Сезон отпусков

Бринн Уивер
Сезон отпусков

Харпер живет в маленьком пляжном городке и охраняет дом старика Артура от назойливых туристов. Тех, кто не желает убираться подобру-поздорову, ждет участь компоста – недаром Харпер выигрывает местные конкурсы садоводов.

Однажды в Гиблом Мысе появляется Нолан – человек, которого сложно назвать обычным туристом. Чертовски привлекательный и дьявольски опасный, он виртуозно владеет клинком и одержим только одним: местью.

Внезапно планам и Харпер, и Нолана начинает угрожать дилетант-исследователь тру-крайма, идущий по следу серийного убийцы. Боясь разоблачения, сладкая парочка заключает опасную сделку. Но холодный расчет оборачивается чем-то совершенно неожиданным – всепоглощающим чувством, которое может оказаться смертельнее любой тайны.

Потому что в Гиблом Мысе либо пан, либо пропал.

Brynne Weaver

Tourist Season

Cover design and Illustration by Jim Tierney

Перевод с английского Виктории Николаевой

Предупреждения

«Сезон отпусков» – это, прежде всего, романтическая комедия, и я очень надеюсь, что безумие, творящееся на страницах этой книги, вызовет у вас улыбку. Однако не стоит обманываться: комедия поистине черная. Пожалуйста, читайте с умом.

• Измельчитель древесины.

• Необычное использование птичьих кормушек.

• Не только глазные яблоки, но и глазницы. Тьфу! Знаю-знаю. Если вы со мной давно, думаю, уже смирились с тем, что в обозримом будущем без этого не обойдется (каламбурчик тут задуман).

• Аэраторы для газона.

• Скрапбукинг, но с криминальным уклоном.

• Садоводство, тоже с криминальным уклоном.

• Преследование и вуайеризм.

• Взлом и проникновение, включая кражи.

• Упоминания о физических и психологических пытках.

• Утопление.

• Гамбургеры. ПРОСТИТЕ. Я не планировала, но... так вышло.

• Птицы, которые любят человечину.

• Дорожно-транспортные происшествия.

• Разнообразное оружие: топоры, ножи, пистолеты, иглы, бензопилы, инструменты для удушения и дыроколы.

• Ненормативная лексика и богохульство.

• Использование веревок в криминальных целях.

• Использование веревок в сексуальных целях.

• Медицинские учреждения и другие подробности: действия при травмах, сердечно-легочная реанимация, больницы и длительное восстановление.

• Откровенные сцены сексуального характера: отношения «подчиняющийся/укротитель», шлепки, жесткий секс, секс-игрушки, причинение боли и игры с ножом.

• Это история о двух влюбленных серийных убийцах, так что будьте готовы к убийствам и безумию.

Обычно я пишу забавные предупреждения о содержании, но сейчас буду серьезной: в книге присутствует пожилой персонаж с умеренными когнитивными нарушениями (УКН) и болезнью Альцгеймера на ранней стадии (БА). Также показаны трудности ухода за таким пациентом.

Я потеряла нескольких близких родственников из-за болезни Альцгеймера и более десяти лет проработала в сфере исследования этой болезни, поэтому очень хорошо понимаю, какие эмоциональные страдания вызывает утрата личности из-за деменции. Я знаю, как тяжело ухаживать за человеком с УКН/БА. Хотя я надеюсь показать всю сложность и красоту характера этого пожилого человека – от его страха и смятения до юмора и стойкости, – пожалуйста, имейте в виду, что некоторым читателям такое погружение в проблему потери памяти может показаться травмирующим.

Более подробная информация, которая может оказаться полезной:

Умеренные когнитивные нарушения (УКН) – незначительные изменения в памяти и мышлении, которые могут указывать на переход к другим формам деменции, таким как болезнь Альцгеймера. Этот термин может использоваться как синоним «ранней стадии болезни Альцгеймера».

Болезнь Альцгеймера (БА) – прогрессирующее дегенеративное неврологическое заболевание с такими симптомами, как потеря памяти, трудности с мышлением, перепады настроения и изменения в поведении, психологические проблемы (паранойя, депрессия, галлюцинации), беспокойство, и многими другими. Болезнь Альцгеймера делится на три основные стадии: легкая, умеренная и тяжелая. Хотя в истории это прямо не заявляется и картина осложнена другими медицинскими состояниями, персонаж с этим заболеванием демонстрирует симптомы от легкой до умеренной стадии БА.

Деменция – общий медицинский термин для ряда различных неврологических состояний, которые представляют собой нарушение как минимум двух функций мозга. УКН и БА классифицируются как виды деменции.

Часть доходов от продажи этой серии книг будет перечислена Ассоциации болезни Альцгеймера США и Обществу болезни Альцгеймера Канады.

Когда я только рассказала об этой серии, многие спрашивали:

«Там будут сцены, после которых есть не захочется?» и «Будут ли глазные яблоки?».

Вы – что-то невероятное, я вас обожаю.

Эта книга для вас.

И да, БУДУТ.

Плейлист

Глава 1: Эрозия

You Don’t Own Me, Lesley Gore

Angry Too, Lola Blanc

Man’s World, MARINA

Глава 2: Якорь

In My Room, The Beach Boys

Something to Believe In, Young the Giant

Wicked Love, Naomi August

Глава 3: Азимут

Regulars, Allie X

Table for One, AWOLNATION (feat. Elohim)

Глава 4: Меридианы

UNFORGIVEN, LE SSERAFIM (feat. Nile Rodgers)

Serial Killer, Slayyyter

Глава 5: Бортовой обстрел

DieDieDie, Erin McCarley

CAN YOU SEE ME? Rezz

Глава 6: Выстрел в упор

eat your heart out, CRAY

Simon Says, Allie X

Blue, Madison Beer

Глава 7: Маршрут

Thanks for Calling, SONOIO

Hate You, Poylow & BAUWZ (feat. Nito-Onna)

Granite, Sleep Token

Глава 8: Глубина

Minutes, SONOIO

I Don’t Even Care About You, MISSIO

MILK OF THE SIREN, Melanie Martinez

Глава 9: Сокровища

Clone, Metric

Love Cemetery, CRAY

Глава 10: Эксгумация

River Queen, Sara Jackson-Holman

Love and War, Fleurie

Глава 11: Стоп!

I’m Fine, William Black (feat. Nevve)

Panoramic View, AWOLNATION

Глава 12: Отклонение от курса

Down on Love, Cannons

Nightmares, Ellise

Daylight, Joji & Diplo

Глава 13: Дрейф

Too Late, All Gone, How to Destroy Angels

I’m a Ruin, MARINA

Hallucinate, William Black (feat. Nevve)

Глава 14: Туман

15 MINUTES, Madison Beer

Numb, Kiiara (feat. DeathbyRomy & PVRIS)

Think Twice, SMNM

Глава 15: Гарпун

Sloth (I Feel It Too Much), Erin McCarley

The Sun, The Naked and Famous

Глава 16: Идти без огней

Help I’m Alive, Metric

Backbone, DROELOE (feat. Nevve)

Self Destruct, Slayyyter (feat. Wuki)

Глава 17: Морская сажень

Obsessed, Sophie Powers (feat. Ashley Sienna)

Monster Hospital, Metric

Chokehold, Sleep Token

Глава 18: Буксир

Bipolar, Kiiara

Suspirium, Thom Yorke

I’d Be Lying, Greg Laswell

Глава 19: Балласт

Remedy, William Black (feat. Annie Schindel)

Hard to Forget, Jane XØ

FEEL, Beneld & BURY

Глава 20: Сплесень

This Is What It Feels Like, BANKS

Gloe, Kiiara

Kiss Me, Empress Of (feat. RinaSawayama)

Глава 21: Против ветра

Problem Me, Modwheelmood

Analyse, ThomYorke

Глава 22: Шторм

DietPepsi, AddisonRae

Bridged by a Lightwave, deadmau5 & Kiesza (Radio Edit)

Spitting Off the Edge of the World, Yeah Yeah Yeahs (feat. Perfume Genius)

Глава 23: Бездна

Dream wrld, daniel.mp3 & ZAMARO

Drag Me Under, Sleep Token

Bottom of the Deep Blue Sea, MISSIO

Глава 24: Снасти

TOO GOOD, Troye Sivan

Sugar, Sleep Token

Odyssey, Fleurie

Freight Train, Sara Jackson-Holman

Глава 25: Ненадежная стоянка

Sanctuary, Joji

Renegade, Belle Sisoski

Your Ghost, Greg Laswell

Глава 26: Буря

chaotic, TateMcRae

Out of the Blue, Fleurie

BlackSwan, ThomYorke

Глава 27: Шквалистый ветер

Expectations, SirSly

VitaminD, SONOIO

Глава 28: Нуль глубин

Pain&Pleasure, BlackAtlass

Atlantic, Sleep Token

Left, SONOIO

ЭПИЛОГ

Bear’s Vision of St. Agnes, mewithoutYou

Эрозия

Харпер

Уверена, никто не едет в отпуск с мыслью, что его расчленят и засунут в измельчитель древесины. Однако среди туристов встречаются настоящие подонки, которые только такой участи и заслуживают.

Взять, к примеру, того типа из паба «Буй и маяк». В прошлом году он зажал Сельму Дейтон в уголке у туалетов. Сама видела. И слышала, как она сказала «нет». Когда я вышла из зала, он пытался ее поцеловать и засунуть руку под блузку. Мразь.

Измельчитель.

Или тот чувак, что напился и обдолбался, а потом снес забор на ферме Дейла Линдена и принялся гонять по полю его лошадей. Те, конечно, перепугались до смерти. Одна упала и сломала ногу. Дейлу пришлось ее пристрелить. Хотя бедняга звонил копам, шериф Йетс палец о палец не ударил. Он просто протокол составил, и все. Как всегда.

Измельчитель.

Или, например, мужик, чью отсеченную кисть я держу прямо сейчас.

Мистер Брайс Махоуни. Видела его в местном магазине – он пытался подсунуть телефон женщине под юбку, чтобы сделать фото. Когда я стащила бумажник Брайса и покопалась в нем, выяснилось, что ублюдка уже уличали в подобных преступлениях в двух других штатах. А ему хоть бы хны – разгуливает по городу, словно он тут хозяин. Урод даже не попытался скрыть, что задумал очередную гадость.

Да, без измельчителя определенно не обойтись.

Разглядывая мужскую ладонь, я напеваю себе под нос. Кожа бледная, как у восковой фигуры. Холодная. Не ожидала, что рука будет такая тяжелая, – пальцы ведь коротенькие. Переворачиваю отрубленную кисть и веду ногтем по венам, оплетающим кости. Всего несколько часов назад по ним текла жизнь. Он знал их рисунок. Наверное, мог бы рассказать, как получил этот замысловатый шрам на костяшке. Уверена, была у него и история о швах, что оставили на коже точки рубцовой ткани. Пожалуй, я должна чувствовать себя виноватой за то, что отняла у Брайса эти воспоминания.

– Но не чувствую, – и с этими словами я швыряю его руку в приемник синего измельчителя.

Коржик служил мне верой и правдой – с ним мы уничтожили уже двенадцать туристов, если считать мистера Махоуни. И ему всегда хочется свежей крови. Как и мне.

Звук работающего измельчителя становится на несколько тонов ниже, когда инструмент перемалывает плоть и кости, разбрасывая их по брезенту, который я расстелила рядом с клумбой.

Может, случись такое несколько лет назад, я бы почувствовала раскаяние. Только вот эта девушка осталась в прошлом – минуло уже четыре года с тех пор, как я приехала на Гиблый Мыс. С тех пор как начала новую жизнь и поклялась скрывать свое прошлое, а также защищать этот городок, хранящий множество тайн.

И я не позволю какому-то Брайсу Махоуни осквернять мой дом.

Окидываю взглядом свой сад. Сейчас то самое межсезонье – уже не весна, но еще и не лето. Цветут лишь нарциссы, тюльпаны и подснежники. А туристы уже начали съезжаться. Они арендуют рыбацкие лодки. Берут напрокат снаряжение и бронируют экскурсии к затонувшему кораблю британского королевского флота «Погибель», в честь которого назван наш город, и к местам других кораблекрушений, коих у скалистого побережья произошло немало. Туристы штурмуют музей. Они разглядывают вычурный, причудливый центр нашего города. Преодолевают сто пятьдесят две ступеньки к маяку Гиблого Мыса. Направляются на местные винокурни и винодельни, чтобы продегустировать виски и вина.

Возможно, все это странно. Порой даже немного мрачновато. А мне нравится.

В нашем городке всего несколько тысяч постоянных жителей, включая меня. Когда на пике сезона в конце лета пройдет гастрономический фестиваль «Вкус ужаса», туристов здесь будет гораздо больше, чем местных. И я понимаю почему. Логично, что город с таким названием захочет использовать и его, и свою историю, чтобы привлечь гостей. Эти короткие драгоценные летние месяцы будут кормить нас в глухую зиму, когда сюда никто не приедет. Поэтому я очень серьезно отношусь к своей роли – поддерживать красоту города. Так же, как и к необходимости защищать его.

Наконец я снова обращаю внимание на окровавленный брезент у своих ног. Приберегла лучшее – голень Брайса Махоуни – на десерт. На восковой коже под густыми волосами красуется дешевая татуировка – форель. Всего одна уродливая рыбина, скрывающая плоский шрам. Морщу нос и пихаю ногу в измельчитель, готовясь к тому глубокому чувству умиротворения, которое неизбежно накроет меня, когда последний сантиметр плоти и костей будет поглощен машиной.

Однако ничего не происходит.

Измельчитель взвизгивает и издает скрежет. Я инстинктивно машу руками, пытаясь прикрыть голову. В ноздри тут же бьет запах горелой резины. Все наваливается разом. Оглушительный звук и едкий запах сбивают с толку. Минует доля секунды, прежде чем до меня доходит, что нужно что-то делать. Я бью по аварийному выключателю сбоку от тракторного двигателя, чтобы сбавить мощность, но слишком поздно. Раздается оглушительный хлопок, от которого звенит в ушах.

Заглушив двигатель, я в шоке пялюсь на измельчитель.

– Господи, Коржик, это еще что такое? – шепчу я, не в силах даже вдохнуть.

Я смотрю на Коржика с таким видом, будто измельчитель меня предал. Но когда я наконец открываю панели и добираюсь до лезвий, то понимаю: проблема вовсе не в нем. Все дело в гребаном Брайсе, который будто бы решил посмеяться надо мной с того света. Я выдергиваю из машины его изуродованную ногу. Кость раздроблена, половины нет. То, что осталось, болтается на титановой пластине, прикрученной хирургическими винтами. На порванной коже красуется кусок хвоста той самой форели. Я явно недооценила шрам, что скрывался под черными, серыми и зелеными чернилами. Мне и в голову не пришло, что у этого ублюдка под уродской рыбиной может оказаться металл. И эта дурацкая ошибка непременно будет грызть меня до скончания веков.

Я швыряю ногу на брезент и тяжело вздыхаю.

– Мудак.

Что ж, не стоит слишком долго представлять самодовольную рожу мертвого Брайса, поэтому бреду в сарай за запасными болтами и инструментами. Почти полчаса уходит на то, чтобы выковырять сломанные детали и поставить новые. Лезвия повреждены, но сойдет и так. Топориком отрубаю кость Брайса чуть выше титановой пластины, сдираю с нее мясо, снова завожу двигатель и швыряю огрызок ноги в измельчитель. На этот раз все идет как по маслу. Однако я все еще расстроена, ведь с Коржиком едва не случилась настоящая трагедия, поэтому, глядя, как последние останки Брайса Махоуни размазываются по брезенту, не чувствую никакого удовлетворения.

Когда из изогнутой трубы больше ничего не вылетает, я выключаю измельчитель. Присев на корточки у бесформенной груды, слышу знакомое карканье и гляжу на дерево у садовой калитки. В ветвях появляется черная тень.

– Ням-ням. Дай поесть! – требует ворон.

– Минуточку, – говорю я. Ворон каркает еще раз и повторяет свою просьбу, его голос – почти идеальная копия моего собственного.

Оказывается, если выкормить птенца вороны, его невероятно легко научить говорить. Нужно лишь немного свежего мяса. Единственный минус – если вороны видят что-то очень вкусное, они становятся слишком настойчивыми.

– Ты ведь знаешь, что получишь свое. Успокойся, а то сейчас чайки слетятся.

Зачерпнув рукой в перчатке часть перемолотой массы, я отношу ее к птичьей кормушке – черной платформе с готическими столбиками, что поддерживают остроконечную крышу. Я сделала ее специально для Морфея, и теперь он, спрыгнув на каменную стену, окружающую сад, наблюдает за моими действиями. Его черные как смоль перья отливают синим, индиго и глубоким лесным зеленым. Я выкладываю измельченные плоть и кости на платформу. Не успеваю сделать и двух шагов назад, как Морфей приземляется на кормушку и погружает клюв в кровавую массу. В этом есть гармония. Дерьмовый человек становится пищей для дикого существа. В такой завершенности цикла есть нечто, что дарит хотя бы мгновение покоя.

Возвращаюсь к груде, что когда-то была Брайсом Махоуни, и беру лопату, стоящую неподалеку от брезента. Забрасываю жижу и раздробленные кости в ямки на клумбе – одну за другой, подкармливая еще не готовые зацвести цветы. Рододендроны. Ирисы. Георгины. Лилии. Вскоре от тела не остается и следа – все погребено среди молодых побегов. Оно станет для них пищей, как стало пищей для Морфея. Так же, как питает что-то и во мне, – что-то, что становится все голоднее с каждым новым сезоном. Что-то, что никак не может насытиться.

Нужно прибраться. Я складываю инструменты. Обрабатываю измельчитель средством «Отвянь!» в надежде, что оно справится с кровью, раз ему удалось отбелить уличную пластиковую мебель, когда я обрабатывала ее после местного бродячего кота Дага. Кусок кости Брайса уношу в свой домик, заворачиваю в фольгу и убираю в холодильник. Затем поднимаюсь наверх.

Только когда я включаю душ и жду, пока вода нагреется, мне удается внимательно разглядеть свое отражение. По лицу размазаны кровь и грязь. В волосах застряли кусочки Брайса и теперь поблескивают среди темных прядей. Я похожу на дикарку – выгляжу почти так же, как в день побега из того дома ужасов, где за мной с деревьев следили стервятники. Тогда я была совершенно безумна, а сердце у меня – разбито. Возможно, сейчас я более собранна, менее измучена страхом и невыносимой болью, но в моем отражении все еще читается что-то безрассудное. Словно я могу в любой момент сорваться и убежать, не оглядываясь, куда-нибудь на необитаемый остров.

Однако я полна решимости – никуда больше не побегу. Только здесь я по-настоящему в безопасности. Найти Гиблый Мыс после безуспешных попыток скрыться от своего горя – все равно что наткнуться на магический портал в мир, где можно стать кем угодно. Это, конечно, не жизнь с чистого листа, но на что-то получше рассчитывать не приходится. Теперь это мой дом. И я здесь нужна.

Наклоняюсь ближе к зеркалу, почти вплотную к своему отражению, и от дыхания запотевает стекло. Зачесываю челку назад, открывая светлую кожу лба. Оттенок волос настолько темный, что кажется почти черным. Лишь у самых корней едва виднеется светлая полоска, которая тут же растворяется в коричневом. Иногда мне кажется, что мое собственное тело сопротивляется тому, кем я решила стать.

Прикусив нижнюю губу, я обращаю внимание на телефон. Вхожу в свой фейковый аккаунт в личном разделе форума «Нераскрытые истины» – это сообщество детективов-любителей, за которым я время от времени слежу. Именно эти люди активнее всех пытались найти меня, когда я только исчезла, и до сих пор мое имя иногда мелькает на их сайте. Открываю общий раздел, где перечислены основные темы, и пролистываю последние сообщения. Там болтают о глухом деле из штата Вашингтон, о серийном убийце, которого самого убили в Луизиане, о нескольких пропавших без вести. Однако в общем потоке сообщений за последние дни нет ничего конкретного или тревожащего. Уж точно ничего, что хоть как-то напоминало бы о моем испоганенном прошлом. Даже такие истории, как моя, со временем просто забываются. Исчезнуть куда проще, когда у тебя не осталось семьи, которая хранила бы о тебе память.

Вздохнув с облегчением, я ставлю на телефоне напоминание купить краску для волос, кладу его и залезаю в душ.

Когда покидаю домик на южной окраине огромной территории особняка, стоит полдень. У меня в сумке лежит изуродованная кость Брайса, а я направляюсь к поместью Ланкастеров – внушительному каменному зданию, которое отбрасывает тень родового богатства на весь Гиблый Мыс. Мужчина, который обитает внутри, еще более жуткий, чем сам особняк. И это мое самое любимое создание в этом городе. Мой лучший друг.

Всего два человека могут просто так войти в его дом – и я одна из них.

В прихожей пусто. Легкое чувство беспокойства разливается по телу. Обычно, стоит войти в дом, как тебя тут же встречает волна звуков, делающая строгое, отделанное камнем пространство уютнее: классическая музыка, старые фильмы или тихий, но гулкий голос самого Артура, который говорит сам с собой.

Тишина здесь – редкость.

– Артур! – зову я, зайдя в гостиную.

Никто не отвечает. Я хмурюсь и иду дальше, в библиотеку, где он проводит бо2льшую часть времени, читая у камина, даже в теплую погоду.

– Артур... Я пришла накормить вас обедом...

Я уже иду мимо коридора, ведущего на кухню, когда Артур неожиданно выпрыгивает из-за статуи с ножом в зубах – что само по себе достижение для восьмидесятилетнего человека, передвигающегося только с ходунками.

– Господи Иисусе, Артур...

Он хватается за рукоять ножа и начинает им замахиваться.

– Ты еще кто такая?

– Это я, Харпер.

Артур толкает ходунки в мою сторону, угрожающе крутя ножом.

– Если ты пришла меня обокрасть, воровка, то я тебя зарежу!

– Я не воровка. Я Харпер. Занимаюсь садом. Живу в доме на территории.

На испещренном морщинами лице Артура теперь читается легкое замешательство.

– Я приготовлю вам обед. Как и каждый день.

– Обед?

– Да, хотите, сделаю ваш любимый сэндвич? Пастрами на ржаном хлебе. Вы проголодались?

Артур моргает, его густые белые брови ползут вверх, туман в глазах, кажется, немного рассеивается, и он опускает нож. Из моих легких вырывается вздох облегчения. Я протягиваю руку, а он смотрит на нее так, словно по линиям на моей коже можно разгадать какие-нибудь страшные тайны.

– Харпер, – наконец произносит он, вкладывая рукоять ножа мне в ладонь, – ну конечно. А я-то принял тебя за воровку!

Он щурится, когда я вопросительно приподнимаю бровь.

– Кто-то забирается в дом и ворует мои вещи.

Стараясь сохранять спокойное выражение лица, я беру его под руку и веду на кухню.

– Почему вы так решили?

– У меня пропали туфли.

– Кто-то украл ваши туфли?

– Да.

– Зачем?

– Они от Стефано Риччи, – ворчит Артур, словно это должно все объяснить.

– И кто-то захотел их забрать? Потому что...

– Потому что они от Стефано Риччи, – говорит он, закатывая глаза, будто я только и делаю, что порчу ему жизнь. – Они же восхитительны.

– Ладно. – Мы входим на кухню, и я усаживаю старика в уголке, где он обычно ест. Когда Артур устраивается поудобнее, я ставлю свою сумку на мраморную столешницу и мою руки. – Значит, кто-то украл ваши восхитительные, ношеные, стариковские туфли. Если вы вдруг допускаете, что никто к вам не залезал, а вы просто куда-то спрятали свою прекрасную обувь, а потом забыли, – я могу чуть позже поискать. У вас пропало что-то еще?

– Да, сахарница с кристаллами Сваровски.

Я с удивлением смотрю на него.

– Сахарница? Кто-то украл вашу сахарницу?

– Это дорогая вещь.

– Дорогая для «Ломбарда Полли»? Или сгодилась бы и для международного черного рынка сахарниц?

Артур глядит на меня сердито, но я знаю, что ему нравится, когда его дразнят. Именно поэтому мы вообще подружились. Когда четыре года назад я приехала в город, даже и не подумала, что должна бояться его сварливого характера вкупе с огромным состоянием. И Артур счел это приятно необычным.

– Полли не способна отличить дизайнерскую вещь от ширпотреба, пустая твоя голова!

– О чем вы вообще?

– Ради всего святого, Харпер. Я говорю о стульях!

– О нет, только не ваши стулья! – восклицаю я, прикладывая тыльную сторону ладони ко лбу. – Какой ужас!

– Кажется, ты обещала мне пастрами.

– Именно так. – Я слегка кланяюсь ему и направляюсь к холодильнику, чтобы найти пастрами и сыр проволоне. Однако в холодильнике лежат не только продукты. Не оборачиваясь, я добавляю: – Та самая суперособенная сахарница... Она зеленая?

– Да. И крышка у нее инкрустирована кристаллами Сваровски.

На одной из полок, прямо на уровне глаз, стоит сахарница. Я поднимаю крышечку и вздыхаю.

– Э-э-э... Не она? – спрашиваю я, повернувшись к Артуру с сахарницей в руке. Сначала в его глазах мелькает удивление, но он быстро подавляет эту эмоцию и смотрит на свою драгоценность так сердито, будто это она во всем виновата.

– Я ее туда не ставил, – заявляет он.

Можно поспорить. Сказать, что никто не станет проникать в дом, чтобы украсть туфли или спрятать сахарницу там, где он ее в жизни не найдет. Но я не делаю этого. Спор не приведет ни к чему – только зря расстроит Артура, потому что он просто не помнит. Пока старик забывает мелочи, однако настанет день, когда он больше не вспомнит меня.

Артур притягивает к себе газету, теребит уголок страницы и долго сверлит взглядом мое лицо, прежде чем наконец отвести глаза. Раньше за ним этого не водилось. Бесцельно теребить вещи. Смотреть на меня так, словно он не может понять, кто я. С тех пор как я появилась на Гиблом Мысе, он был единственным человеком, который по-настоящему понимал меня. А теперь между нами будто вырастают стены – мы возводим их, чтобы сохранить того человека, кем он все еще хочет быть. И, возможно, наблюдать его медленное угасание тяжело именно поэтому.

Кашлянув, я достаю телефон из заднего кармана и начинаю печатать сообщение.

– Готова поспорить, Лукас случайно поставил вашу сахарницу в холодильник. Я сейчас ему напишу, чтобы больше так не делал.

– Да. Спасибо. Нельзя так делать, – говорит Артур, недовольно цокнув языком. – Я почти уверен, что сахарницу спрятал Лукас. Скажи ему, чтоб в следующий раз был аккуратнее с моими вещами.

Телефон вибрирует.

– Кажется, Лукас в последнее время немного рассеян, – говорю я, еле сдерживая злорадную улыбку. Предвкушение победы – мне снова удалось подставить Лукаса – приятно щекочет нервы.

– Ты права. Лукас будто сам не свой. Передай: мне нужно, чтобы он прочистил водосточные трубы. Свежий воздух пойдет ему на пользу.

– Готово. Лукас заедет в среду. – Я с ухмылкой убираю телефон в карман и снова мою руки под тяжестью острого оценивающего взгляда Артура. Через несколько секунд он одобрительно хмыкает. – Как дела на винокурне? Он вас в курс дела поставил?

Случись возрождение винокурни Ланкастеров два года назад, Артур бы взахлеб рассказывал мне обо всех успехах и неудачах. Теперь же он медлит и барабанит кривыми пальцами по столешнице из вишневого дерева.

– Все в порядке, – наконец отвечает он и возвращается к газете.

И я улыбаюсь, поскольку, хоть и знаю, что дела далеки от идеала, не хочу, чтобы он переживал из-за этого. Все ведь так или иначе пойдет наперекосяк. Сахарница окажется в холодильнике. А когда Артур заснет, в дом проберется призрачный вор туфель.

– Рада слышать.

Наконец сэндвич для Артура готов. Он просит включить фоновую музыку: оперу Моцарта «Дон Жуан». Что ж, наверное, ничто так не задает настроение обеду, как мистическая история о статуе, побеждающей заносчивого дворянина. Особенно после обнаружения инкрустированной бриллиантами сахарницы-беглянки.

На что тут жаловаться? Главное, что старик счастлив. И, несмотря на колкости, что так часто срываются с его языка, он хороший человек... Пожалуй. А еще очень одинокий. Поэтому я сижу рядом, пока он ест. Мы говорим о городе. О туристах, которые уже начали съезжаться. Артур вспоминает давние времена – с болезнью Альцгеймера гораздо проще вспоминать далекое прошлое, чем держать в голове недавние события. Он рассказывает мне о Гиблом Мысе – уединенном городке из его воспоминаний, каким он был до того, как сюда пришли гастрофестивали, экскурсии к местам кораблекрушений и ночные прогулки при свете фонарей в жутких костюмах. До перекрашенных оконных рам на викторианских домиках и караоке в пабе «Буй и маяк».

Он говорит о городке, где горечь утрат стала частью реальности, неосязаемой, как туман, что скрывает скалы, поджидающие в волнах, чтобы уничтожить корабли и убить людей. В молодости Артура жизнь в таком изолированном рыбацком поселке, как Гиблый Мыс, была не из легких, – он существовал лишь за счет коварных вод отдаленного побережья Северного Мэна. Смерть поджидала на каждом шагу: шторм, незаметная скала или суровая зима. Я город таким не знаю, хотя отголоски того времени все еще живут в памятниках затонувшим кораблям, – их воздвигли на вершине утеса, лицом к морю.

И когда Артур рассказывает мне истории Гиблого Мыса, я чувствую, что должна хранить их. Словно старик хочет, чтобы я спасла его ускользающие воспоминания.

После еды я мою посуду, затем даю Артуру таблетки и устраиваю его в библиотеке. Хотя у меня урчит живот и начинает гудеть голова от того, как сильно хочется кофе, я остаюсь рядом, пока Артур не погружается в послеобеденный сон в своем любимом кресле с откидной спинкой, оставив на коленях раскрытую книгу.

Я еще разок смотрю на старика и улыбаюсь то ли от умиления, то ли от жалости. Потом покидаю поместье и выхожу на улицы Гиблого Мыса.

Моего города.

Якорь

Нолан

Ветер несет с моря солоноватые крупинки. Я делаю глубокий вдох, и легкие наполняются морским воздухом. Мы всегда думаем, что море пахнет свежестью. Что запах моря очищает нас. Человечество считает этот запах правильным. Мы говорим, что он дарит нам покой, хотя на самом деле море пахнет лишь смертью и разложением.

Уголок губ приподнимается в улыбке, пока я смотрю на водную гладь. Это правда, запах смерти действительно придает мне сил.

Как же давно я хотел отомстить. И наконец я на Гиблом Мысе.

В арендованной машине лежат сумки. Подхожу к багажнику, хватаю вещи и, в последний раз бросив взгляд на море, поднимаюсь по ступеням гостиницы «У мыса». Колено затекло после долгой дороги. Локоть тоже побаливает. Я наклоняю голову то в одну, то в другую сторону, и позвонки хрустят, щелкают, трещат. Прокручиваю в голове расписание на первый день.

Во-первых, заселиться в гостиницу. Во-вторых, пойти прогуляться, чтобы размять ноги. Может, перехватить где-нибудь сэндвич. В-третьих, начать охоту на ту стерву, чтобы в конце концов убить ее, медленно и мучительно. Ведь именно этого она и заслуживает за те муки, боль и унижение, что заставила меня пережить. В-четвертых, джакузи.

Когда я вхожу в вестибюль, на губах уже играет улыбка.

Из года в год, в день той аварии, что забрала брата и чуть не погубила меня, я отнимаю одну жизнь. Она – главный приз в моей ежегодной борьбе за справедливость. Заветный трофей, о котором я так долго мечтал.

Предвкушаю поистине охренительный отпуск.

За стойкой никого нет, а когда ставлю вещи на багрового цвета ковер, из темной комнаты слева доносится тихий храп. Я громко прочищаю горло, но ничего не происходит. Храп становится только сильнее.

– Прошу прощения, – говорю я, и мне никто не отвечает.

Тут-то я и замечаю табличку на стойке рядом с маленьким латунным колокольчиком. «Звякни в колокольчик, иначе я буду храпеть и дальше», – гласят крупные буквы на табличке. А ниже мелким шрифтом приписано: «Нет, серьезно. Позвони, иначе ключа не получишь».

Я звоню в колокольчик.

В темноте кто-то сопит, а затем раздается голос:

– Я здесь, никуда не уходите!

Из комнаты доносятся шаркающие шаги, и вот появляется невысокая пожилая женщина. Она дышит на стекла очков и протирает их вышитым фартуком прямо на ходу. Копна белых волос колышется, пока старушка шаркает по полу, а улыбка прорезает глубокие морщины на ее смуглой коже. Наконец, остановившись у стойки, она надевает очки и поднимает на меня затуманенные глаза, медленно разглядывая черты моего лица.

Каждое движение занимает у нее немало времени. Она даже моргает долго. И дышит. Кашлянув, старушка громко сглатывает. И наконец спрашивает:

– Заселяетесь?

– Да, – отвечаю я, протягивая через стойку свои водительские права и кредитку. – Бронь на имя Нолан Роудс.

Женщина цепляет карточки кривыми пальцами и, отложив их, открывает массивную тетрадь в кожаном переплете.

– Добро пожаловать на Гиблый Мыс, – говорит она, перелистывая страницы. – Я Ирэн.

– Очень приятно, Ирэн... – отзываюсь я, хотя старушке будто бы глубоко плевать на эти слова.

Она повторяет мое имя, водит пальцем по странице и постепенно наклоняется все ближе и ближе к книге. Потом берет лупу и почти что утыкается в текст носом.

– Нолан Роудс! – победно восклицает старушка, наконец найдя нужную запись. – Выезд пятнадцатого июля. Номер сто семнадцать.

– Тот самый, с джакузи, верно?

– Именно так. – Она поворачивается к доске на дальней стене, где на латунных крючках висят ключи. – Приехали на отдых?

– Да, мэм.

– Хотите наше гиблое местечко посмотреть?

Я фыркаю, но пытаюсь скрыть это за кашлем.

– Вроде того, мэм.

– Вода у нас пока холодная, но зато прозрачная. Уолли сдает в аренду зимние гидрокостюмы, если вы с собой не захватили. «Водный спорт с Уолли» найдете у пристани. Нужно проехать по Прибрежной улице вдоль утеса, а потом просто по указателям, не пропустите, – говорит она, указывая куда-то в сторону моря.

Карту города я знаю наизусть, и она явно показывает неверное направление, но я просто киваю. Довольная Ирэн протягивает мне ключ.

– Завтрак подается в столовой ежедневно с шести до десяти. В вашем номере есть небольшая кухня, а еще в городе имеется парочка неплохих заведений – там тоже можно поесть.

Она протягивает через стойку буклет, затем пробивает мою кредитку, заявляя, что возьмет плату по межсезонному тарифу, потому что ей «по душе мой нрав», что бы, черт возьми, это ни значило. Я забираю свои карточки, бросаю несколько слов благодарности, потом хватаю сумки и направляюсь по коридору к своему номеру.

Пусть отелем и управляет древняя старушка, от него все равно веет традиционным, но утонченным вневременным шармом. Номер оказывается люксом со светло-голубыми стенами, мебелью из красного дерева и распашными дверьми, выходящими к морю. Есть даже небольшой внутренний дворик с забором, где можно уединиться, и джакузи, которое пока прикрыто, но вода в нем уже булькает. Я стою снаружи и долго смотрю на утесы, прежде чем вернуться в номер. Остановившись перед кроватью, широко раскидываю руки и плюхаюсь на пышное стеганое одеяло. Рукоять ножа, пристегнутого к поясу, стучит по ребрам, напоминая о том, как прекрасно мне предстоит провести время.

Я выцарапал себе целых шесть чертовых недель отпуска. Это, между прочим, не так-то просто, когда работаешь в поисково-спасательной службе. Все четыре года я множество раз представлял себе эту поездку. И вот я наконец здесь, скоро заполучу то, чего так давно хотел. То, что помогало мне держаться в самые темные времена, – месть.

Достав лезвие из ножен, я переворачиваю его, проверяя остроту большим пальцем. Когда оно прорезает кожу и появляется капля крови, я улыбаюсь.

– Ты от меня не спрячешься. Никогда.

Положив нож на тумбочку, я встаю, чтобы достать пластырь из сумки. Решаю распаковать вещи. Сначала раскладываю свежую одежду. Разбираю дорожную косметичку. Ноутбук и зарядное устройство. И затем, еще раз окинув комнату взглядом, будто за мной может кто-то наблюдать, достаю самый ценный предмет.

Мой альбом.

Открываю первую страницу. Я не из тех парней, на кого посмотришь и подумаешь: «Ага, он увлекается скрапбукингом». Однако, когда ты проводишь два месяца в больнице, поглощенный горем, страданиями и жаждой мести, иногда обзаводишься новыми хобби. Первые страницы вышли немного неаккуратными. Фотографии и воспоминания приклеены неровно – края пошли волнами, а под ними пузырится клей. Рука была явно неумелой. Я листаю альбом, и работы становятся все аккуратнее и аккуратнее.

Вот снимок, запечатлевший мои первые шаги. Я заново учусь ходить в реабилитационном центре и стою, опираясь на ходунки, рядом с сестрой и родителями. Помню, что в тот день сказал мне отец, пока его уставшие глаза наполнялись слезами: «Мы гордимся тобой, сынок. На всем свете нет никого решительнее Нолана Роудса».

Это, пожалуй, преувеличение, но он хороший отец, а именно так хороший отец и должен сказать, когда его сын чудом выжил в аварии, виновник которой просто взял и скрылся. И он прав насчет решительности – у меня ее определенно много. Только вот применять ее я решил совсем не так, как он хотел бы.

Большинство людей, вероятно, скажут, что нужно найти лучик света во тьме, чтобы оправиться от тех страданий, что выпали на мою долю. Наверное, родители надеялись, что я обрету какую-нибудь опору, и это поможет мне двигаться вперед после аварии, изменившей мою жизнь. Например, я мог бы принять мысль о том, что ничего уже не исправить. Освободиться от боли и гнева. Пережить катарсис. Простить. Но сама мысль о том, чтобы кого-то простить, была отвратительна.

Я поступил иначе. Надежда и позитив – не то, что заставило меня отказаться от обезболивающих или заново научиться самостоятельно есть, или преодолеть унижение от того, что я не мог сам переодеться и помыться. Не они помогли мне справиться с потерей.

Света в пропасти боли так и не нашлось.

Внутри меня осталась лишь самая беспросветная, самая глубокая пустота. Человек, которого я когда-то знал, угас, и сформировался кто-то новый.

С какой стати я должен прощать четверых, находившихся в машине той ночью? Прощать за то, что они врезались в нас и бросили меня умирать медленной и мучительной смертью в одиночестве и темноте? С какой стати я должен прощать их за брата, которого они у меня отняли?

– Билли...

Я прижимаю руку к груди, где до сих пор саднит каждый раз, когда я произношу его имя вслух. Почти перестал это делать. Каждый раз, когда имя брата срывается с моих губ, первыми возникают не воспоминания о нашем детстве. Не звук его беззаботного смеха. Не его лучезарная улыбка, которую я помню до сих пор.

В голове всплывают лишь его невидящие глаза, чей взгляд устремлен прямо на меня. И багровые ручейки, стекающие из его рта, собираясь в лужу на асфальте. Тихий шипящий звук, вырывающийся из его полуоткрытых губ. Последний не то вздох, не то шепот, от которого вскипела кровь.

Нет, я никогда не прощу их.

Приходится цепляться за тьму. Я лелею ее. Отдаю ей всю свою горечь. Всю свою ненависть. А она, в свою очередь, помогает мне.

Она дает мне цель. Силы. Задачу, к выполнению которой нужно стремиться. Миссию, за которую стоит бороться.

Я переворачиваю страницу альбома.

Марк Бомон.

Его лицо не просто отпечатано на странице. Оно врезалось в мою память, образ навеки вписан туда, в мое сознание, словно шрам. Прямо как тепло летнего бриза, или последний свет вечернего солнца, или запах хвои на крутой тропе, что вела от пляжа у мыса Калверт в Мэриленде. Помню, как она хрустела под нашими ботинками, когда мы с Билли поднимались к дороге. Были выходные в честь Дня независимости. Решил устроить небольшой отпуск, чтобы повидаться с младшим братом. Он переехал в Балтимор несколькими месяцами ранее, и я все еще сильно по нему скучал. Помню, что перекинул руку ему через плечо и подумал, как же хорошо вновь слышать его смех. Когда мы начали переходить дорогу, чтобы вернуться в кемпинг, Билли болтал о пиве, которым было бы неплохо разжиться. До лагеря мы так и не дошли. Не успели – машина на полной скорости вылетела из-за крутого поворота и сбила нас обоих.

И этот момент – самый яркий из всех. Я до сих пор вижу шок на лице Марка Бомона, он сидел на переднем пассажирском. До сих пор слышу визг шин в мгновение до ослепляющей боли. До сих пор помню крик брата, звавшего меня по имени, – последний звук, что он издал.

Чтобы оправиться от травм, ушли месяцы. И еще несколько – чтобы восстановить силы. Я проводил каждую свободную минуту, осваивая новые навыки, учась охотиться на добычу иного рода. И в первую годовщину аварии Марк Бомон стал первым, за кем я пришел.

– Назови мне имена двух парней, что были с тобой в машине, – прошептал я.

Как причудливо работает память... Я сижу в гостиничном номере, но при этом вижу ужас в глазах Марка. Онемевшим пальцем провожу по фотографии – на ней его лицо. Закрывая глаза, слышу приглушенные мольбы. А еще помню удовлетворение, которое почувствовал, отрывая от его рта серебристый скотч.

– Назови имена, и тогда, может быть, выживешь.

– Я не знаю, о чем вы говорите. Пожалуйста-пожалуйста, отпустите меня!

Страх в голосе Марка пробудил меня. Он стал откровением. И заставил понять, что месть, которую я теперь могу вершить, – именно то, что нужно. Единственный наркотик, способный меня успокоить. Которого мне вечно будет мало.

Я уже примерно представлял, кто ехал в машине той ночью, но мне нужно было знать точно. В полицейских отчетах Марк утверждал, что весь вечер сидел один дома. На самом деле он был со своей девушкой, которая и сбила нас. Их вместе видели на вечеринке менее чем за час до случившегося. Он говорил, что ничего не знает об аварии, которая унесла жизнь моего брата и почти забрала мою. В которой, как все тогда предполагали, погиб и водитель. Она скрылась с места преступления и снова попала в аварию неподалеку от того места, где бросила нас умирать. Потом ее машина сорвалась с обрыва в море. Однако я знал правду. Марк был с ней. Сидел на пассажирском сиденье, еще двое парней – сзади. Я помню их силуэты и лица, они расплывались перед моими глазами, когда уроды вылезли из тачки и спорили, помочь нам или уехать.

Им потребовались считаные секунды, чтобы принять решение. Водитель снова забралась в машину и рванула с места так быстро, что шины завизжали. Единственное, что я помню из тех кратких мгновений, прежде чем боль поглотила мое сознание, – это невидящие глаза брата, смотрящие прямо на меня, пока я выкрикивал его имя.

Я отвожу взгляд от фотографии Марка и обращаю внимание на противоположную страницу альбома.

– Тревор Фишер, – наконец признался Марк после всего лишь нескольких ударов. – И Дилан Джейкобс. Он работает в тату-салоне «Инстинкт» в Грейвуде.

Его руки были крепко привязаны к стулу. Помню, как он посмотрел вниз на свое предплечье, когда говорил это. Тогда я перевернул его руку, надпись была все еще четкой, рана зажила, но выглядела свежей. Марк сделал татуировку не больше двух лет назад.

Memento mori.

– Дай угадаю... – сказал я, отпуская его руку. – У Дилана и Тревора такие же татуировки, да?

– Д-да.

– Хорошо. – Я отвернулся к столу с инструментами. Они ждали, когда их наконец окропят кровью. – А то как раз хотелось взять какой-нибудь трофей.

Я делаю глубокий вдох и моргаю, прогоняя воспоминания и наконец возвращаясь в гостиничный номер. Взгляд падает на нож, который теперь лежит на тумбочке, лезвие острое, как в тот день, когда с помощью него я заполучил свой первый трофей. Совершил первый акт правосудия. А потом я смотрю вниз, на кусочек тонкой кожи с неровными краями, вшитый в страницу.

Memento mori.

Помни – ты должен умереть.

Азимут

Харпер

Я вхожу в «Кофе с того света» с сумкой, перекинутой через плечо, и внимательно осматриваю маленькую кофейню в поисках чего-нибудь необычного.

На месте, как обычно, три Роберта – Боб, Бобби и Берт, которые проводят в кафе куда больше времени, чем на работе, где они засыпают ямы и выбоины на дорогах, появляющиеся каждую весну. За стойкой все лето на полную ставку работает Мэдисон, старательная и тихая бариста, еще подросток. Еще один сотрудник, на год ее старше, – Алекс, тот еще пофигист; его лоб полностью закрыт пышной шевелюрой. Мэдисон по уши в него влюблена, и, несмотря на все мои попытки подстроить так, чтобы они выходили на смены в одно время, в моменты, когда владелец кофейни занят другим своим рестораном, свести их у меня никак не получается. Я встаю в очередь и стараюсь скрыть свое раздражение. Не сомневаюсь: единственное, что мешает этим двоим быть вместе, – поразительная невнимательность Алекса. В последний раз окинув взглядом посетителей, я подхожу к стойке.

– Что тебе приготовить, Харпер? – спрашивает Мэдисон, одаривая меня милой застенчивой улыбкой. Она тут же берет бумажный стаканчик навынос – знает, что я закажу американо, – и сразу добавляет его в чек.

– Мне как обычно, пожалуйста, – отвечаю я, роясь в своей небольшой сумке в поисках кошелька. И морщусь, когда кончики пальцев не нащупывают его. – Черт! Забыла кошелек.

– Не волнуйся, в следующий раз рассчитаемся.

– Нет-нет, у меня наверняка где-то тут завалялись наличные. – Я вытаскиваю из сумки завернутую в фольгу голень Брайса и перебираю оставшееся содержимое, пока не нахожу десятидолларовую купюру. Протягиваю банкноту через стойку, попутно извиняясь.

Мэдисон открывает кассу, чтобы дать сдачу, а мой взгляд скользит по пирожным, тортам и пончикам с глазурью. Я заслужила маленькое вознаграждение за такое напряженное утро. Охотиться за мужчиной, убивать его и рубить на куски – нелегкая работа, особенно если ты еще не обедал. Может, взять булочку с корицей...

– Что-нибудь посоветуешь? – раздается позади меня мужской голос.

Бархатный. Сладковатый. С едва слышным теплым южным акцентом. В его тембре больше обаяния, чем во всей соблазнительной выпечке за стеклянной витриной. Я оборачиваюсь. И голос, каким бы восхитительным он ни был, – ничто по сравнению с тем, как выглядит его обладатель.

Мужчина достаточно высокий, чтобы наша разница в росте казалась ощутимой, а это непросто – во мне почти метр восемьдесят. Он проводит рукой по волосам, и это выглядит даже неприлично. Незнакомец очень даже в курсе своей привлекательности. Я понимаю это по хитрой ухмылке, по тому, как один уголок его губ поднимается, обнажая безупречные зубы. Он излучает обаяние и уверенность. Когда его рука опускается обратно, укладка остается идеальной, словно он физически не может выглядеть хоть сколько-нибудь неряшливо, даже если волосы растрепаны. Особенно когда растрепаны. Пряди теплого каштанового цвета, падающие на скулы, отливают медовыми бликами – такой оттенок может появиться, только если проводишь много времени на солнце. Он невероятно притягателен. И чертовски... опасен.

Я сглатываю, пытаясь собраться, и тут взгляд незнакомца опускается на мою шею, а зеленые искры в глазах вспыхивают сдержанным весельем. Необычный коричневый отблеск в нижней части левой радужки резко контрастирует с более светлыми оттенками.

– Ну, все зависит от того, что тебе больше нравится. – Я стараюсь говорить невозмутимо. – Сладкое или соленое?

Его улыбка становится шире, совсем немного – ровно настолько, чтобы на загорелых, покрытых мелкими веснушками щеках появились две ямочки.

– Сложно сказать. А что ты взяла? – спрашивает парень. Сначала я не понимаю, о чем он, пока незнакомец не кивает на обернутую фольгой кость, которую я сжимаю в руке. – Что это у тебя?

– Эм-м... – тяну я и, клянусь, успеваю лишь моргнуть, но этот краткий миг кажется невероятно долгим, пока мозг лихорадочно перебирает все пункты меню, которое я знаю наизусть, и останавливается на единственном слове, кажущемся хотя бы немного подходящим. – Мясо.

– Мясо?

– Фрикадельки! – выкрикиваю я, и парень удивленно склоняет голову. Горло сжимается так, что не вздохнуть. – Мясные... фрикадельки. В смысле... сэндвич. Сэндвич с фрикадельками. Длинный такой. Типа того.

И он, и я одновременно опускаем глаза на фольгу, которую я все еще держу в руке. Кулек, может быть, сантиметров десять в длину, да и в ширину небольшой. Когда наши глаза снова встречаются, я не могу сдержаться, и мое смущение становится очевидным. Хотя он вежливо улыбается, в этой улыбке есть что-то снисходительное.

– Пожалуй, я попробую что-нибудь другое, – говорит он.

– Может, индейку? – предлагаю я, пока Мэдисон передает сэндвич через стеклянную витрину клиенту передо мной.

Сэндвич выглядит просто огромным – непонятно, как оберточная бумага держится. Он раза в три больше того свертка, который я прячу за сумкой у бедра. Какого черта я соврала? А что оставалось делать? Нельзя же сказать: «Это просто раздробленная большеберцовая кость одного придурка». Но все же... Можно же было придумать что-то получше, правда? Во всем виноват этот парень. И его глаза. Эти необычные зеленые глаза с редкими коричневыми крапинками, которые будто танцуют, когда ему смешно. Вот, например, как сейчас.

Теперь он улыбается немного задорно.

– Значит, сэндвич с фрикадельками брать не стоит. Понял.

Я фыркаю. В прямом смысле.

А потом умираю. Не буквально, конечно, но мне очень этого хочется.

Парень усмехается, словно я издала не визгливый поросячий звук, а нечто очень милое. Я отворачиваюсь, чтобы сунуть сдачу в баночку для чаевых, а кость Брайса – обратно в сумку. Клянусь, кожа у меня просто горит. По спине катится пот, от которого хочется почесаться. Когда я снова встречаю его взгляд, незнакомец ухмыляется. Слегка откидывается назад. Изучает мое лицо, а в глазах сияет тепло.

– Какой напиток посоветуешь? Если я возьму сэндвич не с фрикадельками, – говорит он, приближаясь ко мне и разглядывая меловую доску над стойкой.

– Ну, чтобы унизиться окончательно, наверное, надо посоветовать тебе коктейль со взбитыми сливками и трубочкой. Длинной такой...

Парень покусывает губу, сдерживая улыбку, и смотрит на меня через плечо.

– Длинная трубочка, сливки... В твоем духе. Молодец.

– Хоть в чем-то я последовательна.

Мэдисон тянется через стеклянную стойку, чтобы передать мне кофе. Я беру стаканчик и поглядываю на незнакомца. Он следит за движением моей руки, брови у него нахмурены, а улыбка тает, словно он чувствует, что этот момент вот-вот закончится. Может, он ощущает ту же тяжесть в груди, что и я, потому что не хочет, чтобы ниточка между нами оборвалась.

Я должна развернуться и уйти. Убраться отсюда. Забыть про этого туриста. Мне вообще не следовало флиртовать с каким-то случайным мужчиной, который, вероятно, здесь всего на несколько дней. Тем более получилось так себе. Это вообще не в моих правилах, хоть мне иногда и хочется близости, к которой я, не факт, что готова. Мне надо уйти. Пройти дальше, мимо маяка, туда, где так здорово стоять на утесе и смотреть на море. Швырнуть искромсанную кость Брайса с обрыва, и тогда останки скроются под толщей воды, и никто их больше не увидит. Махоуни станет просто еще одним воспоминанием, поглощенным черными волнами.

Однако я не успеваю уговорить себя и сдвинуться с места, потому что его рука уже лежит на моем рукаве. Такое легкое прикосновение. Лишь намек на тепло, почти невесомый жест. И, при всей его простоте, от этого прикосновения по телу будто пробегает ток. Из-за него перехватывает дыхание. Пульс учащается, в животе разгорается пламя, а все мысли улетучиваются, оставляя сознание совершенно пустым. Всего мгновение назад я цеплялась за любые доводы, чтобы уйти. А теперь... их просто нет.

– Я бы спросил, можно ли угостить тебя кофе, но, похоже, ты уже сама справилась. – Он кивком указывает на стаканчик в моей руке. Та насмешливая искорка снова вспыхивает в его глазах. – Но, если ты не против съесть свои... фрикадельки не одна, то я с радостью составлю тебе компанию.

Щеки заливает жар. Кажется, его глаза горят еще ярче. Я должна сказать «нет». Знаю, что должна. Но вместо этого говорю:

– Хорошо.

– Хорошо. – Его взгляд задерживается на мне, словно ему нужно убедиться, что я останусь, а затем он убирает руку и поворачивается к Мэдисон: – Мне, пожалуйста, сэндвич с индейкой и молочный коктейль. С собой.

Губы сами собой растягиваются в улыбку, и я качаю головой. А когда поднимаю взгляд на своего спутника, то вижу на его лице точно такое же выражение.

Его внимание пьянит. Я и забыла, как это весело – немного расслабиться. Внезапно ловлю себя на желании сказать что-нибудь остроумное или милое. Поддеть его, например. Что-то вроде: «Индейка со сливками? Пахнет неприятностями». Господи, какая ерунда! Похоже, из моей головы улетучились все здравые мысли.

Может, просто улыбнуться ему какой-нибудь особенной улыбкой? Поймать его зеленые глаза и не отпускать, пока он следит, как я убираю прядь волос за ухо?

Я думала, что давно разучилась флиртовать с мужчинами. Похоронила это умение много лет назад. Хоть мне и почти двадцать девять, я была уверена, что отточила эти навыки когда-то давно, в другой жизни. Мне казалось, они умерли в тот же день, что и я.

Следующий посетитель из очереди протискивается между нами, чтобы сделать заказ, разрывая гудящее, потустороннее напряжение в воздухе. Мой новый знакомый перемещается к стойке выдачи, куда Мэдисон относит его заказ, и хотя я отхожу от него к небольшому столику у стены, чтобы добавить в кофе сливки и сахар, все равно чувствую, что он наблюдает за мной. Однако, когда я добавляю в кофе все необходимое, возвращаться не спешу.

Делаю вид, что наблюдаю за окружающими, которые болтают о выбоинах на дорогах, кораблекрушениях и городских сплетнях, или о музеях, турах с привидениями и спектаклях в местном театре. Но на самом деле я украдкой поглядываю на парня. И замечаю детали, потому что приучила себя к этому. Например, изъяны на его походных ботинках – кожа потерта, на подошвах – тонкий слой засохшей грязи, словно бо2льшую часть времени он проводит на ногах. Отмечаю, что в его прическе есть как темные, так и более светлые пряди. Вижу татуировку в виде уробороса, оплетающую одно предплечье. Шрам, повторяющий изгиб его локтя и исчезающий под подвернутым рукавом. Замечаю, как он наклоняет голову из стороны в сторону, будто пытается прогнать напряжение, засевшее глубоко в жилах. Особенно бросается в глаза, как турист окидывает других посетителей холодным взглядом, каким обычно смотрят врачи, но его внимание всегда возвращается ко мне. И каждый раз, когда это происходит, он улыбается. Парень кажется наблюдательным, но отстраненным. Как будто его обаяние – это неиссякаемый источник, к которому он может обращаться, когда захочет. А все остальное время турист абсолютно равнодушен, будто этот источник внутри него замерзает. Незнакомец явно скрывает что-то от окружающих.

Наверное, мне должно быть жутковато. Только вот его поведение лишь усиливает возникшее напряжение и манит сильнее.

Когда парень забирает свой сэндвич и напиток, то присоединяется ко мне. Окинув взглядом маленькое кафе, он смотрит на меня так, что между его бровей залегает легкая морщинка.

– Здесь многовато народу. Сесть негде.

Я пожимаю плечами, хотя этот беспечный жест кажется наигранным.

– «Кофе с того света» всегда битком, хотя туристический сезон только начался. Но, если хочешь, мы можем прогуляться.

Сама не понимаю, почему эти слова сорвались с моих губ. Едва успеваю одернуть себя, чтобы не предложить ему посмотреть центр города. Я уже не та девчонка, что легко сходится с незнакомцами. Раньше так и было. А потом, в один прекрасный, ничем не примечательный августовский день, мне пришлось заплатить за свою беспечность слишком большую цену.

Однако в этом мужчине есть что-то совсем другое. Он не похож на остальных туристов, проезжающих через Гиблый Мыс, – людей, на которых я обращаю внимание ровно настолько, чтобы оценить, не угрожают ли они моему городу. В нем есть что-то почти знакомое. Может, в том, как он отстранен от суеты в кафе, в последний раз оценивающе оглядывая помещение. Может, в том, как он изучает место, словно ищет угрозу, – почему-то это успокаивает. Или в том, как лицо незнакомца проясняется, когда внимание возвращается ко мне и он улыбается.

– Не откажусь, – говорит он, и на мгновение, на один удар сердца, мир вокруг нас исчезает.

Я прочищаю горло и едва заметно киваю. Затем поворачиваюсь и направляюсь к двери, но он протягивает вперед руку и галантно толкает дверь прежде, чем это успеваю сделать я. В груди нарастает трепетное волнение, которое невозможно унять.

– Что вообще приводит людей в город типа Гиблого Мыса? Это что-то из серии «приехал из-за названия, остался из-за фрикаделек»? – спрашивает он и откусывает сэндвич, пока мы неспешно идем по улице к симпатичному центру города, заполненному маленькими магазинчиками и колоритными ресторанами.

Я решаюсь взглянуть на него и встречаю насмешливую ухмылку. Она, ожидаемо, притягательная, но я все равно чувствую, что не готова к тому, как нечто подобное на меня подействует.

– Фрикадельки – это наш козырь, да. Отборные фрикадельки – только на Гиблом Мысе! – Я прячу улыбку за кофейной крышечкой и делаю глоток.

– Почему не ешь?

– Хочу приберечь на потом, – говорю я, похлопывая по сумке, где спрятана завернутая в фольгу кость. Я ненадолго встречаюсь с ним глазами, надеясь, что моя улыбка выглядит менее напряженной, чем ощущается. – А что привело на Гиблый Мыс тебя? Отборные фрикадельки?

– Если честно, нет. Думаю, я здесь только ради взбитых сливок, – заявляет он, и я фыркаю, чувствуя исходящее от него ошеломляющее тепло. – Я приехал в отпуск.

– Никогда бы не догадалась.

– Что меня выдало?

Я пожимаю плечами:

– Всех в городе я знаю в лицо. А вот твое мне незнакомо.

– И сколько же здесь жителей?

– Четыре тысячи двести десять.

– И ты знаешь каждого?

Я поднимаю взгляд и вижу, что он, прищурившись, пристально изучает меня. От прежнего тепла не осталось и следа, его сменила тихая настороженность.

– Да. Правда знаю.

– Родилась и выросла здесь?

– Нет, – отвечаю я, помахав рукой Дайан Монтгомери, владелице магазинчика «Звездный свет». Она машет в ответ и заходит внутрь. – Наверное, у меня просто было достаточно времени и желания познакомиться со всеми.

Я снова пожимаю плечами и смотрю на своего спутника. Между бровей залегла небольшая морщинка, хотя, кажется, он больше ни в чем меня не подозревает.

– А ты? Что привело тебя сюда, именно в это место?

– Просто люблю наблюдать за птицами.

Я замираю и смотрю на него, нахмурив лоб.

– Наблюдать за птицами?

В глазах мелькают игривые искорки – похоже, ему понравилось, что я в это не поверила.

– Да, ты же услышала, Фрикаделька.

– Только посмей назвать меня так еще раз! Оболью тебя кофе, – вырывается у меня вслед за стоном. Он улыбается, не восприняв мою угрозу всерьез, и делает еще глоток коктейля. – И за какими птицами ты наблюдаешь?

Парень пожимает плечами. В его все еще насмешливом взгляде проскальзывает что-то темное – точь-в-точь как отсвет на лезвии ножа. И я понимаю: его наблюдение за птицами смахивает на охоту, на азартную погоню за чем-то неуловимым в глухих, безлюдных лесах. Где-то в глубине сознания звенит тревожный колокольчик, но его лицо вновь становится безмятежным, и я отгоняю от себя параноидальные мысли.

– За всеми, наверное. Белоголовые орланы, скопы. Но я не привередлив. Меня интересуют все птицы, от соколов до скворцов.

Мы замедляем шаг и останавливаемся перед витриной одного из самых странных магазинов Гиблого Мыса. От волнения перехватывает дыхание, пока я обдумываю, что сказать. Не помню, когда в последний раз чувствовала нечто подобное. Желание. Влечение. Я не хочу задавать следующий вопрос. Но отчаянно желаю знать ответ.

– Один приехал?

Голос у меня слишком тихий, поэтому парень не слышит этих слов и вместо ответа задает свой вопрос:

– «Смастери труп»? Серьезно?

Я прочищаю горло, пытаясь отогнать ощущение, что сжимаюсь в комок из-за неловкости.

– Ага, – говорю я тоном, слишком легким и беззаботным, хотя внутри мне жутко некомфортно. – Открылся в этом году. Знаешь, есть же всякие наборы «Собери мишку» и все такое. Только... не совсем.

Я показываю на один из стендов – ряд искусственных рук на разных стадиях разложения: одни сжимают шелковые цветы, у других – пластиковое оружие, третьи застыли в немых жестах. В отражении витрины я неожиданно ловлю взгляд своего спутника – его призрачный образ накладывается на части тел по ту сторону стекла.

– Это для «Гонок насмерть» – мы устраиваем их на ежегодном фестивале. В гоночную машинку обычно сажают манекен – и важно, чтобы он выглядел натурально, иначе дополнительных очков не получишь. Пронестись по трассе быстрее всех – это одно, но иногда именно то, какой у тебя второй пилот, решает исход гонки, понимаешь? И проще смастерить его на месте, чем везти с собой в чемодане части тел, хоть и фальшивые... наверное.

– Хм. Гениальная бизнес-идея, в некотором роде, – говорит мой новый друг.

Владелец магазина Генри машет нам фальшивой рукой, пока посетители раскрашивают разные части тел поддельной кровью. Хотя по витрине разбросаны реалистичные внутренности, глазные яблоки и отрубленные конечности, моего спутника, кажется, ничуть не смущает эта довольно жуткая сцена. Он доедает сэндвич, разглядывая части тел, и удовлетворенно кивает.

– Мне нравится, – наконец заявляет он, и я не уверена, что он имеет в виду – сэндвич, магазин или и то и другое.

– Да, это круто. «Гиблое» дело, – отвечаю я, показывая пальцами кавычки. В последний раз помахав Генри, мы разворачиваемся и продолжаем путь.

– Так и есть, – говорит он. – И, кстати, да.

Я поднимаю на него взгляд. Выражение лица у меня недоуменное, а турист будто этого и ждет – в глазах, поймавших солнечный отблеск, играют насмешливые зеленые искорки. При этом свете я наконец различаю в них вкрапления темно-коричневого – словно тень упала на зеленую листву. Смотрится мило.

– Да, я приехал один.

Щеки пылают. Румянец не спрячешь за кофейным стаканчиком, но я все равно пытаюсь – делаю глоток, не отрывая от него взгляда. Однако турист не спешит перевести тему и улыбается так, словно подловил меня на чем-то постыдном. Мне хочется отвернуться, но я все равно продолжаю смотреть.

Пока у меня не звонит телефон.

– Прости, сейчас. – Я роюсь в сумке, пытаясь не расстраиваться, что нас прервали. Достаю телефон – на экране высвечивается имя Артура – и, бросив на моего спутника виноватый взгляд, принимаю вызов. – Алло?

– Харпер?

– Да, слушаю.

– Ты где?

– В городе. Недалеко от «Кофе с того света».

– А где моя черная сумка?

Я останавливаюсь и чувствую, что парень тоже настороженно замер. Тогда я смотрю на него и беззаботно улыбаюсь, хотя вряд ли его так просто обмануть. Поскольку я в курсе, что лежит в знаменитой артуровской черной сумке, скрыть от незнакомца внезапно вспыхнувшую тревогу не получается.

– Ваша сумка?

– Именно так.

– Зачем же она вам?

– Мария Флорес сдает комнаты. И там остановились просто ужасные туристы! Вчера мужик оттуда разворачивался на моей подъездной дорожке и задел край газона. А сегодня позволил своей мерзкой собачке облегчиться среди розовых кустов и ничего не убрал. Никак не возьму в толк, зачем Мария превратила свой прекрасный дом в место, где можно снять дешевые комнатушки. Каждое лето к ней приезжают только ужасные, самодовольные болваны.

– Ладно... ну... нельзя же за такие проступки делать то... что вы планируете.

– Сегодня – можно. Так где моя черная сумка?

Надежды провести еще немного времени с загадочным незнакомцем быстро ускользают сквозь пальцы. Пусть я и спрятала сумку Артура с наркотиками, оружием и его драгоценным «Грим-нуаром» у себя в домике месяц назад – в том месте, куда он, уверена, не сунется, – все равно не исключаю, что он может запросто сесть в свой гольф-кар и нагрянуть ко мне с обыском. А следующей остановкой будет соседний дом: Артур проникнет туда, очаровав постояльцев лишь для того, чтобы убить их. Раньше это еще было приемлемо – когда люди действительно заслуживали своей участи и когда у старика была привычка получше запоминать, что он делает с телами. В последнее время его представления о том, какой проступок заслуживает смерти, сильно изменились.

Я вздыхаю и краем глаза смотрю на часы. Надеюсь, к тому времени, как я доберусь до особняка, он уже забудет о своем плане убить постояльцев Марии. Если нет, мне придется найти способ отвлечь Артура, пока эта мысль не испарится из его головы.

– Буду дома через двадцать минут и помогу вам ее найти, хорошо?

– Захвати чайный латте с двойной порцией эспрессо, на соевом молоке и с щепоткой корицы, ладно?

Я закатываю глаза.

– Ладно.

– Очень горячий.

– Да, я знаю.

– С корицей, Харпер. Не с мускатным орехом.

– Я сейчас положу трубку.

– Очень горячий, Харп...

Сбросив звонок, я останавливаюсь и кладу телефон в сумку. Незнакомец тоже замедляет шаг, его взгляд скользит по моему лицу, натыкается на неловкую улыбку и будто оставляет на коже жаркий след.

– Мне нужно идти. – Я с трудом отрываю взгляд и оглядываюсь в направлении, откуда мы только что пришли. – Придется снова зайти в «Кофе с того света», а потом заглянуть к соседу. Он в возрасте, и иногда ему нужна помощь – не может найти некоторые вещи. Он, наверное, никак не привыкнет, что стал забывчив.

– Давай схожу с тобой, – без колебаний говорит парень. На этот раз краснеет он, словно собирался немного пококетничать, а не предлагать сразу. – Если ты не против, конечно.

– Давай. Буду только рада.

Воздух между нами будто полнится электричеством – теперь даже сильнее, чем до звонка Артура. Каждое мгновение, проведенное с этим незнакомцем, лишь усиливает напряжение. Я понимаю, что не должна этого допускать. Он турист – мимолетное явление в месте, которое я считаю своим убежищем. Однако, возможно, именно это и делает его таким притягательным. Осознание, что все закончится, не успев начаться, одновременно и ранит, и успокаивает.

Обратная дорога до «Кофе с того света» недолгая, и хотя разговор течет легко, в нем скрывается подтекст, который мне не удается разгадать. Когда я смеюсь в ответ на слова этого парня, то чувствую, как он смотрит – словно часть его самого впитывается в мою кожу. Турист придерживает для меня дверь в кафе, и его рука слегка задевает мою – это прикосновение остается на коже даже после того, как мы занимаем очередь. Я заказываю латте для Артура, и мы отходим в сторону, ожидая, пока Мэдисон приготовит напитки. С каждым мгновением я чувствую, как уходит время. И, кажется, он тоже все прекрасно осознает.

– Мне очень понравилась наша прогулка. Жаль, что она вышла короткой, – говорит парень, глядя на стаканчик, который все еще сжимает в руке. – И жаль, что в такой прекрасный день ты не смогла провести экскурсию по всему городу.

– Рада, что показала тебе «Смастери труп». Наверное, чтобы получить удостоверение гида по Гиблому Мысу, большего и не требуется.

В его улыбке, под маской непринужденности, которую он старается сохранить, сквозит что-то нервное.

– Может, если ты будешь свободна на днях, мы бы вместе смастерили труп?.. – предлагает он и делает вид, будто, если я откажу, ничего страшного не случится. – Конечно, если такие вещи тебе нравятся.

Я стараюсь сдержать эмоции, – просто чтобы он хоть немного понервничал. Однако на лице все равно появляется улыбка, словно первый луч солнца, пробившийся сквозь зимние тучи.

– Не откажусь.

– Отлично. – Парень проводит рукой по волосам, и на щеках проступает легкий румянец. Через мгновение на него будто бы снисходит внезапное озарение – глаза округляются, а румянец становится еще ярче. – Мы все это время болтали, а я даже не знаю, кто ты такая. Как тебя зовут?

– Меня...

– Харпер!

Я отвлекаюсь на зов и смотрю на Мэдисон, которая протягивает через стойку латте для Артура.

– Держи, – говорит она, и мне требуется мгновение, чтобы потянуться за стаканчиком.

Простой вопрос вогнал меня в ступор – я будто вдруг стала насекомым в янтаре. Не собиралась ведь говорить «Харпер». Хотя это единственное имя, которое я использовала последние четыре года. Хотя фальшивое имя меня защищает. Хотя я поклялась хранить свое настоящее имя и прошлое, что тянется за ним, в тайне. Однако почему-то оно так и вертелось на языке, готовое вырваться наружу.

Когда я благодарю Мэдисон, мой голос звучит ровно. Словно из него выскоблили все ноты. Вычистили до самого дна.

И, поворачиваясь обратно к парню, я вижу, что всякий свет в нем тоже куда-то подевался.

Мы молча глядим друг на друга – пауза, зависший миг, растянувшийся в вечность. Он не просто смотрит на меня. Он смотрит сквозь меня. Точно я повернулась спиной к тигру и нарушила хрупкое перемирие – вот-вот сверкнут когти.

Может, я зря переживаю. Может, этот холодок по коже – просто ерунда. За последние годы набралось немало такой «ерунды». Когда видишь то, что видела я, начинаешь верить, что под человеческой маской внутри каждого притаился монстр. Возможно, это просто такой момент. Неловкая пауза. Бог знает, последние несколько минут я вела себя куда страннее него. В конце концов, ведь убийца здесь – я.

Всплывает воспоминание. О стервятниках на голом дереве. Они взметнулись в небо, когда меня протащили под ветвями, что торчали вверх, словно побелевшие кривые пальцы.

– Птицы слетелись, чтобы обглодать твои косточки, – сказал тот мужчина, таща меня за волосы по пыли и траве. Я царапала его руки, кричала. Но он только смеялся. – Обглодать дочиста.

Когда напряжение рассеивается так же внезапно, как и возникло, я напоминаю себе – это было с другой девушкой. Теперь я – убийца. Это я таскаю с собой кусок ноги мертвеца и выдаю ее за жалкий бутерброд. Так что, возможно, с этим парнем все проще, – мне показалось, и со следующим вдохом странное ощущение исчезнет. Может, это просто случайность.

И я бы, наверное, смогла в это поверить, – если бы не следующий миг, когда он сомкнул веки. Момент длился чуть дольше, чем нужно, будто за это мгновение парень пытался стереть что-то жуткое, промелькнувшее в его взгляде. Через секунду улыбка вернулась, но до глаз так и не добралась.

Я шагаю чуть в сторону, вклиниваюсь между ним и стеклянной витриной за спиной. Стоит мне сглотнуть – и его взгляд мгновенно падает на мое горло. В глазах вспыхивает огонек, но не тот, что вселяет уверенность.

– Приятно было познакомиться, – говорю я, и слова звучат холодно, остро. Не могу не обращать внимания на то, как он на меня посмотрел. И не буду. Нужно просто все это прекратить. – Хорошо тебе понаблюдать за птицами. Надеюсь, ты не разочаруешься.

Я пячусь спиной вперед, сталкиваюсь с другим посетителем и отвожу взгляд, пробормотав какие-то извинения. А когда снова смотрю на странного парня, он все еще наблюдает за мной.

Но улыбки на его лице больше нет.

Меридианы

Нолан

Я шагаю от двери к комоду. От комода к двери. От двери к окнам, что выходят на море. Разворачиваюсь и шагаю снова.

Сколько бы раз я ни прошелся по комнате, это никак не усмиряет тревогу, что жжет меня изнутри. Не знаю, что именно беспокоит больше всего. Та странная минута, что была между нами, прежде чем бариста назвала ее имя? Розовый румянец на щеках, когда она вообще забыла, что держит в руке? Или то, как девчонка улыбнулась мне, а глаза ярко вспыхнули? Может, застенчивость, когда она опустила взгляд и убрала прядь волос за ухо?

Или меня гнетет то, что я позволил себе полностью поддаться очарованию и даже не понял, с кем имею дело?

Может, во мне разгорается нечто более зловещее, доводящее до физической боли? Потребность сжать ее горло руками и давить, пока отчаянное признание не сорвется с губ? Я должен выбить из нее правду. Она должна признаться. Это ведь последний недостающий фрагмент. Мне нужно услышать, что произошло, из первых уст. Она наверняка видела ужас на моем лице за секунду до столкновения. Понимала, с какой скоростью мчится. Слышала испуганный крик брата. Заметила ничего не подозревающую фигуру на дороге. Пусть расскажет о том непоправимом моменте, который навсегда изменил наши жизни.

И о том, почему бросила меня. Одного. В темноте.

Не знаю, как это возможно, но я совсем ее не узнал. Четыре года я планировал первую встречу с Харпер Старлинг. Представлял себе каждый миг.

И вышло совсем не так, как предполагалось.

Сажусь на край матраса, беру ноутбук с прикроватной тумбочки и кладу его на колени. Войдя в систему, я открываю папку с компроматом на Харпер Старлинг. Щелкаю на первую фотографию. Ее вытащили из соцсетей, когда местные новости в округе Калверт, Мэриленд, освещали происшествие, обвиняли Харпер в наезде и оставлении места преступления, предполагали ее гибель. Я тоже верил в эту историю – поначалу. Как и все остальные. Было логично предположить, что она погибла, а ее тело унесло течением в Чесапикский залив. Однако, когда я искал информацию о женщине, которая убила моего брата, а меня бросила на верную смерть, до меня дошла одна критически важная деталь.

Сбережения на банковском счете Харпер Старлинг исчезли через несколько часов после того, как ее машина оказалась на дне моря.

Вглядываюсь в экран. Она редко выкладывала свои фото в Сеть, а те немногие, что удалось откопать, либо сделаны издалека, либо сильно искажены фильтрами, как вот эта. Но темные волосы и светлый тон лица вроде бы похожи. Может, я не узнал ее из-за челки? Или меня смутили мягкие волны шоколадных прядей? В остальном-то все сходится. Форма лица. Тип телосложения, по крайней мере, насколько удалось разглядеть. Все совпадает и со следующей фотографией, хотя из-за ракурса и освещения ее черты еще более размытые. Однако вживую Харпер выглядит совсем не так, как на статичном изображении, – в ней есть что-то обаятельное и загадочное, что-то, что сбило меня с толку.

Я долго разглядываю фотографии. Не понимаю, как мог так ошибиться, хотя почувствовал что-то знакомое, когда встретил ее в очереди в кафе. Я охотился за каждым клочком информации о Харпер, который только мог найти. И ее было не так уж много. Заметка о победе в конкурсе садоводов из журнала «Хроники Гиблого Мыса». Зернистая фотография. Однако я впитывал эти детали, как если бы от них зависела моя жизнь. И в самые темные часы так оно и было. Когда страдания и горе грозили окончательно уничтожить меня, охота на Харпер Старлинг оставалась единственным, что держало меня на плаву.

Так какого черта я не узнал ее, когда увидел?

С силой захлопнув ноутбук, швыряю его на кровать, а затем направляюсь в вестибюль, с каждым шагом пытаясь обуздать тревогу и нацепить маску вежливого и безобидного человека.

Подойдя к стойке администрации, я слышу, как из соседней комнаты доносится храп Ирэн. Тяжело вздохнув, звоню в колокольчик, – через мгновение она наконец появляется и шаркает по направлению ко мне.

– Мистер Роудс.

– Можете звать меня Нолан, мэм.

Она коротко кивает.

– Нолан. Чем могу помочь?

– Вообще-то, я хотел спросить вашего совета. Искал, где бы пообедать, и зашел в «Кофе с того света». Разговорился там с одной девушкой, Харпер. Вы ее знаете?

– Да, Харпер Старлинг. Она такая талантливая! Увлекается садоводством.

– Садоводством? – спрашиваю я, притворяясь, что не в курсе.

– Харпер занимается озеленением почти по всему городу. Ее сад в усадьбе Ланкастеров два года подряд получает приз как лучший сад города. Вам стоит задержаться здесь подольше, чтобы увидеть, как будет красиво, когда все расцветет. Все обычно ахают и охают от великолепия главного сада, но садик перед домом на южной стороне, где поселилась Харпер, тоже просто прелестен.

Вот оно. Та самая деталь, которая ускользнула от меня, – теперь я знаю, где она живет.

Старческая пелена в глазах Ирэн, кажется, на мгновение рассеивается, и в них появляется какой-то огонек, который мне не нравится. Совсем.

– Харпер – очень милая девушка.

– Не сомневаюсь.

– Может, рассказать вам что-нибудь еще? – спрашивает она.

Дверь в вестибюль открывается как раз в тот момент, когда я собираюсь выдать Ирэн какую-нибудь фальшивую и пустую отговорку. Мне больше ничего не нужно, – она ведь с такой легкостью рассказала то, на что я и не надеялся. Мы оба переводим взгляд на мужчину, который с трудом протискивается в дверь с огромным чемоданом на колесиках и рюкзаком. Однако я замечаю не это, а сумку, перекинутую через его плечо, с вышитым на ней логотипом профессионального бренда.

– А, мистер Портер, – говорит Ирэн, пока мужчина закатывает свой багаж в вестибюль.

На вид ему столько же, сколько и мне, – вероятно, около тридцати; короткие светлые волосы почти целиком скрыты под бейсболкой с круглой нашивкой. «Продюсерская компания Портера», – гласит надпись, и она пробуждает во мне тревогу, идущую из самых мрачных глубин сознания.

– Как ваши дела?

– Неплохо, спасибо, Ирэн. – Он вежливо кивает мне, прежде чем снова обратиться к пожилой владелице «У мыса». – Было бы еще лучше, если бы мой оператор дрона смог приехать. Вы даже не представляете, сколько времени ушло на получение всех разрешений и согласований.

В голове тут же одна за другой вспыхивают идеи.

– Оператор дрона? – переспрашиваю я.

По лицу незнакомца скользит сдержанная тень настороженности, он уже собирается с духом, чтобы пуститься в объяснения, но Ирэн опережает его.

– Мистер Портер снимает документальный фильм, – поясняет она. – Он пробудет здесь несколько недель, а тот, кто должен был управлять дроном, заболел и не смог приехать.

Ирэн сокрушенно качает головой и цокает языком.

– Жаль упускать такой прекрасный день. Знаете, как у нас говорят: «Если вам не нравится погода на Гиблом Мысе, подождите час-другой – она переменится».

Интересно, задумался ли парень о том же, о чем и я: отзывы об этой гостинице очень точно подмечают, что Ирэн знает о своих постояльцах все.

– Бьюсь об заклад, никто и не догадывается, что в городе есть свой собственный отставной аналитик ЦРУ, – говорю я, протянув руку. Просто проверяю эту теорию. – Нолан.

Мужчина крепко сжимает ладонь.

– Сэм Портер. Наверное, ЦРУ на Гиблом Мысе и правда стоило бы мной заинтересоваться.

Хотя я и одариваю его непринужденной улыбкой, все равно вижу, что он пока не вполне мне доверяет. Может, из-за моего бестактного вопроса о дроне. Или из-за возбуждения, которое я изо всех сил стараюсь не выдать. Мне с трудом удается не звучать слишком радостно, когда я говорю:

– Я кое-что смыслю в пилотировании дронов. С удовольствием помогу, чтобы не срывать съемки.

Нерешительность на лице Сэма тает почти мгновенно.

– Да ты что?

