуги в доме приходящие.

– Мама, – мяукнула дочка, – там еще кто-то? Кроме Зои?

– Папаша твой там, – объяснила Луиза. – И чего приперся?!

– Мама, ты помнишь, что он... не живой?

– Помню.

В кухне вкусно пахло соусом, будто под окном и не шлялись всякие. В сапогах с белыми отворотами. Селина бросилась зажигать лампу, блеснула неубранная тарелка, промчался по стене застигнутый врасплох таракан. Зоя уже загораживала дверь этим, как его, галеасом.

– Не пущу! – объявила она. – Он мой! Я его не отдам... Оставайся горячей, оставайся здесь!

– Мне еще детей в люди выводить, – огрызнулась капитанша. – Спрошу, что надо, и пусть проваливает.

– Ты его не станешь звать?

– Не стану! – Две бабы, одна тень, один муж... – Пропусти.

Чтобы снять все навешанные кухаркой крюки и цепи, нужно было целыми днями не иголкой тыкать, а молотом махать, но Луиза справилась. Покойный супруг топтался у порога, воскрешая былые деньки. Госпожа Арамона почувствовала, как руки сами упираются в бока, но ее опередили.

– Ты к ней? За ней?! – взвыла не хуже Маршала Зоя. – После всего... Обещал близко не подходить, а сам?! Предатель! Все вы такие... Ублюдки штанастые, только б прижать кого!.. Потаскун талигойский!

– Да разве ж... Крупиночка моя, разве ж я за ней... Ну зачем она мне? Вы же сами... Ты же сама... того... звала меня... Я услышал, все бросил... Думал, как тогда, а ты... За что?!

– Так ты ко мне шел? Ко мне?!

– Ха! Не к коряге ж этой! А ты тоже...

– Эй! – вмешалась «коряга». – Раз уж явился, так скажи...

– Только ты его не зови! – взвизгнула Зоя. – Он же... Он, если войдет, должен будет кого-то... Он тебе все тут изгадит! Не со зла... Просто холод с ним, понимаешь? С ним, не со мной... Остынет все – стены там, ковры...

– Да не стану я его звать, – заверила Луиза, – с порога поговорю. Где Цилла?

– Ходит, – лупнул глазами муженек. – Ходит и ждет. Короля своего ждет... Дня своего ждет. Не было ей счастья, заперли капелюсеньку мою... Подумаешь, ленточку взяла! Из-за малости такой... Да все ваши цацки одной слезиночки деточкиной не стоят! Вот и ушла она... От вас ушла, от злобы вашей...

Так и было! Так оно и было. Цилла плакала, боялась, пришел папенька, она бросилась к нему. Арнольд дочку в самом деле любил, а она? Она пыталась быть справедливой, только выходило ли?

– Мама... Мама, стой! Мама!!!

– Что? Что такое? – Почему перед ней Селина? Загораживает дверь? Кошка вопит... Прямо в доме. Это не Кошоне? – Арн...

– Мама! Не зови его по имени! Не спорь с ним! Зоя, уведи его...

– Девочка моя! Крупиночка... Осталась без ленточки... Ничего, у меня денежка есть. Хочешь денежку? На штучки на всякие? Девице ж надо, чтоб чистенько все было... аккуратненько...

– Спасибо, папенька. У меня всё есть!

– Всё? А отец, а сестреночка, а подружки, а жених?

– Есть у нее жених, – брякнула Луиза, – не тебе чета! Зоя, правда, шли бы вы отсюда!

– У Циллоньки король будет, а у нашей бедняжечки?

– Принц... С голубыми глазками!

– А золото? – подбоченился Арнольд. Не Арнольд он! Забудь имя, забудь!

– Не нужно нам твое золото!

– Оно не мое... Оно лежит... ждет... Золото для золотка. Оно не злое... Чистое. Возьмите на тряпочки... От сердца ж даю... Вы... вы обе... Брезгуете, да? Отцом, мужем брезгуете?

– Мужем? Мужем?! Ах ты ж!

– Золото...

Скотина... Пьяная, жадная красномордая скотина, но от нее родились дети. Этого не отнять. Каков муж, все равно, дети – твои.

– Спасибо, папенька. Мы с маменькой, если будет нужно, заберем. Мама, оно в самом деле не злое...

– Берите! Всё берите, родные мои, любименькие... Кровиночки...

– Стой, якорь тебе...

Плачет кошка, плачет маленькая Цилла, горят свечи, четыре пламенных язычка, четыре луны, мертвое дерево, ползущие камни. Кони не идут на мост, потому что метель. И холодно, потому что метель. Эйвону надо сбрить бороду, и он будет похож на человека, а Арнольду не поможет ничего...

– Мама! Мама, они ушли. Пойдем в спальню. Я тебе помогу. Мама!

– Я сама. Всё в порядке.

Они же что-то хотели. Зоя говорила... Зоя... Золото... Оно не злое... Ничье... Оно лежит. Ждет.

4

«...задержись вверенная мне армия в Гаунау еще на четыре дня, и наш последний завтрак продлился бы дольше. Мы много говорили об Эйнрехте, но Оллария также требовала разговора. С двадцатого дня Весенних Молний регентом Талига вновь является герцог Ноймаринен. О том, что ее Величество Катарина умерла родами, дав жизнь сыну, знаете Вы, знают или будут знать подданные, печальные новости скоро достигнут, если уже не достигли, столиц держав Золотого Договора, но откровенность рождает откровенность, а иногда и просьбу об одолжении. Катарина Оллар была убита сыном Эгмонта Окделла. Убийца бежал. Эти обстоятельства, в отличие от поразившего кесаря Готфрида недуга, ничего не определяют: Талиг остается Талигом, война – войной, Излом – Изломом. Тем не менее я прошу Ваше Величество об услуге. Я знаю, что варвары не выдают тех, кто просит убежища. Я знаю, что варвары карают убийство беременной смертью. Я знаю, что варвары предпочитают осуществлять правосудие собственными руками. Я надеюсь, что убийца, если ему посчастливится перейти горы, никогда не вернется в Талиг...»

Прошмыгнуть через Бергмарк незамеченным может разве что зверь, не имеющий к тому же чести считаться достойной добычей. Хайнриху вряд ли представится возможность оказать услугу приглянувшемуся ему Леворукому, но говоря о кесаре Дриксен, его величество был откровенен и рассчитывал на взаимность. Про убийство Медведь так или иначе узнает, примется подсчитывать и почти наверняка придет к выводу, что Савиньяк знал правду и промолчал. Значит, надо опередить подсчеты, причем на варварский лад, к тому же остается ничтожный шанс, что убийце повезет проскочить в Гаунау. Что ж, его встретят должным образом...

Тихий стук. Кто-то на галерее. В Олларии это могло быть опасным, в Алвасете это была бы женщина.

– Войдите.

– Вы всегда так поздно жжете свечи? – Супруга маркграфа спокойно прикрыла за собой дверь. Она была в том же платье, что и на ужине, только сняла почти все драгоценности.

– Пяти часов сна мне хватает.

– Целых пяти?

– Иногда трех. – Лионель запечатал письмо, но прятать не стал. – Сегодня я рассчитываю на большее.

Села, поправила волосы. Рудольф не допустил бы, чтоб у маркграфа была глупая жена, но ночами гуляют не только глупцы. Урфрида чуть-чуть улыбнулась.

– Вы ведь не были любовником Катарины Ариго?

– Я был капитаном охраны их величеств.

– Знаю. Любовником был Алва, мама мне говорила, но вы тоже могли.

– Нет.

– Почему? Боялись? Не хотели? Не любили? Вы удивлены моими расспросами?

– Нет.

– Тогда ответьте.

– Извольте. Нет.

– Не боялись. Не хотели. – Она говорила чуть нараспев. – Не любили.

– Ее величество испытывала те же чувства.

– К вам?

– Насколько мне известно, ко всем знакомым ей мужчинам.

– Вам неприятен этот разговор?

– Скорее непонятен.

– Мама была откровенна со мной перед свадьбой, то есть это я была откровенна с ней. Жена не слишком умного маркграфа должна знать, что нужно Талигу, и дать Горной марке наследника, способного видеть дальше охоты и войны. Я согласилась. Собственно, кроме меня, отдавать бергерам было некого, но я не соглашалась жить без радости. Будь вы любовником королевы, мне было бы проще, но я все равно предлагаю вам провести эту ночь со мной.

Да, красива. Да, умна. Да, откровенна. Да, ночами разгуливают не только глупцы, но и кошки.

– Обычно я рад стать первым, но не сейчас.

– Вы станете третьим. Я дважды гостила в Ноймаре и дважды бывала счастлива. Я умею радоваться и умею забывать. Они были женаты. Оба. Мне казалось, так лучше. Кстати, мой супруг делит ложе с одной из моих дам. Он хороший союзник, но ему по душе темные волосы. Вы поняли, о ком я?

– Я видел только одну брюнетку.

– Да, это она. Мы подруги, настолько, насколько это возможно. Маркграф знает, что я знаю и молчу. Это делает его более понятливым в остальном.

– Вряд ли он поймет вашу нынешнюю прихоть.

– Он не узнает. Сейчас Иоганн или гладит черные волосы, или спит. Я знала, что когда-нибудь приду в гостевые покои, и нашла безопасную дорогу. Конечно, вы можете устать, можете хранить глупую верность, можете уважать диковатые обычаи... В конце концов, я просто могу вам не нравиться. Не нравятся же мне марикьяре!

– Я не храню верности, ни глупой, ни тем более умной. Проведенная с кем-то ночь становится изменой, только если вмешать в нее ложь. И да, мне больше нравятся светлые волосы, но если один из сыновей маркграфа будет похож на Леворукого, возникнут сложности.

– Сыновья маркграфа будут сыновьями только маркграфа. Эту часть договора я не нарушу. Наша ночь плодов не принесет.

Уже знает, что ночь будет. Любопытно, кто были те двое, то есть не любопытно.

– Фрида, почему-то мне кажется, что этот разговор вам нужнее того, что может случиться позже. Вам так скучно?

– Отнюдь. Вам же не скучно, когда вы водите армии. Бергмарк ведет маркграф, я веду его... Отец с матерью вели меня, я выросла, мы поговорили и теперь идем вместе. Савиньякам с нами по дороге.

– Мы с Эмилем много говорим с матерью. Когда встречаемся. Поговорить с отцом, по-настоящему поговорить, я не успел.

– Знаю. Зато вы говорили с моим отцом, когда он провожал маршала Арно. Отец запомнил вас больше других... Даже больше графини. Вы не похожи на других Савиньяков. Почему?

– Я подумаю об этом. Завтра. Сказать вам, что у вас красивые губы?

– Скажите... И еще вам придется распустить шнуровку и сказать, что у меня красивые плечи. Впрочем, я еще могу уйти.

– Не можете. Иначе утром взаимная откровенность покажется тошнотворной. Нашим домам слишком по пути, чтобы мы могли себе позволить подобное. Прошу вас повернуться, сударыня. Я займусь вашим платьем.

Глава 5
Талиг. Оллария Бакрия. Барсовы Врата

400 год К.С. 6-й день Летних Ветров

1

«Принцесса Елена» была великолепна! Арлетта читала ее послания и молодела душой. Именно так пищали, зачуяв прекрасных страдальцев и страдальных прекрасцев, при дворе ее величества Алисы. Белокурая статная чужеземка млела от роковых страстей и умерших в один день влюбленных. Лебединая верность, лебединая песня, лебединая чистота, лебединая, лебединый, лебединое... Саму Арлетту величавые белоснежные птицы даже ни разу не ущипнули, но возненавидела она их надолго, как и Алису. Отнюдь не из зависти к короне и красоте, в самом деле редкой.

Дочь графа Рафиано никогда не хотела становиться лебедицей, то есть гусыней, но молчала, понимая, что с быком на гербе только распусти язык – сразу же угодишь в телушки. В фрейлинские годы Арлетта насмешек побаивалась, но об этом никто не догадывался, а потом юная графиня разучилась оглядываться на других. Ее жизнь, настоящая жизнь, началась с желания ее величества видеть при дворе торских офицеров. Не будь этого, они бы с Арно могли встретиться слишком поздно, но благодарности к королеве Арлетта не испытывала, только удивление. Неужели она могла стать маркизой Фукиано, как думалось родителям? Могла бы и вряд ли б осознавала свое несчастье, потому что ее мужем мог быть только ее муж, сыновьями – ее сыновья... Графиня собрала эпистолы Марселя и вернула в бюро – предаваться воспоминаниям среди разворошенной бумажной кучи было глупо.

Арлетта упорно разбирала бумаги королевы, не пропуская ни единой мелочи, но дочь Каролины хранила свои тайны лучше матери. Манрики тоже либо не нашли ничего, либо скрыли найденное, но в таком случае оно било не по Катарине, а по временщикам, и значит, сгорело.

В том, что искали на совесть, Арлетта не сомневалась. Проще всего было списать неудачу следствия на хитроумный тайник хитроумной королевы, только тайники заводят в собственных домах, а Катарина во дворце хозяйкой не была никогда. Не она заказывала бюро и секретеры, и не она нанимала мастеров для обивки стен. После Алисы королевские апартаменты перерыли вдоль и поперек, а мебель заменили, так что свекровь невестке могла помочь разве что Дорогой королев. И помогла. Штанцлеру. Вот уж у кого тайников хватало, но старый глист, удирая, уволок ценности и секреты с собой. Если что и отыщется, то в замке Шарли...

– Дерево! – с чувством произнесла графиня Савиньяк и постучала по собственному лбу. – И не одно. Роща. Полная ворóн и омелы.

Деревьями были все, кто ловил Штанцлера. Все, кто не сообразил, что, удирая впопыхах, обязательно что-нибудь да забудешь. Беглый кансилльер не оставил в столице ни единой улики. Значит, он не бежал, но неторопливо отбывал. Младший Манрик уволок Штанцлера во дворец разве что не голым, около кансилльерского особняка было не протолкнуться от шпионов, только крыса не вернулась в нору. Крыса была готова исчезнуть со всем зерном – и исчезла. Дорога королев выводит за старые аббатства, оттуда два шага до торговых кварталов с их складами и заезжими дворами. Нет ничего проще, чем потихоньку переправить туда все, что решил увезти, дождаться удобного случая и исчезнуть. Или не дожидаться, а лично взбаламутить воду, так даже удобнее, точно знаешь, когда запрягать...

Арлетта взялась за ключик и задумалась. Бюро розового дерева, как и все предназначавшееся «урготской ласточке», было новеньким, безвкусным и безгрешным. И еще – последним. Неразобранным оставался лишь опечатанный еще Манриками архив, копаться в котором – только время тратить. Катарина, как и Штанцлер, не оставила дознавателям ничего, но она была умна. Альдо жил и умер нелепо и нагло, но после него тоже не нашлось ничего по-настоящему важного. Так они и сходятся – ум и глупость.

Притча о наследстве лисы и петуха могла выйти забавной, но родиться ей было не суждено – графиня вспомнила о последнем творении Марселя. Том самом, с жалобами на жестокосердного отца, постылого жениха и пятнами от «слез». Само письмо Арлетте было без надобности – она знала содержание из первых рук, но это она. Никто из обретавшихся в столице подделку бы не заподозрил... Графиня вывалила убранные было бумаги на стол. Пересмотрела. Вопль насильно выдаваемой замуж девы пропал. Альдо был настолько дальновиден, что, затевая убийство, сжег улику? Вряд ли, он собирался царствовать, а не умирать. Значит, прикончившее Фердинанда письмо пропало позже.

Женщина резко дернула шнур звонка. Письмо было. Письмо исчезло. Между двумя смертями, если только его не унес Окделл, но потомственный мститель оставил даже фамильный кинжал. Графиня сама не до конца понимала, чем важна сослужившая свою службу фальшивка, но в ее пропаже что-то было. Какой-то хвостик, за который обязательно нужно потянуть.

– Сударыня? – Дежурного офицера недавно угощали чем-то красным. Вареньем или поцелуем?

– Мне нужно срочно видеть Проэмперадора.

