Валерий Елманов

Последний шанс империи

© Елманов В., 2021

© ИК «Крылов», 2021

Глава 1. Дополнительное упражнение

Тот декабрьский день начинался на специальном учебном полигоне, расположенном на окраине одного из подмосковных военных городков, как обычно, то есть со стрельб, проводимых согласно учебного плана. Несколько необычным выглядело лишь то, что на огневом рубеже находились одни женщины.

Нет, военнослужащие женского пола тоже обязаны проводить тренировочные и проверочные стрельбы, но, как правило, они выезжают со всеми прапорщиками и офицерами мужского пола. А тут мужчин имелось всего двое – выдававший боеприпасы прапорщик Григорий Осипенко, здоровенный верзила лет сорока, и инструктор по стрельбе капитан Виталий Голицын, слегка прихрамывающий после ранения, всегда серьёзный и несловоохотливый.

Но это обстоятельство – на огневом рубеже одни дамы – ещё куда ни шло. В конце концов, бывает всякое. К примеру, командир решил устроить для отстающих отдельное дополнительное занятие.

Зато другое выглядело и вовсе из ряда вон – все, как одна, держали в руках не автоматы Калашникова, но снайперские винтовки, и то одна, то другая время от времени достаточно метко посылали пулю в мишени, расположенные примерно в полукилометре.

Впрочем, из ряда вон, если не знать, что у всех них основная профессия как нельзя лучше соответствовала их оружию и рано или поздно – кому через месяц, а кому и раньше – предстояло отправляться далеко-далеко для... Нет, для чего, мы лучше промолчим – и без того понятно, что не семечки щёлкать.

Работали дамы старательно, на совесть, но въедливый Голицын всё равно находил причины для ехидного комментария, коим он сопровождал чуть ли не каждый выстрел. Не задевал он лишь одну из них, Машу Иванову, лежащую с краю, хотя именно она – худенькая, светловолосая, с погонами старшего сержанта на бушлате, на вид лет двадцати – умудрилась за десять выстрелов ни разу не попасть в яблочко, а однажды и вовсе промахнуться, послав очередную пулю в молоко.

Поначалу капитан ехидно прокомментировал два её первых попадания, семёрку и восьмёрку, посоветовав ей подсобраться. От третьего – двойка на двенадцать часов – он пришёл в такое возмущение, что встал со своего места и решительно направился к ней. Но, дойдя до девушки, нахмурился, озадаченно уставившись на неё. Язвительные слова, готовые сорваться с его языка, остались непроизнесёнными, ибо по щекам Ивановой текли слёзы.

Ручьём.

Но и снимать её с огневого рубежа он не решился. Во-первых, ни к чему прерывать тренировочный процесс, а во-вторых... Будь остальные стрелки мужиками, тогда всё в порядке, но эти успели бы обратить внимание на столь необычную ситуацию – никогда и никого Голицын не снимал в разгар стрельбы, терпеливо дожидаясь, пока не опустеет магазин последней снайперши. И ему подумалось, что и сама Маша от назойливо-любопытных взглядов всех прочих расстроится ещё больше.

Словом, присев подле неё на корточки, он, вместо злых подколок, покопавшись во внутреннем кармане своей камуфляжной куртки, извлёк оттуда чистый носовой платок и сунул девушке, проворчав:

– На, протри... оптику.

Та вначале изумлённо уставилась на зануду-инструктора, перевела взгляд на протянутый платок и удивлённо шмыгнула носом.

– И окуляры тоже, – негромко добавил Голицын, выразительно проведя пальцем по своей щеке.

Он мог себе это позволить, поскольку остальные четверо находились за его спиной и видеть жест старшего прапорщика не могли. Посопев и видя, что та по-прежнему не берёт платка, он бережно положил его на специальный резиновый ободок, защищающий оптический прицел от любой непогоды, и, неловко встав, побрёл обратно к своему месту.

Спросить у неё, в чём дело, Голицын позволил себе после окончания стрельб, отпустив трёх девушек и оставив помимо Ивановой ещё одну, Бируту Ульманис, бой винтовки которой его не устраивал. Но последняя, воспользовавшись объявленным Голицыным перерывом, отлучилась кое-куда, а окошко в крохотной будке у Осипенко выглядывало на противоположную от них сторону. Словом, была возможность потолковать наедине с нерадивой подчинённой, позволившей себе распуститься.

Вообще-то сегодняшнее занятие считалось внеплановым – пристрелять старенькие СВД-шки. Поручили ему их пристрелять так, на всякий случай, для вящей надёжности – мало ли что. Но если винтовке, что досталась Бируте, действительно требовалась дополнительная проверка, то с Машиной ещё предстояло разобраться, кто виноват – винтовка или снайперша.

Кроме того, у него было железное правило: пока снайпер не покажет удовлетворительный результат, с полигона ни ногой. Человек должен покидать стрельбище с высоко вскинутой вверх головой, то бишь победителем.

– В чём дело, старший сержант? – буркнул он, сердито глядя на Машу Иванову, на самом деле имевшую, как и остальные, совершенно другую фамилию, имя и отчество, которых не знал практически никто.

Предполагалось, что такой режим секретности впоследствии отчасти сможет уберечь их от мести. Нет, не со стороны «обиженных» ими людей. У тех, как правило, уже не было физической возможности отомстить – Голицын учил на совесть – а вот со стороны их многочисленных родственников – запросто.

Однако Виталию, хотя и понимающему важность секретности, всё же претило называть своих подопечных фальшивыми именами, да и фамилиями. Лучше по званию, которое имеет шансы быть подлинным, хотя тоже не факт.

– Молчишь? А знаешь, что я обязан доложить об этом по команде? – осведомился он.

– Не надо, – тихо попросила Маша, шмыгнув курносым носом.

– «Не надо!» – возмущенно фыркнул Голицын. – Надо, милая, надо! Тебе, помнится, скоро выезжать, а куда ты с такой стрельбой поедешь? Там ребятки шутить не любят. Ладно, если задание не выполнишь – полбеды, но ты ж и сама можешь не вернуться. Об этом подумай. Снайпер – он как сапёр: ошибается один раз. Хотя что я тебе говорю, словно ты там ни разу не была. Какая ходка будет – шестая или седьмая?

– Седьмая, – выдавила она.

– Ну вот, – развёл он руками. – Сама понимаешь, с такими вещами не шутят.

– Просто... вспомнилось кое-что, – пояснила она и торопливо заверила. – Но теперь прошло – отстреляюсь как надо.

– И никаких проблем? – недоверчиво уставился на неё Голицын.

– Никаких, – твёрдо ответила она.

– Бегу, – донеслось до них, и оба, не сговариваясь, повернулись в сторону спешащей Бируты.

– Сегодня она тебя обогнала, – кивнул на неё Маше Голицын. – Ненамного, но всё же, а у неё бой и впрямь чего-то не того.

Сказал с умыслом, желая подзадорить хоть этим, ибо давно подметил, что между двумя девушками существует нечто вроде соревнования. Впрочем, сама Маша относилась к этим состязаниям более спокойно, почти равнодушно, хотя и выигрывала гораздо чаще. Зато Бирута всякий раз злилась, узнав, что и на сей раз, несмотря на выбитые девяносто семь из ста возможных, она оказалась лишь вровень с Ивановой. Словом, шансов подхлестнуть Машу этим сообщением имелось немного, но вдруг поможет.

– Я же говорю, всё прошло, – повторила Маша и спросила. – Если я сейчас у неё выиграю, вы поверите?

Голицын неопределённо пожал плечами и вместо ответа, указав на стоящие возле него СВД-шки, распорядился:

– Попробуем ещё разок. Получить патроны!

Однако едва девушки сделали по одному выстрелу, со стороны мишеней раздался некий короткий, но пронзительный, аж в ушах зазвенело, щелчок. Или треск. Или... Словом, раздалось. И вслед за ним почти мгновенно, с интервалом в какие-нибудь несколько секунд, показалась туманная полоса. Полное впечатление, что она вынырнула из-под земли, хотя это, конечно же, было визуальным обманом – откуда взяться туману из-под земли? Необычность её состояла ещё и в том, что полоса была недлинной, где-то с полкилометра, и вдобавок имела чётко очерченные границы. Она не стояла на месте. Секунд пять – и все мишени уже плотно затянуло. Еще секунд пять – и стало ясно: не пройдёт и минуты, как туман доползёт до стрелков.

– Экая хрень, – досадливо проворчал Виталий, удивлённо глядя на чётко очерченные, словно обрезанные гигантским ножом, полосы слева и справа, и на сердце стало отчего-то тревожно, словно от предвестия грядущей опасности, что удивляло вдвойне. Своим предчувствиям Голицын привык доверять – изрядно помогало, а подчас спасало жизнь. Трижды спасало, если уж быть совсем точным. Но появлялось оно у него, как правило, там, на югах, а тут... Ну откуда в мирном Подмосковье взяться опасности, притом нешуточной – по пустякам его сердечко звонки не подавало, предпочитая не размениваться на мелочи.

Он огляделся по сторонам – тихо, спокойно, лучи зимнего солнца пляшут по сугробам, аж глаза слепит. Военный городок позади тоже помалкивал. Разве что туман, подползающий всё ближе и ближе...

Прикинув, как долго он продержится и не стоит ли вовсе отменить стрельбы, Голицын, придя к логичному выводу, что такая лабуда запросто может затянуться на долгие часы и нет смысла ждать у моря погоды, неохотно и оттого совсем не по уставу распорядился:

– Девчата! Хорош разлёживаться. Подъём и давайте ко мне!

Вскоре обе подошли к Голицыну и молчаливо уставились на него. Виталий хмуро поглядел на них и нехотя распорядился:

– Значит, так: у нас не футбольный матч, состоящийся в любую погоду. К тому же при таком тумане, думаю, судья и его бы отложил, а нам сам бог велел, – и он невольно хмыкнул, услышав донесшуюся до него брань Осипенко.

Если бы туман в точности исполнил рекомендации прапорщика, он не просто улетучился бы, но и мгновенно переместился далеко-далеко, в те края, куда периодически выезжали подопечные Голицына, а добравшись до тех мест, был обязан забраться в самые укромные места всех жителей мужского пола и остаться там на вечные времена.

Одно было непонятно Виталию – к чему Осипенко приплёл электричество, о чём всю троицу проинформировал его испуганный вопль. Но спросить прапорщика Голицын не успел, поскольку в следующее мгновение сам увидел, к чему. Правда, на электрические разряды мелькающие в тумане искорки походили мало. Те всегда отдавали желтизной – эти же были ослепительно белыми, аж глазам больно. Да и характерного потрескивания тоже не слышалось. Словом, больше всего они походили на рой маленьких блестящих мошек, постепенно приближающихся к ним.

– Ну, электричество или нет, а подстраховаться не мешает, – пробормотал Голицын и скомандовал стоящим перед ним девушкам: – Оружие на землю!

Обе озадаченно посмотрели на своего инструктора.

– Да быстрее вы! – рявкнул Виталий и, метнувшись к Бируте, стоящей к нему чуть ближе, чем Маша, рывком выхватил у неё снайперскую винтовку, которую – ну не мог он её откинуть как попало! – аккуратно положил на снег.

Выпрямившись, он понял, что вторично проделать ту же операцию не успевает – туман и зловещие искорки в нём были совсем рядом, а Иванова так и не выпустила из рук оружия. Сердце в его груди уже не колотилось – бухало призывно и громко, словно норовило выскочить наружу. Такой набатный призыв Голицыну довелось ранее пережить всего дважды, причём в последний раз он чуть промедлил, за что и поплатился ранением в ногу. Чем придётся расплачиваться сейчас, Виталий понятия не имел, да и не собирался, предпочитая успеть. И тогда он сделал единственное, что мог: велев Бируте лечь, сам прыгнул на Машу, сбив её с ног и накрыв своим телом. Но та, и упав, всё равно не выпустила винтовку, а заставить её это сделать Виталий не успел. Он вообще ничего не успел, ибо в следующий миг после падения у него зашумело в ушах, а спустя ещё секунду он с удивлением обнаружил, что не в силах пошевелить хоть пальцем, не говоря о руке. Больше того, он неожиданно ощутил, что не может набрать в грудь воздуха. Совсем. Тот не шёл в горло, словно там образовалась пробка.

«Всё-таки и впрямь электричество», – вяло подумал он.

А дальше было беспамятство.

Очнулся Виталий, лёжа на спине, и первое, что ощутил – тяжёлые капли, одна за другой увесисто шлепающиеся на лицо.

«Совсем погода вразнос пошла, – подумалось ему. – Вначале туман с грозой, чего и летом не бывало, теперь дождик...».

Он слизнул последнюю каплю, упавшую на его губы, и ощутил, что влага... солёная. Кислотный дождь? То-то у него всё лицо горит. Хотя если кислотный, то и на вкус должен быть кислый... наверное.

– Да ты три ему щёки-то, три, – донёсся до него откуда-то издали голос Ивановой.

– Я тру, – всхлипнул кто-то над его головой.

Он осторожно открыл глаза и увидел над собой заплаканное лицо Бируты. Капли, стекающие по её щекам, и падали на лицо Голицына.

«Так, с этим разобрались, – сообразил он. – Судя по голосу Ивановой, с нею тоже порядок».

Он осторожно пошевелил пальцами руки и с удовлетворением обнаружил, что и тут нет никаких причин для волнения – всё функционировало нормально. Тогда... пора вставать.

Он неспешно перевернулся, скатившись с мягких коленей Бируты, и, уставившись на девушку, от неожиданности опешившую и прекратившую реветь, хмуро произнёс:

– Отставить слёзы, сержант. Как я понимаю, мы все в норме, следовательно, ничего страшного. Или с Осипенко что-то случилось?

Та всхлипнула и разревелась с новой силой, так и не дав вразумительного ответа.

– Да не-е, со мной порядок, – раздался откуда-то справа голос самого Осипенко. – А вот с остальным не очень.

Виталий с трудом повернул голову, досадливо отметив, что она почему-то изрядно у него болит, и, уставившись на огромные берцы стоящего рядом Гриши, поинтересовался:

– С чем остальным?

– Да со всем, – невозмутимо обобщил Осипенко. – Ты как, встать можешь?

– Могу.

– Ну, тогда сам подивись.

Виталий неторопливо поднялся на ноги, огляделся по сторонам и охнул, вытаращив глаза. «Не очень» – слишком мягко сказано, скорее напротив – очень и даже весьма, поскольку стрельбище отсутствовало. Не было ни будки Осипенко, ни навеса, выстроенного неподалёку от огневого рубежа, ни... Нет, проще перечислить оставшееся. В наличии имелась земля, укутанная снежным покровом, хмурое небо над головой и лес в отдалении.

Всё.

Остальное исчезло, словно никогда не существовало, И ладно, если б исчезновение коснулось одного стрельбища и прилегающих к нему построек. Ничего подобного. Кто-то невидимый, но всемогущий походя стёр с лица земли и стоящий вдали военный городок. Целиком. Был – и нет.

– А где руины? – спросил Голицын, но сам мгновенно устыдился глупости вопроса.

Впрочем, ему никто и не ответил. Разве что Бирута, всхлипнув в очередной раз, сообщила:

– А у меня СВД-шку украли. Как я за неё отчитаюсь? Меня теперь из армии попрут, да?

Виталий мрачно посмотрел на неё, еще раз обвёл взглядом белое безмолвие, окружавшее их, вздохнул и подтвердил:

– Попрут. Если... будет кому переть...

Глава 2. Голицын. Вперёд, в неизвестность

Наше импровизированное совещание закончилось ничем. Особенно настораживало то, что не работал ни один сотовый, а ведь свой, к примеру, я снял с подзарядки буквально утром, аккумулятор сдохнуть никак не мог. Но даже если предположить, что он внезапно испортился, не могло ведь то же самое приключиться и с остальными тремя. А оно случилось.

Значит, дело не в них, а... в чём?

Но тут мнения разошлись. У меня версий пока не имелось вовсе, девчонки разводили руками, а Осипенко упрямо настаивал на некоем загадочном ядерном взрыве, устроенном погаными пендосами, мать их за ногу. Он даже периодически скидывал шапку, озабоченно дёргая себя за пышный чуб – не вылезает ли. Проверку волос Гриша осуществлял, поскольку со школы помнил, что первым делом от радиации начинают вылезать волосы, а у мужиков наблюдается ещё и выход из строя детородных органов, перестающих быть таковыми. Проверить функциональность собственного органа он по вполне понятным причинам не мог, так что оставалась только шевелюра.

– Еще разок дёрнешь – и точно все вырвешь, – мрачно прокомментировал я, устав наблюдать за этой процедурой. Вместо ответа Осипенко робко поинтересовался, как обстоят дела с моими волосами. Он даже сделал попытку это проверить, протянув к ним руку.