– Я тружусь в поисково-спасательной службе. Мы часто используем их в работе. – Стараясь выглядеть невозмутимым, я пожимаю плечами. А под кожей тем временем закипает лихорадочное нетерпение. – Если нужно сегодня что-то снять и требуется помощь, у меня полно свободного времени. Просто дай знать. Я в сто семнадцатом номере.

Кивнув Портеру, заставляю себя развернуться; мое лицо представляет собой маску без единой эмоции. Руки в карманах. Никуда не тороплюсь.

Не успеваю я сделать и трех шагов, как Сэм окликает меня:

– Послушай... знаешь, я бы с радостью принял это предложение, коль не шутишь. И если, конечно, и правда ничем не занят.

Мою улыбку в темноте коридора не разглядеть, и, когда я поворачиваюсь лицом к Сэму, она выглядит совсем иначе.

– С удовольствием.

Я жду в вестибюле, пока Сэм относит вещи в номер. Минут через пятнадцать он возвращается с жестким пластиковым кейсом в руках и рюкзаком. Мы уже почти выходим из гостиницы, когда из-за стойки раздается голос Ирэн, чрезмерно бодрый и веселый:

– А что вы хотели у меня спросить, мистер Роудс? Что-то о Харпер Старлинг?

– Ничего, мэм, – отрезаю я и благодарно киваю, стараясь сохранить теплое и обнадеживающее выражение лица, несмотря на волнение, что бурлит внутри. – Спасибо за помощь.

Мы коротко прощаемся с Ирэн и направляемся к маяку. Хотя он находится в стороне от центра города и вероятного местонахождения Харпер, я знаю, что это самая высокая точка в окрестностях, и, если повезет, я смогу подлететь достаточно близко к усадьбе Ланкастеров, чтобы увидеть девушку.

– Так ты специалист поисково-спасательной службы? – спрашивает Сэм, когда мы сворачиваем на Маячную улицу. Я киваю. – Не каждый день встретишь такого человека. Что привело тебя в эту профессию?

Словно по команде, в локте вспыхивает боль, напоминая, что я никогда не смогу по-настоящему забыть о травмах, преследующих меня, даже если и удается отодвинуть их на задворки сознания.

– Я был пожарным. Со мной произошел несчастный случай. После него просто не смог вернуться к работе.

Пожимая плечами, я прикрываю ладонью шрам – место, где в кости вживлены штифты и пластины.

– Поисково-спасательная служба показалась хорошим вариантом. Устроился в Национальный парк Грейт-Смоки-Маунтинс и не жалею. Много работаю с дронами. – Я киваю на его черный кейс. – Мы их используем не только для поисков – также составляем карты опасных участков, предотвращаем происшествия и все такое.

Сэм коротко усмехается и надвигает кепку пониже, чтобы защититься от солнца.

– Ты, наверное, с дроном управляешься даже лучше того парня, которого я пригласил. Видимо, это сама судьба.

– Ирэн сказала, ты снимаешь документальный фильм, это правда? – спрашиваю я. Он не смотрит в мою сторону, но по его лицу расползается сдержанная улыбка. – И о чем?

Его прозрачно-голубые глаза пробегают по моему лицу. Сэму приходится чуть ли не закусывать губы, чтобы не разболтать все секреты первому встречному.

– Нечто вроде фильма о преступлениях.

Портер снова смотрит на меня, оценивая реакцию. Уловив, по-видимому, что я в достаточной мере и озадачен, и заинтригован, он расплывается в улыбке.

– На первый взгляд кажется, что это милый городок, который научился извлекать выгоду из своего названия, но, скажем так, этот мрачный флер – не совсем бутафория.

– В каком смысле?

– Слышал когда-нибудь про Убийцу с пером?

Кличка кажется отдаленно знакомой, но я качаю головой, и Сэм, судя по всему, даже рад, что ему выпала честь просветить меня. Он достает из кармана телефон, открывает веб-страницу, находит информацию об Убийце с пером и поворачивает экран ко мне, показывая предполагаемый портрет мужчины.

Короткие волосы зачесаны на одну сторону, пустые глаза блестят за черной оправой очков.

– У него довольно специфический почерк. – Сэм убирает телефон и кивает в сторону тропы, которая ответвляется от тротуара. Рядом стоит указатель – на старой дощечке написано «Вдовий мыс». – Убийца обездвиживал жертв и выводил на телах разные слова. Вся кожа была покрыта текстом. А затем, когда заканчивал, убивал их. Прямо здесь почти тридцать лет назад он убил молодую женщину, а потом вдруг просто... исчез. Но не думаю, что убийства на Гиблом Мысе прекратились. С тех пор время от времени пропадают люди, зачастую туристы. Иногда они исчезают из соседних городков после визита сюда. Иногда кажется, что они пропадают прямо из самого города.

Я оглядываюсь, словно разгадка вдруг появится где-то на голых бурых скалах перед нами.

– И что... их так и не нашли?

Сэм качает головой:

– Нет. Они просто испарились. Ни следов. Ни улик. И полиция не хочет копать слишком глубоко, понимаешь? Одно убийство и сгинувший серийный убийца, бывший на Гиблом Мысе проездом, – не лучшая реклама для туристического городка. Им, может, и нравится вся эта мрачная атмосфера, но они не хотят, чтобы кто-то думал, будто здесь и правда небезопасно.

Наш разговор прерывается грохотом экскурсионного автобуса, который проезжает по дороге рядом с нами, направляясь к маяку и соседнему с ним музею. Несмотря на то что сезон только начинается, автобус кажется забитым под завязку, в затемненных окнах виднеются силуэты людей, занявших все места.

– Городские легенды полезны для бизнеса, но лишь до тех пор, пока остаются легендами.

Мы останавливаемся на каменистом выступе на полпути к скалам. Вдалеке ритмично бьются о камни волны – бесконечная барабанная дробь, сопровождающая битву между водой и сушей.

– Однако именно легенда привела меня сюда, – говорит Сэм, поставив на землю свой кейс. Темный и решительный взгляд, который он бросает на меня, напоминает тот, что я иногда вижу в зеркале. – Я уверен, что на Гиблом Мысе пропал один небезразличный мне человек. Думаю, Убийца с пером причастен к ее исчезновению. Поэтому я и решил вскрыть всю подноготную этого места.

Я не спрашиваю, что он имеет в виду. По сдержанной улыбке уже понимаю, что все равно не ответит. Словно рассказал ровно столько, чтобы разжечь аппетит, а потом отобрал тарелку. Если я хочу узнать его секреты, придется подождать. Он производит впечатление человека, которого может разговорить только показное равнодушие. Если Сэм заподозрит мой чрезмерный интерес – спугну его, и он замкнется. Так что я молча наблюдаю, как Портер настраивает дрон, переходя к техническим деталям и типам съемки. Я беру на себя управление дроном, и он взлетает над живописным центром города.

Радость, тут же разлившуюся по венам, едва удается скрыть. Камера замечает Харпер Старлинг, идущую по переулку недалеко от кофейни, где мы встретились. Через ее плечо перекинута спортивная сумка, на голове – большие наушники, а просторная толстовка почти достает до края черных шорт. Кажется, она направляется в спортзал, и, как раз когда она сворачивает на дорожку ко входу, из здания выходит мужчина. Какой-то самодовольный качок направляется прямиком к ней. Увидев его, девушка снимает наушники, и по ее лицу расплывается улыбка. Харпер останавливается. В тот миг, когда незнакомец обнимает ее, все мое торжество куда-то улетучивается.

– Давай снимем южную часть, там на окраине города огромный особняк, – говорит Сэм, но его слова едва долетают до моего сознания.

Сердце колотится так, что становится тяжело дышать, пока я смотрю, как Харпер и тот мужчина размыкают объятия. Его руки все еще лежат на ее предплечьях. Мне хочется, черт возьми, оторвать их, кость за костью, и запихнуть ему в рот, чтобы стереть с лица идиотскую улыбку...

– Нолан? Давай на юг.

– Ага. Прости, задумался, – говорю я с ноткой смущения в голосе.

Сэм кивает и переходит к туманным намекам на любительскую группу расследователей, в которой состоит, словно хочет рассказать нечто большее, но пока не готов. Еще раз взглянув на Харпер и ее спутника, еще раз ощутив яростный жар в крови, я отвожу дрон.

Мы снимаем остальную часть города. Кусочек роскошных садов и строгого каменного особняка Ланкастеров – исторического поместья, что нависает над городом словно зловещий замок. Кусочек маленького дома на его южной границе, скрытый от посторонних глаз дубами и вязами. Немного утесов, что обрываются в море. И когда заряд дрона опускается практически до нуля, я возвращаю его на наш каменистый выступ, чтобы упаковать.

Хоть я и стараюсь поддерживать разговор с Сэмом, дается это тяжело. К тому времени как мы возвращаемся в гостиницу, я измотан и взбешен, и остаток дня пытаюсь хоть как-то успокоиться.

Однако гнев никуда не уходит.

Только одно поможет мне утихомирить нахлынувшие эмоции: если я сумею найти свою добычу.

Благодаря тому, что рассказала мне Ирэн – о саде Харпер в особняке Ланкастеров, я решаю начать поиски оттуда.

Уже стемнело, и воздух стал холодным, когда я выхожу из отеля с сумкой, полной инструментов и оружия. Направляюсь пешком на юг, стараясь держаться плохо освещенных переулков вместо главной дороги через центр. Я достаточно хорошо запомнил карту, чтобы точно знать, куда идти, и виды с дрона определенно помогли. Когда приближаюсь к каменной стене, огораживающей обширную территорию, то замедляюсь у главного входа – кованых ворот, перекрывающих подъездную дорогу к основному дому. Натягиваю капюшон и двигаюсь дальше, заворачиваю за угол в конце квартала и направляюсь ко второму входу с юго-западной стороны.

Въездные ворота заперты на замок и обмотаны цепью, но перед ними есть небольшая пешеходная дорожка, ведущая к уютному каменному домику. Калитка открыта. И в окнах горит свет.

Пальцы судорожно сжимают лямки сумки.

Я проникаю на территорию. Двигаюсь медленно. Осторожно. Не сводя глаз с входной двери, я скольжу в тени широкого сада, ведущего к дому, и направляюсь по декоративной дорожке к ряду кустов и деревьев. Впереди – невысокая каменная стенка, я перепрыгиваю через нее – темнота мне на руку. Затем подбираюсь к дому еще ближе.

Вдоль домика тянется стена, по обеим сторонам которой раскинулись сады и лужайки. Позади растут старые дубы и разбито еще несколько цветников. Приглядевшись, я замечаю не только клумбы, но и грядки. Похоже, здесь недавно началась работа: рядом с грудой камней стоят дровокол и небольшой трактор. В стене виднеется еще одна калитка, ведущая во внутренний двор, бо2льшую часть которого скрывают от меня ветви деревьев. Я представляю, как Харпер трудится здесь летом и солнце сжигает ее обнаженную спину. Капельки пота на коже. Сильные от работы на свежем воздухе руки. Звук ее голоса, когда она разговаривает сама с собой. А может, даже со мной...

Я воображаю, как опускаю руки и сжимаю ее шею, выбивая признание. Слова, которые я ждал четыре года. Слова вроде...

– Да, детка. Подойди немного ближе.

Дыхание застревает где-то в груди. Я даже не моргаю. Не понимаю, что делать – то ли бежать, то ли драться.

– О да, покажи свои прекрасные сиськи. – Мужской голос доносится из тени под раскидистым дубом. – Подвинься немного левее. Вот так.

Выходит, Харпер во дворе не одна. Возможно, она с тем тупым качком из спортзала. Возможно, они решили потрахаться под открытым небом. Она, наверное, прямо сейчас стоит перед ним на коленях. Стоит мне подумать об этом, как перед глазами тут же предстает вся картина. И оставляет в сознании ожог. Вкус пепла. Запах ярости.

Кулаки сжимаются сами собой.

С одной стороны, мне надо уйти, отложив месть на другой день. Но одна лишь мысль о том, что Харпер развлекается с этим придурком – кем бы он ни был, выводит меня из себя настолько, что я понимаю – не могу ручаться за свои действия. Харпер не должны сходить с рук ее роковые ошибки, не должно быть позволено познать такие священные вещи, как любовь и близость, ведь она разрушила не одну жизнь. Однако, насколько бы сильно я ни хотел сделать всем одолжение и стереть ее с лица земли, нельзя, чтобы это закончилось моей собственной гибелью. А риск такого исхода многократно возрастает, если рядом с ней мужчина.

Я отступаю на шаг. Кожаные перчатки скрипят, когда я снова сжимаю кулаки.

– А теперь достань игрушку из сумки. Какая же ты хорошая девочка.

Позвоночник будто коченеет.

Ее нет с ним на улице. Она в своем доме. Возможно, даже не знает, что он здесь.

Я подкрадываюсь ближе – каждый шаг медленный и выверенный. Едва могу разглядеть силуэт мужчины, сгорбившегося под дубом по ту сторону садовой стены. В доме горят огни, и, хотя я не вижу то, что видит он, могу предположить, что там происходит.

Делаю шаг ближе. Еще один. Кровь гудит в ушах. Постоянные боли в теле отступают под наплывом адреналина. Я останавливаюсь и снимаю сумку с плеча, ставя ее у ног. Мои движения осторожны. Методичны. Каждый зубец молнии издает тихий щелчок, когда я открываю сумку ровно настолько, чтобы просунуть внутрь руку. Хватаю первое попавшееся оружие и не могу сдержать улыбки, вытаскивая его. Приспособление для удушения.

Сумка остается лежать в темноте.

– Да, детка, вот так, – шепчет тень под деревом.

Пальцы смыкаются на рукоятках орудия.

Я приближаюсь так тихо, что он не замечает. Нас разделяет невысокая каменная стена, но я прекрасно понимаю, что он делает. Рука ритмично движется. Ублюдок дышит так, что полоска света тут же наполняется паром, и с удовольствием стонет.

Бросив взгляд на дом, я замечаю Харпер. Она обнажена, экран телевизора освещает раздвинутые ноги, а в руке у нее вибратор.

– О да! – шипит мужчина, снова привлекая мое внимание.

Пульс резко учащается. Меня накрывает и ярость, и удовольствие. Я подхожу достаточно близко и понимаю, что это именно он, тот ублюдок-качок, которого заметила камера дрона. Рукоятки разводятся в стороны, и между ними натягивается проволока.

– Давай, вставь его внутрь.

Ярость застилает все.

Я бросаюсь вперед. Лунный свет вспыхивает на тонкой проволоке, когда я перебрасываю ее через голову ублюдка. Из его легких вырывается шокированный вздох – проволока уже впивается в шею. Руки качка судорожно цепляются за нее. Когда я притягиваю его к стене, что разделяет нас, он сдается. Мне требуется все самообладание, чтобы не тянуть все туже и туже, пока металл не прорежет плоть и не дойдет до кости.

– Заткнись на хрен, – шепчу я, когда он пытается умолять о пощаде.

Ботинки скребут по каменной стене. Хорошо, что она разделяет нас, иначе урод наверняка попытался бы ударить меня по яйцам. Однако у него все равно нет ни единого шанса отбиться от меня. Я это знаю. Он тоже. И потому качок умоляет. Его голос отдается по проволоке вибрацией, и все, чего я хочу – это сжать рукоятки еще сильнее.

Из моей груди вырывается низкий рык, когда он пытается дотянуться до моего лица, чтобы исцарапать его.

– Успокойся, черт тебя дери, и я отпущу.

Хотя ублюдок и пытается просунуть пальцы между проволокой и шеей, он все же, содрогаясь, кивает. Я ослабляю давление ровно настолько, чтобы качок мог вдохнуть.

– Ч-чего ты хочешь? – лепечет он.

– Скажи, как тебя зовут.

Он сглатывает, и я чувствую, как под ладонью вздрагивает его горло.

– Дж-Джейк. Джейк Х-хорнелл.

Я закатываю глаза. Он обосрался. Запах смешивается с ароматом смятой травы под ногами, его дешевого одеколона и энергетика, который пахнет сладковато. Наверное, он случайно пролил его в темноте.

– Что ты здесь делаешь? – требую я ответа.

– А ты к-как думаешь? – Он дергается, пытаясь вырваться из моей хватки. Я натягиваю проволоку туже, и борьба прекращается. – П-просто смотрю, ясно? Смотрю.

Взгляд скользит по домику. С этого ракурса видно только свет из окна Харпер, а не ее саму.

– Она знает, что ты здесь? Это что, игра такая?

– Н-нет. Она н-не знает. Я уйду, к-клянусь.

От ярости вскипает кровь. Я так сильно сжимаю челюсти, что зубы ноют. Урод продолжает умолять, и его напуганный голос отдается по проволоке. С улыбкой на губах я наклоняюсь к его уху.

– Что ж, тогда... – шепчу я, резко опуская корпус вниз и переваливаясь через стену.

Натянутая кожа наконец поддается – я вытаскиваю его из укрытия и утягиваю подальше от домика. Кровь льется так, что в ночной прохладе от нее валит пар.

– Пожалуй, позабочусь о том, чтобы ты сдержал обещание.

Бортовой обстрел

Нолан

Хоть за всю ночь я не сомкнул глаз, мой маленький сюрприз того стоил. Чувствую себя бодро. Куда бодрее Харпер, это уж точно. Сквозь окно столовой я наблюдаю, как она неспешно спускается по лестнице. Волосы небрежно собраны на макушке в свободный пучок, а лицо обрамлено челкой и выбившимися прядями. По пути она гасит свет, который забыла выключить перед сном. Странно, выходит, свет в ее спальне горел до утра. Серые шорты для сна обтягивают мускулистые ягодицы, открывая стройные ноги, обутые в забавные тапочки в форме пингвинчиков. Не то чтобы для меня имело значение, как выглядят ее попа или ноги. Или то, что я различаю очертания сосков под тонкой хлопковой майкой, когда Харпер слегка поворачивается в мою сторону. Да, при виде этой девушки у меня встает, и я перехожу к соседнему окну, чтобы продолжить слежку, пока она направляется на кухню. Но это чистая биология. Всего лишь автоматическая реакция на визуальный стимул. Ничего более.

Смотреть, как она готовит кофе, – сущее мучение. Глаза у нее полузакрыты и слезятся, когда она зевает. Харпер проделывает все необходимые манипуляции с кофеваркой, но дается ей это с трудом. Так и подмывает ворваться на кухню и сделать все за нее, просто чтобы ускорить этот процесс, – особенно когда у нее не выходит прикрутить верхнюю часть к резервуару. Кипячение воды в действительности занимает две минуты, но кажется, будто прошло два часа. Однако за годы ожидания я усвоил кое-что важное: предвкушение порой приятнее, чем само достижение цели.

– Хотя, наверное, не в этот раз, – шепчу я, когда она наливает кофе в кружку и добавляет чуть-чуть молока.

С кружкой в одной руке и круассаном в другой Харпер направляется к двери, ведущей на веранду с видом на сад. Ведь на Гиблом Мысе такое прекрасное солнечное утро. Кто удержится от соблазна выйти на улицу с кофе и круассаном, чтобы понаблюдать за птицами?

Я тихо усмехаюсь и выглядываю из-за угла домика, чтобы ничего не пропустить.

Харпер ставит кофе на столик и садится, не глядя по сторонам, все ее внимание приковано к жидкости в чашке. Делает первый глоток, закрыв глаза, и подставляет лицо солнцу, с наслаждением впитывая его тепло. Даже карканье ворона, вторгшееся в этот солнечный уголок, не заставляет ее открыть глаза.

Ворон каркает снова.

– Тихо, Морфеус, – говорит она. Харпер не смотрит в сторону источника звука, зато смотрю я. Сердце готово выпрыгнуть из груди. – Сейчас покормлю.

Харпер подносит чашку к губам, ее глаза по-прежнему плотно закрыты. Ворон каркает еще громче, чем прежде.

Все происходит словно в замедленной съемке. Между ее бровями проступает морщинка. Она отпивает кофе так, словно собирается с силами для борьбы с настойчивой птицей. Наконец Харпер поворачивает голову к кормушке.

Когда она открывает глаза и все замечает, то плюется кофе.

Ворон устроился на крыше кормушки и теперь, немного наклонившись, клюет глаз Джейка Хорнелла, – со вторым он уже расправился. Птица вытягивает из глазницы клочок плоти и проглатывает его. С шумом взмахнув крыльями, Морфеус каркает – он явно доволен собой.

– Джейк?.. – шепчет она.

Внутри разливается ликующий трепет. Я отскакиваю за угол как раз в тот миг, когда взгляд Харпер начинает метаться по саду. Может, она истошно завопит. А может, драматично рухнет на колени, прижимая к себе отрубленную голову. Или взметнет руки к небу. Уж слезы-то наверняка будут. Сейчас, в любую секунду...

Я снова заглядываю за угол. Харпер стоит без движений, склонив голову набок. Хотя девушка повернута ко мне спиной, по тому, как она замерла, ясно – что-то разглядывает. Сейчас начнется истерика. Даже не сомневаюсь.

Харпер делает шаг к кормушке. Потом еще один. Муха, описав ленивую дугу, пролетает мимо и садится на щеку Джейка, а потом заползает в пустую глазницу. Хоть я и привык к тому, как гротескна и унизительна смерть, смотреть на это чертовски противно. Наверняка она тоже об этом думает. Сейчас ее вырвет. Я знаю. Кофе и круассан окажутся на земле.

Однако Харпер смотрит в телефон, который держит в руке, выбирает контакт и включает громкую связь. После двух гудков раздается тихое, хриплое «алло» – голос пожилого мужчины.

– Вы нашли свои туфли? – спрашивает Харпер.

Пауза.

– Что?

– Туфли. Кристины Риччи или как там.

– Стефано! – рявкает мужчина. – Стефано Риччи, невежда.

Хотя я не вижу ее лица, она поднимает руку, чтобы подавить смех, словно такого ответа и ожидала, но ей все равно смешно.

– Стефано Риччи, конечно. Удалось найти? Вы не брали их, случайно... на прогулку?

– С чего бы мне разгуливать в туфлях от Стефано Риччи?

– Не знаю, может, вы решили куда-нибудь съездить. Например, прошлой ночью.

– Конкретнее, Харпер. Я тут смотрю «Дурную славу», и сейчас будет момент, где Алисия крадет ключ от винного погреба.

Харпер слегка поворачивается в мою сторону, и я успеваю заметить, как она закатывает глаза. Потом ее взгляд снова скользит по саду. Я с трудом сдерживаюсь и почти беззвучно выдавливаю: «Какого черта?», чувствуя, как внутри все закипает от недоумения и досады.

– Ладно. Вы, случайно, не надевали туфли от Стефано Риччи, чтобы заглянуть в гости к некоему Джейку Хорнеллу, а потом отрубить ему голову и забрать ее в качестве трофея? Так достаточно конкретно?

Пауза. Ворон каркает с крышки кормушки, затем снова наклоняется, чтобы продолжить клевать глазницу. Жужжание потревоженной мухи тонет в глухой тишине.

– Нет, – наконец говорит мужчина.

– Уверены?

– Да.

– Вы же знаете, что у вас не голова, а дырявое решето, да?

– Харпер, я не убивал мистера Хорнелла. Если это какая-то ужасная шутка, вроде той, когда ты убедила меня, что наконец позволишь прикончить того напыщенного старого звонаря Симона Маккарти, а вместо этого повела меня на семьдесят седьмой день рождения Ирэн Кеннеди, я тебе этого никогда не прощу.

– Тот вечер прошел прекрасно. Вы без ума от Ирэн, признайтесь.

Мужчина что-то бормочет – его возражения звучат совершенно наигранно и лживо; Харпер тем временем грызет ноготь. Она встает на одну ногу и потирает заднюю часть голени кончиком пушистого тапочка, словно это поглаживание ее успокаивает. Она, кажется, обдумывает его ответ, но, тяжело вздохнув, наконец говорит:

– Хорошо. Мне пора бежать.

– Погоди минутку. Что там с головой Джейка?

– Мне пора. Увидимся за обедом.

– Харпер...

Она кладет трубку и засовывает телефон в вырез майки, прямо между чашечек лифа, затем устраивает мобильник между грудями. Уперев руки в боки, Харпер смотрит на отрубленную голову, словно это просто какая-то досадная оплошность.

– Что ж, – говорит она. – Это... странно.

Странно?..

Я едва не высказываю это вслух, отступая в спасительную тень, пока Харпер медленно поворачивается на месте, словно выискивая в саду улики. Она возвращается в дом, а я перебираюсь к кухонному окну и вижу, как она меняет тапочки на рабочие ботинки. Контраст потертой кожи и ее голых ног в этих дурацких шортах заставляет меня переминаться с ноги на ногу из-за нового прилива возбуждения. Я изо всех сил пытаюсь подавить эту чертову биологическую реакцию.

– Она убила твоего брата, – твержу я себе. – И чуть не убила тебя. В ней нет абсолютно ничего сексуального.

Харпер поворачивается ко мне спиной и выходит за дверь. Я успеваю мельком увидеть ее округлую попу в шортах размером с салфетку и провожу рукой по лицу, словно это поможет стереть ее образ из памяти.

– Боже правый, – бормочу я. Когда дверь с грохотом захлопывается за ней, я все еще возбужден.

Я прижимаюсь спиной к холодному камню, пока Харпер проходит мимо меня к сарайчику у невысокой садовой ограды. Недалеко от того места, где прошлой ночью я убил Джейка. Если бы она наклонилась через ограду, то могла бы разглядеть кровь на траве за гортензиями. Ничего подобного Харпер не делает. Вместо этого она скрывается в сарае и через мгновение решительно выходит оттуда с парой садовых перчаток в одной руке и пульверизатором в другой. Она возвращается к кормушке, ставит оранжевый флакон у ног, натягивает перчатки и тянется к платформе, чтобы выдернуть голову, которую я старательно запихнул в щель.

Что...

За...

Фигня?

Я тянусь чуть дальше и вижу, как она хватает Джейка за уши, пытаясь вытащить голову. Если честно, вчера я намертво засунул ее туда. Просто переживал, что в кормушку может влезть енот и испортить все мои труды, пока я бегал в гостиницу за дополнительными принадлежностями. Пришлось потратить несколько часов и сходить туда-обратно пару раз, чтобы расчленить останки Джейка Хорнелла и перетащить его тело к неглубокой могиле у реки Баллантайн. Место я присмотрел пару месяцев назад по топографическим картам – планировал избавиться там от тела Харпер. Вряд ли физическая подготовка пожарного и спасателя предполагали упаковку расчлененных конечностей и складной лопаты в сумку для трехкилометровой пробежки, но тренировка вышла отменная.

И не я один сейчас занят физическим трудом.

– Черт... хватит сопротивляться уже, Джейк! – сквозь зубы шипит Харпер, толкая и дергая, пока наконец не выдирает голову с такой силой, что та выскальзывает из рук. Голова шлепается прямо на ее грудь, и Харпер вскрикивает – скорее с раздражением, чем от животного ужаса, на который я так надеялся. – Даже после смерти, Джейк? Серьезно? Жесть какая, чувак.

Я просто... не понимаю. И, честно говоря, это жутко бесит. Всю ночь потратил, чтобы нашинковать этого парня на кусочки, потом таскал их с собой... Черт возьми, я даже не закончил! У меня до сих пор за спиной висит рюкзак с частями его тела. Мне пришлось безумно долго распиливать человека на куски в кромешной тьме, стараясь при этом не разбудить своего спящего врага. Я рассчитывал на совершенно другую реакцию! Крики. Слезы. Ужас. Панику. В итоге я вижу что-то похожее на легкое недоумение, приправленное ноткой раздражения, словно труп – всего лишь досадная неожиданность, нарушившая ее утренний распорядок. Она просто стоит, кажется, совершенно невозмутимая, держит в руках голову и смотрит в залитые кровью пустые впадины, где когда-то были глаза.

Ворон, усевшийся на яблоневой ветке, каркает.

– Не хочешь меня просветить? – обращается она к птице, которая каркает снова, хотя я клянусь, что смотрит Морфей в мою сторону. – Я даю тебе кучу еды совершенно бесплатно. Не думаешь, что за это полагается делать чуть больше, чем изредка приносить мне всякие безделушки?

Харпер снова поворачивается в мою сторону – не до конца, – но не замечает меня в тени: все ее внимание приковано к голове, которую она держит в руках. На майке остались два кровавых пятна – отпечатались глазные впадины, ударившиеся о грудь. Меня вдруг захлестывает нелепая мысль. Надо найти способ воскресить этого придурка-качка, чтобы убить его заново.

Я мотаю головой, пытаясь избавиться от навязчивых идей, которые, кажется, возникают каждый раз, когда я смотрю на Харпер. Наверное, просто хочу, чтобы она досталась мне. А качок был очевидной угрозой. Просто очередная естественная реакция. Я, как и любой хищник высшего порядка, не хочу делиться едой или жертвовать своей безопасностью, когда мир так жесток.

– Похоже, ночка у тебя была та еще, – обращается Харпер к голове, переворачивая ее и изучая края разорванной кожи.

В темноте разглядеть ее нормально не удалось, но на позвонках, должно быть, остались следы от топора. Харпер низко и задумчиво хмыкает, затем засовывает палец в перчатке прямо в плоть, оттягивает ее и внимательно изучает кость, поворачивая голову к свету. Потом морщит нос. Наверное, размышляет. Придя к какому-то выводу, Харпер пожимает плечами и, хотя ее выражение лица все еще кажется неуверенным, коротко и решительно кивает голове Джейка Хорнелла.

И, о ужас, зачем-то нюхает ее.

Через мгновение Харпер резко отстраняется. Лицо теперь выражает смесь отвращения и замешательства, и она отставляет голову от себя так далеко, как только может.

– Просто отвратительно, – шепчет она.

О, она даже не знает, что такое настоящее отвращение. Но я сейчас покажу.

– Не могу не согласиться, – говорю я, выходя из своего укрытия.

Я поднимаю отрубленные руки Джейка и начинаю медленно хлопать ими. Харпер резко поворачивается ко мне лицом, выпуская голову качка. Она смотрит на меня, и в глазах со стальным блеском мелькают удивление и замешательство. Однако шок быстро проходит, и вскоре Харпер глядит так, будто готова содрать плоть с моих костей.

– Фрикаделька, – шипит она.

От моей мрачной и коварной улыбки Харпер слегка прищуривается.

– А, то есть ты так меня запомнила? «Фрикаделька»? Что ж, – говорю я, приставляя один из пальцев Джейка к своей щеке, имитируя задумчивый вид, – это вполне логично, учитывая то, чем ты тут занимаешься.

Я делаю несколько шагов в ее сторону, но замираю, заметив, как она вся сжимается от страха. Почему я остановился так резко – сам не знаю. Это чистая физиология, тело сработало быстрее разума. А разум тем временем твердит, что передо мной – тот самый человек, которого я искал. Та самая душа, за которой я пришел. И вместо того, чтобы броситься вперед и сомкнуть пальцы на ее горле – что было бы самой малой платой за ее преступление, – я заставляю себя сделать еще один, осторожный шаг в ее сторону.

– Кто такой Артур?

Щеки Харпер заливает румянец.

– Ты... – парирует она, уходя от ответа, – ты что, преследуешь меня?

– Не преследую. Я охочусь. А вот он – преследовал. – Я указываю на голову, все еще зажатую в ее руках.

Брови Харпер слегка подрагивают, пока она пытается осмыслить происходящее. Склонив голову, она снова смотрит на меня.

– Так ты убил его... ради меня? Чтобы... защитить?

Рот открывается, но из него не вылетает ни звука.

Нет.

Определенно нет.

Такое чувство, словно я на полной скорости влетел в кирпичную стену. Харпер совсем не такая, как я ожидал. И эта ситуация сложилась совсем не так, как я хотел.

– Послушай, – говорю я, опуская отрубленные руки вдоль тела, – если уж нам суждено быть заклятыми врагами, то я и правда считаю, что нам нужно поработать над коммуникацией.

– С чего бы мне хотеть быть твоим врагом?

– Возможно, потому что я только что убил Джейка, парня, в которого ты влюблена, и оставил его голову в кормушке для птиц?..

– Но я не влюблена в Джейка.

Я вздыхаю.

– Кажется, начинаю что-то понимать.

– Если ты преследуешь меня...

– Я охочусь...

– То ты делаешь это из рук вон плохо, потому что явно не заметил, что Джейк Хорнелл – гребаный маньяк. Отсюда и его прозвище – Вонючий-приставучий Джейки. Вообще-то, наверное, ты оказал мне услугу. – Она пожимает плечами, притворяясь безразличной, но ее пронзительный взгляд выдает все. – Может, теперь мы подружимся.

– Не подружимся.

Харпер вздыхает, словно я лишь попусту трачу ее время, – еще одна помеха, которую можно просто перетерпеть, прежде чем вернуться к своей явно идущей наперекосяк жизни.

– Так и думала. Что ж, просвети меня. Зачем ты здесь?

Я делаю еще один шаг.

– Ты правда не помнишь меня?

– Ты любишь молочные коктейли и сэндвичи с индейкой, – говорит она, немного отступая назад. – Кажется, я запомнила тебя довольно отчетливо, ага.

– То была не первая наша встреча.

Харпер рассматривает мое лицо, внимательно изучая черты, – настолько медленно, что я физически чувствую этот взгляд кожей.

– Полагаю, я произвела неизгладимое впечатление.

Я смеюсь. И понимаю, что это первый за долгое время искренний, неподдельный смех, который мне не приходится сдерживать. Прямо как та улыбка, что сама сорвалась с губ, когда я вчера подкалывал Харпер в кофейне, – первая после аварии улыбка, от которой сердце по-настоящему екнуло. Я и забыл, как сильно мне не хватало этого чувства – того, что пронзает насквозь, будто ты на самой вершине американских горок, а потом внезапно летишь в свободном падении вниз.

– Можно и так сказать, – выдавливаю я, когда наконец успокаиваюсь.

Очевидно, Харпер сочла это не столь забавным, и я даже немного удивляюсь, что ей так и не удается ничего вспомнить.

– Что ж, думаю, мы пришли к выводу, что я понятия не имею, кто ты, черт возьми, такой, и, вопреки твоим предположениям, я никогда тебя раньше не встречала. Так что, спасибо, наверное, за оказанную мне услугу – очевидно, непреднамеренную, – которая может отправить тебя в тюрьму до скончания веков. Но если ты не останешься позавтракать и обсудить хобби, – говорит она, поднимая отрубленную голову так, что она оказывается между нами, – то, может, тебе стоит просто уйти.

Я сжимаю окровавленные кисти, и пальцы впиваются в холодную плоть. Харпер, кажется, чувствует исходящую от меня угрозу, улавливает малейшее напряжение в мышцах, ярость во взгляде, безжалостную улыбку, медленно расползающуюся по губам.

– А я и не собирался никуда уходить, – говорю я, делая еще один шаг к ней.

Она всего в паре метров. Одно резкое движение – и я смогу завладеть ей. Приходится одернуть себя, ведь время еще не пришло – осталось несколько недель. Но как же велик соблазн наброситься на нее прямо сейчас! Я мог бы выжать эти слова из ее нежного горла, те самые, что я так долго ждал, заставить ее сказать: «Это моя вина».

– Харпер? – раздается из дома женский голос.

Рот Харпер беззвучно приоткрывается от удивления, глаза широко раскрыты.

– Это еще кто такая? – шепчу я, но дверь на кухню уже хлопает, и чьи-то шаги приближаются к внешней стороне дома.

Ворон каркает и срывается с насеста на залитой кровью кормушке, чтобы скрыться среди ветвей дуба, словно не желая становиться соучастником преступления, которое наверняка приведет к нашей неминуемой гибели. А мы с Харпер? Оба, кажется, не способны ни на что, кроме как смотреть друг на друга, застыв в немом молчании.

– А вот и ты, – говорит женщина, появляясь из-за угла с книгой в руках. Она едва взглянула на нас, выходя в сад. Незнакомка кивает мне, прежде чем снова посмотреть на свою книгу. – Супер.

Я выдаю слабое натянутое «Привет», пряча отрубленные руки за спину. Однако Харпер явно не хватает сноровки. Она все еще сжимает в руках голову и, вместо того чтобы в ужасе отбросить ее, притягивает к груди, обвив руками.

– Привет, Майя, – пискляво выдает Харпер.

Майя поднимает взгляд, ее черные как смоль глаза сужаются за золотыми очками, скользят вниз к голове и снова поднимаются к лицу Харпер.

– Ты участвуешь в «Гонках на смерть» в этом году?

– Ха... да. Да, участвую. – Улыбка Харпер слишком яркая. Слишком наигранная.

Ее глаза бегают из стороны в сторону – она смотрит то на голову, прижатую к груди, то снова на нежданную гостью.

– Подумала... знаешь... – она похлопывает голову по макушке, – ну, тоже рискнуть головой.

Она содрогается от своей ужасной шутки, а Майя тем временем внимательно изучает Харпер, будто что-то подозревает. Но Харпер Старлинг опасна. Возможно, куда опаснее, чем я мог предположить в ту ночь, когда лежал на дороге, из последних сил пытаясь сохранить сознание, пока она уезжала от навсегда разрушенных ею жизней. Она могла бы запросто убить эту женщину, если бы захотела. Майя миниатюрна, ее фигура кажется почти хрупкой, длинные черные косы ниспадают по спине до самых бедер, и сладкий аромат апельсина и гибискуса появляется в воздухе, как только она приближается.

Однако в мой мозг, как непрошеный гость, вторгается другая мысль. Насколько мне нужно защитить Майю от Харпер, настолько же важно защитить и саму Харпер, какой бы опасной она ни была. Нельзя позволить, чтобы у меня отняли эту девушку до того, как я получу то, ради чего прошел этот долгий путь и так долго ждал. И именно эта мысль заставляет меня сделать шаг ближе.

– Хорошо, что фальшивая кровь легко смывается водой, – говорю я. Майя поворачивается ко мне лицом, и я достаю отрубленные руки из-за спины, демонстрируя их с небрежным видом. – Я Нолан. Пожал бы руку, но мы тут все перепачкали. Надеюсь, это того стоит, и Харпер получит дополнительные очки на гонках. Просто сомневаюсь, что мне удастся построить нормальную гоночную тачку, поэтому выкручиваемся как можем.

Майя смотрит на отрубленные конечности и подталкивает очки к переносице кончиком ручки.

– Кровь брал в «Смастери труп»?

– Конечно.

Гостья слегка поднимает подбородок, и на мгновение кажется, что Майя меня раскусила. Когда я перевожу взгляд на Харпер, она не подает никаких знаков. Картина нелепая: отрубленная голова прижата к груди, полные губы стянулись в напряженную ниточку, а глаза тревожно распахнуты. Харпер, очевидно, ужасный человек и совершенно невменяема. И она мне ни капли не симпатична. Абсолютно.

– От крови из этого магазина все равно иногда остаются пятна, – говорит Майя, выводя меня из попыток подавить навязчивые мысли о привлекательности Харпер Старлинг. Я благодарен за это и прилагаю все усилия, чтобы сосредоточить внимание на женщине, стоящей между мной и моим заклятым врагом. Стараюсь не придавать значения тому, что сделать это оказывается гораздо сложнее, чем следовало бы. – Я сама делаю пятновыводитель, который поможет все отстирать. Можно купить в моем магазине. Называется «Магические микстуры Майи». И еще продаю фальшивую кровь получше. Она даже съедобная – можно, например, полить торт, добавлять в напитки. Есть клубничный и малиновый вкусы. Если добавить в горячий шоколад с чили из «Кофе с того света» взбитые сливки и полить этой кровью, твоя жизнь больше не будет прежней.

Майя достает визитку, служившую закладкой, подходит ближе и вкладывает ее в нагрудный карман моей рубашки, легонько похлопывает меня и поворачивается обратно к Харпер:

– Кстати, насчет клубники... она у тебя есть?

– Эм-м... – Харпер сдавленно кашляет и пытается изобразить улыбку, но выходит скорее гримаса – лицо напряжено, а взгляд пустой. – Конечно, бери.

– Спасибо! – Кивнув нам обоим, Майя снимает с плеча холщовую сумку и уходит к калитке вдоль задней стены сада, а потом скрывается в огороде.

Харпер смотрит на меня. Я отвечаю ей тем же. Удивительно, но затем она решительно направляется ко мне, не останавливаясь, пока не оказывается в нескольких сантиметрах от моего лица. От ее кожи пахнет смертью, цитрусами и пряными травами.

– Уходи, – рычит она.

– Я с трупом еще не закончил.

– Разбирайся где-нибудь в другом месте. И это прихвати. – Она буквально пихает мне отрубленную голову, но я не забираю ее, а вместо этого кладу ладони на руки Харпер.

– Подержи пока, – говорю я и подталкиваю голову вместе с отрубленными конечностями Джейка. – Считай это подарком.

– Прощальным подарком, надеюсь? Ты же свалишь отсюда на хрен и больше не вернешься, правда?

Улыбка медленно расползается по моим губам, и Харпер пристально следит, как она постепенно искажается, обнажая нечто смертоносное. Ощущение такое, будто по телу прошел электрический разряд. В голове гудит, руки покалывает. Пальцы сжимаются на ее запястьях, я хватаю так сильно, что на холодной коже остаются белые отпечатки.

– Никуда я не уйду.

Мне кажется, что угроза должна ее напугать. Хочется почувствовать ужас. Увидеть страх в суженных до игольного ушка зрачках или уловить его запах. Но ей не страшно.

– Я тоже, – говорит она, и в голосе слышится лишь ответная угроза.

– Хорошо. Не трать силы понапрасну. Ты можешь даже покинуть Гиблый Мыс, но от меня тебе не скрыться.

– Харпер? – зовет Майя из-за стены. – Ты в этом году сажала сорт «Сладкий поцелуй»?

– Конечно. Сейчас подойду и помогу.

Мне чудится крошечная искорка страха, мелькнувшая на лице Харпер. Однако почти сразу же она подавляет ее, прикрывая язвительной усмешкой. Харпер прекрасно знает: я не сделаю ни шага, пока здесь Майя. Но она не знает главного – это только начало. И я пришел не затем, чтобы торопить события.

Я здесь, чтобы насладиться ими.

– Можешь бежать, куда хочешь. Неважно, сколько времени я потрачу. – Мой голос звучит почти как шепот. Я наклоняюсь чуть ближе. Между нами всего пара сантиметров. Взгляд впивается в нее, не отпуская. И Харпер смотрит в ответ, не отводя глаз. – Если сбежишь – все равно найду. Спрячешься в самых дальних уголках самого глубокого ада – и оттуда достану. Даже дьявол не сможет тебя спасти.

Я бросаю отрубленные кисти на землю.

А затем разворачиваюсь и ухожу.

Выстрел в упор

Харпер

Фрикаделька явно невысокого обо мне мнения – это ясно как день.

Он думает, что я слабачка. Что я убегу, спрячусь. Что он может запугать меня, заставить покориться ему или попасться в хитро расставленные сети.

Пока не понимаю, чего он от меня хочет, но парень явно не в себе и чертовски опасен. Впрочем, как и я. А это мой город. Я присматриваю тут за каждым квадратным метром. Включая гостиницу «У мыса».

С каменистого холма у парковки наблюдаю, как Нолан выходит из вестибюля. На нем толстовка и свободные шорты. Из-за моросящего дождя, что пришел с моря, он даже надевает капюшон. Турист осматривается, лениво потягиваясь. Похоже, чувствует, что за ним следят, потому что вглядывается в пейзаж, будто выискивая улики. Его взгляд скользит по кустам и валунам, где затаилась я, но меня он не замечает – я стала одним целым с тенью.

Тогда Нолан наклоняется, поправляет наколенник и только потом разминает ногу. Через мгновение вставляет наушники и срывается с места, бежит в сторону города, слегка припадая на ногу с наколенником. Однако вскоре бег становится плавнее, тело на пологом подъеме быстро разогревается.

Вновь смотрю на свою цель. Гостиница. Внутри все тревожно подрагивает.

Спустившись с холма, я замираю у входа на парковку – на случай, если он вернется. Хотя я провела паршивую ночь, согнувшись под столом в гостевой комнате с пистолетом, прижатым к груди, сейчас я чертовски бодра. Не свожу глаз с Нолана, пока он не добирается до конца улицы и не скрывается за гребнем холма. Только тогда я бегу к гостинице.

Войдя в вестибюль, сразу слышу, как из-за двери за стойкой администрации доносится тихий храп. Я проскальзываю под откидной створкой на территорию Ирэн. Заглядываю в комнатку: она сидит в кресле с откидной спинкой, рот приоткрыт, а по телевизору, который выглядит почти столь же древним, как и она сама, беззвучно идет мыльная опера. Удовлетворенная, я возвращаюсь к стойке, листаю гостевой журнал до последних страниц и нахожу то, что искала.

«Нолан Роудс, 6 июня – 15 июля, номер сто семнадцать».

Я перепроверяю дату на часах в надежде, что волшебным образом ошиблась. Но нет. Сегодня 8 июня.

– Он тут на шесть чертовых недель? – едва не рычу я.

Ирэн в своей комнатке начинает ворочаться, и я по привычке пригибаюсь, но через мгновение старушка снова мирно храпит.

Сезон только начался. В журнале бронирования у Ирэн на эту неделю всего несколько записей. Большинство гостей остаются максимум на неделю-другую. Гиблый Мыс, конечно, милый, но в городке таких размеров заняться особенно нечем. Если, конечно, ты не приехал повидать кого-то конкретного.

И, думаю, совершенно очевидно, что вся эта чушь про то, что нам нужно поработать над коммуникацией, раз уж суждено стать врагами, на самом деле означает только одно: он приехал ради меня.

Сдерживая порыв захлопнуть журнал, я закрываю его тише, чем хотелось бы, проскальзываю под стойкой и несусь к номеру сто семнадцать.

На месте я сначала прислушиваюсь у двери, хотя и знаю, что внутри никого нет. С таким типом лучше быть предельно осторожной. Оглянувшись через плечо, я стучу – все так же тихо. Потом вставляю в замок универсальный ключ, который изготовила два года назад, и вхожу во временное логово моего нового противника.

Поначалу в комнате я не замечаю ничего необычного. Он аккуратно заправил кровать. Обувь ровно стоит у двери. На багажной подставке лежит открытая черная сумка на колесиках, но внутри совершенно пусто. Я переворачиваю бирку и вижу, что адреса на ней нет, зато имеется номер телефона. Сделав фото, продолжаю осмотр. На одной из прикроватных тумбочек стоит ноутбук. Открываю его, понадеявшись на удачу, но, как и следовало ожидать, он защищен паролем. Что ж, возможно, мелкие кражи мне и удаются, а вот навыками взлома ноутбуков я не владею. На другой тумбочке – флакон с рецептурными обезболивающими.

Затем я направляюсь к кухонному уголку. Открываю шкафчики и холодильник. Еды не очень много, но вся она свежая и выглядит полезной. Становится ясно, что он собрался готовить себе сам.

Наконец я открываю шкаф. Осторожно перебираю все вещи на вешалках, стараясь найти улики, но не нарушить порядок. Под одеждой, в самой глубине полки, рука натыкается на черную сумку. Я вытаскиваю ее и расстегиваю молнию.

– О, мистер Роудс, – произношу я, доставая из сумки приспособление для удушения. Проволока начищена до блеска и воняет хлоркой. – Этот городок тебе не по зубам.

Я быстро обыскиваю сумку, замечаю пару кожаных перчаток и молоток, после этого застегиваю ее и перекидываю через плечо. Закрыв шкаф, я направляюсь к следующей цели обыска.

Шкафчик напротив ванной.

Там утюг и гладильная доска. Пара сложенных халатов. Дополнительные полотенца и подушки. И на средней полке – сейф.

Сердце гулко стучит в груди. В перчатках потеют руки. Я уже готова нажать кнопки, чтобы ввести универсальный код – тот самый, что я умудрилась выпытать у Ирэн, когда напоила ее старым виски с давно закрытой винокурни Ланкастеров. В ту ночь Ирэн вырвало на мои единственные приличные туфли, но оно того стоило. Особенно раз настали такие времена.

И тут у меня звонит телефон. Я вытаскиваю его из кармана и смотрю на экран.

– Да, Артур? – говорю я, включаю громкую связь и кладу телефон на сейф. Затем нажимаю первую цифру кода.

Ноль.

– Чем ты занята?

– А кто сказал, что я занята?

– Ты обещала рассказывать мне, если затеваешь что-то нехорошее. Я старый человек, одной ногой в могиле. Вот помру, и никто даже не вспомнит...

– Вы драматизируете. Выкладывайте, чего хотели...

– Поэтому я должен знать все о жизни моей протеже – ради развлечения.

Я фыркаю, нажимая следующую кнопку на сейфе. Девять.

– Ничего плохого я не делаю, – говорю я. Два. – Просто немного осматриваюсь.

– И где именно?

– В гостинице «У мыса». В номере одного туриста.

– Где же он сам?

– На пробежке.

Я бросаю взгляд на часы. То, как он берег одну ногу, вызывает беспокойство. Если нога заболит на крутых холмах, а они у нас по всему городу, времени осталось не так уж и много. Я ведь сама бегаю по этим улицам. Знаю, как это тяжело даже без постоянной боли, особенно в такую промозглую погоду и холод, пробирающий до костей.

– Почти закончила, – говорю я больше себе, чем Артуру. – Мне просто нужно оценить, насколько вероятно, что этот конкретный турист окажется в пасти у Коржика.

Я нажимаю последнюю кнопку на кодовом замке сейфа. Три.

– И каков твой вердикт? – Замок щелкает, затворы двигаются. Дверца отворяется. Я достаю из темных недр сейфа альбом в кожаном переплете и, держа его левой рукой, открываю на странице с закладкой. – Харпер?..

– Очень даже вероятно, – шепчу я.

Кажется, Нолан увлекается скрапбукингом. «Тревор Фишер» – гласит заголовок. Слева – карта. Красной ручкой возле реки нарисован крестик. Под именем – список дат и преступлений. Некоторые относительно мелкие: кража в магазине электроники, нарушение общественного порядка. Другие посерьезнее: нападение в баре, обвинение в ношении оружия. Еще несколько арестов за домашнее насилие. Справа на странице – фотографии мужчины, снятые издалека. А ниже – несколько крупным планом. Лицо, искаженное ужасом. Забрызганное кровью. И в самом низу страницы – что-то, похожее на кожу. Любовно сохраненную, высушенную и сморщенную кожу. Она приклеена прямо на бумагу. Но я различаю тонкие волоски, застрявшие в порах. Могу разобрать искаженный шрифт, все еще отпечатанный на иссохшей плоти.

Memento mori.

– Что там, Харпер? – спрашивает Артур. В его голосе слышится легкое беспокойство. – Что ты видишь?

Я закрываю альбом, прижимаю его к груди, хватаю телефон и шагаю обратно в комнату.

– К нам приехал один очень плохой человек.

– Насколько плохой?

Так и хочется сказать: «Кто-то вроде нас». Но правда в том, что даже если у нас и есть схожие... скажем так, внеучебные интересы... мы с Ноланом Роудсом полярные противоположности. Зато я знаю таких, как он. Мне приходилось выживать, сталкиваясь с подобными созданиями. И Артуру тоже.

– Как Убийца с пером, – говорю я.

На том конце провода мгновенно наступает тишина. В это время я засовываю альбом в пустое отделение для ноутбука и застегиваю сумку. И понимаю: дело не в том, что Артур пытается вспомнить. Кличку Убийцы с пером он не забудет никогда. Это имя будет преследовать его до последнего вздоха.

– Немедленно вали оттуда. Убирайся! – говорит Артур голосом, который вдруг становится на октаву ниже.

– Уже ухожу! – обещаю я и бросаю трубку, прежде чем старик успевает что-то добавить.

Я задерживаюсь у тумбочки, фотографирую флакон с таблетками, стараясь запечатлеть название и адрес аптеки, выдавшей рецепт. Потом взгляд падает на лежащие рядом бумагу и ручку. Наверное, увиденное в альбоме должно меня пугать. Нолан ведь знает, где я живу. Он убил человека на моей территории, а я даже не была в курсе. Он играет со мной.

Нужно бежать отсюда. Как можно быстрее и дальше.

Однако убежать не так-то просто. Я уже бежала однажды – и меня поймали. Мне пришлось умереть и начать все сначала. И я не намерена делать это снова.

Пишу несколько слов на листке, и с каждой буквой моя улыбка становится все шире.

Сворачиваю записку и кладу туда, где он ее точно найдет.

А затем покидаю гостиницу, перекинув сумку через плечо. Все мои мысли теперь заняты нашим противостоянием.

Ирэн еще спит, когда я прохожу через вестибюль и останавливаюсь у двери, внимательно осматривая парковку. На улице моросит дождь. Машин немного, и, кроме старенького «Хендэ» Ирэн, за руль которого, я уверена на девяносто девять процентов, ей уже садиться нельзя, остальные в основном прокатные. Неприметный внедорожник. Серебристый седан. И «Кадиллак», но номера у него нестандартные, так что его я исключаю. На лице играет довольная улыбка, я выхожу под дождь и направляюсь прямиком к черному внедорожнику.

Добравшись до машины, приседаю у переднего колеса с пассажирской стороны, сбрасываю сумку и извлекаю из ее глубин нож. Мгновение спустя лезвие по самую рукоять погружено в покрышку, и я проворачиваю его так, чтобы воздух выходил медленно. Затем поднимаюсь, беру сумку и подтягиваю лямку. Тихо усмехнувшись, я разворачиваюсь и бегу прочь, оставив оружие Нолана в шине в качестве прощального подарка.

До своего домика. Нижнее белье прилипает к коже, а в сапогах с каждым шагом хлюпает вода. Я шлепаю к кухонному столу и швыряю на него сумку. От страха, азарта и предвкушения кипит кровь и дрожат пальцы.

Дернув молнию, я раскрываю основное отделение, чтобы вытащить спрятанное внутри оружие. Ножи. Отвертки. «Глок» и два магазина с патронами. Еще там лежат кусачки и складная пила. Даже сырорезка, от вида которой по коже бегут мурашки, – сразу вспоминается альбом Нолана. В его сумке лежит все, о чем только может мечтать психопат-убийца. Компактный отпускной набор.

Включая его трофеи.

Я пихаю вещи обратно в основное отделение, оставив только пистолет и патроны. Потом расстегиваю отделение для ноутбука, достаю альбом и, усевшись, кладу его на стол. Глубоко вздохнув, я открываю его на той самой странице, которую рассматривала в отеле.

– Тревор Фишер... – шепчу я и провожу пальцем по имени, написанному в верхнем левом углу. Подушечки скользят по бумаге к тому, что, несомненно, является высушенной человеческой кожей. – И что же ты за человек?

Я ничего не знаю о Треворе Фишере. О его преступлениях не слышала, место, отмеченное на карте, мне незнакомо, татуировка memento mori, вклеенная в альбом, тоже ни о чем не говорит. На предыдущей странице вижу похожую подборку: мелкие преступления, карта и высушенный кусок человеческой кожи, еще одна татуировка memento mori, отпечатавшаяся на лоскутке плоти. «Дилан Джейкобс» – написано вверху над фотографиями незнакомого мужчины. Судя по снимкам, где Дилан запечатлен за работой в салоне, он был тату-мастером. И, должно быть, умер такой же мучительной смертью, как и Тревор Фишер. На второй серии фотографий его лицо искажено болью – камера навсегда запечатлела нечеловеческий ужас.

Больше всего меня интересует фото, где Нолан стоит рядом с Диланом в салоне, а на его предплечье набита свежая татуировка, изображающая уробороса. Дилан гордится своей работой. Нолан тоже улыбается, но в острых уголках его улыбки кроется опасный огонек. Он не просто доволен новой татуировкой. Нолану безумно нравится шутка, понятная лишь ему. Он охотник, который играет со своей добычей.

Возможно, я и не знаю, кто такой Нолан Роудс. Но я знаю его породу. И не только потому, что мы родственные существа на разных ветвях одного эволюционного древа. В конце концов, он не первый серийный убийца, с которым мне довелось столкнуться. Однако он первый, кто приехал охотиться именно на меня. Я не просто случайная возможность, которую можно использовать. Я – желанный трофей.

И я понятия не имею почему.

В окно стучат: тук-тук-тук.

Я вздрагиваю и хватаюсь за пистолет, поворачиваясь в сторону звука. Это всего лишь Морфей, усевшийся на подоконник; из его клюва свисает блестящая серебряная цепочка. Я выдыхаю долго и глубоко, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Подхожу к окну, все еще сжимая пистолет в руке.

– Ты напугал меня до чертиков, – говорю я, открывая окно. Затем достаю из контейнера на столешнице кусок самодельного вяленого мяса и протягиваю ему на раскрытой ладони.

Морфей очень рад меня видеть – перья взъерошены, он громко каркает и кладет свой подарок мне в руку, хватает мясо и отскакивает назад. Еще до того, как металл касается ладони, я понимаю, что это.

– О, Морфей...

Палец скользит по выгравированным буквам на серебряной пластинке браслета. ОБАК. Трещины моей души, что никогда не смогут затянуться, будто становятся чуть шире, и мне требуется долгая пауза, чтобы перебороть внезапно накатившие слезы. Должно быть, Морфей проследил за мной на прошлой неделе, когда я ходила на семейное кладбище Ланкастеров, и принес браслет обратно, подумав, что я его потеряла.

– Спасибо, конечно, но я специально оставила его там. Не стоит брать вещи с кладбища, ты можешь сильно огорчить людей.

Морфей каркает и стучит клювом; передразнивая мой голос, говорит «хороший мальчик», – все его внимание приковано к банке с вяленым мясом. Вздохнув и напряженно, едва заметно улыбнувшись, я оставляю браслет на столешнице и даю ворону еще один кусок, затем настороженно оглядываю сад.

Дождь прекратился, но в воздухе еще клубится туман, скрывая особняк из виду. С большой долей вероятности Нолан уже вернулся в свой номер. Возможно, он еще не заметил, что я побывала у него. Однако уверенности нет. Наверное, времени почти не осталось.

Я кладу еще немного лакомств Морфею, чтобы ему было чем заняться, и оставляю окно открытым – он поднимет тревогу, если злоумышленник появится со стороны сада. И затем, напоследок еще раз выглянув в окно, я возвращаюсь к столу, кладу пистолет на расстоянии вытянутой руки и сажусь перед книгой грехов и тайн Нолана.

Перелистнув страницу, возвращаюсь к началу альбома и словно переношусь в прошлое. Третий мужчина. Марк Бомон. Еще одно незнакомое имя. Еще один лоскут кожи, еще одна подборка фотографий. На этот раз преступления не перечислены, но есть карта с крестиком на изгибе безымянной реки. Он, вероятно, похоронен там, – или то, что от него осталось. Я прикусываю губу, пытаясь сложить все кусочки пазла воедино, но ничего не выходит.

Листаю дальше.

На этот раз нет ни полоски кожи, ни имени вверху страницы. Вместо этого фотография гранитного надгробия, на котором высечено: Уильям Эмерсон Роудс. И множество снимков молодого человека – где-то он один, где-то с Ноланом и молодой женщиной. Все трое похожи – одна форма губ, разрез глаз и ямочки на щеках. Два брата и сестра. Я всматриваюсь в глаза Уильяма, изо всех сил пытаясь понять что-то, ускользающее от меня. Будто стоит соскрести еще один слой краски – и появится картина.

Картина.

Я вновь смотрю на надгробие. И почти уверена, что именно увижу, еще до того, как читаю надпись.

Пятое июля, четыре года назад.

– Билли... – шепчу я, но слышу не свой голос. А отчаянный мужской вопль в ночи. Горе, запертое в надрывном крике. Билли.

Когда я вновь переворачиваю страницу, руки у меня дрожат.

Нолан Роудс опирается на трость, его родители и сестра стоят по бокам, над их головами – вывеска Мемориальной больницы Уикома белыми печатными буквами. Нолан Роудс в реабилитационном центре, занимается с физиотерапевтом, шрам на его локте еще красный и свежий. Нолан Роудс учится ходить. Учится писать. Есть самостоятельно. Я листаю дальше. Нолан Роудс на больничной койке. Подключен к ИВЛ. Весь в металле и проводах. Его лицо распухло до неузнаваемости. Нолан Роудс цепляется за жизнь.

А фотографии того момента, что всплывает у меня в памяти, нет.

Мужчина на пустом шоссе, его сломанная рука тянется к человеку, чьи открытые глаза ничего не видят. Каждый его вдох – это мучительный хрип. Каждый выдох – шепот. Мольба. «Билли. Очнись, Билли. Пожалуйста, очнись».

Я дохожу до самой первой страницы в альбоме. На ней лишь написанный от руки список.

Марк Бомон, переднее пассажирское сиденье.

Дилан Джейкобс, заднее сиденье.

Тревор Фишер, заднее сиденье за водителем.

И последнее имя – той, что была за рулем машины, которая сбила Нолана. Той, что забрала жизнь его брата. Той, что бросила их умирать и сбежала. Кровь холодеет, в ней – кристаллы льда, они текут по венам, пока последняя строчка в списке выжигает мою душу.

Харпер Старлинг, водитель.

Харпер Старлинг. Первый человек, которого я убила.

Маршрут

Нолан

У этого городка есть свое обаяние, даже в такую погоду – в дождь и туман. Пестрые викторианские домики не сочетающихся друг с другом расцветок. Бескрайняя темная вода, волны, разбивающиеся о скалы. Местные, что останавливаются поболтать с соседями через свежевыкрашенные заборы. Они машут друг другу, проезжая по улицам со старинными газовыми фонарями и флагами, что хлопают на вечном ветру. К туристам местные относятся со сдержанной радостью – оберегают подлинную сущность Гиблого Мыса от таких, как я. Они спрашивают, откуда я приехал, надолго ли, чем зарабатываю на жизнь и что хочу посмотреть. Ответов местные не запомнят. Большинство из них – все равно ложь.

Пробежка дается мне нелегко. Холмы здесь крутые и безжалостные, а сырой холод тумана просачивается под одежду, смешиваясь с по2том. Сделав два круга по городу, понимаю, что не стоит слишком нагружать колено, и поворачиваю обратно к гостинице. На Главной улице я перехожу на шаг, чтобы немного остыть. Проходя мимо «Кофе с того света», я вспоминаю Харпер. Вижу, как она стоит в очереди, а ее темные волосы ниспадают на плечи. Помню, как запах кофе и свежей выпечки перебивал ее собственный, едва уловимый аромат – я различил его, лишь когда мы вышли на улицу. Сладкий, мягкий, с нотками трав, мускуса и чего-то дикого. Цветы апельсинового дерева и бергамот. Я до сих пор помню этот запах. Словно он слился с туманом, что вечно клубится над городом.

Проходит мгновение, прежде чем я понимаю, что застыл прямо напротив кафе. Я смотрю сквозь стекло на очередь у стойки и вижу только Харпер. Снова переживаю тот момент, когда попросил у нее совета и она обернулась. Эти полные губы. Сияющая кожа. Челка, касающаяся бровей, темные пряди, оттеняющие серые глаза цвета пасмурного неба. Черты лица, которые кажутся такими хрупкими, но она совсем не хрупкая. В ней чувствуется сила. Я понял это в тот миг, когда она повернулась и посмотрела на меня – чертовски прекрасная женщина, перед которой я бы встал на колени.

Сердце заходится, и я прижимаю руку к грудной клетке, закрывая глаза. До сих пор не могу понять. Как же я не догадался, кто она такая? Как мог так легко попасть под ее чары? Это та самая женщина, что врезалась в меня. Это из-за нее мой младший брат умер у меня на руках. Она разорвала мою жизнь на куски, а потом просто... уехала.

Когда я открываю глаза, то вижу недалекое будущее. Мои руки сжимают горло Харпер так сильно, что она даже не может взмолиться о пощаде. Хотя я все равно не пощажу.

Да, ей удалось подстроить свою смерть. Удалось сбежать в тихий приморский городок и начать новую жизнь. Она может и дальше хранить свои секреты и прятаться от возмездия. Но от меня ей не сбежать.

Я разворачиваюсь и шагаю сквозь туман, снова сосредоточившись на цели. Позволяю предвкушению мести заполнить голову и прорезать ту пелену, что заволакивает разум всякий раз, когда я думаю о женщине, которую приехал убить.

К моменту возвращения в гостиницу я снова думаю лишь об одном. Снова помню, кто она и что сотворила, хотя Харпер, похоже, до сих пор меня не узнала. Это, честно говоря, начинает бесить. Но, по крайней мере, преимущество на моей стороне.

Тело Джейка похоронено в укромном месте у реки, готовое к эксгумации, когда я решу ее помучить. Ничто не создает такого психологического давления, как случайно оказавшаяся в почтовом ящике стопа или бедренная кость в шкафу, когда тянешься за кружкой, чтобы выпить утренний кофе. Я цепляюсь за эти приятные фантазии. Они дают мне ту самую ясность, которой так не хватало за последние два безумных дня. Идти мне по-прежнему больно, но шаги становятся легче. Я даже немного улыбаюсь, когда вхожу в гостиницу и иду по коридору. Преимущество на моей стороне, в конце-то концов.

А потом вдруг оказывается, что это не так.

Сделав всего шаг внутрь номера, я застываю на месте. Стою не двигаясь, пока дверь за спиной закрывается с тихим щелчком. Волоски на руках встают дыбом. Детали обретают резкость. В комнате все на своих местах, но по запаху, энергии или отзвуку чужого намерения – точно не уверен – я вдруг осознаю...

Она побывала здесь.

Я бросаюсь к гардеробу и распахиваю створки, с грохотом отодвигая вешалки, чтобы заглянуть вглубь.

Сумки нигде нет.

Я бессмысленно кружусь на месте, отчаянно пытаясь убедить себя, что просто положил ее в другое место. Что она не могла исчезнуть. Но ее нет.

Сердце бьется где-то в горле, и от яростных ударов становится тяжело дышать.

– Черт. Черт!

Я бросаюсь к стеллажу напротив раковины в ванной, где в потайной нише стоит сейф. Пальцы дрожат, пока я набираю код.

Ноль. Семь. Ноль. Пять. Я тяну за ручку.

Она не поддается.

Между лопаток стекает пот. Кожа горит. Зрение сужается до одной точки. Я пробую снова, проговариваю цифры вслух, словно это может что-то изменить.

– Ноль. Семь. Ноль. Пять.

Я вновь дергаю ручку. Она, разумеется, не поддается.

Меня захлестывает волна ярости и паники. Я отворачиваюсь от полки и что есть мочи бью кулаком по столешнице. Боль не гасит дикую злобу, что рвется наружу с криком. Я смотрю на свое отражение. Глаза округлились. Брови сведены, лоб прорезала глубокая складка. Волосы мокрые от пота и дождя. Я наклоняюсь ближе, пока от прерывистого дыхания не запотевает стекло, а вцепившиеся в раковину пальцы не начинают дрожать. И черт его знает, что Харпер сделала с моими вещами. Может, она прямо сейчас в полицейском участке и, радуясь своей жуткой шалости, выкладывает на стол мое оружие – патрон за патроном. Может, показывает им мой альбом...

Кулак снова обрушивается на столешницу, и боль отдается в костях.

– Я ее уничтожу.

Я отхожу от зеркала, а это обещание так и остается на стекле отпечатком дыхания.

Шагая по коридору, осматриваю все углы, но камер нет. Вообще ни одной. Именно по этой причине я и выбрал эту чертову гостиницу.

Полное отсутствие безопасности – серьезный плюс, когда твоя единственная цель в городе – совершить одно гребаное убийство.

По крайней мере, до тех пор, пока кто-то не вытащит твой драгоценный трофейный альбом из проклятого сейфа, стоит тебе отлучиться меньше чем на час.

Поворачиваю за угол и, увидев стойку администрации, чувствую, как из горла вырывается рык, который не удается сдержать.

Из комнатки доносится размеренный храп Ирэн. Я закатываю глаза, с силой выдыхаю, беру колокольчик и размахиваю им гораздо сильнее, чем нужно.

В темноте раздается испуганный сонный голос:

– Иду, иду, не кипятись.

Я снова звоню в колокольчик.

– Да иду же! Святые угодники, ну чего раззвонились! – Ирэн возникает в проеме, шаркая ногами, и поправляет очки кривыми пальцами. – Мистер Роудс...

– Ирэн, – говорю я, с трудом сдерживая раздражение, – по-моему, сейф захлопнулся, а там у меня лежат важные документы.

– Как же так! Минутку. – Она угрожающе трясет пальцем в воздухе и начинает открывать ящики с другой стороны стойки, перебирая их содержимое.

Наверное, она ищет ключ, что дает мне хотя бы крошечную надежду, что, возможно, альбом в полной безопасности, так и лежит внутри, если ничем не примечательный универсальный ключ завалялся среди ее вещей. Однако эта искорка надежды гаснет, когда Ирэн достает листок с заметками и протягивает мне через стойку.

– Держите.

На листке написано: «Ноль, девять, два, три».

А сверху: «Универсальный код для сейфов в номерах».

Я закрываю глаза. Глубоко вдыхаю. Медленно выдыхаю, потирая переносицу.

– Ирэн, – я открываю глаза и смотрю на нее, не моргая, – вы правда думаете, что мне стоит доверять такую вещь?

Протягиваю бумажку Ирэн, но старушка лишь отмахивается, не понимая моего беспокойства, и убирает листок обратно в ящик.

– Я управляю этой гостиницей сорок лет. Видела всяких – туристы приезжают и уезжают, – говорит она, глядя на меня непоколебимым взглядом поверх пластмассовой оправы очков. – Встречала разных людей. Хороших, плохих и тех, кому все равно. Я разбираюсь в людях, мистер Роудс. Вы – хороший человек.

Все, что я собирался высказать: и язвительные возражения, и даже раздраженный вздох, поднявшийся глубоко в горле, – будто бы испаряется. Она улыбается мне так, словно на самом деле верит в сказанное. Словно каким-то образом знает, что я с этим не согласен.

Мне следует возразить ей: я вовсе не хороший человек. И не знаю, был ли я им когда-нибудь. Может, чудовище все это время пряталось внутри меня, выжидая своего часа. А когда Билли не стало, исчезла и причина сдерживаться. Познав вкус мести, чудовище больше не остановится.

Иногда мне и вправду хочется рассказать кому-нибудь, кто я есть на самом деле. Я, возможно, и не чувствую вины за содеянное, но мои грехи разрастаются, как деревья в непролазной чаще леса. Пока крадусь в этих зарослях, меня не видно. Я никому не показываю свое истинное лицо. До момента, пока в руке не оказывается нож и моя тьма не поглощает жертву.

Я прочищаю горло, сдерживая протесты и признания, и выдавливаю слабую улыбку.

– Спасибо за код, – киваю я, указав на бумажку, затем разворачиваюсь и иду в номер.

К тому времени как я оказываюсь внутри, до меня наконец доходит вся глубина происходящего. Не может быть такого, что мой альбом все еще лежит в сейфе. Оружие-то исчезло.

Я подхожу к нему. Он стоит на полке, словно насмехаясь надо мной. Ввожу универсальный код. Ноль. Девять. Два. Три.

Механизм щелкает, дверца отворяется.

Как я и предполагал, альбома там нет. Но, к немалому удивлению, на его месте лежит что-то другое. Я достаю сложенный в несколько раз листок и разворачиваю его, чтобы прочитать послание, написанное незнакомым почерком, аккуратным и витиеватым.

Привет, Фрикаделька. Все твои художества у меня. Может, просто свалишь из города, пока не поздно?

С искренней ненавистью,

Твой заклятый враг.

P. S. Такой вид коммуникации тебя устроит, мудак?

Отрываю взгляд от листка и ловлю свое отражение в зеркале. И это даже не ярость. Это азарт охотника, почуявшего достойную добычу. Вызов, брошенный даже не жертвой. Харпер ведь хищник. Возможно, она ничем не отличается от меня.

Я приберег Харпер Старлинг напоследок, потому что знал – она станет лучшим трофеем. Просто не ожидал, что реальность превзойдет все фантазии. И насколько сильно она будет заслуживать смерти.

– Жду не дождусь, когда убью Харпер Старлинг, – говорю я человеку в зеркале, и каждое слово звучит как обдуманная железная клятва.

Сложив бумажку по старым заломам, я кладу ее на тумбочку, хватаю ключи от машины и уезжаю.

Точнее, пытаюсь уехать.

На парковке, куда я наконец спускаюсь, стоят только мой внедорожник и старый «Кадиллак». Не успеваю проехать и половины пути до выезда, как понимаю – с машиной творится что-то неладное. Паркуюсь, заняв два места, с силой хлопаю дверью и иду осматривать колеса.

С пассажирской стороны из спущенной покрышки по самую рукоять торчит мой же нож.

– Твою мать! – рычу я, вытаскивая клинок, и из пореза с шипением выходит последний воздух.

Больное колено ноет, пока я осматриваю пустынную парковку. Другого выхода нет. Не могу же я, в самом деле, вызывать такси, чтобы меня отвезли к дому человека, которого, возможно, придется прибить голыми руками.

Тяжело вздохнув, я прячу клинок под манжетой рукава и начинаю мучительную пробежку в сторону особняка Ланкастеров. Держусь подальше от главных дорог, выбираю небольшие и тихие улочки. Бегу мимо викторианских домов, послевоенных построек и изредка попадающихся новых зданий, будто бы слишком современных для этого района, но почему-то работающих как идеальный контраст на фоне своих более ярких соседей.

Туман стоит такой густой, что видимость – всего несколько шагов. На улицах ни души, но в этой мертвой, непроглядной мгле я постоянно слышу звуки. Где-то вдалеке хлопает дверь. Доносится приглушенный детский шепот – вот один из ребятишек начинает отсчет: они играют в прятки. Эта жуткая безлюдная обстановка совсем не отвлекает меня. Все мои мысли по-прежнему заняты одной Харпер. Настолько, что я сворачиваю не туда и упираюсь в тупик. Колено пульсирует. Ноет шея. С каждым шагом в спине нарастает боль, будто барабанная дробь, отсчитывающая мой путь. Но я не останавливаюсь. Лишь сжимаю рукоять ножа еще крепче, до белых костяшек, снова и снова представляя, как приставлю лезвие к горлу Харпер, как буду чувствовать биение ее сердца через холодную, отполированную сталь.

Я заставляю себя двигаться вперед, не сбавляя шаг, пока не оказываюсь на безлюдной маленькой улочке. А там, на холме, высится особняк Ланкастеров, невозмутимо взирая на город, укутанный в сырую пелену тумана.

Но когда я наконец достигаю цели, оказывается, что я не один.

Через дорогу от главного входа в особняк Ланкастеров стоит Сэм Портер, камера покоится на штативе, он наводит ее на поместье и записывает что-то на диктофон. Лишь когда я подхожу немного ближе, мне удается разобрать отдельные слова. «Серийный убийца»... «Убийство в доме»... «Никогда не станет прежним»...

– Возможно, Убийца с пером все это время находился здесь. И, возможно, он никуда не пропадал, – говорит Сэм, встречая меня мрачной улыбкой, когда я останавливаюсь в нескольких шагах. Он выключает камеру и убирает диктофон в карман, затем снимает капюшон. На нем та же бейсболка с надписью «Продюсерская компания Портера». – Привет, чувак. Отличный день для атмосферных кадров, не находишь?

– Ага, точно. Не лучший день для пробежки, правда. Думаю, скоро вернусь в гостиницу, – не моргнув, вру я, оглядывая холм и зловещий особняк, что притаился в густом тумане. – Как продвигаются съемки?

– Хорошо, спасибо. – Я киваю в ответ, не пытаясь задавать назойливые вопросы, так что он добавляет: – Вообще, на этой неделе начну опрашивать местных жителей.

– Правда? – Резким движением головы я указываю в сторону особняка. – Планируешь начать с того, кто там живет?

Щеки Сэма раздуваются, он шумно и долго выдыхает сквозь сжатые губы.

– Хотелось бы. Но что-то подсказывает, что старик не даст мне интервью, учитывая обстоятельства. – Я наклоняю голову, хмуря брови, и Сэм усмехается. Он видит, что мне не все равно, и я показываю интерес ровно настолько, чтобы заслужить награду. – Ты правда не знаешь историю этого места?

Я качаю головой – правда ведь ничего не знаю. Глотаю подкативший к горлу комок ярости на самого себя: вот до чего докатился, так увлекся охотой за Харпер, что не удосужился проштудировать древнюю историю этого городка. И теперь вынужден иметь дело с этим щеголем в пижонском поло, с дурацкими отбеленными зубами и ухоженной, гольфклубовской, но в общем-то привлекательной внешностью. Стискиваю зубы от раздражения, но через мгновение изображаю беспечную улыбку и говорю:

– Слышал, что сад в особняке пару раз выигрывал конкурсы, но на этом все.

– Особняк Ланкастеров был построен тогда же, когда возник и сам Гиблый Мыс. Этому семейству принадлежат почти все заведения в городе и окрестностях. Раньше был даже серебряный рудник. Винокурня. Универмаг. Список можно продолжать бесконечно. Проблема в том, что, когда твоя семья поколениями правит подобным городком, это может принести богатство и успех, но еще ты можешь стать легкой мишенью.

Сэм долго смотрит на дом, прежде чем взглянуть на свое оборудование, снимает камеру со штатива, затем убирает в пластиковый чехол, чтобы защитить от дождя.

– Ты имеешь в виду этого Убийцу... с чем? – Я отлично помню его кличку и говорю так специально.

– С пером, да. Слышал что-нибудь о «Следопытах»?

Когда я качаю головой, в выражении лица Сэма проскальзывает разочарование. Он поправляет кепку, укладывает камеру в мягкую сумку и начинает разбирать штатив.

– Я один из основателей. Это онлайн-группа детективов-любителей. Мы уже раскрыли парочку убийств. Ты таким не увлекаешься, да?

– Ну, звучит довольно круто. – Я пожимаю плечами. Больше ничего выдать не удается.

Наверное, он не так уж от меня отличается, если подумать, – я ведь тоже в свободное время охочусь на преступников. Однако мне не по себе от мысли, что у нас с Сэмом Портером могут быть схожие хобби. Не знаю, почему это меня задевает. Может, все дело в его ауре или чем-то еще, чего нельзя увидеть и услышать, только почувствовать. Или, может, виновата эта дурацкая кепка.

– И что, теперь ты охотишься за Убийцей с пером?

– Можно и так сказать. Последние пять лет мы пытаемся выяснить его подлинную историю. – Сэм фыркает, качает головой, затем резко кивает в сторону поместья. – Насколько известно, здесь Убийца с пером совершил свое последнее убийство. Женщину звали Поппи Ланкастер. Он убил ее прямо на территории, в маленьком каменном домике, где она жила со своим сыном. Поговаривают, что ее тело нашел отец. В итоге он сам растил внука.

Первая моя мысль – о Харпер, которая сидит одна в том самом каменном домике, а из тени за ней наблюдает мужчина – и видит все самое сокровенное. Пальцы сжимают рукоять ножа, последние вздохи Джейка Хорнелла – воспоминание, которое я впитал кожей. Я бы убил его снова, будь у меня такая возможность.

«Но ты мечтаешь убить и ее, – напоминаю я себе. – Просто хочешь, чтобы она принадлежала тебе одному, вот и все».

– А у меня на этот счет другая версия. – Сэм выводит меня из водоворота мыслей. – Если Поппи Ланкастер случайно раскрыла секрет своего отца, вполне вероятно, это он убил ее, чтобы не быть пойманным. Что может быть лучше для отвода подозрений, чем применить тот же метод, а потом прикрыться жиденьким алиби и необходимостью воспитывать внука? Если после убийства Поппи он кардинально сменил свой подход, то мог спокойно продолжать убивать на Гиблом Мысе, поэтому до сих пор не попался.

– Я слышал, серийные убийцы не меняют почерк. Неужели ты правда веришь, что он смог полностью отказаться от шаблона и все это время так удачно справлялся?

Брови Сэма сдвигаются, и он излишне сильно дергает молнию на футляре для камеры.

– Такое нельзя назвать совсем уж беспрецедентным. – Его взгляд встречается с моим всего на мгновение, будто он изо всех сил старается скрыть раздражение от моего скептического замечания. – Он умный парень. Если уж и пошел на убийство собственной дочери, лишь бы не быть раскрытым, то смена почерка не стала бы сложной задачей. Некоторые маньяки так делали.

– Интересно. Ты знаешь об этом куда больше меня, это точно, – говорю я, и он расцветает от такого комплимента. – Полагаю, в этом есть смысл, если исчезновения здесь не прекращались, как ты говорил.

– Верно. А полиция палец о палец не ударит, чтобы что-то расследовать. Их заботит только туризм и приток денег. Не хотят они привлекать лишнее внимание, понимаешь? Гиблый Мыс был просто еще одним сонным приморским городком, медленно катившимся в забвение, пока несколько лет назад не избрали мэра Патель и она не начала программу по перезапуску туристической индустрии. Теперь они гребут деньги лопатой на всем этом странном и жутком дерьме. А этот городок принадлежит Артуру Ланкастеру – так же, как принадлежал поколениям семьи Ланкастеров до него.