2

Верхнюю тропу украшали бакраны на козлах, вдоль главной дороги торчали бириссцы в пятнистых шкурах, под ногами лежали ковры. Холтийские, насколько Марсель разглядел. Зрелище радовало глаз и душу, поскольку всадники Бакны не только украшали пейзаж, но и гнали из сердец расположенных ниже «барсов» самую мысль о вероломстве. Успокоившись на сей счет, Валме решил, что конной статуи в лице Алвы хватит, и с чистой совестью завертел головой, разглядывая знаменитое ущелье. То, что его уже взяли, не могло не радовать. Чем больше вражеских крепостей занято, а кораблей потоплено, тем меньше остается неприятностей, а славы Марсель никогда не алкал, по крайней мере военной. Придумать новый фасон воротника приятней, чем насадить на шпагу лишний пяток несчастных, только дамы надевают платья с новыми воротниками ради маршалов и адмиралов. Такова натура – мужчина, завоевывая женские сердца, колотит себе подобных, как какой-нибудь кот или петух, но коты и петухи «переодеваются» лишь дважды в год и лишены возможности изменить свою песню... Натура все-таки дура, и возвращаться к ней нелепо.

– Скажите, – окликнул Марсель Коннера, – в Варасте водятся матерьялисты?

– Может, и водятся, только зовутся иначе... У нас всё ежаны да тушканы, а в книжках про них вроде по-другому прописано.

– Матерьялисты у вас зовутся ызаргами.

Развить мысль Валме не успел – в перегородившей ущелье стене распахнулись ворота, на выносных башнях грохнули пушки, и под мужественный медный грохот навстречу Алве выползла другая кавалькада, возглавляемая кагетом на белом коне и бакраном на козле с полосатыми рогами. Король и казар. Бакна Бакранский и Баата Кагетский, он же Лисенок, а на гербе у Валмонов были борзые. Это обязывало.

– Мы быстрее! – сказал Валме и пришпорил горбоносого варастийского жеребца. Шелиахом виконт был сыт по самое горло, но мориск был молчаливей коряги, а Ворон против подкрепления ничего не имел. Маневр незамеченным не прошел – здоровенный черный всадник догнал казара, и Валме едва не прослезился, узнав его преосвященство. Бонифаций слегка опал пузом, а ехавший следом Дьегаррон, наоборот, чуток отъелся – война полезна и для толстых, и для тощих... Бакна Первый Талиг тоже не позорил, хотя борода у бакранского величества могла бы быть и не столь козлоугодна. Лисенка Валме оставил напоследок, и Лисенок этот напоминал олененка. Очень трепетного, очень глазастого и неимоверно живучего.

Между всадниками оставалось не больше сотни бье, и Ворон двинулся шагом навстречу кагету. Шелиаху достался уже имевший дело с мориском Бакна, и Валме с чистой совестью рванул к Бонифацию. Из дипломатических соображений обниматься не следовало, но виконт с наслаждением очертил левой рукой круг в настоящем бакранском приветствии.

3

Барсинцы опять принялись за свое. Несмотря на выплаченное в срок жалованье и мясо в супе. Нет, средь бела дня в лавки и дома они не вламывались, для этого существовали ночи и темные переулки, вот только в этот раз мерзавцам не повезло. Супруга галантерейщика подняла визг, а в соседнем доме случились гости: приударявший за хозяйской дочкой кавалерист и пара его приятелей. Они и схватили мародеров, когда те обшаривали карманы трясущегося торговца. Ограбленная пара, трое надежных свидетелей, отобранный кошелек и дутые золотые браслеты. Дело было ясным, как и приговор.

– Нет, – твердо сказал Робер. – Приговор остается в силе. А вам, полковник, нужно лучше следить за своими людьми.

– Ваше право, господин Проэмперадор, но вы слишком мирволите всяким торговцам.

– Я всего лишь не даю их грабить. Это, кстати говоря, не мое дело, а ваше. В следующий раз останетесь без перевязи! Ступайте.

Барсинец убрался. Он был зол на горожан, конников Халлорана, Проэмперадора. На всех, кроме себя и своих мерзавцев.

– Не понос, так золотуха! – буркнул Халлоран. – Ну, сменим третью скотину на четвертую, и что с того? Разогнать бы их к кошачьей матери!

– Будет только хуже. В городе мы их хоть как-то держим в узде, а что натворят три с лишним тысячи мародеров на большой дороге?

– Тогда разоружить и запереть. В той же Доре. Жрать больше, чем жрут, они не будут, а вреда поубавится.

– Не уймутся – запру.

– Вóрон их просто бы вешал. По десятку за грабеж.

– Я не Алва. Мародеры свое получают, а не пойман – не вор... Не все же они там такие.

– Не уверен. Приличный барсинец – спящий барсинец. А еще лучше – висящий. – Полковник поднялся. – Я предпочел бы сейчас ощипывать «гусей», но за ошибки приходится платить.

– Да, – подтвердил Робер, – надо. – И Халлоран ушел. Эпинэ прикрыл глаза ладонями, сосредоточиваясь на бумагах, и увидел горящее поле – нет, поле, на котором пламя росло, как растет пшеница или рожь. Алые с золотом колосья клонились под ветром, и били, били о землю дальние копыта, предвещая грозу...

– Монсеньор! Разрешите доложить...

– Лэйе Астрапэ, Никола?! А я и не слышал.

– Вы о чем-то задумались, а я вошел без доклада. Что-то случилось?

– Обычная ерунда... Барсинцы. Садитесь. Или отправить вас отсыпаться?

– Я выспался на постоялом дворе. Вот письмо от графа Литенкетте. Он был... потрясен.

– Давайте. Да садитесь же вы!

4

«Я стараюсь никого не винить – и не могу. Мы оба были слепы. Отравитель, клятвопреступник, наплевавший на закон и совесть судья должен висеть или хотя бы сидеть в зверинце. В клетке. Оставлять такого на свободе не только несправедливо, но и опасно. Я не знаю, где Окделл, но я хочу найти его первым. Хочу, только беженцы продолжают идти, а в Придде разгорается война – значит, я буду там, где мне следует быть. Я не помчусь в Ариго, чтобы успеть на похороны, и не начну охоту на убийцу. Не сомневаюсь, что ты тоже останешься в Олларии. Я прошу по-прежнему называть меня на «ты». Наша дружба – это все, что осталось мне от любви. Лучше потерять, чем никогда не находить, и лучше умереть, чем не родиться, – так говорят бергеры, и я наконец-то их понял. Если б хоть Создатель, хоть Леворукий предложили мне забвение, я бы отказался. Твоя сестра всегда будет со мной, и хватит об этом.

На переправе сделали почти все, что требовалось. Подробности тебе доложит Карваль. Послезавтра я отправляюсь к отцу, а от него, скорее всего, в армию. Тебе придется тяжелее, чем мне, но ты выдержишь. Катарина... Я вывожу это имя, и рука у меня не дрожит. Катарина считала тебя способным поднять любую ношу, и ты...»

– Монсеньор! – донеслось откуда-то издалека. – Графиня Савиньяк.

– Хорошо.

– Монсеньор, мне выйти?

– Только если боитесь, – попробовал пошутить Робер, но маленький генерал шутки не понял.

– Мы все равно должны встретиться, – начал он и вдруг улыбнулся. – Нам уже не разойтись.

– Тогда держитесь. – Иноходец поднялся навстречу вошедшей женщине. – Добрый день, сударыня. Разрешите представить вам барона Карваля.

– Наслышана, – сощурилась Арлетта. – Вы похожи на своего брата.

– Госпожа графиня, я должен принести вам свои извинения за то, что не предотвратил нападение на Сэ.

– А вы могли это сделать? – Таким тоном спрашивают о ерунде, так щурятся завидевшие добычу кошки.

– Мог! – отрезал Карваль. – Но тогда не счел нужным.

– Какая милая откровенность. – Графиня улыбнулась и села. – Робер, твой генерал всегда столь правдив?

– Да.

– Не всегда, Монсеньор, – поправил Никола. – В некоторых обстоятельствах я...

– Лэйе Астрапэ, вы шли за мной, а я шел за Альдо и врал. С каждым днем все больше... Сударыня, я...

– Постой. Скажи наконец, откуда ты взял это «лэйе Астрапэ!». – Если бы Марианна смотрела как Лауренсия, у нее были бы глаза графини Савиньяк. – Звучит по-старогальтарски, но подобной формы я не встречала ни у Иссерциала, ни у гайисских трагиков.

– Это... призыв к одному из древних богов. Точно не скажу, но могу спросить барона... Эти слова вырезаны на одной из его камей.

– Я как-нибудь сама спрошу, заодно и антики посмотрю, но это терпит. Робер, ответь мне на один вопрос и можешь возвращаться к своим делам. Ты читал письмо принцессы Елены? То, где она не хочет выходить за моего сына?

– Читал... Я его отдал Катари. Вместе с остальными... Мы хотели вернуть письма девочке.

– Так и сделаем. – Графиня непонятно чему усмехнулась. – Я перешлю письма Валмону. Он их переправит девочке при первой же оказии.

Глава 6
Бакрия. Барсовы Врата Талиг. Оллария

400 год К.С. 6-й день Летних Ветров

1

Опоздать с первым балом на полвека – это надо умудриться! Матильда умудрилась, так как в Алате до балов она еще не доросла, а в Агарисе Раканов в приличные дома не звали; то же, что закатывал в Олларии внук, тянуло разве что на похабный маскарад. Вот и вышло, что затеянная в честь регента Талига пирушка стала для принцессы первым достойным ее происхождения выходом. Король бакранский, полуказар кагетский, пресловутый Алва... Какое общество, твою кавалерию, какое роскошное общество!

Матильда угрюмо напялила не отосланное в Тронко платье – черное, с двойной желтой и алой отделкой – и вдела в уши пережившие агарисских падальщиков рубиновые серьги. Посмотрелась в зеркало и вдруг вытащила спертый где-то внуком кулон, который по уму нужно было отдать Дьегаррону, а не по уму – швырнуть в Рассанну или в здешнюю пропасть: пускай кошки закатные катают...

Неистовая алая звезда бесстрашно улеглась на раскрытой ладони, она знала, что ни одной женщине по доброй воле от нее не отречься. Матильда долго глядела на злющий огонек, а потом ройя как-то оказалась у принцессы на шее под самым горлом. Цепочка застегнулась с трудом – шейка у прежней хозяйки явно была лебединой... Матильда хмыкнула, повернулась пару раз и подняла руки снять краденую красоту. Не успела – явилась Этери и уставилась на ройю. Теперь снимать было глупо, а цепочка и не думала врезаться в кожу...

– Как же вы царственно прекрасны! – проворковала кагетка, не отрывая глаз от кулона. Уж она-то была послушной если не дочерью, то сестрой, и честно отправилась к дикому мужу спасать если не отечество, так Баату или себя. Муж, на взгляд теперешней Матильды, был сносен, ибо не имел ничего общего с Анэсти, а вот в юности алатку от бородатого дикаря стошнило бы. В юности хочется чистенького и сладенького... Пока не обожрешься.

– Поживешь с мое, будешь если не прекрасной, то царственной! – буркнула ее высочество себе под нос. Коровой и старухой она себя чувствовала не раз, но воровкой?! Разве что отдать ройю прямо на пиру. «Возьми, красавчик, камушек и мою бедушку в придачу», хотя бедушки с краденым не уходят, только со своим, от сердца отрываемым.

– Мы так мало говорим, – пропустила бестактность мимо ушей Этери. – Как вам Барсовы Врата? Это древняя крепость, она много старше и Агариса, и Паоны.

– А как они вам? – поддалась двойному любопытству Матильда. – Хозяином Барсовых Врат должен был стать ваш брат, а станете вы с... супругом.

– Ни я, ни Баата не рассчитывали получить то, что мы получили, – слегка улыбнулась кагетка. Расспрашивать дальше было наглостью, а Матильда еще не пила, и потом, какое ей дело до чужих чувств? А белокурая дочь своего отца все болтала. Про старый казарский дворец. Про сорта роз, которые растут только здесь и в Равиате. Про какого-то Прахумпа, что объединил восемь родов, победил сеймурского царя и стал первым казаром. Про... Миклоша Белую Ель!

– Я училась говорить по-алатски. Так хотел отец, он думал породниться с домом Мекчеи...

Отцы вечно думают, и не только отцы, бабки тоже, а выходит Леворукий знает что! Светскую беседу требовалось продолжить, и Матильда перешла на алатский. В тысячах хорн от Сакаци! Этери поняла и ответила. Медленно, но правильно. Они говорили о погоде, розах и великих воителях, алатских и кагетских. Ощущение было дикое, но принцесса Алати в самом деле сидела рядом с похожей на проклятущую Аполку красавицей – женой наследного принца смехотворной Бакрии и дочерью казара Кагеты. Разодетая в парчу беременная Этери готовилась встречать убийцу отца. Снявшая траур Матильда – хозяина убившей Альдо лошади.

– Двенадцатый залп, – объявила на талиг Этери. – Они здесь.

Матильда кивнула. В Кагете любили стрелять, как и в Алате. Господарь приехал, господарь уехал, господарь выпил чару, господарь пообедал... Обо всем сообщают пушки, по крайней мере так было раньше. При братце стрелять перестали, или она со злости оглохла?

Ввалилась носатая ворона в черном, объявила, что явились за принцессами. Адъютанта Дьегаррона алатка знала, четверых явившихся с ним бакранов – нет. Возникла заминка, но Этери не растерялась:

– Наша царственная сестра старше годами. Наша царственная сестра – гостья и свидетель со стороны великого Талига. Ей идти первой.

Дальше дочь Адгемара перешла на незнакомый язык, очевидно – бакранский, потому что кагетский Матильда опознала бы. От Торки до Фельпа все понимают всех, за Сагранной на каждой горе свой говор.

2

Донимать Карваля сразу не стоило, и Арлетта просто запомнила невысокого плотного офицера с очень цепким взглядом. Прощенный мятежник и свежеиспеченный генерал напоминал не только своего брата, но и первого Франциска. Такой же беспородный и... незабываемый. Про Сэ Карваль врал – Сэц-Арижи выказали удаль по собственному почину, никого не спрашивая. Или не врал, если крепыш значил больше, чем пристало командиру оставленного Анри-Гийому смехотворного гарнизончика. Вытащивший графиню Савиньяк из Сэ перед самым налетом Райнштайнер темнил, но думать еще и о бергере было совсем уж не ко времени, и Арлетта вернулась к пропаже.

Явно не подозревавший подвоха Робер передал письма «Елены» обожаемой кузине. Все. И все они были тошнотворно-приторной чушью, в которую Арлетта едва не поверила, ибо несколько лет сидела по шею в Алисином мармеладе. Любой, кто увязал в нем хотя бы по колено, принял бы изделия Марселя за чистую монету. И любой же, кто имел представление об Эмиле, понял бы, что Елена или врет, или по дурости повторяет за врущим папенькой. Катарина наверняка поняла, а поняв, вряд ли уничтожила столь любопытный документ. Значит, он где-то лежит, а вместе с ним могут лежать и другие.

Куда беременная и постоянно находящаяся на глазах женщина спрячет нечто важное? Королева не могла ворочать тяжести, прыгать по шкафам и даже поднимать руки, а в одиночестве оставалась лишь в церкви, спальне, будуаре и кабинете. Домовую церковь сто раз обыскивали, и потом, бумаги туда еще нужно пронести. Тайников во вновь отделанных комнатах не имелось, но ведь сунула же Катарина куда-то отданное ей письмо! Куда? Одиночные листки удобно прятать в книгах, и Арлетта в первый же день лично перетрясла все, что побывало в руках ее величества. Выпало несколько закладок с пометками и набросками лошадей. Бегущих, лежащих, стоящих, положив друг на друга морды... Их Арлетта, поддавшись минутному порыву, сожгла и вернулась к поискам. Ни под матрасами, ни между спинкой кровати и стеной, ни за зеркалом ничего не нашлось.

Графиня Савиньяк в шестнадцатый раз прошла по опустевшим апартаментам, напоминая самой себе вынюхивающую мышей кошку. Зачехленная мебель и пустые вазы бубнили о бренности бытия, уцелевшее урготско-раканское уродство – о фальшивом сватовстве. Разбирать второй раз счета, прошения и доклады Арлетта не стала, искать надо, где потеряно, а не где светлее. И еще эти слуги со своими тряпками и щетками... Графиня выдвинула пару ящиков и тут же задвинула, лениво подумала, что успевшие стать ненужными бумаги надо отдать в геренцию, и... бросилась к нише, где пылился старый архив ее величества, арестованный Манриками и возвращенный владелице галантным Альдо. Несколько десятков тяжелых, умело обвязанных и опечатанных пачек громоздились друг на друга. Все они были нетронуты, как и печати супрема и геренция. Арлетте говорили, что Катарина чуть ли не каждое утро грозилась их разобрать, но так и не успела. Не слишком ли часто она об этом твердила?