– Сдурел? – вежливо поинтересовался я.

Осипенко испуганно отдёрнул руку и на время затих.

От Бируты толку тоже оказалось немного. Она больше сокрушалась о потере винтовки, принявшись винить в этом... меня. Дескать, если бы не мой приказ положить СВД-шку на землю, ничего бы не случилось – вон, Иванова не послушалась, и всё у неё в порядке.

– Да и ведомости мои исчезли вместе с боеприпасами, – грустно добавил Осипенко. – Один цинк, что в руках держал, и уцелел, а остальное – как корова языком...

– Ты про испарившуюся будку забыл добавить, – напомнил я.

– За неё я не в ответе, – равнодушно отмахнулся Осипенко, – а патроны с ведомостями... – он, не договорив, горестно вздохнул и... снова дёрнул себя за чуб. Последовал облегчённый вздох – волосы продолжали крепко держаться.

Иванова в основном помалкивала, впрочем, как и всегда. От былых слёз не осталось и следа, и она вновь стала прежней – молчаливой и невозмутимой. Даже когда я спросил, что она думает по поводу этих загадок, Маша пожала плечами и хладнокровно заметила:

– Наше дело – не рассуждать, а выполнять приказы начальства. Вы теперь самый главный, к тому же единственный офицер, вот и принимайте решение, товарищ капитан. – Её внутреннее смятение проявилось лишь в последней неуставной фразе: – Только побыстрее, а то у меня задница отмёрзла, да и ногам несладко.

– Верно, – согласился поёжившийся Осипенко.

Я уныло поглядел на Бируту, а она выжидающе уставилась на меня. Деваться некуда.

Нести ответственность за людей я не любил. Именно из-за этого я одно время долго упирался, когда мне, уже оставшемуся на сверхсрочную, предложили отправиться на учёбу, на офицерские курсы. В качестве доводов для моего убеждения полковник из кадров использовал максимум возможного, исхитрившись приплести фамилию. Дескать, коль я – Голицын, у меня просто на роду написано стать кадровым военным и продолжить славные деяния своих именитых предков.

Балда. Я ж детдомовский, а посему никаких дедов и прадедов, и вообще никакой родословной. Я и мать-то с отцом не знаю как зовут. А фамилию мне дали по роддому, расположенному в подмосковном райцентре Голицыно. Там мать меня родила, там и отказалась от своего сына. Назвали меня перед выпиской Виталием, да и с отчеством мудрить особо не стали. Раз роды принимал Михайлов, значит, быть тебе, пацан, Михайловичем.

Словом, отказался я от учёбы, а насчёт предков порекомендовал для начала заглянуть в моё личное дело. Лестно, конечно, стать офицером, но тогда надо быть в ответе за кого-то, а оно мне надо? Куда проще получить задачу, прикинуть, как и что, выполнить, отчитаться, и адьё. Получается, официально ты на службе, а фактически – вольный казак, и никто тебя не трогает. Во всяком случае, до тех пор, пока ты качественно выполняешь свою работу. А я её выполнял на совесть.

Всегда.

Конечно, совсем без командиров и подчинённых и у меня не обходилось. Думаете, снайпер в одиночку работает? Э-э, нет, мои милые, в составе группы, где тоже имеется старший – армия есть армия. Но это не совсем то. Точнее, далеко не то. Он и посоветуется всегда с остальными, и решения свои примет только на основе наших мнений. Притом ещё и пояснит, почему надумал так, а не иначе. Словом, ведёт себя не как начальник, но как руководитель, то есть чуть ли не на демократических началах. А иначе нельзя – больно у нас опасные задачи.

Правда, после принятия им решения – всё. Конец дебатам. То есть армия у нас присутствует в полной мере. Но – в нужной. Без солдафонских перегибов.

Однако полковник был настойчив (план, что ли, у него горел по набору на курсы) и припёр меня к стенке, заявив, что придётся ему поставить меня на иную должность, завскладом. Знал, на какую мозоль надавить. А у меня, как назло, клятва не выполнена. Цифры «сто» я не достиг. Ровно столько я пообещал своему погибшему другу, когда хоронил его. Сотня, конечно, мизер – за такого друга не тысячу – миллион ублюдков положить мало, но я реалист, потому и ограничился сотней.

Про клятву полковник не знал, но угодил в самую точку. Как снайпер. Словом, уговорил он меня, соблазнив тем, что, отучившись, я вновь вернусь обратно. И слово сдержал – я действительно через несколько месяцев вернулся, вновь принявшись трудиться над выполнением своего плана.

Зарубок я на прикладе не делал. Пижонство это, да и принцип у меня такой: «Быть, а не казаться». Да и винтовочку жаль портить. Ну куда её ножом, если она для меня как живая. Да, да, я это с первого дня понял, едва её в руки взял. Я с нею и разговаривал не раз, пока в засаде сидел. Мысленно, конечно. Времени-то много, иногда чересчур, отчего не поговорить с боевой подругой. Зато и она меня не подводила, посылая пули лучше не придумать. Порою складывалось ощущение, что она сама их в полёте поправляет, если я с прицелом немного ошибся. Кажется, у японцев такая религия, будто всё в природе живое, включая и камни, не говоря о реках, горах и прочем. Глядя на мою СВД-шку, можно в это поверить.

Угрызения совести? Нет, не испытывал. Я ещё по детдому понял – не все имеют право называться людьми лишь потому, что ходят на двух ногах и умеют разговаривать. И вообще, если человек – скотина, то он гораздо хуже скотины. И те, кого я убивал, звания человека не заслуживали – мне ж о каждом в штабе, помимо фото, подробную информацию выкладывали, сколько он успел натворить на своём веку. Для соответствующего настроя. Получалось, я занимаюсь весьма благородным делом – отстреливаю хищное злобное зверьё.

А потом было тяжёлое ранение в ногу. Иная пуля, может, и дура, а угодившая в меня оказалась умной. Такое место выбрала, чтоб я её на всю свою оставшуюся жизнь запомнил. Долгая или короткая она будет – неведомо, но хромоногая – факт. Это меня врачи незадолго до выписки «обрадовали». И встал вопрос о дальнейшем пребывании в армии.

Помнится, долёживая последние деньки в госпитале, я с тоской прикидывал, чем мне заняться, поскольку, кроме меткой стрельбы, по сути ничего не умел. Имелись еще шофёрские права, но кто ж меня, хромоногого, возьмёт? Одна радость – любящая жена, то бишь крепкий прочный тыл. Это я так полагал, а оказалось...

Словом, получилось, как в кино. Сорвался я из госпиталя на три дня раньше срока, думая устроить дорогой жёнушке сюрприз, а устроил его... себе. Получилось в точности, как в старенькой песне поётся. Только там фронтовому разведчику наставил рога штабной писарь, а тут снайперу – компьютерщик. Ну да, времена меняются, профессии тоже, но главное осталось неизменным: «Я был за Россию ответчик, а он спал с моею женой». Да и вычислил я его почти как в песне: «Полез под кровать за протезом, а там писаришка штабной». Разве что вместо протеза палочка была, которую я под кухонный стол уронил. Скатерть длинная, почти до пола, вот он там и отсиживался.

Дальше тоже кое-какие расхождения с песней имелись. В «белые груди» этого писаря-компьютерщика я не бил, зато морду начистил ему отменно. Понимал, что он ни при чём, но ведь и бил, по сути, не за себя – учил для острастки, чтоб кто другой, пока по югам рассекает, рогами не обзавёлся.

Её, правда, ни костыликом, ни даже пальцем не тронул – рука не поднялась. Бог ей судья. Опять же кусочек счастья она мне подарить успела. Хоть и коротким оно вышло, всего на пару лет, но и на том спасибо. Правда, ни сыном, ни дочкой осчастливить не успела, однако с учётом случившегося, может, оно и к лучшему.

Казалось, всё – жизнь потеряла смысл, но дальше получилось, как в голливудском кино, в смысле – хеппи-энд. Нашлись добрые люди, отстояли меня, не дав уволить. А может, кого-то соблазнили мой послужной список с перечнем выполненных заданий и моё умение выйти живым из разных передряг. Как я уцелел, сам объяснить не могу. Просто везло здорово, а такую штуку, как везение, умные люди со счетов не сбрасывают.

Словом, подыскали для меня подходящую должность – инструктор по стрельбе в команде снайперов. Но когда я впервые глянул на эту команду, чуть не ахнул. Мне ж на женский пол вообще глядеть не хотелось, а тут – хоть бы один мужик!

Правда, стрелками они оказались классными. Да и то сказать – чуть ли не все как на подбор бывшие спортсменки. Кто на гражданке на «бегущем кабане» тренировался, кто биатлоном занимался. И пришлось мне начать первое занятие с соревнования по стрельбе, приняв в нем непосредственное участие. Так сказать, завоёвывать авторитет наглядным примером.

Зачем? Так ведь оно больше не мне нужно – им самим. По детдому помню – если воспитателя уважаешь, то и к его словам прислушиваешься, совсем иначе их воспринимаешь, веришь им больше. А мне им много чего рассказать надо было. Да такого, о чём ни в одном наставлении по стрелковому делу не прочитаешь. И не просто рассказать, а чтоб поверили, запомнили, ну и воспользовались при случае, если необходимость возникнет.

Боялся ли я этих соревнований? Не то слово. Среди моих подопечных ведь и мастера спорта через одну, а у меня что? Разряд, да и тот ещё с детдомовских времён – областные соревнования выиграл. Правда, практика огромная. На неё и надежду возлагал.

Правда, стрелял я вдвое, если не втрое медленнее, чем они, – привычка. Но я их тоже перед началом стрельб честно предупредил – для снайпера время не лимитировано. Зато выбил девяносто девять из ста.

– Нет слов, – это Маша сказала, когда на мишень мою глянула.

Да-да, та самая. Бируты в тот день на стрельбище не было. Она как раз в командировке находилась, и я её гораздо позже в своей команде увидел. Остальные лишь ахали. Честно говоря, я и сам удивился – никогда раньше столько не набирал.

«Хромоногий, а прыткий!» – услышал я за спиной. Кто бы обиделся, а я и оборачиваться не стал. Сделал вид, будто не слышу. Да и сказано-то с явным уважением, так чего хвост задирать.

И в тот же день, подводя итоги, я честно их предупредил:

– А теперь, девушки, я вас буду драть, как сидоровых коз.

Кто-то хихикнул, когда я про «драть» сказал, но веселушку-хохотушку моментально толкнули в бок, чтоб умолкла, а я уточнил:

– Да, драть. И на каждом занятии. Не знаю, скажете вы своему инструктору, то бишь мне, спасибо по возвращении из командировки, или нет. Да и плевать мне на него. Но если вы оттуда не вернётесь, буду считать, что работал с вами плохо. А я к этому не привык. Вопросы?

Последнее слово произнёс машинально – не стоило, а они и рады стараться. И каждый второй с подковыркой. Тоже из серии своеобразной проверки – как ты, парень, по части интеллекта?

Ответил я лишь на два, зато на совесть, со всеми подробностями, старательно растянув время, чтобы занятия закончились, и заявил, глянув на часы:

– На остальные отвечу позже, на следующих занятиях, а сейчас вам пора в учебный класс.

Однако про себя соответствующий вывод сделал – книжки надо читать умные, кругозор расширять, ибо эти язвы непременно попробуют достать меня хоть в этом, если не получилось в стрельбе. Благо, времени у меня хоть отбавляй. Жена-то из военного городка укатила обратно к родителям, и остался я холостяковать в своей однокомнатной квартирке – читай не хочу.

Поначалу они и впрямь пытались меня достать, но я в общении с ними выработал свой контрметод. Стоит им шибко умный вопросик подкинуть, как я с суровым видом выдаю стандартный ответ: «Некогда нам сегодня отвлекаться. Как-нибудь в другой раз о том поговорим, если время свободное найдётся». А сам с занятий прямым ходом в Интернет – лопатить эту тему. Ну а на следующей встрече об этом вопросе «вспоминал» – дескать, сегодня осталось немного свободного времени – и начинал излагать прочитанное.

Да и книжки по психологии не забывал. Я хоть и не начальник в их команде, а инструктор, то бишь учитель, но ежу понятно, что девчонки если и не все, то через одну – с изломанной судьбой. Просто так в снайперши не идут. Это ж по сути киллеры, только официальные, с правом на убийство, полученным от государства. Значит, что? Ну да, индивидуальный подход. Словосочетание избитое, но по сути верное, без него никуда, а потому с ними надо каждое словцо десять раз обдумать, столько же раз взвесить, а уж потом вслух выдавать. Иначе можно невзначай и обидеть, по ранам хлестнув. Словом, говорить мало и по существу.

Поначалу получалось плохо – по натуре-то я совсем иной, до армии и вовсе таким весельчаком был и балагуром, что ой-ёй-ёй. Но я про Мишку вспомнил. Мы одно время с ним вместе служили. Его ещё Бехтеревым звали. И Павловым. И Семашко. Короче, изгалялись, как могли, но беззлобно. Просто положено в армии друг над другом подшучивать.

Звали не зря. Он в медицинский собирался после армии поступать, на психиатра, и с томиком Карнеги никогда не расставался. Хотя зачем он ему – не пойму. Он и без того знал всю книжку от и до, чуть ли не наизусть нам целые страницы шпарил. И как располагать к себе людей, и как убеждать в своей точке зрения, и многое другое.

Словом, став инструктором, прочёл я этого Карнеги. Причём, как и советовал сам автор – с карандашом в руках, делая пометки и подчёркивая особо понравившееся. Не скажу, что он во всём прав – психология у людей каждой страны имеет свои особенности, – но кое-что действительно пригодилось. За ней пришёл черед и другой популярной литературы. Действительно помогало. И так я увлёкся этим делом, даже учиться засобирался, подавшись в институт, чтоб всерьёз знаний поднабраться. Поначалу дискомфорт ощущал, всё-таки возраст, двадцать шесть стукнуло, но оказалось, что и гораздо старше меня на курсе предостаточно. Одной симпатичной тётке вообще сорок пять стукнуло и ничего, не смущалась. Даже одной из лучших впоследствии на курсе стала. И, в отличие от прочих, никогда на лекции не опаздывала.

А чтоб мои подопечные поменьше приставали, да упаси бог, глазки мне не строили (работа есть работа, смешение жанров чревато), я при них на себя всегда эдакую суровую маску напяливал. Это я у Леви вычитал. «Искусство быть другим» называется. И шуткам девушек никогда не улыбался, да и сам если шутил, то исключительно для снятия излишнего напряжения перед стрельбой. Помогает, знаете ли.

Зато язвил много и подкалывал не раз, но тоже не просто так, а для пользы дела. Иную если перед стрельбами разозлить, она на рубеже выше головы прыгнет и из мишени от злости дуршлаг сотворит. Та же Бирута, к примеру.

А что меня за глаза «Угрюмый» прозвали, начхать. Скорее наоборот – приятно. Правда, иногда я еще краем уха слышал «Хромой чёрт». Это в сердцах, когда чересчур сильно кого-то из них доставал. Но и тут обиды нет. Всё правильно, я ведь и впрямь хромой. Да и насчёт рогов тоже. Были, заразы, хотя и спилил быстро.

Кстати, по одной кличке можно определить отношение подчинённых и сослуживцев. Мои – божеские, из разряда весьма и весьма приличных. Если б не уважали, побольнее прозвище прилепили, как к нашему зампотылу. Его прозвали... Впрочем, оно вам ни к чему.

Зато теперь, кажется, получалось строго по пословице: «Чего боишься, то тебе судьба и подкинет». Хотя группа маленькая, значит, я не начальник, а как на югах, руководитель. Да и то, скорее всего, ненадолго – дня не пройдёт, и всё станет ясно. Но пока придётся соответствовать...

Я мрачно посопел, ещё раз окинув взглядом выжидающе смотревшую на меня троицу, поглядел на небо, прикидывая направление, и подвёл итог нашего пустопорожнего совещания:

– Стало быть, так. Сами мы можем гадать о случившемся хоть месяц, толку не будет. Куда проще спросить людей.

– А где их взять, людей-то? – озадаченно спросил Осипенко.

– Если гора не идёт к Магомету, он сам к ней ковыляет, – резонно ответил я. – Будем искать. – И распорядился, ткнув пальцем: – Вперёд! Ориентир – во-он тот лесок.

– А почему туда? – осведомилась Бирута.

– Если я не ошибаюсь, судя по солнцу, в том направлении у нас Голицыно, – пояснил я. – Там железка, значит, должны быть люди.

– А если и железка того? – хмуро поинтересовался Осипенко. – Корова языком слизнула?