Артур.

Я изо всех сил стараюсь не позволить коварной ухмылке проступить на лице и выдать тайные мысли. Харпер Старлинг, возможно, забрала у меня самое ценное, но у меня есть нечто столь же мощное. У меня есть волк на привязи. Тот, кто учуял свою драгоценную добычу. Тот, кого ничто не остановит на пути к цели. Артур Ланкастер.

– Что ж, в этом есть логика, – стараюсь я разбавить нетерпение ноткой скепсиса. – Пожалуй, все, что тебе нужно, – это доказательства.

Сэм убирает штатив в чехол и перекидывает сумку с камерой через плечо.

– У меня есть кое-что получше. Настоящая сенсация. И мне остается лишь дождаться, когда Солнце, Луна и Море сойдутся в нужном месте. В следующий сизикийский прилив страшная тайна Артура Ланкастера всплывет, и даже он сам не осознает, насколько она велика.

– Сизикийский прилив? – переспрашиваю я.

Но Сэм не отвечает. Он лишь улыбается – слегка, чтобы заинтересовать и удержать мое внимание, подцепив на крючок, но не подсекая.

Портер хлопает меня по плечу – жест, призванный казаться дружеским, а на деле пустой и безразличный.

– Подбросить до гостиницы?

– Не-а, – отвечаю я. – Но спасибо. Я еще чуть-чуть пробегусь.

– Увидимся.

Небрежно поправив кепку, Сэм направляется к своей машине. Я стою и смотрю, как он уезжает. Дождь не прекращается. Жду, пока дорога не поглотит шум мотора и вокруг не останется ничего, кроме тишины. И вот всего за несколько ударов сердца наедине с этим миром остаюсь лишь я и особняк на холме. Это его ветви тянутся ко мне сквозь туман, суля откровения. Это призраки, от которых Харпер Старлинг уже не скроется.

Каркает ворон. Со стороны маленького каменного домика раздается хриплый рев дизельного двигателя.

Я улыбаюсь.

Глубина

Харпер

– Хороший мальчик, – говорит Морфеус, перекрикивая грохот тракторного двигателя. Он пытается склевать размозженные кусочки плоти с моей перчатки. – Красивая птица-убийца.

Я стягиваю перчатку с другой руки и плавным, медленным движением поднимаю ее, чтобы погладить ворона по спинке.

– Верно. Ты красивая птица-убийца. – Его перья переливаются под кончиками моих пальцев, радужные оттенки синего, зеленого и лилового горят ярко даже в тусклом свете пасмурного неба. Я поворачиваюсь и усаживаю ворона на садовую ограду, бросив ему кусок изуродованной правой руки Джейка Хорнелла. – Скоро принесу тебе еще вкусненького.

Я сверяюсь с часами и прижимаю руку к кобуре у бедра, проверяя, на месте ли пистолет, словно он может просто исчезнуть и оставить меня безоружной. Уже почти полдень, прошел час с тех пор, как я добралась домой из гостиницы «У мыса». Нолан, наверное, уже вернулся с пробежки, и кто знает, сколько времени пройдет, прежде чем он поймет, что я побывала у него в гостях. На это могут уйти дни – все зависит от того, как часто он проверяет свой тайник. Если Нолан здесь на несколько недель, он может заглядывать в сейф и того реже. Вряд ли он часто занимается скрапбукингом. Но я не могу сидеть сложа руки все эти дни в ожидании, пока он все поймет и либо уедет из города, как ему и следует, либо явится в особняк Ланкастеров на верную смерть.

Наверное, мне следовало спланировать все получше. Купить пару камер и установить их в его номере. Принять упрек насчет плохой коммуникации и написать более развернутое письмо. Выплеснуть свою ненависть. Ясно дать понять, что он прав – я не святая. В конце концов, я ведь и правда бросила его на той дороге. Оставила умирать, чтобы начать новую жизнь. Но я не тот человек, кем он меня считает. И не нарушу слова, данного Артуру. Я не намерена отказываться от жизни, которую так упорно создавала, лишь потому, что он принял одного монстра за другого.

Я не обязана объясняться перед Ноланом Роудсом или перед кем бы то ни было. Больше нет. У меня есть город, который нужно защищать от назойливых туристов, и человек, о котором нужно заботиться, – пожилой серийный убийца с потерей памяти, черт побери. Нельзя же поставить всю свою жизнь на паузу из-за какого-то до абсурда красивого психопата, который хочет меня убить.

– У меня есть дела поважнее. Пусть этот убийца с ямочками на щеках катится к черту! – говорю я отрубленной руке Джейка, пытаясь не думать об улыбке Нолана в кофейне и том, что она разожгла во мне дремлющий, давно позабытый огонек.

Я сгибаю Джейку все пальцы, оставив торчать один лишь средний – он как бы показывает «да пошел ты», а затем кидаю тело в приемник Коржика. Джейк из тех, кому в итоге суждено оказаться в моем измельчителе, хотя на деле мне даже немного совестно, – а я ведь даже его не убивала. Ладно, он был жутковатый, возможно, еще более стремный, чем я думала, но он местный, из нашего городка. А указания Артура были предельно ясны: «Я сохраню твои секреты, Харпер, но ты должна пообещать мне. Пообещай, что всегда будешь защищать этот город, чего бы тебе это ни стоило».

Я тяжело, с сожалением вздыхаю, наблюдая, как механизм пережевывает последние куски плоти и костей, выплевывая их на брезент.

Наклоняюсь, чтобы поднять голову Джейка за волосы, как вдруг звук резко обрывается и машина замирает.

Сердце уходит в пятки, и я мгновенно выхватываю пистолет. Затем бросаю голову и вместо этого хватаюсь за баллончик со спреем «Отвянь!», выпрямляюсь во весь рост и навожу оружие на невидимого противника.

Из тени появляется Нолан Роудс – на его щеках от недоброй улыбки проступили глубокие ямочки.

– Привет, Харпер, – говорит он, снимая капюшон с влажных волос. – Полагаю, у тебя есть кое-что мое, и я хотел бы это вернуть.

Морфеус каркает, запоздало предупреждая о нежданном госте, я навожу прицел на лицо Нолана и снимаю предохранитель.

– Вижу, ты получил мою записку. Думала, я изъяснилась достаточно ясно, но раз ты здесь, значит, чего-то не хватило. Тогда вот что... – Я прочищаю горло, чтобы пауза вышла особенно драматичной. – Отстань от меня. Вали с Гиблого Мыса и не возвращайся, и я гарантирую, что твой альбом останется в надежном укрытии. На этот раз достаточно ясно?

Улыбка Нолана становится ярче. Он держит что-то в руках, и оно блестит в тусклом свете. Это нож, который я оставила в его шине. Пальцы сжаты на рукоятке – Нолан готов пустить в ход смертоносное лезвие.

– Я никуда не уеду. Пока не вернешь мой альбом.

– Думаешь, я просто так отдам свой козырь? Ни черта ты не получишь, – заявляю я, крепче сжимая пистолет. – Тебе нужно убираться, пока все не стало совсем плохо. Ты совершаешь ошибку. Я не та, кем ты меня считаешь.

– Ты права. Я думал, ты просто трусиха, бегущая от своего прошлого. Оказывается, ты бессердечный монстр. – Нолан усмехается, его взгляд медленно скользит к моим ногам и поднимается обратно, а на лице проступает отвращение. Почему-то это ранит больнее, чем все едкие колкости, что он сказал за то короткое время, что мы знакомы.

Шах и мат.

Слова возникают из ниоткуда и обрушиваются на меня с такой силой, что я почти выпадаю из реальности. Голос, произнесший их, по-прежнему так отчетливо звучит в моей голове, хотя прошло много лет, – и это воспоминание не имеет права беспокоить меня в такой напряженный момент.

Я едва заметно встряхиваю головой, пытаясь отогнать эхо прошлого. Надеюсь, что Нолан не заметит, но, кажется, он замечает – между его бровей залегает складка. Это не беспокойство, даже если на первый взгляд эмоция напоминает нечто подобное. Он просто недоумевает – я это знаю. Но будь в этом жесте хоть мимолетная искра сочувствия, мне оно без надобности. Особенно от него.

Глубоко вдохнув, я собираюсь и дальше спорить о его трофейном альбоме, но меня опережает другой голос.

– Красивая птица-убийца, – говорит Морфеус с садовой ограды.

Мы оборачиваемся к нему, а он склевывает последние крошки с камня.

– Ням-ням. К-к-к-коржик.

Морфеус издает три громких щелчка, а затем имитирует звук дизельного двигателя.

Взгляд Нолана скользит к измельчителю, после чего возвращается ко мне, и недоверие теперь смешивается с отвращением, все еще проступающим на его лице.

– Ты назвала свой измельчитель в честь любимого персонажа «Улицы Сезам» – Коржика – и потом научила ворона выпрашивать человечину... из бедняг, которых ты убила?

К горлу подкатывает ком.

– Все не так плохо, как кажется.

– Нет, – говорит Нолан, и глаза его мгновенно гаснут. – Все гораздо хуже.

– Меня и это вполне устраивает, – вторит Морфеус с поразительной точностью. Я научила его имитировать и голос Коржика из мультфильма.

Мне отчаянно хочется провести рукой по лицу, но я не могу отпустить ни пистолет, ни баллончик со спреем. Ни то ни другое не кажется достаточно надежным оружием, когда Нолан смотрит на меня с такой безжалостной злобой. В его взгляде достаточно ненависти, чтобы разбудить дремлющий вулкан и вызвать настоящее извержение.

– Ты ужасный человек. – Он будто утверждает это не столько для меня, сколько для самого себя.

– Ты ничего обо мне не знаешь, – шепчу я.

– Неужели? А я думаю, что знаю достаточно, – говорит он и делает шаг в мою сторону, и, хотя все мое существо кричит, что надо бежать, я остаюсь на месте и целюсь прямо ему в лицо. – Знаю, что ты убиваешь людей и скрываешься с места преступления. И что ты избавляешься от тел с помощью измельчителя.

– А ты убиваешь людей и вклеиваешь их кожу в свой альбом, так что у тебя тоже рыльце в пушку, не находишь?

– По крайней мере, я избавляюсь от трупов как положено. Ты же понимаешь, что осколки костей не растворяются в почве волшебным образом? Полагаю, теперь мне ясно, как ты получаешь все эти награды за садоводство. Может, полиция тоже заинтересуется.

Нолан хмуро смотрит на брезент, потом на клумбы со свежевысаженными цветами, а затем снова обращает гнев на меня. Он подходит еще ближе, крепче сжимая рукоять ножа.

– Скажи, ты охотишься вместе со стариком? Или просто прибираешь за ним? Почему он позволяет тебе жить в этом домике? Может, ты – та самая дочь, о которой он всегда мечтал?

К горлу подкатывает желчь. Не знаю, понимает ли он, что говорит, или это просто жестокая случайность. Так или иначе, его слова заползают под кожу, ладони в перчатках горят, и я крепче сжимаю пистолет.

– Свали с моего участка, и, возможно, я позволю тебе жить, – рычу я, а он продолжает шагать вперед.

Мне следует убежать. Или выстрелить в него, просто приняв во внимание, что грохот привлечет внимание соседей и туристов, остановившихся неподалеку. Я могу вырвать страницу с моим именем из его книги и предъявить ее как доказательство. Быстро прибрать остатки Джейка Хорнелла и понадеяться, что никчемный шериф Гиблого Мыса Йетс не станет слишком пристально вникать во что-либо, кроме личности Нолана – человека, который проник в поместье Артура Ланкастера и угрожал моей жизни.

Я все еще взвешиваю риски и последствия выстрела Нолану Роудсу в лицо, когда он произносит то, из-за чего все мысли в голове разом улетучиваются.

– Раз уж местная полиция, похоже, ни на что не способна, возможно, мне стоит просто сообщить о тебе этой группке детективов-любителей, «Следопытам», тем более что старик уже привлек их внимание.

Весь огонь, что только что бежал по моим венам, внезапно исчезает и сменяется ледяным холодом.

– Что ты сказал?

– «Следопыты». Они здесь, и это лишь вопрос времени, когда...

– Кто-кто? – переспрашиваю я, отступая на шаг.

В его глазах вспыхивает искра интереса, почти скрытая злобой и ненавистью, которые Нолан носит как доспехи. Словно вопреки здравому смыслу, он выпаливает имя, которое я боюсь услышать. Имя человека, который преследовал меня с самого исчезновения. Человека упорного. Решительного. И, что хуже всего, – того, кто охотится за славой, как гончая за лисой.

Это человек, за которым я не следила слишком пристально, решив, что интерес к моей истории сошел на нет, когда его группа переключилась на другую сенсацию. Но я понимаю, что совершила колоссальную, огромную ошибку, когда Нолан произносит:

– Сэм Портер.

Тяжесть этого имени почти сгибает меня пополам. И Нолан это видит. С глухим ударом сердца палец соскальзывает с курка. Тогда я опускаю пистолет достаточно, чтобы Нолан мог прорвать оборону.

И он этим пользуется.

Оружие вылетает из рук и падает на траву. Я едва успеваю ударить баллоном со спреем «Отвянь!» по плоской стороне клинка, и нож тоже летит на землю. Но пока тот падает, вторая рука Нолана уже сжимает мое горло. Он оставляет мне ровно столько воздуха, чтобы не задохнуться. Его ладонь впивается под челюстью, пальцы сжимают плоть с жестокой, безжалостной силой. Биение сердца отдается в его теплой коже, пока он притягивает меня ближе, вглядываясь в глаза с таким видом, будто намерен поглотить мою проклятую душу.

– Где. Мой. Альбом?

От его дыхания меня обдает мятной свежестью и чистой яростью. От него исходит такой гнев, что воздух едва не трещит. Коричневая крапинка в его левом глазу, кажется, темнеет, будто демон внутри него готов вырваться наружу. И я смотрю прямо ему в глаза, призывая этого демона. Слова звучат прерывисто, но я все равно вкладываю в них всю ненависть:

– Иди к черту!

Он давит сильнее, а я изо всех сил стараюсь не закашляться.

– Я могу пытать тебя пока не признаешься.

– Меня уже пытали. Давай, – шиплю я, давление в голове нарастает с каждым ударом сердца, перед глазами все плывет.

Нолан хмурится, всего на мгновение, его напряженный взгляд скользит к моим губам, а затем снова возвращается выше.

– Вот только тебе, возможно, стоит знать... – Моя рука в перчатке сжимает его запястье, и я тянусь к Нолану, пока между нами не остается всего пара сантиметров. – Твой драгоценный альбом отправится прямиком в ФБР вместе со всей информацией, что я собрала о тебе. Номер арендованного автомобиля. Лекарства, которые ты принимаешь. Аптека, где ты получаешь рецепты. Даже чертов номер телефона. Сделай мне больно или убей. Давай! А потом твоя жизнь развалится на кусочки. Я уверена, родители и сестра будут очень горды, узнав, кем на самом деле является Нолан Роудс, особенно после того, как много они уже потеряли.

При упоминании семьи я вижу, как под безжалостной маской Нолана впервые проступает беспокойство. Мышца на его челюсти вздрагивает, словно он пытается подавить страх. Он ослабляет хватку – ровно настолько, чтобы я могла сделать один полноценный вдох.

– Есть только один способ получить этот альбом, – говорю я. Тень ярости скользит по лицу Нолана, его губы сжаты в напряженную нить. – Помоги мне защитить Артура. Избавься от Сэма.

– Если ты хочешь, чтобы я убил его, то нет.

– Черт, да я не об этом. – Я гляжу на него с вызовом, сопротивляясь желанию закатить глаза. – Если ты убьешь его, эти чертовы «Следопыты» слетятся сюда как коршуны. По городу начнут шастать типы в шапочках из фольги, помешанные на конспирологии. Просто заставь его уехать.

Нолан издает короткий резкий смешок. Он улыбается, но в этой улыбке нет ни радости, ни тепла.

– То есть ты хочешь, чтобы я помог защитить твоего покровителя-убийцу от парня, который, похоже, всерьез напал на его след? Хорошо придумала.

– Таково предложение. Прими его или проваливай.

– Почему бы тебе самой не прогнать Сэма? Судя по твоей скромной установке... – он резким движением головы указывает в сторону измельчителя, – ты можешь переключить его внимание с твоего дружка на что-то другое, не сомневаюсь. Может, попробуешь впервые в жизни проявить великодушие и взять всю ответственность на себя?

Я вспоминаю все клятвы, что дала. Обещания, которые сдержу любой ценой.

– Если бы я могла, то так бы и поступила, – говорю я.

Не сомневаюсь – Нолан мне не поверит, но это правда. О Портере я знаю достаточно: он здесь не ради разгадки, а ради славы. И лучшую историю, чем моя, ему не найти. Если я позволю Сэму Портеру подобраться слишком близко, он снова бросит меня под свет софитов, и кто знает, что вылезет наружу в этом ослепительном сиянии. Все обещания, которые я давала – Артуру, себе, призракам прошлого, – рассыплются в прах.

Если бы все было так просто.

Одна я не справлюсь. Нолан Роудс приехал убить меня, однако теперь получается, что только он и может меня спасти.

– Помоги мне, или твой альбом отправится в правоохранительные органы.

Он фыркает, его глаза изучают мое лицо так, словно можно содрать кожу с костей одним лишь взглядом.

– Допустим, помогу. И что тогда? Ты просто вернешь мне альбом и позволишь уйти восвояси?

– Да.

– А откуда ты знаешь, что я не прикончу тебя, как только заберу свое?

– Полагаю, ты мог бы так сделать. – Я пожимаю плечами. – Но, думаю, тебя остановят остальные улики, что у меня имеются.

Между нами повисает тишина. Его пальцы снова сжимают мне горло, я глотаю воздух и задерживаю дыхание. «Шах и мат», – снова звучит у меня в голове, а в глазах уже начинает темнеть. На мгновение зажмуриваюсь, пытаясь силой воли отогнать воспоминание, и едва я это делаю, как хватка Нолана ослабевает ровно настолько, чтобы гул в голове стих.

– Я помогу тебе с Артуром. И тогда ты отдашь мне альбом и все остальное, что ты припрятала, – наконец произнес он.

– И альбом, и оружие. Ты уедешь из города. Все остальное я сохраню, поскольку уверена, что ты будешь собирать на меня компромат в течение нашего супервеселого совместного времяпрепровождения, которого я так жду. Все, это последнее предложение.

Я вижу, как отчаянно он хочет получить свой альбом. В его глазах читается настоящая борьба. Но то, что у меня есть рычаг давления и мне нужна помощь, еще не значит, что Нолану можно доверять. Неважно, что я оставлю у себя после того, как наша договоренность будет исполнена, – он убьет меня в ту же секунду, как альбом окажется в его руках. Это и так ясно.

Единственный способ выжить – убить его первой.

– Хорошенькая птица-убийца, – говорит в тумане Морфей, и его голос звучит как безупречная имитация моего собственного.

Сглотнув, я разжимаю пальцы на его запястье и протягиваю руку, чтобы он мог ее пожать.

– Значит, мы договорились?

Нолан смотрит на мою раскрытую в знак перемирия ладонь. Его лицо остается почти бесстрастным, взгляд прикован к испачканной кровью перчатке. Проходит несколько долгих мгновений, прежде чем он наконец поднимает глаза и отпускает меня, разжимая руку медленно, палец за пальцем. Издалека каркает Морфей. Возможно, крик ворона – это предвестник гибели. Или зловещее пророчество. Но все отступает на задний план, когда Нолан стаскивает с моей руки садовую перчатку, швыряет ее на траву и прижимает свою ладонь к моей, не отрывая от меня пристального взгляда.

– Не сомневайся, – говорит он, – если я оступлюсь, то потяну тебя за собой.

– Не сомневаюсь. – Сдержать жестокую ухмылку, что ползет по губам, не удается, и я дважды встряхиваю его руку. – Начнем завтра.

Другой рукой я поднимаю баллончик спрея «Отвянь!» и брызгаю ему в лицо.

Нолан выпускает мою ладонь и отшатывается, выставляя вперед руку.

– Какого хрена? Что ты делаешь?

– Сказала же: отвянь! С меня хватит на сегодня!

– Жжет!

– Отлично! – рычу я и пшикаю ему на руки. – Убирайся к черту с моего участка! И забери свою гребаную голову. Мне неохота убирать за тобой.

Я швыряю голову Джейка в Нолана, и она с глухим стуком ударяется о его грудь. Пока турист вытирает жидкость с глаз рукавом толстовки, я поворачиваю кран, перекрывающий воду, затем толкаю садовый шланг, лежащий рядом с брезентом, в сторону Нолана.

– Возвращайся завтра, и мы разберемся со всем этим дерьмом. – Я поднимаю нож и пистолет, пока он неуклюже хватается за шланг, и с его губ срывается поток ругательств. Нолан направляет воду себе в лицо и пытается проморгаться под струями холодной воды. – И если я увижу тебя раньше, то пропущу через измельчитель древесины еще до того, как наша сделка вступит в силу.

В последний раз взглянув на человека, который приехал на Гиблый Мыс, чтобы убить меня, я поворачиваюсь к нему спиной и ухожу.

Сокровища

Харпер

– Ты точно уверена насчет «Косяка»? – спрашивает Лукас, пока я стаскиваю брезентовый чехол со старого карта. – Это же, по сути, гроб на колесиках.

– А разве они не все такие? – выдыхаю я, когда нас окутывает облако пыли, подсвеченное утренним солнцем, чьи лучи пробиваются сквозь грязное окно сарая.

Размахивая рукой перед лицом, я подхожу ближе к самодельной машинке. Корпус сколочен из двух распиленных и сваренных бочек для виски, обшитых стальными листами. Изобретательность Артура видна в каждой детали – взять хотя бы клеймо винокурни Ланкастеров, выжженное на потертом дубе.

– Не верится, что Артур вообще разрешил тебе назвать машину «Косяком».

Лукас усмехается и проводит ладонью по выцветшей надписи над декоративным спойлером.

– Да он в этих ваших молодежных словечках не особо разбирается. Но когда Берт, объявляя мой заезд, чуть со смеху не лопнул и начал в эфире такие прозрачные намеки давать... Ну, Артур довольно быстро все понял. Две недели домашнего ареста... – Его улыбка слегка кривится, взгляд уходит куда-то вдаль, будто он вспоминает прошлое. – Но я ни капли не пожалел. Это был лучший день в моей жизни.

У меня заходится сердце, когда Лукас проводит рукой по коротким волосам и кладет ее на затылок, – он всегда так делает, если жизнь начинает казаться невыносимо тяжелой. Наши взгляды встречаются всего на миг, но и этого хватает, чтобы разглядеть незаживающие края той самой раны. Раны по имени Максин – эту девушку он, кажется, любил всю свою сознательную жизнь. А она собрала вещи и смоталась с Гиблого Мыса глубокой ночью после выпускного, не сказав ни слова. Будто не могла вынести здесь больше ни дня.

После этого Лукаса словно подменили. И теперь, даже несмотря на то, что он высокий, подтянутый, к тридцати самостоятельно разбогатевший и ставший до боли симпатичным, – эдакая раненая душа, в которую хочется погрузиться с головой, я на девяносто девять процентов уверена, что Лукас девственник. Не то чтобы это было, блин, мое дело.

– Ты точно не против, что я возьму «Косяк»? – спрашиваю я, прерывая мысленные дебаты на тему «Девственник ли Лукас?», которые вела сама с собой много раз, хотя от этого даже слегка коробит, ведь он мне как брат. Лукас уже качает головой, чтобы развеять мои сомнения. – Я могу и другой карт сделать...

– Конечно, не против. Все в порядке, Харп. Я бы с радостью посмотрел, как «Косяк» вернет себе былую славу. – Лукас с любовью хлопает по корпусу. Что-то в районе днища с глухим стуком отваливается, падает на пол и катится в темный угол. – Да уж... Полагаю, десять лет простоя не пошли на пользу – он буквально разваливается. Придется тебе перебрать все до последнего винтика и убедиться, что эта тачка теперь хоть немного надежнее, чем когда мы ее только собрали.

До гонки у меня всего две недели, так что капитальный ремонт, по правде говоря, не вариант. Однако я просто улыбаюсь и киваю.

– Постараюсь, чтобы тачка показала себя как следует. Может, даже новое имя придумаю. Не хочется, чтобы твой дед на меня косо смотрел.

– Я до сих пор в ярости из-за этих водостоков! Кошмар просто. Весь день на это убить придется, и на душ перед репетицией времени не останется. Росс и так в бешенстве, что мне роль Чудовища досталась. А если еще и запах почует – на репетиции меня ждет полный разнос.

– Мог бы и спасибо сказать, что септик чинить не пришлось, – ухмыляюсь я, а Лукас с раздражением швыряет в меня промасленной тряпкой. – Ладно, не кипятись, я уже сантехника вызвала. Он все починит. Можешь расслабиться. Пока.

Лукас смягчается, проводит ладонью по табуретке и опускается на потрепанный кожзам.

– Спасибо, что присматриваешь за дедом. Без тебя это место развалилось бы.

– Пустяки.

– Ты ведь знаешь Артура Ланкастера. С ним вечно что-то не так.

Лукас прав. С Артуром вечно что-то не так, но в том смысле, что вызывает уважение. И самые его безумные поступки – отголоски той тайной жизни, о которой даже Лукас не догадывается. Я одна из двух людей, кто знает, на что он на самом деле способен. Я – его главный союзник. Убийца с пером – его заклятый враг. И, похоже, теперь появился третий.

Нолан Роудс.

Я бросаю взгляд на сумку, которую вчера, до того, как Нолан появился на пороге, засунула под карт.

– Вообще-то, – говорю я, поднимая сумку, – мне и правда нужно попросить тебя об одолжении.

Брови Лукаса взметаются вверх в безмолвном вопросе, я в ответ одариваю его серьезной улыбкой и протягиваю сумку Нолана.

– Мне нужно, чтобы ты спрятал это. Положи туда, где я сама не найду. И никому не говори, где она. Никому. Если только со мной что-нибудь случится.

На этот раз брови сдвигаются. Лукас пялится на сумку, словно та может взорваться, стоит коснуться ее. Сглотнув, он наконец берет сумку и кладет на колени.

– «Если что-нибудь случится» – это в каком смысле?

– Ну... если я вдруг исчезну. Или меня так изувечат, что в сознание уже не приду – не смогу рассказать, где что лежит. Или если меня вообще мертвой найдут.

– Какого черта? У тебя проблемы?

– Все нормально.

– Да не звучит это как нормально, блин! Что происходит?

Я качаю головой и накрываю его руку ладонью, когда он тянется к молнии. Лукас не принадлежит миру тьмы, – даже если тьма давно пропитала его существование, это произошло без его ведома. И я не позволю, чтобы дело всей жизни Артура рухнуло из-за меня.

– Тебе лучше не знать. И чем меньше знаешь – тем безопаснее для всех. – Я коротко киваю и сдавливаю его руку. – Пожалуйста. Просто убери подальше и не заглядывай внутрь. Если что... если стрясется беда – отправляй прямиком в ФБР.

– В ФБР? Ты сейчас, блин, серьезно?

– От шерифа Йетса пользы как от козла молока. Нужно отдать вещи тому, у кого мозгов хватит хоть что-то сделать.

В сарае повисает тишина. Лукас вглядывается в мое лицо, а в луче света между нами кружатся пылинки – хрупкая граница между двумя существами, что будто принадлежат разным мирам. Лукас Ланкастер – ангел Гиблого Мыса. А я – дьявол, забирающий души тех, кто приходит осквернять его рай.

Когда он перекидывает лямку через плечо и кивает, меня не отпускает чувство, что я подвожу Лукаса, – не сумела ведь сохранить его убежище.

– Ты точно в порядке? Я очень за тебя беспокоюсь, – говорит Лукас. Его глубокие карие глаза пристально изучают мои, а в напряженных складках на лбу читается тревога. Парень с такой внешностью – густая щетина, спортивное телосложение, широкие плечи – вряд ли кажется тем, кем является на самом деле. Его переживания будто прячутся в складках клетчатой рубашки, закатанной до локтей и пропахшей солодом с винокурни. – Мне жаль, что на тебя легло так много хлопот с Артуром. Я могу бывать здесь чаще...

– Нет, Лукас, мне нравится проводить время с Артуром. – Я набрасываю брезент обратно на карт, и вокруг нас вздымается облако пыли, легкое и прозрачное, как призрак. – И он безумно рад, что ты восстанавливаешь винокурню. Знаю, что это отнимает уйму времени. Со мной все в порядке.

– Уверена?

– Доверься мне. – Я похлопываю его по руке и тороплюсь к двери. Лукас поднимается и идет за мной. – Если мне понадобится твоя помощь, я обязательно дам знать. Скоро ты вернешься к более привычной жизни, не волнуйся. И оно того стоит. Весь город будет в восторге, когда винокурня снова заработает в полную силу.

Лукас пожимает плечами, поворачивается, чтобы пропустить цепь через дверные ручки и щелкнуть навесным замком. Он замирает рядом со мной, и мы молча созерцаем открывающийся вид. С холма, где стоит поместье Ланкастеров, виден весь город. Высоко над нами неумолимый прибрежный ветер гонит клочья белых облаков. Лучи солнца пробиваются сквозь их размытые края в поисках воды, вдали по сверкающей поверхности скользят лодки. Викторианские домики в центре города противостоят морю, их яркие краски бросают вызов мраку глубин, хранящих смерть и темные воспоминания тех, кто живет здесь достаточно долго. Каждая частичка этого города существует в тени поместья Ланкастеров. Даже люди, живущие на его территории.

– Не знаю, будут ли они рады, – говорит Лукас, словно прочитав мои мысли. – Кто-то – конечно, будет. Но не все.

Я смотрю на него прищурившись, разглядывая его задумчивое лицо.

– Почему ты так думаешь?

– Не знаю. Просто чувствую: кое-что они никогда не смогут забыть. То, что случилось с моей матерью, например. – Он пожимает плечом, не отрывая взгляда от города, и его пальцы сжимают лямку так, что костяшки белеют. – Когда я сегодня забегал к Майе за средством для чистки водостоков, она сказала, что к ней приходил какой-то парень. Расспрашивал про поместье, мол, собирается снимать документальный фильм. Документальный фильм, Харпер! Вечно кто-то норовит сунуть нос в прошлое моей семьи. Понимаешь?

Лукас качает головой, не глядя на меня, за что я безмерно благодарна. Если бы он посмотрел, то заметил бы, как напряглась моя челюсть, как загорелись щеки.

– Говорит, на днях этот тип общался с Дэрилом Винклом, спрашивал о нашем участке у реки Баллантайн.

Я невольно щурюсь, и он поворачивается ко мне, будто чувствует тревогу, внезапно вспыхнувшую у меня в груди.

– И зачем же ему знать про наш участок?

– Наверное, потому что в прошлом месяце я его продал. Хотя не уверен, почему какого-то незнакомца должно это волновать.

Я едва не давлюсь воздухом.

– Что-что ты сделал?

– Продал участок, – повторяет Лукас, и между его бровей залегает резкая складка. – Он нам больше не нужен, а совет ускорил рассмотрение заявки на застройку...

– Кому?! – выкрикиваю я и тут же прикусываю язык. Мой возглас прозвучал слишком резко, и теперь на лице Лукаса читается подозрение. – Прости. Артур говорил, что оформил на тебя доверенность, и это вообще не мое дело. Просто удивилась, вот и все.

– Это как-то связано с тем, о чем ты просила? Спрятать сумку?

– Нет. – Я качаю головой, будто пытаясь вытряхнуть из себя эту ложь. – Просто любопытно, не больше.

Хотя Лукас все еще изучает меня, напряжение понемногу ослабевает, и его сжатые челюсти наконец расслабляются.

– Какая-то компания по недвижимости, «Наместник» вроде бы. Они давно предлагали построить небольшой отель на берегу реки. Очень торопят с началом работ. Я слышал от Берта, что они уже получили все разрешения и даже технику завезли. Видимо, я был так поглощен делами винокурни, что совсем забыл тебе сказать, – прости. Это место съедает все мое время.

– Нет-нет, не извиняйся! – Я выдавливаю улыбку, надеясь, что она выглядит достаточно убедительно. – Это замечательно!

Еще одна ложь. Очередной укол вины в самое сердце. Моя жизнь и так соткана из обмана, и я изо всех сил стараюсь не лгать тем, кого по-настоящему люблю. Кроме Артура, Лукас – единственный, кому я позволила подобраться так близко, и мне постоянно совестно, что он не знает, кто я на самом деле. Не хочется все испортить.

– Когда закрывается сделка?

– Через три недели.

– Через три недели, – как эхо, повторяю я, сглотнув горький комок в горле. – Круто... Круто. Ну, мне пора.

Я пытаюсь погасить подозрение, снова вспыхнувшее в его глазах, безмятежной улыбкой. Коротким, почти неловким взмахом руки я прощаюсь и разворачиваюсь к тропинке, что ведет вниз, к моему домику на самом краю владений Ланкастеров.

– Удачи с водостоками.

– В следующий раз ты попадешь деду под горячую руку! – кричит он мне вслед.

Я просто показываю ему средний палец, сдерживая всепоглощающее желание пробежать весь оставшийся путь.

Когда захожу внутрь, дыхание у меня сбито, а сердце колотится так, будто хочет вырваться из груди. Через три, блин, недели.

Я почти бегу к лестнице, перелетаю через две ступени, а оказавшись наверху, резко поворачиваю в гостевую. Воздух в комнате, где когда-то жил маленький Лукас, кажется застывшим навсегда. После кухни это то самое место, куда Артур, я уверена, ни за что не зайдет в поисках своей сумки, – воспоминания о ней врезались в его сознание так глубоко, что даже болезнь, кажется, не в силах их стереть. Я не задерживаюсь ни на секунду дольше необходимого, вытаскиваю сумку из тайника под кроватью и уношу ее вниз.

– Сначала одна сумка убийцы, потом вторая, – бормочу я себе под нос, плюхаясь на диван и бросая ее к своим ногам. – Господи, на что вообще я трачу свою жизнь?

Уж точно не на то, о чем я мечтала. У меня был хороший дом. Счастливое детство. Я думала, что жизнь сложится нормально. Но вселенная обожает доказывать, насколько ты не прав. В один прекрасный день она переворачивает все с ног на голову. В один прекрасный день ты можешь оказаться в подвале у серийного убийцы, пока вселенная с самым серьезным видом будет заявлять: «Пошли твои ожидания к черту».

И вот я здесь, вытаскиваю «Грим-нуар» Артура из его сумки со всякими штучками.

– Боже правый. Это так... по-артуровски, – шепчу я, проводя пальцами по названию, оттиснутому на потертой коже. Каждая буква выведена золотом. – Артур, должно быть, собственноручно вдавливал их в кожу, следуя каллиграфическим линиям.

Впервые я решаюсь так близко рассмотреть его драгоценную летопись: имена, даты, способы убийства. Открываю потрепанную обложку. Внутри – рецепты ядов. Заметки об отравляющих газах. Сравнительные таблицы оружия, методы сокрытия тел. За долгие годы он скрупулезно описал утилизацию каждого трупа, пронумеровав места на картах своих владений.

Листаю прямо к разделу о реке Баллантайн.

И чувствую, как кровь стынет в жилах. Закрываю глаза и медленно выдыхаю, смиряясь с неизбежным.

– Ну все, приплыли.

Взгляд сам скользит к шахматной доске на столике у камина, который давно не топили.

«Шах и мат».

Его голос снова звучит в голове.

Я закрываю глаза и с силой прижимаю ладони к векам.

– Никто из нас не выиграл, – эхом проносится в мозгу.

– Дай мне проиграть в этот раз, Адам, – сказала я тогда.

В тот день мы ждали эвакуатор, чтобы забрать нашу сломавшуюся машину с пустынной грунтовой дороги. До сих пор чувствую запах благовоний пало санто, тлеющих в подставке в форме полумесяца, – Адам очень любил ее. Она стояла на крошечной печке в фургоне, что мы называли домом. В тот день наши жизни разлетелись на осколки и осыпались нам под ноги.

Иногда кажется, что пяти лет, прошедших с тех пор, просто не было. Особенно когда его голос звучит в моей голове все так же явственно.

– Я бы всегда проигрывал ради тебя, – тепло сказал Адам, как обычно, ухмыльнувшись. Он опрокинул своего короля с шахматной доски и сдался, – он делал так постоянно, если у меня не оставалось ходов.

Сразу после этого в раздвижную дверь трижды постучали.

Я резко открываю глаза, заставляя себя вернуться из прошлого, которое все время тянет ко дну, готовое поглотить, если дать ему шанс. Смотрю на шахматные фигуры, расставленные для новой партии. Просто разглядываю их, затем делаю один глубокий вдох за другим, пока память об улыбке Адама наконец не тускнеет.

Я должна сдержать свои обещания. То, что дала Адаму, – никогда не терять надежду. То, что дала Артуру, – защищать этот город.

И те, что дала себе.

С усилием возвращаю внимание к книге, лежащей раскрытой на коленях.

Не отрывая взгляда от карты, я одной рукой достаю телефон из кармана. Почти не глядя, тычу пальцем в новый контакт – «Фрикаделька».

Нажав на кнопку вызова, я включаю громкую связь.

Уже после второго гудка раздается бодрый голос Нолана Роудса.

– Кто это?

– А как думаешь? – Я снова погружаюсь в изучение карты, где мое ближайшее будущее обозначено чернильными линиями и коричневатыми пятнами, уж слишком похожими на запекшуюся кровь.

Подношу книгу к самому лицу, вглядываюсь в подозрительные следы, потом осторожно вдыхаю запах. От страниц пахнет старой кожей и чернилами, а в пористой бумаге ручной работы с неровными краями застыл затхлый аромат, словно призрак прошлого. Я морщу нос.

– И откуда у вас, мужчин, такая страсть – делать книжки из кожи и крови?

– Что ты сейчас сказала?

Я закатываю глаза, закрываю «Грим-нуар» и кладу его рядом с собой на диван.

– Ну что, все еще хочешь получить назад свой драгоценный альбомчик?

– Знаешь, у меня и другого дерьма по горло. Зря ты думаешь, что от одного слова «альбомчик» я примчусь к твоей двери.

– Мы оба знаем, что это ложь. Ты приехал сюда ради меня. Чтобы превратить в один из своих кожевенных трофеев. А теперь, когда сборник твоих лучших работ здесь, кажется, у тебя полно свободного времени.

– Значит, ты ждешь, что весь мир будет вертеться вокруг тебя. Какая жалость!

Хочется сказать колкость, но я сдерживаюсь. Порыв ответить, что он не представляет, с кем разговаривает, застревает между зубов, и я сглатываю его. Взгляд снова скользит к шахматной доске. Как бы далеко я ни пыталась убежать от той, кем была раньше, она по-прежнему здесь, готова пролить свет на прошлое, что я так отчаянно стараюсь скрыть. Только вот я пряталась так долго не для того, чтобы кто-то вроде Нолана Роудса вытащил ту девушку на поверхность.

– Это простой вопрос, Нолан. Я могу отправить альбом в ФБР, если хочешь.

В его голосе слышится толика самодовольства, и я представляю, что он наверняка усмехается, когда отвечает:

– Если бы все было так просто, ты бы уже это сделала. Но не все так просто, да? Тебе нужна моя помощь.

Ради всего святого! Я искренне ненавижу этого мужчину. И не только потому, что он прав.

– Так ты хочешь забрать свой гребаный альбом или нет?

Длинная пауза. На мгновение мне кажется, что связь прервалась, но секунды на экране тикают. Книга, прижатая к боку, словно начинает что-то нашептывать. На карте участка у реки Баллантайн слишком много имен. Слишком много тел, чтобы я могла выкопать их все одна за столь короткий срок. Нолан Роудс, пусть он и мой враг, – единственный человек, на кого я могу положиться. Он должен помочь мне защитить тайну Артура, обезопасить Лукаса и весь Гиблый Мыс. И я не знаю, что буду делать, если он откажется.

– Да. – Всего одно слово, но по тому, как он его произнес, я чувствую и настороженность, и твердую решимость.

– Тогда за работу.

Эксгумация

Нолан

– До закрытия сделки три недели. Три гребаные недели!

Харпер коротко кивает.

– Три гребаные недели.

– И сколько тел? – спрашиваю я, хотя прекрасно расслышал Харпер, когда она назвала число в первый раз. Я пристально разглядываю ее профиль, но она не отводит взгляд от илистой поймы реки перед нами, залитой темной водой, куда не достает свет ее фонаря.

Она сглатывает. Прочищает горло.

– Шестнадцать.

– Шестнадцать гребаных тел! Это почти по телу за ночь, и это если считать, что все сложится идеально, а мы не допустим ни одной ошибки.

– Да, – соглашается она, и ее глаза, что едва глядят на меня, поблескивают в тусклом свете. – Спасибо, что объяснил мне математику, как настоящий мужчина. Не знаю, что бы я без этого революционного вклада делала!

Я с раздражением выдыхаю.

– Я вовсе не собирался тебе что-то объяснять.

– Раз уж ты такой умный, может, лучше расскажешь мне свой план? Как ты заставишь Сэма уехать? Вот это было бы действительно полезно.

Верно. Этим я тоже занялся. С утра следил за его перемещениями, чтобы выявить закономерности в поведении, которые можно было бы нарушить или использовать. Пока что я не придумал ничего грандиозного, разве что сломать ему оборудование или вывести из строя машину.

– Уже работаю над этим, – ворчу я.

Харпер фыркает.

– Не сомневаюсь. Что ж, тогда лучше поторопиться, Фрикаделька, – говорит она и бьет меня рукояткой лопаты. Удар приходится прямо в грудь, хотя Харпер не целилась и даже не смотрела в мою сторону. – Нужно выжить этого сыщика из города и выкопать ровно ноль целых семьдесят шесть сотых тела в день за те самые восхитительные три недели, что мы проведем вместе, так что давай приступим.

Она решительно направляется к пологому склону, который спускается к полосе ила у реки, где растительности мало, поэтому нет ничего приметного.

Ее можно убить прямо сейчас. Раскроить череп лопатой, что уже у меня в руках, и рискнуть, поверив, что она не врала насчет моего альбома. А потом исчезнуть в глуши. Смириться с тем, что больше не увижу семью и разобью их и без того несчастные сердца. По крайней мере, тогда они узнают, что я отомстил тем, кто этого заслуживал.

Глядя на Харпер, которая кладет мешок на землю и втыкает рядом лопату, я чуть не выпускаю рукоять черенка из рук. Она стоит ко мне спиной, луч света скользит по земле, пока она осматривает пространство, погруженная в свои мысли. Ей страшно, но не за меня и даже не за себя. Харпер беспокоится за старика. Настолько, что готова рискнуть жизнью, лишь бы заставить меня делать то, что она хочет. Интересно почему?

Пусть мне эта идея и ненавистна, я могу понять, зачем она столкнула машину с обрыва и инсценировала собственную гибель после смертельной аварии. Я понимаю, почему она пряталась в этом городке четыре года. Инстинкт самосохранения. Но никак не возьму в толк, почему она решила рискнуть всем ради пожилого мужчины, который, возможно, убил собственную дочь. Как человек, который ни на секунду не задумался и бросил нас с братом умирать, может быть настолько сильно предан какому-то деду, что подставляет себя под удар?

В Харпер есть нечто такое, что вытягивает вопросы прямо из самых темных закоулков сознания, – и это совсем не те вопросы, с которыми я приехал на Гиблый Мыс.

Харпер наклоняется, расстегивает молнию на рюкзаке и начинает в нем копаться. Фантазия, которой я жил все эти четыре года, сейчас в паре шагов от меня. Сколько раз я мечтал выжать из нее признание, сдавив горло. Я делаю несколько шагов вперед. Пара ударов сердца – и я ее схвачу. Однако вместо этого я опускаю лопату, делаю глубокий вдох и спокойно подхожу ближе, намеренно шумя, чтобы не напугать Харпер.

Я получу ответы, ради которых приехал, – это я себе обещаю. Я здесь, чтобы она наконец расплатилась за неверные решения. Последствия которых никому из нас не избежать.

Но прежде я выведаю все ее секреты.

– Хорошо, – говорю я, остановившись рядом с ней. – С чего начнем?

Из-за света ее фонарика я щурюсь. Харпер оглядывает меня, взгляд скользит сначала к зажатой в руке лопате, а потом снова возвращается к моему лицу. Рядом со мной она не чувствует себя в безопасности. Наверное, стоит порадоваться, что я доставляю ей такие неприятные ощущения. Но почему-то мне совсем не радостно.

Я втыкаю лопату в землю, показательно отхожу от нее на шаг и встаю, скрестив руки на груди. Она тут же выключает налобный фонарик и берет вместо него маленький походный.

– Давай начнем вон с того края и пойдем слева направо. – Она кивает в сторону валунов чуть вдалеке.

Харпер достает из рюкзака рулетку и бросает ее к моим ногам, затем поднимается, зажимая в руке пульверизатор. Свет фонаря падает на нее снизу, и при таком освещении большинство людей выглядели бы отвратительно. Но только не Харпер. Она потрясающе красивая и какая-то неземная в свете фонаря и луны. И особенно теперь, когда она начинает распылять спрей над головой, и капли, сверкая, оседают на ее волосах.

– Это что такое?

– «Жукобой».

Я фыркаю. Она обрызгивает лицо и даже не морщится. Комар садится мне на шею и успевает впиться в кожу, прежде чем я его прихлопываю.

– Серьезно?

Харпер пожимает плечами:

– Майе нравятся креативные названия. И она вообще-то писала докторскую в Массачусетском технологическом. Она делает по-настоящему удивительные вещи. И этот спрей не исключение.

Харпер обрызгивает руки, ее взгляд не отрывается от моего, словно она готова направить струю и на меня, если я хоть что-то сделаю не так. Не сомневаюсь, она бы содрала с моего лица кожу ногтями, будь у нее такая возможность, если судить по ее безжалостному взгляду, пронзающему насквозь. И это безумно мило.

Нет! Вообще не мило! Что, черт возьми, со мной не так?

Я трясу головой, – то ли надеясь прогнать непокорные мысли, то ли что хоть немного капель с запахом цитронеллы попадет на мою кожу с легким ветерком.

– Можно мне тоже? – спрашиваю я.

Глаза Харпер наполняются злобой и сужаются до тонких щелок.

– Своего нет?

– Оставил в гостинице.

– Хочешь сказать, что работаешь в поисково-спасательной службе и явился на ночную вечеринку у воды, посвященную выкапыванию тел, без средства от комаров?

Пока я пытаюсь прихлопнуть одного комара, на меня садятся два других.

– Во-первых, ты очень вольно трактуешь слово «вечеринка». Во-вторых, когда ты сказала: «Забери меня в десять и помоги кое с чем ради Артура», ты забыла упомянуть про выкапывание мертвых тел у гребаной реки. Так что... Дашь мне побрызгаться?

На ее губах появляется ехидная ухмылка.

– С манерами у тебя не очень, да? Знаешь, если бы ты попросил вежливо, я бы сразу вернула тебе альбом.

– Нет, не вернула бы.

– Верно. И спреем с тобой делиться у меня тоже нет желания, – говорит она, обрабатывая тело спереди, не переставая пристально смотреть на меня.

Кровь гудит в ушах. Сложно сказать, то ли это ярость, то ли притягательная дерзость ее слов, то ли просто тусклый свет красиво играет на обнаженной коже ее груди и ключицах... наверное, все сразу, и это пробуждает во мне огонь.

Сжав челюсти, я шагаю ближе.

– Я могу и отобрать.

Она в считаных сантиметрах от меня, смотрит вызывающе и решительно, ее полные губы сложились в тонкую линию.

– А я могу брызнуть тебе в лицо. В прошлый раз отлично помогло.

Приближаюсь еще на сантиметр – она не отступает. Напротив, заводит руку, в которой зажат спрей, за спину, будто предлагая мне и правда отнять его силой. Придется обнять ее, чтобы дотянуться, вырвать баллончик из рук. И хоть я изо всех сил стараюсь прогнать эту мысль, все равно уже представляю, как она прижмется ко мне. Ее тепло. Как ее грудь будет подниматься в унисон с моей. Ритм ее сердца.

Твердый взгляд пронзает меня насквозь, срывая слой за слоем, пока не проникает в самое сердце.

– Пожалуйста, Харпер... – наконец говорю я. Когда я произношу имя, она смотрит на мои губы. – Можешь поделиться со мной средством от комаров?

– Если поделюсь, ты перестанешь ныть? – спрашивает она немного хрипло.

– Уверен, я найду, на что еще пожаловаться, не беспокойся.

Она медленно вытаскивает из-за спины руку, и краем глаза я замечаю баллончик.

– Даже интересно, что ты еще придумаешь.

Когда я забираю у нее спрей, наши пальцы слегка соприкасаются. И даже от этого мимолетного мгновения меня будто бы бьет током. Интересно, она почувствовала то же самое? Если и да, то не подала виду. Отдав баллончик, Харпер тут же наклоняется, чтобы взять фонарь с рулеткой в одну руку и лопату – в другую.

– Иди за мной, – просто говорит она.

Я хватаю лопату с мешком и обильно брызгаюсь «Жукобоем», пока Харпер ведет нас к валунам на небольшом пригорке. Когда мы добираемся до места, она втыкает лопату в землю и кладет фонарь, затем передает мне конец рулетки, оставив катушку у себя в руке.

– У тебя есть карта? – спрашиваю я.

Она пронзает меня взглядом.

– Мне она без надобности. Шесть метров от верхушки самого большого камня. Здесь должна быть небольшая линия. – Она проводит пальцем по поверхности валуна. – Вот она.

Я наклоняюсь к тому месту, где замерли ее пальцы, и точно – на камне есть небольшая засечка, сделанная явно человеческой рукой. Мы оба поворачиваемся и разглядываем пойму реки.

– А с чего ты взяла, что надо двигаться прямо? Могила может быть там, – я указываю на место у самого берега, – или там.

Немного отойдя, я снова взмахиваю рукой.

– Или где-то посередине. Если у нас нет второго ориентира, придется обыскать все в этом радиусе.

Харпер смотрит на широкую медленную реку, и взгляд ее скользит по другому берегу, где так же сгрудились валуны. Ее плечи чуть опускаются – достаточно, чтобы я заметил.

– У нас есть второй ориентир – камень, который ближе всего к воде.

– Ладно, что ж... это, наверное, помогло бы. Не будь камень на противоположной стороне реки.

– Ага.

Наступает долгая тихая пауза. Я жду, что она решительно направится к берегу и нырнет в воду с рулеткой и, наверное, с ножом в зубах. Но ничего не происходит. Харпер лишь покусывает губу, а потом пожимает плечами, словно пытаясь скрыть волнение под маской равнодушия.

– Думаю, мы не сильно ошибемся, если просто померим от этого камня, – говорит она, жестом предлагая мне придержать конец рулетки у засечки на валуне. – Главное, чтобы я шла более-менее прямо...

Я громко вздыхаю и останавливаю ее, дотронувшись до руки. Харпер вздрагивает.

– Ты сама сказала, у нас мало времени. Наверное, нам не стоит тратить его на раскопки по всей округе. У тебя не найдется еще рулетки?

Я приседаю, чтобы порыться в содержимом рюкзака, и, подняв взгляд, вижу, что Харпер качает головой. Второй рулетки у нее, может, и нет, зато в рюкзаке лежит новенькая шестидесятиметровая нейлоновая веревка. Надеюсь, что она сгодится.

– Какое расстояние от валуна через реку до первого тела, если смотреть по карте?

– Сорок четыре метра.

– Хорошо. Тогда поступим вот так...

Мы отмеряем на веревке сорок четыре метра и завязываем узелок. Потом отмеряем шесть метров на рулетке и фиксируем ее в нужном положении. Когда все готово, мы направляемся к берегу с фонарем и веревкой. Осталось самое сложное.

Я тяжело вздыхаю и заношу руку за голову, чтобы снять футболку.

– Ты что творишь? – шипит Харпер, ее глаза мечутся из стороны в сторону, словно она опасается, что за нами кто-то следит.

Расстегивая ремень, я лишь усмехаюсь.

– Собираюсь поплавать.

Не сомневаюсь – она краснеет. Я почти слышу, как кровь приливает к ее щекам. Хотя Харпер и пытается отвести взгляд, кажется, что она не может заставить себя это сделать. Ее взгляд снова и снова возвращается к моему телу, задерживается на прессе, грудных мышцах, плечах или руках, которые не спеша расстегивают пуговицу на джинсах. В общем, Харпер разглядывает мою обнаженную кожу и ждет, когда я сброшу оставшуюся одежду.

Какого черта? Нельзя флиртовать с женщиной, которую можно убить. Нужно убить. И я обязательно убью ее.

Попозже.

– Кажется, теперь я наконец понял, – говорю я.

– Что?

– Почему ты так долго пряталась именно на Гиблом Мысе.

Я сталкиваю ботинки и расстегиваю джинсы. Взгляд Харпер прикован к моему лицу, она стоит, наклонив голову, и, клянусь, я физически чувствую, что она разглядывает мою кожу. Тело покрывается мурашками, и дело вовсе не в ночной прохладе.

– И почему же, о мудрейший?

– Сначала я думал, тебе нравится это место только потому, что оно... колоритное. – Я стягиваю джинсы с бедер, жду, что она потупит взгляд, но она этого не делает. В груди поднимается легкое разочарование. – Однако ты проводишь все свое свободное время, присматривая за Убийцей с пером и выполняя за него грязную работу в обмен на кров и еду, – тогда выбор места вполне оправдан.

Если бы я и правда с ней заигрывал, – а это не так, – эти слова уничтожили бы все шансы. Взгляд, который она бросает на меня, больше чем смертоносен. Он может сжечь дотла.

– Не могу поверить, что именно ты приехал меня убить. Парень, который не смог бы наломать больше дров, даже если бы постарался. Поздравляю, буквально ни одно твое предположение обо мне и остальных не является верным.

Ее глаза – кинжалы, полные злобы, но мне кажется, я уловил в их глубине проблеск боли. А через секунду Харпер швыряет конец веревки к моим ногам.

– Смотри не утони. Для нашего безумного мира гибель человека с таким блестящим умом станет огромной трагедией.

Она усмехается и включает налобный фонарь, направив свет мне прямо в лицо, – специально слепит, затем резко разворачивается и уходит обратно к валуну. Из-за мушек, пляшущих в глазах, я не могу ее как следует разглядеть, но, по-моему, она не оглядывается. Если и чувствует спиной тяжелый взгляд, то не подает вида.

Ореол медленно рассеивается, и теперь я вижу лишь бледно-голубой свет фонаря и темный лес на противоположном берегу.

Привязав веревку к лодыжке, я вхожу в воду, которая впивается в кожу ледяными зубами.

Мягкий песок уходит из-под стоп, а я захожу глубже. Меня подхватывает течение – достаточно медленное, чтобы с ним справиться, но и достаточно быстрое, чтобы я не смог плыть прямо. Аромат пресной воды смешивается с запахом масла цитронеллы, все еще размазанного по моему телу.

Я плыву в темноту, стараясь не упускать из виду тот серебристый камень. Нужно думать о том, как мне вернуть альбом или как отказать Харпер и не заниматься выкапыванием тел. Однако таких мыслей в голове нет. Я думаю о Харпер. И вспоминаю ту вспышку боли, что только что увидел в ее глазах. Она испытала эмоцию, которой я никак не ожидал, потому что рассчитывал вызвать нечто совсем другое.

Закрыв глаза, я опускаю лицо под воду, пытаясь изгнать этот образ из головы. А он, как назло, прочно засел там и не желает уходить.

Когда выбираюсь на узкий берег, по телу пробегает дрожь. Разминая шею, я слышу хруст позвонков. Локоть болит, поэтому я стараюсь размять и его. После пробежки к домику Харпер несколько дней назад до сих пор ноет колено. Проклятая рубцовая ткань и сломанные кости, которые так и не срослись как следует.

Оглянувшись на тот берег, я замечаю, что Харпер наблюдает за мной, свет налобного фонаря лужей растекается у ее ног. Интересно, что она думает о шрамах, что наверняка заметила на моей коже, когда я раздевался? Представляет ли она страдания, которые мне пришлось пережить, или горе, что таится глубоко под изуродованными краями этих отметин?

Разглядеть друг друга четко не получается – слишком темно и далеко. Однако мы оба не двигаемся, мгновение тянется мучительно долго, словно повторяя все изгибы реки между нами.

Первой отводит взгляд Харпер. Она наклоняется, чтобы поднять другой конец веревки, все еще привязанной к моей лодыжке.

– Готов? – кричит она мне.

А я не нахожу в себе сил пошевелиться.

Наконец опускаюсь на одно колено, чтобы развязать веревку и поднести к камню, на поверхности которого сделана засечка. Харпер натягивает веревку, выравнивает ее с рулеткой и, найдя точку, где замеры совпадают, с силой вонзает лопату в ил. Даже если Харпер что-то говорит, я все равно не слышу. Тогда она принимается копать.

И я плыву назад.

К тому времени, как я выбираюсь на берег, она уже значительно углубилась в мягкий грунт. Я наблюдаю за ее плавными, выверенными движениями, пока надеваю вещи на мокрое тело. Харпер с силой втыкает лопату в землю и отбрасывает землю рядом с растущей ямой. Она сильная. Грациозная. Не сбивается с ритма, даже когда я беру лопату и присоединяюсь к ней. Мы не разговариваем. Наверное, она все же не смотрит на меня, по крайней мере, не так, как смотрю я – украдкой, словно вор. Лишь когда острие ее лопаты натыкается на что-то иное по текстуре, ее глаза встречаются с моими.

– Похоже, твой план сработал, – тихо произносит она.

Я киваю.

– Один есть.

– Осталось пятнадцать.

Мы обмениваемся мрачными и долгими взглядами – и начинаем выкапывать тело. От него остались лишь кости в истлевшем полипропиленовом мешке с выцветшим черным штампом «РОЖЬ» крупными буквами. Когда яма закопана, а инструменты собраны, мы еще мгновение стоим и смотрим на пойму, размышляя, сколько же работы нам предстоит. И наши мысли, вероятно, сходятся. Затем мы разворачиваемся и направляемся обратно к дороге.

Мне не стоит испытывать нетерпение, но какой-то предательский внутренний голос твердит обратное. Может, я всего лишь охвачен охотничьим азартом. Я собираю улики и изучаю повадки своей добычи. Сегодня вечером я готовлю почву, которая позволит узнать о Харпер то, что поможет ее уничтожить. Не более чем потворство моему любопытству.

– Спасибо. – Харпер нарушает тишину, возникновение которой я даже не заметил в вихре своих мыслей.

– Не за что.

– Что-то не так?

Я удивленно смотрю на нее.

– Ты о чем?

Она пожимает плечами, но при этом ее брови сдвигаются, – Харпер изучает мое лицо, словно ищет в нем какие-то ответы.

– Ты выглядел несчастным весь вечер, но сейчас... будто бы тебе стало еще хуже. Никогда бы не подумала, что мы станем говорить о чувствах...

– Наверное, дело в том, что эта ситуация не укладывается в моей голове.

– Да просто странно. Ты не из тех, кого расстроило бы выкапывание тела, учитывая твое хобби – скрапбукинг. Но да... – Она замолкает и ведет пальцем по линии челюсти, оглядывая дорогу впереди. Мне хочется напомнить ей, что она недавно таскала мешок с костями, и жидкости, свойственные процессу разложения, просочились через материал, но я сдерживаюсь. – Полагаю, это и правда немного ненормально.

– Немного. Я помогаю женщине, которую хочу убить, скрывать убийства, совершенные другим серийным убийцей. Более безумной ситуации и представить нельзя.

– Ты даже не знаешь, о чем говоришь, – бросает Харпер, перекинув мешок с костями через плечо и ускорив шаг.

– Погоди... что? Что это значит? – Я торопливо иду за ней, и тогда она оборачивается и бросает на меня недоуменный взгляд. Удивительное дело, но кровь у меня мгновенно вскипает. – У вас с Артуром что-то типа... отношений, что ли?

– Чего? Нет. Боже мой. Ты и правда вообще ничего не понимаешь. Артур влюблен в Ирэн, – фыркает она и отворачивается. Но, клянусь, я чувствую, что она закатила глаза. – Забей, Фрикаделька.

Харпер выходит на дорожку из мелкого гравия, где я оставил машину. Я стараюсь не отставать, но, когда мы доходим до автомобиля, она идет мимо, направляясь к тропе, что уходит в лес по другую сторону дороги.

– Ты куда? Давай подброшу! – предлагаю я, выходя на середину неосвещенной обочины.

– Обойдусь. До завтра.

Без лишних слов Харпер исчезает. Равно как и в первый раз, когда мы встретились, она оставляет меня одного.

В темноте.

Стоп!

Харпер

Во всем мире не хватит кофе, чтобы помочь мне пережить сегодняшний день, не говоря уже о следующих семнадцати днях этого дерьма. Ради всего святого, я так плохо соображаю, что не могу даже нормально сварить кофе. Вчера я вообще забыла включить гребаную плиту. И вспомнила лишь через десять минут.

Идет четвертый день. Но, клянусь, кажется, будто уже четыреста восемьдесят пятый. Эти ночные дежурства меня убивают. Дело не только в том, что приходится не спать до двух, а то и до трех часов ночи, или в дополнительной физической работе – в раскапывании трупов после и без того напряженного дня, проведенного за подготовкой сада Артура к новому сезону уничтожения надежд и мечтаний Сары Уинкл. И не в попытках починить заржавевший старый «Косяк» или бесконечном ожидании того, что Сэм Портер вдруг появится на моем пороге, прыгая от счастья.

Нет. Дело в том, что я нахожусь в очень укромном месте с мужчиной, который хочет меня убить, и единственное, что его останавливает, – крупицы доказательств, находящиеся в руках умилительно наивного и вечно рассеянного Лукаса Ланкастера.

Есть еще кое-что, превращающее и без того утомительное выкапывание трупов в настоящую пытку. Нолан Роудс чертовски сексуален.

Какие же у него ямочки! Улыбнись он мне хоть раз без тени презрения, клянусь, я бы пропала. И кожа... До Нолана мужская кожа не сводила меня с ума, не лишала дара речи. Каждую ночь лунный свет падает на него так, будто намеренно выхватывает из тьмы каждый мускул его нелепо накачанного тела, когда он раздевается перед тем, как войти в реку. Иногда блики скользят по шрамам, что пересекают его локоть. Плечо. Спину. Нижнюю часть живота. Последний – хуже всех. Он тянется по диагонали вдоль рельефных мышц и кончается за резинкой трусов. А они приспущены так низко, словно он специально дразнит, желая узнать, осмелюсь ли я опустить взгляд, когда он стаскивает с себя все и подходит к темной воде, чтобы скрыться в ее предательских объятиях. Я никогда раньше не завидовала гребаной воде. Но вот, пожалуйста.

И дело не только в его внешности. Дело в самом его присутствии. Хотя я знаю, что он, вероятно, предпочел бы треснуть меня по лицу черенком лопаты, есть в его угрожающем молчании рядом со мной что-то странно успокаивающее. Самый опасный монстр – тот, что дышит с тобой в унисон. Когда он рядом, я перестаю бояться темноты.

Похоже, со мной случилось что-то совсем неадекватное, скорее напоминающее стокгольмский синдром. Рационально я отдаю себе отчет: этот мужчина считает, что я принадлежу ему. Ничто и никто не встанет между Ноланом Роудсом и той жизнью, которую он намеревается забрать. Однако не слишком рациональной части моего сознания от подобной мысли становится жарко. Это дико опьяняет – быть чьим-то наваждением до такой степени, что человек готов стереть в порошок любого, кто посмеет тебе угрожать. Знаю, что звучит довольно безумно. И каждая клеточка моего естества твердит, что я должна убить Нолана первой, пока не превратилась в очередной сувенир в его трофейном альбомчике. Хотя мне следовало бы бежать без оглядки и проверить на практике его теорию о том, что он найдет меня, какое бы расстояние нас ни разделяло, – сама мысль о том, что он дойдет до края земли, чтобы выследить меня, по какой-то идиотской причине делает его в моих глазах еще привлекательнее.

Добровольный, многолетний период воздержания сейчас мне совсем не на руку. Так и подмывает придумать альтернативную развязку для нашей непримиримой вражды – возможно, даже счастливую. Но реальность такова, что он убьет меня. Именно это он и сделает. Сто процентов – меня ждет только смерть.

Я вздыхаю и, закатив глаза, упираюсь ладонями в столешницу по обе стороны от плиты.

– Возьми себя в руки, – шепчу я, наконец осознав, что опять не включила конфорку, чтобы вскипятить воду для кофе. – Он обыкновенный парень. Просто серийный убийца, у которого неплохая кожа, куча мышц и милые ямочки.

Изо всех сил зажмурившись, я оборачиваюсь и опираю руки на стойку.

– Надо просто скормить его Коржику, да и дело с концом.

Хотя я и произношу эти слова вслух, все равно отлично знаю: заклинания не помогут вывернуть наизнанку мои истинные чувства и подменить ими реальность.

Мой враг всегда где-то рядом. И дело не только в том, что мне нужна его помощь. Я ведь и правда хочу, чтобы Нолан мне помогал. Возможно, какая-то часть меня... хочет его.

– Нет, вот это тебе точно кажется, – безжалостно говорю я. Вода в кофеварке начинает булькать и закипать. – Тебе просто жизненно необходим кофеин.

Я выключаю газ, мысленно продолжая ругать себя за эти предательские навязчивые мысли, что отказываются меня покидать. Уже наливаю себе кофе и отчаянно пытаюсь мысленно составить список деталей для «Косяка», как вдруг откуда-то со стороны сада раздается оглушительный грохот.

Вздрогнув от неожиданности, я проливаю обжигающе горячий кофе и на руку, и на кухонную стойку.

– Черт побери! – вскрикиваю я, когда тыльную сторону ладони пронзает боль.

Чтобы засунуть руку под холодную воду, нет времени. Я хватаю кухонное полотенце, промакиваю кожу и бегу к двери.

– Нолан Роудс, если это твоих рук дело, я тебя прикончу!

Выхожу наружу через калитку в каменной стене и попадаю в сад. В этот же миг Артур выбирается из своего гольф-кара, который бампером врезался в пенек.

– Господи Иисусе, Артур! – говорю я и хватаю его под руку, чтобы поддержать. – Вы в порядке?

– В полном.

– Боже, что вы натворили?

– Разбил этот кусок хлама. – Он бьет тростью по искореженной машине. – А ты что подумала?

– Нарочно?

– Конечно нет. – Он с силой втыкает трость в землю и медленно ковыляет в сторону моего домика, словно ничего и не случилось. – Педаль газа заело.

– Прямо под вашей ногой? А не потому ли, что вы давили на нее вместо тормоза?

Артур что-то невнятно бурчит в ответ.

– Где ваши ходунки? – спрашиваю я, окидывая взглядом помятое крыло гольф-кара, прежде чем пойти за стариком.

Тихий шелест перьев заставляет меня отвлечься. На стену приземлился Морфей, теперь он отряхивает крылья и с интересом наблюдает за нами. Мне с трудом удается подавить стон.

– Вы их дома оставили?

– Да.

– Почему?

– Они мне не нужны. Я с ними только медленнее хожу.

Ну конечно.

Это не к добру. Когда решимость убивать проникает в кости Артура и укореняется в них, он обычно отказывается от громоздких ходунков в пользу одной из своих тростей ручной работы. Особенно часто старик выбирает ту, на которую прямо сейчас опирается, – из темного красного дуба с набалдашником в виде бронзовой волчьей головы. Я вижу, как внутри Артура бушует нечто темное. Он сжимает трость и целеустремленно движется к калитке сада. Я точно знаю, о чем он спросит, еще до того, как слова слетят с его губ.

– Где моя черная сумка?

Тяжело сглотнув, стараюсь придать своему лицу как можно более невинное выражение. Артур смотрит на меня через плечо.

– Понятия не имею, Артур. Куда вы ее положили?

– А я знаю, что ты ее взяла. Видел тебя на записи с камер, когда пересматривал их, чтобы узнать, кто украл мой итальянский зонтик.

– Кто-то украл ваш зонт? – спрашиваю я, но Артур молчит. – Нашли?

– Это неважно, Харпер, – говорит он, и под его пристальным взглядом я принимаюсь покусывать губу. – Мне нужна сумка.

– Зачем?

– Не твое дело.

– Уби-и-йца, – подает голос Морфей. Лицо Артура искажается брезгливой гримасой, и его грозный взгляд устремляется на источник звука. – Красивая убийца.

– Красивая птица-убийца, – поправляю я.

Морфей взлетает и садится на свою кормушку, не сводя с Артура своих ониксовых глаз.

– Ням-ням, Коржик.

– Харпер, почему ты продолжаешь кормить этого паразита?

– Он не паразит. Он высокоинтеллектуальный представитель врановых.

– Высокоинтеллектуальный представитель врановых, который с радостью выклюет тебе глаза, если представится такая возможность. – Артур взмахивает рукой, прогоняя птицу. Но Морфей лишь каркает, словно насмехаясь, и тут же переходит к вымогательствам: «Ням-ням, Коржик!» – повторяет он, пока мы проходим мимо кормушки. – Мне нужна сумка. Я знаю, что она здесь.

Артур замедляет шаг на каменной площадке и, дойдя до стола, замирает. Его взгляд прикован к домику. Пальцы на рукоятке трости то разжимаются, то впиваются в дерево с новой силой, будто он может выдавить мучительные образы из своей памяти. Старик переминается с ноги на ногу, но так и не решается подойти к двери. Решимость медленно покидает его.

Боль проступает в его чертах. Горе – призрак, который остается с человеком навечно. Оно не устает преследовать наши сердца. Горе за что-то цепляется и выживает, даже когда другие воспоминания давно исчезли. Оно так глубоко впечаталось в душу Артура, что, кажется, все в нем способно измениться, – болезнь может разорвать его личность на части, а горе все равно останется. Возможно, однажды и со мной будет так же. Горе, что висит на мне, как плащ, уцелеет, когда все остальное канет во тьму. Еще страх. И ужас, что, кажется, навсегда засел внутри.

Это поистине отвратительная минута. Мне больно думать, какую потерю пережил Артур много лет назад. Больно прятать от него вещи, которые помогли бы с этим справиться. Больно смотреть, как любимый друг и наставник угасает из-за жестокой болезни.

Я беру старика под руку. Он вздрагивает, но не отводит взгляда от дома. Его губы вытягиваются в тугую ниточку, и он сжимает мою ладонь.

– Не сомневаюсь, что сумка нужна вам для очень важного дела. Но почему бы вам не присесть, а я пока сделаю чай? Мы можем это обсудить.

Я отодвигаю для него стул рядом со столиком и указываю на мягкое сиденье.

– Присядете?

Наступает пауза, и мне на мгновение кажется, что он станет спорить. Однако Артур лишь кивает, и я тихо выдыхаю, разжимая губы. Помогаю ему опуститься на стул, оставляю с вороном и ухожу в дом, чтобы приготовить чай и новый кофе. На ходу леплю на обожженную руку марлевую салфетку и вздрагиваю от боли, затем жду, когда закипит вода. Когда я возвращаюсь с подносом, на котором два напитка, пара пирожных и угощение для Морфея, Артур сидит, уставившись на свои сложенные руки. Он нервно теребит пальцы, будто пытается таким образом избавиться от напряжения. С одной стороны, я рада, что он все еще здесь. С другой – мне хотелось бы, чтобы он ушел. Потому что тогда я бы поняла, что старик по-прежнему полон решимости делать то, что хочет.

– Вы уверены, что все в порядке? – спрашиваю я, поставив перед ним чай и бросив кусочек рыбы Морфею. Я сажусь за стол рядом с Артуром, а он по-прежнему смотрит на свои руки. – Не ушиблись?

– Нет, – говорит старик, разжимая пальцы лишь на мгновение, чтобы отмахнуться от меня.

– Зачем вам сумка, Артур?

Я почти не сомневаюсь, что сейчас он заговорит о желании убить того мужчину, который снял комнату у Марии Флорес, – того самого, с безобразной собакой, нагадившей в розарии. Или, быть может, он отыскал нового кандидата, чьи деяния в самом деле заслуживают кары от рук старого, много повидавшего убийцы, вот уже шесть десятилетий считающего себя защитником Гиблого Мыса. Он взял на себя эту роль задолго до того, как потерял дочь, погибшую в том самом доме, что высится перед нами. Это место всегда, так или иначе, нуждалось в защите, и кто справится с этим лучше, чем блестящий и принципиальный мужчина, чьи корни глубоко вросли в жизнь общины и которому, как ни странно, доставляло некоторое удовольствие совершать расчетливые убийства, когда того требовала необходимость? Так что я почти уверена: сейчас он поведает мне о чьих-то прегрешениях. Возможно, о проступке куда более тяжком, нежели испорченные розы или следы колес на идеальном газоне.

Однако Артур, не поднимая глаз, наконец говорит:

– Чтобы помнить, кто я.

Меня будто бьют в грудь. Воздух вырывается из легких с глухим свистящим звуком. В горле внезапно поднимается едкий ком, а глаза застилают слезы.

– Вы Артур Ланкастер, – шепчу я.

– Имя мне известно, – отвечает он, хмурясь. Морщины на его лбу разглаживаются слишком быстро, их резкие линии будто размываются от горя. – Но я чувствую, что исчезаю. Теряю самого себя.

Накрыв своей ладонью руку Артура, я сглатываю, – горло будто режут лезвия.

– Сумка не нужна, чтобы все вспомнить. Ведь у вас есть я.

Артур поднимает взгляд – его затуманенные глаза становятся совсем стеклянными.

– Вы любите фильмы Хичкока. И обожаете классическую музыку. У вас отличный вкус на обувь. Туфли от Кристины Риччи поистине безупречны.

Старик бросает на меня сердитый взгляд.

– Стефано Риччи! Ты неисправима.

– Виновата – конечно, Стефано, – поправляюсь я, и на губах у меня появляется улыбка, такая хрупкая под тяжестью наших переживаний. Она меркнет, когда я сжимаю его руку, а он в ответ сильнее хватает мои пальцы. Глаза Артура внимательно изучают меня, а я смотрю на него серьезно, словно могу силой воли вернуть старику его собственное «я».

– Вы самый чудесный человек из всех, кого я знаю. Проницательный, но заботливый. Суровый, но добрый. Вы мой лучший друг.

В глазах Артура на секунду мелькает удивление. Он сглатывает. Плотно сжимает губы. Коротко кивает, еще раз сжимает мои пальцы и отпускает руку, чтобы взять чашку с чаем.

– Что ж. Ты... – Он откашливается, снова кивает и делает глоток. – Ты...

– Неисправима?

– Именно. – Артур усмехается, и этот редкий звук кажется мне драгоценным. – Но в глубине души ты славная девочка. И я... я благодарен, что ты рядом.

Сдержаться не выходит, и я одариваю Артура сияющей улыбкой, хотя он обычно не смотрит на меня дольше пары мгновений. Морфей, по-прежнему сидящий на кормушке, громко каркает.

– Однако я все же считаю, что ты должна вернуть мне сумку. А еще тебе следует избавиться от этого паразита.

Морфей каркает снова. Улыбка, только что сиявшая на моем лице, исчезает.

– Не буду, – говорю я, уже слыша, как со стороны дороги за домом раздается гул.

– Он бесит.

– Да, но еще он нас предупреждает.

Холодная дрожь пробегает по спине, когда я поднимаюсь и смотрю в сторону домика. Подобный звук я слышала на днях, когда шла в спортзал и остановилась поболтать с Джейком Хорнеллом.

Внезапно вспоминаются слова Нолана, – он произнес их тем утром, когда стоял в моем саду, а я сжимала в руках его кровавый подарочек. Тогда я была в смятении и не придала им должного значения. Слова просто врезались в память и засели там, как заноза под кожей. «Возможно, потому что я только что убил Джейка, парня, в которого ты влюблена...»

– Предупреждает? – удивляется Артур, но я плохо его слышу, ведь все заглушает стук моего собственного сердца. – О чем?..

Дрон с гулом поднимается над крышей и замирает в воздухе прямо над нами. Тот самый, что я мельком видела у спортзала и на который тогда не обратила внимания. Тот, которым наверняка управляет враг, что стоял в моем саду с отрубленными руками Джейка всего несколько дней назад. Тот, кто опять вернулся шпионить за мной.

– О том, что кто-то следит за поместьем Ланкастеров.

Испытывала ли я к Нолану влечение? Необъяснимую тягу? Кажется, эти ощущения разрывает на кусочки лопастями устройства, парящего над моим домом. Боль пронзает своим ядовитым жалом, хотя мне должно быть все равно. Но страдания очищают. В них рождается огонь, что оставляет после себя лишь одну истину.

Нолан Роудс должен умереть.

Отклонение от курса

Нолан

В хозяйственном магазине на Дэвис-авеню я складываю в тележку вещи, которые не следовало бы покупать для своего смертельного врага. Тем не менее я делаю это последние три дня.

После первой ночи, когда пришлось поплавать в ледяной реке Баллантайн, я купил лазерный дальномер, чтобы мы могли просто нацелить его на скалу на другом берегу и за считаные секунды рассчитать точное расстояние. Просто убедил себя, что он нужен именно мне, чтобы не пришлось снова заниматься ночными заплывами. Но, когда я заехал за Харпер той ночью, чтобы отвезти нас на место, никак не мог перестать думать о том, как она смотрела на меня, пока я раздевался. О том, как ее взгляд скользил по мне, осязаемый, будто прикосновение пальцев. Я чувствовал его, даже отвернувшись. И думал о том, как она прикусывала уголок губы. Может быть, не следовало желать, чтобы она думала обо мне и во вторую ночь. Или в третью, или в четвертую. Однако я желал. И желаю до сих пор.

Лазерный дальномер так и остался лежать в новеньком рюкзаке, в нераспакованной коробке.

На следующий день я купил Харпер лопату получше. И сказал себе, что так выкапывать тела будет гораздо быстрее. У нас осталось чуть больше двух недель до завершения сделки, а нужно ведь еще замести следы, когда мы закончим. Честно говоря, я купил новую лопату, потому что у нее заостренный конец. Раз уж Харпер настаивает на том, чтобы каждую ночь возвращаться домой пешком, закинув мешок с костями на плечо, я подумал – у нее должно быть хоть что-то, что можно использовать в качестве оружия на случай, если на пути встретится еще один Джейк Хорнелл. Гребаный урод.

Пожалуй, мне следовало посерьезнее задуматься о том, что она может использовать эту самую лопату против меня. Но каждый раз, когда я вспоминаю, как она смотрела, пока я раздевался перед заплывом, не могу поверить, что она способна на нечто подобное. Возможно, ей не по себе рядом со мной, но не думаю, что это исключительно из-за моих угроз или из-за того, какой я, по ее мнению, человек.

Вчера я купил ей спрей против медведей. А вдруг лопата – не лучшее оружие? Не хочется, чтобы на Харпер напал гребаный медведь. От одной мысли о когтях, разрывающих ее кожу, тошнота подкатывает к горлу и крутит живот. Я, конечно, не сказал ей этого, когда вручал спрей. Спихнул все на желание вернуть альбом. Она ведь четко дала понять – он попадет в правоохранительные органы, если с ней что-то случится, а Харпер достаточно дерзка и умна, чтобы исполнить свое обещание. Не хочется проверять, блеф это или нет.

– Просто не хочу угодить в тюрьму, если тебя загрызет дикое животное, – сказал я, протягивая ей баллончик со спреем, словно это одолжение, а не подарок. – Будь поосторожнее.

Харпер внимательно рассмотрела баллончик, будто в нем не спрей, а взрывчатка, тихо поблагодарила меня и сунула его в карман куртки. А потом закинула мешок с костями за плечо, как картошку с рынка, коротко попрощалась и скрылась в ночи. Я смотрел ей вслед, ругал себя за то, что не пошел за ней, и проклинал еще сильнее за то, что волнуюсь о женщине, которая разрушила мою жизнь.

Проблема в том, что каждый раз, когда я напоминаю себе, как она отняла у меня Билли, сломала мне кости и судьбу, уехала и оставила меня умирать в одиночестве на дороге, из мрака скрытой ярости поднимаются коварные вопросы: «А что, если она ничего не разрушила? А что, если она дала мне цель, которой никогда не было?»

– Это глупо, – говорю я вслух, возвращая на полку отпугиватель комаров.

Женщина, толкающая перед собой коляску с ребенком, с отвращением морщит нос. Я виновато улыбаюсь и киваю ей, а потом снова кладу средство в тележку. Женщина недовольно щурится и идет дальше по проходу. Я беру коробку со сменными картриджами для отпугивателя и мысленно пробегаюсь по списку. Брезент. Большой рюкзак. Фонарь поярче того, что у нее сейчас. Это уже слишком?

С дальнего стеллажа я беру газовую горелку. Ну и ладно. Можно не отдавать ее Харпер, а оставить себе. Можно даже приготовить горячий шоколад и весь выпить, просто чтобы немножко позлить ее. Она очень милая, когда злится.