Арлетта подошла вплотную к стене из внушительных, обернутых парусиной пачек. Стань она больной и беременной и желай сохранить тайну, она бы выбрала для тайника второй ряд, который почему-то получился пониже переднего. Графиня по очереди попыталась вытащить задние пачки. Одна оказалась неожиданно легкой. Неужели? Женщина водрузила опутанную шнуром добычу на стол. Все четыре печати были нетронуты. Оставалось их сорвать и посмотреть, но Арлетте захотелось сперва отыскать подтверждение своей догадки. Войдя в раж, графиня выволокла еще одну пачку. При сравнении печати второй пачки казались чуть старше. На воск налипли ворсинки, в одном месте выкрошился кусочек, в другом отпечаталась бечевка. Королеве не требовались потайные ящички, королеве хватило пары ставших никому не нужными печатей, которые могли валяться хоть в цветочном горшке... Печати отыскались в стоящем на виду ларце, куда Катарина напихала всякой мелочи вроде костяных холтийских фигурок, белых морских камней и стеклянных шариков. Так незатейливо и так умно!

Снять опутавшую тайник бечевку было непросто, но Арлетта, из какого-то упрямства отказавшись от ножа и сломав ноготь, развязала все узлы. «Заплаканное» письмо лежало на самом верху. Под ним обнаружилось с дюжину доносов, исписанные канцелярским почерком листки, видимо чьи-то показания, снова письма. Разный почерк, разные даты... Все это придется перечитать, неминуемо проникнувшись очередной ненавистью к очередным представителям рода человеческого. Графиня методично извлекала документ за документом. Последним показался лаковый гайифский футляр. На багряной крышке догорал степной закат, сильный ветер гнул травы, кружились черные птицы и тревожное алое солнце касалось верха одинокой башни. О башне Росио тоже успел рассказать...

3

– Ваше высочество! – Торрихо в парадном мундире щелкнул каблуками. – Позвольте.

Опереться на руку молодого провожатого, поковылять исполнять свой долг... В юности она на долги плевала. Как отец оправдается перед гаунасским женихом и в каких драгоценностях будет венчаться сестра, влюбленная поганка не думала. Лишь бы удержать Анэсти. Удержала.

Они подходили к маленькому старому дворцу с двух сторон. Мужчины – с запада, женщины – с востока. Было это обычаем или церемонию выдумали на месте, Матильде не сказали. Мог знать Торрихо, но расспрашивать кэналлийца не хотелось. Хватит и того, что он волочет ее на себе, как волóк на коронационный пир Окделл. Мальчишка был предан Альдо не меньше Робера, а она про него позабыла, да и про Мэллицу... Позабытая в радости родня, позабытые в горе дети, которые уже или погибли, или уцелели без ее помощи.

Улочки крепости были почти пусты. В Барсовых Вратах зевак не водилось. В древней крепости что хотели делали ласточки и розы, но не люди, потому здесь и было грустно даже в праздник. Гремели литавры, развевались флаги и навязанные на шесты ленты, где-то закричал верховой козел. Матильда привыкла к этим крикам еще в Тронко, а к горам не надо было и привыкать, хотя Сагранна не похожа на Черную Алати. Она выше, злее, моложе...

– Сударыня!

Дьегаррон. Надо полагать, за ней, потому что за Этери явился муж. Красивый муж, хоть и бородатый. Любит кагетка или ненавидит? У стóящей принцессы не поймешь. Победи Адгемар, мужем Этери мог бы стать Альдо. Красивая вышла бы пара...

– Сударыня, я не быстро иду?

– Нет!

За Дьегарроном успеть можно, это жизнь пронеслась, как весна в степи. Налетела, закружила и осы́палась... Вчера цветы, сегодня – стручки, а когда выросли и пожелтели, никто не заметил.

– Сударыня, я... Ваше высочество, герцог Алва может показаться вам... резким.

– Как-нибудь переживу. Не бойтесь.

Удивил, твою кавалерию! Альдо чуть не угробил и самого Ворона, и его Талиг... Тут не резким станешь, тут сожрешь со всеми потрохами. А не сожрешь, так прирежешь.

– А можно, я буду бояться? Немного?

Кэналлийский маркиз шутил, а у нее не было ни пистолетов, ни хотя бы возможности удалиться. Ругаться и то не выходило, оставалось не замечать. Узкий, будто в монастыре, коридор обрывался в пестром и очень светлом зале. Паршивец Дьегаррон сжал локоть сильнее, чем требовал этикет. Матильда «не заметила» и этого. Стройный черноволосый человек шагнул навстречу. Он был без приятеля и без маски, но Матильда все равно его узнала – Рокэ Алва успел прогуляться по самому мерзкому сну в ее жизни.

Глава 7
Бакрия Барсовы Врата

400 год К.С. 10-й день Летних Ветров

1

Вечер выдался роскошный, и не досмотреть его до конца было пошлым мотовством вроде фонтана из кэналлийского, но куда денешься? Политическую попойку из-за того, что облака становятся весенними садами, не отложишь. Оставалось написать пару ронделей и отправиться изысканно буянить или сходить побуянить, а ронделями заняться на сон грядущий? Великие спьяну находят очаровательные образы, но Марсель после балов еще не творил – мешали то подвернувшаяся дама, то отсутствующие чернила.

– Рокэ, – окликнул виконт нюхавшего нависающие над пропастью розы регента, – в этих Кошачьих Вратах перо и чернила найдутся?

– Попроси Дьегаррона. – Опять он за свое: вот вам выход, только отстаньте... Не выйдет, сударь.

– А вдохновение тоже у Дьегаррона? Мне, между прочим, скоро на войну! Конечно, не только мне, но поэт говорит лишь о себе, иначе он...

– Осколок зеркала, – охотно подсказал Алва, – очень возможно, что кривого.

– Вот! – обрадовался Марсель. – А должен быть ройей, бриллиантом чистейшей воды или хотя бы капелькой росы на лепестке вечерней розы... На каплю я не похож.

– Ты похож на своего батюшку. – Алва сорвал одну из упомянутых роз, винно-красную. – И на своего Готти. Ловить отсутствующий хвост, а в нужный момент показать зубы. Тактика, близкая к совершенству.

– По Готти я скучаю, хотя отсюда он видится Котиком. И по батюшке скучаю, но лучше о родителях скучать, чем мечтать о разлуке с ними.

Рокэ был сиротой и не оценил, ничего, оценит Елена. Марсель топнул на бестолкового жука и вспомнил, что регент Талига и его офицер для особых поручений уединились перед ужином, чтобы обсудить нечто срочное и тайное. Алва отлынивал, так что обсуждать пришлось Валме. Он поднатужился и приступил:

– Дьегаррон говорит, пришли новости о морисских налетах. Звучит скорее «стр-р-рашно», чем достоверно.

– Все побережье «павлинам» не прикрыть, – открыл истину Алва, – сил не хватит. Объединенный флот морисков в море может делать что хочет, но ключевые порты и крепости приличные люди защищают долго. Впрочем, в приличие высшего гайифского командования верится с трудом. Под ковром они еще что-то могут, но не на ковре.

– Под ковром тоже не смогли, – не согласился Валме и уподобился – сорвал цветочек. – Рокэ, мы ведь вляпались?

– Говоря по-адуански, да, – весело подтвердил Алва, и Марселю стало неуютно, будто перед абордажем. Окружающая красота неуют усугубляла, но деваться от нее было некуда – вблизи был Рокэ с розой, вдали – горы. С клубящимися облаками, сияющими вершинами и великий Бакра знает, чем еще. В горах водились козлы и барсы, за горами лежали две Кагеты, дружественная и наоборот, а дальше шла Гайифа, где резвились объединенные мориски. Свои мориски хотели, чтобы чужие убрались за море, чужие собирались угнездиться, все вместе требовало сосредоточения, а под носом булькала скверна. Марсель немедленно вообразил прегрязный котел, в котором варился суп из Рожи. Пахло чем-то вроде несвежей капусты или гороха, вспухали и лопались здоровенные пузыри, над котлом склонялась Гарра и всячески пророчила, а вокруг топтались матерьялисты с тарелками лучшего фарфора. Ждали.

– Рокэ, – не выдержал собственных фантазий виконт, – вы... ты знаешь, что со всей этой мутью делать?

– Ты тоже.

– Я? Знаю?!

– Способ важней самого решения. Нашел первый, второе будет. – Алва смирно нюхал розу, но виконту почудилась выдернутая из ножен шпага. – С чем ты за мной явился? С готовым планом?

– Кошки с две! – Низкие вечерние ласточки, цветники со снегами и никаких скверн, разве что на себе притащили, а что тащить – было. Когда же он сообразил, что дело в клятве, а значит, в Фердинанде? Живом. Дальше вышло совсем просто, мерзко, но просто. Ну и после Надора было страшновато, не без того. – Я затянул из-за Надора, а то бы управился быстрее.

– Лишняя пара месяцев нам бы пригодилась, – кивнул Рокэ. Все было как в старом добром Фельпе, даже стена, только покойников с мушкетами не хватало. И луны. – Зегина в Гайифе мешает и нам, и Агирнэ, но, пока Паона цела, «три звезды» не разойдутся.

– Это тебя Шелиах научил?

– Тергэллах. Я не исключал, что Шелиах отыщет в Сагранне что-то запретное, но Бакра явил ему горящий Агарис... Мало нам забот, теперь придется следить, чтоб его снова не отстроили.

– А ведь ты, – внезапно понял Марсель, – уже знаешь, с кого начнешь.

– Начинать незачем. Лисенок втягивает в войну Бакрию, Хаммаил – Гайифу. Это нам подходит. Чужие войны удобней своих, кроме того, в них рождается истина...

Что-то кольнуло палец. Валме с удивлением посмотрел на помятую розу в своих руках и по чьему-то обычаю заткнул ее за портупею. Есть же в мире место, где цветы затыкают за портупеи, а нет, так будет! Явиться на бал в нарочито походном платье и со слегка измятым роскошным цветком – в этом что-то есть... На бал?! Проклятие!

– Нас ждут дамы! – взвыл виконт. – И то, что одна в интересном положении, а другая в возрасте, никоим образом не извиняет нашего опоздания. Придется во искупление спеть. Ты будешь или я?

– Я, – удивил Рокэ, – но вряд ли сегодня. Сегодня нам придется слушать песни Лисенка.

– Политика требует жертв, а величества – внимания?

– И чем новей величие, тем больше внимания. – Алва безжалостно отправил винно-красную розу в пропасть. – Фоме или алатскому Альберту важен мешок с овсом, а Бакне Первому с герцогом Джильди подавай бубенчики на сбрую, иначе упрутся, а ехать надо. Кстати сказать, галопом.

2

Улыбчивый капитан с небрежно заткнутой за ремень розой был истинной чумой, а ведь на первый взгляд казался забавным. Матильда без задней мысли спросила про примеченного ею весельчака у Торрихо. Адъютант рассказал не слишком много, но принцессе хватило. Милый балагур слыл храбрецом и пройдохой. Это он под видом урготского посла заявился в Олларию за Алвой. Тоже, надо полагать, с улыбочкой! Альдо попался – те, кто держит других за дураков, всегда попадаются, – но глядеть на обманщика без злости Матильда не могла. Варастийцы врагами не были, этот самый Валме был, как и его распрекрасный Ворон.

Принцесса не слышала, что кэналлиец говорил Альдо, но внука после поездок в Багерлее трясло от бешенства. И плевать, что балбес воображал себя победителем, это все равно было избиением пусть и скверного, но мальчишки, на час ставшего королем и навсегда сломавшего шею...

– Ваше высочество сегодня молчаливы. – Валме улыбался так простодушно, будто всю жизнь только и делал, что лютики собирал. Альдо просто не мог не вляпаться.

– В моем возрасте, молодой человек, предпочитают слушать.

– Не думаю, что здесь прозвучит нечто умное. В первый день еще можно надеяться, но в последний?

Первый вечер в Барсовых Вратах она просидела между Вороном и Баатой и дипломатично слопала чуть ли не быка. Молча – не считать же беседой кагетские замечания о величайшем счастье. Алва хотя бы не заводил дурных разговоров, это Валме трещал за восьмерых и тогда и теперь.

– С чего вы взяли, что я надеюсь?

– Потому что здесь красиво... Дворец, между нами говоря, пестроват и тесноват, зато сады восхитительны, особенно Верхний. А среди восхитительного, как правило, надеются.

– Вы всегда столько говорите?

– Во сне я крайне молчалив. Спросите генерала Коннера, он подтвердит.

– Точно, сударыня, – расплылся знакомый по Тронко адуан. – Когда спит, даже не храпит, зато в бою поет, жаб... Прямо соловей!

– Не верьте, ваше высочество. – Еще пара улыбочек, и Валме получит. Блюдом, кубком, обглоданной костью! – Упомянутый казус имел место в Бордоне, а там я был не в голосе и не в лютне, то есть без лютни. Генерал судит со слов молодого Шеманталя, а тот, как и многие таланты, склонен к преувеличению.

– Ну так спой сейчас. – Коннеру было весело, веселились или делали вид все. Даже беременная Этери.

– Сегодня я не пою, – развел руками Марсель, – то есть сегодня пою не я. Если ее высочество желает услышать...

– Твою кавалерию, мое высочество проживет без песен!

– Прожить не значит жить, – негромко сказал подошедший Дьегаррон. – Виконт, вас ищет его преосвященство. Коннер, тебя тоже.

На самом деле ищет или Дьегаррон что-то заметил? Этот может.

– Ваше высочество, прошу нас извинить. Спасение души, знаете ли...

На то, чтобы кивнуть, Матильду хватило. Валме был в своем праве, выручая Алву. Пес тоже в своем праве, когда рвет глотку волчонку, но что делать, если ты волчица?

– Вы что-то сказали, маркиз?

– Ничего важного, я говорил о песнях. О наших песнях. В Тронко мне казалось, вам нравится гитара.

– И что? – Музыка – это почти погода. Когда нечего сказать, говорят о ней. И еще о здоровье, только Дьегаррон для этого слишком болен, а она еще не слишком стара.

– Простите. Значит, я ошибался.

– Нет, отчего же... – А зальчик в самом деле тесный, хотя зачем больше? Скоро гости уберутся, и намалеванные удоды останутся порхать меж похожими на капусту розами. Никому не нужные в никому не нужном дворце. Когда все кончится, ее тоже пихнут в ненужный дворец... порхать или подыхать.

– Становится душно. Может быть, передвинуть ваше кресло поближе к окну?

– Передвиньте.

Говорить с Валме Матильда не могла от злости, с Дьегарроном тоже, только злилась она на себя. Страшно. Безнадежно. Будто в худющего кэналлийца влезли сразу Ферек, шад, Адриан, Лаци и прорва других не сделавших, не сказавших, сказавших не то и не тогда, а то и послушавшихся. Ее послушавшихся. Дуру, теперь уже старую, а когда-то молоденькую и брыкливую. Дьегаррон, тот просто хорошо воспитан и жалостлив, как мимоза, но остальные... Ну и что, что тебя гонят, а ты не уходи! Лаци, дрянь эдакая, убрался по первому слову. Ферек ринулся истреблять медведей, Адриан обвенчал паршивку с Анэсти, шад прислал пистолеты, а ей кто остался? Не сумевший удрать нытик? Внук, который не слушался никого и ничего, уж не потому ли, что она всю жизнь хотела быть не всадником, а кобылой? Вот и осталась со слепой подковой.

– Я могу сделать для вас что-то еще?

– Нет!

– Очень жаль.

3

Они почти не успели выпить – зал торопливо пересек очень встревоженный пожилой кагет, которого Марсель уже видел в казарской свите. Говоривший с сестрицей Баата подданного «не замечал» до последнего, потом обернулся и переменился в лице. Разговора, само собой, слышно не было, но Лисенок торопливо покинул Этери и, необычно широко шагая, устремился к болтавшему с бакранами Алве. Бонифаций поспешно наполнил кубок.

– Поторопимся же, дети мои, – изрек он, – ибо чую я совет скорый, долгий и непотребный. Не всякая ложь есть зло, но та, что отрывает нас от друзей наших и от чаш наших...

– ...исполнена скверны, – подхватил Марсель. – А Баата – душка. Альдо на его месте запустил бы кого-нибудь окровавленного с вражеской головой в мешке прямо к десерту, а тут все-таки дамы!