– Тогда снова сядем и станем думать про корову, – отрезал я.

Честно говоря, меня и самого терзали сомнения. Вдруг железка и впрямь того. Но не сидеть же сложа руки. Безделье и хорошего человека губит, а в такой необычной ситуации надо непременно всех занять, чтоб к вечернему привалу они на карачках ползали. Тогда и сил для расстройства не останется.

Поход по снежной целине длился несколько часов. Путь, как и положено, протаптывали мы с Осипенко, идущие первыми, периодически сменяя друг друга. Маше я вручил её уцелевшую СВД-шку. Мол, нам, первопроходцам, и без того тяжко, а посему давай, красна девица. С учётом её недавних слёз на стрельбище чем больше она выдохнется, тем лучше.

Ну и темп задал соответственный. Оно и для сугреву полезно, ну и чтоб мыслей особо не возникало. Когда ответов нет и не предвидится, вопросы лучше не ставить – один вред.

Осипенко, шедший впереди как танк, тащил под мышкой цинк с громыхающими в нём остатками патронов. Время от времени, не удержавшись, он в очередной раз щупал свои волосы, продолжая ворчать, что гады-пендосы могли втихую изобрести для России какую-нибудь совершенно новую гадость с замедленным действием, дающую ухудшение здоровья не сразу, а на второй или третий день. При этом он всякий раз оглядывался на меня в ожидании опровержения его слов, но я помалкивал. Пусть лучше беспокоится о волосах, чем о том, как крупно мы влетели. А в этом я уверялся с каждой минутой все сильнее и сильнее, невзирая на темп.

Зато Бирута радовала. Кажется, смирилась деваха с утерей винтовки, успокоилась. Знай себе идёт, посвистывая. Это хорошо. Да и о Маше заботиться пока не надо – вон как пыхтит под тяжестью ружьишка. СВД-шка хоть и намного легче, чем КСВК и прочие, но тоже весит дай бог – под четыре с половиной кило, и у неё сейчас одна мысль: не свалиться.

И это неплохо. Значит, истерик с их стороны, особенно от Бируты, пока можно не ждать. Вообще-то она на представительницу Прибалтики не очень походит. Нет, если по внешности – самое то. И волосы светло-русые, и остальное вписывалось, зато характер... Больно вспыльчивая и язвительная, с резкими переменами в настроении. Мне-то слегка доставалось – всё-таки начальник. Да и не приставал я к ней ни разу. А вот с теми, кто пробовал, говорят, не церемонится. В лучшем случае – психологические травмы, а особо настойчивого и отоварить могла, за ней не ржавело. Притом со всей дури, мало никому не казалось. Свидетелем не был, но кое-что слыхать доводилось. И повидать одного орла с переломанной рукой – тоже.

Чудно. Всегда считал, что прибалтийки должны быть спокойнее. По первости я даже удивлялся, как она с таким темпераментом задержалась в снайпершах. Потом перестал – мне по большому секрету рассказали, что там она совсем иная, можно сказать, чуть ли не противоположная сама себе – молчаливая, серьёзная, внимательная, исполнительная... Остаётся надеяться, что сейчас она, с учётом загадочных обстоятельств, стала точно такой, как в командировке.

Кстати, если принимать в расчёт особенности характера, должные, на мой взгляд, присутствовать у прибалтов, то на эстонку или латышку больше смахивала Маша. Даже непонятно, что с нею сегодня случилось – так-то она всегда невозмутимая, хладнокровная, немногословная.

Кстати, по внешности она чем-то напоминает Бируту. Росточком, правда, поменьше и фигурка поминиатюрнее. Если первую можно назвать стройной, то Иванову – стройненькой. Зато лица схожи. Разве что Маша поскуластее, и носик чуточку курносенький, да цвет зрачков карий, а у Бируты – зелёный. Но остальное – высокие лбы, овал лица, цвет волос – точь-в-точь.

Но я отвлёкся, а мы тем временем километра три отмахали, не меньше. Пора предложить Маше свои услуги, а то вон в мыле вся. Та отнекиваться не стала, но передала винтовку не сразу, паузу для приличия выдержала.

Меж тем с каждым часом идти становилось тяжелее – снег, как назло, был достаточно глубоким, доходя верзиле Осипенко до щиколоток, а в ряде мест чуть ли не до колена. О девушках, бывших куда ниже ростом, говорить не приходилось вовсе. Хорошо, не ныли, а продолжали послушно вышагивать за нами след в след.

Подойдя к опушке леса, все чувствовали себя настолько усталыми, что, не сговариваясь, повалились, как попало, раскинув руки и блаженствуя – наконец-то можно отдышаться.

Выждав пять минут, я подал голос:

– Передохнули? Тогда выворачивайте карманы – посмотрим, что у нас в наличии, особенно из съестного.

Вывернули. Выяснилось, что не ахти, а касаемо еды – катастрофически скудно. Имелись четыре барбариски и небольшой термосок с горячим чаем у Бируты, три бутерброда с сыром и маслом, захваченные с собой запасливой Машей, да еще шоколадка «Алёнка» у меня самого. Её я намеревался вручить, как частенько это проделывал, лучшей на сегодняшний день снайперше, но, озадаченный загадочными проблемами с Ивановой, позабыл.

Чай мы добросовестно распили, насладившись терпкой огненно-горячей жидкостью – молодец, деваха, душевно заварила. Всё остальное я распорядился убрать обратно, заметив, что до следующего лесочка дойдём не раньше, чем к вечеру, и лучше перекусить остатками на сон грядущий.

– На ночь есть вредно. Говорят, растолстеть можно. Лучше днём, – угрюмо возразил Осипенко, с тоской глядя, как бутерброды вновь опускаются в карман Машиного бушлата, и, видя полное отсутствие поддержки со стороны остальных, добавил, уставившись на «Алёнку» в моей руке: – Особенно сладкое.

– Думаю, от такой порции ты не растолстеешь, – заметил я и ободрил Григория. – Да ты не грусти. Вот вернёшься к жене, стройный, похудевший, она тебя ещё больше любить будет.

Осипенко с укоризной покосился на меня, но, по опыту зная, что если я сказал, значит всё, отрезано и упаковано, ничего не ответил, ограничившись громким тоскливым вздохом, издав при этом звук, отдалённо напоминающий вой голодного волка.

Касаемо остального оказалось, что в наличие у всех имеются сотовые телефоны, по-прежнему не желающие включаться, ключи, удостоверения и кошельки либо бумажники. У троих (кроме меня, стригся коротко) есть пластмассовые расчёски, у девушек – по небольшому косметическому наборчику. У Маши впридачу зеркальце, а у Бируты – пара таблеток аспирина «Упса» и... выкидной нож. Причём не китайский – сразу видно, хорошего качества.

– А он тебе зачем? – озадаченно спросил я, удивленно вытаращив глаза.

– Мало ли, – неопределённо ответила девушка.

Сам я в дополнение к небольшой кучке выложил едва початую пачку «Винстона» и зажигалку, порадовавшись в душе, что единственный курящий в компании и делиться ни с кем не придётся. Осипенко, помявшись, вынул ещё и новенький, в целлофане, брелок к ключам. На брелке вместо обычной картинки красовался... градусник.

– Удобно, – пояснил он смущённо. – Сегодня утром в комке купил... случайно.

Я кивнул и посмотрел на градусник, показывающий двадцать градусов... выше нуля.

– Бракованный?

– В кармане согрелся, – заступился за свой термометр Осипенко.

– Тогда ладно, – согласился я и принялся за подсчёт патронов в цинке.

Оказалось сто тридцать штук. Если приплюсовать к ним десяток в СВД-шке у Маши, получалось вполне прилично. Во всяком случае, на волчью стаю – не дай бог, конечно, – вполне хватит.

Теперь можно передохнуть. Прикинув, что до наступления ночи хорошо бы добраться до соседнего леса, я посмотрел на небо, прикидывая, сколько сейчас времени, ибо доверия к своим «Командирским», показывавшим четырнадцать часов, отчего-то не испытывал, и объявил полчаса отдыха. Осипенко уныло покосился на свою «Электронику», переставшую фурычить, хозяйственно подгрёб себе под голову кучу опавшей хвои, улегся на неё и вскоре захрапел.

«Счастливый», – невольно позавидовал я.

Помнится, раньше, когда ещё был снайпером, мне удавалось заставить себя заснуть, едва появлялась возможность, да и проснуться мог в чётко установленное самим время. После ранения моя способность напрочь исчезла, да и не больно-то мне хотелось спать. Не давало покоя внезапное исчезновение всех строений, плюс дополнительная загадка с сотовыми и часами. В самом деле, отчего механические продолжают тикать, как ни в чем не бывало, и не у меня одного, но и «Сейко» у Маши, а «Электроника» у Осипенко и дорогие кварцевые у Бируты (тоже электронные) вышли из строя.

Так ничего и не надумав, я встал ровно в четырнадцать тридцать и со вздохом скомандовал:

– Подъём.

Поднимались мрачные, но никто не перечил – молчали. Правда, едва вышли, Осипенко было заикнулся, что ни к чему давать эдакие кругаля, но я продолжал упрямо забирать правее и правее, туда, где равнина казалась повыше, и не ошибся – стоило преодолеть сугробы, нанесённые близ леса, как дальше идти оказалось гораздо проще. Очевидно, ветер не давал снегу приземлиться на возвышенности, сдувая его ниже, в небольшую лощину. А когда мы заметили небольшой домик, стоящий на опушке следующего леса, сил и вовсе прибавилось, и остаток пути мы преодолели чуть ли не бегом.

На вежливый стук в дверь нам никто не ответил. Постучали громче – безрезультатно. Попробовали в окна – тишина.

– Заснули, что ли? – раздражённо проворчал Осипенко и с силой саданул по бревенчатой двери. Та в ответ слегка приоткрылась.

– Во как! – обрадовался Григорий, шагнул через порог в тёмный узкий коридор, прошёл, не останавливаясь, в саму избу и замер на месте, молча уставившись на погром, царивший в ней. На погром и на...

Привстав на цыпочки, я заглянул через его плечо и от неожиданности отпрянул – отвык, признаться, от такого обилия покойников...

Глава 3. Загадки прибавляются

Стоя на пороге и старательно загораживая проход в избу, Голицын оглянулся на стоящих за ним Бируту и Машу и распорядился:

– Вот что, девчата, давайте-ка вы немного обождите возле крылечка, а мы пока сами...

Те переглянулись, но возражать не стали, послушно выйдя обратно, а Виталий с Григорием принялись осматриваться.

– Там в сенях ещё одна дверь имеется, – страдальчески морщась, заметил Осипенко.

Голицын понимающе кивнул. Но едва он направился в сени, как Гриша, ни разу в горячие точки не выезжавший, пролетел мимо него на улицу и принялся извергать из желудка то немногое, что там осталось. Виталий сочувственно покосился на Осипенко, перевесившегося через крыльцо, и шагнул через порог, угодив в явно нежилое, по причине отсутствия печи, помещение. Судя по стойкому запаху навоза, помещение совсем недавно использовалось для содержания скотины, каковая ныне отсутствовала.

«Вот уж точно – всё познается в сравнении, – подумалось ему. – Кто бы мне сказал, что навоз может столь приятно пахнуть? А ведь так оно и есть на самом деле, в сравнении с... кровью».

Возвращаться к покойникам не хотелось, и заставить себя шагнуть через порог Голицын смог не сразу, но не ночевать же им в лесу у костра, когда имеется дом с печью.

Некоторое время он хмуро смотрел на пять распростёртых трупов, валявшихся на полу. Было не по себе. Будь они мужскими, пускай залитыми кровью, с торчащими из клочьев бушлатов клочьями мяса – это одно, но женские... Вдобавок над тремя из четырёх покойниц, судя по задранным на голову подолам юбок, перед тем как их убить, явно надругались.

Вывел его из оцепенения приглушённый вскрик Бируты. Он сорвался с места и ринулся наружу, успев попутно прихватить какой-то ухват, валявшийся возле печи. На крыльце их не было. Рванул вдоль избы. Возле угла притормозил и осторожно выглянул. Ффу-у-у, теперь можно и перевести дыхание – обе живые и здоровые. А над кем это они склонились? Ну-ка, ну-ка...

Бородатый мужик в рубахе, залитой кровью, лежал ничком. Ещё один труп? Виталий присел подле, аккуратно перевернул его на спину и приложил руку к горлу. Жилка под пальцами билась, но редко-редко.

– Гриша, сюда! – заорал Голицын. – Он живой.

В этот миг глаза мужика открылись, и он, глядя на Виталия, прошептал:

– На, прими у меня, – и еле заметно шевельнул рукой, сжатой в кулак.

Голицын подставил ладонь. Как ни странно, когда кулак разжался, в нём оказалась небольшая пуговица – и всё. Виталий недоумённо посмотрел на неё, на заскорузлую пятерню мужика, на всякий случай на снег – может, человек выронил нечто действительно важное – но ничегошеньки не обнаружил.

Он уставился на пуговицу, но и в ней ничего эдакого не увидел – самая обычная. Да вон, на рубахе у мужика точно такие же. Погоди, погоди. Голицын приложил полученную пуговицу к одной из них. Ну да – точь-в-точь. Возможно, она самая и есть. Но что в ней такого важного, если умирающий вспомнил о ней перед смертью? Он пожал плечами и сунул её в карман – в милиции отдаст, пусть у них болит голова от этой загадки.

Мужик тем временем облегчённо вздохнул, блаженно улыбнулся и... вновь закрыл глаза. Причём на сей раз вроде бы... Голицын вновь прижал пальцы к горлу – так и есть, жилка больше не пульсировала.

– Умер, – разочарованно протянул Виталий. Жалко было до слёз. Выживи он – и никаких проблем: во-первых, узнали бы, кто и почему учинил с ним и его семьёй кровавую разборку, а во-вторых, чего уж скрывать, и им было бы куда легче. Тогда бы у приехавшей полиции в отношении них не было бы никаких подозрений. Зато теперь они будут, и немалые. Но с судьбой не поспоришь.

Поднявшись с колен, Голицын повернулся к девушкам и коротко распорядился:

– Внутрь в избу пока не заходить. Там... мужская работа, – он кашлянул в кулак, деликатно пояснив: – Тяжести таскать надо. А вам пока лучше занять боевые посты, – Он ткнул пальцем, указывая, кому и где расположиться.

– Зачем? – вырвалось одновременно у обеих.

– Есть вероятность возвращения бандитов, – пояснил Виталий и скомандовал подошедшему Григорию: – Пошли! Покойников таскать будем.

– Ты чего?! Сдурел?! Там же ничего нельзя трогать! – возмутился тот. – Я сам в кино сколько раз видал, как место убийства огораживают. Мы ж следы затопчем. Нам и мужика во дворе касаться нельзя. И вообще, сейчас надо первым делом полицию вызвать, а то мы крайними окажемся.

– Чего же проще, – невесело усмехнулся Голицын. – Доставай сотовый и звони ноль-два.

Осипенко простодушно полез в карман за своим телефоном, пару секунд тупо взирал на чёрный экран, с силой давя на клавишу, но, спохватившись, смущённо улыбнулся и убрал гаджет обратно в карман.

– Издеваешься, да? – с упрёком уставился он на Виталия и предложил: – Ну, давай у мужика сотовый поищем. Не мог же он без него обходиться? Ты у него по карманам поищи. Или у кого-то из домашних в избе.

– Да нет у них сотовых, – вяло ответил Голицын. – Сдаётся, они как-то обходились без них.

– Все?! С чего ты взял?

Голицын вздохнул и вместо ответа потянул Григория в сторону. Отведя его метров на двадцать от избы, он предложил:

– А теперь внимательно посмотри по сторонам.

Осипенко послушно задрал голову, принявшись озираться.

– И чего? – недоумённо спросил он.

– А того. Ты провода или столбы электропередач возле избы видишь?

– Не-е-т, – протянул Осипенко.

– Вот и я нет, – вздохнул Виталий. – Где бы они заряжали свои телефоны, даже если бы они у них имелись? А отсюда вывод – сегодня мы из этой глухомани до милиции по-любому не доберёмся – темнеет, да и завтра тоже, как знать, – неизвестно, сколько до ближайшего села. Значит, сюда они прибудут через два дня, не раньше, да и то в лучшем случае, а нам где-то ночевать надо. Ну не в одном же помещении с покойниками, верно? А остальные – холодные, – он помолчал и неожиданно выпалил: – Ох, как мне всё это не нравится!

– Мне тоже, – охотно согласился Осипенко. – Шесть трупов – ни хрена себе. Я такое раньше только в кино видел, а тут на тебе. И баб с пацаном не пожалели, гады.

– Нет, я не о трупах..., – вздохнул Голицын, но, посмотрев на простодушное лицо Гриши, досадливо отмахнулся.