Нет, совсем не милая.

Пальцы сжимают коробку, а потом я все же кладу горелку в тележку.

Найдя остальные необходимые вещи, я расплачиваюсь, направляюсь к машине и убираю все в багажник. Стоит раннее солнечное утро, но к вечеру погода должна испортиться, обещают холодный дождь как раз к тому времени, когда мы отправимся на поиски следующего места захоронения. Пока дела идут неплохо – по одному телу за ночь. Харпер работает усердно. Она никогда не жалуется, не ворчит из-за необходимости работать ночью, монотонного труда или назойливых насекомых, – не ворчала даже, когда в ее налобный фонарь врезался огромный майский жук и упал за воротник. Она завизжала, стала махать руками и отвернулась, чтобы вытащить его из лифчика, потом просто выключила фонарик и продолжила работать при лунном свете.

– Наглый ублюдок, – пробормотала она, пока я сжимал губы, чтобы подавить улыбку, – на случай, если бы она посмотрела в мою сторону. – Мог бы сначала купить мне выпить.

Я сдержал смех, но вышло все равно неловко.

Даже сейчас, устраиваясь на водительском сиденье, я замечаю, что улыбаюсь в зеркало заднего вида.

– Да успокоишься ты или нет?! – рычу я, глядя в зеркало, затем завожу мотор и выезжаю.

Я поворачиваю за угол и попадаю на Главную улицу. Харпер по-прежнему не выходит у меня из головы, как вдруг я замечаю ее темные волосы и уже знакомую походку. Она заходит в «Магические микстуры Майи», и я пристраиваюсь на свободное место у обочины, даже не успев как следует осознать, что делаю.

Можно ведь просто уехать. Продолжить свой день так, будто ее дела меня не касаются и не будут касаться совсем, когда истечет наш уговор. Хотя держаться в стороне, вероятно, было бы полезно, чтобы моя одержимость этой женщиной не занимала разум во время бодрствования, как занимает все сны.

Однако, не дав себе времени поразмыслить, я уже бегу через дорогу.

Стараюсь не задерживаться у листовки о пропавшем без вести, приколотой к телефонному столбу у магазина, где имя Джейка Хорнелла напечатано заглавными буквами, а его улыбающееся лицо смотрит прямо на меня. Клубок ярости шевелится где-то под ребрами, но я переключаюсь на свою цель и замедляю шаг, чтобы понаблюдать через витрину, как Харпер движется по залу, направляясь к полке с надписью «Первая помощь» – на сгибе локтя у нее висит корзинка. Харпер берет баночку и изучает этикетку. Тыльная сторона ее левой руки перевязана.

В следующее мгновение я уже распахиваю дверь и направляюсь к ней.

– Это еще что такое?! – зло шепчу я, схватив ее за запястье и наклонившись к лицу. В глазах Харпер сначала вспыхивает удивление, а потом оно быстро сменяется огнем раздражения.

– И тебе привет, псих-преследователь. – Она пытается вырвать руку, но я не отпускаю. – Ты совсем ненормальный...

– Что это? Что-то случилось прошлой ночью?

– Я...

– По дороге домой? Я же предлагал тебя отвезти!

– Это не...

– На тебя напали? Дикое животное? Почему ты не использовала спрей?!

– Надо было залить им гребаную кофеварку?!

Я смотрю на нее, затем, моргнув, вынимаю баночку из ее руки и поворачиваю, чтобы прочитать этикетку.

– «От ожогов и волдырей»...

Харпер закатывает глаза, ее щеки пылают.

– Это мазь от ожогов, придурок, – сквозь зубы говорит она. – На нас все смотрят. Нет, ты совершенно ненормальный.

Она поворачивается и бросает неловкую улыбку, глядя на стойку позади меня, и тогда я тоже смотрю. Майя поправляет очки на переносице, взгляд из-под стекол острый, как обсидиановое лезвие. Хозяйка магазина оценивает мои напряженные плечи, запястье Харпер у меня в руке, которую я, кажется, не могу разжать. Я тоже улыбаюсь Майе – быстро и беззаботно, потом поднимаю повыше мазь, чтобы все могли ее разглядеть, затем поворачиваюсь спиной и смотрю туда, куда и должен смотреть. На Харпер.

– Да что, черт возьми, на тебя нашло?! – шепчет она, выкручивая руку, пока я наконец не отпускаю.

Ладонь становится холодной, лишившись тепла ее руки. И, прежде чем я успеваю разобраться, почему этот неприятный холод проникает мне под кожу, Харпер вырывает баночку у меня из руки и швыряет ее в корзинку.

– Ты обожглась?

Она пронзает меня взглядом, ее серебристые глаза – осколки чистой злобы.

– Да, но тебе-то какое, блин, дело? Я не собираюсь отправлять твой драгоценный альбом в ФБР из-за гребаной кофеварки, – шепчет она, прежде чем удалиться в конец прохода.

«Надо купить ей хорошую кофемашину», – заявляет предательский голосок в моей голове.

Да не буду я покупать ей никакую кофемашину!

– Ты... Ты ведь... – Я прочищаю горло, не зная даже, что пытаюсь спросить.

Просто хочется узнать, все ли с ней в порядке, но это совершенно не должно меня волновать. Хочется перестать чувствовать вину, что позволил этому случиться, но не понимаю, в чем я вообще виноват. Вряд ли Харпер ценит мою заботу, ведь смотрит она так, будто готова уничтожить. Мы враги. Она убила моего брата. Разрушила мою гребаную жизнь. Такое не прощают. Харпер явно придерживается условий договора. Так почему же у меня не выходит?

– Я уже все сказала. Просто обожглась кофе. Странно, что ты не в курсе, – все утро ведь следил за мной.

– Что?

Харпер пожимает плечами, хотя в этом жесте нет и тени небрежности.

– Полагаю, если ты потрудился запустить дрон над моим домом, то, вероятно, все это время еще и в окна подглядывал.

Я недоуменно хмурю брови, однако Харпер почти не смотрит на меня, – она идет дальше по проходу и делает вид, что интересуется разными мазями и снадобьями на полках.

– Никаких дронов я не запускал, – говорю я.

– О, правда? Ты ведь уже следил за мной с помощью дрона. – Она тихо огрызается, и это не вопрос, а обвинение.

Харпер отмахивается от меня перевязанной рукой, и я подавляю внезапное желание схватить ее за запястье, чтобы как следует разглядеть рану под белой марлей.

– Ты запускал эту штуку на днях, я тогда в спортзал ходила. В тот день, когда тебе в голову и пришла та идиотская идея насчет моей влюбленности в... – тянет она, и ее глаза мечутся по сторонам, прежде чем она наклоняется чуть ниже, – ты знаешь кого.

Гребаный Джейк Хорнелл. Я бы убил его снова, если бы мог. И тогда спешить бы не стал, а заставил бы как следует помучиться.

Я трясу головой, чтобы отогнать и фантазии об убийствах, и все вопросы, уже готовые всплыть из подсознания, – о том, почему было бы так приятно проделать все это снова.

– Клянусь тебе, сегодня я не управлял никаким дроном.

– Конечно. Так я и поверила.

– Но это правда.

– Тогда кто за мной следил?

– Не знаю. – Я почесываю щетину. Беспокойство гложет изнутри, а Харпер смотрит на меня со страхом, спрятанным глубоко под маской уверенности.

Первые пару дней я действительно по пятам ходил за Сэмом. Это не принесло особых открытий. Он опрашивал местных жителей у них дома или на работе. Но когда мне удавалось подобраться достаточно близко, чтобы подслушать, разговор всегда сводился к одному: Сэм пытался выведать какие-либо доказательства того, что Артур Ланкастер и есть пресловутый Убийца с пером. Он был одержим. И, судя по нахмуренному лбу и глубокой складке между бровями, возникавшей, когда Портер строчил записи в кожаный блокнот, он еще не нашел по-настоящему веской зацепки. Пока не нашел.

До сих пор он держался подальше от усадьбы Ланкастеров.

Почему я в курсе?

Потому что я, в свою очередь, подальше от Харпер Старлинг не держался.

Всякий раз, будучи достаточно уверенным, что Сэм занят своими опросами, я позволял себе поддаться желанию и проследить за Харпер, словно это был наркотик, от которого так просто не откажешься. Я перепрыгивал через каменную стену, окружающую ее домик, и подглядывал из кустов, как самый настоящий маньяк, пока она работала в саду усадьбы: подравнивала клумбы, сажала новые цветы, подстригала кусты и деревья.

В другое время она ухаживала за общественными садами по всему городу. За цветами, обрамляющими табличку «Добро пожаловать на Гиблый Мыс». За парком на Рэндалл-Роуд. За корзинами с цветами, что висели вдоль Главной улицы. Вешать их помогали трое парней, которых я узнал, – видел в кофейне на днях. Все они были старше и носили обручальные кольца, но это все равно действовало мне на нервы. Я ведь и сам мог помочь Харпер. Может, тогда она ослабила бы бдительность и как-нибудь случайно выдала бы местонахождение моего альбома. Тогда я смог бы вернуться к тому, зачем вообще приехал на Гиблый Мыс. По крайней мере, в этом я пытаюсь себя убедить.

– Оператор дрона, которого нанял Сэм, – наконец отвечаю я. Раздражение ползет под кожей, как надоедливое насекомое. Мне-то казалось, что у нас с Сэмом достаточно хорошие отношения, и он снова обратится ко мне, если понадобится помощь с дроном, но, очевидно, я ошибался. – Наверное, он все-таки приехал.

– Наверное? Я думала, это часть нашей сделки – ты должен был следить за Портером, чтобы прогнать его.

– Этим я и занимался.

– Ну, ясное дело, – фыркает Харпер.

– Может, я был слишком занят другими проблемами, – говорю я и беру с полки маленький флакон, на черной этикетке которого изображен танцующий скелет и надпись: «Восстанавливающий сок от похмелья “Очнется даже труп!”»

Я бросаю его в корзину Харпер, а она яростно смотрит на меня.

– Ну да, это ведь ты потом вынужден весь день работать! А мне еще и гоночный карт собирать приходится, чтобы поддержать легенду о том, откуда в птичьей кормушке взялся твой подарочек. И, кстати, всегда пожалуйста, – заявляет она, хватает несколько бутылочек с искусственной кровью и бросает их в корзинку. В ее глазах на мгновение словно проскакивает искорка, чего мне хватает, чтобы проснулся инстинкт самосохранения. Затем Харпер поворачивается ко мне спиной и идет дальше. – Надеюсь, ты в восторге от своего идиотского отдыха в моем городе. Чем ты вообще занимаешься целыми днями? Пока не выполняешь часть нашего договора.

«Слежу за тобой», – с радостным энтузиазмом и крайне неуместно подсказывает внутренний голос.

– Ладно, – говорит она, прежде чем я успеваю сформулировать ответ. – Ты не делал ровным счетом ничего, что, впрочем, неудивительно. Я просто в шоке. И теперь, поскольку ты не отвлекал Сэма, как обещал, он запускает дроны над собственностью Артура, следит за нами, и мы не можем даже чашечку кофе спокойно выпить. А как мне остановить его? Знаешь, привлекать шерифа Йетса не хотелось бы.

– А почему нет? Убийца с пером закапывал тела прямо на территории усадьбы?

Харпер доходит до конца прохода и оборачивается ко мне. Я готов встретить ярость в ответ на свои колкости, но вижу не только ее. В стальной глубине глаз девушки появляется влажный блеск. Она сглатывает, но взгляд не отводит – продолжает смотреть на меня с вызовом.

– Думай обо мне что хочешь. Знаю, ты считаешь, будто я что-то натворила, и мне плевать – переубеждать не собираюсь. Но ты ошибаешься, Нолан. И Артур Ланкастер – не Убийца с пером.

Можно ведь возразить. Сказать что-нибудь о наших ночных вылазках, которые, кажется, доказывают обратное. Однако она выглядит так уверенно, что я замираю. Харпер использует эту паузу, чтобы пройти мимо меня, на ходу смахнув влагу под ресницами перевязанной рукой.

– Харпер...

– Оставь меня в покое.

Она подходит к кассе и начинает выкладывать покупки из корзины. Между нами мечется встревоженная Майя, не знающая, на кого смотреть. Она что-то тихо говорит Харпер, та лишь кивает, после чего достает из нагрудного кармана выцветшей клетчатой рубашки несколько купюр, расплачивается, поспешно сгребает покупки в рюкзак и перекидывает его через плечо. Проходя к выходу, Харпер бросает в мою сторону короткий взгляд. Мгновения хватает, чтобы в память врезались ее боль и гнев, – затем она исчезает за дверью.

Я прилипаю к витрине, провожая ее взглядом. Она быстро топает по улице, и перевязанная рука мерно покачивается в солнечном свете. Харпер идет размеренным шагом, но удаляется так стремительно, будто хочет сбежать. Я ловлю себя на мысли, что хочу выйти и догнать ее, но так и остаюсь у окна – будто жду, что она все же вернется.

С глубоким вздохом я перевожу взгляд на противоположную сторону улицы, скользя по уже знакомым вывескам. «Кофе с того света». «Смастери труп». Юридическая контора Бхандари. «Диско-барбер». И новенькая табличка только что открывшегося агентства недвижимости – «Наместник».

И на противоположной стороне улицы, у входа в агентство, стоит Сэм Портер. В руке у него зажаты какие-то бумаги. Через плечо перекинута сумка с фотоаппаратом. Он смотрит в ту же сторону, куда только что ушла Харпер. Его глаза прикованы к чему-то вдалеке.

Или к кому-то.

Спустя мгновение я уже выхожу из магазина Майи и направляюсь к нему.

Портер замечает мою быструю походку, на его лице на секунду вспыхивает улыбка, и он машет мне бумагами, затем открывает сумку и все же убирает их. Я успеваю заметить что-то бледно-зеленое, напоминающее карту, прежде чем оно скрывается в темноте. Сердце начинает гулко колотиться.

– Привет, Сэм. – Я пытаюсь сохранить легкость в голосе, хотя это дается сложнее, чем хотелось бы.

– Роудс. Привет, чувак, – отвечает он и протягивает руку, а я пожимаю ее. Едва Сэм касается моей ладони, как тут же кивает в направлении, куда только что ушла Харпер. – Ты ее знаешь?

Я слежу за его жестом и смотрю вниз по улице, где замечаю темные волосы Харпер, развевающиеся на ветру. Намеренно отведя взгляд, я скольжу дальше по тротуару, не желая задерживать внимание на ней, чтобы Сэм ничего не заподозрил.

– Кого?

– Вон ту женщину, – говорит он, указывая на нее. – В клетчатой рубашке. Вы только что вышли из одного магазина.

Я качаю головой и пожимаю плечами, не отводя глаз от Харпер, пока она не скрывается за поворотом дороги.

– Не-а. Прости. Не знаю.

Сэм в ответ задумчиво хмыкает, и в этом звуке слышится легкая доля разочарования. Я отвечаю ему безмятежной улыбкой, но его ответная улыбка – лишь бледная тень. Сразу видно, что мысли его витают где-то далеко, и, когда взгляд устремляется туда, где скрылась из виду Харпер, проследить их направление не составляет труда.

– Как продвигается документалка? – спрашиваю я, пытаясь подавить внезапно нахлынувшее желание сбить его со следа. – Есть успехи?

– Продвигается потихоньку. – Он похлопывает по своей сумке для фотоаппарата с чуть большим энтузиазмом, чем был у него минуту назад. – Провел несколько интервью, еще парочка намечается.

– Нужна помощь с дроном? Я свободен. С удовольствием помогу, если надо.

– Спасибо, чувак. Мой оператор уже приехал, так что вроде все нормально, но я дам знать, если что. – Сэм улыбается, но его глаза снова скользят вниз по улице, прищуриваются на мгновение, достаточно, чтобы понять – он собирается за ней следить.

Если он застал Харпер вместе с Артуром у того домика, что когда-то принадлежал Поппи Ланкастер, – сомнений нет. Харпер стала новой мишенью. Еще одним слоем в и без того запутанной истории.

Однако блеск в глазах Сэма наводит на мысль, что здесь замешано нечто большее. Его лицо выражает эмоцию, противоположную той, что я видел после интервью, – тогда было ясно, что в картине, которую он пытается сложить, не хватает ключевых фрагментов.

Теперь Портер ведет себя как охотник. В нем просыпается хищник, учуявший добычу. Я знаю это, потому что видел тот же взгляд, когда смотрел в зеркало и представлял кровь, что вот-вот пролью. Видел его, когда шептал, что убью Харпер Старлинг.

– Что ж, – тянет Сэм и хлопает по сумке, где спрятаны бумаги, – мне пора бежать, дел много. Увидимся?

– Обязательно, – отвечаю я.

Сэм уезжает, а я по-прежнему стою на тротуаре, и нарастающее чувство тревоги никуда не девается.

Дрейф

Харпер

Льет как из ведра. И до чертиков холодно. Я привыкла работать на улице в самую отвратительную погоду, но днем. А вот оказаться одной в кромешной тьме под ледяным ливнем – это совсем другое. Такая погода пробуждает воспоминания, которые я изо всех сил пытаюсь забыть. Например, о том первом глотке свободы после ужаса, что поглотил все доброе, что во мне было, и оставил лишь металл. Нечто, уже способное стать клинком, но пока еще слишком хрупкое, чтобы нести смерть. Я видела только кузницу. Меня еще не поглотило ее пламя.

Я перехватываю лопату, лежащую на плече, и иду по темной тропе к пойме реки Баллантайн. Хотя путь неровный – мешают камни и корни, я почти не смотрю под ноги и не боюсь опасностей, таящихся в темноте. Потому что я по-прежнему в плену прошлого, хоть и ненавижу эти воспоминания. Не только заброшенный дом, куда меня затащили. Не только давящий холод подвала. Не только запах мочи, дерьма, страха и смерти.

Дело и не в тяжелых шагах над нашими головами. Не в том, как отчаяние разъедало душу, когда у меня забрали Адама. Не в реве бензопилы, не в его криках, не в маниакальном смехе существа, убивавшего моего парня этажом выше. Не в том, как я прижимала ладони к ушам, пытаясь заглушить звуки. Я ненавидела и те первые дни после побега из ада, когда меня втянуло в водоворот из полицейских, адвокатов и репортеров. Когда приходилось смотреть в лицо собственной уязвимости.

Правда в том, что я не чувствовала себя выжившей. Я чувствовала себя неудачницей. Мне хотелось быть похожей на ту женщину, которую сбросили ко мне в подвал в день смерти Адама. Пока я бессвязно бормотала что-то о его гибели, она оставалась ледяной и спокойной, хотя ее лицо было исцарапано в кровь, а плечо – вывихнуто.

– Да. Он убил Адама, – сказала она. – И я обещаю тебе, больше Харви Мид никого не убьет.

А потом она отдала мне свою гребаную рубашку.

Слоан Сазерленд. Она была не просто выжившей, она была воительницей. Мужественной. Решительной. Неукротимой.

Можно подумать, что я вспоминаю свои первые мгновения свободы после побега из того подвала с чувством облегчения или даже гордости. Но это не так. Потому что пока я пряталась под дождем и наблюдала, как Слоан и ее нынешний муж вершили месть гребаному монстру Харви Миду, я поняла, насколько слаба на самом деле. Слоан была не просто крутой, она была еще и убийцей, даже более опасной, чем Мид, чего я до конца не осознавала, пока не разыскала ее и не раскрыла самые сокровенные тайны. Печально известная Орб Уивер, убийца убийц, женщина, которая охотилась на серийных маньяков и превращала это в искусство. Но даже в те самые первые мгновения, просто наблюдая, как она и Роуэн покончили с человеком, который похитил и чуть не убил меня, я поняла, как мне далеко до того, чтобы стать такой же непобедимой женщиной, как она.

Может, мне и не суждено.

Такой, как Слоан, я точно не буду. Наверное, она не спит при свете. И, готова поспорить, ей не страшно оставаться одной под дождем в темноте. Она бы уже прикончила Нолана раз десять. Сказала бы: «Да иди ты к черту со своим альбомом, убийственными ямочками и до идиотизма красивыми глазами! Я не поведусь даже на самого горячего психопата». А потом она бы выколола ему глаза, перерезала горло и откопала все тела сама. Слоан знала бы, что делать с Сэмом, как защитить Артура и не попасться. Ей бы не потребовалась ничья помощь.

Из сжатых губ вырывается тяжелый вздох – сегодня достаточно холодно и промозгло, чтобы он превратился в пар. Нет, мне никогда не стать похожей на Слоан. Потому что в магазине Майи я попросила Нолана оставить меня в покое, а теперь едва ли не сожалею об этом. Мне бы хотелось, чтобы он был рядом со мной во время этих ночных вылазок, и плевать, что он хочет меня убить. Это так тупо.

И, что еще хуже, – я злюсь на него не только из-за дрона, или того, что он не придумал, как отвадить Сэма, или его колких слов об Артуре, или даже не из-за его неверных убеждений о том, что я натворила. По-настоящему ранит обида, скрывающаяся под всем этим. Кажется, я начала убеждать себя, что он хоть немного обо мне позаботился, когда подарил спрей от медведей, или когда встретился со мной взглядом, когда раздевался, чтобы переплыть реку. Он ведь специально глядел на меня так, чтобы сжечь изнутри. Клянусь, я почувствовала, что между нами образовалась связь – какая-то энергия, натянувшаяся тонкой ниточкой. На самом деле это лишь уловка. Он просто помогает мне, чтобы вернуть альбом. И, полагаю, его это тоже не слишком волнует, раз он не написал, не позвонил и не заехал за мной, чтобы вновь отправиться к реке.

Мне следует помнить, что каждый его добрый поступок, даже самый ничтожный, преследует лишь одну цель: наконец совершить задуманное. Убить Харпер Старлинг.

Я прикусываю губу, поправляю лямку рюкзака на плече и выключаю налобный фонарь, приближаясь к пустынной дороге, поверхность которой будто идет рябью из-за дождя. Машины Нолана нет. Обычно он паркуется на узком участке гравия, уходящем вглубь территории, чтобы автомобиль не бросался в глаза, хотя по этой дороге и так практически никто не ездит. Внутри разгораются противоречивые эмоции. Я испытываю облегчение. Я расстроена. И, к счастью, безумно зла. Злость – единственная полезная эмоция из всего этого букета, так что, переходя дорогу, я сосредотачиваю внимание лишь на том, на чем следует. На том, чтобы навредить Нолану Роудсу.

Как он посмел нарушить наши договоренности? Как он посмел вообразить обо мне самое худшее, даже если я и вправду серийная убийца и явно покрываю другого серийного убийцу? Как, черт возьми, он посмел вручить мне спрей от медведей, а потом бросить одну ночью, – когда как раз могут найтись медведи, на которых его можно применить?

Как он посмел... приготовить горячий шоколад?

Дойдя до поймы реки, я замираю. Нолан сидит чуть левее, у валунов, где мы обычно оставляем инструменты. Он расположился на складном стуле под брезентом, натянутым на ветвях высокого дерева. Перед Ноланом походная горелка, он наклоняется над ней и начинает помешивать дымящуюся жидкость в небольшом котелке. Свет фонаря освещает две кружки и баллончик со взбитыми сливками у его ног.

– Я уже начал думать, что ты не придешь, – говорит он, когда я подхожу ближе и смотрю на эту картину.

Нолан не глядит на меня достаточно долго, чтобы я успела что-то прочитать в его глазах. Я не нарушаю тишину, потому что по-прежнему злюсь – ярость кипит у меня под кожей. Просто стою, засунув руки в карманы, дождь барабанит по капюшону куртки. Нолан бросает настороженный взгляд в мою сторону, и я поднимаю брови в безмолвном вопросе.

– Подумал, приготовлю горячего шоколада, чтобы согреться. Если уж работать под дождем, так пусть будет хоть что-то приятное.

«Можно придумать куда более приятные вещи», – проносится у меня в голове, и в воображении возникает образ Нолана, раздевающегося до плавок под дождем. Я трясу головой, чтобы отогнать незваные мысли, а он хмурится, глядя на меня.

– Не хочешь горячего шоколада? – спрашивает он, стараясь казаться равнодушным, но я все равно замечаю в его тоне тень разочарования.

Горячего шоколада я бы выпила. Но не хочу вестись на подачки этого ублюдка. Я уже раскусила Нолана: он просто пытается втереться в доверие, чтобы я не отослала его альбом куда подальше. Так что я лишь качаю головой.

– Нет, спасибо, – отвечаю я, затем ставлю рюкзак на землю, расстегиваю его и достаю фонарь. Копаясь в вещах, я задеваю небольшой бутылек. Приходится достать его, чтобы прочитать надпись на этикетке: «Кошмарная клубничная кровь». Искусная подделка от Майи.

«Твоя жизнь больше не будет прежней», – сказала она Нолану у меня во дворе на днях, когда он стоял там, держа отрубленные руки.

Я пробовала ее съедобную кровь раньше. И жизнь после нее и правда не может быть прежней.

– Знаешь что... – Я ставлю фонарь и откручиваю крышку бутылька, чтобы вдохнуть аромат.

Сладкий запах клубники заполняет ноздри. Я не чувствую землистого, мускусного запаха других ингредиентов, но знаю, что они там присутствуют, поэтому специально закрываю пальцами состав и красную предупреждающую надпись на этикетке.

– Знаешь, я все же попью шоколад. А еще можно полить искусственной кровью взбитые сливки. Сто лет ее не пила. И Майя не врала, когда говорила, что это стоит попробовать.

Взгляд Нолана скользит по мне, и от его пристального внимания кожу слегка покалывает. Я не подаю виду. Стараюсь не выглядеть слишком заинтересованной в перспективе горячего шоколада, будто мне и вправду все равно, пить его или нет.

Но внезапно это становится важно.

Очень важно.

– Ладно, – говорит Нолан с заметным облегчением, затем выключает горелку и берет кружки, чтобы налить в них дымящуюся жидкость. – Это острый шоколад с чили в пакетиках из «Кофе с того света». Надеюсь, сойдет.

Приходится сдерживать себя, чтобы улыбка не вышла слишком широкой.

– Идеально.

Нолан встряхивает баллончик со взбитыми сливками и выдавливает щедрую порцию белой пены в обе кружки, прежде чем протянуть одну мне. Я слегка капаю клубничной кровью на сливки, затем протягиваю руку и щедро поливаю его порцию вязкой красной жидкостью.

– Мне просто клубника не очень нравится, – говорю я с приторной улыбкой, продолжая сжимать бутылочку, пока он наконец не забирает свою кружку. – Сильнее люблю вкус малины, но большинство людей все же предпочитает клубнику.

– Спасибо. – Нолан разглядывает переплетающиеся красные полосы на сливках. Когда его взгляд снова находит меня, я отпиваю из своей кружки.

– Это тебе спасибо. – Я поднимаю кружку, словно произнося тост в его честь. – Очень мило с твоей стороны.

Нолан кивает. Когда он делает глоток и проглатывает порцию сливок, мне с трудом удается подавить злобную усмешку.

– Дождь, по идее, должен стихнуть через полчаса или около того, – говорит он, задумчиво хмурясь, глядя на пойму. – Может, стоит немного подождать. Нет смысла делать все еще хуже, чем оно есть.

– Конечно. – Я подношу кружку к губам, подставляя палец, чтобы смахнуть кое-что из-под облака взбитых сливок.

Когда Нолан отворачивается, я отряхиваю палец. Он, должно быть, все равно замечает движение краем глаза, потому что его взгляд обращается ко мне, и в складке бровей явно читается подозрение.

– Ох уж эти местные насекомые, – говорю я, размахивая рукой перед лицом, словно отгоняя комара. – Небольшой дождик им не помеха.

Нолан кивает, достает для меня второй складной стул и отодвигает свой, освобождая место. Но даже так, когда я сажусь рядом, под брезентом становится тесновато. Я чувствую исходящее от него тепло. Его присутствие проникает под кожу, несмотря на слои ткани между нами. Мы долго молчим. Эта тишина не должна быть комфортной, но она ощущается естественно. Я привыкла к безмолвному присутствию Нолана. Не знаю, старается ли он сознательно не разговаривать со мной, как стараюсь я. Или, может, такова его природа. Он спокойный. Скупой на слова, когда нет ни желания, ни нужды быть обаятельным. И как бы мы ни старались сохранить разговоры безличными и сосредоточенными на деле, часто все равно тянет сказать больше. По крайней мере, меня.

– Спорим, в детстве ты не думала, что окажешься здесь, – говорит он, не отводя глаз от заиленной поймы, уходящей в темноту. Я слежу за его взглядом. В темноте сложно понять, что здесь кто-то что-то выкапывал – следы на мягкой, скудно поросшей растительностью почве смыло проливным дождем.

Я отпиваю шоколад.

– Да, такого на моих картах желаний не было.

– А ты их делала? – спрашивает Нолан. Я смотрю на него и понимаю, что он разглядывает меня с интересом, куда более сильным, чем я ожидала. – Карты желаний?

– Ага, – отвечаю я, и уголки моих губ трогает ностальгическая улыбка. – Делала. И довольно долгое время, честно говоря.

– И что на них было?

Я сдвигаю капюшон с влажных волос и на этот раз, глядя на Нолана, позволяю взгляду задержаться на нем. Почему он спрашивает? Ему правда интересно? Чем стоит поделиться? Что лучше оставить при себе? Образовавшаяся между нами связь словно заставляет меня рассказать чуть больше, чтобы посмотреть, что я получу взамен.

– Сначала всякая фигня в духе диснеевских принцесс, – говорю я. – Я хотела работать в зоопарке или дрессировать животных. Поэтому и клеила на карту желаний фотографии одежек для собаки, когда родители наконец разрешили мне ее завести.

– По тебе и не скажешь, что ты любишь наряжать собачек.

Я пожимаю плечами, отводя взгляд.

– Это было давно. В другой жизни.

– А родители потакали твоей страсти к собачьим гардеробам?

И грустная, и теплая улыбка появляется на моих губах.

– Пока могли, – уклончиво отвечаю я.

Стараюсь даже не смотреть в его сторону, поэтому разглядываю кладбище, раскинувшееся перед нами. Вспоминая прошлое, чувствую, будто каждый раз, когда я умоляла смерть оставить меня в покое, она лишь впивалась когтями глубже. А когда я наконец решила принять ее, то обнаружила, что смерть – это ключ к жизни. Теперь все мое естество связано со смертью. Я управляю ей. Защищаю. Борюсь за нее. Но та рана первой потери? Первое прикосновение горя? До сих пор я готова отдать что угодно, чтобы никогда этого не чувствовать.

– Их у тебя больше нет, – говорит Нолан.

– Собачьих нарядов? Нет. Я избавилась от них, когда Пипс порвал брюки мистера Тейлора, а потом нагадил на сцене во время моего выступления в шестом классе. Мне пришлось смириться с суровой реальностью: я была так себе дрессировщиком.

Нолан тихо смеется. Смех негромкий, но искренний, а я не слышала, чтобы он смеялся, с того первого дня, когда мы встретились в кофейне. Этот смех бьет в самое сердце, поднимая целую волну чувств.

– Хотел бы я на это посмотреть.

– Ага, – говорю я, закатывая глаза, – уверена, ты бы получил удовольствие от моего унижения.

Я делаю глоток горячего шоколада и чувствую на себе его взгляд. Нолан смотрит на повязку, прикрывающую тыльную сторону моей руки. Я замечаю его краем глаза и думаю, что он не станет расспрашивать дальше. Но затем он продолжает:

– Я не про собачьи наряды. А про твоих родителей. Их больше нет?

Тяжело сглотнув, я качаю головой.

– Нет, – наконец отвечаю я, опустив взгляд на свои руки, словно надеясь найти на них что-то, чего раньше не замечала. – Они погибли в автокатастрофе. Пьяный водитель. Я осталась у подружки, чтобы они могли пойти ужинать по случаю своей годовщины. Мы как раз ели оладьи, когда к дому Кэролайн приехала полиция.

Я опускаю взгляд на кружку и часто моргаю, пытаясь отогнать воспоминания. Уверена, Нолан приписывает мне тысячу ужасных вещей. И, возможно, некоторые из них правдивы. Пусть не я была за рулем, когда его сбили, но я видела его на той дороге. И оставила умирать. А мои моральные ориентиры сбились задолго до нашей встречи. С того дня как умерли родители, я могу думать лишь об одном – о мести тем, кто творит зло. Даже если для этого придется стать такой же, как они.

– Так вот почему ты скрылась, когда сбила меня на Дивижн-Роуд?

Я нарочито медленно поворачиваюсь к Нолану лицом. Он смотрит прямо сквозь меня. Как всегда по ночам, света слишком мало, чтобы разглядеть коричневую крапинку в его глазу. Однако сегодня я видела, как эта темнота сгущалась, когда ему показалось, что он попал в цель своим комментарием об Убийце с пером. И теперь мне интересно, не происходит ли то же самое сейчас.

Нолан никогда не станет думать обо мне иначе. Так зачем пытаться убедить его, что я лучше, чем он считает? Я отвечаю всего одним словом. Произношу его четко, ясно и безвозвратно:

– Нет.

Я первая разрываю нашу связь, переводя взгляд на берег. Наступает тишина. Допиваю горячий шоколад, но не отпускаю кружку. Нолан тоже не выпускает из рук свою. Мы молчим, пока ливень постепенно становится моросью, а стук по брезенту превращается в мягкое шуршание. Я уже собираюсь предложить взяться за работу, как вдруг со стороны дороги доносится какой-то звук.

Я выпрямляюсь, поворачиваясь на стуле.

– Ты это слышал? – шепчу я.

– Нет...

Прислушиваясь, надеюсь, что мне просто показалось, но звук раздается снова. Кажется, с таким звуком захлопывается дверь или багажник машины. Напоминает глухой стук, который слышишь почти каждый день, поэтому безошибочно узнаешь его всегда, на любом расстоянии.

– В чем дело? – спрашивает Нолан.

– Какой-то звук. Будто кто-то захлопнул дверь машины. – Я выскальзываю из-под брезента и смотрю в сторону дороги.

Деревья слишком густые, чтобы разглядеть хоть что-то. Напрягая слух, я шагаю в сторону дороги.

– Может, показалось...

Однако у меня нет привычки игнорировать инстинкты. А они подсказывают, что звук определенно мне не померещился.

Я делаю еще один шаг по направлению к тропе, ведущей к дороге.

– Ты видела? – спрашивает Нолан, и голос звучит так искренне напуганно, что я оборачиваюсь. Он сидит на корточках и смотрит на фонарь с разинутым от шока ртом.

О черт.

– Эм-м... что я должна была увидеть?

Нолан приближается к фонарю, его голова покачивается из стороны в сторону, словно он пытается что-то разглядеть.

– Оно двигалось.

– Думаю, это просто ветер.

– Нет, – возражает Нолан и обхватывает фонарь ладонями, на его лице написан ужас. – Там было какое-то... существо... внутри фонаря. Ты его видела?

– Т-ш-ш-ш. – Я машу в его сторону рукой и напрягаю слух, пытаясь уловить хоть что-нибудь со стороны дороги. – Глаза тебя обманывают. Наверное, от недосыпа.

– Нет, Харпер. Я не выдумываю. Посмотри на него.

Сквозь деревья доносится отдаленный звук приглушенного голоса. Мы не одни.

– Оно двигается...

Я вырываю у Нолана фонарь и швыряю его прямо в воду под испуганный крик.

– Он же утонет!

Упав на колени, я прижимаю ладонь к его рту. Сквозь сжатые пальцы чувствую, что он пытается возразить.

– Послушай меня, Нолан Роудс, – зло шепчу я. Его глаза широко раскрыты от страха, и я вглядываюсь в них, пытаясь достучаться до какого-никакого сознания, что еще может таиться в их глубинах. – В гребаном свете фонаря ничего нет, ясно? Никаких существ, фей, духов или чего-то еще. Это все в твоей голове. Я, ну... дала тебе кое-что.

Его приглушенный голос отдается в ладони вибрацией.

– Когда Майя сказала, что после ее искусственной крови жизнь не будет прежней, она не шутила. – Я продолжаю держать руку у рта Нолана, не сводя с него глаз, другая рука шарит вслепую в поисках котелка из-под горячего шоколада. Я хватаю его и бросаю в реку. Вслед за ним летит и горелка. – В ней содержится псилоцибин. Волшебные грибы.

Нолан наконец высвобождается.

– Ты мне наркоту подмешала?!

Я пожимаю плечами.

– Может, чуть-чуть, – признаюсь я, швыряя обе наши кружки в реку. – Даже не чуть-чуть, а довольно много. Может быть. Кто знает.

– Ты о чем?

– Понимаешь, я налила на глаз. Я же не измеряла твой индекс массы тела заранее, правда?

– Ты ужасный человек, – шипит он сквозь зубы.

– А ты уже это знал, помнишь? – Я выдергиваю из-под Нолана стул, как раз когда он собирается на него сесть, вероятно, чтобы переосмыслить все свои жизненные выборы. Стул тоже летит в воду, а его задница с грохотом приземляется на влажную землю. – Но все обвинения потом, потому что здесь кто-то есть, и нам нужно спрятаться. Сейчас же.

– Не могу поверить, что ты, черт возьми, подмешала мне наркотики! – восклицает он, оглядывая местность, словно видит совсем другой мир, не тот темный и мрачный, что окружает нас.

– А я не могу поверить, что ты тут копошишься, когда я сказала, что слышала – кто-то вот-вот посетит нашу веселую могильную вечеринку. Пошевеливайся! – Я перекидываю свой рюкзак через одно плечо, рюкзак Нолана – через другое, затем хватаю парня за запястье, поднимаю его на ноги и сую в руки свою лопату. – Сегодня в магазине ты вел себя отвратительно. Чего ты ожидал?

– Это я-то вел себя отвратительно? – Брови Нолана сходятся, его взгляд скользит к моей руке, пока я торопливо стаскиваю брезент с веток. Свежая повязка прикрывает обожженную кожу. – Я просто волновался за тебя.

На секунду, когда его слова проникают в мое сознание, я замираю. Тепло расцветает в груди. И я уверена, что именно на это Нолан и надеется, даже если выглядит так, будто он говорит правду, а наркотики лишь развязали ему язык. Но это уловка. Ему нужен альбом. Он скажет что угодно, чтобы его заполучить.

Я трясу головой и снова сосредотачиваюсь на задаче в надежде, что тепло, все еще тлеющее где-то у сердца, наконец затухнет.

– Нолан, это просто ожог, и я не собираюсь сдавать тебя властям. Ты, конечно, странно себя повел, но я злюсь лишь из-за того, как ты отозвался об Артуре.

Зажав брезент под мышкой, я осматриваюсь, но хорошего укрытия так и не нахожу. Деревья слишком редкие. Скалы слишком открытые. Если мы побежим через равнину, нас могут заметить, а даже если нет, в грязи останутся наши свежие следы.

Нолан берет меня за руку.

– Пошли, – шепчет он, и голос его звучит ближе. Он тянет меня за собой, направляясь к берегу реки, что извивается среди леса.

– Нет...

– Иначе никак.

Он прав – это единственное возможное укрытие. И там я буду еще более уязвима, чем на открытом месте. Потому что я не умею плавать.

Страх разливается по венам, я сжимаю его руку крепче и иду вниз по склону к узкому берегу. Нолан не останавливается у кромки, он просто заходит в черную воду, таща меня за собой, словно не чувствует, как дрожит от ужаса моя ладонь. Холодная вода заполняет ботинки, поднимается до лодыжек, струится по икрам, чтобы поглотить и колени. Мне удается переложить телефон в нагрудный карман куртки, прежде чем вода доходит до бедер. К тому времени, когда я захожу по пояс, все тело охватывает дрожь – то ли от холода, то ли от страха.

– Стой, – шепчу я.

Нолан поворачивается, его глаза медленно скользят по мне. Это не его обычный острый изучающий взгляд, однако он все равно, кажется, даже сквозь дурманящий туман, понимает, что я не могу идти дальше. Нолан открывает рот, чтобы что-то сказать, но голос из темноты останавливает его.

– Надо подснять реку с дрона, – говорит мужчина, стоящий на высоком берегу. – А закадровый текст будет о покупке участка после исчезновения предыдущего владельца...

– Это Сэм, – шепчу я.

Нолан кивает и притягивает меня ближе, чтобы я не боролась с течением и чтобы скрыть нас от взгляда людей с берега.

– Я видел его сегодня – выходил из офиса «Наместника» на Главной улице.

– Да, эта компания и купила землю.

– Если снимать в сумерках, в туман или при сильной облачности... Захвати металлоискатель...

Мы неподвижно и тихо стоим в воде, голос Сэма отдаляется – он продолжает осматривать территорию, заходить на которую ему нельзя. Губы у меня дрожат. Я продолжаю смотреть в направлении, откуда доносятся слова Сэма, хотя слышать его становится все труднее – дождь колотит по воде, а в ушах стоит гул. Хотя я чувствую на себе взгляд Нолана, в ответ смотреть не хочу. До тех пор, пока он не шепчет нечто столь неожиданное, что напугавший нас Сэм внезапно становится далеким воспоминанием.

– Ты просто прекрасна, – заявляет Нолан.

Я смотрю на него и пытаюсь хоть что-то разглядеть.

– Да? Тебе, наверное, мерещится, что я состою из каких-нибудь светящихся червей или чего-то подобного.

– Нет, – возражает он.

Не знаю, понимает ли Нолан, что до сих пор держит меня за руку. Или что его большой палец гладит повязку на обожженной коже. Или что он может причинить мне боль, если захочет. Легкого нажатия на рану будет достаточно – он может ясно напомнить, что мы все еще враги. Однако вместо этого он поднимает другую руку, медленно и осторожно, словно боясь спугнуть меня, и проводит по изгибу моей щеки, от которой теперь тоже пахнет тиной.

– Хотя теперь, когда ты заговорила, на твоем лице и правда появились светящиеся черви.

– Отлично.

– Но я подумал, что ты прекрасна, когда мы впервые встретились.

Палец скользит по линии челюсти, опускается к шее и касается бьющейся артерии. Нолан следит за движением своей руки, и его прикосновения кажутся одновременно и благоговейными, и запретными. Я изо всех сил стараюсь не закрывать глаза. Сердце готово выпрыгнуть из груди.

– А потом ты понял, кто я.

– От этого ничего не изменилось.

– Нет. От этого изменилось все.

Он смотрит мне прямо в глаза, его ладонь по-прежнему лежит на моей шее. Нолан мог бы так легко обхватить ее руками и сжать. Один удар сердца – и мое тело унесла бы река. Мгновения – и воздух вышел бы из легких, сменившись водой. Может, Нолан тоже думает об этом, потому что он не отрывает от меня взгляд, когда отнимает пальцы один за другим, а затем опускает руку. Между нами повисает тяжелое молчание. Что-то темное, холодное и потустороннее. Мы все еще смотрим друг на друга, и тут голос Сэма возвращается – видимо, он поворачивает обратно к дороге. Наша связь не рвется, когда он проходит мимо. Даже когда спустя несколько мгновений захлопывается дверь машины. Однако стоит нам услышать, как автомобиль проезжает по ближайшему мосту, нить между нами обрывается, и мы возвращаемся на берег.

Мы стоим на камнях наверху и оглядываем кладбище. И только тогда Нолан наконец отпускает мою руку.

Туман

Нолан

– Я давно не водила машину, – говорит Харпер, уставившись в зеркало заднего вида и поправляя его.

Она прикусывает губу, и все ее движения будто окутаны ореолом света. Нужно перестать пялиться на ее рот. Но это чертовски сложно, когда человек перед тобой настолько красив, что сердце сжимается каждый раз, когда ты вынужден отводить взгляд. Она словно ангел, ее кожа озарена переливающимися цветами, светится изнутри.

Только она не ангел, черт побери. Она накачала меня наркотой! Харпер – гребаный демон. Однако думать об этом слишком долго нельзя, потому что тогда я, наверное, начну повсюду видеть проклятых демонов и просто сойду с ума.

Я отрываю взгляд и закрываю глаза, затем откидываю голову на подголовник пассажирского кресла. Мир вокруг меня пульсирует.

– Кажется, я знаю почему.

– Нет, не поэтому.

Я поворачиваю голову ровно настолько, чтобы видеть ее лицо.

– Ты и правда считаешь, что после той аварии имеешь право водить?

Боль вспыхивает в глазах Харпер, прежде чем она успевает заглушить ее ревом двигателя. Когда мне все же удается пробить искусную защиту этой девушки, долгожданных эмоций я все равно не испытываю. Я жду удовлетворения от меткого выстрела, но чем ближе оказываюсь к цели и чем глубже раню, тем больше это походит на промах.

Она ничего не отвечает, просто включает передачу и плавно трогается с заброшенной дороги, где я спрятал арендованную машину – на случай, если Сэм проехал мимо поместья на реке Баллантайн, пока мы работали. Гребаный Сэм Портер. Он подобрался к ней слишком близко. Я бы мог сорвать с него чертову кожу голыми руками. Это было бы так приятно – почувствовать, как плоть отделяется от костей. Хотя, наверное, идея так себе, и мне нужно сохранять последние крупицы рассудка. Так что я делаю глубокий вдох, снова закрываю глаза и вжимаюсь в сиденье, пока не начинает казаться, что оно поглощает меня.

– Что ж... – мрачным тоном произносит Харпер. – Полагаю, тебе нельзя возвращаться в гостиницу.

– Почему?

– Потому что ты только что сказал, что хочешь содрать кожу с лица Сэма голыми руками.

– Я сказал это вслух?

Харпер бросает на меня короткий взгляд. Кажется, что в ярком розовом свете на ее щеках проступает румянец. Она не отвечает мне, лишь притормаживает и поворачивает на дорогу, что ведет к поместью Ланкастеров.

Может пройти шесть лет, прежде чем мы достигнем пункта назначения, а может, всего лишь мгновения. Время для меня больше не имеет смысла. Уверен я лишь в одном. Харпер Старлинг – нить, связывающая меня с этой планетой. Если я не буду с ней, то могу застрять в другом измерении навсегда. Мне нужно прикоснуться к ней. У реки я не сдержался. Не смогу и сейчас. Так что я протягиваю руку и кладу на ее ладонь, отчего мы оба вздрагиваем.

– Приехали, – говорит она и глушит двигатель.

Харпер высвобождает руку из моей хватки. Почему ладонь физически чувствует пустоту от утраты ее тепла? С какой стати я вообще пытаюсь прикасаться к ней? Она явно придерживается плана: враги до гроба. Почему бы и мне не поступить так же?

Я следую за Харпер по пятам, пока она идет к калитке своего домика, а затем распахивает ее. Подойдя к входной двери, она открывает и не оборачивается, чтобы посмотреть, иду ли я за ней. Я, конечно, уже видел это место, но внутри оказался впервые. Домик именно такой, каким я и ожидал увидеть жилище Харпер, если не считать, что мне кажется, будто геометрический узор на полу двигается и засасывает мои ступни. Все просто. Практично. Украшений мало, но я уверен, что каждое из них наполнено смыслом. Шахматная доска, фигуры на которой, без всяких сомнений, движутся сами по себе. Резная деревянная фигурка косатки. Яркое макраме с изображением пустынного юго-западного пейзажа. Фотография – на ней мужчина и женщина со светловолосой девочкой лет четырех или пяти. Я беру снимок и вглядываюсь в их лица. Должно быть, это Харпер и ее родители. В ее улыбке сквозит непринужденность, легкомыслие, которых просто не существует в той версии девушки, что стоит сейчас на кухне. Харпер, которую я знаю, выкована болью. Может, это единственный способ выжить в нашем мире – самому стать тем, кто причиняет боль.

Я смотрю на Харпер, полосы света тянутся после каждого движения, пока она снимает куртку. Она оглядывается на меня через плечо, словно почувствовав, что я наблюдаю.

– Принесу тебе халат, и мы бросим твою одежду в стирку, – говорит она, расстегивая клетчатую рубашку.

В тот момент я бы отдал все, лишь бы она повернулась и встала ко мне лицом. Лишь бы увидеть, покрывает ли все ее тело это люминесцентное свечение. Лишь бы увидеть изгиб ее груди, вздымающейся и опадающей в такт неровному дыханию. Лишь бы увидеть свет на коже. Плавный изгиб бедер. Мягкость плоти. Лишь бы увидеть, как она возбуждается от моего присутствия.

Господи Иисусе.

– Ладно. – Я провожу обеими руками по лицу, изнывая от внезапно нахлынувшего желания.

Харпер смотрит на меня с недоумением, но на секунду все же задерживает взгляд. Теперь она светится еще ярче – отблески становятся красными и оранжевыми. На мгновение мне кажется, что она может повернуться ко мне. Но вместо этого Харпер отворачивается к лестнице и уходит наверх. Я все еще стою, прикрыв лицо руками и пытаясь усилием воли усмирить эрекцию, когда она спускается в халате и несет в одной руке второй халат, а в другой, забинтованной, – свою мокрую одежду.

– Держи, – говорит Харпер, подойдя достаточно близко, чтобы протянуть мне вещи. Я нерешительно беру халат. – Иди за мной.

Она ведет меня в короткий коридорчик рядом с кухней и указывает на ванную, а сама бросает мокрую одежду в стиральную машину, стоящую в чулане напротив.

– Когда переоденешься, положи туда и свою. Просто закрой крышку, и машинка сама запустится.

Я киваю и делаю, как говорит Харпер, хотя эта простая задача отнимает у меня слишком много времени, потому что я засматриваюсь на свое отражение, пытаясь понять человека, который смотрит на меня в ответ. Я проделал весь этот путь и так ждал долго, чтобы отомстить за брата... А теперь я стою в доме женщины, которая отняла у него жизнь, и не могу справиться с возбуждением.

Уверяю себя, что все дело в грибах. Они совсем затуманили мне разум.

К тому времени, как я выхожу из ванной и запускаю стиральную машину, Харпер уже открыла пиво; еще одна бутылка, но пустая, стоит на столешнице рядом с местом, где она облокотилась. Там же находится и бутылка текилы. Харпер запивает лагер шотом.

– Тебе придется остаться на ночь, потому что я никуда тебя не повезу, – заявляет она, когда я подхожу ближе. – Так что, наверное, мне придется о тебе позаботиться. Какая радость.

Я усмехаюсь. По крайней мере, хотя бы один из нас в трезвом уме. Мне стоит стремиться к тому же.

– По-моему, это честно. – Я хватаю со стойки текилу и делаю глоток прямо из горлышка.

Жидкость обжигает нутро, и я пытаюсь запомнить это ощущение. Мне нужно избавиться от мыслей о Харпер.

– Ты убила Билли. Я приехал убить тебя. Ты украла мой альбом и подмешала наркотики. А теперь ты за мной присматриваешь. Замкнутый круг, не правда ли. – Я поднимаю руку, чтобы показать ей тату с изображением уробороса. Знаю, что она полистала мой альбом и уже поняла, кто набил мне эту татуировку и что я с ним сделал по окончании работы.

Я делаю еще один глоток из бутылки, и Харпер следит за каждым моим движением. В ее глазах мелькает боль, а кожа теперь светится холодным голубым.

– Не хочу сейчас с тобой спорить, если ты к этому клонишь, – говорит она твердо, но голос все равно немного дрожит, будто ей грустно это произносить.

– Какой еще спор? Сделанного не исправить.

– О, я могла бы привести множество доводов! – Она закатывает глаза, а затем делает большой глоток пива. – Проблема в том, что ты из тех людей, кто стал бы спорить, скажи я, что небо голубое. Если ты поверишь, что оно зеленое, то будешь доказывать свою правоту. Тебе неважно, прав ты или нет. Ты будешь верить в то, во что хочешь верить, и никто не сможет тебя переубедить.

– И с каких пор ты считаешь меня настолько глупым?

– Не знаю! – рычит она, и с каждым словом ее голос становится все громче и громче. – Как насчет того раза, когда ты оставил отрубленную голову в моей кормушке для птиц?! Это похоже на поступок разумного человека?

– А сама-то – оплот морали? Ты позвонила тому старому убийце, что прячется в замке на холме, чтобы спросить, не его ли это рук дело, а потом тут же выдернула голову из кормушки, чтобы понюхать ее и немного пообнимать. Вполне возможно, что это как раз то, что могла бы сделать убийца, скрывшаяся с места преступления, тебе не кажется?

Она вырывает бутылку из моих рук и пьет, а затем со звоном ставит ее.

– Не знаю.

– Верно. – Я подхожу ближе к Харпер и зажимаю ее у стойки. Она не готова отступить. Даже когда я наклоняюсь так близко, что чувствую алкогольные пары в ее дыхании. Глаза Харпер опускаются к моим губам, и, когда она встречается со мной взглядом, я вижу за радужкой цвета ртути не одну только ярость. – Ты убегаешь от всего, не так ли? Бежишь и от меня.

– Разве? Ты угрожал мне, запугивал, следил за мной, а я все равно стою прямо здесь!

Она права, но не во всем. Я ведь говорю не только про ту аварию. Харпер бежит от меня и сейчас, на Гиблом Мысе. Ушла в магазине Майи. Каждую ночь, когда мы выкапываем тела, она настаивает, чтобы идти домой пешком. В машине, когда отдернула руку. Считаные мгновения назад. Я знаю, она видела, как я на нее смотрел. Она позволила своему взгляду задержаться чуть дольше, пока я не почувствовал притяжение, невидимую нить, что натягивается каждый раз, когда мы рядом. Даже сейчас Харпер смотрит на меня опьяняюще дерзко, но глубоко внутри я знаю, что она не готова раскрыться. Опять убегает.

И если Харпер полагает, что мне ее не поймать, то глубоко заблуждается. Ведь я занимаю ее мысли так же, как она занимает мои. Я вижу это по серебристым искоркам в ее глазах, по розовому румянцу, заливающему щеки. Чувствую это в пульсации горла и в сбивчивом дыхании, что трепещет в груди. Осязаю в том желании, что проступает в ее чертах, когда взгляд падает на мои губы и немного задерживается.

Мгновение я просто смотрю на Харпер Старлинг. Этот миг, способный растянуться в вечность, мы балансируем на острие ножа. Мы – уроборос, пожирающий сам себя, где насилие и желание сплетены воедино.

А в следующее мгновение мы сходимся в жестком поцелуе.

В нем нет ни нежности, ни доброты, ни милосердия. Только зубы, впивающиеся в губы. Ногти, царапающие кожу. Кровь, смешивающаяся на языках. Это чистая борьба и абсолютная жажда. Когда я обхватываю ее лицо руками, она впивается зубами в мою нижнюю губу. Когда я вцепляюсь в ее волосы, запрокидывая голову и подставляя шею под укусы и поцелуи, она проводит ногтями по моей груди так, что проступает кровь. А когда я прижимаю ее к стойке, она стонет и срывает с меня халат, всовывая бедро между моих ног, чтобы ощутить мое желание кожей.

– Если ты так меня ненавидишь... – говорит она, а я сжимаю ее грудь и хватаю за сосок, отчего с ее полуоткрытых губ срывается короткий вздох. – То трахни меня так, чтобы я в это поверила.

Я резко разворачиваю Харпер, махровый халат все еще прикрывает ее тело.

– Не проси, если ты этого не хочешь.

– С чего ты взял, что не хочу?

Она прижимается ко мне задом – провокация, которой нужно сопротивляться. Но я не могу. Я стаскиваю халат вниз, полностью обнажая Харпер, сжимаю пояс в руке, а затем швыряю вещи на пол. Она вздрагивает, когда я провожу другой рукой от ее шеи к ягодицам. Не останавливаюсь, пока не дохожу до места между ее бедер. Теплая влага покрывает ладонь, и я возбуждаюсь до предела. Непонятно, виноваты в этом наркотики, или дело лишь в Харпер, но ни одну женщину я не хотел так сильно, как ее. Ее жар, ее запах, то, какая она мягкая и податливая в моих руках, несмотря на все смертоносные колкости, что срываются с ее губ. Я в жизни так отчаянно ни в ком не нуждался, как в этом единственном человеке, кого мне никогда не следовало бы желать.

Закрыв глаза, я делаю долгий, глубокий вдох и с трудом отдергиваю руку. Почти уверен, что чувствую, как дрожит ее позвоночник.

– Тебе придется попросить меня как следует, – говорю я, нависая над Харпер, чтобы низкий голос прозвучал прямо у ее уха. – Потому что я, может, и приехал убить тебя, но я не из тех мужчин, кто будет спать с женщиной против воли. Ты хочешь, чтобы я тебя трахнул? Скажи мне. Хочешь, чтобы я остановился? Только намекни.

Харпер вздрагивает, едва мои зубы касаются ее шеи. Я смягчаю укус поцелуем, но нежность обманчива. Едва губы касаются кожи, я впиваюсь в нее с новой силой, мстя за каждую секунду ожидания.

– Трахни меня так, будто ненавидишь, – выдыхает она.

Я усмехаюсь, провожу рукой вдоль ее тела и шлепаю по заднице. Харпер вскрикивает, но крик растворяется в стоне, и она лишь сильнее прижимается ко мне.

– Это было не очень-то вежливо.

– Трахни меня так, будто ненавидишь, пожалуйста.

– Уже чуть лучше. Но так все равно говорят лишь испорченные девчонки.

– Пошел ты!

От очередного шлепка она опирается руками о край стойки, ее костяшки белеют.

– Мы можем делать это хоть всю ночь. В моей крови, вообще-то, наркота, которая не отпустит еще часов шесть. Интересно, кто в этом виноват?

Моя ладонь вновь касается ее плоти, и от удара разлетаются искры, растекаясь по бедру мерцающей паутиной. Чувства обострились до предела. Стон, срывающийся с ее губ, вспыхивает в моем сознании всплеском цвета. Когда я провожу рукой по округлому горячему бедру, оно на ощупь нежнее кашемира. Даже россыпь крошечных родинок на ее плечах превращается в замысловатые узоры, в созвездия желания, начертанные на коже.

– Чего ты хочешь? – выдавливаю я.

– Я уже сказала. Только ты не слушаешь! – огрызается Харпер, и я снова шлепаю ее. – Ради всего святого, просто трахни меня, упрямый ты мудак.

– Но у меня нет презерватива, – шепчу я приторно-сладко, прижимаясь губами к ее уху.

– Я на таблетках. И чиста.

– Откуда ты знаешь, что чист я?

– Я...

Она запинается, ее слова тонут в тишине, что пленкой сжимается вокруг нас, обволакивающая этот миг. Я хватаю ее за горло, и, хотя какой-то приглушенный голос в голове призывает сжать сильнее, пока она не попросит отпустить ее, прикосновение остается легким, скорее предупреждающим.

– Говори.

– Я... – Она сглатывает, и я чувствую, как трепещет ее горло. – Доверяю тебе.

У меня перехватывает дыхание. Может, Харпер не это имела в виду. Верить ей точно не стоит. Но даже если это ложь, одна лишь возможность, что в ее словах есть крупица правды, разжигает во мне огонь.

Я был прав, когда говорил, что мне придется вытравить ее из памяти. Просто не ожидал, что это окажется невозможным. Что она первая заполнит собой все мое существо.

Обхватив твердую плоть, я раздвигаю ее ноги пошире и вхожу в нее резким, жестким движением.

Ничто не может сравниться с тем ощущением, когда меня обволакивает тепло Харпер. Хрип вырывается из груди. Ее сердце бьется так же яростно, как и мое, а мы ведь еще не начали. Неподвижно замерев, мы пытаемся осознать, что вообще творим, принять поворот, предначертанный судьбой, на который оба согласились, даже если он продлится всего лишь миг.

Я должен ненавидеть ее. Должен проклинать тот день, когда она отняла у меня брата. Он был всем для меня – человеком, который заставлял становиться лучше. Бесит, что она разрушила все мои планы с самого приезда в этот город. Все должно было произойти просто: я приезжаю на Гиблый Мыс, убиваю Харпер Старлинг, утоляю жажду мести, что пожирает меня изнутри, чтобы наконец успокоиться. А потом я должен был вернуться к нормальному существованию. Найти хорошую женщину, добрую, простую, которая смогла бы заполнить хотя бы часть той пустоты, что оставил после себя Билли. Жить нормальной, здоровой жизнью. Но вместо этого я здесь, внутри женщины, что сама чуть не убила меня. И больше всего я ненавижу себя за эту слабость. Потому что сейчас нет другого места, где мне хотелось бы находиться.

Остается лишь одно – наказать за это нас обоих.

Я выхожу из нее и снова вхожу – до упора. Господи, Харпер и вправду ангел, так глубоко она меня принимает. Ее стон кажется настолько неземным, что я почти вижу его – цветные волны, плывущие перед глазами. Еще один резкий толчок – и ее перевязанная рука ложится поверх моей. Харпер тянет за пояс, зажатый в моей ладони, тот самый, о котором я забыл, охваченный ослепляющим желанием погрузиться в нее.

Я разжимаю пальцы, и она вытягивает пояс из моей руки, набрасывает его себе на шею, перекинув концы через плечи. Находясь глубоко внутри нее, я замираю, пытаясь осознать, что происходит, а она в это время поворачивается ровно настолько, чтобы бросить на меня испепеляющий взгляд. За это мгновение я вижу все. Всю ее горечь, едкую ярость. Но вижу и боль, утрату, скорбь. И даже проблеск того самого раскаяния, которого я так ждал, – вот оно, сочится влагой из-под ее ресниц.

– Как будто ненавидишь, – говорит она, бросив многозначительный взгляд на пояс, лежащий на ее плече, прежде чем снова отвернуться. – Накажи меня. Трахай так, словно никогда не простишь.

Ощущение, будто моя душа покидает тело.

Я обматываю оба конца пояса вокруг кулака и затягиваю, пока ткань не ляжет вплотную к ее шее. Затем выхожу из нее, обвиваю рукой талию и поднимаю со столешницы. Несу в гостиную и опускаю на диван так, чтобы она встала на колени, – пояс решаю не затягивать слишком сильно, иначе Харпер задохнется.

Она всхлипывает, когда я опускаю ладонь между ее лопаток, заставляя грудь прогнуться вниз, а бедра приподняться. В тусклом свете влажное тело блестит. Я пристраиваюсь сзади и затягиваю пояс ровно настолько, чтобы Харпер затрясло, но дыхание оставалось бы свободным.

– Ты же меня слышала, – говорю я, чтобы ее подразнить. Затем добавляю, не как напоминание, а потому что я просто умоляю сделать это: – Попроси меня остановиться. Сдаться.

Из ее рта вырывается мрачный, безрадостный смех.

– А ты слышал меня. Ненавидишь ведь. Так что давай! Попытайся, черт возьми, доказать это. Я заслуживаю такой участи после всего, не находишь?

Издав низкий рык, я с силой шлепаю ее по ягодицам и тут же вгоняю себя во влажную глубину – так сильно, как только тело Харпер способно принять. Ее стон, приглушенный затянутым поясом, отдается вибрацией в моей сжатой ладони. Я выхожу и снова вхожу, задавая жесткий ритм глубоких, безжалостных толчков. Ее внутренности сжимаются вокруг меня, словно не желая отпускать. По бедрам стекает влага. Ладонь снова и снова опускается на зарумянившуюся кожу. Стоны наполняют воздух, смешиваясь с терпким запахом секса. Всякий раз, когда я затягиваю пояс туже, Харпер каким-то образом находит силы ответить мне безмолвным требованием отдать ей все, на что я способен. И с каждым яростным толчком, с каждым ударом ладони по ее телу я разрываюсь на части и тону в отчаянной, всепоглощающей страсти.

– Еще! – сквозь зубы выдыхает Харпер, когда я протягиваю руку и начинаю водить пальцами по чувствительной плоти. Пот, озаренный свечением кожи, покрывает ее спину. Клянусь, я чувствую, как пульсирует тело, приближаясь к оргазму. – Хочу еще!

Затянув пояс туже, я слышу ее тихий стон.

– Я...

Вхожу так сильно, что она всхлипывает.

– Черт...

Харпер стонет, а я двигаюсь быстрее и быстрее.

– Ненавижу...

Рука становится влажной от смазки с еще одним резким толчком.

– Тебя!

– И я тебя ненавижу, – хрипит Харпер, пока я безжалостно трахаю ее. – И если сейчас не кончу, то убью тебя голыми руками.

Я ускоряю темп. Движения становятся резче, требовательнее. Пальцы скользят по ее бугорку, и она издает надрывный, голодный стон. По спине пробегают мурашки, а из груди вырывается сдавленное шипение.

– Черт... Я готов затрахать тебя до смерти.

Лоно Харпер сжимается в ответ – ей явно нравятся эти жесткие слова, балансирующие между угрозой и обещанием. И я шепчу ей на ухо все, что приходит в голову, порожденное грехом и тьмой:

– Может, стоит сдавить твою шею так, чтобы дыхание перехватило? Чтобы ты молила о глотке воздуха, пока я не заполню тебя до предела? Или развернуть и затянуть петлю, чтобы ты задыхалась, принимая меня? Ты бы смотрелась просто прекрасно с пылающим лицом и влажными глазами... Хочешь, чтобы мое семя стало последним, что ты почувствуешь?

Ее оргазм вызывают не только движения внутри или ласки снаружи. Его рождают те темные фантазии, что я шепчу. Кончая, она выкрикивает мое имя, я тоже не сдерживаюсь и изливаюсь глубоко внутри, пульсируя в такт бешеному стуку сердца. Я отпускаю пояс лишь тогда, когда последняя капля покидает меня, а в ушах звенит оглушительная тишина. Но я не выхожу из нее, не готов отпустить это тепло. И не уверен, что смогу отпустить когда-нибудь. Подобная мысль пугает, ведь даже в этом упоении я чувствую, будто беру то, что мне не принадлежит. Будто предаю все, ради чего жил с того дня, как очнулся в больничной палате четыре года назад.

Но я все равно хочу эту женщину так же сильно, как хотел справедливости.

А она... Черт возьми, даже не знаю, о чем она думает.

Харпер все еще стоит ко мне спиной, уткнувшись лбом в руку, и неровно дышит. Я собираюсь что-то сказать, но из прихожей доносится звук стиральной машины. Эта бытовая деталь разрушает кокон, сплетенный из пота, кожи и прерывистых вздохов.

Я медленно выхожу из Харпер, завороженный тем, как мое влажное тело покидает ее распухшую плоть, оставляя за собой шлейф света и цвета.

– Не двигайся, – говорю я, освободившись. По бедрам начинают стекать первые капли семени. – Я сейчас вернусь.

Харпер молчит. Тогда я встаю и выхожу из комнаты, перекладываю вещи в сушилку, затем иду в ванную за теплой мочалкой и полотенцем, чтобы вытереть Харпер. И снова отвлекаюсь на свое отражение. Я не узнаю человека в зеркале. Им движет нечто иное, куда более глубокое, чем простая месть. У него теперь нет цели. Он предельно далек от того, что привело его на Гиблый Мыс. Может, мне просто интересно понаблюдать, где я окажусь, когда морок рассеется, если все повернется совсем не так, как я предполагал.

Окинув себя взглядом еще раз, я возвращаюсь в гостиную. Но Харпер уже нет. Ее халат не лежит на полу, а мой аккуратно разложен на спинке дивана вместе с одеялом, полотенцем и двумя подушками. На прикроватном столике стоит стакан воды и бутылочка ибупрофена. Наверху скрипят доски, и я понимаю, что Харпер поднялась в свою спальню.

Я долго стою голый в центре комнаты, с мочалки капает вода. Не знаю, чего я хотел после всего случившегося, но точно не этого.

В конце концов я надеваю халат, сажусь в кресло и наблюдаю за геометрическими узорами, плывущими по полу. Может, действие грибов начинает немного ослабевать, потому что это единственное, что кажется мне сейчас странным. Больше никаких ярких огней, никаких звуков, превращающихся в цвета перед глазами.

Долгое время я не двигаюсь, но звук сушилки наконец вырывает меня из грез, в которых я раз за разом переживаю заново каждый момент ночи, проведенной с Харпер, – от того, как ее глаза закрылись, когда я коснулся ее лица и сказал ей у реки, что она прекрасна, до того, как вышел из нее, испачкав бедра. С глубоким вздохом я иду к кладовке, складываю постиранное, помещаю свою стопку на кресло, а затем замираю в нерешительности у подножия лестницы, держа в руках одежду Харпер. И, не успев отговорить себя, я осторожно и беззвучно поднимаюсь по ступеням, пока не оказываюсь на площадке второго этажа.

Дверь в ее спальню приоткрыта, сквозь щель струится свет. Сначала мне кажется, что она не спит, но это не так. Ее глубокое, ровное дыхание слышится в коридоре. Прямо как в ту ночь, когда я убил Джейка, она спит с двумя включенными лампами. Это и сейчас кажется странным – у нее включен не ночник, который позволит спокойно перемещаться по комнате, если она встанет посреди ночи, а целых две лампы. Жизнь Харпер погружена во тьму, и, когда я крадусь в ее комнату, продолжаю недоумевать, почему ей так некомфортно спать в темноте.

Я стою на пороге комнаты Харпер и наблюдаю, как под стеганым одеялом поднимается и опускается ее грудь. Окажись я в ее спальне несколько недель назад, все было бы совсем иначе.

А теперь я чувствую, что не должен вторгаться в ее личное пространство без приглашения. С каждым шагом, что приближает меня к ней, я все сильнее понимаю, что должен остановиться. Мне не стоит класть сложенную одежду на комод или останавливаться у кровати, нависнув над спящей будто призрак. Нельзя опускаться на колени и приближать лицо так близко к ее лицу, чтобы почувствовать мятный запах зубной пасты, или поднимать руку, чтобы убрать влажную прядь волос с шеи. И уж точно не стоит целовать ее в щеку. Однако я бессилен, как бессильно море против Луны. Харпер притягивает меня, несмотря на темную пропасть, что залегла между нами.

Я прикасаюсь губами к ее коже так нежно, что она не просыпается и даже не шевелится. Но когда я отстраняюсь, Харпер светится.

Гарпун

Нолан

Узкая полоса света между шторами бьет по глазам с той же внезапной силой, что и пощечина.

– Черт подери, как же мне хреново.

Я потягиваюсь, и тело тут же мстит мне за сон на слишком маленьком диване – я ведь метр восемьдесят с лишним. Локоть ноет. Колено пульсирует. Шея протестует, когда я пытаюсь повернуться, чтобы взглянуть на часы. Без десяти одиннадцать. Я из тех, кто обычно просыпается часов в шесть. Но, наверное, так бывает, когда тебя накачивают грибами, и ты не можешь прийти в себя до четырех утра.

Со стоном сажусь и оглядываюсь.

– Харпер!

Тишина.

Я смотрю в сторону кухни – окно открыто, но снаружи не доносится ни звука, который мог бы подсказать, что она где-то рядом. Запаха кофе тоже нет, но отсюда видно одноразовый стаканчик, стоящий рядом с красным чайником и коробкой черного чая. Там же лежат мои ключи от машины.

– Харпер! – зову я снова, на этот раз громче – вдруг услышит.

Сначала меня встречает тишина. А затем – шелест перьев.

Ворон приземляется на подоконник, с его клюва свисает что-то блестящее. Он кладет безделушку рядом со своей лапой и каркает, заглушив металлический лязг, – незнакомый предмет сваливается с узкого выступа и падает в раковину.

– Птица-убийца, – говорит он, подражая голосу Харпер. Ворон крадется к стеклянной банке на полке и пытается до нее дотянуться. Глянув на меня, начинает клевать крышку. – Ням-ням.

– Я даже кофе еще не попил! – протестую я.

– Убийца.

– Ладно.

Я скатываюсь с дивана и поправляю халат на теле. Воспоминания о прошлой ночи проносятся в сознании, пока я завязываю пояс из махровой ткани на талии. При мысли о том, как я снова погружаюсь в Харпер, начинает ныть пах. Господи. Не могу поверить, что мы это сделали. Какая ужасная, импульсивная, нелепая идея! Нужно использовать такую возможность с умом – перевернуть все вверх дном, отыскать альбом и оружие, а не предаваться фантазиям о том, с каким удовольствием я бы снова переспал с ней.

– Может, тебе стоит убить меня, – говорю я птице, подходя к окну. Ворон взмахивает крыльями и улетает, затем приземляется на садовый столик во внутреннем дворе и с интересом наблюдает за мной. – Потому что прошлой ночью я сделал нечто монументально глупое, и теперь правда заслуживаю смерти.

Я хватаю из банки пригоршню, надеюсь, вяленой говядины и бросаю ее на плитку. Ворон довольно каркает. Поставив чайник, я поднимаю уроненную Морфеем безделушку – серебряный браслет с толстыми звеньями и гравированной пластиной в центре. «ОБАК» – написано на ней простым шрифтом. Понятия не имею, где ворон его нашел и кому он может принадлежать, так что просто кручу украшение в руке, пока жду, когда закипит вода, затем наливаю чай, оставляю его завариваться, беру вещи и направляюсь в ванную, чтобы переодеться.

Едва закончив одеваться, я слышу отрывистый звук шуруповерта вдалеке, доносящийся со стороны холма, где стоит усадьба. Когда приподнимаюсь и открываю матовое окно, сквозь спутанные ветки рододендрона едва различаю фигуру Харпер, склонившуюся над чем-то вроде гоночного карта. Она откладывает инструмент в сторону и несколько раз толкает машину взад-вперед. Кажется, удовлетворившись, она набрасывает чехол на карт и вдруг замирает, уставившись на него.

На таком расстоянии не выходит разобрать выражение лица. Не видно, грызет ли Харпер свою нижнюю губу, как обычно, когда волнуется, или ее лоб сморщен от гнева, или глаза внезапно вспыхивают, как когда она пытается сдержать улыбку. Однако я все равно вижу, что внутри нее бушуют противоречивые эмоции. Она делает несколько шагов в направлении домика. Внезапно резко разворачивается и идет к усадьбе. Снова останавливается. Крутится на месте, чтобы оказаться лицом к домику, и топает ногой, а я почти улыбаюсь ее раздражению. Харпер качает головой и, в последний раз повернувшись к особняку, уходит прочь, скрываясь из виду.

Мое нутро сжимается от разочарования.

Если быть честным с самим собой, – а за последние несколько дней я искренне возненавидел необходимость делать это, – я надеюсь, что она вернется в дом. Каждый раз, когда она поворачивается в мою сторону, тоска и ожидание вздымаются в груди. Каждый раз, когда она отворачивается, надежда исчезает, словно кто-то обрывает ей крылья.

Я провожу руками по лицу. Отдаленный звук захлопнувшейся двери доносится с холма, ставя жирную точку на идее о том, что Харпер хочет меня видеть. Как будто одноразовый стаканчик был недостаточно четким посланием – «убирайся к черту из моего дома».

– Тебе надо искать гребаный альбом, придурок, – говорю я и поворачиваю ручку, чтобы закрыть окно. – Надо вернуться к своим чертовым планам, а не волноваться о том, почему Харпер не хочет тебя видеть.

Окно почти закрыто, когда я слышу жужжание. От этого звука глаза застилает красной пеленой.

Я знаю этот гребаный звук.

Вылетев из ванной, хватаю ключи, оставляю чай нетронутым и выскакиваю через черный ход. Дрон плавной дугой пролетает над садом и направляется к усадьбе. Просто повезло, что Харпер сейчас не в домике. Он мог следить за ней на улице, а она и не заметила. Этот придурок не должен к ней приближаться!

– Чертов Сэм, – шепчу я, срываюсь с места и несусь к калитке, не сводя глаз с дрона, который продолжает двигаться к особняку.

Я забираю чуть влево, оставаясь вне поля зрения, пересекаю газон, пролезаю через проход в густом кустарнике и перепрыгиваю каменную стену. Приземлившись на тротуар, я отряхиваюсь, делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться, и возвращаюсь по своим следам к воротам домика.

На противоположной стороне тихой улицы, рядом с арендованным, как я полагаю, автомобилем, стоит незнакомый мужчина, все его внимание поглощено экраном и пультом в руках. Нас разделяет мой внедорожник, припаркованный недалеко от входа в дом Харпер.

Я наблюдаю за мужчиной, взвешивая варианты, как вдруг со стороны дома раздается карканье. Подняв глаза, я вижу ворона на ветвях дерева, склонившегося над каменной стеной; он смотрит на меня. Отлично. Не хватало только, чтобы эта пернатая тварь начала орать «хорошая птица-убийца» оператору дрона, который явно заявился сюда по приказу Сэма в поисках всего того, что свяжет Артура Ланкастера и Убийцу с пером. И эти поиски все больше подвергают Харпер опасности.

Сглатываю подступающую злость, что комом застревает в горле, перехожу дорогу, засовываю руки в карманы, чтобы не вырвать устройство из его рук и не вбить ему, черт возьми, в глотку.

– Привет, чувак, – говорю я, намеренно растягивая слова и делая свой южный говор более вязким и сладким. Незнакомец отвечает мне короткой ухмылкой. И кивает, давая понять, что я ему неинтересен. – Домик-то знатный.

Он усмехается.

– Да, наверное.

– Он продается, что ли? Кадры для риелтора снимаешь?

– Нет. – Его губы плотно сжимаются – явный знак, что мне пора валить.

Дрон жужжит вдалеке, вызывая только раздражение. Один лишь звук подогревает ярость, текущую по моим жилам.

– Ладно... клево... Ну, если тебе нравятся исторические здания, поснимай старый викторианский гостевой дом на Ортолан-Драйв. Один старик в кофейне рассказал, что там лет тридцать назад останавливался какой-то известный серийный убийца. С ножом? С ружьем? Убийца...

– С пером! – восклицает парень, и его глаза заинтересованно загораются, наконец-то задерживаясь на мне дольше, чем на две секунды.

– Да, точно. С пером. Старик сказал, что тот тип жил там, а потом убил девчонку и исчез. Еще и вел себя очень странно. Там какая-то дурацкая история с оладушками приключилась, – вру я и пожимаю плечами, хватая браслет в кармане, чтобы металлические звенья больно впились в ладонь. – В общем, удачи с... ну, со съемками.

Коротко кивнув, я иду дальше. Я ни хрена не знаю про этот дом на Ортолан-Драйв, только то, что он старый и на другом конце города. Далеко от Харпер.

Мне требуется вся моя выдержка, чтобы не поднять голову, не обернуться – и не вцепиться этому типу в глотку голыми руками. Дойдя до конца квартала, позволяю себе бросить взгляд через плечо. Уголок губ приподнимается в мрачной ухмылке, когда я вижу, что дрон вылетает из-за дома Харпер. Кажется, сработало.

Скрывшись из виду, я ныряю за широкий ствол вяза и прячусь там, пока не слышу, как заводится двигатель и как машина проезжает мимо. Убедившись, что меня не видно, я возвращаюсь к своему автомобилю, завожу его, сжимая руль так сильно, что пальцы болят. Чем ближе Сэм подбирается к Артуру, тем больше опасностей грозит Харпер. Если она покрывает старика, – а, похоже, так оно и есть, учитывая, что она заставила меня по ночам выкапывать тела, – то сама скоро окажется в ловушке, это лишь вопрос времени.

В один момент мне хочется ее убить, в другой – поцеловать, но я не могу допустить ни того ни другого.

Яростно рыча, я бью кулаком по рулю. Это не так весело, как размозжить Сэму скулы, но сойдет. Глубоко вдохнув, я до предела наполняю легкие воздухом, а затем съезжаю с обочины и направляюсь к выезду из города.

Десять минут спустя я паркуюсь у того места, куда, как мне казалось, никогда не явлюсь добровольно. Особенно ради Харпер Старлинг.

В последний раз смотрю на себя в зеркало. Глаза немного красные, с темными кругами. Волосы слегка растрепаны. Мне не помешали бы кофеин и душ, но и так ничего. Это безумная, безрассудная идея. Не в моем стиле. Но мне нужно помешать Сэму. Пусть это будет официально. Пусть он потратит время и дважды подумает, прежде чем совать нос в личную жизнь Харпер.

Я репетирую свою самую невинную улыбку из серии «я добропорядочный гражданин и абсолютно точно не убийца» и, выйдя из машины, направляюсь ко входу в полицейский участок Гиблого Мыса.

Мужчина лет сорока с небольшим поднимает на меня взгляд из-за стойки администрации и поправляет очки в черной оправе.

– Могу вам чем-то помочь?

– Возможно, – говорю я, одаривая его улыбкой, в которой, я надеюсь, есть нужная смесь озабоченности и готовности сделать доброе дело. – Я видел кое-что подозрительное и подумал, что лучше сообщить вам.

– Хорошо. – Мужчина щелкает мышкой и открывает что-то на компьютере, бросив на меня скучающий, безразличный взгляд. – Как вас зовут?

– Том, я уже освободился, – вставляет другой мужчина.

Он неспешно выходит из помещения за стойкой, его кабинет скрывается за белыми пластиковыми шторами. Это высокий человек, еще более внушительный в полном обмундировании, ему, вероятно, под пятьдесят, хотя точный возраст определить сложно. Волосы и коротко стриженная щетина седые, лишь несколько темных прядей сохранили прежний оттенок, но мужчина явно занимается спортом – мускулы на руках и ногах угадываются даже через форменную одежду. Он улыбается мне, его глаза безжизненно-голубого цвета, оттенок которого зависит от окружающей обстановки.