– Бóшки кагеты режут, это да, – подтвердил Коннер. – А потом присаливают, чтоб не стухли. У холтийцев набрались... Адгемар, покойник, седуновых голов Монсеньору приволок, мороки потом было! По бакранскому обычаю, что на ихнюю гору попало, теперь Бакры, а Бакра убоиной брезгует, козел, куда денешься? Пришлось все хозяйство вместе с казаром покойным, как его Монсеньор хлопнул, под закат сжигать, так от соли этой такой дым едучий повалил, чуть не задохлись.

– Суеверие и дикарство. – Бонифаций поставил кубок и почесал нос. – Обратить бы бакранов сих в истинную веру, да недосуг.

– А чего их обращать? – не понял Коннер. – Кому их Бакра мешает?

– Непорядок! – предвосхитил жующего Бонифация Марсель и передвинулся, чтобы лучше видеть. Лисенок уже вовсю что-то сообщал. Алва слушал, как всегда чуть склонив голову к плечу. Казар выглядел обеспокоенным, будь он Робером или младшим Савиньяком, Марсель бы не усомнился в том, что случилось нечто паршивое. Он и сейчас не усомнился, только ворвавшийся в разгар ужина гонец, спасибо Иссерциалу, всегда был, есть и будет подозрителен. Особенно если союзник не горит желанием воевать. Рокэ успел повторить Баате раз восемь, что Талиг поддержит дружественную Кагету против внешнего врага, но самозванец Хаммаил таковым не является.

Новостью для Лисенка это не стало: встреча в Барсовых Вратах была условлена загодя, и тогда же Ворон написал о своем нежелании встревать в чужую склоку. Сын Адгемара, если он чего-нибудь стоит, должен был успеть сочинить нечто душераздирающее. И, кажется, успел. Марсель вытащил из-за перевязи подвядшую розу и сунул прямо в вино.

– Пойду послушаю.

– Не спеши, чадо. Сперва, благословясь, допьем, ибо не дóлжно бросать налитое ради суеты и тлена.

– Не успеем, жабу их соловей! – Коннер был прирожденным разведчиком, потому и занял позицию лицом к двери. Марсель смотрел на Алву с Лисенком, а вот варастиец приметил приближающегося кагета. Того самого, что шептался с казаром.

Рот Бонифация случайно или не очень оказался забит, и «черный вестник» достался Марселю вместе со всем содержимым. Баата не подкачал: на патрулировавших границу с Нижней Кагетой бириссцев вероломно напали сторонники Хаммаила. «Барсы», хоть и были застигнуты врасплох, не испугались, завязалась кровавая битва. Хаммаиловцы бросились наутек, бириссцы бесстрашно поскакали за ними. Увы, доблестных преследователей заманили под гайифские мушкеты. Назад вернулась едва ли половина.

– Они сражались отважно, – окончил грустную балладу кагет, – но что может даже лучшая кавалерия против засевшей за каменными стенами пехоты?

– Глуп поселянин, прельстившийся медвежонком, не подумав о матери его, – буркнул прожевавший Бонифаций. – Кто идет по ягоды с корзиной, не должен думать о шкурах медвежьих. Кто идет на медведя с рогатиной, не должен набивать рот ягодами, сколь бы сладкими те ни казались.

– Коннице не следовало увлекаться преследованием, – перевел епископский вердикт Валме и едва не проверил, хорошо ли пристегнуто отсутствующее пузо. – Но участие в столкновении гайифских регулярных сил меняет многое. Впрочем, это ведь могли быть и наемники?

Глава 8
Бакрия Барсовы Врата

400 год К.С. 10 – 11-й день Летних Ветров

1

Дьегаррона увел адъютант. Само собой, по важному делу, других у мужчин не водится. Анэсти и тот, когда не болел и не нудил, бывал ужасно занят. Кошки знают чем, но возмущений и упреков, если его вдруг тревожили, хватило б на восемь рожениц.

Ее высочество воровато огляделась, не заметила никого готового прицепиться и цапнула с подноса полный кубок. Из того, что она снова пьет, принцесса секрета не делала, но пить не значит сюсюкаться с каждым, кто лезет со стаканом в руке и с разговорами. Запас любезности убывал стремительно, однако кусать было некого. Валме увязался за Алвой, Бонифаций, сотрясая рассохшиеся полы, тоже убрался. Из знакомых в зале болтались только Коннер с Шеманталями да красавец Бадильо, исчез даже главный бакран, оставив за хозяев сына и невестку. Никто из них не сделал Матильде ничего плохого, но копившееся раздражение требовало если не ссоры, то одиночества. Женщина огрызнулась на сунувшегося со сластями слугу и ретировалась через стрельчатую дверцу в тот самый верхний сад, который нахваливал Валме.

С тем же успехом сад мог быть нижним, овражным или вовсе пещерным. Разглядеть что-либо во влажной угольной тьме могла разве что кошка, но Матильду это не остановило. Хрустнул гравий, за что-то зацепился царственный подол, женщина с силой рванулась, не привычный к подобному обращению бархат затрещал, и освободившееся высочество углубилось в благоуханные кущи.

Ночь могла скрывать красоту, а могла грязь и разруху, Матильде было плевать. Такое на нее уже накатывало. Когда она решилась бросить всё и остаться с Анэсти. Когда поняла, что бросила и с кем осталась! Старая жизнь... И новая, будь она проклята! В Агарисе Матильда Мекчеи не забыла ничего, и тут тоже... Она больше не хотела... Не желала... Не могла! Ферека отобрали родители, Лаци она выставила сама, остальные были чужими или вообще не были... Только казались, кривлялись зелеными огоньками в несытых снах.

Нога подвернулась на ровном месте, и женщина грохнулась на четвереньки. Платье защитило колени, но в ладони врезались мелкие камешки.

– Осторожно! Осторожно, фокэа!

– Чего? «Фокэа»?! Твою кав... Вы? Опять?!

– К сожалению, я не могу подать вам руку.

– Так не подавайте!

Юбки мешали, но встать удалось довольно быстро. Платье спереди намокло, ладони саднило, будто в детстве. Она всегда, падая, выставляла руки вперед...

– Вы до сих пор не исполнили моей просьбы, фокэа, – олларианец хотя бы не ахал и не лез с сочувствием, – а это очень важно.

– Чего я там не исполнила? – хмуро осведомилась алатка и, одернув пострадавшие юбки, направилась непонятно куда. Аспид пошел рядом, будто какой-нибудь возлюбленный. Ночь оставалась такой же непроглядной, но спутника Матильда видела совершенно отчетливо, мелкие камешки и выбоины под ногами тоже стали заметны.

– Вы обещали передать мои слова. Я не уверен, что сумею напомнить вам о себе еще раз, а тех, к кому я могу обратиться, очень мало. Я нашел вас, я сказал вам. Почему вы молчите?

– Забыла, – призналась принцесса.

– Я боялся именно этого... Одни не видят, другие не помнят, пока не увидят снова, но вы можете себя заставить, если по-настоящему захотите.

– Я... Как вы себе это представляете? Я заявлюсь – к кому? С чем?

– Вы понимаете к кому.

– Твою кавалерию, нет! – К Ворону она не сунется ни с просьбами, ни с чужими словами. – Я не Мупа... записки таскать. И хватит с меня вранья. Вашего вранья. Алва был на вашем пиру... в белом. Вот бы и сказали...

– Я уже просил вас забыть тот... праздник. Он вас не касается, как и те, кто в зеркалах. Они ничего не исправят. Уверяю вас, я бы предпочел более простой путь, но я его не нашел. Будьте внимательней, здесь ступени.

– Я сегодня уже падала, – отрезала Матильда и ухватилась за перила. Лестница была старой, щербатые ступеньки не вызывали никакого доверия, но женщина упорно лезла на растрепанную стену. Пока подъем не кончится, можно молчать, что ее высочество и делала, давясь, будто взбитыми сливками, обидами. На то, что было. На то, чего не было и уже никогда не будет.

2

– Не стоит преждевременно тревожить ее высочество Матильду. – Лисенок возвел на Валме оленьи очи.

– И тем более принцессу Этери, – охотно согласился Алва. Все начиналось в восемьдесят восьмой раз. Баата жаловался на Хаммаила и Гайифу, Дьегаррон украдкой морщился, бакран тосковал, Бонифаций сопел, заскучавший виконт изучал потолок.

Кагеты обожали малевать, но делали это ужасно. То пестрое и яркое, что порхало по залам и галереям, навевало мысли о противоестественном союзе Манриков с покойным Альдо. В обеденном зале рябило в глазах от гребенчатых удодов, в покое на втором этаже, принявшем не желающих пугать дам воителей, царили малиновки. По крайней мере, судя по цвету. Единственное хорошее, что можно было о них сказать, это то, что они молчат, зато Баата разливался соловьем, в одиночку заменив свору дуксов. Говорил казар на талиг без акцента, это почти умиляло.

– ...кладет конец нашим надеждам на мирный исход. Мы никогда не хотели войны, но Хаммаил забыл не только родной язык, он забыл совесть, а Гайифа ее никогда не знала. Мне больно смотреть на то, что творит мой соотечественник и родич, ведь Хаммаил-ло-Заггаз – мой четвероюродный брат со стороны матери...

Лисоолененок был восхитителен. Подобную удрученность Марсель наблюдал лишь у папеньки, когда тот делился с губернатором Сабве своей подагрой. Алве тоже понравилось.

– Не имеет дурных родственников лишь тот, кто не имеет вообще никаких, – утешил он. – Попробуйте поставить себя на место Хаммаила. Он страдает от родства с вами не меньше вашего и сетует на вас тем друзьям, которыми сумел обзавестись.

– У этого человека нет и не может быть друзей. – Голос Бааты был скорбен, но тверд. – Только хозяева, которым он продал себя и хочет продать Кагету, но, пока я жив и могу держать оружие, моя казария не станет гайифской провинцией!

– Сей гнев угоден Создателю, – очнувшийся Бонифаций поднял палец. – Воюй, муж благочестивый, и спасен будешь.

– Воистину, – небрежно подтвердил Ворон и возвел глаза к малиновкам. Дурному примеру тут же последовали Бакна с Бонифацием. Марсель уже разглядел потолок во всех подробностях и стал смотреть на казара. Казар восхищал.

– Создатель не оставит меня и Кагету, даже если от меня отвернутся те, кого я считал друзьями. – Голос Бааты едва заметно и очень мужественно дрогнул. – Я хочу лишь одного. Правды. Я благодарю регента Талига за откровенность и жду слова того, кто заменил мне отц... от владыки Бакрии.

– Воля Бакры непостижима. – Старик, добрая душа, в самом деле расстроился. – Мой сын счастлив со своей красивой женой. Ты – брат Этеры, но ты взял под свою руку зловредных седых кошек. Ты сказал, они будут далеко от нас. Я поверил. Теперь ты просишь нашей помощи. Ты ждешь, что мы нападем на твоего обидчика вместе с седыми. Я хочу тебе помочь, но такого не может быть.

– Значит, я остаюсь один. Отец был прав, когда говорил, что у Кагеты лишь два союзника – Создатель и сабля. Что ж, по крайней мере за сестру я спокоен... – Какой взгляд! Святой Андий и все птице-рыбо-дуры его, какой взгляд! Окажись тут принцесса Юлия, она б немедля бросила Луиджи, и фельпская угроза нависла бы над Еленой.

– Брат Этеры, – твердо сказал Бакна, – если тот, кого ты зовешь Создателем, тебе не поможет, мы примем тебя в том, в чем ты придешь, и дадим тебе жену, чтобы род твой не пресекся.

Лисенок медленно опустил голову, и Марсель рискнул. Пережевывать героическую жвачку в восемьдесят девятый раз не тянуло, а душа и отсутствующее пузо требовали чего-то дипломатичного. Конечно, все мог испортить Дьегаррон...

– Соберано, я понял! – провозгласил Валме по-кэналлийски и вызывающе понизил голос: – Из здешних малиновок и Лисенка выйдет недурной птице-лисо-умник.

– Хорхе, – не моргнув синим глазом, подхватил Ворон, – виконт намекает на герб Фельпа.

– Надо сказать, – сурово уточнил Марсель, – что никто из нас, включая маршала Савиньяка, не может понять, как покончить с его, то есть ее, девственностью.

– Я думаю, – негромко предположил Дьегаррон, – все дело в том, что эту фельпскую девушку никто по-настоящему не любил.

Марсель не подавился только чудом.

– Вы правы, маркиз, – спокойно перешел на талиг Ворон. – Наше затянувшееся отсутствие может обеспокоить дам. Они вообразят себе что-нибудь ужасное.

Алва поднялся, и Лисенок последовал его примеру. Внизу мало что изменилось. Разноцветные удодцы по-прежнему вовсю порхали. Этери чинно беседовала с супругом, Коннер пил с Шеманталями, Бадильо изнемогал в схватке с окружившими его кагетами. Только алатки не было видно нигде.

3

Наверное, она могла уйти или хотя бы попытаться. Опасным черный олларианец не казался, разве что признать его бредом, а себя свихнувшейся старухой. Вот это было бы по-настоящему страшно, куда страшней смерти, однако Матильда не сомневалась: она в здравом уме и растрепанных чувствах сидит на каменной скамье, а рядом торчит не пойми кто, дважды ее спасавший, а на третий раз попросивший об услуге, о чем она позорно забыла.

– Было восемь, стало семь, а теперь девять. – Когда-то ее высочество бубнила под нос названия рек и имена знаменитых витязей. – Не расплескать колодцы, встать там, где дóлжно... Кэртиана смотрит в Закат и ждет... Проклятие родилось из спасения... ничто не ушло до конца... Вроде помню, но не понимаю. Другие тоже не поймут.

– Должны понять. – Она видит олларианца, стену, звезды над головой, и они отливают красным. Раньше на небе была одна красная звезда – Фульгат, а теперь, выходит, все?

– Я вернусь к себе и все запишу. Пусть читают...

– Если вы сумеете это сделать, я уверую в чудеса. И в то, что тень живет без света, а смерть без жизни... Звезды не изменились, фокэа, не бойтесь. Этого не бойтесь.

– Чего мне бояться?.. Вы не знаете, что со львом?

– Вы умеете удивлять, а я умею не понимать... Просто не понимать чужих слов, как любой из вас. Что за лев? Зачем он вам?

– В Агарисе, на кладбище... Вы меня загнали на могилу Эсперадора, там был каменный лев... Потом он... Твою кавалерию, не знаете, и ладно!

– Знаю. Это не было сном, фокэа, и львом тоже не было. Туда приходили, пришли и в ту ночь. Вам просто повезло. И мне...

Да уж, что повезло, то повезло... Напоследок.

– Слышите, фокэа? Они идут. Я уйду – они станут видеть; вы скажете – они запомнят. Только не ждите, не слушайте, не отвечайте, пока не скажете все.

– Я, кажется, обещала!

Аспид не ответил – пропал, оставив темноту, в которой что-то запыхтело и затопало.

– Зверю цена жизнь, – да, именно так, – жизнь цена зверю, а смерть – цена зову...

– Вот ведь неразумная! Мало того, что смерть всуе поминаешь, так еще и на стену влезла, ровно не овца заблудшая, но ящерица! Слуг расшугала, Дьегаррона в печаль ввергла, маршал же в печали ослу подобен или, того хуже, медузе сопливой. А если б ты во тьме сей шею сломала?!

– Пошел вон! – с наслаждением прорычала ее высочество. Бонифаций явился удивительно вовремя: их никто не слышал, и епископа не было жаль, как Дьегаррона с его несчастной головой.

– Ну поори, поори... – Что-то более черное, чем сама тьма, тяжело плюхнулось рядом. – И кошка орет, а коту свое дело делать не мешает. Даровал вашей сестре Создатель голос, дабы истинные чувства скрывать и гордыню лелеять, ибо слабы вы...

– Хряк!..

Чего-чего, а скрывать свои чувства Матильда не пыталась. Не могла она их скрывать и не хотела. Женщина еще никогда и ни на кого так не орала. Все невысказанное, кое-как запитое, придушенное подушкой, рвалось наружу. Обвинения, упреки, обиды толкали друг друга, будто лезущие в ворота овцы, и отара эта была бесконечной и нелепой. Матильда охрипла, в горле пересохло, но она кричала и кричала, пока совсем рядом с неба что-то не обрушилось. Раздался клекочущий визг, захлопали мягкие крылья.