Да он и сам толком не представлял себе связь между отсутствием электропроводов и исчезновением полигона, военного городка и прочего, но чувствовал: есть она. Поэтому закончил иным:

– Значит, так. Трупы положим в соседнем помещении. В нём холодно, значит, будут пребывать в нетленном состоянии, как в морге.

– На навоз?! – возмутился таким кощунственным отношением к покойникам Осипенко.

– Ну почему на навоз, – поморщился Голицын. – Расчистим место, порядок наведём, доски какие-нибудь отыщем, и аккуратно всех туда сложим.

– И мужика? Он-то вроде никому не мешается.

– И мужика, – твёрдо сказал Голицын. – Тебе он не мешается, а представь реакцию девчат, когда они ночью по нужде пойдут. Дорожка-то в отхожее место как раз через него лежит. Считай, это приказ. Сам выбрал меня в командиры, значит, изволь подчиняться.

– Приказ, приказ, – проворчал Осипенко, желая оставить за собой последнее слово. – Слушаюсь, товарищ капитан, – мрачно отрапортовал он, неодобрительно посопел, но больше не спорил, послушно принявшись за работу.

Управились нескоро. Всякий раз после выноса очередного тела в сарай, именуемый Осипенко хлевом, Григорий опрометью выбегал на крыльцо и, тяжело дыша, старательно оттирал лицо снегом, оттягивая миг, когда надо будет возвращаться обратно за следующим покойником.

Виталию тоже было не по себе. В отличие от Осипенко, он успел за свою службу навидаться всякого, но такого, как здесь, ему встречать не доводилось. С женщинами и детьми снайпер Голицын не воевал, а тут к этим категориям принадлежали все пятеро – две женщины в годах, еще две девушки и мальчишка-подросток лет двенадцати от роду. Впрочем, в последние минуты жизни повёл он себя как настоящий мужчина, пытаясь заступиться за своих женщин, но так и погиб с кочергой в руке. Вымещая свою злобу – видно, успел кого-то отоварить ею, – с ним расправились особенно старательно. Виталий насчитал на теле мальчишки полтора десятка колотых ран. И все раны были странные – весьма похожие на нанесенные мужику во дворе. Правда, у последнего имелось еще два огнестрельных ранения, а у мальчишки, если не считать размозженного черепа, – сплошь от холодного оружия. И отверстия на теле были несколько странные, словно убийцы орудовали некими четырёхгранниками.

Впрочем, гадал он над характером ранений недолго. В конце концов, он же не следователь, просто размышления помогали слегка отвлечься во время переноски тел.

Порядок в доме, включая помывку полов, в основном наводили девушки, а Голицын с Осипенко тем временем занялись организацией ужина, устроив эдакий вдумчивый шмон по всем подсобным помещениям. Удача им сопутствовала. Судя по всему, бандиты при налёте довольствовались угоном домашнего скота, не тронув ни запасов овощей, ни кадушек с соленьями, да и в небольшой погребок заглянуть тоже не удосужились. Во всяком случае, три шмата солёного сала, лежащие в укромном местечке на дальней полке, они не углядели. Было оно не первой свежести, прошлогоднее, но сало есть сало, а домовитый Григорий вдобавок накрошил и надавил чесночку, хорошенечко обмазав им со всех сторон каждый шмат.

Не прошло и пары часов, как в середине стола возвышался аппетитно паривший чугунок с картошкой в мундире. Вокруг чугунка вкруговую выстроились миски с солеными пупырчатыми огурчиками, квашеной капустой, пузатенькими помидорчиками и тарелкой с тоненькими ломтиками сала, отчаянно благоухающего чесноком и вызывающего у усевшихся за стол обильную слюну.

Правда, электрического света не имелось – Голицын не ошибся, но чтобы не промахнуться мимо кушаний, вполне хватало тусклого света керосиновой лампы. Орудовать деревянными ложками поначалу тоже было непривычно, но постепенно освоились и с этим неудобством. Не имелось на столе и хлеба, но Осипенко успел отыскать в ларе муку и по окончании ужина громогласно пообещал, что завтра, ежели они не отправятся дальше с самого утра, он смог бы до обеда заняться выпечкой. Да и курицу в дорогу надо сварить, а то вдруг до следующего жилья километров тридцать и придётся ночевать в лесу.

– До станции намного меньше, – помотала головой Бирута.

– К тому же ты про лошадей в конюшне забыл. Если на санях, мы и пятьдесят за день одолеем, – добавила Маша.

– С лошадками проблема, – пояснил Виталий и покосился в сторону потупившегося Осипенко.

– Овса я им задал, – пробурчал смущённый Гриша. – Ну и воды налил, а запрячь... Ну не было у бабки с дедом лошадей!

– Вот так, – подытожил Голицын. – Получается, санное путешествие отпадает. А что касается расстояния до станции...

И он, напомнив про исчезнувший военный городок, развил мысль дальше. Мол, учитывая его загадочное отсутствие, наличие станции, как ни дико звучит, тоже под вопросом. А волков в лесу, чей вой им довелось сегодня в сумерках услышать, предостаточно, поэтому желательно заранее определиться с направлением, чтоб наверняка, а потому...

– Две пары лыж, найденных в сараюшке, маловато, – подытожил он, – но кое-что. Кстати, девчата, я, конечно, понимаю – режим секретности, конспирация и всякое прочее, однако скажите одно – вы раньше просто стрельбой занимались или из биатлонисток будете?

Они, не сговариваясь, посмотрели друг на друга. Бирута неопределённо хмыкнула, а Маша, чуть поколебавшись, утвердительно кивнула, уточнив:

– Обе.

– За себя говори, – буркнула Бирута.

– Да ладно тебе. Теперь можно, – отмахнулась Маша.

– Вот и чудесно, – обрадовался Виталий. – Значит, завтра поутру вы обе и отправитесь в объезд леса. Само собой, винтовочку прихватите, да и патронов про запас. Волчье племя днём особо не наглеет, но мало ли. Углядите на горизонте хоть какую-то деревеньку – сразу назад, чтоб нам наобум не идти. Мне-то с моей ногой такое путешествие в облом, да и Гриша тоже отпадает. Он у нас отныне главный истопник и шеф-повар, посему будет занят заготовкой продуктов в дорогу.

На том план завтрашних действий и утвердили, после чего, недолго думая, решили завалиться спать. Проблем с размещением не возникло, разве поначалу, когда обнаружилось, что относительно широких лавок в доме всего две и на каждой поместится от силы один человек.

– Бросим жребий – кому на полу, а кому на лавке, – неуверенно предложила Бирута и зябко поёжилась – по ногам и впрямь несло холодком, несмотря на печной жар.

– Тепло любишь? – усмехнулся Осипенко, покосившись на потолок.

– Люблю, – честно созналась Бирута.

– А ты? – повернулся он к Маше.

– Не отказалась бы, – передернула та плечами.

– Ну и отлично, – кивнул Осипенко. – Тогда вам, девчата, прямая дорога на полати.

– Куда? – не поняла Бирута и почему-то посмотрела на дверь в сени.

– Нет, не туда, – покачал головой Григорий и указал на настеленные над их головами доски.

– А там разве спят? – удивилась Бирута.

– Ещё как, – уверенно заверил Осипенко. – И не просто спят, но при этом видят очень сладкие сны. Помню, когда я у бабки на них ночевал, мне... – он осёкся, покраснел и, не став продолжать, сменил тему. – Ну а мы с начальником как-нибудь уляжемся на лавках.

– А полати под нами не рухнут? – опасливо спросила Маша.

Осипенко протянул руку, с силой поднажал на доски, покачав их, сунув палец в щель, оценивая толщину, и сделал уверенный вывод:

– Пятидесятки. На века делалось, и ваш комариный вес выдержат запросто.

– Ну, гляди, – лукаво усмехнулась Маша и, указав на лавку, расположенную прямо под полатями, предупредила: – Если свалимся, то кому-нибудь из вас на голову.

– Не кому-нибудь, а мне, – вмешался Голицын, прикинув, что лавка под полатями чуть поуже и честно решив отдать более широкую верзиле Осипенко. Кроме того, облюбованное им место находилось гораздо ближе к входной двери и дальше от печи, пышущей жаром. – Я, конечно, буду ждать вашего падения с огромным нетерпением, но боюсь, что напрасно.

Сон пришёл к инструктору по стрельбе не сразу, и причин для этого было две. По закону подлости первым засыпает тот, кто храпит. Эта ночь для маленькой компании не стала исключением, и с непривычки заливистый храп Осипенко изрядно мешал.

Но имелось и «во-вторых» – мысли. Вроде обычный деревенский дом, обычный бандитский налёт, но... Взять, например, отсутствие проводов и телеграфных столбов. Явно не бандитская работа.

Опять-таки, одежда с обувью на убитых. Он, конечно, не присматривался, но даже на беглый взгляд бросалось в глаза, что всё дышало стариной. Плюс полное отсутствие любых пластмассовых предметов. И последнее – допотопная посуда. Сплошь чугунки, керамика и дерево – ни одной фарфоровой миски, ни одной железной кастрюли или кружки, ни одной алюминиевой ложки и полное отсутствие вилок.

Ах да, ещё и само строение избы. Видел как-то такую Голицын, но нежилую, в музее под открытым небом. Их там стояло несколько – иные побольше и побогаче, с горницами и всякими светёлками на втором этаже, а одна чуть ли не точь-в-точь напоминала эту. Вот только возраст она имела весьма почтенный – судя по словам экскурсовода, принадлежала к девятнадцатому веку.

Словом, много чего показалось Голицыну странным, не от мира сего. Точнее, не от мира его, где ему довелось жить до недавнего времени. Кое-какие догадки возникали в голове, но они звучали столь фантастично, что Виталий усиленно гнал их прочь, не желая над ними размышлять и надеясь отыскать более простое объяснение всем несуразностям. Но оно никак не хотело отыскиваться.

Лишь спустя час он задремал, но то и дело просыпался – очень уж раскочегарил печь промёрзший Осипенко. Ещё перед тем, как ложиться, Виталий глянул на брелок-градусник Григория и чуть не ахнул – двадцать восемь тепла! Сейчас немного остыло, но жара по-прежнему чувствовалась.

В очередной раз его дремоту нарушил шёпот, доносившийся со стороны полатей.

– Нет, ну ты совсем, что ли? – возмущалась Бирута.

– А чего? Они ж давно спят, вон как храпят, а я не могу в одежде спать. Да и свои, – возражала Маша.

– Свои – не свои, всё равно. Да и как раздеваться станешь? – не унималась Бирута. – Тут же не развернуться.

– Так они же спят, а утречком тихонько встанем пораньше или, на худой конец попросим выйти – и всего делов, – и вскоре Маша спрыгнула на пол.

Вначале она предусмотрительно отлучилась на двор, а вернувшись, принялась раздеваться – видать, на полатях было ещё жарче, чем на лавке.

Странное дело, никогда раньше Голицын не испытывал ни к одной из своих подопечных плотского вожделения. Не его тип женской красоты. Ему бы что покруглее да попышнее, а тут вдруг обуяло нестерпимое желание той, чьё тело сейчас соблазнительно белело в темноте. От острого желания он чуть не застонал. Маша, словно почувствовав, настороженно оглянулась в его сторону, вглядываясь во мрак, и чтобы не мешать ей, Голицын пару раз слегка всхрапнул. Кажется, помогло – девушка успокоилась и продолжила раздеваться.

Наконец она проворно вскарабкалась наверх, и Виталий облегченно вздохнул, заставляя себя уснуть. Но минут через десять возившаяся на полатях Бирута последовала её примеру и, спустившись, тоже стала раздеваться. И вновь острый приступ неистовой страсти.

«Нет, так я никогда не засну», – подумалось ему, когда Бирута полезла обратно на полати. – Тоже на двор, что ли, выйти, свежего воздуха глотнуть?». Но сразу вставать не годилось – догадаются, что не спал. И Голицын поднёс к лицу руку с часами. Светящиеся стрелки на «Командирских» указывали начало первого. «Десять минут, – отмерил он себе. – Если не засну, встану».

Он не заснул. Однако едва поднялся с лавки, как моментально плюхнулся обратно – прямо перед ним стояла призрачная фигура того самого мужика с улицы, скорее всего, хозяина дома...

Глава 4. Заначки бывают разные

Голицын потряс головой, ущипнул себя за ногу – не помогло. Мужик в окровавленной рубахе по-прежнему маячил перед ним.

– Мы тебе зла не делали, – беззвучно, одними губами прошептал Голицын.

Мужик словно услышал – охотно закивал и благодарно улыбнулся Виталию. Тот облегчённо вздохнул, но хозяин дома улыбался недолго. Вскоре его лицо посерьёзнело, и он строго погрозил пальцем.

– А это к чему? – не понял Голицын, но привидение попятилось и исчезло, просочившись через дверь, ничего не ответив.

Ошарашенный увиденным Виталий долго стоял на крыльце, выкурив вместо одной подряд две сигареты.

Как ни странно, событие хоть и взволновало его – шутка ли, первое привидение в жизни! – но стоило вернуться со двора и улечься на лавке, как он буквально через минуту погрузился в сон.

Поутру, вспомнив ночное происшествие, он хмыкнул – приснится же! – и строго-настрого наказал Осипенко не топить печь на ночь так жарко. Поведать обо всём, увиденном ночью, Виталий и не помышлял – ещё чего, не хватало рассказывать о каждом глюке. Да и при всём желании некому было рассказывать – Григорий добросовестно исполнял кулинарские обязанности, а девушки спозаранку умчались на лыжах в обход леса в поисках какой-нибудь деревеньки.

Вспомнив о странных вкусах обитателей дома, чуравшихся всех без исключения достижений двадцатого века, не говоря о двадцать первом, Голицын решил провести небольшой шмон. Задачу он себе поставил одну-единственную – найти какие-нибудь документы, фотографии или нечто иное, позволяющее пролить толику света на многочисленные загадки. Пусть даже не на все.

Мысленно разделив избу на четыре участка – строго по углам, – он с азартом принялся за поиски. Но они ничего не принесли, кроме страницы старой пожелтевшей газеты. Её Голицын вначале досадливо отбросил в сторону, но позднее, закончив поиск, поднял с пола, внимательно посмотрел ещё раз, нахмурился и, аккуратно сложив, сунул в карман.

Девушки приехали мрачные – ни единой крыши на горизонте обнаружить не удалось, хотя проехали изрядно. По словам Маши, они отмахали дистанцию, как на масс-стартах, то есть двенадцать с половиной километров. Услышав это, Бирута поправила её, заявив, что на самом деле впору вести речь об индивидуальных гонках, причём мужских, то бишь не менее двух десятков километров. Словом, как ни крути, в любом случае получалось солидно.

Дав девушкам после обеда часок передохнуть, неугомонный Голицын подключил их к дальнейшим поискам, предложив для начала... снова избу – вдруг он что-нибудь упустил из виду. Однако и им отыскать ничего не удалось.

– И что дальше? – мрачно осведомилась Бирута.

– Дальше будем искать дальше, – скаламбурил Голицын.

– В туалете тоже? – хмыкнула Маша.

– Им я займусь сам и в последнюю очередь, – на полном серьёзе ответил Голицын и принялся распределять силы.

Маше, как самой худенькой, достались сарай и погреб с ледником, Бируте – конюшня, а на себя Голицын взял два строения, расположенные в отдалении. Первое из них оказалось баней, а второе, странное на вид – с большой соломенной крышей, нахлобученной почти до земли, – хранилищем для зерна.

Освободился он быстро – потайных мест для возможных захоронок там практически не имелось. Возвращаясь, Виталий решил заглянуть на конюшню, чтобы помочь Бируте, но вспомнил про ещё одно, самое неприятное в связи с пребыванием там покойников помещение – бывший хлев, и подался туда.

Стараясь побыстрее все проверить, он, приставив лестницу, торопливо пошарил по верхним брёвнам стен, там, где они стыковались с крышей, уныло поглядел на саму крышу – потолка в хлеву не имелось – и с тоской уставился на лежащего хозяина дома.

– Ну и куда ты мог деть паспорта и прочие документы? – осведомился он и нахмурился, пристально вглядываясь в покойника.

Странно. Вроде бы вчера, когда укладывали мужика, руки сложили у него на груди. Да, точно, Осипенко сказал, что так положено. А теперь они слегка разошлись, и указательный палец на левой, слегка оттопырившись, был устремлён в сторону верхнего угла.

Виталий слез с лестницы, еще раз покосился на покойного и, вспомнив ночной визит привидения, хмыкнул, а затем решительно приставил лестницу к указываемому убитым углу.