– Проходи, сынок. У меня есть минутка.

Я отвечаю ему улыбкой, миную стойку и вхожу в кабинет шерифа Йетса.

Шериф Йетс стоит у двери и жестом указывает на покрытые винилом стулья, приглашая меня присесть. Я благодарю его и без промедления сажусь, изо всех сил стараясь оставаться в роли озабоченного ответственного гражданина-не-убийцы, сцепляю пальцы и выпрямляю спину. Он закрывает дверь и садится по другую сторону стола с долгим, довольным вздохом. Кабинет украшен фотографиями, на которых, должно быть, его жена и две дочери, снимки с рыбалки и охоты перемежаются с изображениями счастливой семьи. Йетс и рыба. Йетс и мертвый олень. Йетс и идеальная жизнь в маленьком городке.

Свет льется сквозь жалюзи позади него, и от этого у меня в висках начинает пульсировать боль, которую я изо всех сил стараюсь игнорировать.

– Рад, что ты заглянул, – говорит Йетс, от улыбки в уголках глаз появляются морщины. Однако эта привычная доброжелательность, отпечатавшаяся на его лице за долгие годы, меня ничуть не успокаивает. – С удовольствием отдохну от размышлений о Гиблом фестивале. Кажется, я уже раз шестьдесят просмотрел все планы вместе с городским советом.

– Рад, что могу быть полезен, – отвечаю я, почтительно кивая. – Уверен, оно того стоит. Я слышал, это весьма значимое событие.

– Так и есть. Пока еще не все организовано, но иначе и быть не может в сезон отпусков. – Йетс складывает руки на столе и откидывается на спинку кресла, он изучает меня, и его улыбка становится чуть более серьезной. – Так чем могу помочь?

– Меня зовут Нолан, – говорю я.

– Нолан. Я правильно услышал – ты сказал Тому, что видел нечто подозрительное? Почему бы не поделиться со мной?

Я прочищаю горло и надеюсь, что Йетс возьмет ручку и бумагу или включит компьютер, но он не делает ни того ни другого. Он лишь приподнимает брови и ободряюще кивает.

– Ну, возможно, это ерунда, но есть один мужчина, который остановился в той же гостинице, что и я, «У мыса». Он снимает документальный фильм, что-то о детективах-любителях, которые ведут собственные расследования. «Следопыты» вроде.

– Ах да! – восклицает Йетс, и уголок его губ приподнимается в усмешке. – Знаю таких ребят. Они здесь время от времени появляются.

– Да, ну так вот, он кажется немного... одержимым. По-моему, он нарушает закон. – Я резко поворачиваю голову, словно оглядывая город, чтобы придать своему лицу выражение искренней озабоченности. Для этого приходится подавить ярость, что все еще кипит в груди, когда в мыслях всплывает оператор дрона. – Прошлой ночью я видел, как он гулял возле реки Баллантайн, а там ведь стоят таблички «Посторонним вход воспрещен».

– У реки Баллантайн?

– Именно так, сэр.

– А у тебя есть разрешение на рыбалку?

– Эм-м... – Мой мозг, кажется, переворачивается, пытаясь понять, о чем он спрашивает. Я ведь так и не выпил кофе. – Сэр, я не рыбачил.

Йетс наклоняет голову, как любопытная собака.

– А зачем еще ты оказался у реки? Ты же не охотился? Сейчас это запрещено.

– Нет, сэр. – Голос в голове подсказывает, что я все же охочусь. На людей. – Точно нет.

– Уверен? Если честно признаешься, я просто вынесу предупреждение. Заместитель Коллинз – веган, и он очень серьезно относится к браконьерству. Если он прознает об этом...

– Клянусь, сэр. Я не охотился у реки, – говорю я, пытаясь найти выход из водоворота, в котором, кажется, тону.

Йетс заметно расслабляется после моих слов, его плечи опускаются, взгляд снова становится мягким.

– Этот парень, Сэм... Не знаю, что он там делал, но он разгуливал по частной территории. И совсем недавно я видел, как его дрон летал над большим поместьем на холме, старым викторианским зданием. Там в домике живет девушка, и ее очень расстроило такое поведение.

Выражение лица Йетса становится мрачным. Безжизненным. Он слегка наклоняется к столу, его глаза под нахмуренными бровями прикованы ко мне, неподвижные и потемневшие.

– Дрон летал над поместьем Ланкастеров?

Я коротко киваю.

– Да, сэр.

– Но управлял им не ты?

Кровь отливает от конечностей, оставляя лишь кристаллы льда. Сердце тревожно бьется о ребра.

– Сэр...

– Просто недавно ты управлял дроном Портера, шесть дней назад, верно? В тот день, когда в последний раз видели Джейка Хорнелла.

Горький привкус страха обволакивает язык, во рту пересыхает. Фамилию Сэма я ему не называл.

Я никогда не лезу на рожон. Предпочитаю оставаться в тени. Умею очаровывать людей, когда нужно, направлять их, как фигуры на шахматной доске, расставлять именно так, как требуется мне. Но я не неуязвим. Не в моих правилах входить в полицейский участок с видом хозяина положения.

А я только что это сделал. И подтолкнуло меня не просто навязчивое желание защитить Харпер, – теперь я, возможно, подставил не только себя, но и ее. Ведь она есть на тех кадрах с дрона, которые снял я. Она могла быть одной из последних, кто видел Джейка Хорнелла живым. Части его тела лежат в ее проклятом саду. А остальное захоронено вдоль реки Баллантайн, на земле Артура, недалеко от того места, где мы каждую ночь выкапываем его жертв. В могиле, которую выкопал я. В той, что готовил для Харпер.

Эти мысли проносятся в сознании за секунды, пока другая часть мозга переключается в режим выживания.

– Я управлял дроном под его руководством несколько дней назад, да. Но только один раз. Сэм вел себя... немного странно – хотел, чтобы я заснял определенные вещи. И конкретных людей. Просил настойчиво. Подумалось, что это неправильно. Ощущалось... некомфортно. – Я качаю головой и пожимаю плечами, маскируя полуправду небрежностью. – В общем, наверное, его оператор дрона уже приехал.

– Так это не ты запускал дрон над поместьем Ланкастеров?

– Нет.

– А что ты там делал?

– Просто проходил мимо.

– Просто проходил мимо, – повторяет он.

Шериф стучит длинным указательным пальцем по столу, на губах застывает тень улыбки. До глаз она не доходит.

– Послушай... – наконец говорит он, откидываясь на спинку кресла с глубоким вздохом. – Гиблый Мыс – маленький городок с необычной историей. Такие парни, как Портер, появляются тут раз в несколько лет в поисках чего-то, что, как им кажется, они здесь обнаружат. Какой-то истины, стоящей за городскими легендами, возможно. Но они ничего не находят, потому что здесь нет никаких старых мрачных секретов. У каждого маленького городка есть темное прошлое, если копнуть достаточно глубоко. И Гиблый Мыс не исключение. Это не значит, что убийца подстерегает за каждым углом. И чаще всего их вмешательство портит жизнь таким, как заместитель Коллинз, и мне, когда есть настоящая работа. Например, нам нужно выяснить, что, черт возьми, случилось с Джейком. Вполне возможно, он просто сбежал из города, если учитывать все обстоятельства.

Он стучит по папке из крафтовой бумаги на столе, которая, наверное, имеет отношение к Джейку. Но его прищуренные глаза не отрываются от моих.

– Могу ошибаться. Так ты ничего не знаешь о том, где может быть Хорнелл?

Я качаю головой, удерживая его взгляд и стараясь контролировать каждую мышцу.

– Нет, сэр.

Йетс хмыкает. Не знаю, хорошо это или плохо, но я просто жду, с бесстрастным и невинным выражением лица, не обращая внимания на пот, струящийся по позвоночнику.

– Что ж... – наконец говорит Йетс, откатывая кресло и поднимаясь на ноги. – Спасибо за бдительность. Попробуем разобраться.

Он протягивает руку, и я пожимаю ее, гадая, что он думает о том, почему ладонь у меня ледяная.

– Конечно, сэр. Рад помочь.

Кивнув и улыбнувшись, шериф Йетс отпускает мою руку, обходит стол и открывает дверь кабинета, затем отходит в сторону, чтобы я мог выйти. Как только переступаю порог, он кладет руку мне на плечо.

– О, и вот еще, сынок...

– Что такое?

– Если столкнешься с мистером Портером, передай ему, чтобы заскочил в участок. Я пытался получить у него запись с того дрона на случай, если на ней был мистер Хорнелл, но почему-то он не желает этого делать. Лучше сразу все выяснить, а выписывать ордер мне не слишком-то хочется. Это нам ни к чему во время сезона отпусков, особенно если учесть, что «Следопыты» слетятся сюда, если решат, будто я мешаю их предводителю.

– Конечно, сэр.

Шериф Йетс по-отечески хлопает меня по плечу и отпускает. Из участка я выскакиваю чуть ли не бегом. Мне требуется вся воля, чтобы не рвануть с парковки с визгом шин. И только сидя на краю кровати в гостиничном номере, я наконец чувствую, что могу перевести дыхание.

С первого дня моего приезда на Гиблый Мыс все идет наперекосяк. Тот образ будущего, с которым я сюда прибыл, прошел сквозь призму и разлетелся на осколки, став неузнаваемым по сравнению с тем простым бесцветным лучом, с которого все начиналось. Все изменилось в ту самую минуту, когда я встретил Харпер в кофейне. И теперь я словно разрушаю каждый пункт своих тщательных планов, отчаянно пытаясь стать ближе к ней, как бы сильно ни старался вернуться к прежней цели.

Что будет, если я перестану пытаться ее ненавидеть?

Мне требуется все больше сил, чтобы сохранять злость на Харпер. Я вижу, как яростно она предана Артуру. Как подвергает себя опасности, чтобы защитить его. Вижу, как сильно Харпер заботится о Гиблом Мысе, – по ее нежеланию уезжать, несмотря на угрозу моего присутствия, по ее стараниям сделать город красивее, хотя она, должно быть, измотана. Мне кажется, я даже вижу, как сильно она ко мне привязана. В ее долгих взглядах при свете фонаря. В вине, что застилает ее глаза. Чувствовал прошлой ночью, даже когда Харпер пыталась это скрыть. И она права – меня надо бояться. Как она и сказала, я угрожал ей. Запугивал. Следил. Со мной небезопасно. Я даже не позволял этой мысли укорениться во мне и постоянно боролся, чтобы подавить ее.

Так что же будет, если я просто... перестану бороться? Что она сделает, если я позволю себе заботиться о ней? По-настоящему заботиться?

Я смотрю на шкаф, где когда-то лежала сумка с оружием. Та самая, что Харпер украла после того, как я сунул голову в ее кормушку и попытался запугать. Когда пообещал, что неважно, где она спрячется или как далеко убежит, я все равно найду ее. И теперь даже эта клятва преломилась в призме времени.

Резко вздохнув, я поднимаюсь с кровати и иду в душ. Через пятнадцать минут выхожу из номера и направляюсь в хозяйственный магазин, чтобы снова купить все, что она выбросила в реку Баллантайн. Может, стоит даже прихватить что-нибудь еще. Вернувшись в номер, я пишу ей.

Я долго смотрю на экран. Ответ так и не приходит, даже когда последние оттенки индиго исчезают с неба.

Несмотря на молчание, я все же проезжаю мимо ее домика по дороге к реке, сбрасывая скорость у калитки в каменной стене. Свет в окнах не горит.

Паркуюсь на гравийке у реки, где машину не видно с дороги. С новой горелкой, фонарем и брезентом, засунутыми в немного влажный рюкзак, с новой лопатой за плечом, я направляюсь к валунам, с которых видно места захоронений жертв Артура. Я ставлю две кружки. Готовлю горячий шоколад. Но Харпер не приходит.

Уже почти половина двенадцатого, когда я наконец несу остатки горячего шоколада в котелке к реке, чтобы смыть жидкость. Закончив, поворачиваюсь к илистой пойме, и мой взгляд скользит по местности, все еще таящей секреты. Без Харпер я не пойму, где копать. Не узнаю, с чего начать поиски следующей жертвы Артура.

Но я приехал не за этим.

Я возвращаюсь к валуну, упаковываю свои вещи, затем иду вдоль берега и захожу в воду. Берег сужается и исчезает, а ноги скрывает течение. Спустя несколько минут я оказываюсь на небольшой илистой равнине. На той, что мне уже знакома. Карта ни к чему. Я знаю, где копать.

Лопата вонзается в землю.

При тусклом свете полумесяца я вскрываю могилу, что выкопал для Харпер Старлинг.

Идти без огней

Харпер

Прошло уже больше трех часов с тех пор, как часы пробили девять. Я так и не ответила на сообщение, и у меня было на то несколько веских причин.

Причина первая: я его ненавижу. Серьезно. И не собираюсь вестись на привлекательность этого придурка.

Причина вторая: как бы я ни пыталась найти доказательства обратного, Нолан Роудс тоже меня ненавидит. Он сам мне это сказал. Много раз. Он ненавидит меня, ненавидит, ненавидит!

Причина третья: он мне сейчас не нужен. Абсолютно.

И, самое главное, причина четвертая: Артур. Мне повезло, что я вовремя нашла его на кухонном полу. Хотя стараюсь не думать о том, что такое падение могло бы его убить, эта мысль все равно раз за разом возвращается и не желает отпускать.

Сейчас старик крепко спит, его не смущает ни писк кардиомонитора, ни резкий запах чистящих средств, ни голоса медсестер и пациентов из-за занавески, что отделяет нас от остального пространства приемного отделения. На лбу у него белый марлевый бинт. Воротник больничной рубашки запачкан кровью, что уже успела подсохнуть.

Нахмурившись, я кусаю внутреннюю сторону нижней губы до боли. Иногда я не захожу в главный дом после ужина, чтобы в последний раз перед сном проверить, все ли в порядке с Артуром. И в этот раз могла бы не зайти. Или зайти, но предположить, что он уже в своей спальне, и не заглянуть на кухню. Он мог провести всю ночь на безжалостно холодном каменном полу. Совершенно один. Он мог...

Я трясу головой, стараясь не думать о самом страшном.

Нолан мне не нужен. Мне не одиноко. Я не боюсь. И справлюсь сама.

Я по нему не скучаю.

Со стоном откидываю голову назад и опираюсь на стену в надежде, что она поглотит меня и перенесет в другое, менее сложное измерение.

Иметь смертельного врага оказалось гораздо сложнее, чем я предполагала. Потому что нельзя желать его присутствия. Нельзя по нему скучать. Совсем. Но, кажется, я все же скучаю.

Ноющая боль вспыхивает между ног, когда я пытаюсь устроиться поудобнее на виниловом сиденье, – назойливое напоминание о ночи с Ноланом. Не стоит об этом думать. Но каждый раз, закрывая глаза, я слышу слова, что он шептал мне на ухо. И чувствую прикосновения его шершавых ладоней. Воздух тоже пахнет им – бергамотом и пряностями. Дело ведь не только в сексе. Дело в той связи, что возникла из-за него. Такое чувство, будто Нолан приоткрыл меня ровно настолько, чтобы свет увидел крупицу моей души. Я очень долго пряталась, а теперь смогла хоть немного стать заметной. Всего на мгновение.

Но он ненавидит меня. Мне так кажется.

Телефон в руке вибрирует, и ровно на один удар сердца я думаю, что это Нолан. Однако пишет не он. Приходит сообщение от Лукаса, и я пытаюсь скрыть разочарование, от которого больно сжалось сердце.

Усмехнувшись, убираю телефон в карман, как раз в этот момент занавеска отодвигается в сторону и входит врач с медсестрой. Она явно беременна, ее униформа растянута на большом животе. С улыбкой, которая искусно балансирует на грани ободряющей и вежливой, доктор кивает мне в знак приветствия, пока медсестра принимается менять Артуру капельницу.

– Я доктор Рид, – говорит она с ямайским акцентом. Я узнаю и ее, и медсестру – они из нашего городка, хотя лично мы не знакомы. – Вы Харпер? Внучка Артура?

– Ох... Нет, то есть да, я Харпер, но мы не родственники. Просто друзья. Я понимаю, вам, наверное, нужно передать медицинскую информацию его внуку. Он уехал на встречу, но я могу ему позвонить, если вы хотите поговорить с ним напрямую.

Она постукивает по своему планшету.

– Нет, все в порядке. Артур внес вас в список доверенных лиц с доступом к медицинской карте. – Я бросаю взгляд на кровать Артура. Он все еще спит, не подозревая, как сильно забилось мое сердце. – Признаков инсульта или внутреннего кровоизлияния мы не обнаружили. У него, конечно, есть ссадины и синяки, но ничего не сломано. Однако анализ крови показал дефицит витамина B12. Он не был особенно раздражительным в последнее время?

– Это же Артур Ланкастер. Он всегда в плохом настроении.

Доктор Рид изо всех сил пытается подавить улыбку, и ее слабые следы исчезают так же быстро, как и появляются.

– А он не жаловался на покалывание или онемение в конечностях? – спрашивает она, и я качаю головой. – Проблемы с координацией и равновесием?

– Вчера он разбил свой гольф-кар.

Доктор задумчиво хмыкает и что-то помечает в планшете.

– Не усугубились ли в последнее время симптомы болезни Альцгеймера?

Я кусаю нижнюю губу и чувствую во рту вкус крови. Как же мне стыдно! Я ведь могла пропустить целый ряд симптомов, указывающих на другую проблему со здоровьем, которую можно было бы решить.

– Трудно сказать. Он стал чаще терять вещи. Иногда проявляется паранойя – Артур думает, что кто-то пробирается в дом и ворует. Но такое происходит уже довольно давно.

Доктор кивает, вежливо улыбаясь мне.

– Все понятно. Мы подержим его в больнице несколько дней, чтобы поднять уровень B12 и понаблюдать за другими симптомами. Его переведут в отделение для пожилых, там ему будет гораздо комфортнее. Как только мы стабилизируем состояние...

Слова доктора тонут во внезапном шуме за занавеской – металлическом грохоте, невнятных криках и возбужденных голосах. Я встревоженно смотрю на доктора и медсестру, а через секунду мы все выбегаем в коридор.

Огромный, как мамонт, мужчина дерется с врачом в палате напротив, стальная тележка валяется на полу у занавески, а металлические инструменты разбросаны по полу. В его рыжей неряшливой бороде видны кусочки засохшей рвоты, она же пятнами покрывает белую рубашку. Над бровью зияет открытая дыра; из нити, вшитой в плоть, свисает хирургическая игла. Врач, который пытался зашить рану, поднимает руки в успокаивающем жесте, и я вижу, как он нервничает, будучи зажатым между этим гигантом и медицинским оборудованием.

– Мистер Макмиллан...

– Да что с вами не так?! – пьяно растягивая слова, ревет мужчина. Двое санитаров, доктор и медсестра, занимавшиеся Артуром, подходят ближе, обступают его и бесконечно повторяют: «Успокойтесь, сэр».

– Пожалуйста, присядьте, чтобы доктор Аспен мог наложить швы, – говорит доктор Рид со спокойной уверенностью. В ответ, несмотря на вежливую просьбу, она получает лишь поток пьяной брани. – Сэр, если вы не успокоитесь, нам придется вызвать полицию.

– Перестаньте мне приказывать! – орет он и делает рывок вперед, спотыкается о тележку, падает и сбивает с ног беременную медсестру. Та тяжело приземляется на пол и мучительно стонет.

Оба доктора тут же бросаются к ней, пока санитары удерживают пьяного дебошира. Секунду спустя вбегает полицейский, врачи помогают медсестре подняться, ее глаза блестят от непролитых слез, а рука до сих пор пытается прикрыть живот.

Мое пустое сердце наполняется яростью. Руки сами сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони, оставляя красные полумесяцы. Обернувшись к Артуру, я замечаю, что он не спит. Старик глядит на меня в ответ мрачно и решительно.

Я поворачиваюсь обратно к мужчине, которого офицер прижимает коленом к полу. Детали комнаты словно обретают резкость, пока на этого незнакомого мне человека надевают наручники и поднимают на ноги. Не знаю, удается ли ему разглядеть меня, – наши взгляды встречаются, когда я выхожу в коридор. Зато я прекрасно вижу его.

Когда доктор Рид возвращается, она задерживается только на пару минут, – лишь чтобы узнать, нет ли у меня вопросов. И после ее ухода я переключаю все свое внимание на Артура. Я наливаю воду в бумажный стаканчик и пою старика, затем отключаю телефон от зарядки и кладу ему под руку. Поворачиваясь к стене, он говорит, что никакая помощь ему не нужна, но я все равно поправляю подушки так, чтобы ему было удобно. Артур уверяет, что мне лучше уйти. Я знаю, он хочет отдохнуть, поэтому не задерживаюсь надолго, хотя и чувствую, что должна сделать хоть что-то, чтобы ему стало легче. Когда я целую Артура в щеку, он делает вид, что ему не нравится, хотя при этом похлопывает меня по руке. Потом наконец ухожу, дав обещание вернуться как можно скорее.

До дома добираюсь почти в два часа ночи, а засыпаю и того позже. Однако в шесть я уже на ногах, выспавшаяся и готовая к новому дню, полному дел. Я варю кофе. Кормлю Морфея. Проверяю сад на предмет новых подарочков в виде частей тела от моего то ли врага, то ли друга Нолана. Ничего нет. Я хмурюсь, оглядываясь на кормушку для птиц, хотя не понимаю, почему должна чувствовать поднимающееся внутри разочарование от отсутствия отрубленной головы. Затем иду в главный дом и отмываю кровь с мраморной плитки на кухне, оставшуюся после падения Артура.

Покончив с этими обыденными делами, я приступаю к осуществлению планов, которые не давали мне заснуть.

Я поддеваю шатающуюся половицу в гостевой комнате, под которой спрятала несколько напоминаний о своей старой жизни, когда только прибыла на Гиблый Мыс.

Это огромный риск.

Сэма интересовала моя истинная личность и загадочное исчезновение четыре года назад, возможно, не меньше, чем сейчас его интересует история Убийцы с пером. Даже до того, как я добралась до Мэриленда, я пыталась сбежать, но тут вмешалась судьба, подарившая мне Харпер Старлинг. Однако я была осторожна и делала все возможное, чтобы не оставлять следов. Хотя мне до сих пор неизвестно, догадался ли Сэм, что я – это я, но он уже установил слежку за местом, где я живу. Вполне вероятно, что он может и узнать меня, несмотря на крашеные волосы и краденое имя.

Быть может, мне выпал единственный в жизни шанс опровергнуть слух о том, что Артур – это Убийца с пером, и раз и навсегда отвадить Сэма от старика. И, чтобы избавиться от этого ужасного чувства беспомощности в больнице, будет здорово взять все в свои руки и совершить что-то полезное, что-то, что поможет сдержать обещания. Сделав глубокий вдох, я собираюсь с духом и наконец решаюсь.

Я выбираю из тайника несколько безделушек, которые могут заинтересовать Сэма, но не станут неопровержимым доказательством того, что я и правда обосновалась на Гиблом Мысе. Держатель для благовоний в форме полумесяца. Он стоял на дровяной печке в фургоне, где мы с Адамом жили. Складной японский ножик. В парочке наших видео, где мы объясняли подписчикам, как обустраивать лагерь, я держу этот ножик. Мы с Адамом тогда проехали через всю страну. Сэм Портер, будучи человеком, внимательным к деталям, с легкостью узнает необычный изгиб кончика лезвия. Свитер Адама с эмблемой Техасского технологического. Я таскала его так часто, что в конце концов ему пришлось отдать свитер мне. Прижавшись носом к ткани, я вдыхаю запах. Пахнет уже не нами. Тяжело сглотнув, провожу пальцами по вышитым буквам. Пару лет не видела этих вещей, и в их присутствии в доме есть что-то успокаивающее. Однако я больше не чувствую к ним былой привязанности. Возможно, я не готова расстаться с некоторыми более личными реликвиями, что храню в этой дыре под полом, но, возвращая половицу на место, я размышляю, что, наверное, могу отпустить некоторые из них.

Положив нож, свитер и держатель для благовоний в сумку вместе с еще парочкой вещей, я направляюсь в гараж рядом с домом Артура, чтобы взять его старенький «Ягуар» и доехать до заброшенной фермы у Кларк-Роуд, в двадцати минутах езды от города. Даже не знаю, чья это земля. Знаю лишь, что не Артура, а больше ничто не имеет значения.

Не сразу мне удается убедить себя, уставившуюся на прогнившую крышу и исписанные граффити стены, пойти по тропинке, ведущей через заросший сорняками газон. С каждым шагом я все ярче вспоминаю тех стервятников на дереве и все сильнее хочу вернуться к машине. Ладони потеют. Сердце бешено стучит в ушах. «Это мой шанс защитить Артура», – повторяю про себя снова и снова, переступая порог, где на ржавых петлях висит выцветшая белая дверь. Это не тот дом. По гнилой лестнице я поднимаюсь на второй этаж. Здесь пахнет не так. И выглядит все не так. Здесь даже нет подвала.

Найдя шатающуюся половицу в спальне на втором этаже, долблю по ней каблуком, пока та не разламывается. Сердце все еще бешено стучит; я делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться, и, мысленно попрощавшись, засовываю свои вещи под обломки расколотой древесины.

Быстро сфотографировав тайник, выхожу на улицу, напоследок окидываю взглядом дом, а затем возвращаюсь в город.

Оставляю машину в нескольких кварталах от «У мыса», чтобы никто не увидел приметный автомобиль Артура, после чего направляюсь к своему наблюдательному пункту на холме, в укромное место среди камней, где впервые следила за Ноланом, когда он выходил из гостиницы на пробежку. Сейчас его машины нет на парковке, и я стараюсь не думать о том, куда он мог запропаститься.

– Совершенно неважно, чем занят этот придурок, – шепчу я себе, пока захожу под вымышленным именем на форум «Следопытов».

Я осматриваю машину Сэма. Взгляд скользит к пустому месту рядом, тому, что, кажется, предпочитает Нолан. Внутри вспыхивает жар, и та самая ноющая боль внизу живота разгорается снова. Интересно, что бы случилось, проберись я в номер Нолана и подожди его там в одном только нижнем белье? Он бы развернулся и ушел? Или прижал бы меня к кровати и трахнул так сильно, что потемнело бы в глазах? А что, если я захватила бы с собой вибратор? Что, если...

– О господи, да возьми же себя в руки, дура! Хватит думать своим никому не нужным причинным местом, думай мозгами!

Тряхнув головой, я пытаюсь вновь сосредоточиться на телефоне в руках и набираю короткое сообщение Сэму. Указываю адрес фермы на Кларк-Роуд и пишу, что нашла эти вещи, когда обследовала заброшенное здание. Отправив фотографии, я выжидаю.

Ответ приходит уже через несколько мгновений. Сначала Сэм кажется немного настороженным, но даже через короткие сообщения я вижу его заинтересованность. Меньше чем через десять минут Сэм и его оператор дрона грузят вещи в арендованную машину и покидают «У мыса».

По моим губам расползается темная улыбка, пока я бегу к машине Артура, а затем отправляюсь к следующей точке своего маршрута.

Кто-то мог бы подумать, что предстоящая часть плана – самая сложная.

На самом деле это не так уж и трудно. Шериф Йетс никогда не держит людей под арестом дольше необходимого, поэтому вполне вероятно, что очаровательный мистер Макмиллан уже на свободе. А такой парень, как он, не стал бы селиться в «У мыса» или в уютном гостевом домике, так что, скорее всего, он остановился в сомнительном мотеле «Львиная голова» неподалеку от шоссе, ведущего в город. Либо он отсыпается с похмелья, либо уже в баре «Таверна Гаса», что в двух шагах от мотеля, и будет пить, пока не отключится.

Сначала я подъезжаю к мусорным контейнерам за пиццерией «Майло» и забираю оттуда выброшенную коробку, а затем еду в «Львиную голову» – сейчас ведь разгар дня, вряд ли он пойдет в бар в такое время.

Припарковавшись так, чтобы меня не было видно из окон, я достаю телефон и нахожу в контактах номер администрации.

– «Львиная голова», чем могу помочь? – отвечает мужской голос после второго гудка. По тембру ясно, что это тот самый парень, который начал работать у них в прошлом сезоне, и порочная ухмылка, застывшая на моем лице с момента отъезда от гостиницы, становится еще шире. Он тихоня, немного застенчивый. Просто работает, чтобы платить за квартиру. И ему плевать на такие вещи, как правила или конфиденциальность.

– Здравствуйте, это курьер из пиццерии «Майло», – произношу я безразличным тоном. – Тут один тип по фамилии Макмиллан заказал доставку в «Львиную голову», но почерк у Майло – так себе, и я не могу разобрать номер комнаты. А телефон никто не берет. Не подскажете, в какой номер идти, а то Майло мне сейчас задницу надерет за опоздание?

– Ага, секунду, – говорит парень, и мою улыбку, должно быть, видно из космоса. Я тянусь на заднее сиденье, хватаю пустую коробку из-под пиццы и пару специально приготовленных приспособлений из своей сумки, пока в трубке слышен стук по клавиатуре. – Номер триста двадцать.

– Огромное спасибо! Вы меня просто спасли.

– Без проблем.

Я сбрасываю звонок и выхожу из машины с коробкой из-под пиццы. В крови бушует адреналин. Обходя кусты, обрамляющие парковку «Львиной головы», твержу себе, что я всего лишь доставщик пиццы. Перед номерами мотеля стоит несколько машин, но все шторы задернуты. Кругом никого.

Мое внимание приковано к двери номера триста двадцать.

Я там, где и должна быть. Просто делаю свою работу. Забавно, как легко можно обвести вокруг пальца любого, когда не просто лжешь, а живешь этой ложью. Если постараться и поверить в ложь, зачастую все остальные тоже поверят.

Сделав глубокий вдох, я стираю с губ улыбку, но менее зловещим мое лицо все равно не становится, и трижды стучу в дверь.

– Доставка пиццы! – выкрикиваю я бодрым голосом. В ответ из-за двери доносится недовольный стон. – Пепперони с двойным сыром для... Макмиллана?

По мере его приближения к двери череда ругательств и звуки шагов по плитке становятся все громче. Мое лицо вновь озаряется улыбкой, когда щелкает замок. Дверь распахивается, и Макмиллан смотрит на меня мутными глазами. Его запачканная футболка и семейные трусы едва прикрыты потертым серым халатом.

– Не заказывал я никакую гребаную пиццу...

Когда я приподнимаю коробку ровно настолько, чтобы Макмиллан увидел спрятанный под ней пистолет с глушителем, нацеленный прямо в живот, в воспаленных глазах мужчины вспыхивает удивление.

– Пройдемте-ка, мистер Макмиллан, – говорю я, с угрожающим щелчком снимая предохранитель. – И тогда, возможно, я не стану вас убивать.

Морская сажень

Нолан

Уже почти полдень. А я стою на улице возле дома Харпер, словно какой-то одержимый идиот.

Рукава темно-синей толстовки закатаны до локтей. Ей нравятся мои предплечья. Наверное. Она часто на них смотрит. Хотя, возможно, я брежу... Кажется, еще ей нравятся мои рабочие штаны, поэтому я в них.

– Это твоя униформа? – спросила она несколько ночей назад, указывая на брюки и ботинки.

– Униформы у нас нет, кроме жилетки и куртки, но... наверное, да.

Кожа до сих пор горит от ее взгляда, – она осмотрела меня чуть медленнее, чем положено заклятому врагу. Словно искала самое уязвимое место, чтобы воткнуть нож.

Харпер только хмыкнула, а потом вернулась к работе. Однако я все равно почувствовал, что в этом коротком взгляде было нечто особенное.

Я смахиваю с одежды несуществующую пыль. Может, ей понравится мой образ? Мне должно быть плевать, но, кажется, с каждой минутой я все больше переживаю. Это глупо. Лучше оставить ее в покое.

Раздраженно вздохнув, отворачиваюсь, будто мне и правда сейчас удастся убедить себя вернуться в гостиницу. Затем снова поворачиваюсь лицом к ее дому.

Вчера вечером она не ответила на сообщение, в котором я предлагал заехать за ней, и не пришла раскапывать жертв Артура. Поначалу я решил, что ей просто нужно немного времени, чтобы обдумать наш умопомрачительный секс прошлой ночью. Мне-то он и правда показался умопомрачительным. Лучший секс в моей жизни, и, уверен, наркотики тут ни при чем. С Харпер все произошло правильно. Естественно. Словно наши энергии сошлись, как два магнита, вставших на свои места. Однако, может быть, у нее другие впечатления, и это гложет меня. Харпер не ответила даже утром. Тогда я написал еще раз, – прошел уже час, а ответа так и нет.

С каждой минутой я волнуюсь все сильнее и сильнее. Обычно она не пропадает. На нее это не похоже. Плохо, если она избегает меня, хотя это понять можно, учитывая обстоятельства. Но что, если случилось что-то гораздо худшее? Что, если она заболела? Или кто-то напал на нее? Харпер ведет не самую честную жизнь. Что, если кто-то из прошлого пришел за ней? Что, если ей навредил Артур? Что, если она...

С силой остановив поток мыслей, я не даю им закрутиться в спираль самых темных страхов и шагаю к калитке, не останавливаясь, а затем стучу в дверь.

– Харпер! – Из дома не раздается ни звука. Я стучу снова и прижимаюсь ухом к двери. Все равно тишина. – Харпер!

Из задней части дома доносится нечто, похожее на приглушенный стон. Один удар сердца – и я уже шагаю по каменной дорожке, ведущей вдоль стены. Когда входная дверь открывается, я прячусь за угол и резко замираю, услышав свое имя.

– Нолан?.. – Харпер высовывает голову из-за двери и оглядывает улицу; наконец замечает меня. – Что ты здесь делаешь?

По венам разливается облегчение. А через секунду я уже чувствую себя глупо.

Потом начинаю что-то подозревать.

В глазах Харпер мелькает безумный огонек. Серебристые радужки кажутся заостренными. Она делает шаг назад, прячась в своем логове, словно дикое животное. Харпер будто вот-вот сорвется с места и убежит. И я бы отдал все, чтобы увидеть ее порочную ухмылку, когда она бросится прочь от меня, призывая догнать. Может, на ней те же короткие шортики для сна, что подчеркивают все изгибы ягодиц, и топ с глубоким вырезом, облегающий грудь... Внезапно нахлынувшая фантазия о том, как я побегу за ней, догоню и жестко трахну, мешает сосредоточиться.

Прочищаю горло, видимо, надеясь, что это как-то поможет избавиться от глупых мыслей, и подхожу к двери осторожно и медленно.

– Я был...

Что же мне сказать? Что я волновался за нее, словно псих какой-то, а потом решился пробраться на ее территорию, хотя уже неоднократно делал так раньше, – она просто об этом не знает? Черт, звучит ужасно.

– Я был у реки прошлой ночью. Пришел, хотя и не знал, где копать. Подумал, что стоит навестить тебя и убедиться, что ты придешь сегодня вечером. Нам нельзя отставать от графика.

– Да, приду, – говорит Харпер уверенно, – она не язвит и не закатывает глаза. И это беспокоит меня больше всего. Затем делает еще один шаг назад, будто прячась за дверью, – лишь ее лицо видно в узкой щели света.

А что, если она голая?

А что, если она голая и не одна?

Недавние фантазии испепеляются ревностью, что наполняет каждую клеточку тела.

Я изо всех сил пытаюсь убедить себя: то, что она скрывает, – не мое дело. И я забочусь о ее благополучии лишь потому, что это может потенциально повлиять на меня. Однако я ведь уже удостоверился, что все хорошо, поэтому должен вернуться в гостиницу и оставить Харпер, черт возьми, в покое.

– У тебя все в порядке? – выдавливаю я медленно и взвешенно.

– Ага. – Харпер энергично кивает. – Все просто отлично!

– Можно войти?

– Зачем?

– А почему нет?

– Потому что ты ненавидишь меня и хочешь убить?

– В точку. Но... не прямо сейчас.

– Верится с трудом.

Я упираюсь в дверной косяк ладонью, Харпер оценивает этот жест, а затем смотрит на меня с такой яростью, что я вот-вот загорюсь. Стоит мне немного надавить на дверь, как Харпер тоже упирается в дерево с той стороны.

– Ты странно себя ведешь, – замечаю я, на что девушка лишь фыркает и грустно усмехается.

– Это ты мне дверь дергаешь, как гребаный психопат-убийца, коим ты и являешься. У меня твой драгоценный альбомчик, не забывай. Если решил, что сможешь вот так средь бела дня забежать ко мне и убить, подумай еще раз.

– Да не собираюсь я причинять тебе вреда, – говорю я, мое сердце колотится о ребра, потом бьется где-то в глотке.

Ее глаза, обрамленные темной челкой, становятся все злее и злее. Кажется, я больше не хочу мстить, – эта идея постепенно покидает мой разум. Только Харпер в это не поверит. И убедить ее будет чертовски сложно. Даже невозможно. Она так сильно нуждается в моей помощи, что готова выкапывать тела со мной по ночам. Да, когда мы трахались, Харпер сказала, что доверяет мне, но это не совсем правда.

И в этот момент, когда я, незваный гость, стою на пороге ее дома и не могу пошевелиться под взглядом глаз цвета ртути, осознание обрушивается на меня с такой силой, что вышибает воздух из груди. Как бы сильно я ни жаждал возмездия за убийство Билли и травмы, которые будут преследовать меня вечно, это желание не давало мне забыть прошлое. Если бы я приехал на Гиблый Мыс, чтобы встретиться с Харпер и – звучит невероятно! – простить ее, жизнь могла бы сложиться совсем иначе. Однако я был так сосредоточен на плохом, что загубил наше счастливое будущее, не дав ему ни единого шанса. Я опускаю руку, и она безвольно повисает вдоль тела. В горле пересохло, и я с трудом сглатываю.

– Прости, Харпер, – говорю я. Она хмурит брови, и на лице появляется удивленное, но настороженное выражение. – Не стоило...

Из дома снова доносится стон. И на этот раз звук похож скорее на приглушенный крик о помощи.

Лицо Харпер приобретает тревожное выражение. Глаза расширяются, из приоткрытых пухлых губ вырывается воздух. Не сомневаюсь – я выгляжу точно так же. И на одно долгое мгновение время будто останавливается, и мы замираем.

Через секунду Харпер захлопывает дверь прямо перед моим носом, а я разворачиваюсь и бегу по тропинке, огибающей домик.

Когда я добегаю до угла, кухонная дверь распахивается, и девушка выбегает во двор.

– Харпер... – В полном шоке я несколько раз оглядываю ее от пальцев ног до макушки, пытаясь осмыслить то, что вижу. – Какого черта?

На Харпер садовые перчатки и комбинезон, на этот раз черный, и ее любимые кожаные рабочие ботинки, на которых надеты самодельные пластиковые бахилы, прикрепленные к щиколоткам изолентой. Волосы неряшливо собраны в хвост и перехвачены красным бантом, словно она собиралась исполнить песенно-танцевальный номер из мюзикла, только в левой руке у нее почему-то топор. Челка и выбившиеся пряди обрамляют ее раскрасневшееся лицо. Но мое внимание привлекает не это, а надетый на Харпер короткий топ. «Смастери труп» – гласит шрифт под старину на белой ткани, испещренной брызгами крови. И я на сто процентов уверен, что это не поддельная кровь из магазинчика Майи. Окончательно убеждаюсь в этом, когда еще один отчаянный крик о помощи доносится из-за садовой стены.

Она тревожно смотрит туда, откуда доносится звук. Я осторожно делаю шаг в сторону калитки. Краем глаза Харпер замечает движение и в следующее мгновение бросается бежать, а я несусь за ней. Когда она добирается до калитки, я уже совсем близко, и как только Харпер пытается выйти в сад, я хватаю ее рукой за талию и отрываю от земли.

– Так-так-так... – шепчу я, пока она пытается высвободиться. Ноздри заполняет сладкий аромат свежих трав и цитрусов. – Мне кажется, что ты опять затеяла что-то нехорошее.

– Да отпусти же меня! – рычит она.

Харпер пытается меня оцарапать, но на ней по-прежнему надеты перчатки, поэтому пустить в ход ногти не удается. Я снова слышу мольбы о помощи и неуклюже направляюсь на звуки, которые звучат все громче, прижав Харпер к боку, не давая ей коснуться земли. Отчаянные мужские всхлипы доносятся из-за угла – там расположены цветочные клумбы и измельчитель древесины.

– Думаю, для начала лучше проверить, что за весьма странный звук доносится с заднего двора, тебе так не кажется?

– В общем-то, нет.

– Кар! Кар! Кар! – кричит ворон с ветвей дуба.

Усмехнувшись, я касаюсь губами ее шеи и наслаждаюсь тем, как она дрожит и не может ничего сделать, – я крепко прижимаю ее к своим ребрам.

– Уверена? Похоже, твоя птичка прилетела за угощением. Он же не собирается сказать что-нибудь про птицу-убийцу, правда?

– Отпусти меня! – Харпер бьет меня обухом топора по голени. И делает это вовсе не нежно, но, полагаю, мне стоит найти утешение хотя бы в том, что она выбрала не острую сторону.

«Уже победа», – заявляет бессмысленно-оптимистичный внутренний голос, пока изо рта льются ругательства. Мне удается, прихрамывая, донести Харпер до угла каменной стены, где я ставлю ее на ноги, и зловещая картина наконец предстает передо мной во всей красе.

Огромный мужчина с жидкими рыжими волосами, прилипшими к потному лбу, лежит на животе, его лодыжки и запястья привязаны к металлическим кольям, вбитым в землю под острым углом, словно кто-то собрался ставить палатку. Он смотрит в нашу сторону, во рту – грязный кляп, завязанный на затылке. Его широченная спина покрыта мелкими кровоточащими ранками, кровь из которых струйками стекает на судорожно вздымающиеся ребра и просачивается в почву. В воздухе витает запах мочи и перегара. Неподалеку лежит садовый инструмент с длинной серебряной ручкой и валиком, усеянным окровавленными стальными шипами. Еще ближе стоит устрашающего вида устройство, похожее на газонокосилку, хотя, насколько я вижу, полые зубья спереди еще чистые.

Медленно моргнув, я поворачиваюсь к Харпер, – одна ее рука уперта в бок, а во второй угрожающе покачивается топор. Она с нетерпением ждет, когда я привыкну к ситуации.

– Это... что такое? – спрашиваю я, не отрывая глаз от Харпер, кивком указав на все происходящее.

– Аэратор для газона с шипами.

– Нет. Вот это.

– Аэратор для газона с полыми зубьями.

Я вздыхаю и провожу рукой по лицу, а в ее серебристых глазах вспыхивает лукавая искорка.

– Я про вот этого парня, – говорю я, указывая на человека, который бьется и хнычет на траве. – И про все это... вон там.

Харпер жестом указывает на свою футболку.

– Мастерю труп, а на что еще похоже? Убиваю этого придурка.

Я смотрю на незнакомца, потом на Харпер, потом снова на парня. Ворон спускается на траву и обходит мужчину на почтительном расстоянии, словно предвкушая скорое пиршество. Когда я снова поворачиваюсь к Харпер, она стоит, закусив нижнюю губу и приподняв брови, – словно готовится отвечать на мои вопросы, чтобы поскорее с этим покончить.

– А зачем?.. – наконец спрашиваю я.

Она пожимает плечами, и топор раскачивается, будто маятник.

– Толкнуть беременную медсестру – это он здорово придумал. А до этого Макмиллан угрожал всему больничному персоналу. И вел себя как полный придурок. Не сомневаюсь, за свою жалкую жизнь он совершил кучу других дерьмовых поступков. – Она наклоняется, чтобы получше его разглядеть. – Я не права, придурок?

Парень мотает головой и что-то умоляюще мычит сквозь кляп.

– Да, конечно. Охотно верю.

Харпер выпрямляется, закатывает глаза, а затем смотрит на меня, абсолютно уверенная в правильности своих действий.

– Слушай, у меня нет времени копаться в его биографии. Однако, хоть я вообще не понимаю, почему ты волнуешься, если это тебя успокоит, клянусь, он законченный идиот, а его жизнь – пустая трата ограниченных ресурсов планеты. В земле от него будет гораздо больше пользы, – заявляет она, с силой вонзая обух топора в землю.

Мольбы и всхлипы парня становятся все более отчаянными. Он пытается что-то отрицать, его взгляд впивается в меня, умоляя о помощи. Увы, зря надеется. Я, конечно, переживаю из-за происходящего, но все мои тревоги касаются лишь Харпер. И ее благополучия.

Пока он все сильнее паникует, я смотрю только на девушку. Однако она в ответ не смотрит. Все внимание Харпер приковано к мужчине. На ее лице написана не только ненависть или гнев, или решимость. Девушка в ярости, и это особый ее вид. Я сам чувствовал нечто подобное. Так злиться можно лишь тогда, когда мир обнажает свою изнанку, а из-под нее проступает бездна горя, утрат и мук. Можно выкарабкаться оттуда, покрывшись шрамами. Можно скрыть самые глубокие и незаживающие раны, просто чтобы пережить очередной день. Можно выжить. Только вот это самое страшное. Потому что забыть такое нельзя. Ад всегда будет где-то рядом, слово монстр, что прячется в тени, готовый оторвать еще один кусок плоти.

И можно жить, боясь, что он укусит снова. А можно укусить в ответ.

Харпер Старлинг уже готова кусаться.

Ее ярость настолько сильна и неудержима, что ею будто пропитан воздух. Стиснув челюсти, Харпер бросает топор на траву и проходит мимо меня к аэратору с шипами. Она поднимает его и останавливается рядом с мужчиной.

– А ты знал, что та медсестра, которую ты толкнул, проходила лечение от бесплодия дольше, чем я живу на Гиблом Мысе? – рычит она, затем поднимает инструмент и бросает на его спину с тошнотворным звуком.

Шипы впиваются в плоть, и крик мужчины прорывается сквозь кляп. Но Харпер беспощадна. Она сжимает металлическую рукоятку и проводит валиком от основания его позвоночника до плеча, оставляя рваные раны, из которых ручьями сочится алая кровь.

– Семь лет. Семь бесконечных лет уколов, анализов и бог знает чего еще ей с мужем пришлось пережить, чтобы забеременеть. А ты чуть не отнял у них этого ребенка, кусок дерьма. – Ее голос звучит совершенно незнакомо. Под напором ярости Харпер с трудом удается говорить ровно, из ее глаз вот-вот брызнут слезы, и почему-то от этой слабости она лишь сильнее злится. – Ты просто еще один тупой турист, который думает, что может приехать в мой город и делать все, что ему вздумается. Главное – хорошо провести время, а остальное неважно, да? Так скажи мне, Макмиллан, теперь ты хорошо проводишь время?

Харпер поднимает инструмент и долго смотрит на мужчину, ее спина и плечи тяжело вздымаются от глубокого дыхания, словно она силой заставляет себя успокоиться. Я уже собираюсь подойти к Харпер, но в эту же секунду она проводит рукой по лицу, наклоняет голову то в одну, то в другую сторону, затем разворачивается и швыряет аэратор на землю. Сдувая со лба прядь влажных волос, она коротко улыбается и спокойно шагает ко мне, оставив искалеченного мужчину рыдать и трястись.

– Так... – говорит Харпер и наклоняется, чтобы поднять топор. Выпрямившись, девушка поправляет волосы окровавленной ладонью, ее пальцы слегка дрожат. Она гордо вздергивает подбородок. – Как видишь, у меня очень насыщенный день, но, уверяю тебя, вечером я приду к реке. А ты можешь бежать дальше по своим... делам, ради которых приехал на Гиблый Мыс.

Я открываю рот, чтобы что-то сказать, однако ни одно слово не приходит на ум. Понятия не имею, как мне расценивать эту ситуацию. Я оглядываю сложившуюся картину. Во-первых, Харпер выглядит чертовски очаровательно в своем коротком топе, едва прикрывающем грудь, и мешковатом комбинезоне, в ее глазах горит дикий огонь и непоколебимая решимость. Во-вторых, мужчина, лежащий так, будто он слишком достоверно воссоздает сцену средневековых пыток на ярмарке времен Ренессанса. В-третьих, ворон, который смело подпрыгивает достаточно близко, чтобы оторвать лоскут кожи с изуродованной спины мужчины, и тот издает мучительный вопль.

Боже правый.

Я знал, что Харпер может творить все что угодно, мы ведь вместе тела выкапываем, но точно ее недооценил. И хотя тот факт, что она не прочь немного помучить, а затем убить какого-то парня, должен был заставить меня снова возжелать мести, эффект получается обратным. Как же мне хочется схватить ее и прижать к себе. Так хочется уверить Харпер, что тьма, которую она взрастила в себе, будет в безопасности. Однако еще не время. Ее брови сдвинуты, она следит за каждым моим движением, за малейшими изменениями в мимике.

– Сэм запускал дрон над усадьбой. Он может тебя увидеть, – предупреждаю я, и мое сердце начинает биться чаще при одной мысли, что Портер затаился где-то поблизости.

– Он с оператором дрона сейчас в другом месте, – отвечает Харпер спокойно. – Я об этом позаботилась. Все в порядке.

Лежащий на земле мужчина затихает, и, хотя у меня на мгновение мелькает надежда, что он, возможно, умер от сердечного приступа, бедняга все равно дышит, отвернув от нас голову. Пользуясь тем, что парень на нас не смотрит, я подхожу почти вплотную к Харпер. Она не двигается, и я делаю еще один шаг, рискуя оказаться слишком близко.

– Что происходит? Зачем ты это делаешь?

– Ты пропустил мимо ушей ту часть, где я сказала, что он – пустая трата ресурсов? – Она изучает мое лицо с безжалостной пристрастностью, прищурив глаза. – Или ты опять баловался с искусственной кровью?

– Это слишком опасно, – говорю я, игнорируя ее шутку. – А тебе такое не нравится.

Она фыркает и поднимает руку, едва не задев меня, чтобы отмахнуться от этих слов.

– Ты хочешь убить меня и при этом помогаешь по ночам выкапывать тела. Так что прошу прощения, но я не согласна.

– Тут просчитанный риск, а это немного другое.

– На самом деле нет. Потому что у Артура будет железное алиби, и даже Сэм не сможет его опровергнуть. А этот идиот Макмиллан – отличный шанс наконец убедить Портера, что Артур – не Убийца с пером. – Я вопросительно смотрю на Харпер, и ее глаза внезапно застилают слезы. – Артур в больнице. Я пришла приготовить ужин и обнаружила старика на кухонном полу с разбитой головой. У него... не все в порядке. Поэтому я и пропустила прошлую ночь.

Черт. Черт! Надо было догадаться и найти Харпер. Я должен был поддержать ее. Артур ведь так много для нее значит. Это очевидно – ради старика она пойдет на любой риск. Впервые я почувствовал вину... даже не знаю, когда такое было в последний раз.

– Почему ты не позвонила мне? – спрашиваю я.

– А зачем?

– Я бы приехал.

– Зачем?

Она смотрит на меня так, будто вопрос вполне резонный. Будто она правда не понимает. А понимаю ли я сам? Возможно, какое-то время назад я осознал все, просто боялся себе в этом признаться. И сейчас меня будто ударяет молния, пронзая голову насквозь и уничтожая все сомнения.

Я влюбляюсь в Харпер Старлинг.

Нет. Этого не может быть.

Но так и есть.

Я с усилием сглатываю. Если Харпер и видит, насколько я ошеломлен, то не подает вида.

– Я бы помог, – коротко отвечаю я.

– Все и так в порядке. – Она снова отмахивается и качает головой, но на ее лице явно читается отпечаток тяжелой ночи, наполненной переживаниями. Усталость залегла в морщинках между бровей и темных кругах под глазами, губа Харпер распухла – девушка закусывала ее до крови.

Она ритмично сжимает и разжимает пальцы на рукоятке топора.

– Тебя беспокоит что-то еще, – заявляю я. – Может, то, что ты убиваешь какого-то случайного парня садовыми инструментами?

Харпер морщится, словно одна лишь мысль об этом отвратительна.

– Еще чего.

– Тогда в чем дело?

Она отводит взгляд, потому что больше не может на меня смотреть. Что-то давит на нее с такой силой, что сбросить это бремя не получается. Когда Харпер снова закусывает губу, я уже не могу устоять. Прижав большой палец к ее красной плоти, я высвобождаю ее, а затем веду пальцами по щеке.

– Поговори со мной.

Харпер поднимает на меня глаза, полные слез. Где-то в груди покрывается трещинами стена гнева, что я так долго возводил. И в этот зазор она проникает корнями, как сильное дерево, способное пробиться даже сквозь асфальт. И присутствие Харпер в этой расщелине лишь усиливается, когда она смахивает слезы. Они собираются на линии ресниц и не падают.

– Не хочу, – шепчет Харпер, протестуя, но я вижу в этом готовность сдаться. Она отступает, разрывая прикосновение, и я не думал, что это будет так больно. Я опускаю руку.

– Мы ведь и так уже разговариваем.

– Нет.

– А что же мы делаем?

– Мы... я не знаю... – Она вновь отводит взгляд. С каждой секундой борьба становится все сложнее. Слеза наконец прорывается сквозь ресницы, затем Харпер тихо добавляет: – Я теряю своего лучшего друга.

Ее губы дрожат, и она проводит по щеке краешком окровавленной перчатки.

– Я за ним не уследила и упустила симптомы. Теперь Артур в больнице, хотя этого можно было избежать. Я не справляюсь.

Она всхлипывает и опускает взгляд в землю. Может, тот груз, что несет Харпер, стал чуть легче после этого признания. Я бы протянул руку и прижал ее к себе, если бы мог. Позволил бы ей выплакаться у меня на груди.

– Не думаю, что люди, на чьи плечи ложится забота о другом человеке, получают какую-то инструкцию. Ты просто делаешь все, что в твоих силах, – говорю я вместо этого, и ее наполненные слезами глаза мгновенно устремляются на меня.

– Почему ты так добр ко мне? – спрашивает Харпер настороженно.

– Потому что... не хочу, чтобы ты расстраивалась.

Она прищуривается.

– Но ты пришел сюда, чтобы причинить мне максимум страданий.

– Возможно, так и было, – признаю я. – Однако теперь я здесь не поэтому.

– Ты это все специально, да? Чтобы вернуть альбом?

– Нет, я...

Раздается оглушительный рев. Меня швыряет на землю, воздух вырывается из легких, а слова застревают в горле. В плечо вгрызается острая боль – будто на меня рухнула каменная глыба и пригвоздила к земле. Через мгновение тяжесть исчезает, но оставляет после себя что-то, глубоко засевшее в мышце. Однако жгучая боль едва доходит до сознания, потому что страх уже захватил меня целиком, и весь он сосредоточен на Харпер.

Я поднимаю голову и вижу, как мужчина, пошатываясь, надвигается на нее, за ним волочатся оборванные веревки со стальными кольями. В его руках – аэратор с шипами, он размахивает им словно булавой, а Харпер отступает. Она все еще держит топор, но его оружие явно страшнее. И терять ему совершенно нечего.

Я хватаю одну из веревок, наматываю на кулак и дергаю.

Мужчина спотыкается, но не падает. Он оборачивается ко мне и замахивается аэратором. Я инстинктивно поднимаю руку, чтобы блокировать удар. Шипастый валик врезается в кожу, и сила этого удара отдается в локте резкой болью. Клянусь, я чувствую, как шипы проходят насквозь, прямо через титановые винты. Я издаю сдавленный хрип, но его заглушает куда более громкий звук. Звук решимости. Харпер.

– Отвали от него! – рычит она.

Топор Харпер рассекает воздух и с тошнотворным хлюпающим звуком вонзается мужчине в шею. Кровь брызгает мне в лицо.

Все замирает. Все стихает.

Его широко раскрытые голубые глаза прикованы к моим, пальцы тем временем разжимают рукоять аэратора. Оружие падает в траву, а сам он опускается на колени. Другая рука поднимается, чтобы коснуться топора, засевшего у основания шеи. Затем раздается клокочущий, булькающий звук, он плашмя падает вперед и затихает.

На мгновение мы оба застываем. Взгляд Харпер скользит по мне и останавливается на источнике боли, что пульсирует в плече. Она осторожно протягивает руку, но одергивает себя.

– Ты в порядке?

Тысячи образов того, что могло с ней случиться, проносятся в голове, пока я поднимаюсь.

– Нет. Вообще не в порядке, – говорю я, с трудом сдерживаясь от крика, и тянусь к плечу, чтобы выдернуть шип из своей плоти, после чего швыряю его к ногам Харпер. – Господи Иисусе!

Я провожу дрожащей рукой по волосам. Воздух с хрипом вырывается из груди. Так и хочется схватить ее за руки, смотреть в глаза и трясти, пока она не придет в себя. А потом – прижать к груди и не отпускать.

– Ты хоть понимаешь, что могло произойти?

По ее лицу пробегает судорога. А затем выражение становится ледяным. Смертоносным. Не успеваю я перевести дух и что-либо объяснить, как вся ее сдержанная ярость вырывается наружу.

– Ах, вот как, да? Так я и думала! Все сводится к твоему гребаному альбому. Вот в чем все дело, да? Включая ту ночь. Ты просто, черт возьми, играешь со мной. Если не можешь и мою кожу туда вклеить, то будешь искать всевозможные способы заставить меня страдать, пока не получишь его обратно. А потом терять уже нечего!

– Это вообще не так!

– Ты сам сказал, что ненавидишь меня. Два дня назад. Пока мы трахались, помнишь?

– А ты просила, чтобы я тебя трахал, как будто ненавижу...

– В этом вся разница. Ты на самом деле меня ненавидишь.

Я моргаю, на мгновение ошеломленный ее словами. Судя по промелькнувшему на лице Харпер потрясению, мгновенно подавленному, она сама не ожидала от себя такого.

– Это неправда.

– Я тебе не верю, Нолан.

– Что ж, выходит, мы не так уж и отличаемся? – Я рычу, надвигаясь на нее и глядя сверху вниз. – Ты ведь веришь лишь в то, во что сама хочешь верить, игнорируя все доказательства, которые у тебя прямо перед носом.

Она сокращает дистанцию, оставляя между нами лишь узкую полоску пространства.

– Именно так и поступил бы враг. Использовал бы слова противника против него самого. А уж «спасибо, что спас» от врага точно не дождешься!

На долю секунды ее взгляд скользит по моим губам. Харпер так близко, что при каждом прерывистом вздохе ее грудь касается моей. Мне хочется наброситься на нее, прижать эти полные губы к своим. Прижать всю ее. Но она с презрительным фырканьем отталкивает меня и, подойдя к мертвецу, ставит ногу на его затылок, высвобождая топор. Когда лезвие наконец поддается, она закидывает топор на плечо и, бросив на меня еще один острый взгляд, уходит.

– Всегда, черт возьми, пожалуйста! – кричит она, дойдя до калитки. Затем Харпер исчезает, не забыв показать мне средний палец. После того как захлопнулась дверь домика, в моем сознании еще долго горит образ: ленточка в ее хвосте прыгает, а с топора на рубашку капает кровь и оставляет алые брызги.

Я смотрю на тело на земле, и тут подлетает ворон, чтобы оценить предстоящий обед.

– Хорошая птица-убийца, – говорит он.

Но в моих ушах звучит лишь голос Харпер.

Буксир

Харпер

Я провожу ладонями по юбке почти викторианского кроя, хотя подол и заканчивается чуть ниже колен. Черно-белые полосы необычны и причудливы, идеально подходят для вечернего выхода в свет. Вместе с коротким черным топом, черными колготками и парой винтажных ботинок на невысоком каблуке из темно-красного бархата я выгляжу чертовски привлекательно. Затем я повязываю красную ленту вокруг хвоста. Еще лучше. Жаль, что Нолан видел меня только в грязной или испачканной кровью одежде.

Нет, не жаль. Это чертовски глупо.

Или нет?

Кажется, самой нелепой ошибкой было бы довериться – по-настоящему довериться, а не из-за сомнительного аргумента «твой альбом у меня, поэтому ты будешь делать все, что я захочу», – мужчине, который прямо заявил, что будет искать меня даже в самых глубоких безднах ада. Тому, кто приехал, чтобы убить. Из всех женщин на свете я не могу оказаться той, что перевернется на спину и скажет: «Забирай меня, красавчик-убийца».

После всего, что мне пришлось пережить... Черт возьми, нет.

Воздух наполняет легкие и так же медленно выходит. Я закрываю глаза, разминаю шею, где напряжение копилось бесконечно и вот-вот готово взорваться. Разум твердит, что я не могу этого сделать. Но сердце помнит боль в глазах Нолана, когда я сказала, что не верю, будто его может волновать что-то, кроме компромата, который Лукас спрятал по моей просьбе. Боль выглядела искренней.

Однако внешность бывает настолько обманчивой, что становится смертельно опасной.

Я отхожу от зеркала во весь рост и открываю верхний ящик комода. Под бельем лежит небольшая, ничем не примечательная шкатулка для украшений. Та, что я открываю нечасто. Не могла заставить себя спрятать ее под половицами или положить на импровизированное надгробие на семейном участке Ланкастеров. Но и смотреть на нее тоже почти невыносимо.

Я достаю часы и кладу их на ладонь.

Ремешка нет. Только разбитое стекло и поцарапанный циферблат с названием швейцарской марки. Легкая улыбка скользит по губам, когда я вспоминаю двадцать первый день рождения Адама. Мы пошли ужинать с его родителями. Они подарили ему эти роскошные часы. Адам ужасно обрадовался. Он всегда был жизнерадостным, щедрым на смех и добрые слова. Но в тот вечер он сиял так ярко, что озарял все вокруг. Это было за день до того, как мы отправились в путешествие, чтобы два года пожить в фургоне.

Моя улыбка гаснет.

– Давайте я вас отбуксирую. У меня есть гараж. Там и починим фургон, – голос Харви Мида эхом отзывается в памяти, оскверняя разум, как оскверняют чистую бумагу чернила.

Адам ответил ему той же сияющей улыбкой, что дарил всем окружающим.

– Это было бы просто замечательно, спасибо.

Я помню, как Мид улыбался Адаму в ответ, но та улыбка так и не достигла бездонной пустоты его глаз. Он ушел за своей машиной, а я прошептала Адаму:

– Ты уверен?

– Да, – сказал он, затем провел рукой по моим волосам и поцеловал в лоб. – Кажется, нормальный парень.

Я открываю глаза, и в сознании мелькает образ разлетающихся стервятников.

Смотрю на часы. Они выглядят так же, как и когда я выгребла их из пепла, оставшегося от дома Харви Мида. Так же, как когда я пыталась вернуть их родителям Адама. Миссис Каннингем обхватила мою руку своими ладонями и попросила оставить часы себе. Она ни разу не попыталась заставить меня чувствовать вину за то, что это я выжила в том аду, где ее сына разорвали на части. Но я все равно чувствовала.

Множество раз я жалела, что не я погибла там.

Горе ободрало меня, будто терка, срезая частичку за частичкой, пока от моей жизни не остались одни лоскутки. И каждый раз, когда я пыталась собрать их во что-то хоть отдаленно знакомое, они рассыпались. Мне пришлось отпустить ту женщину, которой я была раньше, и склеить свои изорванные кусочки с помощью греховных поступков, чтобы снова почувствовать себя хоть сколько-то цельной.

Не могу просто так от этого отказаться. Не могу силой вернуть ту сломанную женщину обратно. Не могу разрушить жизнь, что создала здесь, на Гиблом Мысе. Не могу и не позволю Нолану Роудсу отнять ее у меня.

Я убираю часы обратно в шкатулку, задерживаю на них взгляд на долгое мгновение, прежде чем закрыть ящик комода. Решаю идти в город пешком, отказавшись от поездки с Лукасом, – пусть проведет время с дедом наедине. Приятно просто идти, никуда не торопясь. В последнее время моя жизнь превратилась в порочный круг: садоводство, реставрация гоночного карта, создание поддельного трупа и, последние три ночи, с тех пор как я покончила с мистером Макмилланом, – работа по эксгумации давно похороненных жертв Артура почти в полной тишине вместе с Ноланом.

Прошлой ночью я набралась смелости извиниться за то, что чуть не стала причиной его гибели, а потом накричала на него. Хотя Нолан не отреагировал сколько-нибудь заметно, если, конечно, бездонный нечитаемый взгляд, полный ненависти, можно считать молчаливым принятием. По крайней мере, я попыталась. Наверное. Неплохо будет отдохнуть от Нолана хотя бы одну ночь. Уже пора собираться к реке, но я просто не могу пропустить одно из любимых ежегодных мероприятий Артура в первый же день после выписки из больницы.

Поэтому в этот теплый ясный вечер во время неспешной прогулки я впитываю детали моего городка. От замысловатой деревянной резьбы на остроконечных крышах до висячих корзин, за которыми я ухаживаю каждое лето. Гиблый Мыс наконец-то стал для меня местом, где я чувствую себя дома. Он заботится обо мне. А я забочусь о нем, как научил меня Артур.

Сегодня вечером начинается та пора года, когда мне нужно быть особенно бдительной. Официальное открытие сезона отпусков. И Гиблый фестиваль знаменует его начало.

У театра на Кленовой улице уже выстроилась очередь. Здесь смешались приезжие и горожане. Кто-то одет в костюмы, соответствующие сегодняшнему шоу. Другие, как я, – в нарядной, но не театральной одежде, не изображающей канделябры, чайники или крепких охотников позапрошлого века. Некоторые, в основном туристы, одеты совсем просто. Я прислушиваюсь к разговорам и наслаждаюсь атмосферой, пока мне, наконец, не вручают мой билет и я не прохожу внутрь. Затем я беру попкорн и газировку, нахожу место в центре седьмого ряда и ставлю сумочку на соседнее сиденье, чтобы занять его для Артура. Наконец устраиваюсь поудобнее и листаю программу, пока зал медленно заполняется.

– Ну и ну, – слева от меня раздается знакомый голос, прерывающий несколько мгновений блаженного спокойствия. Я на секунду закрываю глаза и медленно выдыхаю, но это ничуть не облегчает раздражение, которое, кажется, готово поглотить меня целиком. Ладно, возможно, еще я немного волнуюсь, но изо всех сил стараюсь этого не показывать. – Не ожидал увидеть тебя здесь.

Меня окутывает запах сандала и кедра, когда Нолан Роудс занимает место рядом. Глаза так и остаются закрытыми – я надеюсь, что тогда его раздражающая привлекательность меня не смутит.

– Не сомневаюсь.

– «Театр Гиблого Мыса представляет “Красавицу и Чудовище”». Знаковое совпадение, не находишь?

Приоткрыв один глаз, я с укором смотрю на Нолана. В ту же секунду, как наши взгляды встречаются, уголок его губ приподнимается в кривой ухмылке. Мне едва удается сдержать стон.

– Я ведь такой красавец. – Он с драматическим вздохом проводит рукой по волосам.

– А я чудовище, да?

– Ничего такого я не хотел сказать. – Его усмешка растворяется в уверенном взгляде, зеркалящем мой собственный. Кажется, проходит целая вечность, прежде чем он замечает бумажку у меня в руках.

– Что это? – спрашивает Нолан, изучая программу, морщинка залегает между его бровей.

– У тебя проблемы с пониманием прочитанного? Ты буквально только что зачитал мне название.

Нолан закатывает глаза и тянется за моим попкорном.

Я шлепаю его по руке.

– Купи свой.

– С названием я разобрался. Но не понимаю, почему к «Красавице и Чудовищу» прилагается предупреждение о содержании. Это же «Дисней».

– На Гиблом Мысе не может быть никакого «Диснея». Только прямая его противоположность. – Я хмурюсь, однако Нолан отвечает на мое раздражение все тем же уверенным взглядом. – Если тебе не нравится, то уходи.

Он едва заметно улыбается.

– Нет, спасибо, меня все устраивает.

Что-то мрачнеет в его лице, и это пробуждает жар глубоко в костях – в той пустоте, где когда-то была душа. В глазах Нолана нет ни искры света. Из зала будто исчез воздух. Голоса, смех, люди, рассаживающиеся по местам, даже звуки инструментов в оркестровой яме – все это уходит куда-то далеко. Остаются только Нолан и испепеляющий взгляд, будто этот псих готов вырвать мое сердце голыми руками, не будь у меня его драгоценного альбома. Будто он пойдет за мной в самую глухую тьму, если я попытаюсь исчезнуть.

И вот что странно – мне почти хочется убежать. Просто чтобы он погнался следом. Чтобы быть пойманной, связанной, вынужденной принять любую участь, что задумал хищник. Однако я настолько глубоко застряла в этом моменте, что не могу пошевелиться.

Застыв, я не замечаю, как Нолан крадет целую пригоршню попкорна.

Я моргаю, стараясь прогнать наваждение, и перекладываю ведерко на соседнее сиденье, подальше от Нолана. А когда снова смотрю на него, он кажется довольным – словно отлично знает, какое воздействие на меня оказывает, нравится мне это или нет.

– Убирайся.

– Поздно. Я заплатил за билет.

– Могу вернуть тебе деньги.

– Никакая сумма не значит для меня больше, чем твои страдания, сколь бы ничтожны они ни были. Разве не так ты думаешь? – говорит он, и его погрустневшая издевательская улыбка будто застывает на губах.

Я закатываю глаза и наклоняюсь, чтобы посмотреть на вход, потом поворачиваюсь в кресле, вглядываясь в зрителей, заполняющих помещение.

– Что такое?

– Хватит строить из себя неравнодушного, Нолан. Тебе не идет, – бормочу я, наклоняясь то в одну, то в другую сторону, чтобы разглядеть хоть что-то сквозь толпу туристов, входящих в зал. – Он уже должен быть здесь. Он ненавидит опаздывать.

– Кто?

Я бросаю на Нолана короткий взгляд и с удивлением замечаю легкую тень беспокойства на его нахмуренном лбу. Но я-то его знаю. Его волнует только проклятый альбом, и если он спрашивает, то лишь чтобы оценить, не угрожает ли опасность его драгоценной собственности, или найти способ вернуть ее.

– Альбом не у него, так что даже не думай, – предупреждаю я в продолжение мысли.

Нолан наклоняет голову и хмурится, словно искренне озадачен.

Я пронзаю его последним колким взглядом и вглядываюсь в заднюю часть зала, где наконец замечаю Артура в безупречном костюме-тройке. Одной рукой он сжимает темное навершие черной дубовой трости, другой вцепился в бицепс Лукаса. Я долго выдыхаю сквозь сжатые губы.

– Слава богу.

Нолан будто решил взглядом прожечь во мне дыру. Только я не смотрю в его сторону. Вместо этого поворачиваюсь к нему спиной и наблюдаю, как Артур и Лукас спускаются по пологим ступеням к ряду, где сижу я. Когда они приближаются к нужному проходу, я встаю и с удивлением понимаю, что Нолан тоже поднялся.

– Я уже начала волноваться, – говорю я, когда Артур берет мою руку, и мы целуем друг друга в щеку в знак приветствия.

Артур фыркает и зло смотрит на внука.

– Ненавижу опаздывать.

– Знаем, – отвечает Лукас и тянется ко мне, чтобы обнять. – Ты сказал это примерно сорок тысяч раз, пока мы ехали сюда.

– А это еще кто?

Когда они проходят на свои места, Артур смотрит на Нолана оценивающим взглядом. Недоверие заставляет старика хмуриться, и от этого его лицо кажется еще более суровым, чем обычно, – особенно с незажившей раной на лбу.

– Нолан Роудс, сэр. – Нолан протягивает руку, и Артур немного медлит, а затем все же пожимает ее. – Приятно познакомиться.

Я едва сдерживаю стон. Ну конечно, Нолан сделал акцент чуть выразительнее и ради Артура пустил в ход все свое обаяние. Не хватало еще, чтобы эти двое вдруг подружились.

– Нолан, это Артур, а это Лукас.

– Рад встрече, – говорит Лукас, и, хотя Нолан отвечает тем же, слова звучат так холодно, что меня едва не бьет озноб.

Обернувшись к Нолану, я замираю, – он оказался гораздо ближе, чем я предполагала. Его плечо почти касается моей спины, тепло тела ощущается в сантиметре от меня. Взгляд, только что изучавший Лукаса, теперь скользит по моему лицу, задерживаясь на губах. Кровь начинает пульсировать в висках.

Моя бровь приподнимается в немом вопросе. Он медленно отводит глаза, отодвигается и опускается в кресло. Воздух между нами внезапно становится холодным, будто после его ухода осталась лишь ледяная пустота.

Я откашливаюсь и слегка встряхиваю головой. Когда снова смотрю на Лукаса, он наблюдает за мной с недоуменным выражением лица.

– Все в порядке?

– Конечно, – говорю я, расправив плечи. – Просто интересно, что вас так задержало.

Медленная и грустная улыбка растягивает губы Лукаса, отчего все внутренности сжимает тревога.

– Харпер, это, наверное, ты положила ключи от дома в посудомойку. Пришлось искать их целую вечность.

Черт.

– Я точно не...

Артур смотрит на меня своим обычным взглядом – грозным и испепеляющим.

– И зачем ты их туда положила? Если хотела почистить, надо было взять полироль для столового серебра. Мы чуть с ума не сошли!

– Опять ворчит, – одними губами говорит Лукас, усаживая Артура на кресло.

– Но...

В глазах Лукаса танцуют веселые искорки.

– Твоя очередь, Харпер, – шепчет он. – Просто смирись.

– Харпер! – рявкает Артур, и я вздрагиваю. – Живые изгороди нужно подстричь.

Я бросаю сердитый взгляд на Лукаса, а он лишь шире улыбается. Когда я снова смотрю на старика, который глядит на меня поверх очков для чтения, мне с трудом удается сдержать обиду.

– Могу начать на этой неделе...

– В форме фигур.

– Ч-что? – переспрашиваю я, хотя Артур уже читает программу, придерживая дужку своих, наверное, невероятно дорогих очков для чтения, обращая внимание на все детали.

В горле встает ком. Ледяная волна страха медленно сползает по позвоночнику. Лукас едва сдерживает торжествующую улыбку. Взгляд сам по себе устремляется к Нолану – зачем, не знаю. На его лице застыла маска легкого недоумения, но в глазах читается привычный расчет: как бы сделать мои будущие муки еще невыносимее. Снова поворачиваюсь к Артуру, и голос выходит сдавленным и напряженным:

– Каких еще фигур?

Артур машет в мою сторону рукой, не отрываясь от программы.

– Животных. Может, самшитового лебедя для круглой клумбы у въезда...

– Но...

– И какие-нибудь местные виды для тисов у парадного въезда. Возможно, медведя. Или лося, – но он должен выглядеть величественно. Достойно усадьбы Ланкастеров.

Лукас прижимает кулак к губам, чтобы скрыть смех, а я протягиваю руку и шлепаю его по плечу.

– Мне пора готовиться к выступлению. – Он отступает к проходу. – Не хочу опаздывать на премьеру. Приятного просмотра.

– Сломай обе ноги ^[1]. И руки заодно.

– Звучит неплохо. В следующий раз водостоки чистить будешь ты. – Лукас подмигивает, кивает Нолану и разворачивается к выходу.

– Артур, я ничего в этом не смыслю. – Я прижимаю к груди ведерко с попкорном и опускаюсь на место между двумя мужчинами. – Как мне сделать лося?

– Научись, Харпер. Можешь потренироваться в своем саду. – Артур зачерпывает пригоршню попкорна, даже не глядя в мою сторону. – В прошлом году мы едва не уступили приз за лучший сад Саре Уинкл. Нам нужна по-настоящему впечатляющая работа.

Он прав – нам действительно нужно что-то впечатляющее. Артур слишком угрюм, а я слишком молчалива, чтобы влиться в такое общительное сообщество, как клуб садоводов. А эти проныры ради победы объединились против нас. Боюсь, никакое количество мертвых туристов не поможет превзойти их творческий подход лишь за счет пышности цветения.

– Просто не уверена, что лось поможет нам выиграть звание лучшего сада Гиблого Мыса, Артур.

Нолан в очередной раз совершает набег на мой попкорн.

– Особенно если в итоге он будет похож на огромную фрикадельку.

Когда я бросаю в сторону Нолана колкий взгляд, его глаза вспыхивают от удовольствия. И пока я отвлеклась, Артур тоже крадет попкорн. С раздраженным вздохом я отдаю ему ведерко и встаю, несколько зернышек падают с юбки.

– Артур, мы не могли бы поменяться местами?

– Мне и тут удобно.

– Если пересядете, то сможете делиться попкорном с этим... – я машу рукой в направлении Нолана за моей спиной, – существом, и вам не придется тянуться через меня. И тогда вы окажетесь в самом центре ряда. Лучшее место в зале.

– Ты куда это собралась? – требовательно спрашивает он.

Я начинаю пробираться мимо него, зрители отодвигаются, чтобы я смогла пройти.

– Куплю себе попкорн. Может, загляну за кулисы, посмотрю, не нужна ли Лукасу помощь с костюмом.

– Хм-м...

– Если поменяетесь со мной местами, я куплю карамельные конфетки. Вы же знаете, они тут на вес золота.

Не успеваю договорить, как Артур уже поднимается, чтобы занять мое место. Когда я сердито смотрю на Нолана, он наклоняется вперед – его взгляд такой тяжелый, что заполняет собой все пространство вокруг. Чувствую, будто меня вытолкнули за привычные рамки, спихнули на самую грань реальности.

Моргнув, я отворачиваюсь. Наверное, просто слишком резко встала.

Я покачиваю головой и начинаю пробираться по проходу к ступенькам. Хоть и не оборачиваюсь, но прекрасно чувствую его взгляд у себя на затылке. Я касаюсь шеи, и кожа тут же покрывается мурашками. Ощущение не исчезает, даже когда я поднимаюсь по лестнице. И уже в полумраке верхнего яруса по телу все еще бежит та странная вибрация.

Затем я выхожу в ярко освещенное фойе, где еще толпятся люди, обсуждая спектакль. Пристраиваюсь в очередь к бару – газировки уже недостаточно, нужно что-то покрепче, чтобы справиться с этим вечером и с Ноланом. Наблюдаю, как бармен украшает коктейли жевательными глазками на шпажках, как вдруг ощущаю чей-то взгляд за спиной. Кто-то разглядывает меня с нездоровым, пристальным интересом. Но, в отличие от тяжелого взгляда Нолана, от которого кровь стучит в висках, этот – ледяной. Я понимаю, кто это, еще до того, как он подходит и заговаривает со мной:

– Кажется, я вас где-то видел.

Сердце уходит в пятки, и все же я разворачиваюсь и одариваю Сэма Портера самым безразличным, невозмутимым взглядом, какой только могу изобразить.

– Правда? – Я щурюсь и склоняю голову набок. – Боюсь, вы мне совсем не знакомы, простите.

Как и я, Сэм тоже натягивает маску. Только она не безупречна. Улыбается он безобидно, но ему не удается укротить нездоровый блеск в глазах. В них смешалось возбуждение и предвкушение заслуженной победы. А еще нетерпение. Может, даже капелька беспокойства. Он протягивает мне руку, и я, замешкавшись на мгновение, протягиваю ладонь в ответ.

– Сэм Портер. Приятно познакомиться.

Когда я слегка пожимаю руку Сэма, он скользит пальцами по моему запястью, словно надеется почувствовать биение моего бешено колотящегося сердца. Его глаза прикованы к моим. Я высвобождаю руку.

– Харпер, – говорю я.

– Харпер? – Время будто останавливается. Все звуки в фойе затихают, а я чувствую, что пропала.

– Старлинг.

Сэм кивает, словно только этого и ждал.

– Очень редкое имя.

– Разве?

Я разворачиваюсь к стойке, которая кажется сейчас целым континентом – до нее еще несколько человек. Рядом возникает Сэм. Не знаю, почему мысль, что окружающие могут принять нас за милую парочку на первом свидании, вызывает такое раздражение. Я в своей полосатой юбке и винтажных туфлях, он – с аккуратно уложенными светлыми волосами, в темно-синей рубашке, с правильными, слишком правильными чертами лица. Черт, мне омерзительна сама возможность, что кто-то подумает, будто мы вместе. Ощущение такое, словно на меня надели чужую кожу, которую нужно срочно сбросить.

Я бросаю взгляд через плечо, но не вижу знакомых черт. Среди чужих людей нет того единственного, чье появление здесь было бы уместным.

Сначала не могла избавиться от Нолана. А теперь вдруг именно его рядом не хватает.

– Не думаю, что вы Харпер, – говорит Сэм, и я поворачиваюсь к нему. Он наклоняется чуть ближе, и мы оба шагаем к стойке. Тихо и проникновенно Портер добавляет: – Единственная Харпер Старлинг вашего возраста была признана погибшей, когда четыре года назад ее машина после смертельной аварии в Мэриленде рухнула в море.