– Ладно уж, – пророкотало из тьмы. – Отпускаются сквернословице сей грехи ее, ибо не ведала она, что творила, когда по младости, когда по дурости, а когда от горя великого.

– Очумел? – почти миролюбиво прохрипела принцесса. Она уже вывалила все, что могла, и теперь внутри было пусто и странно спокойно. – Нужно мне отпущение твое... свинячье!

– Нужно, а то бы с чего ты исповедоваться во грехах удумала? Грехи тяжки, так и я тяжек, и ты не пушинка. Кони наши нас любят, а мы грехи свои любим и таскаем, пока с копыт не свалимся. Так не дам же я тебе того. И Дьегаррону не дам, не для его шеи ты камень и не для его спины ноша.

– А меня сюда не Дьегаррон притащил, а ты. Наврал и притащил... За каким котом свинячим? Лакать и без меня можно, хоть с кагетами, хоть с козлами. – Хотелось выпить – не вина и не касеры, простой воды. Болели ободранные ладони, и было страшно спускаться по крутым щербатым ступеням, очень страшно... – Переговоры, свидетель, война... Какая война? Бочке ясно, никто никуда не пойдет, а лето кончится, так и не пройдет... Горы.

– Вот ведь, – одобрил Бонифаций, – прокричалась и поумнела. Опять же, отпущение просветлению способствует. Только чист я пред тобою, как родник, и не было в словах моих лжи, как нет яда в вине и греха в радости. Быть от тебя пользе великой, если шею по дурости не сломаешь. Ну кто тебя на эту верхотуру затянул?

– Я устала, – вдруг призналась Матильда. – Устала и хочу воды, а потом спать... И оставь в покое Дьегаррона. Ну, возится он со мной, и что? Отвечает он за всех, кого ему подсунули, а я еще и принцесса, пусть и тухлая. Куда ему от такого счастья деваться? Он же мне в сыновья годится, холере старой...

– Да не он молод и не ты стара! Мякина у вас обоих в башке, вот в чем беда. Он тебя боится, ты себя боишься, это я никого не боюсь. Так что заживем душа в душу, когда драться не будем.

Она не поняла. Ослышалась. Спятила. Онемела.

– У нас сим делом король заправляет, – спокойно объяснил олларианец, – а нет, так регент или же Проэмперадор, так что дозволит и благословит. И нигде не сказано, что я сам не могу. Лекарь тут у нас был, ногу ему раздробило, не собрать. И что ты думаешь? Сам себе топором оттяпал. Некому было, а подыхать не хотел. Ну а я Создателя в наш с тобой союз втравлю, овца ты заблудшая...

4

Мистерия продолжалась. Лисенок со всей братской нежностью оберегал находящуюся в деликатном положении сестру от ужасов войны. Он ничего не сказал о гайифских солдатах в сердце Кагеты, за него это сделал запутавшийся в политической паутине сестрин свекор. Баата выдохнул: «Умоляю, молчите!», но старый бакран успел вывалить столько, что дальнейшее запирательство бедной Этери лишь повредило бы. Все начиналось сызнова. Марсель успел дважды пересчитать настенных удодов, но так и не понял, по какому принципу их разместили и почему одни были размером с Эвро, а другие с пол-Котика. Возможно, художник так представлял перспективу, а может, удоды символизировали казаронство, где размеры – ничто, а фанаберии – все. Марсель уже подумывал о том, чтобы вклиниться в утратившую первоначальную оживленность беседу и спросить, но тут Алва, смакуя вино, напомнил, что у Талига обязательства перед Бакрией, а не перед Кагетой, и что, вторгнись гайифцы в Бакрию, верный своим обязательствам Талиг...

Лисенок смекнул, Бакна и его сын нет. Раздались благодарности и уверения, принесли вина и фруктов, Этери положила точеную ручку на живот и удивилась, что все время забывает, что Бакрия – это не Кагета, а Кагета не Бакрия, ведь она словно бы и не покидала родного дома. Брат поцеловал пальчики сестры и сурово насупил соболиные брови. Рокэ полюбопытствовал, заключен ли между Бакрией и Кагетой договор, подобный бакрийско-талигойскому. Договор был, и если б на Бакрию кто-нибудь напал, Баата немедленно бросился бы в бой. Пусть его силы были несопоставимы с теми, которыми располагал Дьегаррон, но казария была ближе. Спина к спине родичи продержались бы до подхода варастийского корпуса. Дьегаррон, как всегда тихо, заметил, что готов к самому сложному маршу, но Паона вряд ли решится воевать одновременно с Талигом и морисками. Рокэ согласился, что последнее маловероятно и Бакрии этим летом ничего не грозит. Лисенок гордо и обреченно скрестил руки на груди, Этери подняла взволнованный дочерний взгляд на свекра, и тут вернулся Бонифаций, где-то добывший принцессу Матильду.

Алатка Марселю нравилась. Все еще красивая, чернобровая и пышногрудая, с коротко стриженными волосами, Матильда была немногим младше батюшки виконта, что не мешало глядеть на нее с удовольствием. Недурна была и сестрица Лисенка, но женщины, дарящие мужьям по наследнику в год, Валме пугали, даже если не втравливали родню в войны.

– А вот и мы! – возвестил святой отец. – Мы, сбросившие бремя минувших горестей и обретающие радость мирскую в предвкушении радости вечной. Да будет всем известно, что я перед лицом Создателя нашего назвал сию Матильду своей невестой, а она меня своим нареченным, что я и оглашаю и вопрошаю всех слышащих: ведомо ли вам нечто, делающее сей союз невозможным?

Кто-то, кажется Коннер, восхищенно присвистнул, кто-то уронил яблоко, или оно само свалилось с подноса от избытка чувств? Марсель впился глазами в невесту. Туфли ее высочества были в грязи, платье спереди подмокло, а нижняя оборка ободралась, но принцесса вряд ли это замечала. С такими лицами не оборки проверяют, а прыгают с мостов или убивают.

– Ну так что? – грозно пророкотал пастырь, сжимая руку невесты. – Скажет ли кто, что я не могу взять сию женщину в жены?

Тут, пожалуй, скажешь! Валме и прежде восхищался епископом, но на сей раз восхищение требовало выхода, и Марсель, обогнув остолбеневших бакранов, наклонился к Ворону.

– Кому-то все же придется петь, – шепнул виконт. Алва пожал плечами.

– Марш за розами! – шепотом же велел он. – Срезай всё, что выросло.

– Я хочу досмотреть, это же раз в жизни...

– За розами! – негромко повторил Ворон. Марсель кивнул и попятился, косясь на жениха и невесту. Бонифаций напоминал крайне серьезного быка, принцесса – только что откопанный антик. У самой двери пятящийся Валме налетел плечом на Дьегаррона и извинился. Маркиз не расслышал.

5

Этери что-то быстро вполголоса говорила. Матильда с трудом поняла, опустила глаза: туфли и подол в самом деле были в грязи, а юбка еще и оборвалась. Беды-то, какая невеста, такие и тряпки! Никто этого хряка не заставлял... Никто! Алатка дернула головой, будто норовистая кобыла, и вдруг поняла, что в самом деле выходит замуж. За толстого скота, на котором клейма ставить негде. Этот бред был почище любого сна, но она еще могла остановиться и остановить. Разогнать навалившихся с поздравлениями чужаков. Заорать, что она им не кляча, чтобы тащиться за всякими конокрадами... От нее отстанут, куда денутся, а вот куда денется она? К облезлому братцу, кинувшемуся писать нежные письма, когда мориски сожгли Агарис?

– Ваше высочество, здесь будет плохо слышно. Эти комнаты не для гитары, нужно подойти ближе.

Ближе? Не нужно ей ближе! Пусть поют что хотят. Твою кавалерию, это ведь...

Эй, неси скорей вина,

Гейя-гей,

Тосковать, дружок, не смей!

Пей до дна, пляши!

«Пей до дна, пляши!»... Толстые стены давят, глушат звуки, но не узнать невозможно. Она слушала гитару в Тронко, именно эту гитару, но там струны пели по-другому. И другое...

– Прошу извинить мое произношение... гица. И возможные ошибки.

– Твою кавалерию, здесь что, Сакаци?!

– В эту ночь – безусловно. Да станет она Соловьиной.

Соловьи поют, лету радуйся,

Ты целуй меня, целуй ласково!

Скрипки, те плачут, смеются, дерут душу, но это чужие слезы и чужой смех, а гитара бередит твое. То, что сам в себе не знаешь!

Скачет витязь по дороге,

А подружка уже ждет на пороге.

Соловьиные ночки, ночки Золотые... Костры, поцелуи, шалые глаза, шалые скрипки и рассвет... Как же она плясала в Сакаци... Вот под это самое и плясала.

Плещет речка под горою,

Твоя молодость еще, милая, с тобою...

Молодость. Хохочущая девчонка в красной юбке – Матишка. Не доплясала, не досмеялась, не дожила свое, сгинула в гнилом Агарисе, а теперь вернулась за собой-старухой. Стоит, смотрит в глаза, будто просит чего. Алые губы, алые бусы, навечно шестнадцатая осень. Хороша была Матишка, да нет ее больше, и как же жаль, ведь собственными руками...

– Сударыня, я всегда полагал, что нет ничего своевременней позднего брака. Вам следовало выйти замуж за кэналлийца, но тогда вы бы не смогли отдать руку его преосвященству, а он мой друг, так что в конечном итоге вы поступаете верно.

Обрывается песня, исчезает Матишка, гаснут сакацкие костры. Навеки гаснут. Матильда Алати выходит замуж за друга герцога Алва. Регента Талига. Братец от счастья подпрыгнет до потолка и пришлет еще сорок сундуков барахла. Родная кровь. Побитая молью дрянь! Вот сейчас бы и сказать им всем и убраться... Нет уж, милая, ничего ты не скажешь и никуда не уберешься! Кто гневил и Рассвет и Закат? Дескать, кончилась жизнь, не начавшись, дескать, зря уважали тебя и ублажали, а не хватали за шиворот и не волокли, ну так вот тебе хряк, которому начхать на твои вопли! Бери и живи.

Хорошо, она возьмет. А станет невмоготу, пистолеты Дьегаррон назад не отберет. Отправить постылого мужа в Закат – это так по-алатски. Только в семействе Мекчеи своих агарийских супругов прикончили аж три девицы. Три девицы и одна вдовица...

– Идемте, сударыня. Некоторые вещи лучше не откладывать. Особенно жизнь и, следовательно, свадьбы.

Матильда пошла, то есть ее повел откуда-то вынырнувший Лисенок. Красавчик старался. Она тоже – не укусить.

– ...такая неожиданность... домовая церковь нашего рода... с восторгом примет... счастье...

Счастье? Сколько было этого счастья в шестнадцать лет, когда она победила! Послала весь мир к кошкам и получила своего принца. Стройненького, беленького, красивенького... А он брыкался как мог. «Любовь изгнанника горька...», «Тебя проклянут родные...», «Ты сгоришь, как мотылек на огне...». Уж лучше бы сгорела, только не на чем, оказалось! Свечка из прогорклого сала даже не тлела – ее сгрызли мыши, а мотылек стал старой жабой... Свечки Агариса... Венчальные, погребальные, те, что вспыхивали одна за другой в день избрания Эсперадора... то ли сожженного заживо, то ли задохнувшегося в дыму...

– Не нужно свечей! – потребовала Матильда, прежде чем поняла, что делает.

– Их не будет, – пообещал кто-то... Ворон. – Твое преосвященство, веди ее в Рассветные Врата, а лучше неси. Пора кончать с ночью, гица. Открыть двери!

Ночи за дверьми уже не было. На зеленом шелке переливалась россыпь алмазов. Черные зубы гор вцепились в рассвет, но удержать его не могли.

– Твою кавалерию! – возопила Матильда, потому что ноги ее оказались в воздухе, а крепко и неудобно ухвативший женщину Бонифаций вывалился навстречу встающему дню в светлый холод. Где-то тут она ночью споткнулась, вывозилась в грязи, порвала платье, но грязь исчезла. Розы, расцветшие и расцветающие, устлали землю... Твою кавалерию, все это было для нее!

– Да будет тебе известно, овца ты заблудшая, – пропыхтел Бонифаций, – что земля с небесами и есть истинный храм, а мы пытаемся уподобиться Создателю, да не можем! Еретики, те в дури своей всех под крышу гонят, у нас же там служить дозволяется, где того душа требует.

– Ну и кому в такое утро нужен храм? – Шагавший вровень с епископом Алва усмехнулся. – Чтобы начать сначала, довольно роз и рассвета. Само собой, если вы в самом деле собрались начинать.

Приложения
Битва при ОР-ГАРОЛИС

22-й день Весенних Скал 400 года Круга Скал

Условные обозначения

1. Положение сторон перед началом сражения

2. Начало сражения – атака кавалерии Хейла

3. Кавалерия Хейла прекращает атаку и выходит из боя, атаку продолжает пехота Айхенвальда

4. Пехота Айхенвальда продолжает атаку основных сил Фридриха, кавалерия Хейла идет на помощь Фажетти, готовящемуся отразить атаку арьергарда противника

5. Отражение попытки дриксенского арьергарда прорваться на помощь главным силам

6. Отступление дриксенского арьергарда, поход кавалерии авангарда и его атака на правое крыло пехоты Айхенвальда, возвращение Хейла на помощь главным силам, пауза и сражение

7. Захват силами Фажетти дриксенского обоза, решающая атака талигойской армии, бегство принфа Фридриха и его армии

Краткая история народов, пришедших из Седых Земель

Общеизвестно, что предки нынешних бергеров, гаунау, дриксов и марагов (правомерно ли говорить о каданцах, флавионцах и ноймарах как о самостоятельных народах, вопрос дискуссионный) не являлись коренными обитателями Золотых Земель. «Северные варвары», как их называли в анаксианских хрониках, пришли из-за Полуночного моря, причем переселение это было отнюдь не одномоментным. В настоящее время тех, чьей прародиной считаются Седые Земли, принято относить к варитам, а уроженцев острова (по некоторым версиям, архипелага) Агмарен – к агмам, хотя деление это в большей мере продиктовано политикой, чем исторической наукой.

Древнейшие времена

Сведений о жизни варитов и агмов до переселения крайне мало, причем их источником являются записанные много позднее предания и легенды. Следует подчеркнуть, что в северных державах повсеместно используется эсператистский алфавит, пришедший на смену гальтарской письменности, с помощью которой были сделаны древнейшие надписи. Неизвестно ни единого случая употребления не золотоземельских алфавитов, из чего можно заключить, что до переселения ни вариты, ни агмы не имели собственной письменности, а отсутствие в сказаниях об оставленной родине упоминаний о государствах или хотя бы о крупных городах подводит к выводу, что таковых не имелось вовсе.

Косвенным подтверждением этого является отсутствие письменности и у более ранних седоземельских переселенцев, а именно у холтийцев, до сих пор довольствующихся устными преданиями, избегающих оседлой жизни и почитающих так называемых Духов Степи. Последнее стоит отметить особо, ибо логично предположить, что изначальные верования всех обитателей Седых Земель имели сходную природу, пусть и с поправками на природные условия и образ жизни.

Со временем дриксы, мараги и часть бергеров, по меткому выражению Франциска Великого, стали бóльшими эсператистами, нежели агарисский конклав, однако изначально варитские переселенцы отправляли собственные культы. В Гаунау и Бергмарк до сих пор параллельно с Создателем и эсператистскими/олларианскими святыми почитают так называемых старых богов (в Гаунау их еще именуют варитскими), чьи имена и число, однако, никогда не называются. Было ли так всегда, или же эти сведения оказались утрачены, неизвестно. С определенной уверенностью можно утверждать лишь то, что вариты предпочитали разговаривать с высшими силами под открытым небом и желательно в горах. В свое время эсператистская церковь попыталась эти «седоземельские суеверия» искоренить, но достигла успеха лишь в Дриксен. В Гаунау агарисские проповедники столкнулись со стойкой уверенностью местного населения, что Эсператия велит отречься от золотоземельских демонов, а про варитских богов ничего такого не говорит. В итоге конклав (за явной бесперспективностью силовых методов) принял негласное решение «варварских пережитков» не замечать.