– Я, конечно, посмотрю ещё разок, – бормотал он, на ощупь шаря за брёвнами – света, льющегося в тусклое маленькое оконце, явно не хватало, – хотя оно и глупо, поскольку я там недавно искал и ничего не...

Он осёкся, нашарив небольшой свёрток. Усевшись на лестнице и развернув тряпицу, извлёк оттуда деньги. Казначейский билет. Та-ак, а это что? Ага, понятно, но... ничего непонятно. Голицын устало слез с лестницы и, встав вплотную к убитому, с упрёком заметил:

– Деньги-то старые. Прадед твой, что ли, их запрятал? Эх ты, лучше бы про документы подсказал.

Но покойник, как ему и полагалось, упрямо молчал, и Голицын поплёлся в избу. Девчата еще не вернулись, а Осипенко сидел, блаженно развалившись на лавке. В воздухе витал приятный хлебный аромат.

– Ещё часок – и каравай будет готов, – горделиво сообщил он Голицыну.

– Молодец, – одобрил тот и невинным голосом осведомился: – Кстати, Гриша. А вот тогда на привале, в лесу, ты всё из карманов достал или, по своему куркульскому обыкновению, что-то заныкал? А то, помнится, когда ты градусник свой доставал, я подметил – у тебя там внутри еще что-то белелось.

– Да это так, – отмахнулся Осипенко, отчего-то засмущавшись, но чуть погодя, настороженно повернулся к Виталию. – Или ты думаешь, я бутерброд какой-нибудь прикарманил? От своих товарищей? Да у меня из еды и крошки хлебной не было.

– Верю, – согласился Голицын. – А всё-таки что-то ты нам не показал, верно?

Осипенко, поколебавшись, извлёк из бушлата два пакетика. В одном оказалась детская игрушка – зубы вампира, а во втором, совсем маленьком, находилась какая-то неприятного багрового цвета фитюлька, густо усыпанная беловатыми пузырьками. Её Виталий разглядывал гораздо дольше.

– Из той же серии, что и клыки, – хмуро пояснил Осипенко. – На язык надеваешь – и он у тебя словно воспалённый и весь в пузырях.

– Ты что, с помощью этой штуки собирался взять больничный к Новому году? – изумился Голицын.

– Я ещё не очумел! – возмутился Григорий. – Младшая моя всю плешь мне проела – купи да купи. Две недели приставала. Ну, я не выдержал, заглянул в комок, да и купил. А градусник заодно – практичная штука.

– Балуешь ты их, Гриша, ох, балуешь, – улыбнулся Виталий, возвращая пакетики. – Особенно меньшую.

– Пускай, пока малые, порезвятся, будет потом что вспомнить. А то вон меня взять, так изо всех воспоминаний – одна деревня.

– Босоногое детство, дырявая кроватка, чугунные игрушки, памперсы из стекловаты, – продолжил с ироничной улыбкой Виталий, но Осипенко шутки не понял и простодушно возразил:

– Не-е, памперсов тогда еще не имелось – меня по-простому в пелёнки закатывали. И игрушек не больно-то, – он улыбнулся. – Разве бабкины кочерга с ухватом. А из всех развлечений самое забавное – наблюдать, как дед свои заначки по избе распихивает, а когда бабка их находит, ругается с нею на чём свет стоит. Он же выпить не дурак был, ну и...

– Погоди, погоди, – перебил его Виталий. – Заначки, говоришь, – он потёр переносицу и спросил: – Слушай, Гриша, а если б твой дед захотел себе сделать заначку в этой избе, он бы где её соорудил?

Осипенко неуверенно почесал в затылке, встал, озирая избу и скудную мебель, задумчиво подошёл к здоровенному сундуку, зачем-то похлопал по крышке, но открывать не стал, вместо этого перейдя к печи. Отодвинув заслонку, он заглянул вовнутрь, поставил её обратно на место и поморщился:

– Не-е, тут не как в нашей печи, в изгиб не залезешь, глубоко, – и, не договорив, принялся озираться по сторонам.

Отыскав взглядом божницу с тремя иконами, он удовлетворённо кивнул и потянулся к ней. Взяв бутылку, стоящую подле левой иконы, он откупорил бумажную затычку и разочарованно вздохнул:

– Вода.

– А ты чего думал?

– У меня дед всегда водку так от бабки прятал, – пояснил Осипенко. – Она на Крещение святой воды наберёт, возле икон примостит, а он её выльет и самогонку туда. Ну, типа как заначка. Самая надёжная. Она все у него находила, а эту – при мне ни разу.

– Самая надёжная, говоришь, – протянул Голицын, задумчиво глядя на тёмные и порядком запылённые иконы.

– Ага, – подтвердил Осипенко и принялся проверять содержимое второй бутылки, стоящей возле правой иконы. – И здесь вода, – мрачно сообщил он. – А жаль.

– А за иконами ничего нет? – осведомился Голицын.

Осипенко послушно запустил руку вначале за одну, затем за вторую икону. Не удовлетворившись этим, снял ту, что в середине.

– Не-е, – развёл он руками. – Ничего.

– Хорошо посмотрел?

– Я ж не слепой! – обиделся Осипенко. – Бутылка – она не иголка, её видно.

– А если не бутылка. Мы ж документы искали, – напомнил Голицын. – Ну-ка, снимай все иконы и пошарь рукой.

– Ах, вон ты чего, – догадался Осипенко. – Ну, это мы мигом. Вообще-то дельная мысль. Им за божницей самое место. Если им где и лежать, то... Нашёл! – ликующе объявил он, торжественно держа в руке какие-то сложенные листочки.

Голицын радостно взял их и, бережно развернув, принялся изучать, но через минуту разочарованно отложил в сторону.

– Не то, – категорично заявил он. – Ещё ищи.

Осипенко крякнул, но спорить не стал, принявшись водить рукой по полке с иконами.

– Больше ничего нет, – уверенно сообщил он и уныло уставился на грязную руку.

– Снежком ототри, – посоветовал ему Голицын и вновь задумался.

Бирута и Маша тоже вернулись с поисков ни с чем – пусто.

– Теперь твоя очередь, начальник, – съязвила Бирута, напомнив: – Помнится, кое-кто собирался в туалет нырнуть.

– Пожалуй, туалет мы отложим на завтра, – рассеянно ответил Голицын.

Весь остаток дня он продолжал хмуриться и даже вкусный ужин – Осипенко постарался на славу – не вызвал у него довольной улыбки. Не принял он участия и в шутках девушек насчет Гришиной выпечки – единственной, в чем тот потерпел неудачу. Караваи получились у Осипенко какими-то кривобокими, плохо пропечёнными в середине, а сверху и по краям, наоборот, подгоревшими.

– Виталь, скажи им, – взмолился тот, не выдержав насмешек. – Я ж в первый раз, чего они?

– Скажу, – кивнул Голицын. – Значит, так. Осипенко у нас молодчина, и не только как стряпуха, но и как... разведчик. Мы трое полдня везде ковырялись, а документы нашел он, – и выложил на стол две потёртые книжки с рыжими обложками.

– Ну наконец-то хоть что-то прояснится, – обрадовалась Маша.

– А чего молчал? – возмутилась Бирута.

– Да понимаете... – замялся Виталий. – Больно загадочные они. И вкупе со всем остальным навевают странные мысли...

– Какие же это документы?! – фыркнула Бирута, читая вслух. – Григорий Савельевич Парамонов, одна тысяча восемьсот семьдесят восьмого года рождения. Он когда умер-то? Лет сто назад? Не знаю насчет странностей, но допотопные они точно.

– А ты дальше в его книжке почитай, – невозмутимо предложил Голицын.

– Жена Парамонова Гли... Гликерья, одна тысяча восемьсот восемьдесят четвертого года рождения. Дети. Настасья, двенадцать лет, Марфа, одиннадцать лет, Пелагея – восемь лет, Матрёна – семь лет, Митрофан – шесть лет, Михаил – пять лет. Ну и что? – усмехнулась она и непонимающе посмотрела на Голицына. – Они все давным-давно покойники. Разве самые маленькие ещё живы, да и то у них возраст о-го-го.

– Судя по паспорту, выданному в тысяча девятьсот десятом году, сто три года Михаилу, – подтвердил Виталий.

– Вот-вот, – вздохнула Бирута.

– Парамонова Аграфена Никаноровна, одна тысяча восемьсот сорок четвёртого года рождения. Вдова, – медленно прочла во втором паспорте Маша и поддержала Бируту. – Ну а этой, небось, сто лет как в живых нет.

– А откуда они родом? – не отставал Голицын.

– Да какое это имеет значение?! – возмутилась Бирута.

– И всё же. Ты зачти, зачти.

– Ну-у, Елко... Его...

– Понятно, – Голицын взял у нее паспорт и сам вслух прочитал. – Выдан Еголдаевским волостным правлением Ряжского уезда Рязанской губернии. Место проживания – село Дегтяное. Во втором аналогично.

– Родня, потому из одного места. Чего удивительного-то? – пожал плечами Осипенко. – Переехали предки хозяев из этого, как его, из Дегтяного, вот и всё.

Виталий посмотрел на них, открыл рот, дабы высказать свою догадку, вроде бы все объясняющую, но, прикинув, насколько невероятно она звучит, решил зайти издалека, заметив:

– Не нравится мне, что старые документы мы отыскали, а новых паспортов не нашли...

– Бандиты забрали, – пожал плечами Осипенко.

– Логично, – согласился Виталий. – Тогда, чтоб моя мысль была попонятнее, начну с самого начала. Итак, первая и самая трудная загадка – исчезновение полигона и всего остального, включая военный городок и прочие объекты. Разрушить их за одну минуту, пока мы пребывали в тумане, и не оставить никаких следов – невозможно. Куда проще предположить, что их на том месте, где мы оказались после тумана, никогда не имелось.

– То есть как – «не имелось»? – перебил Осипенко. – Ты чего городишь-то? А где ж я, по-твоему, жил?! Да и остальные. Верно, девчата? – обратился он в поисках поддержки к Бируте с Машей.

– Погоди, Гриша, – остановила его Маша, что-то прикидывая в уме. – Кажется, я догадываюсь, к чему наш начальник клонит. А ты продолжай, Виталий, продолжай.

– Продолжаю. Леса здесь, как Гриша на вчерашнем привале подметил, неправильные. Мол, сколько ходил по грибы-ягоды, а...

– Да мало ли что я сказанул! – взвился тот. – Ты слушай меня больше! Можно подумать, я все леса поблизости облазил!

– Можно, – согласился Виталий. – Сам не раз хвастался.

– Мы, пока лес объезжали, сосны видели, – сердито возразила Бирута, поддерживая Осипенко.

– И ели, – добавила Маша.

– Хорошо, смешанные леса, – кивнул Виталий. – Но ёлки время от времени – одно, а сосновый бор – другое. Да и глухомань тут жуткая. Ну не верю я, будто в Подмосковье есть места, где электричество отсутствует.

– И что дальше? – уставилась на него Бирута.

Виталий помедлил с ответом, внимательно обвёл всех сидящих взглядом, и медленно произнёс:

– Но если предположить, что нас этим загадочным туманом перекинуло в эту самую... – он заглянул в листок, – в Еголдаевскую волость Ряжского уезда Рязанской губернии, многое объясняется. Рязань ведь южнее Москвы, так? Потому здесь не сосновые боры, а лиственные леса. А полигона с военным городком в этом месте, где мы оказались, отродясь не было.

С минуту все молчали, а затем началось...

Особенно бушевал Осипенко, не желая и на секунду допустить, что его встреча с детьми и женой откладывается на неопределённое время. Однако суть всех его гневных речей сводилась к одному: этого не может быть, потому что не может быть вообще. Девушки больше язвили и подкалывали, в первую очередь Бирута, любопытствуя, каким ветром их за считанные секунды занесло за сотни километров.

Виталий молча разводил руками, но когда насели очень сильно, ещё раз напомнил про отсутствие полигона и военного городка. Все замолчали, а он, воспользовавшись паузой, пояснил, что всего-навсего высказал версию, объясняющую их отсутствие, но навязывать её никому не собирается.

– А если у кого-то имеется другая версия, поумнее, чем у меня, милости прошу. Но сам я её не вижу.

И вновь за столом воцарилось молчание. Воспользовавшись им, он добавил, что, мол, и сам видит главный минус своей гипотезы – она действительно звучит невероятно. Но зато в ней есть и солидный плюс – вписываются абсолютно все странности. Хотя, честно признаться, пришедшее ему на ум и самому не нравится, точно так же, как и остальным. С другой стороны – к чему пустые споры? Едва они встретят на своём пути кого-то из живых людей, как всё станет окончательно ясно. Тогда его догадка либо будет опровергнута, либо...

Спать поплелись мрачные и угрюмые. Да и ночь оказалась точно такой же, как и накануне, – жаркой и душной. Виталий с тоской вздохнул. Он-то привык в самые лютые морозы оставлять в квартире форточку полуоткрытой, а тут чуть ли не пекло. Оставалось помянуть недобрым словом сладко похрапывавшего Осипенко. И главное – не упрекнёшь: сегодня у Гриши была уважительная причина для раскочегаривания печи – пёк хлеб. Оставалось продолжать ворочаться на своей лавке.

Да ещё, как назло, мысли.

Это он вслух сказал, что их занесло невесть как и зачем на Рязанщину, а ведь в голове у него промелькнуло и ещё одно предположение. Наводили на него всё те же странности – полное отсутствие электричества, бытовых электроприборов и прочих современных вещей. Ну хоть бы для смеха отыскалась одна-единственная дешёвенькая алюминиевая ложка или пластмассовая рукоять у ножа – так ведь нет, сплошное дерево.

Да и документы... Ну хорошо – бандиты забрали новые паспорта и не нашли старые, допотопные. Пускай. Но уж очень сильно совпадало с возрастом погибших. Ладно Григорий Савельевич Парамонов. Убитому мужику можно смело давать от сорока до пятидесяти, и поди пойми, сколько ему лет на самом деле. То же самое его мать и жена, но дети...

Он ведь не сказал своим спутникам, что во время небольшой прогулки вокруг избы набрёл на маленькое кладбище с тремя могилками, и над каждой стояло по деревянному кресту. Честно говоря, Виталий совершенно не разбирался, что происходит с деревом по прошествии, скажем, десяти или двадцати лет, но на столетний срок – в этом он был убеждён – кресты никак не тянули, а один и вовсе выглядел весьма свежо. Имелись на крестах и пометки, правда, весьма блёклые, но прочитать удалось. На двух стоял тысяча девятьсот двенадцатый год, а на третьем, самом свежем, – тысяча девятьсот семнадцатый. Были на них и имена: Настасья, Марфа, Митрофан – то есть те самые, что указаны в старинном паспорте бывшего хозяина дома, выданном ему в тысяча девятьсот десятом году.

И получалось следующее. За вычетом лежащих в могилах, оставались Пелагея, Матрёна и Михаил. Если предположить, что самый свежий могильный крест установили от силы полгода-год назад, ну, пускай два, то возраст Пелагеи, Матрёны и Михаила подозрительно совпадал с обнаруженными в избе телами.

Опять совпадение? А не слишком ли их много?

Взять, к примеру, найденный Виталием свёрток с деньгами. Про него он тоже промолчал, ибо сам по себе тот ничего не говорил, но в совокупности со всем прочим... Деньги-то старые, царских времён, но отнюдь не ветхие. А с пяток странных радужных бумажек диковинного номинала по сорок рублей с надписью, что эти казначейские знаки приравниваются к казначейским билетам, – и вовсе практически новые.

Тем не менее соглашаться с такой несусветной чушью, будто их занесло невесть куда не только в пространстве, но и во времени, отчаянно не хотелось. Даже предположение о мгновенном переносе на несколько сотен километров из Подмосковья на Рязанщину, хотя он сам его и высказал, укладывалось в голове Виталия с грехом пополам, втискиваясь в неё еле-еле, а новая догадка вообще не желала туда помещаться. Всякий раз, когда мысль о путешествии в прошлое всплывала на поверхность, Голицын испуганно открещивался от неё, поневоле повторяя слова Осипенко: «Этого не может быть, ибо не может быть никогда!».

Последующие полчаса облегчения не принесли. В избе по-прежнему царила жара – гигантская русская печь не собиралась остывать. Поняв, что сон в ближайшие минуты навряд ли придёт, он решил выкурить последнюю сигарету из пачки. Авось заодно свежий морозный воздух разгонит его бредовые мысли...

Виталий сел на лавке и посмотрел на часы. Стрелки показывали половину первого ночи. Он надел берцы, а когда разогнулся, то обомлел, уставившись на дверной проём, – там вновь стоял окровавленный мужик. На сей раз он не грозил Виталию, но, прижав палец к губам, другой рукой призывно махал, призывая его к себе.