– Очень странно сообщать нечто подобное совершенно незнакомому человеку, – отвечаю я. Внутри клокочет страх. Живот сводит. Я сглатываю, а затем изо всех сил пытаюсь твердо посмотреть на Сэма. – Это какая-то ошибка. Никакой аварии я не помню и, разумеется, мертвой быть не могу.

– Может, вы просто необычный призрак, – произносит Сэм едва слышно. Он смотрит на меня в ответ, и этот взгляд будто пытается дотянуться до самых потаенных уголков моей души. – Может, тот, что носит чужое имя?

Легкие сжимаются так, что вдохнуть не выходит.

– Что вам нужно? – спрашиваю я, сглотнув ком в горле.

– Правда.

– Меня зовут Харпер, и Артур Ланкастер не Убийца с пером. Вот, пожалуйста. Вся правда. Можете уходить.

– Насколько я понимаю, вы живете в доме на территории поместья.

– Я его садовник. Не сомневаюсь, что вы в курсе.

– Тогда почему же вы так его защищаете?

– Артур – пожилой мужчина, которому недолго осталось. Его только что выписали из больницы. Конечно, я хочу защитить его от таких, как вы, кто явно ничего не понимает, – шепчу я, умудрившись ничего не ляпнуть о Макмиллане. Слухи о его исчезновении уже гуляют по форуму «Следопытов» благодаря одному из моих фейковых аккаунтов. – Оставьте его в покое. Мы оба уже многое пережили.

Чувствую, как окружающие начинают поглядывать в нашу сторону, – напряжение стало заметным, даже если моих слов никто не расслышал. Глаза предательски наполняются слезами, сколько я ни пытаюсь их сдержать. Выражение лица Сэма смягчается, когда он замечает мое смятение, и от этого злость вспыхивает с новой силой.

Я подхожу к стойке, стараясь сосредоточиться на конфетах для Артура, и надеюсь, что Сэм наконец отстанет. Но он не уходит. Когда я разворачиваюсь с покупкой в руках, чтобы вернуться в зал, он оказывается прямо передо мной, преграждая путь.

– Слушайте, мне жаль. Это было неправильно. Не хочу вас расстраивать, честно. Просто ищу ответы. Уверен, что на Гиблом Мысе творится что-то странное. Вы здесь достаточно давно, вы тоже должны это понимать. Здесь вам может грозить опасность. – Сэм засовывает руку в карман и достает визитку, затем протягивает мне. – Пожалуйста. Просто хочу поговорить. Даже если не под запись. Вы могли бы стать ключом к пониманию того, что на самом деле происходит в этом городе.

Я смотрю на него, но перед глазами стоит лишь белая визитка. Кто-то сзади в очереди нетерпеливо кашляет – молчаливый намек уйти с дороги. И все же мы с Сэмом продолжаем стоять, не двигаясь с места.

– Пожалуйста, – наконец шепчет он.

Взяв визитку, я ухожу.

– Я нашел кое-какие вещи, которые могут показаться вам знакомыми, – говорит Сэм, прежде чем я успеваю отойти на достаточное расстояние. Я поворачиваюсь и угрожающе долго смотрю на него. И взгляд, который он мне бросает, – ответное предупреждение. – Они были спрятаны в старом доме на Кларк-Роуд. Вещи полежат у меня, пока вы не будете готовы поговорить о том, как они туда попали и почему внезапно объявились три дня назад.

– Боюсь, я не знаю, о чем вы. – Кивнув напоследок, одариваю его своим самым холодным взглядом и ухожу.

Дыхание сбивается, пока я пробираюсь сквозь толпу обратно к зрительному залу. Руки дрожат. На затылке выступил пот, вызывая легкое жжение. Я ловлю ртом воздух, будто тону, пытаясь совладать с бешеным биением сердца. Мельком с тоской гляжу на дверь женского туалета – так и тянет спрятаться в кабинке и выплакаться. Но приходится идти дальше – нельзя оставлять Артура с Ноланом надолго.

И когда я наконец возвращаюсь на свое место, то понимаю: мои опасения были не напрасны.

– Почему ты тут? – спрашиваю я, указывая на то место, где сидит Артур. Между ним и Ноланом пустое пространство. – Ты должен был сидеть здесь. Рядом с ним.

– Это все туристы. Так и норовили занять твое место, – брезгливо шепчет Артур. Он машет рукой в сторону Нолана, не глядя на него. – Этот мужчина предложил мне поменяться, а сам вызвался сесть тут, чтобы оставить кресло и для тебя, так что я согласился.

– Но я же обещала вам конфеты, – говорю я, потряхивая коробкой.

– О, так он уже угостил меня.

Артур с довольным видом запускает руку в наполовину пустую коробку, выуживая еще одну шоколадную конфету. Я смотрю на это с изумлением и раздражением. Чертов предатель. Только этого не хватало после встречи с Сэмом Портером в фойе. Мысли путаются, мечутся в голове, словно череп не в состоянии их удержать. Не могу вымолвить и слова – просто сжимаю губы и пробираюсь мимо Артура, чтобы рухнуть на сиденье между ним и Ноланом.

– Думал, ты пошла за попкорном, – говорит Нолан, но я едва регистрирую его слова, мои мысли поглощены встречей в фойе, и я оглядываю зал в поисках Сэма.

– Да... попкорн. Я была...

Понятия не имею, куда подевался Сэм. Хоть и оборачиваюсь, чтобы бросить быстрый взгляд через плечо, почти сразу же смотрю вперед – не хочу, чтобы он увидел, насколько сильно вывел меня из равновесия, если все еще наблюдает. Пытаюсь сосредоточиться на сцене, где колышется натянутый занавес, а за ним рабочие завершают последние приготовления к спектаклю.

Как защитить свое прошлое от этого места? Как оставаться в тени по ту сторону занавеса, когда кто-то уже ухватился за веревку, готовый отдернуть тьму и вытолкнуть меня на свет? Что разглядят люди, если Сэм вытолкнет меня на эту сцену?

– Харпер.

Именно беспокойство в голосе Нолана вытаскивает меня из мыслей, в которые я провалилась, и возвращает в реальность. Словно он даже не пытается это скрыть. Как будто это что-то настоящее. Не часть игры, не уловка. Не ложь.

– Что? – спрашиваю я, хотя голос звучит слабее, чем хотелось бы.

Нолан изучает мое лицо. В его глазах мерцает тьма – такая острая, что, кажется, способна прорезать до самой кости, если я позволю.

– Что-то случилось?

– Ничего. – Я пытаюсь отвести взгляд, но он снова возвращается к Нолану, будто меня тянет неодолимой силой прилива. Уносит в открытое море. – Все в порядке.

– Что случилось? – настаивает он. Его рука ложится на мою. Клянусь, по спине пробегает электрический разряд.

Я слегка трясу головой. Возможно, большинство даже не заметили бы. А он заметил. Когда я закусываю губу, его взгляд опускается именно туда.

– Все равно ничего уже не исправить.

– А ты кто такой? – раздается слева от меня требовательный голос Артура. Мы оборачиваемся к пожилому мужчине. Подозрение – лишь тонкая завеса для смятения в его затуманенных глазах. – Ты пристаешь к моей дочери?

Горло сжимается от жгучей боли. Артур пытается сложить в голове связи, которые не стыкуются. На его лице мелькают искорки осознания. Он знает, что я не Поппи. А еще знает, что любит меня как дочь, которую у него украли. И я люблю его как отца, которого потеряла. Как друга, который был нужнее всего, когда я осталась одна в этом мире.

От этого разрывается сердце – от мысли, что однажды он не вспомнит меня вовсе. Но самые тяжелые моменты – вот такие, когда его самые болезненные воспоминания выносятся в море и перемешиваются в бурлящих водах времени, чтобы снова обрушиться на него. Это цикл: забвение самых разрушительных моментов жизни, их смешение с настоящим. И самое жестокое – новое пронзительное воспоминание.

Когда я вновь смотрю на Нолана, его брови сведены, а во взгляде сквозит настороженность. Он изучает каждую деталь моего лица, словно пытается проникнуть сквозь плоть и кости. Не знаю, что он разглядел. Возможно, отсвет паники, которую я так стараюсь скрыть. Ненавистна сама мысль, что он может обнаружить брешь в грозной броне Артура. Ненавистно, что он способен найти слабость во мне. Однако Нолан определенно видит нечто под этой непроницаемой маской, которую я тщетно пытаюсь сохранить. В его чертах проступает понимание – в углубляющихся морщинках между бровей, в лучиках вокруг глаз, в легком размыкании губ, из которых вырывается тихий вздох.

А затем за одно мгновение его лицо проясняется. Он убирает ладонь с моей руки, наклоняется вперед и через мои колени протягивает ее Артуру с легкой, но теплой улыбкой.

– Прошу прощения, я не представился. Нолан Роудс, сэр. Очень приятно.

Артур смотрит на меня, словно ища подтверждение, прежде чем пожать ему руку.

Свет в зале гаснет. Мужчины откидываются на спинки кресел по обе стороны от меня. Включается прожектор. Оркестр заводит мелодию, медные духовые вплетаются в приглушенный шепот, сдержанный кашель и шорох одежды.

Рука Нолана находит мою в темноте. Он не смотрит на меня, не видит слезу, скатившуюся по щеке, но он сжимает мои пальцы, словно все понял. Я закрываю глаза. И мне чудится, будто в сердце вспыхивает крошечный огонек. Его прикосновение – точно маяк в ночи.

Занавес медленно раздвигается.

И вот тогда начинается настоящее шоу.

Балласт

Харпер

Нолан не отпускает мою руку всю первую половину «Красавицы и Чудовища». Когда спектакль набирает обороты и разворачивается в стиле Гиблого Мыса, брызжет фальшивая кровь, а слезы у меня высыхают, его большой палец начинает выводить нежные круги, скользя по коже, что почти зажила после ожога. Движения небрежные и невыверенные, словно это прикосновение настолько легкое и естественное, что стало привычным.

Я даже могу представить, что мы действительно пара, уютно устроившаяся в темном зале. А если это было бы настоящее свидание? Мы бы пошли ужинать? Разговаривали и смеялись бы, как обычные люди? Прошло очень много времени с тех пор, как я позволяла себе хотя бы мечтать о том, чтобы быть с кем-то, поэтому даже не понимала, как сильно мне этого не хватало.

Когда я думаю об Адаме и том, как его у меня отняли, в груди болит немного по-другому. Знаю, что скучаю по нему. Знаю, что мне одиноко. Однако именно в тот момент, когда теплая рука Нолана сжимает мою, я наконец осознаю, чем на самом деле занималась все эти четыре года. Кажется, только теперь чувствую, как сильно на меня повлияла травма, последствия которой я пыталась игнорировать. Я была так сосредоточена на том, чтобы пережить горе, что забыла о самой жизни. Приятное изменение – теперь мне плохо от желания, а не от потери.

Когда наступает антракт и загорается свет, Нолан сжимает мою руку, а затем наконец отпускает. Я поворачиваюсь к нему, пытаясь отмахнуться от ощущения, что пробуждаюсь от долгого сна.

– Пойду возьму попкорн, – заявляет он, словно не потерпит возражений. – Что-нибудь еще?

У меня во рту внезапно пересыхает. Каким-то образом мне удается выдавить слово, хотя оно все равно звучит хрипло:

– Фрикаделек.

Нолан смеется. Я уже забыла, что он умеет, – редко ведь слышу его смех. По крайней мере, такой искренний. Он бархатный и теплый. Лицо Нолана озаряется, появляются те самые убийственно милые ямочки, и, боже мой, как же он чертовски красив, аж глазам больно.

– Не уверен, что фрикадельки есть в меню.

– Придется обойтись глазными яблоками. – Я слабо улыбаюсь, когда он вопросительно приподнимает бровь. – Там есть коктейль с конфетами-глазками. Можно мне такой, пожалуйста?

Кивнув, он уточняет, не нужно ли чего Артуру, который к тому времени уже доел свои конфеты и почти прикончил весь мой попкорн, а затем направляется к буфету. Я не могу не проводить его взглядом. Холодная уверенность, хищная грация... он движется так, словно быть смертельно привлекательным заложено в его генах. Почему Нолан всегда должен выглядеть так, мать его, идеально? Будь то рабочая одежда, в которой он является на наши ночные вылазки, или эта темно-серая рубашка, закатанная до локтей, и черные брюки, которые прекрасно подчеркивают его зад, он всегда безупречен, по крайней мере, для меня. И дело не только в его внешности. В мужчине под этой оболочкой тоже есть нечто особенное. То, как он замечает мельчайшие детали. Спокойная и расчетливая уверенность, которую он натягивает вместе с маской харизматичности, – лишь когда хочет сам. Я единственный человек в мире, кто знает, кем он является на самом деле. И это опьяняет.

С Ноланом Роудсом надо быть осторожнее.

При этом не могу забыть, как Нолан смотрел на меня в тот день, когда я убила Макмиллана. Он смотрел так, будто отчаяние и страдание прорвались сквозь пелену равнодушия, и чувства не получилось сдержать.

– Ты ведь веришь лишь в то, во что сама хочешь верить, – сказал он, – игнорируя все доказательства, которые у тебя прямо перед носом.

– Вы держались за руки с этим мужчиной, – говорит Артур, чем пугает меня до чертиков, хотя он все это время сидел рядом. Я слишком погрузилась в разглядывание горячей задницы Нолана и изучение его загадочной привлекательности серийного убийцы, чтобы думать о чем-то еще. Боже. Мне правда нужно выпить.

– Если точнее, это он держал меня за руку, – отвечаю я, словно девочка-подросток, которая оправдывается перед отцом за свою первую влюбленность. Трудно не чувствовать себя так, когда Артур смотрит на меня не моргая.

– Хочешь, я отрежу ему руки?

Я фыркаю, пытаясь избавиться от румянца, пылающего на щеках.

– Господи, Артур. Нет.

– Так я и думал, – говорит он ворчливо.

Я качаю головой и вновь осматриваю места позади себя в поисках Сэма. Убедившись, что поблизости нет никаких признаков его присутствия, я скрещиваю руки на животе и погружаюсь в кресло.

– Так кто этот мужчина, с которым ты была не против подержаться за руки весь спектакль?

Румянец разгорается еще ярче.

– Его зовут Нолан, – отвечаю я, на случай если он снова забыл. – Он турист.

Артур издает низкий недовольный звук. Старик не любит туристов, хотя, как и все жители Гиблого Мыса, понимает, насколько они необходимы для процветания нашего городка. Однако вместе с туристами появляются проблемы, и у человека, который всю свою взрослую жизнь заботился о нашем странном маленьком доме, есть некая врожденная подозрительность к приезжим, которая не исчезнет.

– Он хорошо к тебе относится? – наконец спрашивает Артур.

Этот простой вопрос, кажется, мешает все мои мысли. На него, должно быть, так легко ответить. Мне хочется все отрицать. Нолан приехал сюда, чтобы медленно и мучительно убить меня. Чтобы повырезать кусочки моей кожи и вклеить их в свой безумный альбом с трофеями. В то же время хочется согласиться. Я знаю, что он помогает мне, потому что ему это выгодно, но тут будто бы кроется нечто большее. Лопата, спрей от медведей, горячий шоколад, – хотя Нолан и пытался представить все это как практичные вещи, полезные для него самого, когда дарил их, смотрел так, будто надеялся, что я обрадуюсь. И все эти взгляды кажутся настоящими, несмотря на попытки убедить себя, что это часть его игры. Недавно в его глазах мелькнула боль. Наверное, нельзя подделать это выражение. Даже то, как Нолан держал меня за руку сегодня вечером. Если бы он действительно хотел, чтобы я страдала, если бы он правда настолько сильно меня ненавидел, стал бы утешать меня так просто, но так приятно?

– Не знаю, – говорю я, хотя не уверена, является ли это ответом на вопрос Артура или продолжением моих мыслей. – Хочется надеяться, что да.

– Не особенно обнадеживает.

– Больше сказать нечего.

– Благоразумно, – бормочет Артур, а потом снова отвлекается. – Нынче сложно судить о людях.

Не могу понять, имеет ли он в виду свое собственное ухудшающееся здоровье, общее состояние мира или и то и другое.

– Пригодилось бы руководство. Некие критерии.

– А не хочешь спросить, почему его щенок считает мои выставочные розы своим туалетом? И почему за ним никто не убирает? – говорит старик, уставившись на лысеющего мужчину лет шестидесяти, который пробирается по проходу тремя рядами впереди. За ним следует женщина с пышными светлыми волосами, на шее у нее – массивные золотые цепи.

Парочка выглядит холено: одежда, будто они только что из гольф-клуба, слишком белоснежные улыбки и полоска загара от солнцезащитных очков. Артур презирает таких туристов. Вызывающих. Тех, кто кичится своим статусом. Когда я только прибыла на Гиблый Мыс, такое преступление, как не убрать за собакой, не считалось бы поводом для убийства, – этим людям пришлось бы совершить нечто по-настоящему отвратительное, чтобы Артур вообще о них подумал. Однако в последнее время... кажется, он готов убивать буквально за любой проступок.

– Не думаю, что он позволил бы такое, нет, – отвечаю я.

Артур не обращает на меня никакого внимания. Он полностью сосредоточен на этой паре, пока они занимают свои места и начинают разговаривать и смеяться всего на децибел громче, чем допускает вкус Артура. Все еще пристально глядя на них, он вдруг выдает:

– Нельзя ему рассказывать.

– О чем?

Артур снова смотрит на меня, и его глаза яснее, чем были весь вечер.

– О том, кто ты такая.

– И не собиралась. Я же обещала вам, что никому не расскажу, и не планирую нарушать слово. – Я кладу руку на его ладонь и слегка сжимаю. – Я присмотрю за городом, не волнуйтесь...

– Дело не в городе, Харпер. Дело в тебе.

От удивления брови хмурятся.

– В смысле?

– Один плохой человек узнал мою истинную природу, раскрыл настоящую личность и превратил меня в желанную мишень. Ты знаешь, чем это обернулось, – говорит Артур. Когда он подносит руку к моему лицу, глаза его блестят. – Никому не говори о своем прошлом. Иначе весь мир обрушится на тебя, и неизвестно, какие твари могут выползти из укрытий. Я не переживу, если потеряю еще одну дочь.

Я не могу связать и двух слов, ведь сердце сжимается в груди, словно раздавленный бутон. Не буду рассказывать ему, насколько близко подобрался Сэм. И про то, что сохранить свою личность в тайне мне не удастся. Не пророню ни слова о тех тревогах, что меня душат. Я просто кладу ладонь на руку Артура, приникаю к ее теплу и кивком подтверждаю, что сдержу обещания, данные четыре года назад.

Артур слабо улыбается и вновь смотрит на пару впереди.

– Ты хорошая девочка, Харпер. Даже если и положила мои ключи в посудомойку.

Касаясь пальцем влажных ресниц, я издаю тихий смешок.

– Вы уверены, что не...

– Я абсолютно уверен, что никогда не стал бы класть ключи в посудомойку, если ты это собиралась сказать. – Артур хмурится, когда женщина тремя рядами впереди слишком громко смеется над словами мужчины. – Очень жду, когда ты займешься садовыми фигурами. Может, начнешь с бобра?

– Я совершенно в этом не разбираюсь.

– Научишься. Я в тебя верю.

– Пожалуйста, не надо.

Артур игнорирует мои протесты, а пара тем временем продолжает болтать и смеяться, и его раздражение нарастает с каждым лишним мгновением их существования. Хотя я пытаюсь отвлечь старика, он, кажется, с удовольствием проживает раздражение и, возможно, немного утомился из-за эмоционального разговора. Поэтому я позволяю нам погрузиться в дружелюбное молчание. Вскоре возвращается Нолан с коробкой попкорна в одной руке и двумя коктейлями, которые он с трудом держит, в другой.

– Один «Веселый глазастик». – Он протягивает мне напиток с озадаченным выражением лица. – Ну и стремное местечко!

– В этом вся прелесть Гиблого Мыса. Город безумный и совершенно этого не стесняется, – говорю я.

Нолан, кажется, обдумывает мои слова, а я в это время забираю у него попкорн – якобы чтобы освободить ему руки. Но когда он тянется за угощением, отодвигаю ведерко подальше.

– А твой где? – спрашиваю я с притворной невинностью. – Ты же не забыл его у стойки?..

Тот ровный безразличный взгляд, которым он меня одаривает, слаще любого коктейля. Его глаза опускаются к моим губам и темнеют. В этом взгляде я чувствую голод, не имеющий ничего общего с едой. Глубоко внутри все сжимается от нарастающего жара.

Я с ним флиртую. И это работает.

Погодите-ка...

Я с ним флиртую.

И это...

– Ты ужинала? – спрашивает Нолан. Кажется, оторвать взгляд от моих губ стоит ему немалых усилий. Я лишь качаю головой. Он протягивает руку, и его теплые пальцы обхватывают мою ладонь, подтягивая коробку с попкорном обратно ко мне на колени. – Поужинаем после спектакля.

Брови взлетают вверх. Сердце трепещет в груди, словно рыба, выброшенная на берег.

– А разве у нас нет дел?

Нолан пожимает плечами. Он не отводит взгляда от сцены, где гаснет свет и над залом повисает тишина, но я чувствую, что думает он обо мне. Словно хочет встретиться со мной взглядом, однако сознательно этого не делает.

– Нам нужно поесть, – наконец говорит он.

Верно. Это просто еда. Обычная человеческая потребность. Ничего общего со свиданием или чем-то подобным. Мы ведь до сих пор не обсудили ту историю с Макмилланом, несмотря на вчерашние извинения. Небольшая поддержка и попкорн не исправят ссору, начавшуюся с убийства. Наверное.

Тем не менее мое сердце, кажется, не понимает этого. Оно напоминает о себе оглушительными ударами, и с каждым моментом становится только хуже. Спектакль подходит к концу – чудовище Лукаса стреляет в Гастона, тот падает за декорации, и фальшивая кровь разлетается фейерверком. Белль мстит, сталкивая его в огонь, и в ореоле пиротехники драматическая кульминация сменяется счастливым финалом. Я почти не слежу за песнями и танцами, хотя на сцене жонглируют отрубленными конечностями, – мысли заняты Ноланом.

С последним поклоном актеров я помогаю Артуру подняться, чтобы похлопать, поддерживая его под локоть. Когда поднимаю взгляд на Нолана, он смотрит на меня так, словно видит впервые.

Зал постепенно пустеет. Я уже собираюсь увести Артура и выйти за Ноланом, но старик внезапно высвобождает руку и снова опускается в кресло.

– Вы чего?

– Подожду Лукаса тут, – отвечает он, прислонив трость к пустому месту с другой стороны. Старик не сводит глаз со сцены. – Иди ужинать с тем туристом.

Когда я начинаю колебаться, Артур лишь машет рукой, отпуская меня. В уголках его губ прячется едва заметная усмешка, – и она мне точно не померещилась.

Нолан ждет в проходе, заметив мое замешательство. На его лице появляется то озадаченное выражение, будто я вновь не оправдала его ожиданий и он не знает, как на это реагировать.

Среди толпы в фойе, а затем и на улице, нет и следа Сэма. Теплый вечерний воздух пахнет соленым морским бризом. Многие зрители направляются в паб «Буй и маяк» на тематическое караоке и напитки со скидкой, другие расходятся по набережной, где фешенебельные рестораны будут работать допоздна. Однако мы с Ноланом словно плывем в собственном потоке, неосознанно удаляясь от шумной толпы, от голосов, смеха и сияния викторианских фонарей. Он идет рядом, и, хотя между нами сохраняется дистанция, я чувствую тепло его тела – словно призрачное прикосновение, согревающее кожу.

– Не расскажешь, что так выбило тебя из колеи во время неудачного похода за попкорном? – спрашивает Нолан, глядя на меня через плечо.

Я медленно выдыхаю, стараясь не выдать нарастающую тревогу и не начать оглядываться по сторонам.

– Сэм.

– Ты его видела?

– Не просто видела. Я с ним разговаривала.

На лице Нолана появляется беспокойство, сжатые мышцы челюсти слегка дергаются.

– Насчет Артура?

Пожав плечами, я впиваюсь ногтями в ладонь, чтобы не закусить нижнюю губу.

– Насчет меня.

– Насчет тебя, – повторяет он, и в его голосе слышно недоверие. Ярость исходит от него почти ощутимыми волнами. – Почему? Что ему было нужно?

– Моя история. – В этих словах нет лжи. Однако Нолан смотрит на меня так, словно знает, что это и не вся правда. – Сэм хочет взять у меня интервью для своего документального фильма. Думаю, он все еще убежден, что Артур – Убийца с пером. И он точно знает, что на Гиблом Мысе все не так просто, как кажется.

– Думаешь, когда новость об исчезновении того типа, Макмиллана, разойдется, это собьет его с толку?

– На это я и надеюсь, только уверенности нет, – отвечаю я. – Я рассчитывала, если убийство произойдет, пока Артур точно находится в больнице, это станет идеальным алиби и окончательно похоронит всю эту теорию про то, что он Убийца с пером. Да, новое исчезновение лишь подогреет интерес Сэма к нашему городку, но по крайней мере Артур будет в безопасности. Без тела и без подходящего подозреваемого он в конце концов будет вынужден отступить. Но что, если Сэм настолько увлекся собственной версией событий, что уже не способен объективно оценивать факты? Возможно, все эти усилия были напрасны.

– Это не так, – говорит Нолан и берет меня за руку. От этого теплого прикосновения становится очень легко. Не знаю, что меняется между нами и почему. Не понимаю, отчего его взгляд вдруг стал болезненным. Просто уверена, что не хочу, чтобы это ощущение заканчивалось. – Все равно найду способ отвадить его.

– Отвадить? И тогда он вновь заинтересуется мной. Может... – Я сглатываю и смотрю куда-то в темноту. – Может, я совершила ошибку. Позволила эмоциям взять над собой верх, поэтому и приняла неверное решение.

– Нет, его и правда надо отвадить от этого гребаного городка. Так и сделаю. Харпер, я тебе обещаю, – говорит он низким ядовитым голосом.

Его пальцы крепче сжимают мою руку. Когда я поднимаю на Нолана взгляд, на его лице нет ни тени сомнения или неуверенности. Он не герой. Это не обещание, продиктованное моралью. Нолан Роудс – злодей. Он будет врать, манипулировать, убивать, лишь бы сдержать слово. Он спалит этот город дотла, лишь бы не обмануть меня.

– Ты сделала то, что должна была. Портер уедет, если не получит сенсацию. Нам нужно просто придерживаться плана.

Я отвечаю слабой улыбкой и киваю. Но понимаю: будет нелегко отвлечь Сэма от раненой добычи, когда он уже учуял ее кровь.

Нолан может и не знать всех деталей моего разговора с Сэмом, но, кажется, мы мыслим в одном направлении. Он не отпускает мою руку, пока мы не сворачиваем на утоптанную гравийную тропинку, ведущую к пустой детской площадке. Возможно, Нолан обдумывает, как сбить Сэма со следа. Хотя я искоса поглядываю на своего спутника, когда он смотрит на дорогу, и в его чертах видна лишь суровая решимость.

Пожалуй, не стоит слишком доверять его обещаниям. Однако, когда мы замедляем шаг и останавливаемся, оглядываясь на пройденный путь, я осознаю, что верю ему. Я больше не мечтаю о герое. Но доверяю мужчине рядом со мной – он дал слово и сдержит его.

Какое-то время мы просто стоим молча, наблюдая за городом, на который опускаются сумерки. С нашего пригорка видно, как в разные стороны расходятся зрители. Море мерцает вдали, подхватывая последние отсветы угасающего дня.

– Надо подождать, пока они разбредутся, – говорит он. – Чтобы нам не пришлось драться за столик.

Я сажусь на перекладину и начинаю раскачиваться взад-вперед.

– Хотя смертельная битва за начос в «Буе» стала бы тем еще зрелищем, согласна. Я все равно объелась попкорном.

Нолан отвечает легкой улыбкой и занимает соседние качели. Мы молчим, слушая, как цепи скрипят в унисон. Замечаю Лукаса, который выводит Артура из театра. Он ведет его к обочине, и, хотя слов не разобрать, по их позам ясно – Лукас вот-вот попадет под волну его праведного гнева. Увидев, как Артур стукнул внука рукоятью трости по голове, я фыркаю от смеха.

– Как ты с ним познакомилась? – спрашивает Нолан, пока мы наблюдаем, как Лукас бежит к ближайшей парковке.

У меня наготове ложь – та самая, что четыре года назад придумал для меня сам Артур. Могу скормить Нолану ту же историю о дальних родственниках, но вместо этого говорю:

– Я тогда часто ошивалась у винокурни Ланкастеров. Как-то раз пришла в город за продуктами и возвращалась через этот самый парк, когда мимо проехал старый «Шевроле». Модель редкая, а мой отец обожал ретроавтомобили, так что я сразу обратила внимание. Но через несколько минут та же машина опять проехала мимо, в том же направлении. И еще раз спустя пару минут.

– Кто-то тебя преследовал? – Его голос звучит ровно, но сквозь внешнее спокойствие в нем все равно слышится ядовитая нотка.

– Сначала я так и подумала. Поэтому остановилась и сделала вид, что завязываю шнурок, и стала ждать, когда машина появится снова. Думала, может, мне просто показалось. И, конечно же, старый «Шевроле» проехал мимо в четвертый раз. За рулем сидел мужчина. Ехал медленно. Только вот смотрел не на меня. Он наблюдал за тремя маленькими девочками, которые играли в салки. Взрослых поблизости не было. У меня просто... появилось предчувствие.

Я медленно раскачиваюсь, глядя в сторону улицы и вспоминая тот охотничий азарт, что вспыхнул в крови. И ярость. Краем глаза замечаю, как сжимается кулак Нолана на цепи качелей, – чувствую, что в нем бурлит тот же гнев. Мы, возможно, начали как враги. Два монстра, утратившие свои души. Но наши тени оказались схожи.

– Я забралась сюда, на эти качели, чтобы присматривать за девочками. И той же ночью выследила его. Вот только Артур нашел его первым, и я вломилась как раз после убийства.

– И Артур не попытался напасть на тебя? – спрашивает Нолан.

– Он был весьма удивлен, но нет. Вообще. Мы, можно сказать, сошлись характерами. Общие интересы и все такое. – Тень улыбки появляется на моих губах, пока я наблюдаю, как Лукас паркуется настолько близко к театру, насколько возможно, чтобы помочь деду сесть на пассажирское сиденье старого «Ягуара», и вот они уезжают, направляясь к усадьбе. – К концу той ночи он предложил мне постоянное проживание, если я пообещаю научиться заботиться о городе так же, как это всегда делал он. Дальше – дело прошлое.

Я чувствую, как Нолан смотрит на меня, но не поворачиваюсь.

– Это большая ответственность.

– Да, и городок странный. Он притягивает много замечательных людей, это точно, но такое место манит и отбросов. Все быстро пошло бы наперекосяк, если бы некому было его защищать. Йетс и его заместители явно не справляются, а Артур не сможет делать это вечно. Кто-то должен занять это место и присматривать за Гиблым Мысом.

– Тебе не кажется, что подобная роль выматывает?

– Конечно. – Я пожимаю плечами. – Иногда.

– Ты присматриваешь за Гиблым Мысом. И за Артуром тоже. – Взгляд Нолана становится тяжелым, будто впивается в висок. – А кто присматривает за тобой?

Качели медленно останавливаются. Дыхание застревает в легких. В воздухе все еще витает запах сандала и кедра. Мысли путаются, разбегаясь в разные стороны. Когда я поворачиваюсь к Нолану, он пристально смотрит на меня.

– Я сама.

Мы долго смотрим друг на друга, не двигаясь. Не знаю, как он воспринял мой ответ. Но знаю одно: никто и никогда прежде не задавал мне этого вопроса. Помимо Артура, Нолан – единственный, кто знает мою истинную сущность. И, кажется, он понимает все остальное. Тяжесть этой ноши. Боль утрат, которые я не в силах пережить. Нолан видит это. Он видит меня. И смотрит сейчас так, словно хочет собрать каждый осколок моей разбитой души.

Нолан поднимается с качелей. Его глаза не отрываются от моих. Он останавливается передо мной, заслоняя вид на улицу, море и луну, парящую у него за спиной. Вся вселенная вокруг нас словно растворяется.

– Может, тебе стоит позволить кому-нибудь позаботиться о тебе для разнообразия, – говорит он.

Сердце бешено колотится. «Тебе стоит уйти», – назойливо твердит голос разума. И с каждой секундой, что Нолан смотрит на меня, этот голос затихает, пока не исчезает вовсе.

– Возможно. Есть предложения, кому именно? Просто ты можешь меня в океан бросить, предварительно залив ноги бетоном.

Нолан опускается на колени передо мной и обхватывает лодыжки, чтобы не убежала. Его глаза мерцают в темноте. Я могла бы оттолкнуть его. Пнуть и повалить. Жилы дрожат, когда я представляю, как он побежал бы за мной. Однако я понимаю, что могло бы случиться. Нолан никогда не остановится, пока меня не поймает. Он наслаждался бы каждой секундой погони. И, вероятно, ему понравилось бы наказывать меня за сопротивление.

Как, впрочем, и мне.

– Я не причиню тебе вреда, – говорит он.

Возможно, и не звучит как обещание, но мне хочется в это верить. Хочется доверять ему. Если бы я могла сказать правду, – что я не та, за кого он меня принимает, – все было бы проще. Я не святая, особенно после того, что совершила. После того, как бросила его умирать. И все же задаюсь вопросом – простил бы он меня, будь я честна? Но я не нарушу слова, данного Артуру.

– Я не тот человек, кем ты меня считаешь. – Вот все, что я могу поведать, и даже эти слова – лишь шепот, будто что-то громче способно разрушить клятву.

– Ты права, совсем не тот. – Нолан мягко раздвигает мои ноги, проводя ступней по резиновому покрытию. – Ты нечто большее.

Он мог иметь в виду что угодно – хорошее или плохое. И все равно от его прикосновения становится жарко. Чувствую, как намокает белье. Соски набухают. Дрожь, не имеющая ничего общего с наступающими сумерками, пробегает по всему телу.

– Я отчаянно жажду вкусить тебя, Харпер. – Он проводит другой ногой по покрытию, и колени раздвигаются еще больше. – Черт возьми, умираю от этой жажды.

Дыхание становится прерывистым, пока его руки скользят вверх по голеням, огибая колени. Он подхватывает подол юбки и медленно задирает его.

– Ни о чем другом не могу думать.

И я тоже. Не произношу этого вслух, но он понимает меня без слов, – будто я проецирую мысли в пространство между нами. Его взгляд прикован к моим глазам, а руки тем временем медленно задирают подол все выше.

– Позволишь сделать всего один глоток?

– Нет, – отвечаю я, и он замирает, словно мраморная статуя.

Я испытываю облегчение от осознания, что он немедленно остановится без колебаний. Искреннее беспокойство так ярко горит в его глазах, что я едва сдерживаю смех. Возможно, мне нравятся его слова, фантазии и то, что они рождают. Однако мне куда больше нравится дразнить его, – потому что я знаю: Нолан примет любой вызов. Отблеск страха, что он переступил черту, еще тлеет в его взгляде, пока я не наклоняюсь ближе с дьявольской усмешкой.

– Не один глоток. Я тебе не какой-то там аперитив. – Я раздвигаю ноги еще шире. Ненасытная тень опускается на его лицо. – Если начнешь, будь добр закончить свою грешную трапезу.

Сплесень

Харпер

Металл сверкает в тусклом свете. Нолан достает нож с изогнутым, как коготь тигра, лезвием.

– Маленькая хулиганка, да? – говорит он, приближась, и я чувствую жар между бедер.

Он проводит пальцем по шву моих колготок, по влажной ткани, и затем щиплет за чувствительное место. Я вздрагиваю. И наслаждение, и боль проносятся внутри, когда Нолан отпускает кожу, а ткань моих колготок и трусиков остается зажатой между его пальцами.

– Ты знаешь, что бывает с такими девочками?

– Их наказывают?

– Да. Только я считаю, что наказание не самое главное...

Острие лезвия разрезает ткань. Каждая мышца напрягается, я замираю, и по телу пробегает волна предвкушения. Тупой край изогнутого лезвия касается кожи, оставляя металлический поцелуй. Он давит ровно настолько, чтобы предупредить – двигаться не стоит. И я не двигаюсь. Даже не дышу, пока лезвие ползет вверх к нежной плоти и острие рассекает ткань – долго, медленно.

– Сперва хулиганку нужно приручить.

Я медленно выдыхаю, когда лезвие немного отклоняется и двигается к моему правому бедру. Нолан смотрит на меня так, что его взгляд будто бы способен прожечь сгущающуюся вокруг нас темноту. Он разворачивает нож, прижимая острие к нежной коже в складке у бедра, а затем медленно ведет его вниз по внутренней стороне ноги – ровной линией к колену, разрезая ткань. Я замираю, если не считать бешеного пульса и прерывистого дыхания, сотрясающего грудь.

Лезвие скользит по коже с таким нажимом, чтобы оставить после себя розовую линию, но недостаточно сильно, чтобы пустить кровь. Когда колготки разрезаны до щиколотки, Нолан переходит к другой ноге, повторяя все то же самое, но двигаясь снизу вверх. Его прикосновение – такая нежная противоположность боли; его свободная рука скользит вслед за лезвием, успокаивающе лаская кожу.

Я сглатываю стон, когда лезвие добирается до складки на левой ноге. Он поддевает край моих трусиков, проводит по низу живота, натягивая и их, и колготки на режущую кромку, пока они не сползают с плоти.

Нолан убирает лезвие, складывает нож и прячет в карман. Я остаюсь полностью обнаженной перед ним. Дрожь пробирает до костей. Легкий мускусный запах возбуждения витает в прохладном воздухе, который ласкает влажную голую кожу. Нолан облизывает губы, и по его лицу медленно расползается улыбка.

– Какая же ты хорошая девочка. Совершенно не шевелилась, а я даже не просил об этом. Было почти так, как будто ты... уже моя.

Что ж... черт.

Когда я отвечаю хмурым взглядом, Нолан улыбается еще шире.

– Ты к этому не привыкай, – говорю я.

Он смеется, а я едва различаю ямочки на его щеках – слишком темно. Нолан проводит рукой по волосам, они ложатся как надо и небрежно обрамляют скулы. У меня заходится сердце.

Его улыбка тает. Он наклоняется ниже, к самому интимному месту. Струйка прохладного воздуха вырывается из губ и касается моей кожи, вызывая мурашки. Я вздрагиваю, и он тут же отстраняется.

– Пожалуй, тебя стоит наказать.

Я резко тянусь к нему, хватаю за шею и притягиваю так близко, что его дыхание, в котором застревает недавний смех, становится единственным, что я чувствую.

– Нолан, черт тебя дери...

– Надеюсь, ты добавишь «пожалуйста», когда попросишь тебе отлизать, – его голос звучит и насмешливо, и нежно.

Я закусываю губу. И правда ведь собиралась потребовать безо всяких церемоний. А Нолан, отодвинувшись и уперев ладони мне в бедра, дает понять: ничего не получится, пока он не услышит нужного слова.

– Ты говорил, что позаботишься обо мне, – наконец выдавливаю я.

Он закатывает глаза к небу и что-то обдумывает.

– Вообще-то, я предложил, чтобы ты позволила о себе позаботиться. Не уточнял, что это буду я.

В груди вспыхивает жар, а Нолану, кажется, только это и нужно – смотреть, как я медленно схожу с ума.

– Как же я тебя ненавижу!

– Но... – Он проводит пальцем вверх по внутренней стороне моего бедра, касаясь самого интимного места. Медленное, плавное движение сквозь влагу, затем легкий, едва ощутимый круговой жест, больше похожий на дразнящую ласку, чем на прикосновение. – Если ты вежливо попросишь...

– Я... – Протест замирает на губах, мысли путаются, когда его палец чуть сильнее надавливает на чувствительную точку. Его ухмылка, хищный блеск в глазах – он смотрит так, будто знает, что победил.

– Нолан Роудс...

Он поднимает на меня притворно-невинные глаза, обрамленные длинными ресницами.

– Да?

– Не мог бы ты, пожалуйста, – я наклоняюсь ближе, не отрывая от него глаз, – убрать руку оттуда?

Нолан сглатывает, и по внезапной напряженности в его чертах кажется, будто по горлу ему провели лезвием. Однако он немедленно убирает ладонь, отстраняясь от моего тела.

Мне требуются все оставшиеся силы, чтобы сдержать улыбку. Если бы этот мужчина все еще касался меня, то почувствовал бы, как участился мой пульс, как по венам разлился адреналин.

Я откидываюсь назад, чуть шире раздвигая ноги.

– А теперь займись мной как следует, – говорю я, глядя на него без тени сомнения.

Практически вижу, как в его сознании откликаются мои слова. За одно мгновение отторжение сменяется жадным голодом, который теперь пылает еще ярче. Он стремительно наклоняется, его руки обхватывают мои бедра, и он погружает лицо в пространство между моих ног.

И Нолан делает именно то, о чем я просила, – черт возьми, поглощает меня. Пирует, будто я – последняя пища на свете. Он с силой охватывает губами чувствительное место, заставляя меня вздрогнуть, а затем переходит к медленным круговым движениям языком. Нежный укус зубами – и я вскрикиваю. Страх, наслаждение и легкая боль смешиваются в опьяняющий коктейль, готовый меня уничтожить.

– Знаешь, что мне особенно нравится? – шепчет Нолан, вводя палец внутрь и подгибая его, чтобы коснуться нежных стенок. Я издаю сдавленный стон. Второй палец присоединяется к первому, входя медленными, настойчивыми движениями. – Меня заводит твой страх. Стоит мне добавить чуть больше боли – и ты уже заливаешь мою руку влагой. Помнишь, когда я шлепнул тебя и сказал, что затрахаю до смерти? Ты сжалась так сильно, что я едва сдержался.

Нолан снова припадает ко мне ртом, работая пальцами, а его свободная рука тем временем извлекает нож из кармана. Легким движением запястья он высвобождает лезвие. Не отрывая от меня взгляда, он прикасается острием к внешней стороне моего бедра и проводит им по коже – достаточно сильно, чтобы оставить след. Я хнычу, чувствуя, как сжимаются мышцы внутри. А Нолан смеется. Смеется, прижавшись лицом к моей плоти, пока волны возбуждения заливают его пальцы.

– Видишь? – говорит он, и его лицо, блестящее в лунном свете, поворачивается ко мне. Нолан вынимает пальцы, демонстрируя их, – во влажном полумраке они поблескивают, – с усмешкой подносит их ко рту и медленно облизывает. Затем, не отрывая взгляда, возвращает пальцы внутрь меня, и стон вырывается с новой, бесстыдной силой. – Настоящее наслаждение.

На этот раз, погружаясь между моих бедер с глухим стоном желания, он дает понять – не отступит, пока не разорвет на части. И он прав. Меня завораживают страх и боль. С Ноланом я чувствую, что могу подчинить их себе, диктовать условия, позволить ощущать все сполна. Он заставляет ужас и муку приносить наслаждение. Меня разрушает не то, как он поклоняется моему телу, скользит пальцами внутри или проводит лезвием по коже. А осознание, что Нолан понимает меня так, как не сможет никто другой. И заботится так, как не станет никто другой. Он ловит каждую секунду моего наслаждения, словно видит, как я раскрываюсь, подобно ночному цветку.

Я дрожу. Задыхаюсь. Глаза плотно закрыты. Руки горят от напряжения, сжимая цепи качелей. Стук крови в висках заглушает все – даже шорох его движений.

Внезапным порывом Нолан стаскивает меня с качелей, переворачивает, кладет обратно и заламывает запястья за спиной, зажимая их одной сильной рукой. Тонкий резиновый ремень впивается в талию, а колени упираются в прохладную землю.

Он стремительно задирает юбку и одним резким движением заполняет меня собой.

– Господи... – вырывается у него, а я кричу, не в силах сдержать восторг. Он отстраняется, чтобы снова войти – глубже, настойчивее. Я уже чувствую, как новая волна нарастает где-то внутри. – Может, ты и из ада, но на ощупь – точно небеса.

Я полностью в его власти. И он не сдерживается.

Какие восхитительные мгновения.

Он крепко сжимает запястья, пальцами другой руки впивается в бедро и под легкую боль задает ритм долгих, глубоких движений, используя импульс качелей. Я отстраняюсь, когда Нолан почти отпускает меня, и он снова притягивает к себе, заполняя до предела. Темп ускоряется, и в ночи звучат его сдавленные ругательства, похвалы и обещания.

– Я сейчас тебя просто уничтожу, – сквозь зубы говорит Нолан, когда новая волна наслаждения уже готова поглотить меня. – В следующий раз, когда я буду тебя трахать, ты не посмеешь отвести взгляда. А я буду смотреть, как ты разваливаешься на части. И тогда я окончательно приберу тебя к рукам, Харпер Старлинг.

Я закрываю глаза, пытаясь представить, что именно он имеет в виду. Возможно, он осуществит свою угрозу и затрахает меня до смерти. Может, перережет горло и наполнит меня собой, пока я буду кончать с последним вздохом. Или выберет иную погибель, забрав вместо жизни мое сердце. Я бережно хранила его в коконе из страха и обещаний. А Нолан методично разрушает эту защиту. И однажды правда сможет вырвать мое сердце прямо из груди, и не уверена, что сохранит его в целости. Эта мысль пугает меня больше смерти.

– А что, если я первой заявлю на тебя права? – наконец спрашиваю я.

Мой вопрос сбивает его ритм. Он замирает, но лишь на мгновение.

– Ты уже сделала это.

Нолан пальцами впивается в мое бедро и возобновляет движения, входя в меня с такой силой, что за закрытыми веками вспыхивают искры. Я не просто разлетаюсь на куски – я разбиваюсь вдребезги. Превращаюсь в осколки и обломки, обезумевшие от наслаждения. Вся моя сущность сжимается в тугой узел, и Нолан с рыком входит в меня в последнем порыве, наполняя теплом. Я чувствую, что он дрожит так же сильно, как и я, и слышу его прерывистое дыхание.

Нам обоим требуется время, чтобы прийти в себя. Когда он отстраняется, то делает это медленно и осторожно. Нолан проводит рукой под моей грудью, бережно поднимает меня с качелей и не отпускает, пока не убеждается, что я твердо стою на ногах. Затем вытирает меня обрывком порванных колготок. Нолан мог бы сделать это быстро или заставить меня разбираться самой, но поступает иначе. Его движения неторопливы, а прикосновения удивительно нежны.

– Я могу отвезти тебя домой, чтобы ты привела себя в порядок, – наконец говорит он, сминая остатки колготок и трусиков в комок, чтобы выбросить в урну.

– Нет, – отвечаю я, и, будь на улице чуть светлее, Нолан разглядел бы алое пламя на моих щеках. – Я все еще не против поужинать. Если ты хочешь.

Я не произношу этого вслух, но, возможно, мне нравится мысль, что его след остался на моей коже. Что он пометил меня. И, судя по медленной улыбке, тронувшей его губы, возможно, он думает о том же.

Нолан коротко кивает. Затем протягивает руку.

Я вкладываю свою ладонь в его, и мы идем навстречу городским огням.

Против ветра

Нолан

Я пытался убедить себя, что это не свидание, пока мы шли сюда, но сдался еще до того, как мы переступили порог.

Харпер сияет. Она светится в теплом мерцании свечей, пока мы ужинаем в «Ночной мгле», ресторане на самом краю скалистого берега. Я использовал все свое южное обаяние, чтобы заполучить столик на забитой веранде, что покоится на сваях, облепленных ракушками. Судя по сдержанной улыбке, ей это понравилось. Мы делим закуску – мидии в белом вине с чесночным соусом. Она с аппетитом уплетает пасту с морскими гребешками. Думал, разговаривать будет сложно, но на деле это не так. Харпер задает искренние, а не просто вежливые вопросы. Когда я рассказываю, как Билли устроил пожар на кухне, пытаясь приготовить десерт с бананами и ромом, который поджигают прямо при гостях, она расспрашивает обо всем, что связано с его мечтой стать шеф-кондитером мирового класса. А когда я упоминаю, что моя сестра Амелия получает докторскую по робототехнике, Харпер хочет вникнуть в мельчайшие детали ее исследований.

Однако, как бы я ни старался, мне не удается разговорить ее. Порой Харпер замолкает, будто вспоминая, что не должна раскрываться перед человеком, который, по идее, является ее врагом. Она говорит лишь о самом раннем детстве или о последних днях, оставляя между ними черную пустоту. Уводит разговор к тому, что мне и так известно, – к гоночному карту или к телу, которое она мастерит для завтрашних «Гонок на смерть». О том, кем она была прямо перед тем, как появиться на Гиблом Мысе, Харпер молчит.

Я приехал сюда, думая, что мне нужны все подробности той ночи, когда она разрушила мою жизнь, чтобы наконец обрести покой. Однако теперь понимаю – это уже не то, чего я хочу. Женщина, с которой я по-настоящему желаю познакомиться, сидит рядом, и нас разделяет лишь пламя свечи.

Когда мы поужинали, я отвез Харпер домой и подождал в машине, пока она переоденется, а потом мы отправились к реке Баллантайн. Нам предстоит извлечь еще несколько тел, а времени осталось совсем немного. Отдыхать по ночам мы больше не можем. Меня гложет осознание того, что время на исходе и лишь она одна знает, где копать. Если бы Харпер поделилась со мной, я бы сделал это сам и работал бы допоздна, чтобы она могла отдохнуть. Однако, не сомневаюсь, просить ее об этом нельзя. Она едва мне доверяет и постоянно ищет подвох. Харпер будет куда лучше, если я не стану ничего предлагать, а буду просто следовать ее указаниям, даже если время на исходе.

Сегодня вечером нам удается выкопать лишь одно тело, и мы договариваемся завтра найти двух человек. Погоду обещают хорошую, и в городе ожидается оживленный день из-за Гиблого фестиваля и «Гонок на смерть», а люди будут гулять допоздна. Можно даже рискнуть и встретиться пораньше, Сэм ведь не упустит возможности поснимать одно из самых важных событий года на Гиблом Мысе.

Когда мы заканчиваем работу и идем к дороге, на мгновение кажется, что Харпер, может, разрешит мне подвезти ее до дома. Может, даже попросит меня остаться. Но нет. Она перекидывает сумку с костями через плечо, бросает мне неуверенную улыбку и направляется к тропинке, а затем исчезает в темноте.

Я смотрю, как она удаляется, и еще долго стою на дороге после ее ухода.

Спится плохо. Все мысли – только о Харпер. И о том, как близко к ней подобрался Сэм.

А еще о том – почему.

Она что-то недоговаривает. За происходящим прячется некая тайна.

С каждым днем я все больше убеждаюсь в этом. И почему Сэм вообще решил заговорить с ней?..

Бессмыслица какая-то.

Когда я наконец засыпаю, мне снится та ночь четыре года назад. События повторяются точь-в-точь. Темная дорога, удар... Я открываю глаза, мое лицо прижато к холодному асфальту. Вкус крови на языке. Но голос Билли я не слышу. Не тянусь к нему сломанной рукой. Не его безжизненные глаза смотрят на меня в ответ. Это глаза Харпер.

Вздрогнув, я просыпаюсь в начале шестого, весь мокрый от холодного пота. Тело ломит. Чувствую тупую пульсирующую боль в локте, где синяк окрашивает кожу в полосы густого лилового цвета. Шея одеревенела, и боль отдает в основание черепа. Я надавливаю кончиками пальцев на болезненную рану на плече, ощупываю кожу под повязкой. Не переставая постанывать, я пью обезболивающие и делаю зарядку, и к шести уже сижу у нетопленного камина в вестибюле с чашкой чая, наблюдая за неспешным утром в гостинице «У мыса». Я настойчиво предлагал Ирэн помощь, но она отказалась и теперь несет мне из кухни тарелку с французскими тостами и беконом, которая то и дело опасно наклоняется. Удивительно, но еда так и не падает на пол.

– Чем сегодня займетесь, мистер Роудс? – спрашивает старушка, ставя на стол стеклянный графин с кленовым сиропом, который звонко подрагивает в ее нетвердой руке.

– Пожалуй, посмотрю гонки. И все, наверное.

– Больше ничего?..

Ничего, кроме томления по женщине, которую мне не следовало бы хотеть, покупки горячего шоколада в промышленных масштабах и выкапывания мертвых тел?

– Нет, мэм. Ничего особенного, – отвечаю я, размешиваю в чае молоко и подношу чашку к губам.

– Значит, вы еще не запланировали второе свидание с Харпер Старлинг? Какая жалость!

Я кашляю, и чай выплескивается обратно в чашку и мне на колени.

– Не затягивайте. Дурацкие правила, мол, можно звонить только через три дня, тут ни к чему, – говорит Ирэн, затем выхватывает кухонное полотенце и промакивает пятно у меня на брюках. – Иначе так и придется листать анкеты в приложении для знакомств, пока не наткнетесь на кого-нибудь, кто обязательно вас обманет.

– Вы сидите в приложениях для знакомств?

Ирэн перебрасывает полотенце через плечо и поправляет на носу очки, которые позволяют ей одинаково хорошо видеть и вдаль, и вблизь.

– Я одной ногой в могиле. Если буду ждать, когда Артур Ланкастер сделает первый шаг, развеюсь прахом по ветру.

– Но... – мямлю я, не зная, что сказать.

– Уговорите Харпер поторопить Артура, чтобы он пригласил меня на ужин. Если только вы не облажались на первом свидании так сильно, что она больше не захочет с вами разговаривать.

– Кто сказал, что мы с Харпер ходили на свидание?

Ирэн смотрит в потолок, словно там находится длинный список, затем поднимает руку и начинает загибать пальцы:

– Джимми Бейкер, Мария Флорес, Берт Уилсон... Сара Уинкл, эта старая карга...

– Значит, весь город.

– В общем-то, да. – Ирэн подвигает в мою сторону чайник, чтобы я мог долить напиток. – Люди тут подмечают все. Особенно когда дело касается романтики.

Ирэн удаляется, громко шаркая, и у меня в груди оседает все нарастающее беспокойство. Если из-за обычного ужина по городу пошли сплетни, как быть с остальными делами? Что, если и наши ночные вылазки кто-то видел?

Я размышляю над этим вопросом, и тут в небольшую столовую входит оператор дрона Сэма, которого я видел на днях у дома Харпер, парень по имени Винни. Он довольно рано заявился на завтрак. Сдержанно кивнув, он направляется к столику на другом конце зала и, едва успев сесть, достает из сумки планшет. В его приветствии нет ни капли теплоты, лишь минимальная учтивость, прикрывающая острую неприязнь. Либо он зол на меня за то, куда я его отправил, либо Сэм ему что-то наговорил. А возможно, и то и другое.

Через несколько минут появляется сам Портер с сумкой для камеры в руках. Увидев меня, он улыбается, и его приветствие кажется куда более искренним. Однако Сэм – лицемер. Он знает, что должен создавать правдоподобное впечатление, чтобы избежать лишнего шума, пока подбирается к жертве. Возможно, Портер думает, что я законопослушный человек, в отличие от него, но мы с ним просто немного разные виды одного и того же существа. А я всегда узнаю своих. Так действуют только самые темные твари. Мы притворяемся нормальными людьми, пока не будем готовы нанести удар.

Я неторопливо ем, делая вид, что занят своими делами. Однако мне так и хочется помешать этой парочке. Сэм и оператор говорят вполголоса, склонившись над едой, передают друг другу планшет, бумаги и блокнот Сэма. Когда они допивают кофе, Винни уходит на парковку вместе со снаряжением, и Сэм тоже собирает вещи.

– Как продвигается документальный фильм? – спрашиваю я, поднося чашку к губам, как только неприветливый Винни уходит достаточно далеко.

Сэм поворачивается, одаривая меня вежливой улыбкой.

– Хорошо, спасибо. Как твой отпуск?

Я изо всех сил стараюсь сдержанно улыбаться ему, хотя хочется засмеяться в голос.

– Отлично. Расслабляюсь как могу.

Сэм смотрит на мой синяк и щурится. Пытаться его скрыть уже поздно, поэтому я поворачиваю руку, чтобы Портер мог разглядеть получше.

– Даже покатался немного на горном велосипеде. Не очень удачно.

Он наклоняет голову. Мне не нравится эта его дотошность, которую он даже не пытается скрыть.

– Ты привез горный велосипед сюда из Теннесси?

Черт.

– Взял напрокат, – отвечаю я.

Голова Сэма наклоняется в другую сторону.

– Неужели? И где? Я раньше даже в гонках участвовал. Не прочь в свободное время прокатиться по здешним прибрежным трассам.

Черт!

Я откидываюсь на спинку стула и делаю еще один глоток чая, позволяя безмятежной улыбке расползтись по лицу.

– «Водный спорт с Уолли», хозяин мне помог. Наверняка у него найдется еще один.

Голова Сэма возвращается в нормальное положение, а на лице появляется улыбка, которая кажется мне слишком хищной. Может, повезет, и он не уличит меня во лжи. Однако сегодня он слишком сосредоточенный, – поэтому вряд ли.

– Принял к сведению. Что ж... – говорит он, надевая бейсболку с логотипом собственной компании. – Пора бежать. Увидимся.

Отсалютовав мне, Сэм разворачивается и направляется к двери. Но делает всего несколько шагов, прежде чем снова повернуться. Когда я замечаю блеск в его глазах, сердце уходит в пятки.

– Еще один вопрос... – говорит Портер, с трудом сдерживая улыбку, которая чрезмерно сильно озаряет его лицо. Сэм кивает одним лишь подбородком, не отрывая глаз от моего локтя. – А Уолли сдает в аренду защитную экипировку? С камнями тут шутки плохи. Не хотелось бы выбыть из строя из-за травмы, когда столько работы, понимаешь? Скажи... а вот этот ужасный шрам у тебя откуда? Тоже от катания на горном велосипеде?

– Нет, – отвечаю я, и это короткое слово повисает в воздухе. Я кладу салфетку рядом с пустой тарелкой, а потом убираю руку под стол, и ладонь сжимается в кулак.

– Пожалуй, эту историю ты расскажешь в другой раз.

Сэм касается козырька своей кепки и, когда я в ответ слегка киваю, разворачивается на пятках и уходит.

Я неотрывно смотрю на дверь, почти не моргая. Убедившись, что Сэм не вернется, я направляюсь в свой номер с одной-единственной целью. Едва оказавшись внутри и собрав инструменты, я отправляюсь в противоположный конец гостиницы и поднимаюсь на второй этаж, перепрыгивая через две ступеньки. Оказавшись у номера двести два, быстро оглядываюсь через плечо, а затем вставляю в замочную скважину отмычку. Несколько аккуратных щелчков – и механизм замка поддается.

Я приоткрываю дверь ровно настолько, чтобы окинуть взглядом темноту внутри, и бесшумно проскальзываю в номер Сэма.

Его номер меньше моего, и в нем царит беспорядок. Раскрытый чемодан, вещи лежат кое-как, некоторые свисают с крышки. Бумаги разбросаны по столу. На комоде притулился небольшой принтер, а рядом валяются носки и стопки чистой бумаги. В спертом воздухе витает запах несвежей еды. Из розеток торчат спутанные зарядные кабели и запасные аккумуляторы для камеры. На столешнице в углу, отведенном под кухню, валяется картонная коробка из-под пиццы, а на ее заляпанной жиром крышке – груда грязной посуды.

Я морщу нос, бегло осматриваю помещение и направляюсь к столу.

Не знаю, что именно ищу. Просто уверен, что надо найти хоть что-то. Какую-нибудь улику, которая раскроет его истинные цели. Укажет на следующий шаг. Хоть что-то, способное подсказать, как защитить Харпер.

Верхние листы, с которых я решаю начать, – это заметки о материалах, уже отснятых для документального фильма, пометки о монтаже и тексте для закадрового голоса. Попадается журнал с датами и местами съемок, включая поместье Ланкастеров и участок у реки Баллантайн. Список людей, с которыми назначено интервью.

Я перебираю одну бумагу за другой, но цельная картина не складывается.

До тех пор, пока не нахожу распечатку таблицы. В ней информация о приливах и отливах. Указано время суток. Какие-то измерения в футах и метрах.

– Во время следующего сильного прилива всплывет самая большая тайна Артура Ланкастера. И даже он сам не осознает, насколько она велика, – слова Сэма, которые я услышал в тот день, наблюдая за его съемками поместья Ланкастеров в тумане, прочно засели в голове.

Я достаю телефон и фотографирую таблицу, затем беру из стопки следующий листочек. Это зернистое черно-белое фото, увеличенное настолько, что главные объекты оказались не в фокусе, а фон стал резким. Снизу виден край рамки из соцсети, имя пользователя частично обрезано, но его еще можно разобрать. В центре кадра – участок береговой линии, где скалы круто обрываются в море. Вода отступила от камней, обнажив узкую полоску поблескивающего пляжа. И там, у кромки воды, наполовину скрытое в песке, находится нечто не природное, явно сделанное руками человека.

Кусочек того, что раньше было домом на колесах.

Все сильнее хмурясь, я переворачиваю листок. На обороте под заголовком «Сильнейшие приливы и отливы» мелким почерком выведены даты:

11 мая, 27 мая, 10 июня, 25 июня, 11 июля...

Даты расписаны до конца августа – это график самых сильных отливов, которые случаются, когда Солнце, Луна и Земля выстраиваются в одну линию и их совместная гравитация сильнее всего воздействует на море. Но больше всего меня тревожит ближайшая дата. Она обведена в кружок, и под ней написано:

Отлив в 5:32, 44.6692˚ с. ш., 67.2594˚ з. д.

Я фотографирую обе стороны листа и пролистываю остальные бумаги. Среди них – несколько старых снимков молодого Артура, пара газетных вырезок о времени, когда убили его дочь. И вот я нахожу то, от чего кровь стынет в жилах, превращаясь в острые ледяные кристаллы.

Фотографии Харпер.

Харпер гуляет по городу в клетчатой рубашке. Харпер развешивает корзины с цветами на Главной улице. Харпер выходит из магазина «Смастери труп», прижимая к боку искусственный торс, а из сумки в другой руке торчат части манекена. Харпер в той самой юбке, что была на ней прошлым вечером, стоит в очереди у театра.

Все листы – распечатанные цифровые снимки, а на обороте каждого – пометки. Даты. Время. Места. Наблюдения о настроении. «Похоже, расстроена; возможно, плакала. Быстро вышла из “Магических микстур Майи”», – написано на обороте фотографии, где она в клетчатой рубашке. Даже ее привычки подмечены: «Кусает губу. Беспокоится? Сверить с архивными записями».

От ярости трясутся руки, так и хочется разорвать эти листы в клочья.

Сэм Портер не имеет права знать эти интимные детали. Как она выглядит, когда расстроена. Как горят глаза, когда она злится. О том, что Харпер плакала, уходя после нашего разговора из лавки Майи. О том, что она кусает губу, когда волнуется. У него нет на это права. Следить за ней. Шпионить. Собирать эти мелочи. Он их не заслужил. Ни ее мимолетного доверия, ни ее яростной преданности. Харпер ему не разрешала. Не разрешала, как мне.

Он вторгся в ее жизнь. И вообразил, будто эти детали что-то значат. Но есть одна вещь, которую он так и не понял.

Она – моя.

Я со всей силы бью кулаком по столу.

Что еще он знает? Что еще видел? Харпер не в безопасности на Гиблом Мысе, но она никогда не бросит Артура, пока тут рыщет такой человек, как Портер. Мне отчаянно хочется вырвать его кости прямо из-под кожи, но я верю словам Харпер. Если мы убьем его, то «Следопыты» в полном составе тут же приедут в город. В голове кружатся разные мысли, но подходящего решения среди них нет.

Мне удается успокоиться и пробежать глазами остальные бумаги, хотя я почти не воспринимаю прочитанное сквозь пелену бушующей ярости и паники. Удостоверившись, что увидел достаточно, я складываю листки обратно, точно в том же порядке. Быстро обыскав гардероб и комод и не найдя ничего примечательного, направляюсь к двери, ненадолго остановившись, чтобы попытаться обрести хотя бы подобие самообладания. Провожу пальцами по волосам, но рука все еще дрожит. Пытаюсь сделать глубокий вдох, но сердце колотится так, что начинают болеть кости. В конце концов я оставляю попытки обуздать смятение, проверяю глазок, затем открываю дверь и выхожу в коридор.

Уже на полпути слышу шаги на лестнице. Замираю, но отступать некуда. Спрятаться негде. В номер Сэма мне не вернуться – дверь закрылась, замок щелкнул за моей спиной. А вдруг это он?

Продолжаю идти, стараясь делать вид, будто нахожусь здесь по делу. Сердце колотится так, словно пытается вырваться из груди, и каждый его удар обличает мою наигранную невинность.

Коридор практически позади, когда в поле зрения появляется шериф Йетс.

В его глазах на мгновение мелькает удивление, прежде чем по лицу расплывается слабая улыбка – профессиональная, но отстраненная, трогающая лишь уголки губ.

– Мистер Роан, – кивает он.

– Роудс, – поправляю я, и его улыбка становится чуть ярче.

– Ах да, Роудс. Все в порядке?

Нет. Черт, я разваливаюсь на кусочки и даже не представляю, что сейчас творится с моим лицом.

– Да, сэр. А у вас?

Йетс почесывает седеющую щетину и смотрит на дверь, из которой я только что вышел.

– Знаешь, Нолан, день предстоит насыщенный, у нас же праздник. Подумал, заскочу на минутку к мистеру Портеру, чтобы застать его до того, как он отправится по делам. Ваши номера на одном этаже? Да уж, жить рядом с мистером Портером, должно быть, то еще удовольствие.

– Нет, сэр. Просто хотел зайти к мистеру Портеру, чтобы рассказать о местных трассах для горного велосипеда, – говорю я, понимая, что нет смысла скрывать расположение своего номера. Вдруг шериф решит проверить мои слова?

Хоть я и сохраняю спокойствие, внутри поднимается настоящая буря. Неужели Йетс уже наведывался к Сэму, когда меня не было? Он следит за его перемещениями? А если они работают вместе, а я и не заметил?

– Что ж, – говорю я, сопротивляясь желанию сжать ладони в кулаки, – я постучал, но никто не ответил, так что, думаю, вы опоздали.

– Хм... Готов поклясться, что слышал, как дверь захлопнулась, а стука не слышал.

– Здание старое, может, здесь как-то иначе распространяется звук?

Улыбка становится чуть шире, но сомневаюсь, что мои слова убедили Йетса.

– Да. Наверное, ты прав.

Сдержанно кивнув, я снова направляюсь к лестнице, с каждым шагом приближаясь к шерифу. Кажется, он занимает непозволительно много места – дело и в росте, и в униформе, и в пронзительном взгляде, который следит за каждым моим движением. Когда я прохожу мимо, он опускает руку мне на плечо. Я изо всех сил стараюсь не вздрогнуть, когда его пальцы сжимаются на еще не зажившей ране.

– Слышал, вы ходили с мисс Харпер Старлинг на свидание, это правда?

– Не уверен, что это можно назвать свиданием, сэр, – отвечаю я. От тревоги покалывает кожу, а рана под его ладонью горит, готовая выдать все мои секреты. – Но мы вместе ужинали прошлым вечером, да.

– Что ж, надеюсь, вечер был приятным, потому что Харпер определенно не помешает передышка. Она хорошая девушка. Слышал, она была с мистером Ланкастером в больнице, когда какой-то турист устроил переполох в приемном покое. Надеюсь, это не доставило им больших неудобств. – Он качает головой, на лбу на мгновение проступают морщинки, а затем разглаживаются. – Скажи, ты ничего не слышал о человеке по имени Шон Макмиллан?

Прищурившись, я качаю головой:

– Нет, впервые слышу, сэр.

– Так и думал. – Он сжимает мне плечо и отпускает, но на прощание еще раз похлопывает. Его рука опускается к бедру и касается кобуры. – Странно все это. Сначала пропадает Джейк. Теперь Макмиллан будто сквозь землю провалился.

– Жаль, что не могу помочь.

– Ничего. Найдутся где-нибудь, в этом я уверен.

Мы смотрим друг на друга чуть дольше, чем следует. Словно кто-то давит на клавишу фортепиано, когда мелодия уже смолкла.

– Обязательно сообщу, если что-то услышу, – наконец говорю я, и лицо Йетса преображается, озаряясь приветливой улыбкой. От этого становится еще тревожнее – ведь мгновение назад между нами была ледяная тишина.

– Спасибо, сынок. Береги себя.

Кивнув, я уже собираюсь уходить. Однако, когда я уже почти преодолел коридор, Йетс вновь останавливает меня.

– Пожелай Харпер удачи на сегодняшних гонках. На нее свалилось столько забот. Надеюсь, ты будешь добр к ней... так ведь?

Обернувшись, я бросаю на него оценивающий взгляд.

– Разумеется, сэр.

Его улыбка становится еще шире, но доброй она по-прежнему не кажется.

В последний раз кивнув, я оставляю его в коридоре.

Спустившись по лестнице, останавливаюсь и прислушиваюсь – не пойдет ли он за мной.

Однако шагов не слышно.

Шторм

Харпер

– Второй пилот, леди Трупчик, к вашим услугам, – говорю я, запихивая свое творение на заднее сиденье «Косяка».

Отреставрированный гоночный карт, вероятно, не чудо техники, но Трупчик выглядит чертовски круто в очках, с косичками и кровавым разрезом на горле. Я отпускаю резинки, стягивающие длинные ленты, прикрепленные к палочкам, которые пришила к ладоням, и яркие полоски ткани расправляются, ложась на заднюю часть машины. Когда мы помчимся с горы, они будут красиво развеваться за спиной.

– Выглядит очень... естественно. Или безжизненно, наверное... – говорит Нолан, хмуря брови и тыча пальцем в силиконовую щеку. Его глаза находят мои, но морщинка между бровями не исчезает, словно на коже отпечатался отголосок внутренних переживаний.

– А тебе-то откуда знать? – Я подмигиваю и тут же жалею об этом.

Наверное, я выгляжу как сумасшедшая, неадекватная убийца, которая радостно подмигивает, усадив труп-манекен на место второго пилота в гоночном карте. Я сопротивляюсь желанию взглянуть на свой наряд в стиле ретроавиатора – белую рубашку на пуговицах в паре со старыми зауженными брюками Артура и подтяжками. Я думала, что выгляжу чертовски привлекательно.

Но нет, совсем нет.

Нолан хмурится еще сильнее, внимательно изучая карт, а затем смотрит на моих соперников, что уже выстроились в очередь.

– Ты уверена, что это безопасно?

– Я тестировала его на подъездной дорожке у Артура. Вроде бы все в порядке.

– На подъездной дорожке? – спрашивает Нолан и холодно смотрит на меня. – А тут вообще-то трасса. Не думаю, что это хорошая идея.

Я фыркаю, глядя на извилистую дорогу, ведущую к сверкающему вдали морю, по обе стороны стоят зрители. Под ребрами копошится тревога, пока я оцениваю крутой склон передо мной, а с высоты водительского кресла он кажется еще страшнее. Я наигранно пожимаю плечами, и мои слова звучат как глупая бравада:

– Пока еще никто не погиб.

– Как-то это не особенно успокаивает.

– На более крутых поворотах и на финише стоят тюки с соломой. Если что-то пойдет не так, смогу затормозить прямо о туристов. Хочешь – встань у второго поворота, и мы это проверим.

– Просто... будь осторожна, – говорит Нолан, пристально глядя на меня таким взглядом, который не оставляет места для возражений. Даже когда я опускаю глаза, все равно чувствую его. Как ни странно, присутствие Нолана греет сильнее солнца. Какой-то особый жар, что снова и снова притягивает к себе.

– Почему ты так волнуешься? – спрашиваю я.

– Я не волнуюсь.

– Точно?

Он не отвечает. Я расправляю плечи и сжимаю руль, хотя передо мной еще пять участников. Когда я бросаю на него быстрый взгляд, то не могу ничего прочитать на его спокойном лице. В этих застывших чертах нет эмоций. Может, Нолан боится, может, зол. Или жалеет о чем-то. Что бы он там ни испытывал, меня это бесит. Наверное, было бы проще, если бы я прямо сказала ему о своих переживаниях. Например: «А что, если я принимаю неверное решение, доверяя тебе?» или: «Я не понимаю твоих мотивов, и это пугает меня». Однако не очень-то просто раскрыть душу, когда столько лет прятался в тени.

Молчание затягивается так надолго, что я останавливаюсь на единственно возможной интерпретации непостижимого выражения лица Нолана: скорее всего, он беспокоится о том, что случится с его альбомом и оружием, если я получу травму на трассе. Мне хочется сказать что-то колкое, чтобы задеть его. Или просто вывести на эмоции. Впиться в кожу и посмотреть, истечет ли он кровью. В конце концов я просто говорю:

– Все будет в порядке. Иди выпей пива и расслабься, не знаю. Ты меня пугаешь.

Он оглядывается. Затем тяжело сглатывает.

– Нам нужно будет поговорить. О Сэме. Я...

– Ты готова, Харп?

Лукас проходит мимо стоящих рядом участников, на лице у него широкая улыбка. Он одет как я, – подтяжки поверх белой рубашки на пуговицах и старомодные коричневые брюки со стрелками, а на шее болтаются защитные очки. Лукас поворачивается так, чтобы мы прочли слова «Трупчик, вперед!», вышитые на спине.

Я стараюсь улыбнуться как можно более безмятежно.

– Надеюсь, ты готов увидеть лицо Сары Уинкл, когда мы выиграем этот гребаный торт. Она сойдет с ума от ярости.

– Вот это настрой! Ничто не мотивирует лучше, чем злорадство.

Лукас останавливается рядом с Ноланом и протягивает ему руку. Тот пожимает ее.

– Ты тоже в нашей команде?

– Не-а, он пойдет выпьет пивка и поболеет за нас с обочины, – говорю я, не давая ему ответить. – Кажется, у нас все под контролем.

Нолан еще секунду колеблется, затем будто бы собирается уйти, но так и не двигается с места. Он смотрит на Лукаса и, пожелав мне удачи, все же удаляется. Я наблюдаю, как Нолан растворяется в толпе, и только когда он исчезает, удается снова вдохнуть полной грудью.

– Все в порядке? – спрашивает Лукас, подходя ко мне. Он собирается выдернуть деревянный брусок, подпирающий передние колеса. Щеки у меня пылают, и Лукас внимательно изучает мое лицо.

– Да. Все хорошо.

– А этот Нолан... какой-то он тревожный.

Я смотрю в направлении, куда ушел Нолан, хотя не вижу его сквозь толпу. Слова Лукаса не выходят из головы. Тревожный. Интересно, другие тоже видят это, когда Нолан смотрит на меня? Тревожащегося человека. Или все же тревожного? А если со мной что-то случится, кто-то подумает на него, не зная, что у меня его альбом и другие вещи? Майя видела, как мы ругались в лавке. У нее точно возникнут вопросы. Лукас тоже чувствует что-то неладное, хотя и не понимает, что именно. Нолан, конечно, может быть обаятельным, но только когда сам этого хочет. И впервые я по-настоящему осознаю, что компрометирующие улики против Нолана не просто оберегают меня, если он вдруг решит совершить задуманное. Эти улики ставят под удар его самого.

– Он просто очень переживает, что я разобьюсь или что-то в этом роде, – наконец говорю я, пристегиваясь и защелкивая ремень. – А так он совершенно нормальный.

– Между вами что-то есть?

– Ты о чем?

– Ты поняла. Значит, есть.

Возможно? Не знаю? Считается ли секс на качелях?..

– Нет.

Лукас улыбается.

– Ладно. Я просто слышал, вы ужинали в «Ночной мгле», вот и все.

Я закатываю глаза, и румянец становится еще ярче. Гиблый Мыс просто прекрасен, но местные жители, порой, слишком любопытны.

– Ну и что? Просто поели.

– В «Ночной мгле». Все прекрасно знают, что это место для свиданий.

– Если ты надеешься вывести меня из себя, чтобы я покатилась с горы быстрее, то у тебя получается.

Я надвигаю ретроочки на глаза, а Лукас поднимает руки в знак поражения, хотя и продолжает довольно улыбаться. Проходит несколько минут. Лукас заводит разговор с парочкой туристов, которые тоже ждут своей очереди, но я не хочу общаться, все мое внимание поглощено нарастающим страхом. Только когда следующий участник стартует с горы и Лукас подкатывает меня на одно место ближе к стартовой линии, я наконец говорю:

– Помнишь ту сумку, что я велела спрятать в надежное место?

Лицо Лукаса омрачается.

– Помню...

– Где она?

Лукас хмурится, оглядывая толпу вокруг, словно понимая, что эти слова никто не должен услышать.

– Она там, где ты бы ни за что не стала искать.

Наверное, внук Артура знает обо мне не все. Он не знает, как я оберегаю наш город. И как непросто это дается. И на что я способна. Однако Лукас знает о моем прошлом достаточно, чтобы понимать, куда я бы ни за что, никогда не захотела пойти.

– В подвале главного дома? – шепчу я, и мое сердце уже подступает к горлу от одной только мысли, что придется туда спуститься.

Он лишь кивает.

– В коробке на стеллажах рядом с бойлером.

Я киваю в ответ и смотрю на свои руки – пальцы то сжимают, то разжимают руль, кожа на костяшках белеет. Может, я вот-вот совершу огромную ошибку. Или, возможно, этот риск – просто цена за то, чтобы сделать хотя бы один шаг навстречу свету.

– Если со мной что-то случится, уничтожь ее. Никто и никогда не должен ее найти. Хорошо?

Лукас хмурит брови.

– Ты уверена?

– Да, – говорю я. – Обещаешь?

Лукас надолго задумывается. Ланкастеры слов на ветер не бросают. Наконец он отвечает:

– Обещаю.

– А наша следующая участница, которая готовится к выходу на трассу, – Харпер Старлинг! – гремит голос Берта из динамиков. Момент упущен, и мы с Лукасом поворачиваемся на импровизированную вышку, где сидят Берт и Боб. – Она управляет «Косяком» в образе Амелии Эрхарт, а на месте второго пилота – Трупчик!

Толпа хихикает и аплодирует.

– Вы готовы, мисс Старлинг?

Я поднимаю большой палец на руке леди Трупчик.

– Обратный отсчет, друзья! – восклицает Берт. – Пять... Четыре...

Лукас вытаскивает доску из-под колес. Тормоза скрипят под весом дерева и металла.

– Три... два...

Лукас подбегает к задней части карта. Его руки ложатся на бампер, и все медленно приходит в движение.

– Один!

Звучит выстрел сигнального пистолета, и я отпускаю тормоз. Лукас сильно толкает карт. Зрители аплодируют. Сердце бешено колотится. Колеса жужжат, а я несусь по дороге, быстро набирая скорость на тонких велосипедных покрышках. Голос Берта, комментирующего гонку через динамики, расставленные вдоль маршрута, стихает в общем шуме. Я так сосредоточена на том, чтобы пройти первый поворот, не перевернувшись, что почти забываю о дымовых шашках, которые Лукас установил под крыльями, но все же вспоминаю и, ухмыльнувшись, давлю на кнопку. За моей спиной с шипением вырывается дым, и толпа ликует. Оглядываюсь на шлейф сизого пара и хохочу, глядя на леди Трупчик, которая размахивает руками на ветру. За ее спиной развеваются ленты.

Прохожу второй поворот и выхожу на восхитительно прямой участок Кленовой улицы, набирая еще больше скорости. Карт очень быстрый. Не успеваю засечь точное время, когда проезжаю первую из четырех контрольных точек вдоль маршрута, но в голосе Берта слышится воодушевление. Он говорит что-то о рекорде. Я могу выиграть гонку. И почему я не участвовала раньше? Нестись по дороге под аплодисменты толпы, с мертвым вторым пилотом, который молча подбадривает меня, в какой-то машинке, напоминающей самодельный аэроплан? Просто невероятно! Кричащие дети. Запах барбекю. Восторженные комментарии Берта. Скорость. Ветер, ревущий в ушах. Как же мне хорошо. Это – свобода. Мне становится на все плевать. Я смеюсь. Этот смех рождается из такой глубины, о которой я и забыла. Помню, что когда-то так смеялась. И мне это нравится. Я скучала по той девушке.

Следующий поворот приносит мне столько восторга, что я почти не касаюсь тормозов, поэтому едва не сношу тюки с соломой, выставленные по внешнему краю дороги. Толпа удивленно вздыхает при виде этого опасного маневра, а я вою от восторга.

Однако скорость слишком велика.

На следующем участке трассы я едва не теряю управление и резко выкручиваю руль влево, чтобы не снести тюки вдоль тротуара. Зрители снова ликуют со смесью восхищения и азарта, а я пытаюсь пройти очередной поворот по малому радиусу. Выругавшись, со всей силы давлю на тормоз... но ничего не происходит.

Вот дерьмо.

Я бью по тормозам обеими ногами. Ничего. Резко вывернув колеса вправо, пытаюсь замедлить скорость, чтобы врезаться прямо в соломенные тюки. И тут раздается щелчок. Грудь сковывает страх.