В Торке мест для бесед с богами хватало, а вот новым обитателям золотоземельских равнин пришлось создавать рукотворные подобия холмов. На территории нынешней Дриксен и частично Талига до сих пор сохранились курганные кольца, по всем признакам некогда бывшие святилищами, однако суть проводившихся там обрядов забыта. Если взять за основу гаунасские и бергерские обычаи, суеверия и сказания, можно предположить, что в Седых Землях не было профессиональных жрецов, а служение богам условно делилось на два вида. Существовали общие, по большей части сезонные, празднества, сопровождаемые более или менее единообразными ритуалами, где главные роли отводились действующему правителю и его окружению. Помимо этого, к божествам обращались и по конкретным поводам, что также сопровождалось некими ритуалами, исключавшими, однако, кровавые жертвы.

Вариты и агмы избегали просить высшей помощи в начинаемом сообща деле, полагая это недостойным, но в случае успеха всегда выражали богам свою признательность, то есть устраивали пир с возлияниями. Чем масштабнее было достижение, тем дольше длилось празднование, а вот личные просьбы полагались делом сугубо интимным и исключали любое посредничество. Каждый мог воззвать к божеству, сопровождая это определенным зароком, подчас довольно своеобразным. «Оплата» за помощь производилась не авансом, а исключительно по факту получения желаемого результата, причем об успехе в большинстве случаев становилось широко известно, неудачи же по понятным причинам не афишировались.

Сопоставление сказок и легенд позволяет предположить, что имелось несколько способов отблагодарить богов, причем между сторонниками этих вариантов возникали разногласия вплоть до рукоприкладства. При этом общим во всех случаях было то, что за себя каждый платил сам, хотя в исключительных случаях долг перед высшими силами мог быть подхвачен другом или кровным родичем просившего. При условии, что поднята чужая ноша была сугубо добровольно.

Наиболее распространенными способами оплаты были сбрасывание в пропасть (глубокую воду) ценностей, временный или постоянный отказ от чего-то или же, наоборот, обязательство что-то исполнить. Иногда это приводило к любопытным коллизиям. Так, в гаунасской легенде повествуется о дочери некоего правителя, которая, прося за больного отца, дала клятву в случае его исцеления хранить девственность.

Отец поправился и решил выдать дочь замуж за союзника, в помощи которого крайне нуждался, но девушка, хоть и влюбилась в жениха с первого взгляда, отказала ему наотрез. Также влюбившийся жених в надежде завоевать сердце, как ему думалось, гордячки совершал подвиг за подвигом, но дева оставалась непреклонна. Отвергнутый влюбленный воззвал к богам и, видимо, был услышан, поскольку судьба привела его на берег реки, где красавица плакала и жаловалась на свою горькую долю. Поняв, в чем причина отказов, и возблагодарив высшие силы за помощь, жених разрешил проблему с помощью насилия, после чего супруги жили долго, счастливо и имели обильное потомство.

Еще одна сказка, имеющая две версии развязки при едином зачине, косвенно опровергает господствующее в Дриксен и Кадане мнение об изначальном единстве всех варитов, враждовавших исключительно с грабителями-агмами и холтийскими дикарями.

В одной деревне некогда жил глупец, который, однако, ставил себя очень высоко. Однажды он шел по горной тропе, по своему обыкновению рассуждая о собственном уме и чужой глупости. Задумавшись, он споткнулся и упал, а пока поднимался, на дорогу перед ним скатился огромный камень. Глупец счел, что боги таким образом подтвердили его избранность и скоро воспоследует великое откровение. В ожидании этого откровения глупец ходил к камню каждый день, но лето сменилось зимой, очень холодной и снежной. Все, кроме глупца, сидели по домам у теплых печей, но он упорно продолжал ходить к камню.

Далее история разделяется.

В Дриксен рассказывают о вдовой соседке глупца, которой очень хотелось замуж.

Зная, зачем сосед ходит к камню, женщина его опередила, спряталась в щели и, когда глупец появился, объявила ему «волю богов» – взять в жены первую встречную, дабы дать жизнь величайшему вождю. Глупец поверил и немедленно женился на якобы случайно оказавшейся у него на дороге обманщице. От этого союза родилось восемь дочерей, однако глупец не унимался и настолько надоел жене, что она однажды ушла в лес, где согрешила с медведем. Когда у нее родился сын с медвежьей головой, глупец возликовал, ибо счел это знаком избранности. Счастливый «отец» изводил своими восторгами всю деревню, в конце концов соседи не выдержали и прогнали его со всем семейством прочь. Глупец и тогда не успокоился, продолжая донимать всех, кого встречал по пути, но не находил понимания. Так продолжалось, пока он не добрался до гаунасской деревни, в которой обитали еще большие глупцы. Они поверили говорливому пришельцу и сделали полузверя своим правителем.

Любопытно, что гаунау, даже приняв эсператизм, не отрицают, что прародителем королевской династии был могучий воин с медвежьей головой, но считают его не полузверем, а одним из старых богов. Более того, некоторые наблюдения за повседневными привычками и обычаями гаунау позволяют предположить наличие у них и поныне существующего культа бога (предка) медведя. При этом в Гаунау в ходу свой вариант истории про глупца.

Своими зимними походами к камню глупец одновременно вывел из себя и разжалобил бабушку богов, которая велела ему надеть теплую шапку, идти, откуда пришел, и вести себя как положено. Глупец понял все на свой лад, решив, что ему приказано идти к людям и именем богов велеть им всегда ходить с покрытой головой. Он вернулся в свою деревню и принялся всех донимать. Зимой его просто не слушали, а летом побили и прогнали прочь, велев не возвращаться. Глупец пошел куда глаза глядят и к осени добрался до земель дриксов, которым и принялся проповедовать. Дриксы же оказались настолько глупы, что стали его слушать и, в конце концов, сделали своим королем, шапки же стали носить и зимой, и летом.

Эта на первый взгляд забавная история вкупе с заметными языковыми расхождениями между дриксами, марагами и гаунау наталкивает на мысль, что предки этих народов не только принадлежали к разным племенам, но и обитали в разных местах. При этом бергеры говорят на языке, достаточно близком к гаунау. Мало того, у этих двух народов налицо очевидное сходство во внешности и ряде обычаев. Все вышеперечисленное натолкнуло путешествовавшего по северу Золотых Земель адепта ордена Знания Ксенофонта Мирикийского на мысль о том, что в действительности вариты-гаунау и агмы-бергеры некогда были единым народом и разделились относительно недавно.

Дополнительным аргументом в пользу этой гипотезы является тот факт, что племена холтийцев при переселении воспользовались перешейком, некогда соединявшим Золотые Земли с Седыми и затем ушедшим под воду. Ксенофонт допустил, что легендарный Агмарен прежде являлся полуостровом наподобие Кэналлийского, но когда уровень Полуночного моря поднялся, прибрежные низменности оказались под водой, а возвышенности стали островом или же группой островов. Исчезновение пригодных для земледелия и выпаса скота угодий вынудило население заняться морскими промыслами. Увы, наиболее прибыльными из них оказались прибрежное пиратство и набеги на бывших соплеменников, у которых имелось в достатке плодородных земель и, соответственно, пищи. Наложившись на обычай кровной мести, подобное состояние дел породило непримиримую вражду, причем обе стороны конфликта предпочли вычеркнуть общее прошлое из памяти.

Новых островитян стали называть агмами по имени их острова. Не исключено, впрочем, что все было ровно наоборот, и это Агмарен, еще будучи полуостровом, получил свое название по имени обитавшего на нем племени. Затем остававшиеся на «большой земле» агмы отказались от ставшего им ненавистным имени, заменив его на «гаунау» (происхождение и значение данного слова, к сожалению, неизвестно) и начали относить себя к варитам.

В любом случае, говорить о едином седоземельском государстве явно не приходится. Будь иначе, до нас дошли бы, самое малое, его название и имена правителей, однако более или менее известен лишь некий Торстен. В Дриксен принято считать его «вождем всех варитов» и предком наиболее значимых в нынешней кесарии фамилий, однако это утверждение не выдерживает критики. Несомненно, Торстен возглавил одну из крупных переселенческих волн, но она, и это совершенно очевидно, не являлась ни первой, ни последней.

Переселение в Золотые Земли

Не вызывает сомнения, что переселение седоземельцев в Золотые Земли было вынужденным: на обитаемые места стали наступать ледники, постепенно делая их малопригодными для жизни. Все источники сходятся на том, что агмы покинули свою историческую родину прежде варитов, но заметно позднее холтийцев. Последние, судя по всему, оставили Седые Земли еще до наступления ледников, и их исход являл собой беспорядочное бегство, спровоцированное неожиданной катастрофой, как-то связанной с наступлением моря на сушу (версия с приходом гигантских приливных волн приходит тут на ум первой, однако не сохранилось никаких сведений, способных подтвердить или же опровергнуть ее). В отличие от холтийцев, агмы не снялись с места в одночасье, но пришли к решению оставить покрывающийся льдами остров после серьезных раздумий и к переселению тщательно подготовились. Изначально они предполагали перебраться через пролив на седоземельский материк, но бывшие соплеменники, а ныне кровные враги этому решительно воспрепятствовали.

Потерпев неудачу, агмы продолжили путешествие вдоль южного побережья Седых Земель, предприняв еще несколько безуспешных попыток высадки, после чего, наконец, решились пересечь море. Ряд признаков указывает на то, что переселенцы обосновались на территории нынешнего Флавиона. В те времена Золотую анаксию происходящее за Торским хребтом не занимало, а нынешние Ноймаринен и Северный Надор по причине достаточно сурового климата были практически безлюдными, соответственно, появление седоземельцев для Гальтар еще долго оставалось тайной.

Следующими в Золотые Земли переселились мараги. Это относительно небольшое и по седоземельским меркам мирное племя занималось разведением молочного скота, и когда затяжные зимы стали сводить на нет и без того небогатые урожаи, оказалось в тяжелейшем положении. Не столько из-за холодов (скот их выдерживал, добывая траву из-под участившегося снега), сколько из-за того, что соседи-вариты стали решать собственные продовольственные проблемы за счет обильных марагских стад. Для марагов подобные налеты и гибель их драгоценных и, очевидно, почитаемых коров были не только уроном, но и святотатством. Вероятно, мараги пытались давать отпор (что превращало их в глазах голодающих соседей в злейших врагов), но не совладав с более многочисленными варитами, в конце концов решились на бросок через море. Каким-то образом им удалось переправить достаточное количество племенного скота, но как именно это было сделано, история умалчивает. Возможно, они уже имели некоторый опыт местных каботажных перевозок, что им и помогло.

Высадившись на северо-западной оконечности Золотых Земель (ныне территория кесарии Дриксен), мараги стали продвигаться вглубь материка и довольно быстро столкнулись с золотоанаксианцами.

Первое упоминание об этом событии относится к царствованию Эодани Разноглазого (конец среднегальтарского периода). Наместник Запада Балтасар Пенья сообщал в Гальтары, что в среднем течении Эйны (тогда Энариона) появились люди, говорящие на непонятном языке и носящие странное платье.

Пенья сперва по собственной инициативе, а затем и по указанию анакса вступил с пришельцами в переговоры. Вверенная ему провинция была относительно малонаселенной и по причине отсутствия врагов практически беззащитной, но чужаки не выказывали враждебных намерений. В итоге была достигнута договоренность с марагскими старейшинами. Переселенцы признавали себя подданными анаксии и получали шестнадцать лет на обустройство, по истечении которых начинали выплачивать не слишком обременительный налог. Анаксия же в лице наместника оказывала новым подданным посильную помощь при налаживании жизни и следила за добросовестностью торговых сделок, совершаемых между марагами и анаксианцами, не вмешиваясь при этом в их внутренние дела. В дальнейшем после начала Северных войн этот договор дал марагам возможность отойти глубже на земли анаксии.

Из донесений Пеньи известно, что свое тогда еще недавнее прошлое мараги старательно предавали забвению; они даже не обращались к седоземельским богам, полагая, что те остались за морем. Почитать Абвениев переселенцы также отказались, не видя смысла в восхвалении тех, кто ушел, однако признали священными ряд обладающих особыми свойствами мест. Порой эти места совпадали с абвениатскими святилищами, и тогда мараги охотно принимали участие в абвениатских ритуалах.

Наследственных правителей мараги не имели. Ежегодно отцы семейств в каждом поселении избирали пятерых «старших», из которых трое становились судьями, разбиравшими спорные вопросы, один занимался текущими делами и еще один должен был готовить поселение к возможным неприятным неожиданностям. Любопытно, что слово «старший» могло относиться и к сравнительно молодым людям, буде они обладали необходимыми качествами: претендентом на выборную должность мог стать всякий, у кого уже росли усы. Хотя, конечно, в большинстве случаев на выборные должности (а на судейские места практически всегда) избирались люди в годах, обладавшие богатым жизненным опытом.

Говоря о марагах, нельзя не упомянуть легенду о появлении Добра и Зла, записанную одним из помощников Пеньи.

Некогда мир был пуст и не имел смысла, хоть и были в нем горы, леса, луга и реки, но затем богам наскучила пустота, и из леса на луг вышла благословенная корова. Она поглощала траву, и ее вымя полнилось Добром, но при этом из нее выходило Зло. Ни первое, ни второе не были вечными, но Зло умножалось ежедневно, а Добро еще требовалось выдоить, что получалось не всегда и не у всех, а потому вступивших во Зло всегда было больше, чем отведавших Добра. С тех пор и поныне найти Зло легче всего, стремясь к Добру, а уклоняясь от Зла, ты отдаляешься и от Добра.

Этот сюжет, став известен в Гальтарах, лег в основу значительного числа сатир, породив расхожее выражение «погрязнуть во зле», однако вернемся в Седые Земли.

Не подлежит сомнению, что усиливающееся похолодание вынудило их обитателей искать спасение за морем, и в первой четверти позднегальтарского периода материк, по всей видимости, обезлюдел полностью. Достоверных источников, описывающих эти события, однако, не сохранилось, и вряд ли таковые имелись вообще. В уцелевших гальтарских хрониках подробно рассказывается о так называемых Северных войнах, разгоревшихся между северными варварами с одной стороны и Золотой анаксией с другой, но не о том, что им предшествовало. После торжества эсператизма и распада Золотой империи все сведения о переселении варитов черпались из жития святого Торстена, в свою очередь основанного на «Саге о Торстене», жизнеописании легендарного короля, якобы сперва объединившего под своим скипетром всех варитов, а затем приведшего их в Золотые Земли.

Согласно этой версии вариты высадились на территории нынешней Гаунау и были встречены успевшими укрепиться и умножиться агмами, которые не только не пожелали протянуть руку помощи несчастным беженцам, но и попытались их истребить. Завязалась кровопролитная война, в результате которой агмов удалось оттеснить от побережья. Тогда агмы сговорились с гальтарскими абвениатами. Совместными усилиями они попытались уничтожить варитов, одновременно ударив по переселенцам с двух сторон из нынешних Дриксен и Каданы. Праведному Торстену с помощью Создателя удалось отбросить языческие орды за Торский хребет и создать единое северное королевство, после его смерти распавшееся.

Единственными из северян, кто во времена эсператистского диктата придерживался иной точки зрения, были гаунау, в чьих сагах утверждалось, что они осуществили высадку и вступили в войну с агмами самостоятельно. Следующим усомнившимся стал Франциск Великий, приказавший сверить житие Торстена с анаксианскими хрониками. Это работа была исполнена оставшимся в Талиге адептом ордена Знания Диамнидом, который доказал, что Торстен физически не мог совершить все приписываемые ему деяния, поскольку некоторые упоминаемые в житии события разделяет более двух сотен лет. Настораживали и выявленные Диамнидом в жизнеописании Праведного Торстена многочисленные совпадения как с биографиями гальтарских анаксов и полководцев, так и с сюжетами ряда позднегальтарских трагедий.

В середине последнего Круга Скал даже дриксенские сьентифики признали, что некоторые эпизоды были вписаны в «Сагу о Торстене» задним числом, что, однако, не должно умалять значения этого источника, поскольку ход событий в нем отображен в целом верно; большинство же дриксов в правдивости «Саги» не сомневается. Долголетие Торстена они приписывают его избранности, приводя в пример святого Адриана, однако эта аналогия некорректна. Основные вехи биографии Адриана (в миру Чезаре Марикьяре) подтверждаются множеством современных ему источников, он не был женат, не имел наследников, практически не менялся с годами и бесследно и неожиданно исчез из своей кельи. Торстен же умер на глазах семьи и приближенных после изнурительной болезни, и ему наследовал едва вступивший в пору зрелости сын, а не отдаленный потомок, как было бы, проживи «вождь всех варитов» более двухсот лет

Очевидные противоречия эсператистско-дриксенской версии привели к тому, что после ослабления религиозной удавки проблемой переселения варитов независимо друг от друга занялся целый ряд историков.