– Ага, разбежался, – мрачно сказал Голицын и настороженно спросил: – Ты чего не угомонишься-то? Денег, мною найденных, жалко, или хочешь, чтоб тебя похоронили по-христиански?

Мужик словно услышал и резко замотал головой в ответ, а в довершение ещё и пренебрежительно махнул рукой, давая понять, что ему наплевать. Правда, на деньги или на похороны, или, может, на всё вместе, Виталий не понял. Ну да ладно – главное, претензий нет, и на том спасибо. Но далее окровавленный призрачный бородач, повернувшись вполоборота, словно собираясь куда-то идти, стал манить Виталия, приглашая следовать за собой.

Голицын нерешительно помялся. Вообще-то, с одной стороны, появившееся вчера привидение вроде бы согласилось с тем, что зла ни сам Виталий, ни его товарищи ему и его семье не сделали, то есть навряд ли оно питает к ним враждебные чувства. Ну, погрозило пальцем, но предостерегающе, а не угрожая. Да и сейчас ещё раз подтвердило, что не злится на него. Но с другой – поди пойми этих покойников...

А мужик не унимался, продолжая звать, и даже напомнил про свою помощь. Многозначительно потерев друг о друга пальцы, словно пересчитывая деньги, он ткнул пальцем в Виталия и протянул ему открытую ладонь, явно демонстрируя, что дарит их.

– Толку нам с твоих тугриков, – нерешительно пробормотал Голицын. – Ну ладно, прогуляемся, только вначале ответь, как тебя зовут.

Мужик красноречиво указал в сторону стола, где на углу оставались лежать паспорта. Виталий похолодел и упавшим голосом осведомился:

– Выходит, ты и есть Григорий Савельич Парамонов?

Привидение согласно закивало. Голицын крякнул и обречённо вздохнул:

– Тогда пошли, что с тобой делать.

Однако у дверного проёма вышла заминка, поскольку мужик подал знак остановиться и принялся отчаянно тыкать пальцем в сторону СВД-шки, прислонённой к печи.

– Э-э, нет, старина. Её я тебе не доверю, уж извини, – развёл руками капитан.

Бывший хозяин дома закивал головой, мол, я всё понимаю, вновь указал на винтовку, ткнул себя пальцем в грудь и энергично затряс головой.

– Получается, тебе она не нужна?

Мужик радостно закивал и заулыбался.

– Тогда зачем мне её брать?

И снова последовали какие-то жесты со стороны привидения. На сей раз Виталий их не понял, в чём не замедлил сознаться. Мужик уныло уставился на него и... опустился на колени, умоляюще указывая на винтовку.

– Ладно, поглядим, чего тебе надо от меня и... от неё, – вздохнул Виталий и, неохотно взяв СВД-шку, закинул её за плечо.

Дверь в сени оставалась закрытой, но для хозяина дома это препятствие оказалось мелочью, недостойной внимания – он просто проплыл сквозь неё, не задержавшись ни на миг. Голицын, напротив, помедлил на пороге, оглянулся назад, прислушался. Тихо. Все продолжали спать. Даже Осипенко перестал храпеть, и теперь ничто не нарушало уютной сонной тишины. Хоть не уходи...

Он тяжело вздохнул, поморщился и толкнул дверь. Странное дело, но мрачно-чёрные даже днём сени на сей раз освещал какой-то странный мерцающий свет. Виталий оглянулся по сторонам, но источника не увидел. Свет просто был, и всё тут. Точно таким же тусклым свечением была заполнена и холодная изба, куда они вошли.

Дальнейшее показалось еще более странным. Выяснилось, что мужик просит оставить винтовку у них, на холодной половине, поставив её возле двери. Энергично жестикулируя со скоростью, просто неприличной для порядочного привидения, он тыкал и тыкал пальцем в то место, где её надлежало оставить. Отчаявшись убедить, он вновь брякнулся на колени.

Смущённый настойчивой просьбой и подумав, что если уж воля умирающего – закон, то воля умершего вообще свята, пусть даже загадочна и совершенно непонятна, Виталий, наконец, сдался.

– Жаль, что ты, Григорий Савельич, не тень отца Гамлета, – сообщил он призраку. – Глядишь, растолковал бы всё по-людски.

Мужик виновато развёл руками.

– Неужто и Шекспира читал? – хмыкнул Виталий и со вздохом прислонил чехол с винтовкой именно к тому месту, куда указывал мужик.

Тот радостно закивал, прижимая руку к сердцу и закрывая ладонью свои кровавые раны, а затем попятился, попятился, и, дойдя до своего собственного лежащего тела, вдруг завалился навзничь и... исчез, словно слился с ним.

– Ну, дела... – удивлённо покачал головой Голицын и нерешительно покосился на прислонённую к бревенчатой стене винтовку – может, забрать обратно в избу, раз покойник угомонился?

Однако, едва его рука потянулась к СВД-шке, призрак вновь дал о себе знать. Наполовину отделившись от лежащего тела, он сел, укоризненно покачал головой и погрозил пальцем. Выглядело диковато – два туловища и две головы. Только одно сидит, а другое лежит.

– Ладно, ладно, не буду, – передёрнувшись, заверил Виталий.

Удивительно, но сон, как и в предыдущую ночь, пришёл к нему, едва Голицын вернулся со двора и улёгся на свою лавку. Единственное, о чём он успел пожалеть, так это о том, что забыл спросить у покойника, в какое время они угодили. Как знать, может, Виталий его неправильно понял, и найденный паспорт принадлежит не призраку, а его далёкому предку. Есть же во многих семьях традиция называть одного из сыновей в честь деда. Вот и тут...

Он даже решил вернуться в хлев, но вместо этого уснул, глубоко и крепко, о чём здорово пожалел, когда проснулся. Точнее, когда его разбудили... бесцеремонным пинком.

Глава 5. И не надо никого искать

Впрочем, нет, пинок был позже, через пару секунд после грохота, донёсшегося до Виталия. Предположить, чем он вызван, Голицын не успел – увесистый тычок под рёбра, последовавший вслед за пинком, вышел весьма болезненным.

Возмутившийся Виталий попытался вскочить на ноги, вознамерившись ответить дураку Грише тем же, но ему не дали. Получилось лишь сесть, поскольку в живот упёрлось что-то острое. Вполне естественный порыв поневоле пришлось сдержать. Он недоумевающе уставился на винтовочный штык, приставленный к его животу, и перевёл взгляд на мужика, держащего винтовку.

Широкая плоская рожа, редкая светлая щетина на подбородке, широкий лягушачий рот, мутно-водянистые чуть навыкате глаза светло-голубого цвета и ужасающий запах изо рта – эдакая убойная смесь застарелого перегара со свежим чесноком и луком.

– Что ж ты, ваше благородие, мирных людишек порешил? Думал, заступиться за них некому, – оскалилась рожа в злорадной ухмылке.

– Прежде чем обвинять, надо разобраться, – проворчал он.

– А мы чего делаем? Мы и разбираемся. С одним уже, – весело кивнул плоскомордый на Осипенко, лежащего на полу с разбитой головой. – Таперича и до тебя черёд дошёл, – и он, повернувшись к другому типу, в куцей шинели не по росту, стоящему на печном приступке и пытающемуся дотянуться до девушек, начальственно прикрикнул: – Ну ты чего там? Давай живее.

– Да они спускаться не желают, товарищ Веснин, – откликнулся тот и, ойкнув, полетел на пол от меткого удара пяткой.

Голицын подался было вперёд, но плоскомордый оказался настороже и моментально усилил нажим. Если бы штык был в его руке – дело иное, но он крепился к винтовке, и сам противник находился на расстоянии полутора метров. Словом, рисковать не стоило.

Голицын бросил взгляд на печь – СВД-шки не было. Странно, почему-то ему казалось, что произошедшее ночью – простой сон, пускай весьма правдоподобный и красочный. Вот, оказывается, о чём предупреждала его «тень отца Гамлета». Эх, жаль, не удалось разобрать смысла его жестов, ну да что там теперь...

– Слышь, Устин, ты по субботам такой глупой, али придуриваешься? – ехидно осведомился у сидевшего на полу и стонущего товарища Веснин и посоветовал: – Ты своим революциённым штыком там пошуруй – враз иначе запоют.

– Дак ведь там бабы, – оскалился Устин.

– Во как! – обрадовался плоскомордый. – Так оно ещё лучше. Тогда прямо в буржуйские титьки штык суй, и вся недолга, – но едва Устин, угрожающе засопев, ринулся к приступку, как Веснин изменил решение. – Погодь-ка, – остановил он напарника. – Ты их пырнёшь – и всей радости, а позабавиться? Нет уж, пущай спускаются.

– Дык не желают, – заикнулся Устин.

– А это потому, что ты галантерейному обращению не обучен, – пояснил Веснин. – Зато у нас его благородие имеется, а у него оно куда деликатнее, – и он, вновь повернувшись к Голицыну, ласково пропел. – Ну что, ваш-бродь, зови своих баб, чтоб спущались, не то тебе сей же миг карачун придет, а так поживёшь, пока в штаб тебя не свезём. Молчишь? Жаль. Придётся тебя враз в расход пущать.

– Не надо! – раздалось сверху. – Мы сами спустимся. Вы одежду нам подайте, чтоб мы оделись.

– Так вы нагишом дрыхли, – умилился плоскомордый и рявкнул на Устина, пошедшего искать одежду. – Куды?! Назад! – и, вновь сменив тон, обратился к девушкам: – Спущайтесь, да сами свою одёжу и ищите, а то мы шибко заняты – больно у вас кавалер беспокойный.

Ответа не последовало – очевидно, девушки прикидывали, как им поступить. Веснин не торопился, выжидая, но терпение быстро иссякло, и он крикнул:

– Вам, крали, кавалера как лучше подать – вдоль порезанного али поперёк?

– Лучше целиком, – угрюмо проворчала Маша, показавшаяся первой.

Она ещё не слезла, но Голицын, припомнив ночные раздевания девушек, успел догадаться, в чем та будет одета, а едва увидев её в трусиках-стрингах и узком лифчике, чуть не застонал, догадываясь, что ей предстоит. Следом за ней с печки спрыгнула и Бирута в точно таком же одеянии.

От неожиданности Веснин даже ослабил нажим своего штыка, разглядывая стройные девичьи фигуры. От восхищения или вспыхнувшего вожделения в уголке его рта показалась слюна. Голицын попытался воспользоваться его замешательством и скользнуть вбок, но не получилось. Плоскомордый спохватился и надавил сильнее прежнего, прикрикнув:

– А ну, не балуй!

– Гы-ы! – дурашливо заржал Устин, указывая пальцем на стринги.

– Цыц! – оборвал его Веснин и снова очень ласково промурлыкал. – Вот и славно, что у нас такие послушные барышни оказались. Стало быть, жалаите, чтоб кавалер целым остался.

– И живым, – зло прошипела Бирута, торопливо метнувшись к своей одежде.

– Ну да, ну да, конечно, живым, – согласился плоскомордый. – А какой за него выкуп вам придётся внести, догадываетесь?

– Не маленькие, – лукаво улыбнулась Маша.

В отличие от Бируты, она, казалось, совсем не испытывала беспокойства от своего вида. Скорее напротив, с лёгким вызовом поглядывая на обоих, продолжала демонстрировать свои прелести. Да и одевалась неторопливо, словно никуда не спешила. Особенно эротично у неё получилось напяливание штанов. Если бы Голицын не наблюдал собственными глазами этот процесс, он бы никогда не поверил, что эротика может заключаться не только в женском раздевании, но и наоборот. Даже ему, несмотря на всю драматичность ситуации, стало как-то не того, а что говорить про бандитов. Те застыли, словно заворожённые, глядя, как извивается хрупкое тонкое тело, не влезая, а скорее по-змеиному вползая в свою одежду.

– Тока нас здеся четверо, – хриплым голосом уточнил Веснин, чуть придя в себя, лишь когда Маша оказалась в штанах и в камуфляжной куртке. – Вы, барышни, как, осилите четверых, али сызнова кавалера вашего просить, чтоб поласковее с нами были?

– И никакие они нам не кавалеры, – с легкой укоризной в голосе пропела Маша. – Это ж братья наши, а вы эдак вот с ними.

Веснин насмешливо ухмыльнулся:

– За дурачка-то не держи – так я тебе и поверил.

– Не хочешь – не надо, – равнодушно пожала плечами Маша. – Но ты сам подумай, неужто мы бы от своих ухажёров на такую верхотуру забрались? – кивнула она на полати. – Уж наверное, в обнимку уснули бы. Так что имейте в виду – если с ними чего случится, ласки ни ты, ни остальные от нас не получите...

– А куда вы денетесь? – хрипло выдавил Веснин. – Разложим вас обеих на лавках, и всего делов. Стой! – рявкнул он на Бируту, направившуюся к лежащему Осипенко.

– Вот же дурачок, – проворковала Маша. – До стольких лет дожил, а не понял, что насильно можно лишь телом овладеть, а ласкать силой не заставишь. Так что дай моей... сестре своему брату помочь, а то не будет тебе ни любви, ни ласки, ни... галантерейного обращения.

Прозвучало убедительно. Окончательно добил Веснина Машин розовый язычок, совершивший неспешное путешествие по губам, маняще облизывая их. Едва тот скрылся во рту, как Веснин согласно кивнул головой:

– Ладно, пущай подсобит. А ты, – повернулся он к Устину, – дуй на улицу к Сохатому и Сапсану и зови их сюда.

– Погоди звать-то, – с укоризной произнесла Маша. – Все равно ж по очереди лазить на нас будете, а я не люблю, когда меня во время этого дела разглядывают. Пускай они на улице подождут, а мы пока вас ублажим.

– Ну а попозже и их черёд придет, – мрачно добавила Бирута.

Веснин замялся в нерешительности.

– Не-е, я всё-таки Сапсана позову, а то как-то неправильно. Он же у нас за старшого, – нехотя протянул он и вновь кивнул Устину. – Давай, говорю, зови их.

Едва Устин убежал, как Бирута неспешно стала подниматься с колен с весьма очевидными намерениями, но Маша быстро произнесла:

– Нет.

– Чего нет? – насторожился бандит.

– Да тут моя сестрица решила первой с тобой позабавиться, вот я и сказала ей «Ннет», – с шаловливой, почти детской улыбкой на лице, пояснила Маша. – Мне такой лакомый кусочек охота самой первой отведать.

– А-а-а, – расплылся он в улыбке. – Ну, тогда ладно. Я согласный.

– А раз согласный, штык от моего братца убери, – кивнула Маша.

Далее она собиралась, как позже рассказывала Голицыну, подойти к нему поближе и... Впрочем, какой смысл говорить о том, если остальная троица вернулась слишком быстро, и Виталий, судя по разочарованному лицу Ивановой, понял, что её план, в чём бы он ни заключался, рухнул.

Живот болел. Голицын посмотрел на свою майку и поморщился. Всё-таки бандит не рассчитал усилий, и теперь на белом фоне расплывалось красное пятно размером с пятирублёвую монету. Он сделал пару глубоких вздохов, восстанавливая дыхание и оценивая обстановку.

Вошедшие с Устином вид имели такой же неважнецкий. От вонючих серых шинелей за версту несло какой-то тошнотворной дрянью. На ногах одного, с ястребиным носом, красовались коричневые ботинки, второй, как и Устин, был обут в стоптанные сапоги, давно не знавшие ни крема, ни ваксы, ни дёгтя.

Веснин, изложивший им суть дела, многозначительно подмигнул ястребиному носу, назвав его Сапсаном, и промурлыкал в конце:

– За ласку можно и того, жизнь их братцам подарить, не жалко. Верно я говорю? Они, конечно, звери – аж шестерых поубивали, но пущай наш красногвардейский революциённый трибунал решает, заслуживают они снисхождения, али как.

И в этот миг Голицына вдруг осенило. Да ведь скорее всего это они сами побывали тут на днях и положили всех. Он ещё раз подумал об СВД-шке. Если её прихватили бандиты – одно, но коль ему ночью ничего не приснилось и она по-прежнему стоит подле двери в холодном хлеву, можно и потягаться. Вот только как до неё добраться?

– Отчего ж не подарить, если ласкать хорошо будут, – согласился Сапсан. – А этого куда пока сунем? – кивнул он на Голицына.

– Пущай с покойниками побудет. Вона Устин с Сохатым и покараулят, пока мы с тобой того.

Соблазн проверить, на месте ли винтовка, был чертовски велик, но оставлять девушек в такой ситуации... Вон у Бируты даже руки трясутся от страха. Или от злости. Последнее, если призадуматься, ещё хуже. Сейчас сорвётся девка с катушек, рванёт в безумную атаку на четыре штыка, а через миг на них и обвиснет.