Черт, это плохо...

Машину резко заносит влево.

– Берегись!!!

Люди по левую сторону кричат. Хватают своих детей. Роняют пиво. Разбрасывают попкорн и сжимают индюшачьи ножки. Ахают, кричат и отпрыгивают с дороги, а я несусь прямо к тротуару. На этой стороне поворота нет соломенных тюков. Нет ничего, что могло бы остановить меня.

Даже Нолан.

Он – единственный, кого я узнаю среди туристов, бросившихся в разные стороны. Нолан стоит неподвижно и старается просчитать мою траекторию. Однако я проношусь мимо него за считаные мгновения, которые тянутся, кажется, так долго, что и время, и мир будто исчезают. Я успеваю заметить панику. Нолан замер, и на его лице и в его глазах застыл такой страх, будто он тратит на это чувство все свои силы.

Один удар сердца – и мгновение исчезает. Я с оглушительным грохотом врезаюсь в бордюр и перелетаю через тротуар.

– Харпер!!! – кричит Нолан где-то сзади.

– Слишком опасно! – только и успеваю ответить я.

После этого пересекаю газон и выезжаю на Пайпер-бульвар – еще более крутую дорогу.

– Черт, реально слишком опасно! – говорю я себе, коротко и поверхностно дыша, отчего грудь сводит судорогой.

Я дергаю руль из стороны в сторону – безрезультатно. Затем вновь бью по тормозам, но ничего не происходит. Карт несется прямо по крутому склону. Где-то вдали звучит взволнованный голос Берта. Единственное, что я теперь слышу, – это стук колес, дребезжание леди Трупчик за спиной и внезапные возгласы испуганных прохожих на тротуаре, пока я лечу по Пайпер-бульвар, набирая скорость.

По крайней мере, до тех пор, пока не слышу, как Нолан выкрикивает мое имя, и его голос, вопреки возможному, становится все ближе.

– Харпер! – кричит он, а затем звенит в велосипедный звонок, чтобы привлечь мое внимание. Я поворачиваюсь и вижу, как Нолан яростно крутит педали на детском розовом велосипеде с разноцветными кисточками, развевающимися на руле. – Целься в кустарник и прикрой лицо!

– Руль не слушается! – кричу в ответ, без толку пытаясь его покрутить. – Не работают тормоза!

Нолан приближается, нас разделяет несколько метров. Ленты бьют его по лицу, и ему удается схватить одну из них и дернуть так сильно, что рука манекена отрывается. Нолан швыряет ее на дорогу. Когда он снова переводит взгляд на меня, паника по-прежнему запечатлена в его чертах, а глаза не отрываются от моих. А потом Нолан смотрит вперед, и на его лице появляется ужас.

Я поворачиваюсь и тоже смотрю. Дальше – только тупик. И тропинка, ведущая к Вдовьему мысу. К скале, что обрывается в море.

Черт.

– Нолан...

– Расстегни ремень!

Я нажимаю на застежку. Пряжка заедает в механизме. Скорость растет. До конца дороги остается всего квартал.

– Ремень!

– Застрял...

– А ты сказала, что все проверила!

– Сейчас не время! – Я лихорадочно вдавливаю большим пальцем кнопку и тяну за ремень, но это лишь туже его затягивает.

Звук волн, разбивающихся о скалы, заглушает и скрип колес, и шуршание педалей велосипеда, и сердцебиение, грохочущее в ушах. Я чувствую запах воды, и дыхание перехватывает, словно я уже тону. Карт летит прямиком к короткой тропинке, ведущей к обрыву, приближаясь к ней с каждым прерывистым вздохом. Нет, нет, нет!

– Попробую еще раз. Ослабь ремень и вылезай!

– Нолан... – Он уже прямо позади меня, когда я поворачиваюсь на голос, борясь с ремнем, тщетно пытаясь ослабить его дрожащими руками. Мне с трудом удается сдержать всхлип. – Я не умею плавать!

В глазах Нолана на мгновение вспыхивает чистый страх. И затем, так же быстро, как и появился, он гаснет, сменяясь непоколебимой решимостью. Его ноги работают с удвоенной силой. Нолан устал, но по-прежнему пытается догнать меня. Ему удается подъехать вплотную к карту, он протягивает руку, тянется ко мне. Я тянусь ему навстречу. Голос затихает, все замедляется.

– Возьми меня за руку!

Все остальные детали исчезают. Я вижу лишь линии на его ладони. Татуировку на предплечье – пасть змеи, вцепившейся в собственную чешую. Страх во взгляде. И в тот миг, когда его пальцы касаются моих, я врезаюсь в бордюр.

Когда карт, подпрыгнув, вылетает на тропинку, я кричу. Каждая кость в моем теле вибрирует от удара, но он нас никак не замедляет. Нолан исчезает из виду. Я слышу, как он кричит от боли и ярости, и оглядываюсь. Парень валяется на земле вместе с велосипедом.

Карт скачет по земле и камням. Вода переливается золотом на горизонте. Когда я сбросила настоящую Харпер Старлинг со скалы в море, вода казалась мне черно-серебряной. Судьба кусает себя за хвост и начинает есть. Она забирает меня.

Тропа обрывается. Меня резко кидает в сторону, карт встает на бок, и на секунду я верю, что он просто перевернется. Но этого не происходит. Я приземляюсь на гладкую гранитную плиту у самого края обрыва.

Четыре метра. Три. Два. Один.

Вцепившись в ремень, я закрываю глаза, когда карт срывается с уступа.

Ветер хлещет меня по лицу. Я невесома. Море бушует внизу. Я вспоминаю, как кричала Харпер Старлинг за мгновение до того, как ее машина ударилась о скалы и перевернулась, рухнув в неистовые, бурлящие волны.

Когда я ударяюсь о воду, из моих губ вырывается лишь одно слово.

Имя. Оно удивляет меня почти так же сильно, как удар, вырывающий из легких воздух. Я кричу, и ледяная вода устремляется внутрь и поглощает карт. Имя все еще звучит эхом в сознании, когда волна накрывает голову, рокочет, заливая уши и открытый рот. Это единственная ясная мысль, что остается у меня, когда я тянусь к поверхности, хотя зацепиться не за что, а металл, сковавший меня, тянет вниз, и ленты развевает течение, пока я падаю в пучину.

Нолан.

Бездна

Нолан

Я вскакиваю и бросаюсь бежать. Ладони горят, от камешков, впившихся в содранную кожу рук, становится еще хуже. И эта боль – ничто по сравнению со страхом, сжимающим грудь, пока я смотрю, как Харпер летит со скалы, а розовые, пурпурные и золотые ленты развеваются на ветру у нее за спиной. Это – ничто по сравнению с тем, как она в последний раз выкрикивает мое имя.

Харпер исчезает из виду и падает в воду.

Последнее, что я вижу, едва не сорвавшись с края обрыва, – это как Харпер пытается высвободиться. Отчаянно. В панике. Карт уже тонет и вот-вот пойдет ко дну. Волна подступает к ее шее.

Я складываю руки над головой, чтобы нырнуть. Делаю глубокий вдох. Закрываю глаза. Харпер все еще кричит, когда я касаюсь воды.

Холод пронзает каждую мышцу. Пробирается в уши. Из-за него одежда тяжелая, и меня тянет вниз. Я борюсь с течением и плыву. Когда поднимаюсь над волнами, меня встречает звук плещущейся воды. Отдаленные крики чаек. Лодки. Смех, который приносит ветер. Харпер нет. Больше не звучит мое имя. Только тишина. Невероятно, но это даже хуже, чем отчаянный крик.

Волна приподнимает меня достаточно, чтобы я мельком увидел обломки дерева и ее защитные очки, плавающие на поверхности. А затем – конец золотой ленты, который тут же скрывается в темной воде.

– Харпер!

Я ныряю и открываю глаза, чтобы отыскать ее.

В волнах преломляются солнечные лучи, освещая яркие ленты и поднимающиеся пузыри. Руки Харпер, тянущиеся к поверхности. Она извивается и корчится, но не может вылезти из карта, что тянет ее на глубину. Плечи уже освободились, а вот ремень запутал ноги и не дает всплыть. Солнечный свет пронзает тьму, но я не вижу дна. Только черную пустоту, что вот-вот заберет ее.

Вес одежды и яростные движения ногами приближают меня к Харпер. Однако я уже знаю, что не успею.

Я видел страх на лицах прежде. Видел смерть. Вершил ее своими собственными руками. И никогда не чувствовал, как чей-то ужас пронзает мои мышцы и кости, чтобы ударить прямо в сердце. Ее глаза округлились от страха. Рот открыт в немом крике, последний воздух вырывается из легких потоком пузырей. Я хочу крикнуть в ответ. Хочу сказать, чтобы Харпер держалась, что я уже рядом. Она тянет ремень, а потом смотрит на меня. Вода смывает слезы, но я знаю, что Харпер плачет.

Я не могу потерять ее. Не так.

Ее движения становятся медленнее. В груди зарождается спазм. Распространяется на плечи. Она сгибается в поясе, лишь чтобы снова выпрямиться. Это неконтролируемые рефлексы, последняя вспышка силы в клетках. Магия утекающей жизни. Напряжение в пальцах, касающихся моих, слабеет. Руки обмякают, и течение тащит ее вниз. Страха больше нет. Ее лицо спокойно и печально. На нем застыла последняя мысль.

Когда я хватаю Харпер за руку, свет в ее глазах гаснет.

Я подтягиваюсь ближе и оказываюсь вплотную к безжизненному телу. Давление растет, и уши начинает закладывать. Легкие горят, но я достаю из кармана складной нож и перерезаю ремень, спутавший ноги. Тороплюсь и случайно раню ее. Она не реагирует на боль. Кровь клубится в воде вокруг нас. Однако я не останавливаюсь, даже на мгновение, и продолжаю пилить толстую ткань, пока последняя нить наконец не поддается. Тело Харпер высвобождается из сиденья и оказывается в моих руках.

Я отпускаю нож. Он тонет, погружается во тьму вместе с машиной, а я прижимаю Харпер к себе и быстро двигаю ногами, направляясь к свету.

Она не борется вместе со мной. Не цепляется за меня в ответ.

Паника сдавливает горло. Все мышцы горят. В легких больше не осталось ничего. Я продолжаю сражаться за свет, мерцающий на поверхности, которая кажется слишком далекой, чтобы до нее добраться.

Выныриваю, кашляю, сердце оглушительно колотится. Опрокинув голову Харпер к небу, я убираю с лица волосы. Ее прекрасные черты неподвижны. Спокойны. Глаза полуоткрыты, в них застыла пустота. Влажные ресницы не трепещут под теплым ласковым солнцем. Вода сочится с приоткрытых посиневших губ, капает с носа.

– Очнись! Давай же! – Я сильнее работаю ногами, чтобы высвободить руку, которой удерживаю нас на плаву, и ударяю ее по щеке. Она не реагирует. – Нет, Харпер. Нет!

Бью снова, но кожа от удара даже не краснеет. Сердце больше не гоняет кровь, и она не приливает к щеке. Бездна в глубине моей груди разверзается, и из меня вырывается звук. Мучительный крик. Такой, какой я слышал от себя лишь однажды прежде, когда мой брат умирал у меня на руках, а я ничего не мог поделать – только лежал и смотрел.

– Кто-нибудь, помогите!

– Эй, парень! – раздается голос позади меня.

Я поворачиваюсь и вижу, что к нам приближается парусник. За штурвалом стоит мужчина, а на носу – его сын-подросток, сжимающий в руках спасательный круг. Он бросает его мне, и я хватаюсь с первой попытки. Паренек подтягивает нас к лодке с удивительной силой, и его отец помогает подхватить Харпер под руки. Я пытаюсь вытолкнуть ее из воды, но вес безжизненного тела грозит утянуть обоих на дно, словно море не готово так просто нас отпустить.

Только вот я не позволю. Мы еще поборемся.

Я карабкаюсь на палубу с помощью мальчика и, едва оказавшись на борту, бросаюсь к Харпер.

– У вас на борту есть дефибриллятор? – спрашиваю я, разрывая ее рубашку, пуговицы со звоном разлетаются по палубе, подтяжки соскальзывают с плеч.

Мужчина качает головой. Я смотрю на его обветренное лицо, которое становится все мрачнее и мрачнее.

– Нет, только обычная аптечка.

– Несите.

Пока мужчина спускается в каюту, я снова занимаюсь Харпер – ее глаза полуприкрыты и ни на что не смотрят. Годы тренировок дают свое, поэтому мои действия точные и уверенные. Но ощущение, будто все это происходит не со мной. Я проверяю пульс. Приказываю мужчине послать сигнал бедствия. Прошу мальчика принести одеяла. Затем начинаю сердечно-легочную реанимацию, отсчитывая каждый ритмичный нажим на грудь Харпер, который выталкивает воду из ее рта и носа. А внутри бушует отчаянная паника.

Я смотрю, как она умирает. Происходит то, о чем я когда-то думал, чего хотел. Ради ее смерти я проделал весь этот путь, я так долго ждал, а теперь отдал бы все что угодно, чтобы это исправить.

– Не смей, Харпер, – шепчу я, надавливая на ее грудь.

– Получается? – спрашивает мужчина, когда я на секунду останавливаюсь, чтобы снова проверить ее пульс. Я качаю головой, возобновляя отточенные движения, и он кладет руку мне на плечо и сжимает его. – Не сдавайся, парень.

Слезы застилают глаза. Хотя надежда тает с каждой проходящей секундой, я не сдамся. Не остановлюсь, пока кто-нибудь не оттащит меня от тела, но даже тогда стану вырываться и вернусь к ней. Чтобы попробовать еще раз.

Я смотрю на ее прекрасное лицо, умоляя вселенную дать мне знак. Стать путеводным маяком. Разогнать туман.

В моих мыслях проносятся образы Харпер. То, как она улыбнулась мне, когда мы впервые встретились. То, с какой яростью смотрели друг на друга тогда, в саду. Теперь кажется, что бездна крадет мои воспоминания о ней. Когда я вкладываю всю силу в новый толчок, меня преследует воспоминание о том, как содрогалась ее грудь, наполняясь водой. Когда я прижимаю свои губы к ее, чтобы вдохнуть воздух в легкие, то чувствую ее вкус и запах, но еще соль и аромат моря.

– Ты не можешь уйти вот так, – сквозь зубы говорю я, продолжая ритмично нажимать на ее грудь. – У нас остались незаконченные дела, Харпер Старлинг. Никто не разрешал выходить из игры. Давай же. Давай!

Я зажимаю ей нос, запрокидываю голову и делаю вдох. Затем еще один.

И когда я отстраняюсь, то чувствую что-то. Судорогу в груди. Спазм, переходящий в кашель. Белая пена пузырится на губах и льется из носа, и я поворачиваю Харпер на бок, а она кашляет все сильнее. Я прикладываю пальцы к ее шее и чувствую слабый стук сердца. С каждым ударом он становится все увереннее.

Я придерживаю голову, пока Харпер рвет; она снова кашляет, выплевывая пенистую жидкость. Еще мгновение назад ее взгляд был абсолютно пустым, но теперь она едва заметно моргает.

– Ты слышишь меня? – спрашиваю я, а Харпер жмурится от боли, прежде чем сфокусироваться на мне. Она в растерянности, в шоке, едва в сознании. – Сожми мою руку.

Она открывает глаза, оглядывает свою ладонь, охваченную моей, и слабо сжимает ее в ответ. Я слышу, как к нам мчится лодка, с силой рассекая волны на повороте. Капитан парусника хлопает меня по плечу и говорит:

– Молодчина, парень!

После этого он направляется на нос, чтобы обменяться информацией с экипажем береговой охраны, когда те глушат двигатель и пришвартовываются к нашей лодке.

Когда я снова смотрю на Харпер, ее изможденный стеклянный взгляд следит за мной, и между нами вновь натягивается ниточка, привязанная где-то глубоко в моей груди.

– Я уж решил... – слова уплывают, их уносит ветер, что шелестит ослабевшими парусами.

Решил, что потерял тебя. Что ничего уже не вернуть. Эти фразы так и не срываются с губ.

– Я уж решил, ты собралась кинуть меня, Фрикаделька.

На ее губах появляется слабая улыбка. Когда я вижу эту улыбку, грудь сжимается от боли, словно меня только что избили.

– Не могла так поступить... – шепчет она губами, дрожащими от шока.

Я укутываю ее в одеяла и растираю руки. Харпер трясет – надо ее отогреть и не дать потерять сознание, но я вдруг чувствую себя неуверенно, будто не знаю, что теперь делать и как себя вести.

– Остались незаконченные дела. Нужно тебя пырнуть за это прозвище.

Когда я встречаю взгляд Харпер, она больше не отводит глаза. Серая радужка ярко вспыхивает, и тот блеск, что отсутствовал мгновение назад, теперь сияет на солнце.

– Спасибо.

Я коротко киваю и отвожу взгляд, но все равно чувствую, что она смотрит.

Два члена экипажа корабля береговой охраны поднимаются на нашу лодку с портативным дефибриллятором, и я рассказываю им о случившемся. Странно, но это настолько привычно, что даже немного успокаивает. Когда они оценивают состояние Харпер, то договариваются с моряком и его сыном оставить ее на борту, чтобы сопроводить нас в порт, где будет ждать скорая. И хотя они следят за показателями Харпер, а она по-прежнему в сознании, внутри то и дело вспыхивает паника. Когда я чувствую ее пульс на запястье кончиками пальцев, мне легче. Однако, когда ее глаза закрываются от усталости, меня вновь сковывает ужас. Настолько всепоглощающий, что с каждым мгновением становится все сильнее и сильнее. Что насчет вторичного утопления? Аспирационной пневмонии? Инфекции? Черт знает, какие бактерии уже ползают в ее легких. А если я сломал ей ребра во время реанимации? Или грудину? Останется ли у нее хроническое повреждение легких? А ПТСР? А что, если...

– Эй, парень, – говорит моряк, слегка тряся меня за плечо. Я моргаю, пелена рассеивается; я смотрю на него и понимаю, что он разговаривал со мной бог знает сколько времени. Моряк мягко улыбается и протягивает сложенную одежду. – Может, переоденешься? Наверное, маловата будет, конечно, но на время сойдет. Спустись в каюту и приведи себя в порядок, если хочешь.

Холод. Стресс. Я впервые осознаю, что все еще мокрый насквозь, дрожу под полотенцем, которое неизвестно как оказалось у меня на плечах. Я смотрю на Харпер, ее глаза едва приоткрыты, дыхание все еще прерывистое, тело раз в несколько минут сотрясает кашель.

Я качаю головой и сжимаю ее запястье, вновь чувствуя ровный пульс.

– Все в порядке. Спасибо.

Мужчина кивает, затем сочувственно хлопает меня по плечу.

– Сложу одежду в сумку. Можешь взять с собой в больницу и переодеться там. Мы уже почти прибыли. – Он кивает в сторону берега. Я смотрю туда же и вижу скорую, ожидающую у доков с включенной сиреной. – Как тебе такой план?

– План отличный, спасибо вам, сэр. Правда, спасибо.

Мужчина уходит, чтобы сложить одежду, и мой взгляд задерживается на двери, за которой он исчез. Харпер кашляет, чем привлекает мое внимание.

– Со мной все будет хорошо, – шепчет она. – Можешь пойти переодеться. Я переживу несколько минут в одиночестве, не волнуйся.

– Никуда я не уйду.

– Тебе не обязательно ехать со мной в больницу.

Я сурово смотрю на нее. Она все понимает, и искра в глазах разгорается еще ярче.

– Еще как обязательно.

– От тебя воняет морем.

– Говорят, это успокаивает.

– На пляже – конечно. – Харпер кашляет, сжимая мою руку. Непонятно, происходит ли это намеренно или просто ее мышцы сокращаются рефлекторно, но мое сердце все равно подпрыгивает. – Ты будешь пахнуть так, будто голым валялся на рыбном рынке. Тебя оттуда выгонят, чтобы не беспокоил других пациентов.

Я закатываю глаза, и на этот раз она дарит мне слабую улыбку.

– Вижу, даже погружение в ледяную воду не охладило твое чувство юмора. Как тебе каламбурчик?

– Ужасно. Думаю, тебя и правда не пустят. Ты воняешь рыбой и ужасно, совершенно неуместно шутишь.

– Ты не хочешь, чтобы я поехал?

Харпер замолкает. Сердце уходит в пятки, словно она только что достала его и швырнула обратно в темную воду, из которой мы едва выбрались.

– Не хочу, чтобы ты сидел в больнице. Тебе может быть грустно из-за воспоминаний, – наконец говорит она. – Не надо так мучиться ради меня.

Я смотрю на Харпер, а образ ее пустых глаз до сих пор витает в мыслях, словно кошмар, что не отпускает еще долго после пробуждения. И я понимаю, что даже не подумал о больнице и о неприятных воспоминаниях, которые она может воскресить. А Харпер подумала. Всего мгновение назад она умирала у меня на руках. Ладони касались ее безжизненного тела. И теперь она готова в одиночку вынести всю эту больничную суету и стресс, лишь бы только не подвергать меня воспоминаниям, которые невозможно выдержать.

Воспоминаниям о той женщине, что отправила меня в больницу. Которая оставила меня умирать в одиночестве, в полной темноте.

Я касаюсь ладонью ее щеки. Харпер закрывает глаза. Она приникает к моей руке, сжимает ее, и я точно уверен – это намеренно. От нее чудесным образом исходит тепло. Спасение Харпер не может сравниться ни с одним другим достижением в моей жизни.

– Я поеду с тобой, – говорю я, наклоняюсь и долго целую ее в лоб.

Когда отстраняюсь и смотрю на ее лицо, кажется, будто все, ради чего я сюда приехал, давно исчезло. Осталась лишь одна правда. Та, которую я не готов выпустить в мир, но которая тем не менее поглотила меня целиком.

Я влюблен в женщину, которую собирался убить.

Снасти

Харпер

Глаза медленно открываются, с трудом привыкая к свету.

Разрозненные мысли и обрывки кошмаров складываются в первые осознанные образы.

Что-то не так.

В кровати кто-то шевелится. Дрожит. Раздается посторонний звук.

Я переворачиваюсь на бок и вижу, что Нолан лежит ко мне спиной, а его тело сотрясает мелкая дрожь. Его спина обнажена, кожа покрыта тонкой пленкой пота. Хотя и замечала это мельком раньше, сейчас вижу во всей полноте – по его шее спускается прямой шрам, усеянный по обеим сторонам зажившими следами от скоб. Из его груди вырывается звук, словно он не может что-то выговорить. В этом звуке слышится отчаяние. Мольба.

Я кладу руку ему на плечо.

– Нолан...

Он издает еще один низкий, гулкий, полный страдания стон, который пробивает во мне брешь.

– Нолан... Проснись...

Внезапным, порывистым движением он переворачивается, и его рука ложится мне на шею. Пальцы впиваются в место под челюстью, а сам он нависает надо мной. Его волосы влажны от пота, а в глазах – дикий ужас. На лице – маска страха. Когда кончиками пальцев Нолан чувствует мой учащенный пульс, он наконец моргает, осознает мир перед собой, и кошмар уходит. Нолан содрогается, опускает голову и, упершись лбом в мою ключицу, тяжело выдыхает.

– Прости, – шепчет он, обжигая кожу горячим дыханием.

– Это был просто кошмар, – говорю я, затем осторожно кладу руку ему на затылок. Кожа под ладонью теплая и влажная.

– С тобой все хорошо?

– Да, все в порядке.

Я нежно сжимаю его шею сзади, но он, кажется, не успокаивается, будто сон был слишком ярким, чтобы так просто его забыть. А я знаю, каково это. Сначала я была слишком измотана, чтобы видеть сны. Однако последние две ночи Нолан будил меня, потому что мне снилось, как я падаю в воду. Каждый раз, когда я металась или вскрикивала, он оказывался рядом, чтобы тихим словом вернуть меня к реальности. И теперь впервые вижу, что он тоже мучается. Может быть, кошмары преследовали его все это время, просто я не знала.

– А с тобой? – спрашиваю я.

Нолан поднимает голову. Его полные ужаса глаза скользят по моему лицу, а пальцы по-прежнему ловят каждый удар моего сердца, словно оно может остановиться без его прикосновения. Хотя и Артур, и Лукас, и даже Ирэн с Майей навещали меня, остался по-настоящему только Нолан. Он провел три дня у моей койки в больнице. Не знаю, как ему это удалось, но он как-то уговорил персонал и был рядом все это время. Ждал в коридоре, пока мне делали рентген на предмет переломов и жидкости в легких, сидел у постели, когда мне подавали кислород и ставили капельницы для борьбы с отеком и инфекцией, а потом подставлял руку, помогая мне подняться с кровати, чтобы дойти до туалета. И, кажется, Нолан до сих пор не уверен, что этого достаточно.

Он не был в восторге от моего настойчивого желания поскорее покинуть больницу. Не воспринял и предложение снова выкапывать тела прошлой ночью. В итоге мы пришли к компромиссу: я назову ему местонахождение следующих трех тел, Нолан сам перезахоронит их и вернется ко мне домой. Я пыталась не спать и дождаться его возвращения, но усталость была настолько всепоглощающей, что я рухнула в кровать вскоре после наступления темноты и не проснулась, когда он вернулся. Не думала, что он ляжет в постель рядом со мной, однако теперь, когда он здесь, в этом чувствуется какая-то правильность. Такое ощущение, будто ему и положено здесь быть. Теперь я боюсь, что мне станет по-настоящему больно, когда Нолан уйдет.

– Все повторяется снова и снова, – наконец говорит он. Его пальцы скользят по шее и замирают на груди. Тонкая майка скрывает синяки на ребрах. Но мое сердце бьется сквозь боль – благодаря ему. – Почему ты не умеешь плавать?

Из моей груди вырывается нечто, отдаленно похожее на смех.

– Однажды в детстве я упала в бассейн и чуть не утонула. После этого наотрез отказалась учиться. Думаю, родителям не хотелось иметь дело с театральными истериками, которые я закатывала всякий раз, когда они пытались водить меня на уроки плавания, так что они просто... сдались.

– Ужасное решение.

– Не уверена, что в тех обстоятельствах можно было что-то изменить, но да. Тоже так считаю, – говорю я.

Морщина между бровями становится глубже, когда Нолан немного отстраняется и приподнимает краешек моей рубашки, чтобы осмотреть повязку, закрывающую порез от его ножа.

– Как все прошло у реки?

– Нормально, – говорит он, все его внимание по-прежнему приковано к ране. – Нашел два тела. Завтра выкопаю еще. Я привез их сюда и пока спрятал в сарае в саду. Что ты с ними делала раньше?

– Кидала в измельчитель.

Нолан пристально смотрит на меня.

– Ты же знаешь, что кости не растворяются просто так, да?

– Я же не делаю из них подвески и не продаю в интернете. Я их закапываю.

Моя шутка, кажется, не впечатляет его.

– А если кто-то решит прийти и выкопать их?

– Сначала им придется заподозрить в чем-то меня.

Нолан тяжело вздыхает, садится и проводит рукой по волосам. Я позволяю своим глазам скользить по каждому сантиметру его кожи. Раньше у меня не было возможности разглядеть его тело вблизи, при свете. А теперь он непринужденно сидит на моей кровати, словно был здесь всегда, со всеми своими синяками и шрамами. Эти шрамы не заканчиваются на коже. Они уходят глубоко внутрь. Я почти что вижу, как они тянут, дергают, искажают его сознание. Нолан напуган.

– Что не так? – спрашиваю я, приподнимаясь на локте.

– Сэм следит за тобой, – отвечает он, поворачиваясь ко мне ровно настолько, чтобы я видела его встревоженный взгляд. – Он наделал кучу снимков. Там заметки, даты и время. Портер наблюдал за тобой.

Я сглатываю, пульс учащается.

– Так и думала.

– Почему ты ничего не сказала?

– Говорила, насчет дрона. И учитывая, что он не постеснялся проникнуть на территорию у реки Баллантайн, было вполне вероятно, что у него не возникнет проблем с тем, чтобы иногда следить за мной.

– Он мог проследить за нами и там. Мог заметить что-то подозрительное. Мы же, черт возьми, выкапываем трупы на земле Артура, которые он закопал в мешках из-под ржи с винокурни.

– Выбора-то нет, – говорю я, в то время как Нолан проводит рукой по лицу и смотрит на меня твердым взглядом. – До закрытия сделки остались считаные дни. Мы должны выкопать все тела. Что будет, если они сразу же пустят в ход экскаватор? Нельзя, чтобы последние годы жизни Артур провел в тюрьме. Я не могу этого допустить.

Я кладу руку на его ладонь, стараясь скрыть дрожь.

– Осталось всего четыре тела. Мы можем справиться за пару ночей, если будем работать вместе. Но я должна это сделать. Даже если я буду копать одна, а ты присмотришь за Сэмом, мы сможем что-то придумать.

– Одна ты копать не будешь.

Острая боль в его глазах смягчается совсем немного, и, хотя очевидно, что он недоволен, я вижу скорее беспокойство, чем гнев.

– У Сэма там всего парочка фотографий Артура. Большинство – твои. Почему?

– Вероятно, дело в том, что мы с Артуром близки, – уклончиво отвечаю я. – Но, возможно, он пытается меня раскусить. Уверена, на старика у него уже прилично компромата.

– А ты ничего не скрываешь?

Я на мгновение замираю, присаживаюсь и морщусь, надеясь, что он списал это на отбитые ребра.

– Ты уже знаешь самое главное, – говорю я. – Знаешь, что я не... хорошая. Я совершала ужасные поступки. И знаешь, что я сделаю все, что потребуется, чтобы защитить Артура, Лукаса и Гиблый Мыс.

Нолан медленно и задумчиво кивает, его взгляд отрывается от моего, на секунду задерживается на губах, а затем опускается на кровать. Он не говорит этого, но, думаю, знает, что есть еще кое-что, о чем я просто не могу говорить. А еще Нолан, вероятно, понимает, что переспрашивать нет никакого смысла.

– И ты знаешь, как вернуть меня к жизни.

Его внимание мгновенно возвращается ко мне.

– Я не имею в виду только то, что ты вытащил меня из воды, Нолан. Я имею в виду... даже забыла, каково это. Не знала, что мне этого не хватает. Давно не позволяла себе подобных эмоций.

– Каких?

Зубы прикусывают губу. Нолан смотрит туда и, не сомневаюсь, думает, что сейчас я ни за что не стану говорить. Может, мне и не стоит, но когда я вспоминаю наши взаимодействия, каждый раз, когда я шла наперекор внутреннему голосу, твердившему держаться от него подальше, риск оправдывался. Если бы я не отправилась с ним гулять, когда мы впервые встретились, возможно, он нашел бы и убил меня сразу. Если бы не рискнула навязать это сомнительное партнерство, мы бы сейчас не сидели на моей кровати, пытаясь понять, что мы на самом деле значим друг для друга.

Поэтому я кладу свою руку на его ладонь. И жду, пока Нолан встретится со мной взглядом.

– Такое чувство, что я могу рискнуть и доверить тебе все самое худшее, что есть во мне, а ты ни капли не испугаешься. Что даже когда я хочу сражаться против тебя, все равно сражаюсь за тебя, потому что знаю – ты всегда на моей стороне. Что могу впустить тебя в свою душу, даже если мне страшно.

Моя рука медленно скользит вверх по его предплечью, замирая у татуировки уробороса; я нежно ласкаю кожу, на которой изображена бесконечная битва, что закончится смертью. Я провожу пальцами по напряженным мышцам, поднимаюсь к его плечу, не останавливаюсь, пока не обхватываю ладонью его затылок. Мои глаза не отрываются от глаз Нолана, пока я притягиваю его ближе, пока не начинаю различать все оттенки этих карих глаз.

– Кажется, я наконец могу дышать полной грудью.

Может, я и не готова высказать все, что действительно чувствую. Нолан постепенно пробивает брешь в моем сердце, и не знаю, как ему удается, но не хочу, чтобы это прекращалось. Я показываю ему все самое плохое, а он все еще здесь. И с каждым днем мне кажется, что это все меньше связано с той властью, что я имею над ним, и все больше – со мной самой. Однако даже если я еще не готова выложить все свои мысли начистоту, все равно могу показать ему настоящие чувства.

Поэтому я встаю на колени. Кладу ладони на его горячее лицо. Затем сокращаю расстояние между нами, прижимаю свои губы к его губам и в тот же миг закрываю глаза. Я целую его со всеми своими эмоциями, которые все еще пытаюсь осознать. И вкладываю то, что не могу высказать, прямо в свое прикосновение.

Рука Нолана вплетается в мои волосы. Но когда я пытаюсь притянуть его к себе на кровать, он сопротивляется.

– Не хочу причинять тебе боль, – говорит он, когда я отстраняюсь.

По моему лицу скользит порочная улыбка. Я хватаюсь за краешек своей майки, стаскиваю ее через голову и бросаю на пол с вызовом. Шорты ждет та же участь.

– Лжец.

Взгляд Нолана мрачнеет, и он смотрит на меня с серьезным выражением лица. Кажется, ему стоит усилий не отводить глаза, когда он кладет руку на мою грудь.

– Ты понимаешь, о чем я. Ты еще не оправилась.

– А мне нравится, когда ты причиняешь боль, – шепчу я, касаясь губами его кожи, прежде чем прикусить нижнюю губу и провести зубами по нежной плоти. Его зрачки становятся такими широкими, что теперь видна лишь тонкая полоска радужки. – И тебе боль тоже нравится.

Нолан колеблется всего лишь мгновение, прежде чем снова погружается в поцелуй, отвечая мне укусом, пока его пальцы сжимают мой сосок. Боль и наслаждение сливаются воедино, заставляя жаждать большего. Когда я с надрывным вздохом прерываю поцелуй, он приникает ртом к моей груди и зажимает сосок между зубами. Ногти впиваются в его волосы, и комнату наполняет мой полный желания стон.

– Давай сильнее, – шепчу я, когда он отрывается, чтобы оставить дорожку из поцелуев и нежных укусов от груди к шее.

– Все будет. У меня на тебя большие планы.

Он кусает меня за шею и, хотя я уже громко постанываю, все равно отпускает. Я знаю, что это обещание на следующий раз.

– Но не сегодня.

Нолан обнимает меня, его взгляд не отрывается от моего, и мы опускаемся в постель. Каждое движение нежное. Осторожное. Словно я хрупкая девушка, словно меня и вправду нужно беречь.

– Помнишь, что я тебе говорил? – спрашивает он, пока его мозолистая ладонь ложится на мое бедро и мучительно медленно скользит по коже. Нолан касается чувствительного места и медленно кружит вокруг этого узелка из нервов.

– Что я – хулиганка? – хихикаю я, а он издает нечто, похожее на рык, затем сжимает кожу и вновь нежно ласкает ее. Дразнить Нолана всеми возможными способами стало моей любимой игрой. – Да, помню довольно четко.

– Нет, – слово звучит как предупреждение. Выражение лица Нолана становится серьезным. Он стаскивает серые спортивные штаны с бедер и отбрасывает их. – Я сказал, что в следующий раз, когда я буду трахать тебя, то по-настоящему сделаю своей.

Он пристраивается прямо у пульсирующего лона, слегка надавливает, но не погружается глубже.

– Сделаешь своей? – переспрашиваю я, ощущая, как он касается двух чувствительных мест одновременно. – Что это значит?

Нолан хмурится, его взгляд скользит по коже, оставляя физический жар.

– Это значит, что я обещаю охотиться на тебя до скончания веков. И то, что я получу в конце этой охоты, может измениться, но одно остается постоянным. Ты моя, Харпер. Я никогда и никому не позволю отнять тебя. Ни какому-нибудь ублюдку вроде Макмиллана. Ни Сэму Портеру. Ни даже морю.

Я сглатываю, чувствуя, будто приближаюсь к краю очередного обрыва.

– Что, если я не хочу принадлежать никому, кроме самой себя?

– Ты не понимаешь. – Он входит чуть глубже, но еще недостаточно. Он знает, что мне нужно больше. – Ты можешь делать, что захочешь. Бежать и прятаться. Остаться и сражаться. Любить меня или ненавидеть – это не имеет значения. Для меня ни черта не изменится.

Мне следовало бы испугаться. Нолан смотрит прямо сквозь меня, произнося свою клятву. И это может быть опасно. Все, на что я могу положиться, – это доверие. Доверие к своим ощущениям. Доверие к нему. Возможно, в этом и кроется особое удовольствие. Человек, который обыскал бы каждый уголок мира, чтобы убить меня, теперь разорвет его на части, чтобы спасти.

Я кладу обе руки на его лицо и притягиваю еще ближе.

– Докажи, что говоришь серьезно.

И за одно мгновение мир сужается до моей комнаты. Кровати. Нас. Он входит в меня, наполняя медленно, мое тело растягивается, и вскоре я не понимаю, где заканчивается он и начинаюсь я. И все это время его глаза прикованы ко мне. Только когда Нолан погружается на всю длину, он наконец склоняет свои губы к моим.

Это не яростный поток гнева. Дело даже не в желании. Это – тоска. Каждый поцелуй медленный. Каждое прикосновение наполнено смыслом. Каждая частичка меня ноет, пока он скользит внутри неторопливыми толчками. Даже те, которых он не может видеть, вкушать или ощущать. Когда Нолан переплетает свои пальцы с моими и крепко сжимает руку, глубоко в груди взрывается боль. Он пускает корни в месте, что было темным так долго, что теперь горит, прикоснувшись к свету.

Я исследую ладонями мышцы его спины. Провожу по каждому шраму. Мягкость его кожи, твердость костей. Поглощаю каждый сантиметр его плоти своим прикосновением. Сандал и кедр наполняют каждый мой вдох. Я тону. Тону в его запахе, его прикосновениях и его поцелуях. В его обещаниях.

Ритм медленных толчков нарастает. Я закидываю одну ногу Нолану на спину, и он хватает меня за бедро, пальцы впиваются в плоть, но прикосновение все еще остается нежным, почти благоговейным. Нолан отрывается от моих губ, чтобы осыпать поцелуями линию челюсти, спускаясь к горлу. Мягкий укус приходится точно в бьющуюся венку. Ожидая большего, я постанываю, чувствуя, как он целует меня и улыбается.

– В следующий раз сделаю больно, раз уж ты этого хочешь, – шепчет он мне на ухо, и его слова звучат как порочная клятва.

Я содрогаюсь от этой мысли, и в самой глубине тут же сжимается спазмом волна желания.

– А на этот раз ты будешь моей хорошей девочкой и примешь все нежно.

В его словах будто скрыт иной смысл. Я наклоняю голову и заставляю его встретиться со мной взглядом.

– Почему?

Нолан убирает волосы с моего лица. Его толчки замедляются и прекращаются. Между бровями залегает складка, пока взгляд задерживается на каплях пота у линии моих волос. Когда наши глаза вновь встречаются, та трещина тьмы в них, кажется, светится на фоне позеленевшей радужки.

– Мне нужно знать, что я могу обладать тобой, не уничтожая.

Дыхание спирает в груди. Проходит долгий миг, прежде чем я вновь могу выдохнуть.

– Я доверяю тебе, – наконец говорю я. Провожу пальцами по его влажным волосам. Сильнее прижимаю ладони к спине. – Я правда тебе доверяю.

Притянув Нолана ближе, я целую его. Показываю, что говорю серьезно. Это может быть безрассудно. Опасно. Смертельно. Но это та цена, которую я готова заплатить, чтобы чувствовать себя живой.

Наш поцелуй не прерывается, когда Нолан вновь начинает плавно и ритмично двигаться. Каждое прикосновение ощущается почти что благоговейным – от поглаживаний языка до того, как большой палец выводит узор на моем бедре. Я изучаю его шрамы, запоминая каждый. Когда я провожу пальцем по тому, что спускается вниз по шее, Нолан содрогается. На мгновение мне кажется, что я совершила ошибку, вернув его к воспоминанию, которое, как ему кажется, связано со мной, но в его груди клокочет стон. Однако жажда поцелуя лишь углубляется. Пальцы Нолана ласкают мою щеку. Толчки становятся все мощнее. Я повторяю движение, и он разрывает поцелуй ровно настолько, чтобы прошептать мое имя.

Сердце словно сбрасывает слой льда, оттаивая под его теплом.

Нолан продолжает держать мою ногу и приподнимает поясницу с кровати, меняя угол наклона бедер, чтобы войти еще глубже. Его напор становится все сильнее. Увереннее. Я кричу, и он снова входит в меня, каждая мышца туго сжимается, и я все ближе и ближе к тому, чтобы разлететься на части. И тогда он убирает мою руку со своей шеи и направляет вниз, к самому чувствительному месту, безмолвно прося меня прикоснуться к себе. Я провожу пальцами между нами, трогаю плоть и кричу прямо в его губы.

Нолан отдаляется ровно настолько, чтобы оглядеть мое лицо.

– Ты заполняешь собой все мои мысли наяву. Все мои гребаные сны. Я пытался ненавидеть тебя за это. Но не могу. И не ненавижу.

Он снова касается шеи. Интересно, думает ли он о том, как отчаянно когда-то надеялся остановить мое сердце, или о том, что оно бьется благодаря ему...

– Откройся мне.

Нолан словно повелевает моим телом. Словно может делать с ним все, что захочет. В тот миг, когда требование срывается с его губ, оргазм нарастает, пока не накрывает меня с головой. Мои губы разомкнуты. Глаза закрыты. Удовольствие разбивает меня на осколки, поджигая каждую клеточку. Спина выгибается над кроватью, и я чувствую, как надо мной отчаянно содрогается Нолан. Он с трудом выдыхает мое имя, его последние толчки глубоки и сильны, тело сотрясает дрожь, и он изливается внутри меня.

Хотя кажется, что это может длиться вечно, оргазм постепенно отступает. Движения замедляются и прекращаются, но разрывать контакт Нолан не спешит.

– Ты просто прекрасна, – шепчет он и, поцеловав ресницы на моих закрытых глазах, позволяет себе лечь на меня сверху. Это восхитительное давление, которым я наслаждаюсь. Жар и сердцебиение. Запахи и ласки.

Я вывожу долгие, медленные линии вдоль его позвоночника. За окном рассвет начинает заливать город тяжелым свинцовым светом. Мне хочется верить, что внешний мир никогда не проникнет в это убежище, но за той дверью нас ждет слишком много врагов, слишком много страхов, чтобы мы могли расслабиться. И хотя мы еще долго лежим вместе, все равно, когда Нолан с грустным стоном смотрит на часы и отдаляется, еще слишком рано.

– Я бы остался, но мне правда пора, – говорит он, притягивая ближе к кровати свою сумку, чтобы достать оттуда трусы. Я понимаю, что, должно быть, выдаю больше разочарования, чем намеревалась, потому что его выражение лица смягчается. – Не хочу упускать Сэма из виду. Тебе в любом случае следует отдохнуть, а я не уверен, что это случится, если я останусь.

Я фыркаю, хотя и понимаю, что он, вероятно, прав.

– Вообще-то, я умею сдерживаться.

– А я – нет.

Когда я улыбаюсь, он улыбается в ответ, и на его щеках появляются ямочки. Думаю, более беззаботным с того дня, когда мы встретились в кофейне, я его не видела. Хотя даже сейчас в его взгляде все равно читается тревога.

– Увидимся позже? – спрашиваю я.

Нолан проводит рукой по моим волосам. Целует в лоб.

– Да. Увидимся. Постарайся отдохнуть.

Я остаюсь в кровати, чтобы он мог спокойно собраться и уйти. Однако мои мысли все равно лишь о нем, преследуют как грозовая туча. Знаю, что подвергаю его опасности, особенно если Сэм правда следит за мной, делает фотографии и заметки. Портер уже нарушает закон в погоне за сенсацией. Кто может поручиться, что он не найдет способ проникнуть в поместье Ланкастеров в поисках чего-то конкретного, что наконец свяжет Артура и Убийцу с пером? Нельзя, чтобы у меня или у Артура было хоть что-то, компрометирующее Нолана, ведь Сэм может это обнаружить.

Я беру телефон с прикроватной тумбочки и, закусив нижнюю губу, отправляю Лукасу сообщение.

Спустя короткий миг я получаю ответ: мем с осьминогом, который залез за дайвером на лодку, и шутку, которую Лукас, уверена, давно хотел рассказать.

Я долго выдыхаю, закрывая глаза. Мне совершенно не нравятся мои мысли. Там не только воспоминания, но и угрозы неопределенному будущему.

Поблагодарив Лукаса в последнем сообщении, я направляюсь в душ. Спустя полчаса вхожу в поместье Ланкастеров, где по коридору из гостиной Артура доносится «Леонора. Увертюра № 3» из оперы Бетховена «Фиделио», одна из его любимых. Но я иду не к нему. Вместо этого я останавливаюсь у двери в подвал рядом с кухней.

Сердце больно бьется о ребра. Пот стекает по позвоночнику. Дыхание становится коротким и прерывистым. Ладони влажные, еще до того, как я касаюсь бронзовой ручки. Мне приходится собрать всю волю, чтобы не отступить. Лишь одна мысль заставляет меня двигаться вперед.

Другого выхода нет.

Я щелкаю выключателем, но старая лампа накаливания почти не рассеивает пещерную тьму. Запах сырости и плесени поднимается мне навстречу как ядовитый туман. Я не зря избегаю этого места. Здесь пахнет в точности как в моих самых страшных кошмарах. Мне отчаянно хочется захлопнуть дверь и бежать. Но я сжимаю холодные железные перила и делаю первый шаг на деревянный настил.

Еще шаг. Еще. Еще один.

К тому времени, когда обе ноги оказываются на утоптанном земляном полу погреба, все мое тело дрожит. Каменные стены источают затхлый запах земли, что никогда не исчезнет. Открытые стропила над головой покрыты белыми занавесями паутины, которые колышутся на сквозняке, когда я прохожу под ними. На заржавевших полках покоятся истлевающие коробки. Рядом с набором давно забытых садовых инструментов лежит скелет мыши.

– Это совсем другое место, – говорю я себе, прерывисто дыша.

Повторяю эту мантру с каждым шагом по направлению к печи и бойлеру. Чуть поодаль виднеется сумка Нолана, единственный предмет на полке, не покрытый слоем пыли. Я почти у цели, и тут мой взгляд падает на подвальные двери, ведущие наружу. Они точно такие же, как в доме Харви Мида.

Я разворачиваюсь, и меня рвет на пол.

Тело сотрясает от дрожи. Я моргаю, уставившись в пол, и все равно вижу их. Те две подвальные двери и свет, что пробивался сквозь щели днем, тяжелую цепь, запиравшую их снаружи. Лестницы там не было. Достать не удавалось, даже если подпрыгнуть. В первые два дня, что мы провели в ловушке, я вставала на плечи Адама и пыталась сломать петли или разбить деревянные доски кулаком. Потом Харви Мид сломал Адаму обе ноги, чтобы мы больше не могли дотянуться.

Я слышу свой собственный голос. Мольбу, идущую из глубин памяти.

– У него инфекция, – умоляла я, барабаня в ту самую вторую дверь, что вела в недра дома.

Ее мы не надеялись пробить. Она была железная, с щелью посередине, через которую Мид бросал нам бутылки с мутной водой и недоеденные гамбургеры, котлеты в которых были покрыты яйцами мух. К тому моменту голод стал таким сильным, что мы перестали утруждать себя, выковыривая несъедобное, и принимали, что он давал, – яйца и все прочее.

– Пожалуйста, помогите ему!

В конце концов он подошел к двери. Отпер ее. Оттащил Адама. И мне следовало бороться с ним голыми руками. Следовало хоть что-то сделать. Но я была слишком напугана. Так же, как была слишком напугана, чтобы остаться с Ноланом на дороге и подставить себя под прицел общественности, от которой так отчаянно бежала. Я – блогерша, сбежавшая от серийного убийцы, оказавшаяся на месте смертельного ДТП. Легкая мишень для прессы и публики. Думала, что не выдержу давления, что обрушится на меня во второй раз. Боялась того внимания, которого так старалась избежать.

По лицу текут слезы. Не знаю, смогу ли когда-нибудь побороть вину за то, что я выжила, а затем просто ушла. Или горечь от всего, что я потеряла. Или даже свой страх проснуться одной в темноте.

Сейчас я могу хоть что-то сделать.

Я тянусь к полкам, хватаю сумку и бегу. Когда вылетаю из двери на кухню, то чуть не сбиваю Артура с ног.

– Харпер... – выдыхает он, хватая меня за руки. Я задыхаюсь, словно пробежала марафон. Суровость, навеки отпечатавшаяся на его лице за годы хмурой жизни, смягчается, когда он видит, в каком я состоянии.

– Что ты делаешь? Ты была в подвале?..

Я киваю.

– Зачем?

– Попросила Лукаса спрятать там кое-что для сохранности, – говорю я, прерывисто дыша. – Это принадлежит Нолану. Тому парню из театра...

Старик смотрит на меня пустым взглядом, и я понимаю, что он не может вспомнить детали.

– Неважно. Мне просто нужно было достать одну вещь.

– Так ты спускалась туда?

Я киваю, вытирая глаза рукавом. Артур знает, что я даже смотреть на ту дверь не могу. Слишком много ужасных воспоминаний поджидают за ней.

– Дорогая моя Харпер, – говорит Артур, заключая меня в объятия, – ты могла попросить. Я бы сам спустился. Не нужно тебе сражаться с этими демонами в одиночку.

Впервые за очень, очень долгое время я по-настоящему плачу. И пока тяжесть сумки и секретов, что она в себе несет, давит на плечи, я думаю, что, возможно, он прав.

Возможно, мне больше не придется сражаться в одиночку.

Ненадежная стоянка

Нолан

Ранний вечер, солнце все еще скрыто за густой серой пеленой, когда я подхожу к домику Харпер. Пока я иду по каменной дорожке, сворачиваю на тропинку, что огибает дом, и направляюсь к заднему саду, вдалеке слышен звук электрического кустореза. Звук становится громче, когда я пересекаю веранду. Господи, надеюсь, она не потрошит очередного туриста, чтобы пропустить его через измельчитель древесины, хотя что-то в этой идее наполняет меня неожиданным возбуждением. Полагаю, у нее была бы веская причина и восхитительно безумный план. Наверное.

Я уже собираюсь пройти через калитку в сад, как передо мной, словно пугающее видение, возникает Артур в своем костюме-тройке и начищенных ботинках, с тростью, сделанной на заказ. Его густая белая шевелюра идеально уложена; он разглядывает меня, хмуря мохнатые брови.

– Здравствуйте, мистер Ланкастер. Вы меня напугали, – говорю я, открывая калитку, в которую он явно собирается пройти.

– Ты тот самый мужчина из театра. – Острый взгляд Артура будто режет мое лицо.

– Именно так. Нолан Роудс, сэр. – Я протягиваю руку, и выражение его лица смягчается. Старик слегка кивает и, перенося вес на трость, пожимает ладонь. – Харпер здесь?

– Да. Делает фигуры.

– Получается?

– Просто ужасно. Лось – форменное безобразие.

– Так я и предполагал.

Артур издает нечто вроде фырканья, а я киваю ему и направляюсь в сторону звука. Внезапно он хватает меня за запястье и останавливает.

– Прежде чем ты пойдешь к ней, могу я попросить об одном одолжении?

– Конечно. Что такое?

Артур не отпускает мою руку, а, наоборот, использует ее, чтобы подтолкнуть меня обратно к дому Харпер.

– Я ищу свою сумку, которую Харпер куда-то спрятала. Она сказала, что я могу забрать ее из домика, но, возможно, она наверху, а по лестнице подниматься трудно. Я стар, понимаешь ли.

От его заискивающего тона становится смешно.

– Без проблем, – говорю я, и мы направляемся к домику куда более резвым шагом, чем я ожидал от своего пожилого спутника. – Как она выглядит?

– Черная кожаная. Похожа на старомодный врачебный саквояж. На боку, между ручками, вытиснены две малиновки.

– Вы не помните, где именно она лежит?

– Я... не припоминаю. Возможно, в гостевой комнате.

– Хорошо. Я посмотрю.

Я помогаю Артуру опуститься на стул у стола на веранде, после чего захожу в незапертую заднюю дверь. В воздухе витает аромат пало санто. Внутри все чисто, нет никаких лишних вещей, как и всегда. Пока иду к лестнице, замечаю, что одна из белых пешек на шахматной доске сдвинута. Она прыгнула на две клетки вперед и теперь будто ожидает хода невидимого оппонента.

Я взбегаю по лестнице через ступеньку, не желая заставлять Артура ждать на холоде, в клубящемся тумане. Видел гостевую комнату и раньше, но вхожу в нее впервые. Она обставлена просто: только кровать, небольшой комод, потертый письменный стол с принадлежностями для шитья и бумагами, лежащими под окном. Сначала я проверяю шкаф и почти сразу же нахожу сумку под сложенными одеялами и зимней одеждой.

Взяв ее, иду вниз и выхожу на задний двор, где Артур сидит за столом и теребит что-то изогнутыми пальцами. Едва увидев сумку, он выпрямляется и поднимается на ноги.

– Молодец, – говорит он, почти выхватывая сумку у меня из рук, когда я протягиваю ее. – Спасибо. Ты спас мои бедные колени. Я стар, понимаешь ли.

– Да, кажется, вы уже упоминали об этом.

– Кратковременная память – просто отвратительная вещь, когда ты настолько стар, что твои кости крошатся в пыль.

Когда я с усмешкой предлагаю Артуру руку, он лишь отмахивается. Сначала мне показалось, что он хочет вернуться к себе, но вместо этого старик направляется по тропинке, ведущей к фасаду дома.

– Куда вы собрались? – окликаю я его вслед.

– Дела, мой мальчик, дела. Большое спасибо за помощь.

Артур не оборачивается, лишь поднимает трость в прощальном жесте и исчезает за углом домика, крепко сжимая сумку в свободной руке. Я стою и жду, пока мерный стук его трости о каменные плиты не смолкнет вдали. Убедившись, что он благополучно покинул территорию, я отправляюсь на поиски Харпер и нахожу ее возле главной подъездной дороги к дому.

Она не замечает моей близости, и на мгновение я позволяю себе просто смотреть на нее. Харпер стоит на небольшой стремянке, волосы убраны в небрежный пучок, на глазах защитные очки. Ее любимая футболка с надписью «Добро пожаловать на Гиблый Мыс» и черный комбинезон покрыты листьями. Она орудует оранжевым кусторезом с огромным усердием, но умений ей явно недостает. Если она и собиралась сделать из этого куста лося, ни одна деталь об этом не говорит. Он больше похож на абстрактную бешеную собаку. Хотя Харпер не из тех, кто сдается. Даже когда случайно срезает половину его головы.

Проходит мгновение, прежде чем я осознаю, что улыбаюсь.

До сих пор не понимаю, как и когда это произошло. Несколько недель назад я отдал бы все, чтобы оказаться так близко к Харпер и использовать ее же инструмент как оружие против нее самой. А сейчас я стою с глупой ухмылкой, любуясь упорством этой девушки. Она совсем не такая, какой я ее представлял.

Теперь, глядя на Харпер, я не вижу монстра. Я вижу кого-то настолько преданного, что знаю – она останется здесь до темноты, если понадобится, лишь бы сделать все, как хочет Артур. Вижу несгибаемого человека. Свирепого, когда это необходимо, но доброго, когда это заслуженно. Возможно, в моем случае, даже когда и незаслуженно. Мне хочется большего, а я ведь просто наблюдаю со стороны.

Когда Харпер разражается сильным кашлем, который все еще мучает ее, – она ведь едва не утонула несколько дней назад, и отвлекается от работы, чтобы сделать перерыв, я наконец решаюсь подойти.

Хотя потребовалось некоторое время, чтобы уговорить ее отпустить кусторез и закончить на сегодня, она соглашается. Я отвожу Харпер обратно в дом. Готовлю нам ужин, пока она принимает душ. Я хватаю ее, едва она выходит из ванной, и закидываю себе на плечо под протестующий визг. Затем опускаю на диван, широко раздвигаю ноги и ласкаю ее языком, пока она не начинает выкрикивать мое имя. Потом переворачиваю Харпер и жестко трахаю, именно так, как она любит. Когда я вплетаю свои пальцы в ее волосы и оттягиваю голову назад, она стонет. Когда шлепаю по заднице, она кричит, требуя большего. Когда провожу рукой по горлу и надавливаю, ее лоно крепко сжимает меня, и она кончает снова, увлекая за собой в небытие, пока я не заполняю ее до конца, и во мне не остается ничего, что можно было бы отдать.

Я не говорю этого, но хочу проводить так каждый день. Не просто трахать Харпер, пока она не обмякнет у меня на груди, а все остальное тоже. Заботиться о ней после. Разогревать нашу остывшую пасту. Сидеть напротив друг друга. Разговаривать. Узнавать, что ей нравится. Что ее беспокоит. Я ловлю себя на мысли, как бы мне взять на себя часть других тягот, что она несет, теперь, когда осталось найти всего четыре тела. Мы закончим за несколько дней, и что тогда? Харпер явно пригодилась бы помощь, будь то с Артуром, или в разгар туристического сезона, или даже с этими гребаными садовыми фигурами. Но я живу далеко от Гиблого Мыса. Моя жизнь в Теннесси кажется такой далекой на расстоянии этих последних недель. И каждый раз, когда я пытаюсь напомнить себе, что мое пребывание здесь лишь временное, то понимаю, что просто отталкиваю эти мысли. «Сейчас есть более важные вещи, на которых нужно сосредоточиться», – говорю я себе. О доме можно будет побеспокоиться позже.

А что, если я по-прежнему не захочу беспокоиться о доме, когда все это закончится? Я уже сказал Харпер, что не позволю ей уйти от меня. И сказал серьезно. Как это будет выглядеть? Как это будет работать? Она вообще думает о будущем?

Я все еще перебираю эти вопросы в голове после ужина. Мы коротаем время, ждем, когда вечер перейдет в ночь, и тогда я вернусь в гостиницу, чтобы забрать машину для нашей следующей вылазки к реке Баллантайн. По крайней мере, таков план, пока Харпер не отвечает на звонок от Лукаса.

– Привет, что такое? – говорит она беззаботным тоном, отрываясь от игры в карты, чтобы заварить чай.

– Ты разговаривала с Артуром? – доносится из динамика его голос. Я слышу нотки беспокойства, хотя он и пытается их скрыть. И вижу по лицу Харпер, что теперь она тоже встревожена.

– Несколько часов назад, да. Где-то около семи. А что?

– Я пару раз писал ему, чтобы узнать, все ли хорошо, но он не ответил. И трубку не берет. Не могла бы ты заглянуть к нему? Волнуюсь, не упал ли старик снова.

Коротко ответив Лукасу и повесив трубку, Харпер тут же хватает куртку и натягивает рабочие ботинки. А я следую за ней по пятам.

– Это не похоже на Артура, – говорит она, решительно шагая через задний сад. Нас окутывает густой туман, и сквозь плотную, освещенную луной дымку я даже не вижу главный дом. Ни одного огонька внутри, что мог бы стать нам ориентиром.

– Может, его что-то задержало в городе.

Харпер смотрит на меня, приподняв бровь.

– В каком смысле?

Тревога медленной струйкой разливается по моим венам. Сглотнув, я кладу руку на плечо Харпер, останавливая ее.

Мне все ясно. Я совершил огромную, чудовищную ошибку.

– Я видел его, когда только приехал. Он сказал, что ты разрешила ему забрать из дома его сумку...

– Нет...

– И он попросил меня поискать ее наверху...

– О нет, нет, нет...

– Так что... я отдал ему эту сумку. А потом он сказал, что у него дела.

– Нолан! – взвизгивает она и с глухим стуком бьет меня по руке. – Это его гребаная сумка убийцы! Он ненавидит заходить в дом, и он развел тебя, как простачка, чтобы ее заполучить.

С тяжелым стоном я провожу рукой по лицу. Оглядываюсь в сторону домика просто потому, что видел его там в последний раз, но, черт возьми, понятия не имею, с чего начать.

– Черт. Прости.

– Нельзя верить ни одному его слову. Серьезно. Ни единому.

– Я просто не ожидал этого. Артур все твердил мне, что он старый...

– Знаю, – говорит она, и в ее голосе слышно полное изнеможение. – Он обожает говорить что-то подобное... «Я такой старый, помоги старику поднять трость, будь добр, дорогой», и тут бац – старик вонзает тебе нож в глотку.

Харпер бросает на меня сердитый взгляд, а затем резко выхватывает телефон из кармана куртки. Ее большие пальцы яростно стучат по экрану.

– Не путай преклонный возраст со слабостью. Артур потратил десятилетия, оттачивая свое мастерство. Скорее уж возраст сыграл ему на руку.

Хоть я злюсь на себя и беспокоюсь за Харпер, все равно немного впечатлен.

– Прости, Харпер. Правда. Я больше не допущу ничего подобного.

Единственным ответом с ее стороны становится тревожный взгляд. Затем Харпер прикусывает нижнюю губу, хмурится, глядя на экран, и спустя мгновение ее лицо проясняется, оставляя одну лишь решимость.

– Он на кладбище. Держи! – Харпер сует мне в руку ключи. – «Ягуар» в гараже. Выгони его на главную дорожку, остановись у ворот и жди меня там. Мне нужно кое-что взять у себя.

Кивнув, она разворачивается и бежит к домику, а я задерживаюсь всего на мгновение, глядя ей вслед, прежде чем повернуть в противоположную сторону и броситься к гаражу. Старый седан с рыком заводится, и я выезжаю на дорогу, а затем останавливаюсь там, где было велено. Спустя мгновение Харпер выбегает из-за дома с сумкой, перекинутой через плечо. Она снимает ее, приближаясь к машине, но лишь когда обе оказываются внутри, я понимаю, что это такое.

Моя сумка.

– Похоже, сегодня у нас день сумок с оружием, – тихо говорит Харпер, передавая сумку мне через центральную консоль. Я настолько ошеломлен, что мне требуется мгновение, чтобы протянуть руку. – Альбом тоже там. Все на месте.

Она пожимает плечом.

– Но я не обижусь, если захочешь проверить.

Я кладу сумку себе на колени, не отрывая от Харпер глаз. Я должен ликовать. Должен чувствовать облегчение. Может, даже быть готовым к мести, ради которой приехал. Однако не чувствую ничего. Как будто все смыло, оставив лишь суть моего навязчивого стремления. Харпер всегда была в его центре. Но то, что она для меня значит, преобразилось, и теперь я ощущаю лишь страх из-за того, чем на самом деле все может обернуться.

– Зачем?

Она снова пытается пожать плечами, но выходит резко и нервно.

– На всякий случай.

– На какой такой случай? – Тревога теперь бушует во мне, в груди разгорается буря. – На случай, если явится Сэм? Или чего-то еще?

– Не знаю. Я просто... – Она качает головой, переводя взгляд на свои руки, беспокойно теребящие что-то на коленях. – Просто не хочу, чтобы тебя втянуло во все это, если на нас с Артуром обрушится возмездие.

Харпер пытается улыбнуться, но улыбка кажется хрупкой.

– И так сделала слишком много плохого, тебе не кажется?

Я молчу. Не могу ответить. Не знаю, как произошла та авария и почему она решила оставить нас с Билли на дороге. Возможно, у нее были причины, которых мне не понять. И не могу измерить, сколько вреда нанесла Харпер и насколько я изменился из-за нее, даже когда не хотел этого. Как можно оценить потерю и любовь? Горе, которое я пережил, и жизнь, которую обрел? Прошлое не изменишь. Но разве не эта девушка подарила мне смысл бороться?

Я кладу сумку на пол за пассажирским сиденьем, а потом беру Харпер за подбородок, глядя в сияющие глаза, чтобы она поняла, что слова искренние:

– Спасибо.

Коротко и нежно поцеловав ее в губы, я сосредотачиваюсь на тумане впереди и включаю передачу.

Дороги в этот час пусты из-за отвратительной погоды. Воздух внутри машины густой от напряжения между нами. Харпер объясняет, куда ехать, после чего снова погружается в задумчивое молчание. Когда мы прибываем на кладбище, железные ворота, перекрывающие ночью вход на извилистую дорогу, оказываются приоткрыты – достаточно, чтобы пройти человеку, а тяжелый висячий замок болтается на одной дужке.

– Есть идеи, что он делает на кладбище?

– Надеюсь, предается мирным минутам размышлений и уединения, – выдыхает Харпер. Я бросаю на нее взгляд, и она бесстрастно смотрит на меня в ответ. – Учитывая, что у него с собой сумка убийцы, сильно сомневаюсь, что это что-то хорошее. Я открою ворота.

Она выходит из машины и раздвигает створки, чтобы я мог проехать, а я жду по ту сторону, пока она их закрывает. Когда Харпер снова садится на свое место, откуда-то издалека доносится лай маленькой собачки.

– Похоже, он на семейном участке Ланкастеров, – говорит Харпер, приближая карту на экране, чтобы определить местоположение телефона Артура. Она убирает устройство в карман и указывает на темную дорогу, извивающуюся по холму, усеянному могилами. – Наверх.

Я медленно и осторожно двигаюсь вперед, наша процессия растворяется в тумане. Когда мы почти на вершине холма, маленькая собачка с бантиками на ушках выскакивает на дорогу, за ней тянется поводок.

– Это, наверное, нехорошо, – говорю я, резко останавливаясь.

– Похоже на то.

Я ставлю машину на ручной тормоз и глушу двигатель, оставляя ключи в замке зажигания. Мы выходим и тихо закрываем двери, хотя нас вряд ли услышат из-за настойчивого лая крошечного пса, который носится вокруг моих ног. Я поднимаю его, и он успокаивается. Мы обмениваемся мрачными взглядами, прежде чем Харпер поворачивается к участку кладбища, огороженному низким забором с открытой калиткой, ведущей к надгробиям, едва видным сквозь густой туман. Сначала там будто бы тихо. Пусто. И только потом раздается стон.

Мы бросаемся к калитке.

Среди могил лежат на спине двое мужчин. Но двигается лишь один из них.

Харпер опускается на колени рядом с Артуром, осматривает его щеку – кожа рассечена, и сочится кровь.

– Артур, боже мой, что с вами?

Он стонет и пытается сесть, но не отвечает. Я отпускаю собаку и проверяю пульс второго мужчины, хотя и так уже вижу по его открытым невидящим глазам и холодной коже, что надежды спасти его нет.

Рядом с Артуром лежит черная сумка, молния расстегнута, неподалеку валяется шприц. Я поднимаю один из флаконов, разбросанных по траве рядом. Под кровавым отпечатком пальца надпись: мощное быстродействующее седативное средство. Вполне способное убить.

Я снова смотрю на Артура, который явно ранен и дезориентирован. В голове крутятся вопросы. Как, черт возьми, все это произошло? И зачем он хотел убить незнакомца? Но, судя по стонам и тревожному бормотанию Артура, сомневаюсь, что найти ответы будет легко.

Положив флакон на место, я подхожу к Артуру. Мы помогаем старику подняться на ноги, и, убедившись, что он не упадет, я передаю ему трость.

– Что случилось? – спрашивает Харпер, хватая его за дрожащие плечи и внимательно вглядываясь в лицо.

С его губ срывается слабый стон. Старик кажется глубоко расстроенным, лицо искажено гримасой боли.

– Поппи... – окровавленные пальцы Артура скользят по щеке Харпер, его шепот вырывается клубящимся облачком в остывающем ночном воздухе. – Я думал, ты исчезла.

Глаза Харпер на мгновение встречаются с моими, и в этом кратком взгляде – целая бездна печали. Она прячет свою боль за слабой улыбкой и снова смотрит на Артура.

– Я здесь, – говорит она, ловя руку старика и прижимая ее к своим губам. – Все будет хорошо.

Ее слова сладки, но хрупки, как весенние цветы под снегом. Как бы Артур ни хотел держаться за обещания Харпер, смятение явственно читается в его затуманенных глазах. Оно проявляется в том, как его взгляд скользит по ее лицу, в страхе и недоверии, запечатленных в паутине морщин на его коже.

– Но я видел тебя. В маленьком доме, – его голос ломается, трость в руке подрагивает. Артур пытается отстраниться от Харпер и подняться, но неровная земля не позволяет. – Было так много крови.

– Да, просто кошмар.

– Он писал на твоей коже...

– Все в порядке.

Артур качает головой, на глазах выступают слезы.

– Ты умерла. Моя Поппи. Я видел.

– Тш-ш-ш, – шепчет Харпер. Артур тем временем снова и снова повторяет эти слова, и в его голосе нарастает раздражение, отчего каждая нотка отчаяния звучит все громче. Он проводит рукой по голове, словно пытаясь силой сложить разрозненные обломки своих мыслей в картину, которую сможет понять. – Давайте я отвезу вас домой прямо сейчас.

– Кто ты такая?

Харпер сжимает его руку в своих ладонях, ее глаза блестят в лунном свете.

– Я Харпер. Ваш друг.

– Где Поппи? – Взгляд Артура обращается ко мне, когда я кладу ладонь на спину Харпер, где мышцы напряжены от усилия сдержать эмоции. – А ты кто?

– Это Нолан. – Я протягиваю руку для приветствия, и он смотрит на нее с подозрением. – Кажется, мы уже встречались, но вы, возможно, не помните. Это было давно. Рад снова вас видеть, мистер Ланкастер.

Смятение Артура усиливается, и все-таки он, кажется, отвлекся, так что, я надеюсь, это настроит его на нужный лад. Он перекладывает трость в левую руку и с неожиданной силой пожимает мою ладонь.

– Харпер приехала, чтобы отвезти вас домой, в поместье Ланкастеров. А утром она покажет вам садовые фигуры.

– Да, у нас ведь конкурс садоводов, который нам предстоит выиграть, правда, Артур? – говорит она, и в ее тоне слышна вымученная бодрость. Каждое слово будто вот-вот треснет, разорвется и обнажит глубину ее боли. Взгляд Харпер на мгновение скользит к телу рядом с ней, прежде чем она заставляет себя улыбнуться. – Мы же не хотим проиграть Саре Уинкл. В прошлом году была довольно сложная борьба.

Челюсть Артура двигается, будто он пережевывает собственные мысли, белые брови нахмурены, а на лице проступает гнев.

– Сара Уинкл... Эта пресная бездарная выскочка.

Харпер смеется сквозь слезы и кивает. Хотя она и старается незаметно смахнуть влагу с ресниц, в ее глазах все равно сияют горе и беспокойство.

– Да. Та еще бездарность. Вы должны посмотреть и сказать, нравится ли вам мой лось, потому что с ним пришлось повозиться. Может, дадите мне пару советов.

– Лось, точно.

Хотя Артур и выглядит уставшим, он, кажется, заинтересовался этой идеей. Свет, отсутствовавший в его глазах, возвращается, совсем ненадолго, словно тусклая искра среди пепла. Долгое время старик смотрит на ближайшее надгробие, по-прежнему прикусывая нижнюю губу, точь-в-точь как Харпер, когда погружена в раздумья. И, глядя на то, как она смотрит на него, я понимаю: это не просто дружба. Это родство душ.

Харпер делает шаг к Артуру и берет его под руку.

– Поехали домой. Мы приведем вас в порядок. Я начищу те самые туфли от Кристины Риччи. Похоже, ваша обувь испачкана кровью.

– Стефано Риччи, ну что за невежда.

– Виновата. Не хотите рассказать, что случилось?

– Этот мужчина... – говорит Артур, пока она ведет его к машине. – Мужчина с той отвратительной маленькой собачонкой. Он ударил меня.

– Вижу. Вы немного порезались.

– Я старый человек, Харпер. Он ударил старика. Невоспитанный негодяй, приехал в наш город, чтобы его бестолковая собачка гадила повсюду, а сам он избивал стариков Гиблого Мыса. Я презираю его.

– Что ж, он получил по заслугам, – говорит Харпер, и между ними повисает тяжелая пауза. – Он ведь заслужил это... да?

– Да. Конечно, заслужил. Жестокий, ужасный человечишка.

Я подбираю шприц и разбросанные флаконы, кладу их в сумку Артура и следую за ними. Затем прячу сумку под водительское кресло. Закончив, я возвращаюсь к телу, чтобы не рисковать еще больше взволновать Артура своим присутствием. Остатки их разговора доносятся до меня лишь обрывками, пока Харпер усаживает Артура на пассажирское сиденье, достает из багажника одеяло, чтобы укрыть колени, и помогает пристегнуть ремень. Убедившись, что ему удобно, она закрывает дверь, решительно возвращается к семейному участку и подходит ко мне, стоящему рядом с остывающим телом.

– Боже мой, дела плохи, – голос Харпер звучит тихо и напряженно, а руки отчаянно сжимают лицо. – Ужасно плохи. С тем же успехом Артур мог бы вырезать свое имя на лбу этого типа. Я буквально вижу отпечаток рукоятки его гребаной трости.

Мы оба наклоняемся чуть ближе к телу. Действительно, очертания характерной изогнутой рукоятки с волчьей головой, украшающей трость Артура, отчетливо отпечатались на коже покойника.

– Господи, – с шипением выдыхаю я, и мы оба выпрямляемся. – Что нам делать с собакой?

Харпер хмурится, затем наклоняется и поднимает ее.

– Я отнесу... – она читает имя на жетоне и закатывает глаза, – Королеву убийц – господи, хуже имени не придумаешь, – обратно к Марии, в дом. Там этот парень и остановился. Если оставлю калитку приоткрытой, его жена, вероятно, решит, что Королева сама нашла дорогу домой. Надеюсь...

Она смотрит на машину, потом на тело и снова переводит взгляд на меня.

– Ты уверен, что справишься?

– Да, абсолютно. Отвези Артура домой и уложи его, а я вернусь, как только смогу. Буду на связи.

Харпер коротко кивает, но не двигается с места, даже когда я подхожу ближе.

– Будь осторожна, – говорю я, глядя на нее сверху вниз.

Она отвечает мне слабой улыбкой. Я провожу рукой по ее волосам и целую в лоб, прежде чем отпустить.

– Все будет хорошо.

Еще раз слегка кивнув, она отступает на шаг, после этого делает еще один, наконец поворачивается и уходит.

Как только она исчезает, я бегу.

Оставляю главные ворота кладбища приоткрытыми ровно настолько, чтобы, как я надеюсь, этого никто не заметил, но чтобы мне было легко открыть их, когда я вернусь на машине. А затем мчусь в гостиницу так быстро, как только могу.

К тому времени как я добираюсь до своего номера, колено пульсирует болью, а рубашка, промокшая от пота, прилипла к коже. Хватаю не только то, что, как мне кажется, понадобится, чтобы избавиться от тела незнакомца. Беру все. Я уже освободил холодильник от большей части еды и частично упаковал вещи, пока шел к этому решению. Теперь уверился окончательно.

Я мог бы бежать. Мог бы раствориться в тумане и никогда больше не вспоминать о Гиблом Мысе.

Но я не оставлю Харпер.

Только не сейчас, когда Сэм наступает ей на пятки. Когда Артур творит невесть что. В одиночку она не справится с этим. Нравится ей это или нет, я остаюсь у нее. Буду спать на гребаном полу, если потребуется. Если сегодняшняя ночь и доказала что-то, так это то, что Харпер в опасности. Даже Артур становится угрозой для ее благополучия. И я не позволю ей проходить через все это одной.

Я проношусь с чемоданами через пустой вестибюль, гружу их в машину и возвращаюсь в номер за двумя последними сумками – теми, что укомплектованы нашим ночным снаряжением: веревкой и складными лопатами, изолентой и средством от насекомых, походной горелкой и горячим шоколадом. С сумкой в каждой руке я возвращаюсь к своей машине и начинаю загружать их в багажник, мои мысли поглощены Харпер и всем, что мне предстоит сделать на кладбище, чтобы избавиться от тела и обеспечить сохранность ее тайн.

– Ну, я бы сказал, – раздается за спиной голос Сэма, – что это похоже на набор серийного убийцы, если бы хоть раз видел нечто подобное.

Медленно повернувшись, я оказываюсь лицом к лицу с дулом пистолета.

– Добрый вечер, Сэм. Это довольно агрессивный способ поздороваться.

Я медленно поднимаю руки. Когда они оказываются на уровне груди, делаю выпад правой рукой, надеясь выбить пистолет из ладони.

Только Сэм оказывается быстрее.

Он со всей силы бьет меня по левому колену, не дав мне ни единого шанса. Я со стоном падаю на асфальт.

– Ой. Это же не та самая больная нога?

Воздух вырывается из легких. Я изо всех сил пытаюсь сфокусироваться на асфальте под ладонями. Дело не только в мучительной боли в колене. Дело не в старой ране, что так полностью и не зажила, и теперь из-за нее плывет зрение. Дело в ярости. Сэм знает мои слабости и готов бить по ним.

Ужасающий вопрос пронзает мои мысли, как сигнал тревоги: сколько еще слабостей он готов использовать?

Хоть на это и требуется мгновение, я заставляю себя преодолеть обжигающую боль. Упираясь рукой в бампер, поднимаюсь и снова смотрю на Сэма.

– Я начал искать информацию о тебе, – говорит Портер. Его пистолет неподвижен. Взгляд решителен. Легкая улыбка торжества трогает уголки губ. – Чем глубже я копал, тем более интересные вещи находил.

– Не знаю, о чем ты.

Улыбка Портера становится мрачнее. Надменнее. Он переминается с ноги на ногу, и сумка с фотоаппаратом на бедре движется вместе с ним.

– Ну конечно. Но ты сядешь в свою машину и поедешь именно туда, куда я скажу. А потом мы поговорим и посмотрим, смогу ли я освежить твою память.

Я делаю шаг вперед, а он отступает лишь на сантиметр, крепче схватившись за пистолет.

– А если откажусь? – спрашиваю я.

– Что ж, полагаю, тогда я пристрелю тебя. Вероятно, это сойдет за самооборону, учитывая все обстоятельства. Особенно в нашем случае, поскольку шерифа Йетса не назовешь мастером следствия, понимаешь? Так что, жить тебе или умереть, решаешь ты. В любом случае, если ты не пойдешь со мной, я передам все, что у меня есть, прямиком в ФБР. Раскрою все, что знаю о тебе, – говорит Сэм и большим пальцем снимает пистолет с предохранителя. – И о Харпер Старлинг.

Буря

Харпер

Я открываю свое последнее сообщение Нолану, большой палец замер над экраном. Начинаю печатать новое: «Ты в порядке?» Однако в тот момент, когда я собираюсь нажать «Отправить», замечаю, чего не хватает. Маленького серого уведомления «Доставлено» под моим последним вопросом.

Все естество тут же пронзает беспокойство.

Отправляю второе сообщение, хотя уже знаю, что результат будет тем же. Второе сообщение тоже не доставлено. Звоню Нолану – и попадаю прямиком на голосовую почту.

– Черт, – шепчу я.

Провожу рукой по волосам и смотрю вниз, на Артура. Он лежит с разинутым ртом и дышит глубоко, ровно. С одной стороны, хочется остаться – вдруг ночью ему станет плохо. С другой – что-то гложет меня изнутри. Хотя я пытаюсь убедить себя, что Нолан мог выключить телефон, чтобы не отвлекаться и не выдавать себя, мои инстинкты говорят об обратном. Что-то не так.

В последний раз взглянув на спящего друга, я отправляю Артуру сообщение на случай, если он проснется и проверит телефон, а затем ухожу, забираюсь в «Ягуар» и отправляюсь в туман.

От поместья Ланкастеров сначала еду к гостинице, откуда можно свернуть налево и двигаться прямо на запад, к Спрюс-Роуд; кладбище всего в трех кварталах.

Я сбрасываю скорость, приближаясь к «У мыса». Туман здесь немного рассеивается из-за бриза, что дует с моря, поднимаясь по скалам. Останавливаю машину у въезда на парковку, откуда все прекрасно видно. Парковка битком, но машины Нолана нигде нет.

Беспокойство, ползущее по венам, начинает бушевать, извиваясь в животе как змея.

Я разворачиваюсь и еду на запад, в сторону Спрюс-Роуд и кладбища Гиблого Мыса. Улицы пусты. Туман густой, серебристая пелена клубится от света фар. Пока я еду по тихим улицам, не могу не быть благодарной его удушливому мареву. Особенно когда прибываю на кладбище и обнаруживаю, что ворота приоткрыты, а цепь болтается на кованых железных прутьях.

Тяжело сглотнув, я убираю ногу с тормоза и позволяю машине медленно двигаться вперед, пока не подталкиваю ворота и не въезжаю на неосвещенную дорогу.

Тропинка вьется между вязами и дубами, подстриженными живыми изгородями, мимо статуй ангелов и крестов, некоторые из которых накренились. Она извивается до самого верха холма, где семейный участок огорожен невысоким забором, украшенным черными металлическими наконечниками. Я останавливаюсь и глушу двигатель, открываю дверь; в тумане висит тяжелый запах морского воздуха. Как бы я ни напрягала слух, вокруг тихо. Ни шороха. Ни шепота. Даже мое собственное дыхание застряло в груди.