Совместное изучение всех имеющихся источников позволило выдвинуть и обосновать несколько гипотез, наименее противоречивая из которых состоит в том, что через несколько десятков лет после марагов в том же месте высадилось значительное количество варитов. Вероятно, их предводитель носил имя Торстен и ему в самом деле удалось объединить несколько племен. Разночтения начинаются, когда речь заходит о причинах переселения.

Сопоставление позднейших анаксианских хроник и прочих уцелевших документов убедительно показывает, что к моменту заключения союза между Золотой империей и вытесненными в Торку агмами Северные войны, начавшиеся со стычек между возобновившими еще седоземельскую вражду марагами и варитами, велись на памяти уже нескольких поколений. Гаунасские же саги утверждают, что противостояние с агмами началось сразу же после высадки на побережье Золотых Земель. Но в таком случае получается, что будущие гаунау обрели новую родину заметно позднее варитов Торстена, успевших, как мы видим, к этому времени не только освоиться, но и втянуться в войны с марагами и поддержавшей их и анаксией. Если это так, то две переселенческие волны разделены значительным временным промежутком, причем первым с места двинулся Торстен, но почему? В равной степени вероятным представляется как то, что вождь, проявив дальновидность, опередил возможных конкурентов и успел занять лучшие земли, так и то, что его племя (или объединенные им племена) было вынуждено отступить за море под давлением более сильных соседей, как это некогда произошло с марагами.

В «Саге» есть эпизод, повествующий о неудачной попытке захвата агмами свежепостроенного варитами города и о последовательных поединках Торстена во время штурма с шестью агмскими вождями. Однако появление на крайнем западе Золотых Земель агмов, успешно обосновавшихся к тому времени значительно дальше к востоку, представляется весьма сомнительным. Куда логичней в роли агрессора выглядят будущие гаунау, которые также были вынуждены оставить замерзающий континент. В этом случае попытка захвата готового поселения выглядит естественной, но успевшие укрепиться на новом месте вариты сумели отогнать пришельцев; те пошли дальше вдоль берега на восток и в итоге ввязались в войну с агмами. Наличие же у пришельцев аж шести вождей, что категорически противоречит обычному для северян принципу единоначалия, легко объясняется тем, что на самом деле было шесть разделенных во времени нападений и, соответственно, несколько переселенческих волн.

На это же указывают и несоответствия в возрасте погибших родственников и соратников Торстена, перечисляемых в «Саге». В частности, в бою доблестно пали, сразив множество врагов, дравшиеся в первых рядах первенец вождя и последний из его дядьев. Торстен женился, перевалив тридцатилетний рубеж, а бывший сперва наставником будущего вождя, а затем его соратником и советником дядя «видел на двадцать семь весен больше». Разница в возрасте между ним и сыном Торстена составляет около шестидесяти лет, соответственно, когда младший стал воином, возраст старшего приближался самое малое к восьмидесяти, однако если речь идет о двух разных эпизодах, все становится на свои места. Подобные несоответствия относятся и к другим персонажам, подтверждая предположение об объединении авторами «Саги» нескольких событий в одно.

Подводя итоги, можно сказать, что переселение седоземельцев было постепенным и заняло, если считать первыми переселенцами агмов, несколько веков. Переселение сопровождалось интенсивными вооруженными конфликтами как в покидаемых Седых Землях, так и на новой родине, причем говорить о варитах как о едином народе не приходится. При этом можно уверенно выделить две группы племен, первые из которых обосновались на территории нынешней Дриксен, а вторые осели в нынешней Гаунау, далее для удобства будем их называть дриксами и гаунау. Возможно, среди переселенцев были и другие племена, но все они, за исключением марагов, впоследствии растворились среди более крупных и потеряли свою идентичность.

Обретение государственности

Так называемые Северные войны служили и служат неиссякаемым источником вдохновения для сочинителей, композиторов и художников, однако с точки зрения политики и развития военного искусства их значимость не так уж и велика. Причиной распространения седоземельских переселенцев являлась не столько их сила и выдающиеся качества вождей, сколько постепенно ускорявшийся упадок сперва Золотой анаксии, а затем и Золотой империи. Противостояние с Саймурским царством и необходимость давать отпор южным сепаратистам вкупе с огромными расстояниями и относительной малонаселенностью северных территорий не позволили анаксам решить новую проблему радикально и сразу. Освоив пустующие земли на побережье, пришельцы стали продвигаться дальше, пока не остановились на естественных рубежах (Торский хребет и северный Энарион с притоками), на долгое время ставших негласной границей между золотоземельцами и пришлыми варварами.

В анаксии/империи затяжной конфликт и необходимость держать на северных рубежах хоть и недостаточный для наступательной войны, но все-таки многочисленный воинский контингент способствовали заселению прежде практически необитаемых южных предгорий Торки, а таланты и инициативность ряда наместников и военачальников, наиболее известным из которых является Манлий Ферра, компенсировали ограниченность ресурсов. Процессы же, происходившие по ту сторону Торского хребта, были куда разнообразней.

Уже неоднократно упомянутая «Сага о Торстене» завершается сетованиями на случившийся после смерти вождя распад великой варитской державы, однако подобного государственного образования никогда не существовало. Легенда о нем возникла в позднейшие времена, причем создатели ее явно взяли за образец Золотую анаксию. В действительности же на северо-западе Золотых Земель возникли относительно небольшие и нестабильные баронства, которые постоянно выясняли отношения между собой, заключали временные союзы, порой объединялись под началом особо удачливого правителя в более крупные образования, но после его смерти вновь распадались. Об этом свидетельствуют как дриксенские сказания, так и анаксианские и имперские, а позднее эсператистские хроники и иные документы, среди которых немалое место занимают доклады должностных лиц, сообщавших в столицу о варварских предводителях, изъявивших желание перейти на сторону Гальтар, а также донесения лазутчиков.

Следует отметить, что различия между дриксами и гаунау со временем становились все более ощутимыми. Торский хребет с отрогами являл собой естественную границу, отделившую гаунау как от золотоземельцев, так и от варитов, однако совсем рядом, по эту же сторону гор, обосновались кровные враги-агмы, с которыми шла непрекращающаяся война. К тому же новая родина гаунау оказалась достаточно суровой, а морское побережье за Флавионом отнюдь не изобиловало удобными бухтами, те же немногие, что все же имелись, зимой замерзали. Все вместе способствовало сплачиванию перед лицом врага, общей замкнутости и приверженности старым седоземельским традициям и верованиям. Неудивительно, что в таких условиях различия между отдельными племенами гаунау быстро стерлись, зато начало формироваться милитаризированное государство, в котором превыше всего ценились воинские доблести.

Гаунау отвернулись от бесполезного и недружелюбного моря и занялись освоением новых угодий, то есть войной с агмами, которых медленно, но неуклонно оттесняли к горам. Новым обитателям Золотых Земель посчастливилось захватить месторождения качественного железа и олова, но главной удачей стало обнаружение крахмальной репы, которая успешно росла на местных почвах и давала хороший урожай. Новое государство крепло, обретая характерные черты «варварского королевства». Разумеется, все это сопровождалось борьбой за власть внутри военной верхушки, но до серьезной смуты не доходило. Проигравшие, если им удавалось сохранить жизнь, уходили либо на восток в будущую Кадану, либо, если получалось договориться, к врагам-агмам, среди которых и растворялись.

А вот дела агмов шли все хуже. Если изначально они почти сбросили врагов в море, то через одно-два поколения ситуация изменилась радикально. Гаунау давили числом (что является весомым доводом в пользу того, что переселенческих волн было несколько), агмы же по мере их вытеснения с равнин в предгорья, начинали испытывать все большие трудности с продовольствием. Торка, к которой их прижимали, была созданной самой природой крепостью и изобиловала рудами, но не сельскохозяйственными угодьями. Относительно плодородных долин и горных лугов для того, чтобы прокормить переселенцев, не хватало, и перед вождями агмов встал непростой выбор. Они могли сложить оружие и сдаться на милость извечных врагов, перейти горы и попробовать силой закрепиться на анаксианских землях или же договориться с золотоземельцами.

В сложном положении находилась и Золотая империя, недавно пережившая сильнейшее потрясение. Принявшему титул Императора Эрнани и его окружению приходилось одновременно вести войну с саймурами, сдерживать гайифских сепаратистов, бороться с изменой внутри государства и отбивать всё учащающиеся набеги северных варваров. В Дриксен принято считать, что причиной не прекращающихся столетиями войн с Талигом стал заключенный империей при Эрнани Святом союз с агмами, но последовательность событий эту версию полностью опровергает.

В самом начале новой (кабитэльской) эпохи пять сформировавшихся на юго-востоке будущей кесарии баронств объединились в некое подобие королевства, а несколько лет спустя заключили военный союз с гаунасскими соседями, отвлекшимися по такому случаю от практически завершенной войны с агмами. Объединенные варвары захватили нынешний Ноймарский перевал и прорвались на территорию Золотой империи. Агрессора удалось разбить и отбросить назад, за перевал, но стало очевидно, что через несколько лет нашествие повторится. Еще одну полноценную войну империя могла просто не выдержать, а потеря предгорий Торки поставила бы отказавшегося от абвениатства, а вместе с ним и от мистической силы Раканов Эрнани в крайне затруднительное положение.

Обеспокоенный император поручил своему сподвижнику Манлию Ферре вступить в переговоры с враждебными как гаунау, так и дриксам агмами и предложить им союз на условиях, сходных с теми, что некогда были приняты марагами. Чтобы сделать варварских вождей сговорчивее, из казны была выделена немалая сумма, однако Ферра обошелся без подкупа. Точно в полдень первого дня Летних Скал 20 года Круга Волн новой эпохи у текущей воды был заключен договор, которому предстояло пережить века. Агмы становились не подданными Золотой империи, но союзниками, которые принимают на себя защиту северных рубежей империи. В ответ император в лице своего наместника брал на себя обязательство снабжать «Новый Агмарен» (имя, под которым будущая Бергмарк известна в хрониках Золотой империи) всем, в чем он нуждался.

В выигрыше оказались обе стороны. Обеспеченные оружием и продовольствием агмы в течение нескольких лет остановили натиск гаунау и начали строить собственное государство, сочетающее старые, еще седоземельские традиции с имперскими, пусть и подгоняемыми под местные особенности.

Непрямым последствием заключенного Феррой договора стало формирование еще двух до поры до времени не обособившихся образований. Остановив гаунау и укрепившись на горных перевалах, агмы высвободили значительное количество воителей, которые с разрешения старейшин приняли участие в войне, что вел с восточными дриксами Манлий Ферра. Это способствовало ускоренному проникновению в Новый Агмарен имперского языка и обычаев, но главным стало заключение многочисленных смешанных браков. Имперские воины обретали среди агмов сперва друзей и побратимов, а потом и жен – найти на севере невесту-соплеменницу было непросто, а у веками воюющих агмов имелся ощутимый переизбыток женского населения. Ферра, волей императора Анэсти Гранита получивший в потомственное владение территорию нынешней Ноймаринен, выделял подобным семьям наделы, и южные предгорья Торки успешно заселялись.

Аналогичные, хоть и более хаотичные процессы происходили и на территории нынешней Каданы, где веками находили приют как гаунасские беглецы, так и агмы и золотоземельцы, по тем или иным причинам желающие порвать с прошлым. Население, поначалу малочисленное, увеличивалось по мере роста внутренних проблем Золотой империи и усиления в Гаунау династии Бербрудеров, сперва верховных военных вождей, а затем наследственных правителей.

Если в Новом Агмарене и Гаунау постепенно складывались наследственные монархии, пусть и сохранявшие специфические варварские черты, то более обширная и обладающая относительно мягким климатом Дриксен оставалась раздробленной еще очень долго. Со временем на ее территории сформировалось около двух десятков небольших более или менее стабильных государств, однако все попытки отдельных вождей объединить их оканчивались ничем. Южные баронства периодически заключали кратковременные союзы с целью очередного набега на имперские окраины, уделяя особое «внимание» марагам, северные выясняли отношения между собой, но междоусобица к роковым последствиям не приводила. Население множилось, ремесла и мореплавание развивались, а соседство с крупной и более цивилизованной державой ожидаемо привело к тому, что местная знать начала массово перенимать золотоземельские обычаи. Это, однако, не касалось абвениатства, постулировавшего избранность владыки-Ракана и эориев, что унижало достоинство седоземельцев.

Северяне поклонялись своим богам до появления эсператистских проповедников, не просто утверждавших равенство всех в глазах Создателя, но объявлявших эориев демонскими отродьями, что превращало набеги на империю в богоугодное дело. Новая религия пришлась по душе и марагам, хотя принятие эсператизма никак не повлияло ни на их дружеские чувства к империи, ни на враждебность к дриксам.

Неожиданным следствием этой вражды стало то, что за время противостояния с объединяющимися баронствами мараги пришли к твердому убеждению: они не вариты, а агмы. И хотя объективные данные свидетельствуют об обратном, пребывая на территории марагов, вслух этого лучше не произносить.

Ситуация оставалась более или менее стабильной до распада Золотой империи и фактической капитуляции Лорио Слабого перед эсператистской церковью и бывшими подданными, а ныне суверенными монархиями юга. Основные события происходили в центре страны и на побережье Померанцевого моря, но по понятным причинам не смог остаться в стороне и север.

Первыми от съежившейся до королевства империи отделились объявившие себя суверенами потомки Манлия Ферры. Они приняли имя герцогов Ноймаринен и немедленно подтвердили свой союз с Новым Агмареном, который к тому времени уже именовал себя Горной Маркой (Бергмарк). Ноймаринен и Бергмарк отказались исполнять требования Агариса и подтвердили верность эдикту Эрнани Святого, в котором эсператизм признавался всего лишь равным абвениатству. Разумеется, не могло быть и речи о выдаче укрывшихся в Торке «демонопочитателей», среди которых оказалось немало людей с боевым опытом. Попытки оказать на Ноймаринен и Бергмарк давление успехом не увенчались. Защищенные горами и усиленные готовыми сражаться до конца абвениатами Ноймаринен и Бергмарк были грозными противниками для любой армии, и их оставили в покое, занявшись обустройством собственных дел.

Примерно так же обстояли дела и на западе. Мараги намеревались поддерживать императора до конца, но когда Лорио Слабый снял императорскую корону и встал на колени перед Эсперадором, сочли свой долг исполненным. Будучи эсператистами, они были готовы внять голосу церкви и принять ее волю, но смутно представлявший отношения между бывшими седоземельцами конклав решил передать земли марагов дриксам заодно с рядом других северо-западных провинций бывшей империи. В ответ возмущенные марагские «старшие» по совету одного из оставивших Лорио военачальников объявили о создании Марагоны – герцогства, в которое помимо традиционных марагских земель вошла часть западной Придды. В известной степени повторилась ситуация с Бергмарк и Ноймаринен.

Подавить сопротивление марагов могла лишь достаточно сильная армия, но покорной воле конклава бывшей метрополии таковой не оставили, а оспаривавшие друг у друга первенство дриксенские баронства не сочли возможным отвлекаться от столь важного и перспективного занятия. Когда спустя несколько лет дриксы все же выяснили, кто главнее, и даже договорились о военном союзе, окрепшая и усиленная беглецами-абвениатами Марагона смогла дать им отпор. Примерно в то же время в Агарисе пришли к выводу, что способствовать созданию единого северного государства церкви невыгодно, а затем случилось морисское нашествие. В итоге Марагона просуществовала до конца Двадцатилетней войны, когда герцогство после пресечения правящей династии оказалось разделено между Талигом и Дриксен.

Пока дриксенские баронства не объединились в первую кесарию, наиболее сильным северным государством являлась Гаунау. Несмотря на формальное принятие эсператизма, держава Бербрудеров по своей сути оставалась варварским королевством, где чтили седоземельских богов и не желали прислушиваться к чужому мнению. Это беспокоило как эсператистскую церковь, так и Гайифу, после распада Золотой империи задававшую тон в Золотых Землях. В итоге был избран весьма своеобразный способ ослабления Гаунау. Путем неких дипломатических маневров было подстроено присоединение к ней чуждых по духу эсператистских территорий, а именно талигойской Каданы, чье население составляли как золотоземельцы, так и потомки по тем или иным причинам не ужившихся с соплеменниками агмов и гаунау.