Что и как предпринять, Голицын понятия не имел, но вовремя вспомнил о своих ночных раздумьях, в которые так шикарно вписались «революциённый штык» и «буржуйские титьки», и приступил...

Глава 6. «Мы, анархисты-троцкисты...»

– Я тут всё молчал да слушал, но когда вы со своими товарищами решили не по-партийному поступить, – кивнул он на Устина с Сохатым, – терпение мое вышло. Что ж получается? Вы с девками забавляться решили, а своих соратников по оружию, таких же пролетариев, как вы, на мороз из избы выгоняете. Где, спрашивается, социальная справедливость, то бишь честный делёж?

Все, включая и девушек, остолбенело уставились на Голицына, а тот, вдохновившись замешательством бандитов, отчаянно погнал дальше, наскоро придумывая цитаты из Маркса и Энгельса, добавив к ним Ленина и, закончив Троцким, потянулся в изголовье лавки, но Веснин расторопно перехватил его руку, предупредив:

– Не балуй.

– Я за шапкой, – вежливо пояснил Виталий. – Сейчас кокарду на ней увидишь и сам поймешь.

Кокарду со звездой бандиты разглядывали долго, не меньше минуты, то и дело озадаченно переглядываясь.

– Ну? Понятно, наконец, что я являюсь представителем революционной власти? – гордо осведомился Голицын. – А если тебя и звезда моя не убедила, посмотри на шеврон. Ты глянь, глянь! – выставил он рукав бушлата.

– И чего тута?

– Тута, – передразнил его Виталий, – написано о моей принадлежности к Вооруженным силам России, – и на всякий случай уточнил: – Да не Российской империи, а свободной от угнетателей Российской республики!

– Ты, ваше благородие, говори, да не заговаривайся, потому как я твоё буржуйское нутро нюхом чую, – встрял Веснин, но тон его был неуверенный.

– Нюхом, – передразнил его Виталий. – Ты, как я погляжу, свой нюх больше на бабьи титьки тратишь, да и то норовишь при этом своих товарищей обидеть.

– А он того, дело говорит, – встрял Устин. – Я, может, тоже хочу первым баб опробовать. Сам же сказывал, у нас, анархистов, свобода. Вон и председатель уездного совета товарищ Гостев...

– А Гостев нам не указ! – окрысился на него Веснин. – Мы с тобой в Красной гвардии, потому подчиняемся одному нашему начальнику, каковой есть товарищ Нехорошев, понял? Да ещё его помощнику Васильеву-Карсавину, – Устин насупился, но кивнул, соглашаясь с Весниным. Видя, что одержал верх, тот смягчился и более мягким тоном продолжил: – Я ж по-честному – сперва сам, а опосля и тебе достанется.

– Ага, позавчерась ты тоже так обещалси, – проворчал недовольный Устин, – а сам взял, да и пришиб девку.

– Больно визгливая была, вот и не утерпел, – недовольно проворчал Веснин и осёкся.

Теперь Голицын окончательно убедился, что погибшие – их рук дело. Понял он и ещё одно. Судя по взгляду, брошенному на него проговорившимся бандитом, им отсюда живыми не выбраться. Никому. Разница лишь в том, что его и Осипенко они прикончат сразу, а девчат чуть позже, когда вдоволь натешатся.

– То есть Устину не досталось, так? – уточнил Виталий, продолжая лихорадочно соображать, как повести себя. – А чем товарищ Устин хуже тебя, скажи?

– Я б на твоем месте, ваш-бродь, помалкивал, пока цел, – вмешался недобро щурившийся Сапсан. – Да и вы хороши – напустился он на Сохатого и Устина. – Чего уши развесили?! Сказано вам тащить его к покойникам – значит, тащить!

Сохатый, нерешительно потоптавшись на месте, потянулся к вороту рубахи Голицына.

– Погоди, погоди! – завопил тот. – Я ж за твои интересы ратую! А ты, – обратился он к Сапсану, – не уклоняйся от дискуссии. Свобода у нас, революционных анархистов-фундаменталистов, означает, помимо освобождения от цепей частной собственности, ещё и свободу для женщин, тоже имеющих право выбора, – и вновь доверительно обратился к Сохатому: – Думаешь, почему он вас выгнать на мороз торопится? Он же опасается, что одна из моих сестёр выберет не его, а тебя, а вторая – не товарища Веснина, а товарища Устина.

Сапсан оглянулся на недовольного Сохатого, успевшего убрать руку от ворота рубахи Виталия, перевёл взгляд на насупившегося Устина и, усмехнувшись, поинтересовался:

– Так ты чего предлагаешь-то, ваш-бродь?

– Восстановить справедливость, чтобы она восторжествовала в разрезе диалектического и исторического материализма, как нас учит основатель теории анархизма князь Кропоткин, – твёрдо ответил Голицын и, видя, озадаченное переглядывание бандитов, пояснил более простыми словами: – Давайте доверим выбор женщинам. А чтобы его облегчить, можно устроить состязания.

– На кулачках, что ли? – язвительно усмехнулся Веснин. – Ага, так мы тебя и послушали. Мы, значит, будем друг другу морды кровянить, а они...

– Зачем же на кулачках, – возразил Голицын. – Есть более простые способы. Вы, как я посмотрю, бывалые солдаты, следовательно, вам проще всего устроить соревнования по стрельбе. Давайте нарисуем на простыне мишень, и кто точнее в неё попадет, тот и победил.

Веснин и Сапсан переглянулись, почти одновременно кивнув друг другу, а на лицах Устина с Сохатым проступило разочарование.

«Так-так, понятно, кто более метко стреляет, – отметил про себя Голицын. – Это хорошо. Значит, главари возражать против стрельбы не станут. Тогда можно приступать ко второй части плана».

– Одного боюсь, что никто из вас в мишень не попадет, – продолжил он. – Нет, если шагов с десяти или с пятидесяти, тут я спорить не берусь, но если её поместить на нормальное расстояние, шагов эдак на триста или на двести...

– Ну-у, это ты загнул, ваш-бродь, – возразил Веснин. – Мало кто попадёт на такой дистанции, – чуть ли не по слогам произнёс он и гордо обернулся на своих товарищей – вон какие мудрёные слова он знает!

Продолжить ему не дал Голицын:

– Что-о?! Двести шагов, по-вашему, – большая дистанция?! Да у меня любая из сестёр с такого расстояния не промахнётся!

Смеялись все, гогоча громко и весело. Голицын не спешил их останавливать, лихорадочно прокручивая в голове дальнейшие возможные варианты. Ох, знать бы, на месте ли СВД-шка – совсем иное дело. Впрочем... Вообще-то, коль никто из бандюков не поинтересовался, откуда у них такое диковинное оружие, значит... стоит, родимая, не угодила в их лапы... Пока.

– Не верите мне? – наконец спросил он, когда смех стал стихать.

– Ох и мастер ты пули лить, ваш-бродь, – вытер выступившие слёзы Сапсан.

– Хорошо, – кивнул Голицын. – Предлагаю спор. Сейчас вы дружно идёте с нею, – и его палец после недолгого колебания упёрся в Машу, – и если она с дистанции в триста шагов попадёт одной пулей из трёх...

– Двумя, – быстро поправил посерьезневший Веснин.

– Хорошо, пусть двумя, – не стал спорить Голицын. – И тогда вы всех нас отпускаете подобру-поздорову.

– А-а... – оглянулся на девушек Устин.

– Ну-у, это само собой, – великодушно развёл руками Голицын. – У меня взрослые сёстры, и если они пожелают выбрать кого-то из вас, я, как идейный анархист-троцкист...

– Погоди, погоди, – остановил его насторожившийся Сапсан. – Ты ж говорил, будто анархист-фут... фунт...

– Фундаменталист, – любезно подсказал Голицын. – Так это, товарищи, одно и то же. Разница лишь в теории. При фундаментализме классовое сознание надлежит оценивать...

– Ладно, о том ты нам опосля расскажешь, – остановил его Сапсан. – Лучше скажи, что сам в заклад поставишь?

«А вот об этом я не подумал», – мысленно подосадовал Голицын. Выгадывая время, он встал, прошёлся по избе, изображая колебания, несколько раз пробормотал вполголоса, но так, чтоб бандиты хорошо слышали: «Говорить или нет?.. Ведь не моё, а товарищей... Но она же не должна промазать...». Наконец мелькнула в голове идея. Была она так себе, шита белыми нитками, но чтобы вычислить липу, требовалась проверка, следовательно...

– А-а, была не была! – отчаянно махнул он рукой. – Есть на железнодорожной станции один наш человек – заслуженный анархист. Ныне он старый, а в своё время стоял у истоков революционного движения. Он прислал письмо нашим товарищам из центра и сказал в нём, что в такой ответственнейший момент желает поддержать наше движение всем, что у него имеется, и просил заехать и забрать у него... три тысячи рублей.

Сапсан презрительно усмехнулся. Веснин тоже скорчил недовольную гримасу.

«Маловато бухнул, – посетовал Виталий. – Ладно, увеличивать сумму поздно, а вот изменить...».

– И я отдам вам все триста золотых червонцев, если моя сестра сделает два промаха.

Бандиты переглянулись. Устин охнул, Сохатый присвистнул, Веснин крякнул, а Сапсан согласно кивнул.

– Но у меня два условия, – быстро заявил Голицын, стремясь закрепить успех. – В связи с тем, что я рискую не собственными деньгами, а чужими, требую один дополнительный патрон не в зачёт, ну-у, для пристрелки.

– Дадим? – оглянулся Веснин на Сапсана.

– Пущай, – махнул тот рукой. – А какое второе?

– Совсем лёгкое. Позвольте мне остаться наедине со своей сестрой и пояснить ей устройство винтовки.

– Она что – никогда их не видала? – усмехнулся Веснин.

– Видала, – ответил Голицын, – но ранее ей доводилось стрелять из винтовок индивидуальной работы, изготовленных великими оружейниками: Калашников, Дегтярёв, Токарев, Симонов. А из таких, как ваши, – увы...

– А патронов вам оставить не надо? – насмешливо хмыкнул Сапсан.

– Зачем патроны? – удивился Голицын. – Вот придёте на огневой рубеж, там её и зарядите. Мне ж и надо-то всего пять минут – показать ей устройство и как перезаряжать, а уж целиться и стрелять для неё дело привычное.

– А ежели вы тута запрётесь? – недоверчиво спросил Веснин.

– Толку с того? – невозмутимо пожал плечами Голицын. – Долго вам, что ли, избу поджечь?

– И впрямь, – протянул Веснин.

– Ладно, показывай, – согласился Сапсан. – Но я буду стоять рядом.

– Сестра оробеет, глядя на вас, и станет невнимательно слушать, – нашёлся Голицын. – Я полагаю, в такой малости можно и уступить. Или вы, – насмешливо улыбнулся он, – боитесь безоружного и двух баб?

– Ну и мужики пошли, – хихикнула Маша, подыгрывая Виталию.

Дешёвая подначка сыграла свою роль. Сапсан недовольно нахмурился, прикидывая, но едва Веснин напомнил ему о трёхстах золотых червонцах, согласился. Они вышли, но остались стоять в сенях. Получалось, что путь к СВД-шке закрыт.

– Я и правда из неё никогда не стреляла, – прошептала Маша.

– А ты не по мишени – ты по ним будешь стрелять, – торопливо прошептал Голицын, оглядываясь на дверь, и громко продолжил: – Это «мосинка», у неё бой хороший. Думаю, из трёх выстрелов, учитывая небольшое расстояние, ты не два, ты все три раза в мишень попадёшь, – и он выразительно ткнул пальцем в окно.

– А они будут ею любоваться, когда она затвор передёргивать станет, – вмешалась Бирута.

Голицын помялся, вновь оглянувшись на дверь, и, притянув обеих девушек к себе, прошептал:

– Первым стрелять буду я, – и пояснил: – СВД-шку нашу они не нашли. Я, как чуял, вчера ночью её перенёс в холодную. Главное, потяни время и поставь их так, чтобы я мог прицелиться, приоткрыв дверь.

– А если тебя запрут? – спросила Маша.

– Тогда так, чтобы в случае чего я мог бы прицелиться через окно. Короче, мой выстрел – сигнал тебе. Пока я не начну, заговаривай им зубы – у тебя это хорошо получается. А ты, – обратился Голицын к Бируте, – тоже с ними поласковее, а лучше всего возьми их под руки и держи.

– Как держать? – недоумённо уставилась та на Виталия.

– Нежно! – рявкнул тот. – Но главное, покрепче. Ну а как только я выстрелю, падай на снег – и их с собой. Как раз дашь Маше время перезарядить. Я тоже мешкать не стану.

– Ладно, – проворчала Бирута. – Попробую... полюбезничать.

– Эй, там! – послышался из-за двери голос Веснина. – Вы скоро?

– Идут, – отозвался Голицын.

Проводив их, он вернулся в хлев и первым делом метнулся к СВД-шке, прислонённой к стене. Очевидно, бандиты, проверяя помещения, не удосужились сюда зайти, а если и заглянули, то ради проформы, то есть ничего искать не стали. Просто распахнули дверь, открывавшуюся вовнутрь, и, увидев покойников, сразу захлопнули её.

– А вот теперь-то мы и похохочем, как говаривал Карлсон, – процедил сквозь зубы Голицын, ласково проведя рукой по прикладу. – Но вначале... – и подошёл к лежащему мужику. – Спасибо, Григорий Савельич, – тихо поблагодарил он. – Сейчас мы за вас отомстим.

В это время в хлев заглянул Устин.

– А я думаю, куда ты делся, – облегчённо заулыбался он при виде Голицына. – Вот и хорошо. Тута и посиди, пока ребята с твоими сёстрами не вернутся, а я пока твоего братца в избе покараулю.

С этими словами он вышел.

– Эй, погоди! – крикнул Виталий, ринувшись к закрывшейся двери, но было поздно – Устин чем-то подпёр ее снаружи...

Голицын что есть силы забарабанил по ней кулаками, но бандит не отреагировал, а через несколько секунд Виталий услышал, как тот захлопнул за собой дверь в избу. Единственное оконце помочь ничем не могло. Пролезть в него не получилось бы – узкое, а стрелять... Увы, оно выходило во двор.

Торопливо приставив лестницу, он вскарабкался наверх и попытался выбить одну из досок крыши, но ничего не вышло – хорошо подогнанные, они прочно сидели в бревенчатых пазах. Попытаться сломать их? Виталий сунул пальцы в щель между досками, пытаясь на ощупь определить их толщину, и тоскливо вздохнул – как минимум четыре, а то и все пять сантиметров, бесполезно.

– И что делать? – растерянно спросил Виталий у покойника, но тот лежал неподвижно и помалкивал, хотя...

Голицын нахмурился – показалось, или?.. Да нет, вчера палец руки покойного указывал на другое место. Ну да, вон же угол, где хранился свёрток с деньгами. А теперь палец устремлён в ином направлении.

Конечно, всё можно объяснить тем, что пока Виталий суетился, он случайно задел тело, и рука сместилась, но в памяти был свеж ночной визит «отца Гамлета», и Голицын уставился наверх, куда указывал палец бывшего хозяина дома.

– Доски как доски, – уныло сообщил он покойнику. – Какая разница-то?

Тот молчал.

– Вообще-то мог бы и потолковее пояснить, – попенял Голицын лежащему. – Дело-то, как я понимаю, у нас с тобой общее, а ты самоустранился. Нехорошо. Ладно, погляжу, но сомневаюсь, что толк выйдет, – сообщил он покойному, приставляя лестницу, и полез наверх...

Глава 7. Бирута. Это сладкое слово «месть»

Ненавижу мужиков! А таких, как эти, вломившиеся к нам, – слюнявых, в вонючих шинелях – вдвойне.

Нет-нет, у меня с сексуальной ориентацией порядок, на девок никогда не заглядывалась, да и не было у меня подруг – так жизнь сложилась. В школе, когда я ещё жила в Вильнюсе, дружить было не с кем – все нос воротили. Ну как же, дочь оккупанта, долой из свободной великой Литвы. Тоже мне, великую нашли. Республика банановая. Нет, даже хуже. В ней бананы не растут. Зато понтов, как у амёбы, считающей себя слоном.

Поначалу мне было полегче – нас, русских, в классе оставалось человек семь, но все быстро разъехались, и я осталась вдвоём с мальчишкой одним. Честно говоря, он мне и раньше нравился, а тут, когда кроме него, своих не осталось...

И надо ж такому случиться – предал он меня. Да ещё посмеялся вместе со всеми. И не один раз. Он вообще самым главным зачинщиком нападок на меня стал. И самым рьяным. Нет, не буду про него – до сих пор сердце кровью обливается, как вспомню.