Кажется, будто я двигаюсь в замедленной съемке. Уже знаю, что найду, когда открою низкую калитку и ступлю на семейный участок Ланкастеров. Тело мужчины, лежащее на земле. Прямо там, где мы его оставили.

Воздух с силой вырывается из легких, и я жадно глотаю его, будто снова тону. Осматриваю окружающую темноту, но никаких следов Нолана не нахожу. Ничего, что указывало бы на его присутствие.

В гостинице его не было.

На кладбище он так и не вернулся.

А ведь у него с собой альбом. Все улики, что я так долго прятала. Я сказала, что доверяю ему, и все вернула.

Я впиваюсь пальцами в волосы и приседаю на корточки, словно могу свернуться в клубок и уйти в другое измерение. Слезы щиплют глаза. Как он мог просто уйти? Не хочется верить, что Нолан мог исчезнуть после всего, что говорил. Его слова проникли прямо в меня, когда он давал то обещание. «Ты моя, – сказал он. – Я никогда и никому не позволю отнять тебя».

Это звучало так... искренне. И сомнений в том, что это правда, не было. Как же я могла так ошибиться?..

Не скоро мне удается оторвать глаза от земли. Мой взгляд падает на знакомое надгробие в нескольких метрах, его необычная форма полукруга легко узнаваема среди других памятников. Зеленых завитков в мраморе цвета нефрита не видно, но безделушки, свисающие с крошечных крючков под резным полумесяцем, поблескивают в тусклом свете.

Я заставляю себя встать, слезы застилают глаза, когда я останавливаюсь перед надгробием – подарком Артура, который он преподнес мне в первые месяцы нашей дружбы. У меня не было тела, чтобы предать его земле. Лишь воспоминания. Только имя.

Адам Каннингем.

Провожу пальцем по безделушкам, свисающим с крючков. Одной из них не хватает – гравированного серебряного браслета. И вдруг приходит осознание, что это первый раз, когда я думаю об Адаме без жгучей боли утраты и давящего чувства вины. Вместо этого моя первая мысль о том, как прекрасно, что Морфей вернул мне браслет. Дикое создание, что перенесло воспоминания через весь город. Может быть, ворон положит браслет туда, где он вернется в толщу времени. И эта мысль не приносит мне печали. Почему-то она приносит только облегчение.

Не могу определить точный момент, когда эта утрата наконец начала тускнеть, хотя бы чуть-чуть. Но знаю причину. С тех пор как Нолан приехал на Гиблый Мыс, я хочу большего, чем просто выживать в тени. Хочу расцветать в ней. Даже если Нолана больше нет. Даже если его обещание было всего лишь хрупкой иллюзией, возможно, это все, что мне было нужно. Чуточку его сияния, напоминающего свет в непроглядной ночи.

Проведя костяшками пальцев под влажными ресницами, я поднимаюсь. Обещание Нолана, видимо, было ненадежным обетом. Только вот мое – нет. Я не подведу Артура.

Направляюсь к телу, остывающему на земле. Прошло уже почти два часа с тех пор, как Артур убил его, так что, вероятно, у меня не так много времени, прежде чем руки и ноги окоченеют. Окинув взглядом машину, я хмурюсь лишь сильнее. У меня нет снаряжения, чтобы облегчить эту задачу. Я опускаю голову и тяжело вздыхаю, затем снимаю с мужчины обувь.

– Понимаю, что это очень недостойно, – говорю я, проверяя карманы его брюк, все они пусты. Потом расстегиваю его ремень, пуговицу и молнию. – Но у меня не так уж много вариантов. И ты, вероятно, все-таки ударил Артура, так что давай просто решим, что ты этого заслуживал.

Я начинаю снимать его брюки с бедер и ног, с силой стаскивая их. Освободив конечности, скручиваю штанины, чтобы сделать импровизированную веревку, которой связываю лодыжки. Ухватив свободный конец, я начинаю тащить его к машине.

– Сомневаюсь, что кто-то из нас хотел бы так провести вечер, – шепчу я сквозь усилия и рывки. – Я-то думала, что, может быть, выпью бокал вина и займусь очень страстным сексом со своим почти парнем и серийным убийцей. А не останусь с носом и буду убирать тела. Вы, туристы, действительно все портите.

Кожу покрывает испарина, дыхание с хрипом вырывается из легких от напряжения, вызванного волочением обмякшего тела по неровной земле. Протащив его через калитку, я толкаю свою ношу, чтобы она скатилась по небольшому склону. Труп с трудом останавливается в неглубокой канаве, и я снова тащу его, пока не оказываюсь у задней двери седана со стороны водителя. Уперев его ступни и голени в пространство для ног, я сажусь в машину и начинаю затаскивать тело внутрь.

– А все ведь могло быть проще, – говорю я, хватая его безвольно болтающиеся руки, чтобы приподнять торс. – Хоть немного уже окоченей!

После некоторой возни мне наконец удается обхватить его торс и втащить через пространство для ног на задние сиденья. Я даю себе минуту, чтобы сердцебиение успокоилось, затем иду к багажнику, беру пару любимых клетчатых шерстяных пледов Артура и накрываю тело.

Как только дело сделано, мы возвращаемся в гостиницу.

Знаю, что стоит сосредоточиться на более важных вещах, например, на том, чтобы Артур не отправился на новые убийственные авантюры. Или, возможно, избавление от тела этого незнакомого туриста должно быть приоритетом. Однако ничего не могу с собой поделать. Часть меня знает: логичное объяснение в том, что Нолан уехал, когда получил от меня желаемое. И все равно верить в это не хочется. То, что он сказал мне на днях, не было похоже на фальшивые обещания, данные в пылу страсти. Я отказываюсь верить тому рациональному голосу в голове. Пока не увижу все своими глазами.

Я останавливаюсь недалеко от входа на парковку «У мыса», но не заезжаю внутрь. Вместо этого паркуюсь на улице, в тени неосвещенного участка дороги. В последний раз проверив, что тело сзади надежно укрыто, я выхожу из автомобиля и иду к отелю.

Машины Нолана по-прежнему нет. Большинство других мест заняты. В вестибюле я никого не встречаю, даже Ирэн. Я задерживаюсь ровно настолько, чтобы убедиться, что она не похрапывает в своей темной комнатке, а затем иду дальше, направляясь в коридор, ведущий в номер Нолана.

У двери я замираю, прислушиваясь. С другой стороны – ничего. Трижды стучу в дверь. Никто не открывает. Тогда я вставляю свой ключ в замок и захожу.

Рациональное мышление подсказывало, что именно меня ждет. А сердце все равно разрывается.

На прикроватной тумбочке нет пузырька с таблетками. На стойке нет багажа. В холодильнике – никакой еды. Когда я подхожу к гардеробу, внутри тоже пусто. После этого я уже ничего не проверяю, а просто сажусь на край кровати, чувствуя, будто что-то вырвали из самой груди. Может, не должно быть так больно. В конце концов, насколько я действительно знаю Нолана Роудса? Он приехал сюда, чтобы уничтожить меня. А потом просто нашел другой способ вонзить нож, вот и все.

И все равно больно. Сердце ноет. Я чувствую себя ободранной, словно все мои кровавые раны обнажены. Помимо Артура, он был единственным человеком, которому я показала свое истинное лицо. Он видел самое худшее во мне. И я думала, что Нолан принял меня такой, какая я есть, но при первой же возможности он ушел.

Общество никогда не принимает все грани истинной природы женщины – особенно ее горе, травмы и тьму, – хотя люди и наслаждаются этим, пока не поглотят целиком, оставив лишь отполированный фасад. Миру нужна идеальная жертва. А не то существо, которым такая женщина, как я, может стать, чтобы выжить. Лучшее, на что мы можем надеяться, – это найти другую душу, которая сможет встать на нашем пути с распростертыми объятиями.

Я думала, что нашла такую душу. Ему даже не понадобилась моя трагическая предыстория. Нолан не отвернулся, как, уверена, сделали бы все остальные. Он принял ту женщину, которой я выбрала быть в день, когда ушла, отряхнувшись от пепла своей прежней жизни.

По крайней мере, так мне казалось.

Провожу пальцем под ресницами, смахивая слезы, которые появляются вновь в тот же миг, как я их стираю. Уходит немало времени, чтобы подавить чувство одиночества, угрожающее подступить комом к горлу. Постепенно мне это удается. И удастся впредь. Пережила вещи похуже, переживу и это.

Я поднимаюсь. Иду к двери. Проверив глазок, выхожу из номера и шагаю по коридору.

Войдя в вестибюль, я замедляю шаг. Что-то заставляет меня подойти к стойке администрации. Поднырнув под откидную столешницу, я нахожу гостевой журнал Ирэн. Листаю страницы, пока не нахожу запись Нолана, провожу пальцем по строке с его данными. Даты предполагаемого проживания. Время заезда. Согласно журналу, он не выезжал.

Я хмурюсь, глядя на книгу, пытаясь осмыслить информацию, сравнивая данные Нолана с записями других гостей, которые приезжали и уезжали. Ничто в книге не указывает на то, что он уехал, хотя его номер был вычищен до блеска. Он выглядел так, будто готов к приему следующего постояльца, словно Нолан там вообще никогда не жил. Еще один призрак Гиблого Мыса, унесенный шквалом, пронесшимся над обломками, что скрывают волны.

Вопросы роятся в голове, когда с лестницы вдруг доносится голос. По ступеням кто-то быстро спускается. Этот кто-то очень торопится. Я прячусь за стойкой, стараясь стать как можно незаметнее.

– Ты уверен? – спрашивает незнакомый голос. Следует пауза, словно он говорит по телефону. – Что, если Роудс не станет разговаривать?

Кровь стынет в жилах. Я выглядываю из-под откидной столешницы, где на меня вряд ли обратят внимание. И вижу мужчину, который быстро сбегает по последним ступеням. В его глазах читается страх и решимость. В одной руке он держит сумку с вышитым логотипом – две буквы «П» в круге.

Мой тихий вздох утопает в звуке его тяжелых шагов, пока я достаю из кармана кошелек и вытаскиваю визитку, которую спрятала туда в театре. Тот же логотип красуется рядом с именем Сэма Портера. «Продюсерская компания Портера», – гласит визитка.

Тревога, что лишь мгновение назад леденила мою кровь, преображается. Внутри все горит. Я – зажигательная смесь, готовая уничтожить всех на своем пути. Начиная с этого мужчины. Он, должно быть, оператор дрона, которого нанял Сэм.

– Звучит рискованно. Оно точно того стоит? – Мужчина проходит мимо стойки к двери. – Что насчет места? В винокурне звук слишком хорошо распространяется.

Он выходит за дверь, все его внимание поглощено целью и разговором. Мужчина не оглядывается, поэтому не видит, как я беру со стола Ирэн древний дырокол и выскальзываю из-под стойки вслед за ним.

Когда я выхожу из гостиницы, он уже на полпути к машине, прижимает телефон к уху плечом. Достает из кармана ключи и открывает «Хонду», припаркованную неподалеку от любимого места Нолана.

– Я тебе доверяю, чувак. – Оператор замедляется, приближаясь к автомобилю.

Как только багажник открывается, он закидывает внутрь свою сумку и спешит к водительской двери.

– Приеду, как только смогу, – говорит мужчина и разъединяет звонок.

«Нет уж, поганец, не приедешь», – думаю я, бросаясь вперед.

Моего приближения он не слышит. Даже не оборачивается. Я бью его изо всех сил, обрушивая дырокол на голову с приятным глухим стуком.

Мужчина без сознания падает на асфальт.

Я быстро окидываю взглядом парковку. Жутковато тихо, до нас доносится только шум моря. Всего лишь короткий миг спокойствия, и затем – неистовая буря. Сначала я забираю у него телефон и швыряю в море с обрыва вместе с дыроколом. Потом забираю кошелек и ключи. Открыв багажник его машины, я хватаю сумку и все остальное оборудование, которое только могу найти. Не намерена тратить время, которого у меня нет, таская очередного обмякшего мужчину туда-сюда. Зато могу сделать вид, что это ограбление, и забрать все его дорогие вещички.

Закончив, я быстро осматриваю мужчину. Он дышит. Из носа течет кровь. Должно быть, сильно ударился лицом при падении. Не уверена, сильно ли ему навредила, и не собираюсь оставаться здесь, чтобы выяснять. Может пройти какое-то время, прежде чем оператор очнется, если очнется вообще. А может, придет в себя всего через несколько мгновений.

Оставив его прямо на асфальте, бегу к машине Артура, отъезжаю от гостиницы и мчусь из города на пределе скорости, но не нарушая правил, чтобы не попасться с телом на заднем сиденье. Туман сгущается по мере удаления от моря. Он поглощает свет фар, когда я поворачиваю на дорогу, ведущую к винокурне Ланкастеров.

Нолан Роудс говорил, что пройдет через ад, чтобы вытащить меня, если я попытаюсь сбежать.

Но я не прячусь в аду.

Я претворяю его в жизнь.

Шквалистый ветер

Нолан

Шаги Сэма эхом разносятся по всей винокурне с высоким сводчатым потолком. Хоть я и стараюсь высвободиться из наручников, это ни к чему не приводит. Металл плотно прилегает к коже. Я пытаюсь провернуть лодыжки, но это бесполезно – скотч намотан толстыми слоями, и мои ноги намертво приклеены к стулу.

– Помещение отлично подходит для съемок. – Сэм приносит длинную узкую сумку и вытаскивает из нее штатив. После этого глубоко и театрально охает, вдыхая запах свежей краски и недавно распиленной древесины. – Учитывая, что это место некогда было сердцем империи Артура Ланкастера, интервью с убийцей здесь, в винокурне, которую пытается возродить Лукас Ланкастер, – идеальный способ связать все части воедино. Не находишь?

Я не отвечаю. Не собираюсь ни хрена рассказывать этому типу. Особенно на камеру.

Сэм улыбается. Он будто умеет читать мысли, потому что говорит ровно то, о чем я думаю:

– Мы поговорим, ты и я. Иначе все, что я знаю о Харпер Старлинг, будет освещено в этом документальном фильме, и тогда, поверь мне на слово, от ее жизни ничегошеньки не останется.

– Откуда мне знать, что ты не сделаешь этого в любом случае, даже если я с тобой поговорю?

– Полагаю, тебе придется просто мне довериться. – Сэм пожимает плечами, настраивает штатив, затем наклоняется, чтобы поднять свою сумку с камерой. Его взгляд не отрывается надолго от моего, словно он не до конца уверен, хорошо ли обездвижил меня. – Дай мне то, чего я хочу, и я обещаю, что оставлю ее в покое.

– И чего именно ты хочешь?

Его улыбка становится шире.

– Сенсацию, разумеется. И признание, которого я заслуживаю.

– Признание? – Я усмехаюсь, и глаза Сэма сужаются до щелочек, полных злобы. – Или ты имеешь в виду – славу?

– Я имею в виду – подтверждение. Что моя команда сделала то, что не удавалось никому другому. – Сэм нажимает кнопку на одном из черных шнуров, и две портативные студийные лампы, мигнув, загораются. Я щурюсь от их ослепительного белого света. – Мы раскрывали давние дела, которые были не под силу даже властям. Мы разоблачали преступников...

– А теперь сами стали преступниками. – Я дергаю запястьями за спиной, руки у меня заведены под металлические подлокотники стула. – Или ты так удачно забыл, что есть законы, которые, например, запрещают похищать людей и удерживать их под дулом пистолета против воли?

Сэм приближается ко мне с беспроводным петличным микрофоном, зажатым в пальцах. Он прикрепляет его к моей рубашке, стараясь не смотреть в глаза. Закончив, Портер возвращается к установленной камере, вешает микрофон и напяливает наушники.

– Знаешь, еще до основания «Следопытов» я верил, что некоторые правила нужно обойти, чтобы восторжествовала справедливость. Но я-то думал, что из всех людей в этом гребаном городе ты именно тот, кто со мной согласится.

Сэм настраивает объектив и нажимает какие-то кнопки на своей камере, пока не остается доволен картинкой. Он поднимает с пола хлопушку и встает между мной и камерой, держа в руках дощечку, похожую на ту, что используют в кино.

– Мотор! – провозглашает он, щелкая раскрашенной в черно-белую полоску плашкой по основанию хлопушки, а затем берется за блокнот. Я жду, пока он не посмотрит в объектив, и закатываю глаза.

– Тебя зовут Нолан Кайус Роудс?

– Ты и так знаешь мое имя.

Сэм сердито смотрит на меня из-за камеры.

– Если хочешь, давай сразу перейдем к Харпер Старлинг.

У меня закипает кровь. Я напрягаюсь, и наручники впиваются в запястья. Мне отчаянно хочется вцепиться в его гребаную глотку. Вонзить пальцы в плоть и почувствовать, как она расходится под моим напором.

– Да, – выдавливаю я сквозь зубы. – Меня зовут Нолан Кайус Роудс.

– Где ты живешь?

– Гатлинбург, Теннесси.

– Расскажи, что привело тебя на Гиблый Мыс?

Я испускаю тяжелый вздох, словно в жизни не попадал в ситуацию глупее этой.

– Наблюдение за птицами.

– Наблюдение за птицами, – повторяет Сэм, и по лицу расплывается победная усмешка, которую он не может сдержать. Портер едва ли беспристрастный интервьюер, хотя я и не ожидал от него хоть какого-то профессионализма. – Именно так, Ирэн тоже об этом рассказывала. Полагаю, смысл мне ясен. Скажи, ты видел здесь скворцов?

Я пронзаю его яростным взглядом.

– А ты знал, что скворец может имитировать пение до двадцати разных видов птиц? – продолжает Сэм. – И даже подражать человеческой речи.

За его улыбкой скрывается нечто большее. Словно у него на руках все козыри. Даже те, о которых я не знаю.

Тревога накрывает меня будто тяжелое одеяло.

– Задай мне уместный вопрос! – рычу я.

– Конечно. – Фальшивая живость в его тоне заставляет меня напрячься еще сильнее. Сэм перелистывает страницу блокнота, задумчиво постукивая ручкой по подбородку. – Ах да... У меня есть уместный вопрос. Почему ты убил Тревора Фишера?

Мои губы плотно сжаты.

– А что насчет Дилана Джейкобса? Или Марка Бомона?

Я молчу.

– Или, может, Джейка Хорнелла? Ты, случайно, не в курсе, куда он подевался седьмого июня? А заодно, возможно, расскажешь, что делал на реке Баллантайн прошлой ночью? Просто мне это показалось чертовски подозрительным.

Черт. Я ничего не слышал. Не видел ни огней, ни другой машины. Та ночь на реке прошла как обычно, за исключением того, что со мной не было Харпер, чему я сейчас чертовски благодарен. Но ясно, что я был не так одинок, как предполагал.

Я продолжаю молчать, и Сэм явно злится – его плечи напряженно подергиваются. Не верю, что он когда-нибудь оставит Харпер в покое. Ему вообще верить нельзя. Однако, если я смогу вывести Портера из себя, если смогу заставить по-настоящему разозлиться, возможно, мне удастся заманить его в ловушку...

– Поскольку ты, Роудс, специально все усложняешь, мы поговорим о том, что тебе известно о Харпер Старлинг. А затем обсудим, что известно о ней мне. – Он опять принимается листать блокнот. – Харпер была за рулем машины, которая четыре года назад сбила тебя с младшим братом, Билли. После случившегося она скрылась с места происшествия, оставив тебя умирать. Не так ли...

Внезапный звук раздается с дальней стороны винокурни. Мы оба вздрагиваем, Сэм с шумом выдыхает и качает головой:

– Черт, наконец-то!

Он смотрит на часы и нажимает кнопку на камере, чтобы приостановить запись.

– Винни, я наверху! – кричит он.

Ответа нет.

Сэм осторожно вытаскивает пистолет из-за пояса. В помещении стоит гробовая тишина. И вдруг ее нарушает очередной металлический удар, словно что-то бьется о медный перегонный куб.

– Проклятье, – шепчет Сэм.

Он проверяет мои запястья и лодыжки, затем движется к лестнице, ведущей на нижний этаж, бросив на меня настороженный взгляд перед тем, как исчезнуть. Я слышу, что Портер спускается по последним ступеням, после чего начинает пересекать помещение, направляясь в сторону звука.

Я снова пытаюсь освободиться, но замираю в тот же миг, когда вижу ее.

– Что ты здесь делаешь? – бормочу я, а Харпер выходит из тени под яркий свет студийных ламп, пригибается и бежит ко мне. Когда она хватает меня за руку, осматривая то, как Сэм меня связал, ладонь ее дрожит.

– Спасаю твою задницу, очевидно, – отвечает Харпер, освобождая мое запястье, затем опускается к моим ногам и начинает резать скотч, приклеенный к ножке стула. – По крайней мере, я так думала. Как ты позволил надеть на себя наручники?

– Позволил? Кто вообще «позволяет» надеть на себя наручники?

– Ты, по всей видимости. Прямо как гребаный новичок. И, если я правильно припоминаю, это уже второй раз за сегодня, когда тебя провели.

– Сейчас не время для этого, Харпер!

Я чувствую, как скотч поддается, рвется, и она переходит к другой ноге.

– Тебе нужно убираться отсюда, – шепчу я. – Он не в себе. У него пистолет.

– Я заметила.

– Если он увидит тебя здесь... – Мои слова обрываются, когда мы слышим, как ботинки Сэма шаркают по ступеням внизу. Харпер успевает освободить вторую лодыжку. – Прячься!

Наши взгляды встречаются всего на мгновение, но в этот момент я вижу в ее глазах страх. Видел его и раньше. Никогда не забуду тот ужас и безнадежность, с которым она смотрела на меня из бездны моря. А еще я знаю, что на этот раз все иначе. Харпер боится не за себя. Она боится за меня.

– Иди, – беззвучно говорю я одними губами, не издавая ни звука.

Харпер крадется обратно в коридор, ее шаги бесшумны. Она растворяется в тени за пределами яркого круга света как раз в тот момент, когда появляется Сэм, все еще сжимая пистолет в руке. Портер выглядит слегка взволнованным, немного настороженным. Но его решимость, кажется, берет верх, и он возвращается к камере и нажимает кнопку. Загорается крошечный красный индикатор.

– Итак... – говорит он, затем прочищает горло. – На чем мы остановились?

– Полагаю, мы остановились на том, как я говорю тебе, что ты, черт возьми, невменяем. Ты похитил меня и удерживаешь против воли, а еще можешь идти в жопу.

Хотя Сэм держит пистолет опущенным у бедра, он щелкает предохранителем туда-сюда, напоминая о своей власти надо мной. И я по-настоящему боюсь не Портера, я боюсь за Харпер, которая все еще где-то поблизости. Если только я смогу заманить его чуть ближе...

– Знаешь, что я думаю насчет таких парней, как ты? – спрашиваю я, усаживаясь поудобнее на стуле, словно у меня куча времени, чтобы поиграть в его игру. – Вы не так уж сильно отличаетесь от тех, кого, по вашим заявлениям, преследуете. Просто в своей страсти к расследованию преступлений вы зашли на десять шагов дальше. Но у вас нет реальных навыков, чтобы по-настоящему что-то изменить.

Сэм не сходит с места рядом с камерой, но я почти физически чувствую жар его ярости.

– Ты не знаешь ни хрена о том, как допрашивать свидетеля. Или как законно делать... что угодно. Ты правда думаешь, что запуск дронов над поместьем Ланкастеров или вторжение на частную территорию, или, не знаю, гребаное похищение – все это прокатит в суде?

– Мне плевать, что ты думаешь! – Сэм стремительно приближается. Он наводит дуло пистолета на мое ухмыляющееся лицо. – Мне важна правда.

Его большой палец шевелится. Вновь раздается щелчок снятого предохранителя.

– Говори мне правду! – рычит он.

– Хочешь знать правду? – Мое сердце колотится о ребра с такой силой, что кажется, они вот-вот треснут. – Правда в том, что не обо мне тебе стоит беспокоиться.

– А вот обо мне – стоит.

В тот миг, когда Сэм поворачивается на звук голоса Харпер, что подходит из-за спины, я встаю и разворачиваюсь. Металлический стул с грохотом бьет его по ногам. Он теряет равновесие и летит вперед. Пистолет выпадает из его руки. Оглушительный выстрел разносится по всей винокурне, когда оружие ударяется об пол и катится в темноту.

Я тяжело падаю на колени, ударяясь плечом и лицом. И смотрю только на Харпер. Она, пригнувшись, бросается к Сэму, зная, что это единственный шанс. Портер не успевает встать – Харпер сбивает его и хватает за ноги. Ее яростный крик отражается от бетона и металла, и она из последних сил толкает Сэма в мою сторону.

Еще раз яростно пнув ногами, Харпер отпускает Сэма, и он падает прямо на меня.

Я поднимаюсь с колен и перекидываю его через перила.

Его руки и ноги беспомощно болтаются в воздухе. Я уже думаю, что дело сделано, как одна из ног застревает между металлическими перекладинами и затем выворачивается. Ботинок цепляется под неестественным углом между двух балок. Громкий хруст ломающихся костей и рвущихся связок наполняет пространство, за этим следуют его мучительные вопли. Сэм болтается в воздухе.

– Черт побери, – выдыхает Харпер, опираясь руками на колени. – Должно быть, это очень больно.

Сэм умоляет о помощи.

– Ты как? – спрашивает она, игнорируя мольбы Сэма и вместо этого помогая мне подняться. В ее глазах ярко горит беспокойство. Харпер обхватывает мои щеки руками, пальцами вытирает струйки крови, что сочатся из пореза над глазом и стекают по лицу. – Пистолет...

– Я в порядке. Просто потерял равновесие. А ты?

– Да. Все нормально.

Взгляд Харпер смягчается, опускается к моим губам и задерживается на них.

– Я-то думала, ты уехал.

Глаза Харпер встречаются с моими всего на мгновение, и ее щеки заливает румянец. Я хмурюсь.

– Уехал? – переспрашиваю я, а она лишь пожимает плечом. – Нет. Конечно нет. С чего бы мне уезжать?

Она не смотрит на меня, ее внимание приковано к темному коридору.

– А с чего бы тебе не уехать?

Знаю, все происходящее между нами, возможно, ощущается мной иначе, чем ею. Единственная причина, по которой Харпер приходилось доверять мне, заключалась в том, что у нее не осталось выбора. Логично, что она вообразила, будто я сбегу при первой же возможности. Однако Харпер не понимает, что она – все, о чем я думал последние четыре года. Каждый божий день ее присутствие в моем сознании давало мне то, за что стоит бороться. Это дарило мне цель. Может, моя одержимость в начале выглядела совсем иначе. Только вот она никуда не делась – просто преобразилась.

– Харпер... – Я вздыхаю, когда она отворачивается, качает головой и пытается скрыть слезы. – Для начала, может, достанешь ключ?

– Да. Ключ.

Она выходит из этого странного состояния и направляется к Сэму, который барахтается между перил, его панические крики и яростные ругательства отражаются от стен. Она ложится на живот и протягивает руку к его карманам, затем издает победный возглас, найдя то, что искала. Когда Харпер возвращается с ключом и отпирает наручники, в тот же миг, как они открываются, я высвобождаюсь и заключаю ее в объятия.

– Нет, – говорю я, утыкаясь лицом в ее шею и прижимая к себе. Я вдыхаю сладкий аромат ее уникального запаха. И наслаждаюсь каждым вздохом, каждым прикосновением рук, скользящих по моей спине и обнимающих меня так же крепко. – Никуда я не уезжал. Говорил же тебе. Ты – моя, и я тебя не отпущу.

Харпер кивает. Возможно, думает, что это просто красивые слова, не осознавая, что на самом деле это обещание. Обет, у которого не будет срока годности. И, когда я отдаляюсь ровно настолько, чтобы захватить ее губы в обжигающий поцелуй, то доказываю ей все. Я прижимаюсь губами к ее губам, краду напряженное дыхание и ласкаю ее язык. Впутываю пальцы в ее волосы и притягиваю ближе. Знаю, Харпер не готова услышать эти слова. Они едва ли имеют смысл даже для меня. Но я люблю ее и своим прикосновением доказываю это.

– Помогите мне, черт возьми, вы, гребаные психопаты! – визг Сэма разрывает наш момент.

Я прислоняюсь лбом ко лбу Харпер. Когда мы разъединяемся, на ее коже остается кровавый отпечаток.

– Полагаю, нам стоит что-нибудь сделать с этим мудаком.

Харпер издает долгий вздох, ее глаза на мгновение закрываются, словно она все еще наслаждается моим прикосновением.

– Да, – говорит она, прежде чем отступить. – Ты, наверное, прав.

С более яркой улыбкой Харпер разворачивается на каблуках и направляется к Сэму, опускается на колени и просовывает руки между перекладинами перил по обе стороны от его ботинка.

– Ч-что ты делаешь? – заикается он.

– Помогаю, очевидно. – Она тянет за шнурки, ослабляя бант. – Но я не сказала кому.

Харпер поднимается и резко бьет ногой по его ботинку. Нога Сэма выскальзывает из обуви. Его визг обрывается, когда он приземляется на пол этажом ниже.

– Господи. Тишина – это приятно, правда? – говорю я, пока мы заглядываем за перила, чтобы разглядеть неподвижное тело. Кровь сочится из-под его головы, растекаясь по бетону.

– Ага, он уже действовал мне на нервы. – Харпер хватает его ботинок и швыряет вниз. Он ударяет Сэма по лицу, прежде чем отскочить в сторону. – Это будет сущий ад – все тут прибрать. Нам лучше заняться делом. Мы довольно далеко от города, и ближайший наш сосед – старый фермер, мистер Талбота, живущий в паре километров к югу, к тому же глуховатый, но мало ли. Кто-то все же мог услышать выстрел и вызвать полицию.

– Эй... – Я кладу руку на запястье Харпер, когда она уже собирается идти к лампам, что все еще горят позади нас. В глазах цвета стали застыл вопрос. – Знаю, ты думала, что я мог бросить тебя, но ведь и ты могла меня бросить. Понятия не имею, как ты догадалась, где я. Спасибо тебе за это.

Харпер кивает и после небольшой паузы наконец говорит:

– Конечно. Для чего же еще нужны друзья, верно?

Я смотрю на нее смертоносным взглядом.

– Мы не друзья.

– Да, кажется, припоминаю, ты уже это говорил, – отвечает Харпер, но при этом понимает, что я на самом деле имею в виду. Что она для меня нечто гораздо большее. Это видно по тому, как она бросает мне застенчивую улыбку, что вонзается в мое сердце как заноза, а потом отворачивается, чтобы начать разбирать осветительное оборудование.

Знаю, мы оба вернулись в тот момент, когда впервые сошлись в ее саду. Это должно было стать судьбоносной борьбой, которая определила бы нашу участь. Жертва и палач. Преступление и наказание. Но, возможно, я просто готов оставить все позади ради других воспоминаний, которые начинают затмевать прошлое. Гнев служил мне главной целью в начале. В конце концов он стал клеткой. А вина – столь же жестокой тюрьмой, в которой Харпер, очевидно, все еще заточена.

Впервые я задумываюсь, смогу ли помочь ей выбраться из тьмы, когда сам приложил руку к тому, чтобы поместить ее туда.

Эта мысль преследует меня, пока мы упаковываем оборудование Сэма, переносим все, что связывает его с нами, в мою арендованную машину и «Ягуар» Артура, припаркованные за зданием так, что их нельзя заметить с дороги.

После споров о наилучшем плане насчет тела мы соглашаемся, что следует оставить Сэма здесь, в винокурне, но перед уходом осмотреть помещение и убедиться, что мы стерли все следы нашего присутствия, и это выглядело бы как несчастный случай... ну, почти.

Если мы просто спрячем тело, это лишь подстегнет интерес «Следопытов». Они будут жаждать деталей и не остановятся, пока не распутают загадку. Однако, если все подумают, что произошел несчастный случай, проблем будет гораздо меньше. И, если Винни очнется там, где Харпер ударила его по голове, – вряд ли он станет много болтать. Его нелепая история о невменяемом боссе, похитившем меня для интервью, вероятно, не особенно впечатлит прагматичного шерифа Йетса, особенно когда у меня есть алиби: я крепко спал в домике на территории поместья Ланкастеров со своей девушкой в обнимку.

Мы спускаемся по склону к нижнему входу в винокурню, чтобы проверить все еще раз, продолжая обсуждать детали нашего плана, когда слышим звук автомобильного двигателя и хруст гравия под шинами.

Мы оба резко замираем, затаив дыхание. Сомнений не остается, особенно когда двигатель глохнет, а затем раздается скрип и глухой удар закрывающейся двери.

Кто-то остановился на главной парковке винокурни Ланкастеров.

– Может, это тот парень с дроном, – шепчет Харпер, пока мы вглядываемся через окна в человека, едва заметного в тусклом свете.

– Возможно, – соглашаюсь я, хотя и сжимаю ее запястье, готовый оттащить обратно к тропе, ведущей к машинам.

Фонарь скользит по окнам с противоположной стороны здания. Медленные, осторожные шаги приближаются ко входу, за ними следует скрип открывающейся и закрывающейся двери.

Мы разворачиваемся и рысью несемся к машинам.

– Не думаю, что нам стоит задерживаться, чтобы это выяснить.

Нуль глубин

Нолан

Может быть, мне стоит волноваться, что мы что-то упустили. Бояться, что Йетс наконец-то поймет, как делать свою работу, и постучится в нашу дверь, а поэтому нужно бежать отсюда подальше.

Но я не хочу. Я наконец чувствую себя живым.

Сейчас почти три часа ночи, и адреналин не отпускает до сих пор. Сначала была встреча с Сэмом. Потом побег с винокурни и рывок в гостиницу. Мы прочесали номера Сэма и Винни, чтобы стереть или унести все, что могло быть связано с Харпер и мной, а затем отвезли убитого туриста и улики в особняк, спрятав все это в сарае. Даже после того, как мы затолкали закоченевшее тело туриста в огромный морозильник, оба чувствовали себя слишком возбужденными, чтобы уснуть.

Поэтому решили заняться еще одним отличным делом.

Веревки пересекают кожу Харпер, каждый мягкий шнур аккуратно и точно лежит на ее плоти. Одна петля покоится на шее. Два переплетенных шнура спускаются по центру груди, заканчиваясь чуть выше таза. Перпендикулярные линии веером расходятся от серии узлов. Над грудью. Под ней. Поперек талии. Даже вниз по каждому бедру. Замысловатая сеть связывает ее руки за спиной. Я не торопился, завязывая каждый узел и располагая веревки именно там, где хотел. Через час с лишним ее верхняя часть тела обездвижена, и она полностью в моей власти.

Затянув последний узел, я наслаждаюсь своей работой, позволяя взгляду медленно скользить по каждому сантиметру плоти Харпер. Я фиксирую все детали. Румянец на коже. Мурашки на бедрах. Влажный блеск возбуждения. То, как она содрогается, когда я провожу пальцем по чувствительным местам. Стон, его отчаянная нотка, когда я убираю руку.

– Открой, – говорю я, поднимая палец. Губы Харпер приоткрываются, и я кладу палец ей на язык. – Соси.

Ее губы смыкаются, и она с силой сосет мой палец, а я возбуждаюсь еще сильнее, пока ее язык скользит по моей коже. Когда я убираю палец изо рта, то провожу им по губам.

– Ты уверена?

Харпер без колебаний кивает.

– Я сегодня очень плохо себя вела. – Она притворно надувает губки, заигрывает, хлопая ресницами. – Сначала вытащила тело с места преступления, а потом убила человека. Я заслуживаю наказания.

– Мне казалось, уже поползли слухи, будто бы первый мужчина заблудился, гуляя с собакой ночью, а другой погиб в результате несчастного случая на работе, – говорю я и тянусь к ее тумбочке, где разложены мои принадлежности. Протираю руки стерильной салфеткой, а затем достаю из коробки пару латексных перчаток и натягиваю их.

– Не всему, что слышишь, можно верить.

Я усмехаюсь, мой пульс уже учащается от предвкушения. Откинувшись на ее кровати, я кладу под спину груду подушек, верхняя часть моего тела приподнимается на матрасе.

– Тогда, полагаю, тебе лучше сесть на меня и получить заслуженное наказание.

Глаза Харпер темнеют от желания. Она стоит на коленях ближе к центру кровати, около моих ног, затем приподнимается выше, чтобы подползти, едва не теряя равновесие из-за туго связанных рук. Я не делаю ни малейшей попытки помочь ей, довольствуясь тем, что наблюдаю за этой борьбой. Харпер не сводит глаз с моего стояка, ей с небольшим трудом удается перекинуть левое колено через мои бедра, и она начинает извиваться, поднимаясь по моему телу, пока ее лоно не оказывается напротив меня. Немного подстроившись и все еще без моей помощи, Харпер опускается, обволакивая своим влажным теплом.

– Скачи, – приказываю я.

И она повинуется. Медленными и точными движениями поднимается и опускается, вращая бедрами, прикусывая губу. Когда она входит в устойчивый ритм, я тянусь за очередной стерильной спиртовой салфеткой.

– Какое у тебя стоп-слово?

– Фрикасе.

– Звучит довольно дерзко, по-моему.

– Только самую чуточку.

– Хм-м... – произношу я. Она содрогается, когда я провожу холодной салфеткой по ее соску, пока не убеждаюсь, что кожа чиста. – Может быть, на этот раз стоп-слово меня не остановит, я ведь собираюсь причинить тебе боль.

Я отбрасываю салфетку в сторону, затем беру пинцет и зажимаю ее левый сосок, в ответ раздается резкий вздох. Потом беру полую иглу.

– Ты готова? – Я держу заостренное хирургическое лезвие между нами, словно предупреждение.

– Да.

– Тогда не двигайся.

Она покоится на мне, ее кожа покраснела от возбуждения и предвкушения боли. Боже, выглядит просто идеально. Веревки на коже. Пухлая губа, зажатая между зубов. Сосок в моей руке и ее лоно, что так крепко меня сжимает. Я хочу навсегда сохранить этот образ в своей памяти.

Я прикладываю острие иглы к ее плоти.

– Глубоко вдохни.

Она делает как было велено. И я ввожу иглу.

Восхитительный стон. Харпер с шумом втягивает воздух. Она сдавливает мою плоть еще крепче. Я провожу иглу горизонтально через сосок, пока она не выходит с другой стороны, а затем медленно вытаскиваю ее, позволяя Харпер принять боль, которой она так жаждет. Когда игла извлечена, я заменяю ее штангой без резьбы и надеваю с каждой стороны опаловые шарики.

– Как ощущения? – спрашиваю я, хотя уже знаю ответ. По тому, как она содрогается. По влаге, что хлещет из нее.

– Хорошо, – шепчет она, задыхаясь. – Чертовски хорошо.

– Докажи.

Харпер скачет на мне, и какое-то время я просто наблюдаю, глаза прикованы к металлической штанге в ее соске, к пылающей коже. Не думаю, что видел в жизни что-то более сексуальное. Когда мне удается оторвать взгляд, я тянусь за новой спиртовой салфеткой и протираю другую грудь, после этого вскрываю еще одну иглу.

– Не двигайся, – приказываю я. Харпер замирает, и я зажимаю пинцетом сосок. – Тебе понравилась эта боль, не так ли?

Она кивает.

– Да.

– Хорошо. – Я позволяю кончику иглы коснуться ее кожи, и Харпер, содрогнувшись, выдыхает. – Потому что спешка тут ни к чему.

Я держу иглу точно в нужном месте, холодный металл вдавливается в кожу, зажим плотно стискивает плоть. И лишь когда дрожь предвкушения наконец пронзает тело, начинаю вводить иглу. И я сдерживаю свое слово, действую медленнее, чем требуется, продвигая иглу сквозь чувствительную плоть, пока Харпер постанывает. Когда я изучаю тонкие детали ее лица, то вижу в потемневших глазах и приоткрытых губах экстаз. Это и жажда, и нужда.

Как только игла выходит с другой стороны, я так же медленно вытаскиваю ее, а затем заменяю на соответствующую штангу и опаловые шарики. Когда все закончено, стираю капельки крови, и мы смотрим на прекрасный результат.

– Это просто чертовски горячо, – говорит она, и голос ее срывается.

– Тебе нравится?

– Очень нравится.

– Тогда покажи, как ты благодарна, и оседлай меня как следует, будто действительно этого хочешь.

Голод вспыхивает в ее глазах. Я хватаюсь за веревки в центре груди, чтобы удержать Харпер, и она садится так глубоко, как только может. Я не в силах отвести от нее глаз. Будь то блестящее возбуждение на моей коже, когда она приподнимается, чтобы снова обрушиться вниз, или сияющие камни, обрамляющие соски, – я в восторге, взирая на каждый сантиметр ее плоти. Я бесконечно жажду Харпер, желаю все больше и больше, и больше, и мне вечно будет мало.

– Для демона, который убивает невинных людей, а потом ведет себя будто испорченное дитя, ты трахаешься как богиня. Может, ты заслужила маленькую награду, – говорю я, протягивая руку к последней вещи на прикроватной тумбочке.

Харпер следит за движением моей руки, не сбивая ритма, пока скользит вверх и вниз. Я хватаю вибратор и включаю его, держа между нами.

– Что думаешь?

– Да, – выдыхает она следом за стоном.

– Что?

Она с трудом сдерживает улыбку.

– Да, пожалуйста.

– Ты сегодня такая послушная девочка. Мне нравится, но, чувствую, что не стоит к этому привыкать. Я прав? – Мой вопрос награждается кокетливым пожиманием плеч, но ее глаза не отрываются от жужжащей игрушки.

– Так и думал. Но я рад. Мне нравится усмирять тебя.

Я прикладываю головку игрушки чуть ниже впадины между ее ключицами, затем провожу вниз, позволяя ей скользить по натянутым веревкам, пока не добираюсь до правой груди.

– Мне нравится наказывать тебя так же сильно, как тебе – получать наказание.

Касаюсь вибрирующим наконечником самого края ее соска, и она вздрагивает. Затем позволяю ему дотронуться до украшенного камнем конца штанги, и лоно Харпер сжимается сильнее, а шелковистая влага разливается потоком тепла.

– Ты вся промокла от этой боли, да? – Я проделываю то же самое со штангой на другой груди. Харпер со стоном запрокидывает голову. Она почти обезумела от наслаждения. – Тебе нравится, когда больно.

– Да, – шепчет она. – Но только с тобой.

Дыхание срывается. Это похоже на тихое признание. Не только слова, но и то, как она смотрит на меня, словно только что вручила нечто драгоценное. Секрет. Что бы ни случилось в будущем, даже если Харпер однажды отвергнет меня, это нечто, чем она поделится только со мной.

Я опускаю вибратор.

– Только с тобой, – говорю я и прижимаю его к чувствительному месту.

Одной рукой я держу игрушку у влажного бугорка, а другой сжимаю веревки, помогая Харпер сохранять равновесие, пока она отдает мне все, что у нее есть. Даже когда ее голова откидывается назад и глаза закрываются, она сохраняет отчаянный ритм, движимая слепой, животной потребностью. Она скользит на мне, постанывает и кричит, пока мы оба не разрываемся на части, погружаясь в наслаждение, что поглощает нас целиком. Моя рука крепко сжимает узлы на груди, я удерживаю Харпер ближе к себе, пока последняя пульсация не стихает, наполняя ее моим семенем. Не убираю игрушку, пока не удостоверюсь, что оргазм Харпер полностью прошел. Даже тогда держу ее, не отпуская, пока наши прерывистые вздохи не начинают утихать. И только тогда поднимаю Харпер, медленно и осторожно, и мягко опускаю на кровать, где могу безопасно развязать веревки.

Я неспешно освобождаю ее из пут, прежде чем отнести в ванну. Так я поклоняюсь ей. Теплой водой и нежными касаниями мягкой ткани. Свечами, тихими словами и деликатными прикосновениями. Я хочу причинять ей боль и благодарен, что она позволяет мне это, что она хочет такого от меня. Но сколько бы мы ни жаждали боли, я хочу и заботиться о ней. Возможно, сильнее, чем я думал.

Убедившись, что с Харпер все в порядке, я забираюсь к ней в кровать и притягиваю ее к себе. Она быстро засыпает.

Но я – нет.

Я тихонько ускользаю перед рассветом, оставив на подушке короткую записку с обещанием вернуться – на случай, если у нее остались сомнения. Менее чем через двадцать минут я стою на гранитном уступе, глядя на свет, что окрашивает горизонт, прежде чем солнце покажется из-за далекой линии, разделяющей воду и небо.

А затем начинаю спускаться.

Мои ботинки вязнут в песке, когда я соскакиваю с последнего зубчатого края скалы на узкую полоску пляжа. Сегодня 25 июня. Я нахожусь на 44.6692° северной широты и 67.2594° западной долготы. Вода все еще медленно отступает от берега. Я сверяюсь с часами: 5:22 утра. До самой низкой точки осталось всего десять минут, но я уже вижу верхушку фургона с фотографии Сэма, показывающуюся из-под воды.

По какой-то причине Портеру было крайне важно найти этот автомобиль, который должен показаться только во время сильнейшего отлива. И мне нужно понять почему.

Я ставлю свою сумку на песок и снимаю обувь. Спустя еще несколько минут стягиваю одежду, под которой был скрыт гидрокостюм, взятый в аренду у Уолли. И надеваю ласты, а затем прикрепляю фонарь для дайвинга к запястью. Потом направляюсь к кромке воды и поправляю маску и дыхательную трубку на лице, пока вхожу в накатывающиеся на берег пенистые волны.

Даже сквозь гидрокостюм холод моря шокирует. Вода просачивается через манжеты и воротник, заполняя пространство между кожей и неопреном ледяной пленкой, пока тело не начинает ее согревать.

Коварные камни торчат из воды. В каждом крутящемся валуне вокруг меня клубятся водоросли. Я держу голову над водой. Сосредотачиваюсь на покореженном листе ржавого металла. Стараюсь не думать о последнем разе, когда я нырял в море, или о том, что чуть не потерял. Просто продолжаю работать ногами, борясь с течением, которое пытается отнести меня к берегу.

Я хватаюсь за острый край стеклопластика; само стекло давно разбилось и почти выпало, но мне удается удержаться.

Над волнами видна лишь небольшая часть транспортного средства, но даже по тому, что возвышается над поверхностью, я могу определить, что это поднимающаяся крыша автодома. Изначальный цвет не узнать, поверхность вздулась и потрескалась. Ни одно из стекол не уцелело, остались лишь дыры, когда-то пропускавшие свет в жилое пространство. Не отпуская машину, я поправляю трубку и ныряю под воду в надежде найти номерной знак. Неудивительно, что его там не оказывается.

Когда я всплываю, то начинаю продвигаться вперед. Стеклопластик гнется и стонет, скрепленный проржавевшими сварными швами и винтами, которые держали его на стальном каркасе автомобиля, пока я подтягиваюсь вдоль его длины.

Добравшись до передней части машины, делаю глубокий вдох и ныряю. Мелкие рыбешки разбегаются в стороны, когда я, держась рукой за стойку со стороны водителя, направляю свет фонаря внутрь. Водоросли, усоногие рачки и существа, которых я не могу опознать, уже захватили бо2льшую часть пространства. Металлический каркас покрыт слоями ржавчины. Обивка сидений истлела, от нее остались лишь клочки. Виднеется небольшая кухонная зона. Скамья и стол. Что-то, похожее на чугунную дровяную печь, с толстым стеклом, которое треснуло, но все еще держится. Сзади, в глубине фургона, видна кровать, и за ней дверь, возможно, ведущая в небольшой туалет или кладовку. Пространство покрыто оттенками зеленого, нитями жизни, которые кажутся такими яркими в месте, что ощущается как гробница.

Я поднимаюсь на поверхность, делаю вдох и ныряю снова.

На этот раз проникаю внутрь через лобовое стекло. Рыбы уплывают. Я осматриваю дно фургона в поисках чего-то забытого. Даже проверяю кухонные шкафчики, одна из дверок которых держится в раме на единственной ржавой петле. Только там ничего нет.

Снова поднявшись на поверхность, я ныряю опять.

Теперь направляюсь к пассажирской стороне, держась ближе к низу оконного проема. Я нахожу табличку, закрепленную на торпеде. Очищаю грязь рукой в перчатке. Направляю свет фонаря на идентификационный номер транспортного средства. Едва удается разобрать семнадцатизначный буквенно-цифровой код. Повторяю номер снова и снова, пока не убеждаюсь, что запомнил его. Даже ныряю еще раз, чтобы проверить, правильно ли прочитал. Сердце бьется часто, хотя и не знаю, что это мне даст. Возможно, ничего. Но чутье говорит об обратном.

В последний раз окинув взглядом салон фургона, я поднимаюсь и плыву к берегу.

Бормочу номер про себя, пока снимаю гидрокостюм на пустынной полоске пляжа. Затем быстро переодеваюсь, дрожа от холодного утреннего бриза. Едва переодевшись, ввожу номер в телефон, перекидываю сумку через плечо и поднимаюсь с пляжа, который скоро поглотит наступающий прилив.

Я еду обратно на Гиблый Мыс, следуя по извилистой дороге, что вьется вдоль утеса. Вскоре я проезжаю маяк, где горстка туристов уже поднимается по ступеням, ведущим к красно-белому зданию, указывающему путь в море. Проезжаю мимо домов, которые теперь становятся знакомыми, с красочной обшивкой и замысловатым декором. Вместо того чтобы возвращаться в домик Харпер, поворачиваю в сторону гостиницы и останавливаюсь на своем любимом месте на парковке, откуда видно воду. Заглушив двигатель, сижу и молча вглядываюсь в нее пару минут, думая о том первом дне, когда смотрел на эти сверкающие волны и представлял все те праведные деяния, которые так хотел совершить. Я приехал сюда, чтобы извлечь из глубин Гиблого Мыса хотя бы одну давно сокрытую тайну, но нашел куда больше, чем рассчитывал.

Схватив сумку, прохожу внутрь гостиницы, мимо маленькой обеденной зоны, где постояльцы улыбаются, поедая французские тосты, или болтают о планах на день, пока в воздухе витает приятный аромат кленового сиропа и свежего кофе. Может, они даже не знают о том, что случилось за последние несколько дней. А может, знают, но им просто все равно. Они же на отдыхе, в конце концов. Что-то есть в этом знаковое – Гиблый Мыс продолжает жить дальше, будто его не тревожат темные течения, что змеятся по его улицам.

Я успеваю добраться до коридора, ведущего в мой номер, не столкнувшись с Ирэн, которая могла бы начать задавать вопросы.

Оказавшись в номере, я швыряю сумку у двери и направляюсь к маленькому столу у окна с ноутбуком в руке. Нога нервно дергается, пока идет загрузка. Ноутбук начинает устанавливать самое медленное обновление за всю свою чертову электронную жизнь. Конечно, момента лучше и не придумаешь! К тому времени как удается войти в систему, я уже почти дрожу от нетерпения.

Нахожу сервис для проверки идентификационных номеров и ввожу код автомобиля, а затем данные своей кредитной карты для получения полного отчета. Палец на мгновение замирает, прежде чем я нажимаю клавишу ввода. Появляется отчет с восемью предыдущими безымянными владельцами, местом передачи прав собственности и историей обслуживания автодома «Шевроле» 1985 года. Последняя смена владельца произошла пять лет назад, это была частная продажа в Лаббоке, Техас.

Я хмуро смотрю на экран. Эта машина проделала долгий путь. Хотя у меня есть место и дата продажи довольно необычного транспортного средства, это все еще не скажет мне, кем был последний владелец. Провожу пальцами по губам, думая о том, как Харпер кусает свою губу, когда нервничает или глубоко задумалась. Если Сэм интересовался именно этим автодомом... возможно, где-то осталась информация.

У «Следопытов» есть аккаунты в нескольких соцсетях, и я их проверил, однако не нашел ничего, связанного с фургоном. То, что они публикуют открыто, довольно расплывчато. Но у них должно быть место, где они общаются друг с другом более раскрепощенно. Где делятся секретами и теориями.

Вскоре нахожу упоминание о секретном форуме. Создаю новую учетную запись и пытаюсь подавить разочарование, когда приходится отвечать на кучу вопросов и ждать, пока администратор одобрит мой запрос на присоединение к серверу. Кто знает, сколько времени это займет. Со стоном я поднимаюсь и ставлю чайник. Пока он закипает, на телефон приходит сообщение от Харпер.

Усмехаясь, я начинаю набирать ответ, как вдруг за ее сообщением приходит изображение. Это фото ее обнаженного торса, на котором блестят штанги, продетые через соски.

Возбуждение приходит резко, и я дергаюсь, пытаясь облегчить внезапно нахлынувшую боль желания.

Я бросаю взгляд на часы. Без пятнадцати восемь. Ожидание будет чертовски мучительным.

Я провожу рукой по лицу, готовый содрать с себя кожу. Она настоящий монстр. И чтобы добить, она присылает еще две фотографии своей груди, одну сбоку и еще одну крупным планом, где виден лишь сосок.

Чайник свистит, и я убираю телефон в карман. Когда наливаю воду, на ноутбук приходит уведомление. Сердце заходится, и по венам разливается страх. С чаем в руке я подхожу к столу и вижу, что мой запрос одобрен.

С угрюмой улыбкой я начинаю изучать информацию на сервере.

Сначала читаю недавние посты Сэма. Он интриговал своей поездкой на Гиблый Мыс, выкладывал случайные снимки городка, своего съемочного оборудования или кадры с ним и Винни за работой. Я понимаю, что Винни – доверенный друг Сэма в его авантюрах по раскрытию секретов Гиблого Мыса. Бо2льшая часть недавних обсуждений сосредоточена вокруг Убийцы с пером и интервью, которые Сэм провел, чтобы подтвердить свои подозрения, что Артур – тот самый печально известный серийный убийца. Ни в одном из последних постов нет ничего о фургоне.

Так что я роюсь в архивах.

Как только начинаю поиск по автодому, вырисовывается иная картина.

Самые ранние сообщения, где упоминается этот автомобиль, появились три года назад – в них говорится о фургоне, который был отремонтирован перед тем, как отправиться в путешествие по южным штатам, начиная с Техаса.

«А. К. купил автодом в сентябре, всю зиму они занимались его переоборудованием», – говорится в одном из постов, к которому прикреплена фотография старого фургона, которая, должно быть, взята из объявления о продаже подержанных автомобилей. Я проверяю отчет по номеру, и там указана передача права собственности в сентябре шесть лет назад. В ответ на пост люди задают вопросы. И затем: «Его родители подарили фургон О. Б. в октябре после Мида».

Я не понимаю, что это значит, но даты совпадают с отчетом по номеру. Пытаюсь искать «А. К.» или «О. Б.», но бесполезно. Я тяжело выдыхаю, готовя себя к тому, чтобы начать копать глубже и понять контекст, в котором появляется этот фургон. Как раз когда я собираюсь поискать другие посты, в общий чат приходит новое сообщение, и я нажимаю на него.

«Что-нибудь слышно от Сэма или Винни?» – гласит текст.

Несколько ответов подтверждают, что никто пока не получал вестей ни от Сэма, ни от Винни. Отсутствие Сэма, конечно, не стало для меня неожиданностью, но странно, что Винни не вышел на связь с группой, если они этого ждут. Может, Харпер ударила его сильнее, чем думала, и он провел ночь в больнице.

«Пару недель назад Сэм по секрету сказал мне, что собирался поискать кое-что во время отлива, который был сегодня утром, – отвечает пользователь по имени Рыцарь Правды. – Возможно, он еще там. Я свяжусь с его девушкой и отпишусь».

Это сообщение вызывает в группе оживление, люди волнуются. Другой пользователь задает вопрос, который интригует и меня: «Что-то, связанное с осенью?»

Не знаю, что происходит на Гиблом Мысе осенью. Помимо фестиваля «Вкус ужаса» ближе к концу лета, на осень, когда погода начинает портиться, мало что запланировано. Если и есть что-то, что могло заинтересовать Сэма, то для меня это загадка.

Я хмурюсь и начинаю новый поиск по слову «осень» на английском.

И нахожу то, чего совсем не ожидал.

Вылезает множество результатов по запросу: некоторые совсем свежие, со вчерашнего дня, некоторые четырехлетней давности. Только все они не о времени года. О человеке. Отэм ^[2] Бауэр. Что-то знакомое, будто бы она мелькала в новостных заголовках. Журналисты не давали ей покоя. Популярная в своей нише блогерша, выжившая после нападения известного серийного убийцы, – что может быть более заманчивой историей? Отэм казалась скромной девушкой, которой каким-то образом удалось сбежать из подвала дома, где творился настоящий ад, и пройти десять километров до ближайшего города босиком в одной лишь клетчатой рубашке. Она вырвалась оттуда, не взглянув на сгоревшие останки своего парня и его убийцы.

Только вот спустя несколько месяцев она просто... исчезла.

Я продолжаю пролистывать записи, многие из них, сделанные вскоре после ее таинственного исчезновения, сосредоточены на попытках выследить ее. «Последнее видео Отэм», – говорится в одной записи, к которой прикреплено видео. Я кликаю на ссылку.

И с экрана мне улыбается Харпер Старлинг.

– Привет, я Отэм, – говорит она и машет в камеру. – Добро пожаловать в «Фургонные приключения Отэм и Адама» с «Гуни», нашим переоборудованным под автодом «Шевроле» 1985 года. Теперь, когда мы живем в «Гуни» уже месяц, гораздо лучше понимаем, что удалось хорошо, а что, наверное, стоит еще доработать. Сегодня я покажу вам мои пять самых любимых вещей в фургоне на данный момент. Заходите внутрь...

Слова тонут в грохоте моего сердца. Я смотрю на Харпер. Но это не она. Это совершенно другой человек. И дело не только в длинных блондинистых волосах, светлых бровях или загорелой коже. И не в техасском акценте, который я слышу теперь, но никогда не слышал раньше. Дело в ее раскованности. Открытости. В приветливой улыбке, энтузиазме.

Она показывает фургон внутри, от кухни до маленькой дровяной печи, – это та же машина, что навсегда скрыта морем. Я запускаю видео снова и ставлю на паузу, когда ее лицо оказывается в центре кадра, а затем открываю фотографии Харпер Старлинг, которые нашел после аварии. Сходство есть. Обе девушки примерно одного возраста. Форма лица похожа. Даже ширина носа и линия подбородка. Они выглядят как сестры, только цвет волос отличается. Но это две разные женщины.

Я закрываю глаза и пытаюсь разбудить воспоминание, которое никак не желает появляться. Когда я достаю из глубин памяти мельком увиденного водителя машины, которая сбила Билли и меня, за рулем вижу ту женщину, которую знаю. Так ли это на самом деле? Когда вспоминаю твердый асфальт, то слышу голос – она спорит с мужчинами, чьи души я уже забрал. Могу ли я быть в этом уверен?

Что, если память меня подводит?

Это было лишь мгновение: ее черты, освещенные светом приборной панели в момент перед столкновением. Мог ли я исказить это воспоминание своей ненавистью, пока оно не стало соответствовать тому, что я хотел видеть и слышать?

Перехожу на страницу канала и нажимаю на вступительное видео.

Снова она, на этот раз с мужчиной ее лет, его рука лежит на ее плече. Он похож на какого-нибудь серфера: широкая яркая улыбка и копна непослушных светлых волос. Все любят таких парней. Это прямо-таки чувствуется через экран. Я вижу фотографии и видео, где они работают над фургоном, и слышу закадровый голос.

– Я Адам Каннингем, – говорит он.

– А я – Отэм Бауэр, – подхватывает она.

– Добро пожаловать в «Фургонные приключения Отэм и Адама»...

Дрожащим пальцем я нажимаю на паузу и вскакиваю так резко, что задеваю стол. Ноутбук, чашка и блюдце с грохотом подскакивают, только я почти не слышу – тяжелые мысли сцепились в один вязкий клубок. Я бросаюсь к куртке, перекинутой через сумку, и достаю оттуда серебряный браслет, который ворон уронил в раковину.

ОБАК.

Отэм Бауэр. Адам Каннингем.

Я медленно опускаюсь на край кровати.

Она не та женщина, что сбила меня и бросила умирать.

Она – Отэм Бауэр.

Едва заметные светлые корни волос, которые я разглядел несколько дней назад. То, как она боялась Сэма, словно точно знала, что он способен разрушить ее жизнь.

Слезы застилают глаза, и я почти не вижу металлических звеньев, что лежат на раскрытых ладонях.

А я ведь годами хотел сотворить с ней такие ужасные вещи... Питал к ней ненависть. Бросал колкие фразы. До самого недавнего времени я всегда приближался к ней с ожиданием, что это она должна мне заплатить. И все резкие слова, все взгляды, полные ненависти, все угрозы и клятвы обрушить на нее возмездие – все это она приняла.

Каким-то образом Отэм добралась сюда. И в процессе, хотя я не помню, когда и как, наши пути пересеклись. Она, должно быть, украла личность Харпер Старлинг, возможно, в надежде скрыться от прошлого, которое не давало заполучить то, за что она сражалась и что заслужила. Жизнь. И эту самую жизнь я чуть у нее не отнял. Я ведь приехал, чтобы убить.

Но она даже не та женщина, которую я искал, а все равно не проронила ни слова... или нет?

– Я не та, за кого ты меня принимаешь, – сказала она, и дерзость ярко горела в ее серебристых глазах. А я не слушал. Точнее, не услышал того, что мне пытались донести.

Отэм пережила утрату. Неволю. Ужас и смерть. И она была готова пережить меня.

Меня.

Я влюбился в призрак. В женщину, которую едва знаю. В ту, что так и не сказала мне правду. Она позволяла прокалывать ее кожу и клясться в верности болью, которой так жаждала, но не называла мне своего чертового имени.

Что же случилось с настоящей Харпер Старлинг? И как, черт возьми, Отэм смогла украсть ее личность и оказаться здесь?

Не знаю, что я должен чувствовать в этой буре эмоций, которая проносится в абсолютно пустой груди. Вину и стыд за то, как я с ней обращался и что чуть не совершил. Предательство и гнев от того, что она так и не сказала мне, кем является на самом деле, даже после того, как я пообещал, что никогда не откажусь от нее. Беспокойство и надежду. И тоску, и печаль, и сожаление. С тяжелым вздохом я сжимаю браслет в кулаке и опускаю голову, пытаясь найти выход из этого шторма. Но сквозь шторм не видно ясного пути.

На ноутбук приходит уведомление. Затем еще одно. И еще. Я хмурюсь, поднимаюсь с кровати и возвращаюсь к столу. Когда щелкаю по вкладке форума, то вижу, что Рыцарь Правды отправил сообщение в чат.

«Товарищи следопыты, пора, черт возьми, что-то делать».

По коже пробегает холодок. Руки покрываются мурашками. В чат сыплется поток сообщений от других пользователей сервера. Вопросы. Волнения. Догадки и теории.

Я набираю свой вопрос: «Что будем делать?»

Рыцарь Правды отправляет ответ, который вызывает лишь новую бурю вопросов.

«Воевать».

Пользователи встревожены. Один и тот же вопрос звучит в разных вариациях: «Почему?»

Возможно, хотя бы отчасти, я чувствовал, что ответит Рыцарь Правды. Но его ответ все равно обрушивается на меня, как та машина, что положила начало этому урагану четыре года назад. Неотвратимый удар приходится прямо в грудь. Он рвет мышцы и ломает кости, выбивает из легких воздух.

«Сэм и Винни мертвы, – пишет он. – Пора раскрыть это дело. Мы едем на Гиблый Мыс».

Эпилог

Я достаю пистолет из кобуры у пояса, направляю фонарь на ствол и, приоткрыв тяжелую железную дверь плечом, вхожу в старое здание винокурни, затем подпираю дверь носком ботинка. В темноте слышится шорох. Я направляю луч света на приклеенный к стене полиэтилен, который хлопает на ветру. В центре помещения сложены листы гипсокартона – скоро их установят. В воздухе витают запахи краски, солода и свежеспиленной древесины. Фонарик медленно обшаривает пространство, но никаких признаков чьего-либо присутствия не находит.

Я отпускаю дверь, и она с глухим стуком захлопывается за моей спиной.

Винокурня Ланкастеров уже мне знакома, я был тут много лет назад, еще до того, как поселился на Гиблом Мысе. И планировку помню с абсолютной ясностью. Сначала иду направо, в дегустационный зал и торговое пространство за приемной. Там отполированные стойки, новое освещение и оборудование, и все подобрано с таким расчетом, чтобы сохранить дух истории в здании, которое стоит здесь почти столько же, сколько и сам город. Лукас Ланкастер в конце концов доводит дела до конца. Посредственность – не черта Ланкастеров. А я это ценю. Господи, сколько же лет я за ними наблюдаю.

Убедившись, что никого нет, я возвращаюсь обратно и иду по коридору, ведущему к перегонным кубам.

Когда вхожу в помещение, где открытые балки обрамляют сводчатый потолок, повторяющий форму корпуса корабля, в здании по-прежнему тихо. Я останавливаюсь на площадке, с которой открывается вид на основное производственное пространство. Медные перегонные кубы отражают лунный свет, пробивающийся сквозь свинцовые стекла окон. Луч фонаря скользит по бетонному полу, его хорошо убрали – следов не осталось. Только они мне не нужны. Особенно когда я подхожу к ограждению и свет выхватывает тело, неподвижно лежащее внизу.

– Мистер Портер, – говорю я скорее себе, надвинув шляпу на лоб и глядя на него сверху вниз. Кровь растекается вокруг его головы словно нимб. Одна из его рук вывернута под неестественным углом. Я качаю головой и цокаю языком. – Попали вы в весьма незавидное положение.

Уже собираюсь спуститься по лестнице, чтобы осмотреть все получше, как вдруг слышу звук у входа на винокурню. Подняв пистолет, я направляю его в сторону приближающегося луча фонарика.

– Сэм! – зовет мужской голос. – Прости, что так поздно, чувак. Я...

– Стоять! Руки вверх!

Винни Мескино. Оператор дрона и помощник Сэма. Он поднимает руки.

– Подходи медленно. Дай мне взглянуть на тебя как следует.

Когда я жестом свободной руки приказываю ему остановиться в конце коридора, он выполняет просьбу. Одна сторона его лица в свежих ссадинах. Засохшая кровь обрамляет ноздри. Ночка у него, судя по всему, выдалась трудная.

– Не хочешь рассказать, что ты здесь делаешь, сынок? – спрашиваю я.

Винни сглатывает. Переминается с ноги на ногу. Его глаза мечутся по коридору, словно он надеется откуда-то выцепить подходящую ложь. Так вот как выглядит по-настоящему виновный человек. Не доводилось мне такого встречать, хотя повидал я немало.

– У меня впереди вся ночь, пацан. Давай.

– Я пришел искать Сэма, – наконец признается он. – Мы собирались снять здесь кое-какой материал.

– С разрешения семьи Ланкастеров?

Он не отвечает.

– Значит нет, – подтверждаю я, и на его лице читается поражение.

– Слушайте, я просто делаю то, что говорит Сэм, офицер.

– Шериф.

– Шериф. – Он качает головой, слегка опускает руки. – Простите, сэр. Кто-то ударил меня на парковке у гостиницы и украл все мое оборудование и телефон. Когда я очнулся, то сразу приехал сюда проверить, все ли в порядке с Сэмом. Можно будет написать заявление?

Я убираю фонарь в петлю на поясе, затем опускаю пистолет и делаю несколько шагов навстречу Винни. Стараюсь улыбаться так, чтобы это выглядело ободряюще.

– Думаю, заявлений нам придется написать несколько, сынок, – говорю я, кладу руку ему на плечо и по-отцовски похлопываю.

И, прежде чем Мескино успевает моргнуть, впиваюсь пальцами в его плечо и со всей силы ударяю головой о бетонную стену.

Винни тяжело приземляется на пол. Я тут же наваливаюсь на него, уперев колено в грудь, и приставляю пистолет ко лбу. По жилам растекается предвкушение.

– Ч-что происходит? – бормочет Винни. Язык у него заплетается, он почти теряет сознание, конечности судорожно скребут по полу.

– Боже мой... Кажется, вы в незавидном положении, мистер Мескино.

Он пытается вырваться из-под меня, но это вялое сопротивление быстро прекращается, когда я сильнее надавливаю коленом на грудь.

– Скажи мне, зачем ты на самом деле пришел.

– Н-Нолан. Нолан Роудс. Сэм... Сэм забрал его. Он собирался... заставить его говорить... перед тем, как передать... вам.

– Где сейчас Роудс?

– Н-не знаю.

Я подмечаю, что нужно осмотреть винокурню на предмет любых следов Роудса, хотя сомневаюсь, что он мог что-то здесь оставить. Однако улик присутствия Сэма в здании, ему не принадлежащем, предостаточно. А теперь еще и подручный. Двое мужчин, явно затевавших недоброе. Эмоции легко выходят из-под контроля, когда замешаны правое и неправое дело. Проверяются моральные устои. Рвутся союзы.

– Н-Нолан Роудс... убийца... – говорит Мескино. – И Харп... Харпер Старлинг, она не та, за кого себя выдает. И Артур Ланкастер...

– Ах да, – отвечаю я мрачным тоном. – Артур Ланкастер. Я уже слышал эту историю.

– Н-но... владение на реке Баллантайн...

– Ты знаком с литературным движением символизма? – перебиваю я, обыскивая карманы Мескино. Он стонет что-то невнятное. – Так и думал. Символисты считали, что искусство должно раскрывать фундаментальные истины человечества путем систематического расстройства чувств. Правда прекрасно? Систематическое расстройство. Поразмышляй на досуге.

Я легонько стучу дулом пистолета ему по виску, и он всхлипывает. С глубоким вздохом я откидываюсь назад и свободной рукой достаю нож.

– Я – колыбель. Слегка ее качает в нише незримая рука. О, тише, тише, тише! ^[3] Так писал Верлен.

Усмехнувшись, смотрю на Мескино и замечаю, как его недоумение сменяется страхом. Алхимическая трансформация души. Восхитительное зрелище. Мой любимый эликсир.

– Пожалуйста... у меня семья. Д-дочь...

– Как символично. Жизнь. Смерть. Все повторяется.

Сдвинув шляпу дулом пистолета, я окидываю взглядом пространство вокруг, проверяя углы, прислушиваясь, нет ли других звуков, помимо тихих всхлипов покалеченного человека, придавленного моим коленом.

– Та татуировка мистера Роудса пророческая, так ведь? Он был предназначен для нашего города. Как и Харпер Старлинг идеально вписалась в усадьбу Ланкастеров, верно?

Я вкладываю рукоятку ножа в ладонь Мескино. Он слишком слаб, чтобы сопротивляться. Легкая улыбка трогает уголки моих губ, а в его глазах читается полное недоумение. Это первая искренняя улыбка, что я почувствовал за долгое время. Еще одно шевеление сердца в груди – и я сжимаю его пальцы на рукоятке лезвия.

– Или мне следует сказать – Отэм Бауэр.

Я поднимаю руку Винни, направляя острие ножа на себя. Его глаза мечутся между моим лицом и отполированным лезвием, что я приближаю к своему телу.

– Ч-что вы делаете?

– Привожу в порядок свои игрушки.

Он слишком слаб, чтобы помешать мне, когда я вонзаю кончик лезвия в свою униформу, прямо под ключицу. Мне нравится боль.

– Знаете, я действительно должен вас похвалить. Не знал об ее истинной личности. Даже не догадывался. Просто думал, что старик питает слабость к женщине, так похожей на дочь, которую он потерял. А вы с Сэмом сложили картинку.

Я с наслаждением наблюдаю за недоумением Мескино, вдавливая нож еще глубже. Под одеждой растекается жгучая боль, и боль эта – ласка, выводящая из строя нервы под кожей. Я – воплощение искусства. Поэзия, что ожила, чтобы разбить привычное восприятие Винни о мире, что рушится на его глазах. Каждый поворот его головы, каждое слово, полное неверия, каждый вздох, в котором клокочет ужас, – все это подпитывает тьму, что слишком долго томилась во мне.

– Слышал, вы искали Убийцу с пером, – говорю я, поднимаясь на ноги и наводя пистолет на дрожащую, залитую кровью голову Винни.

Он умоляет сохранить ему жизнь, когда я нажимаю на курок. Единственный выстрел, гулко отдающийся от кирпича и меди, обрывает мольбы.

– Вы нашли его.

Благодарности

Прежде всего, спасибо ВАМ, дорогой читатель, что уделили время Харпер (или НЕ Харпер, в данном случае!), Нолану, Артуру и всей остальной компании с Гиблого Мыса. Писать новую серию всегда невероятно волнительно, а у меня с самого начала было чувство, будто этот городок меня просто засосал. Отчасти он вольно основан на парочке маленьких городков Новой Шотландии, где мне посчастливилось жить или бывать. Они особенные, сплоченные, со своими колоритными жителями и причудливой историей. Не волнуйтесь, они не такие уж губительные (по крайней мере, насколько я знаю!), и вам определенно стоит их посетить. Надеюсь, вам понравилось проводить время на Гиблом Мысе и вы влюбились в Харпер и Нолана так же сильно, как и я. Их история еще не закончена, и я сама не могу дождаться второй книги!

Отдельная благодарность Крису МакКею, чей вопрос о «Палаче и дрозде» во время нашей самой первой беседы об экранизации и породил всю идею этой серии: «А что случилось с Отэм?» Я бесконечно благодарна, что вы его задали. Он засел у меня в голове и вылился в одну из самых любимых книг из всех, что я написала. Так что СПАСИБО!

Огромнейшее спасибо Ким Уэйлен и ее агентству. Вы заслуживаете всего шампанского в мире. Вы всегда на связи, неважно, дело большое или пустяковое. И работаете чертовски много. Надеюсь, вы знаете, как я ценю все, что вы для меня делаете. Также благодарю Мэри Пендер из WME за постоянную поддержку. С вами так здорово работать!

Молли Стерн, Сьерре Стовалл, Хейли Вагрейч, Эндрю Рейну, Джулии МакГэрри и всей команде Zando – спасибо, что помогли мне оживить цикл «Убойные сезоны» и что поверили в нее, когда она еще пребывала на стадии «Не могу сказать, что это, потому что я и сама не совсем знаю», ха-ха. Вы всегда готовы поддержать самые безумные идеи, и я невероятно благодарна за всю работу, которую вы проделываете за кулисами, чтобы мои книги попали к читателям. Также спасибо Элли Рассел и Бекки Уэст из Little, Brown UK, а также Гленну Тавенеку и Бенуа Андре из Label Verso (Франция) за то, что продолжаете так горячо поддерживать мои работы, – с нетерпением жду, когда «Гиблый Мыс» увидит свет за рубежом! И я бесконечно благодарна Андрашу Кепецу в Венгрии. Не уверена, что хоть что-то из этого случилось бы без его помощи!

Моей потрясающей личной ассистентке, Вэл Даунс из Turning Pages Designs. Огромное спасибо за все, что ты делаешь! От шикарной графики до всей невидимой поддержки – работать с тобой одно удовольствие. Я тебя очень ценю. Также спасибо Джесс Стамп, – ты замечательный друг и мудрый советчик, а еще не даешь моей группе в соцсетях скатиться в хаос, за что я тебе безмерно благодарна, ха-ха!

ОГРОМНОЕ спасибо удивительным читателям, которые получают ранние копии, и всем поклонникам в соцсетях, которые находят время читать и продвигать мои работы. Спасибо за каждое прочитанное слово, за каждый пост и обсуждение моих историй. Многие из вас в этом путешествии со мной уже годы! В это даже сложно поверить! Для меня невероятно много значит, что вы готовы уделить время моим персонажам, и мне безумно приятно идти этой дорогой вместе с вами. Отдельная благодарность Эбби, Челси, Лорен и Кристи, с которыми я имела честь подружиться на этих американских горках, – я так благодарна, что вы пришли в мою жизнь.

Саманте Брентмур, непревзойденной императрице озвучки аудиокниг, – спасибо за неизменную любовь и поддержку. Ты – лучшая вдохновительница и подруга, и я бесконечно благодарна за нашу дружбу.

Также огромное спасибо всем моим друзьям-авторам. Мне очень повезло, и вас так много, что я боюсь кого-то забыть, хотя не могу не отметить тех, кто сыграл особую роль не только в судьбе этой книги, но и в моей жизни, пока я наслаждалась взлетами и падениями издательского мира. Сантане Нокс и Х. Д. Карлтон. Вы обе так щедры, что подарили мне не только свое время, но и свои сердца, я вас так сильно люблю. Моим местным подругам, Эмме Нойес и Стасии Старк: «Где моя шляпа?!» Лайле Сейдж, ты – единственный человек, который может заманить меня в секту, и Zipfizz даже не платит мне за эти слова. Моим давним дорогим подругам Санье Каич и Линси Уиллс, которые всегда находят время почитать, спросить, как дела, и приехать в гости, – я вас очень люблю. Каждая наша встреча словно стирает время разлуки, и это приносит мне очень много радости!

Моим бабушке и дедушке по маминой линии, Сай и Этель, которых не стало задолго до того, как эта рукопись была написана. Они сыграли ключевую роль в моем воспитании. Их борьба с деменцией и болезнью Альцгеймера была полна достоинства, трудностей и, прежде всего, человечности. Они научили меня, как важно строить жизнь, которая что-то значит, и показали все стороны, и хорошие, и плохие, хрупкости личности. Я всегда буду благодарна за путь, на который они меня направили, вдохновив сначала на научную карьеру в исследованиях болезни Альцгеймера, прежде чем я полностью ушла в писательство. Хочется верить, что они гордились бы этой историей, но, честно говоря, непристойные сцены им бы, наверное, не понравились. Но это нормально, потому что я знаю – они гордились бы мной. А я безмерно горжусь ими. Бабушка, дедушка, простите, что я так редко говорила, как благодарна вам за то, что вы помогли мне вырасти. Я думаю о вас постоянно. Надеюсь, теперь вы знаете, как сильно повлияли на курс моего корабля и как глубоко я люблю вас и как сильно скучаю.

Благодарю последних по счету, но не по значению, – моих замечательных мальчиков. Забавный факт: я никогда бы не сообразила, как выстроить сцену с Сэмом и перилами, если бы не мой муж, Дэниел, который помог эту сцену проиграть, передвигая мебель, ха-ха. Без тебя, Дэниел, ничего этого не было бы возможно. Каждый момент поддержки – будь то принесенная закуска, ночное бдение рядом в дедлайн или помощь в сохранении рассудка (задача не из легких) – я все вижу. И ценю больше, чем могу выразить. Я тебя очень сильно люблю. Ты потрясающий во всех отношениях, и мне очень повезло, что наша случайная «милая встреча» обернулась счастливым финалом в реальной жизни. И наш сын, Хейден, – спасибо тебе за невероятную доброту, сочувствие, объятия, похлопывания по щеке, которые я просто обожаю. Я буду любить тебя вечно. Ты лучший, «бесконечность умножить на бесконечность плюс один, и без права на возврат». Знаю, ты спросишь, когда сможешь прочесть эту книгу. Уговори папу разрешить мне завести енота, и мы это обсудим. (Шучу, ответ все равно «никогда».)

Об авторе

Бринн Уивер – автор № 1 по версиям New York Times и USA Today и международная сенсация, чьи работы на сегодняшний день продаются по всему миру в более чем двадцати пяти странах. Бринн любит путешествовать по свету, приносить домой с улицы больше животных, чем хотелось бы ее мужу, и обожает черные комедии, хоррор и романтику как в литературе, так и в кино. На фоне всех жизненных приключений Бринн неизменно занимается писательством. Имея на счету десять опубликованных работ, Бринн отметилась в литературном мире благодаря непочтительной черной комедии, захватывающей романтике, от которой падают в обморок, и закрученному саспенсу. Она ломает жанровые рамки и создает вызывающие привыкание истории, в которые читатели могут всегда сбежать от реальности.

Примечания

Английская фраза breakaleg (букв. «сломай ногу») используется в качестве пожелания удачи, особенно распространена в актерской среде. Русский аналог – «ни пуха ни пера».

От англ. autumn – осень.

Из стихотворения «Огромный, черный сон...» французского поэта Поля Верлена (в переводе В. Я. Брюсова).

Бринн УиверСезон отпусков

Предупреждения

Плейлист

Эрозия

Харпер

Якорь

Нолан

Азимут

Харпер

Меридианы

Нолан

Бортовой обстрел

Нолан

Выстрел в упор

Харпер

Маршрут

Нолан

Глубина

Харпер

Сокровища

Харпер

Эксгумация

Нолан

Стоп!

Харпер

Отклонение от курса

Нолан

Дрейф

Харпер

Туман

Нолан

Гарпун

Нолан

Идти без огней

Харпер

Морская сажень

Нолан

Буксир

Харпер

Балласт

Харпер

Сплесень

Харпер

Против ветра

Нолан

Шторм

Харпер

Бездна

Нолан

Снасти

Харпер

Ненадежная стоянка

Нолан

Буря

Харпер

Шквалистый ветер

Нолан

Нуль глубин

Нолан

Эпилог

Благодарности

Об авторе

Примечания

Бринн Уивер
Сезон отпусков