Талигойя была вынуждена смириться с потерей очередной провинции, однако хитроумный замысел удался не вполне: Кадана и Гаунау так и не стали по-настоящему единым целым, а после Двадцатилетней войны этот союз распался.

Характерно, что новорожденное каданское государство не пожелало считать себя наследником сборной толпы переселенцев разной степени доблестности и сомнительности, и в нем по инициативе правящих кругов возникла легенда о племени каднов, населявшем еще Седые Земли, которое, перебравшись через море, и основало Кадану, проявив гостеприимство к не столь везучим соседям. Похожие разговоры регулярно (и, возможно, не без посторонней помощи) возникали и в герцогстве Ноймаринен, но потомки Манлия Ферры не желали отрекаться от своего происхождения, и это заканчивалось ничем.

Собственно, обособлением Каданы и разделом Марагоны завершается формирование текущей конфигурации северных государств, а будет ли она изменяться далее, пока что скрыто в тумане будущего.

Хронология предыдущих книг

Примечания

Прочесть упомянутую тетрадь можно в четвертом томе переиздания цикла «Отблески Этерны» («Зимний Излом»), Эксмо, 2023.

Начальник Королевской школы оруженосцев официально именуется капитаном Лаик вне зависимости от воинского звания, которое он имеет (если имеет).

Поскольку данная публикация носит популярный характер, не поддающиеся расшифровке фрагменты рукописи опущены, равно как и многочисленные и во многом повторяющие друг друга пространные рассуждения на философские, политические и литературные темы. Все лакуны в публикуемом тексте помечены звездочками.

Согласно изданной в Паоне «Истории Агарийской армии», причиной разгрома уэртской армии у Малой Ивиглы неожиданно вышедшими к ней в тыл повстанцами Балинта Мекчеи стало предательство. Некто, вошедший в историю как лесничий Парамон, прельстившись золотом, которым снабдил Балинта Алонсо Алва, показал алатам обходную дорогу через считавшийся непроходимым горный лес. Будучи арестован, Парамон полностью сознался в своем преступлении и был казнен. Алатские источники, однако, утверждают, что подкупа не было, и Балинт с помощью Создателя отыскал дорогу сам.

Перевод с талиг Александра Куцаева.

«Семерка Мечей»– младший аркан Таро. Карта крайне неоднозначна. Толковать ее следует лишь в комплексе с другими картами расклада, но даже в этом случае возможность ошибки крайне велика. Некоторые вероятные толкования в прямом положении – обман, хитрость, поиски обходного пути, попытки любой ценой избежать ответственности, уклониться от столкновения лицом к лицу. В перевернутом положении (ПК) среди прочего может указывать на разоблачение обмана и на то, что прошлые деяния не были ни этичными, ни разумными, ни своевременными.

Высший аркан Таро «Башня» (La Maison Diev) символизирует стремительный конец существующей ситуации под влиянием внешних сил и осознание этого, приходящее через озарение. Рядом с хорошими картами «Башня» означает разрушение отжившего, его невозвратность, окончание черной полосы в жизни, избавление от тяжкого груза, но при неудачном раскладе предвещает потерю счастья, хаос, утрату стабильности и безопасности. Перевернутая карта (ПК) указывает на зависимость от существующих обстоятельств, ограниченность возможностей. Человек вынужденно идет старой дорогой, будучи не в силах ничего изменить.

Высший аркан Таро «Алхимия» / «Воздержание» / «Умеренность» (La Temperance) предвещает удачу в предприятиях, успех которых зависит от сложной взаимосвязи множества различных факторов. Карта символизирует обновление душевных и физических сил, соединение творческого и рассудочного, осмотрительность, необходимость отыскать золотую середину. Это стабилизация в делах, успех, избавление от лишних эмоций, спокойствие и равновесие во взглядах, раздумья и, как следствие, выход на путь правильных решений и поступков. Выпадая после плохой, карта указывает на то, что в борьбе с неприятностями вас ждет победа, добивайтесь ее кропотливо и неуклонно. «Алхимия» напоминает о необходимости гармонии между материальной и духовной составляющими и о том, что ко всему нужно относиться с выдержкой и терпением, но слишком глубоко уходить в себя при этом не следует. ПК: неправильный подход к жизни и окружающим, чрезмерная вспыльчивость, непредсказуемость, неразумные поступки, отвлечение на мелочи. Символизирует трудности и препятствия, связанные с отсутствием равновесия.

Зильбер – порода лошадей, полученная в Южной Дриксен в середине текущего круга путем скрещивания полуморисков с привычными к холодам лошадьми марагонской породы. Зильберы чаще всего бывают серой масти, реже – серыми в яблоках. Из-за высокой стоимости считаются лошадьми аристократии.

Перевод с талиг Элеоноры Раткевич.

Высший аркан Таро «Маг» (Le Bateleur). Карта символизирует личность, обладающую физическими и духовными способностями во всей их полноте. Это воля, способность и готовность совершить поступок, самовыражение, индивидуальность, мудрость, но и тирания, злоупотребление властью. Может означать достижение желаемого в доступных желающему пределах. ПК остается благоприятной – ситуация под контролем, будущее в ваших руках, однако может означать и неуверенность в себе, излишнюю скромность, отложенные «на потом» важные дела.

Высший аркан Таро «Правосудие» (La Justice), также называемый «Справедливость». Символизирует развитие, поиск свободы и независимости, объективность, тяготение к порядку, зрелость, жизненный опыт, уравновешенность. Карта указывает на необходимость тщательной и непредвзятой оценки всех сторон дела, переосмысления жизненных ценностей и принципов. Может означать предстоящий суд (участие в конкурсе, соревнованиях), бумаги, договоры, правовую деятельность. При каждом действии нужно предвидеть противодействие, чтобы смягчить столкновение или его избежать. ПК: столкновение с несправедливостью, неустойчивость характера, некомпетентность, озлобленность, обида, предвзятость, неадекватность самовыражения. Символ неправедного суда, осуждения по ложному обвинению, нестыковки, несбалансированности. Вам будут преподаны неприятные уроки, нужно смириться с неизбежностью.

Тергач (полное наименование, согласно принятой в Золотых Землях научной методике, тергач прекраснейший громкоскрипящий горный, разумом невеликий) – обитающий в Саграннских горах родич фазанов. Тергачи известны своими токами в период размножения, когда многоцветно и ярко окрашенные самцы соревнуются в выносливости, исполняя перед самками брачные «танцы», сопровождающиеся весьма немелодичным пением. В это время петухи тергачей начисто игнорируют опасность, и их можно брать буквально голыми руками.

Высший аркан Таро «Император» (L’Empereur) олицетворяет людей зрелых, правильно выбравших путь, может указывать на человека рационального, энергичного, обладающего большой силой воли. Для мужчины это счастливая карта. Для женщины – признак сильного мужского влияния. Карта означает, что вы находитесь в поисках мудрости, рассудок преобладает над страстями; попытайтесь получить поддержку от более сильного. В раскладе символизирует власть духа, порядка и разума, осуществление идей бытия, основанное на усиленной работе разума. Это утверждение, отрицание, обсуждение, решение, авторитет, власть, защита, достижение цели, успех, иногда отеческие чувства. Также может предвещать достижение поставленных целей за счет концентрации сил и контролируемой агрессии. ПК: Отрицание авторитетов, анархизм, неумение обуздать свои недостатки и пороки, невыполнение своих обязанностей, зависимость от сильных людей, признак слабости, неуверенности. Нет энергии на то, чтобы решать проблемы, ставить цели.

Гликиния – героиня назидательной истории, вероятно основанной на забытом абвениатском сюжете. К добродетельной Гликинии воспылал греховной страстью жестокий и развратный правитель. Красавица согласилась его принять, угостила вином и подала сигнал ждавшим своего часа мстителям, среди которых были ее супруг и брат.

Туры – плетенные из прутьев или хвороста цилиндрические корзины, наполнявшиеся землей и применявшиеся с древности для устройства насыпей при возведении полевых укреплений.

Высший аркан Таро «Колесо Фортуны» (La Roue de Fortune) – одна из наиболее благоприятных карт, символизирующая мудрость, самосовершенствование, прогресс, начало нового цикла. Это полнота жизни, удача, разрешение проблем, закономерный успех. Возможно, в вашу судьбу вмешается счастливый случай. В более общем смысле «Колесо Фортуны» напоминает, что без падений не бывает взлетов. Чтобы стремительно подняться, порой необходимо спуститься вниз, пойти на определенные жертвы. ПК предрекает неблагоприятный поворот судьбы, неожиданный удар, провал, несчастный случай, но может означать и перемены к лучшему, только через очень длительное время. Еще одно из возможных значений – сопротивление переменам.

Данжа – сволочь, подонок (бирис.).

Байс – идешь (кэнал.).

Высший аркан Таро «Иерофант»/«Верховный Жрец» (Le Pape) символизирует поиск истины через откровение, мост между Божественным и Человеческим. Карта означает, что в задуманное вносится слишком много энергии, а на самом деле оно нуждается в организации. Это символ терпимости и снисходительности, умения учиться и использовать чужой опыта. Если в раскладе идет речь о конкретных личностях, то «Иерофант» – человек, который предан идее и несет ее людям. ПК: упование на высшие силы, чрезмерная доброта и неуместная щедрость, впечатлительность, уязвимость, отсутствие душевного комфорта и бытовая неустроенность.

Орден Королевской Охоты.

Орден Франциска второй степени, к которому полагалась серебряная, украшенная семью изумрудами цепь.

Высший орден кесарии Дриксен.

Кесария Дриксен в ее нынешнем виде была образована в 76 году текущего Круга Скал из семнадцати баронств и трех герцогств – Зильбершванфлоссе, Штарквинд и Фельсенбург, правителями которых были потомки последнего из варитских королей, легендарного Торстена. Кесарем был избран наследник Зильбершванфлоссе, но Штарквинды и Фельсенбурги получили ряд привилегий. В частности, главы фамилий стали именоваться братьями кесаря, в то время как кровные братья правящего кесаря именовались «младшими братьями государя». Подробнее об истории варитов можно прочесть в приложениях к данному тому.

Высший аркан Таро «Влюбленные» (Les Amoureux) указывает на необходимость сделать выбор, руководствуясь более интуицией, чем разумом. В сильной позиции это большая эмоциональная свобода, пренебрежение последствиями поступков, продиктованных чувствами. ПК: отрешение от своей «половинки», невозможность брака, нереальность планов.

Высший аркан Таро «Cила»/«Похоть» (La Force) символизирует гордость без гордыни, страсть, превосходство и силу, не только и не столько физическую, но прежде всего силу воли, целеустремленность, готовность выстоять, даже если это причиняет боль. Это отвага, с которой сражаются с превратностями судьбы, способность отказаться от чего-то важного во имя высшего. Карта рекомендует не бояться препятствий и смело встречать возникающие трудности, ибо ресурсы позволяют справиться с любой ситуацией, была бы твердость. Чтобы быть сильным, нужно заставить замолчать сердце, осознать свой долг и вести себя справедливо. ПК: символ слабости, неуверенности в себе, иногда – страха, также может указывать на внешнее воздействие, вмешательство в жизнь посторонних. В некоторых раскладах означает, что препятствия не будут преодолены вследствие недостатка физических или духовных сил.

Высший государственный орган Дриксен носит название Совет Троих и Семнадцати. Кроме кесаря и герцогов Штарквинд и Фельсенбург, в него входят семнадцать «великих баронов», потомков тех, из чьих владений образовалась нынешняя Дриксен. В первые годы существования кесарии Совет собирался часто, и его решения были обязательными, позже большинство полномочий перешло к Коронному совету (в составе кесаря и глав фамилий Штарквинд и Фельсенбург), в который после Двадцатилетней войны с правом совещательного голоса были введены важнейшие сановники.

Ухналь – подковный гвоздь.

Высший аркан Таро «Суд» (Le Jugement) символизирует перемены, окончание – как плохого, так и хорошего, конец, в котором кроется зерно начала, надежды и освобождения. Времени на раздумья больше нет, нужно действовать. Это знак возрождения, возвращения к давним делам, когда произошли перемены к лучшему. Перевернутая карта (ПК) означает нерешительность в принятии решений, разрыв отношений, возможно, разлуку. Она не оставляет человеку времени на раздумья, а заставляет его двигаться дальше.

Высший аркан Таро «Императрица»/«Хозяйка» (L’Imperatrice) символизирует прекрасную земную любовь, приносящую плоды (свадьба, дети), соединение внешнего и внутреннего могущества, уравновешенного разумом. Некий процесс, связанный с вами, близок к завершению, надейтесь на успех. ПК: стремление к действию, однако необходимо ясное осознание цели и способов ее достижения. Может означать домашние хлопоты, материальные затруднения, упадок творческих сил, беспомощность и растерянность.

Вера Викторовна КамшаШар судеб

Избранные места из дневника Жерара Шабли, магистра описательных наук, младшего ментора Королевской школы оруженосцев(392–394 гг. круга Скал)

От издателя

IТалиг. Лаик

[****][3]

[****]

[****]

[****]

[****]

[****]

IIТалиг. Лаик

[****]

[****]

[****]

[****]

[****]

[****]

[****]

[****]

[****]

IIIТалиг. Оллария

[****]

[****]

IVТалиг. Лаик

[****]

[****]

Шар судеб

Пролог«Семерка Мечей»[6]

Святой город Агарис

1

2

3

4

Часть I«Башня»[7]

Глава 1Талиг. Замок Савиньяк Талигойя. Ракана (б. Оллария)

1

2

3

Глава 2Талиг. Северный Надор Берег Хербсте

1

2

3

Глава 3Ургот. Урготелла

1

2

3

Глава 4Талиг. Старая Придда Гельбе. Ставка Бруно

1

2

3

Глава 5Южная Кадана Талиг. Старая Придда

1

2

3

Глава 6Кадана. Изонийское плоскогорье

1

2

3

Глава 7Кадана. Изонийское плоскогорье

1

2

3

Глава 8Кадана. Изонийское плоскогорье

1

2

3

4

5

6

7

Глава 9Кадана. Изонийское плоскогорье

1

2

3

4

5

Глава 10Кадана. Изонийское плоскогорье

1

2

3

Вера Викторовна Камша
Шар судеб

Избранные места из дневника Жерара Шабли, магистра описательных наук, младшего ментора Королевской школы оруженосцев
(392–394 гг. круга Скал)

I
Талиг. Лаик

[****]^[3]

II
Талиг. Лаик

III
Талиг. Оллария

IV
Талиг. Лаик

Пролог
«Семерка Мечей»^[6]

Часть I
«Башня»^[7]

Глава 1
Талиг. Замок Савиньяк Талигойя. Ракана (б. Оллария)

Глава 2
Талиг. Северный Надор Берег Хербсте

Глава 3
Ургот. Урготелла

Глава 4
Талиг. Старая Придда Гельбе. Ставка Бруно

Глава 5
Южная Кадана Талиг. Старая Придда

Глава 6
Кадана. Изонийское плоскогорье

Глава 7
Кадана. Изонийское плоскогорье

Глава 8
Кадана. Изонийское плоскогорье

Глава 9
Кадана. Изонийское плоскогорье

Глава 10
Кадана. Изонийское плоскогорье

Глава 11
Кадана. Изонийское плоскогорье

Часть II
«Алхимия»^[8]

Глава 1
Талигойя. Ракана (б. Оллария)

Глава 2
Талигойя. Ракана (б. Оллария)

Глава 3
Дриксен. Окрестности Зюссеколь Талигойя. Ракана (б. Оллария)

Глава 4
Талигойя. Ракана (б. Оллария)

Глава 5
Талигойя. Ракана (б. Оллария)

Глава 6
Талигойя. Ракана (б. Оллария)

Глава 7
Дриксен. Зюссеколь

Глава 8
Талигойя. Ракана (б. Оллария) Дриксен. Зюссеколь

Глава 9
Талигойя. Ракана (б. Оллария)

Часть III
«Маг» ^[11]

Глава 1
Талигойя. Ракана (б. Оллария)

Глава 2
Талиг. Хексберг Талигойя. Ракана (б. Оллария)

Глава 3
Талиг. Доннервальд и окрестности Талигойя. Ракана (б. Оллария)

Глава 4
Талигойя. Ракана (б. Оллария)

Глава 5
Талигойя. Ракана (б. Оллария)