Но пусть даже я одна осталась, а всё равно сдаваться не в моем характере. На меня наезжали, но и я огрызалась, как могла. Между прочим, историю Литвы, особенно Великого княжества Литовского, знала получше иного учителя истории. Специально дополнительную литературу штудировала, чтобы при случае достойно отбиваться от их дешёвых наездов.

Они мне про то, как Керенский из Ззимнего дворца в женском платье удрал, а я им про их кумира – князя Витовта, поступившего точно так же. Да с разными подробностями. Мол, Керенский хоть платье сестры надел (про сестру милосердия не уточняла), а ваш Витовт, с которым вы носитесь, как дурень с писаной торбой, вообще наряд служанки на себя напялил.

Они мне про сталинскую жестокость, а я им про Витовта с Ягайлой. Мол, Сталин хоть и негодяй, но кровную родню не трогал, и за своих детей любому глотку бы перегрыз. Витовт же ваш ради власти двух маленьких сыновей не пощадил, оставив их заложниками у крестоносцев. А ведь прекрасно знал, что их убьют, если он изменит. А Ягайла родного дядю обманом в темницу заключил и убил. Хотя он вообще, если разобраться, никакой не литвин, а русский. Да, да. Про маму Гедимина не знаю, но его жёны – русские княжны. Между прочим, доподлинный факт. Да и у его сына Ольгерда – то же самое. Получается, как минимум на три четверти наш парень. Они мне: «Потому и сволочью такой вырос!». А я им: «В семье не без урода. Это последняя четвертушка подгуляла».

Они мне про дом европейской цивилизации, в котором, в отличие от русских, давно живут, а я про сапоги, которые их народец веками по-холуйски вылизывал. Принадлежность сапог менялась – то немецкие, то польские, то шведские, то русские, зато лижущие языки оставались неизменными – исключительно литовскими. Да и сегодня им гордиться нечем. Если разобраться, в доме этом европейском их место не дальше дворницкой или кухни, причём где-то возле помойного ведра.

Они мне про русских крепостных крестьян, паспортов не имевших, а я в ответ, что у них сейчас и вовсе рабовладельческий строй – собственных граждан, как скотов, на категории поделили. Почти мясной рынок: вот свинина первого сорта, там – второго, а тут – третьего. И вопрос в упор: «Вот ты, Инга, каким сортом себя считаешь – первым или вторым?». Так эта дура белёсая возьми и ляпни: «Не чета тебе. Конечно, первым». А я спокойненько ей в ответ: «Это верно. Не чета. Потому что я не свинья, как ты, а человек». Ох и весело получилось. Полкласса смеялось, удержаться не смогли. Та в драку, но куда ей, чухне белобрысой. Правда, потом все дружненько навалились, и я снова домой как новогодняя елка притопала. В смысле, с фонарями.

Впрочем, я и против парней не пасовала. Жаль, они один на один против меня не рисковали выйти. Всегда стаей налетали, человек по пять-шесть. А впереди этот, предатель который... Одно слово, шакалы. Но я и тут не сдавалась. Чтоб отпор получше дать, записалась в секцию дзюдо. Благо, тренер в ней был наш, русский, и ко мне относился гораздо лучше, чем к прочим. Хотя я, честно говоря, особыми успехами не блистала. Несмотря на всё старание. Не моё оно было.

Так и жила. Прямо по Блоку: и вечный бой, покой мне только снился. А в перерывах между боями о России мечтала, но родители медлили. Потом собрались, ура! Тренер же мне перед отъездом, увидев, как я в тире стреляю, посоветовал на биатлон перейти. Мол, задатки имеются – и крепкая, и выносливая, и рука твёрдая. Знал бы он, кого я мысленно в тире вместо мишеней представляла, может, и не настаивал бы.

Дальше вроде всё наладилось. Правда, с дружбой в школе всё равно не ахти получалось. Но тут сама виновата. Привыкла как волчонок, которого все травят, потому и не подпускала к себе никого. Вообще. Даже девчонок. Зато с биатлоном получилось как нельзя лучше. Поздновато я в него пришла, но упорство и способности (прав был тренер) своё сделали. Успехи-то и впрямь появились. И немалые. Вначале на городских соревнованиях отличилась, затем на областных. А на следующий год и на общероссийских в грязь лицом не ударила. Уже встал вопрос о поездке на чемпионат мира. Да тут, как назло, коза эта драная подвернулась.

Маша, блин! Да она такая же Маша, как я – Бирута. Холодный взгляд, отточенные движения, каждый шаг отлажен до автоматизма. Но я всё равно лучше неё бегала, да и стреляла вровень. Если б не её хахаль, в числе судей присутствовавший, который меня на забеге внаглую срезал, я бы первой стала. Да и так, несмотря на его старания и штрафные круги, проиграла совсем немного – две десятых секунды. Но в спорте разницы нет – проигрыш есть проигрыш. Словом, выпало ехать ей, а не мне...

Ох и озлилась я! Мало того, что свиньи в Литве мне всё детство испакостили, так ещё и тут, в моей родной России, гадят. Да, неправа была. Кто знает, если б я не ворвалась на заседание спорткомитета, не наговорила им чёрт знает что, может, и включили бы в сборную. Пусть запасной, неважно. Но жизнь не перепишешь, и меня дисквалифицировали на полгода.

Впрочем, и они по-своему правы были – такого хамства прощать нельзя. Но это я сейчас понимаю, а тогда ох как злилась. На весь белый свет. Неделю рвала и метала, а потом своё любимое стихотворение вспомнила. Оно мне ещё в Вильнюсе здорово помогало. Особенно строки: «Ничто нас в жизни не может вышибить из седла». У меня ведь и фамилия совпадала, я тоже Петрова. Ну, словно про меня поэт написал. Тогда-то и угомонилась, решив, несмотря ни на что, доказать всем, чего я стою.

Дисквалификация-то соревнований касается, а про тренировки ни слова. Вот я на них и налегла. Нагрузки сама себе задавала сумасшедшие – приходила домой полумёртвая и валилась спать, а наутро вновь на трассу. Мы с мамой одни к тому времени жили – умер наш «оккупант», мотор заглох, угомонить меня некому было, и я вкалывала по полной программе. Всё хотела на первых же состязаниях не просто первой прийти, но уделать всех, как бог черепаху, чтоб аж панцирем покрылись. От зависти.

Но пахать с умом надо, а за мной, безбашенной, вообще особый пригляд нужен. Ну и дорезвилась – сломала ногу. Ох, как мне обидно было. Пахала, пахала, а в результате всё к чёрту. Теперь возможность утереть нос этой драной кошке появится лишь через год. Да и то вилами на воде писано. Я ведь и в больницу из-за этого согласилась лечь, потому что первое время у меня к утру вся подушка мокрая от слёз была. Не хотелось, чтоб мать слышала, как я переживаю. В нашей-то однушке где нареветься вдоволь, а в палате вся ночь моя.

Медсёстры думали – от боли плачу, морфий из жалости кололи, тогда-то я на него и подсела. Нога зажила, срослось как на собаке, а тяга осталась.

Пыталась себя пересилить. Держалась, что есть мочи, хотя ломало так, что ой-ёй-ёй. Маме толковала про остаточные боли. Она верила, как-то даже морфий мне принесла. Раздобыла где-то пару ампул за сумасшедшие деньги.

Из жалости.

Ненавижу я эту жалость!

Как назло, наши сбережения кончились. На панель идти? Нет уж, что угодно, но не это. Ко мне мужики пристают, чтоб познакомиться, у меня перед глазами два козла. Один, который предатель, и второй, что тогда на соревнованиях меня срезал. Козлы мокрогубые! Какая там любовь?!

Но ничего, нашлись добрые люди, порушили мою девственность. А чтоб надёжнее, втроем орудовали. Посейчас перед глазами их слюнявые губы и перекошенные от похоти рты. До сих пор гадаю, чем моя рожа и тело горячих кавказских джигитов возбудили? Сама-то я о них не больно высокого мнения, а эти, поди ж ты, полезли. Нет, без боя я и тут не сдалась – сопротивлялась, сколько сил было. Их трое, я одна, а всё равно они ничего поделать не могли, пока сзади по башке чем-то тяжёлым не шарахнули.

Вдобавок подловили они меня не где-нибудь, а недалеко от дома, на собачьей площадке. Случись оно в ином месте, я и сама бы оклемалась, добрела бы к утру кое-как до квартиры, но не судьба. Сосед пошел выгуливать собаку и обнаружил меня, без сознания, с пробитой головой и задранной юбкой. Нет, чтоб в чувство привести и помочь до дома тихонько дойти, а он испугался, что я мёртвая. Ну и не нашёл ничего лучше, как милицию со «скорой» вызвать, да еще матери сообщить.

Мама после этого недолго прожила – всего неделю. Обширный инфаркт – и...

Но я и с этим управилась – тренер помог. Он когда заехал меня навестить – я ж четыре месяца у него не появлялась, – вмиг догадался, что я на игле сижу. Уговаривать и сопли разводить не стал. Сказал, я и без него всё знаю. Зато стихотворение мне процитировал. Да-да, то самое. Мол, держись, Петрова, я ж знаю, ничто тебя в жизни не сможет вышибить из седла. Кроме... самой себя. А заодно и про насильников напомнил. Дескать, как так – мать в могиле, а они на воле гуляют. Непорядок. А ведь если ты из жизни уйдёшь, их и опознать некому будет, если найдут.

Это он меня подхлестнуть хотел, чтоб цель в жизни появилась. Подхлестнул, ничего не скажешь. Одно хорошо – чтоб рассчитаться, да ещё со всеми тремя, требовалось вначале с иглы слезть.

И я слезла.

Чего мне это стоило, описывать не стану. Кто кололся, и без того знает, насколько тяжко бросать. Не зря словцо ёмкое подобрали – «ломка». Точнее не скажешь. Всю корёжит, выкручивает, словно в невидимой мясорубке проворачивают. И каждую косточку отдельно. Тем же, кто не пробовал, объяснять бесполезно – надо самому прочувствовать, на собственной шкуре.

А едва отпускать стало, как я, перебирая мамины вещи, две ампулы нашла. Это она для меня приготовила. Наверное, на всякий случай, а то вдруг опять «боли возобновятся». Ага, из жалости.

Получилось нечто вроде последнего испытания. До сих пор не знаю, как удержалась. Честно признаюсь, дрогнула на миг. Надломила одну и до-олго на неё глядела. Если б в квартире шприц нашёлся – ой, не знаю, не знаю... Но его, по счастью, не было. Кинулась одеваться, чтоб в аптеку быстренько слетать, а денег ни копейки. Я к соседям – помогите. Дайте немного на хлеб, отдам потом.

Посмотрели на меня, растрёпу страшную, и заняли сто рублей. Тоже из жалости. Я, довольная, бегом домой – вспомнила, что ампулу ваткой не заткнула. А когда в руки её взяла, слова тренера вспомнила и замерла. И снова до-олго на неё глядела, ох и долго. Разум одно твердит, а тело, сволочь такая, – другое.

И всё-таки разбила я их. Обе. Жалко было – слов нет, руки тряслись, но грохнула, и сама своему отражению в зеркале сказала: «Вот теперь ты, милая, здорова, потому что я сама в тебя верю».

А тех троих я нашла. И время подгадала, чтоб они вместе зависли на квартире у одного из них. Как что происходило – не помню. Не только подробностей – вообще ничего. Пелена перед глазами огненная стояла. А когда в себя пришла, все трое уже покойники. Ха, кавказские джигиты. Двое обмочились перед смертью. Тоже мне, мужчины. Хотя нет, не мужчины. Я, оказывается, и об этом позаботилась. Переместила кое-какие органы в их пасти слюнявые.

Нашли бы меня, вычислили. Уже и след взяли – в милиции не дураки служат. Тренер спас. Он как в газетах об этом прочитал, в тот же день ко мне. Спрашивать не стал – одежду в кровище увидел и сам всё понял. Но не сдал. Наоборот, схватил в охапку – и на дачу. Два дня валерьянкой отпаивал. А позже и алиби обеспечил. Мол, я у него на даче ещё в тот день зависла. К тому же сами видите – не в том она состоянии. С ней и комар управится, муха с ног свалит. Поглядели на меня, покивали, и на том всё закончилось.

Вот только злость – она как соль. Если в меру, то на пользу, а ею одной не насытишься. Недаром на солончаках ничего не растёт. Но это я гораздо позже поняла. После расчёта с этими джигитами. Ощущение, будто выжгло у меня всё внутри. Пусто там стало – сплошное пепелище. Ничего нет. Совсем. Ничего и никого. Как дальше жить – неведомо. Да и на что – тоже. А главное – зачем?!

И вновь тренер помог – были у него кое-какие знакомые. Для меня эта работёнка спасением оказалась. Надо ж так лихо устроиться, чтобы и мужиков на тот свет отправлять, притом из тех же краев, что и трое моих обидчиков, да ещё и деньги за это получать. И, заметьте, немалые.

А псевдоним я специально такой выбрала. Во-первых, судьба у нас схожая. Бирута – она некогда вайделоткой была. Так жриц священного огня в Прибалтике называли. Им девственность положено хранить. И муж будущий, литовский князь Кейстут, её насильно взял. Ну а во-вторых, если вдруг в плен попаду, тогда сразу «расколюсь», что литовка. Пусть чернобородые едут мстить в Вильнюс. А я с того света порадуюсь. И с фамилией недолго думала – Ульманис. Это я в честь той козы, чей хахаль мне не то, что спортивную карьеру поломал – всю жизнь под откос пустил.

Правда, снова «свезло» мне – она сама в нашей команде снайперов засветилась. Видать, не принёс ей счастья мой проигрыш. Поначалу попыталась со мной объясниться, но я и слушать не стала – ещё чего. Однако нет худа без добра – состязание себе придумала, чтоб ей нос утереть. А чем ещё заняться, пока на тренировки ходишь? С мужиками спать? Нет уж, увольте. У меня к ним любовь исключительно в командировке, да и та особенная. Эдакая роковая, до смерти.

И надо ж такому случится, что теперь я именно в компании с нею в эту загадочную историю вляпалась. Воистину, когда везёт, то всю жизнь везёт. Ну и наоборот тоже. Да ещё винтовка пропала, за мной числившаяся. Потому и разревелась в кои веки – у меня ж кроме моей работы ничегошеньки в жизни не осталось. Выгонят за утерю, и куда деваться?

А когда один из этих слюнявых к нам на полати полез, да ко мне рукой потянулся, моментально всё в памяти всколыхнулось. Понятно, не удержалась, въехала ему в пятак. Мама свою ягодку не для таких козлов растила! Да и когда слезала с полатей, уверена была – пристрелить смогут, а что другое – только с мёртвой получат. Это если любители-некрофилы сыщутся.

Хорошо, вовремя на инструктора нашего, на Угрюмого посмотрела. Если начну дёргаться, они ж его первым делом проткнут. А мне его почему-то жалко стало. Конечно, он тоже мужик, но губы не слюнявые, сухие. Опять-таки, хоть и холостой, а ко мне никогда не приставал. Даже намёка ни разу не сделал. Словом, с понятием. Такие редко встречаются. У меня в жизни их всего трое было – два тренера да папа. Этот четвёртый. Ну и пятого, Осипенко, тоже слегка пожалела. Как отца. Целых три дочки на шее. И любит он их, ох как любит.

Потому я и задний ход дала, и псевдо-Маше подыгрывать начала. Первый раз за всё время почувствовала, что мы с ней в одной команде. Да что там – вообще в одной лодке. Если перевернёмся, то вдвоём, а удержимся на плаву – тоже вдвоём.

Да и там, во дворе, когда вышли, я всё сделала, чтобы ей и Угрюмому работу облегчить. Это слюнявые думали, будто я с ними заигрываю и потому постоянно на них оглядываюсь. А я на самом деле не на них – на дверь посматривала. Когда она откроется, у Угрюмого и дистанция убойная должна быть, и чтоб всё перед ним как на ладошке.

А дальше наперекосяк пошло. Мы ж с нею понятия не имели, что Виталия запрут. Всё ждали, когда он выстрелит. Маша байки травила, якобы к мишени прилаживаясь да присматриваясь, а из избы ни ответа, ни привета. Признаться, ещё немного – и кончилось бы моё терпение. Я и без того на взводе, а когда попыталась их угомонить, чтоб стояли на месте и не шевелились, а то, мол, тени от них по снегу ходуном ходят, сестре сосредоточиться мешают, мне Веснин и выдал:

– Ну-ну, – говорит, – пущай сосредотачивается, а опосля я на тебе... сосредоточусь.

Тут-то я чуть всё не испортила – очень он меня своим обещанием взбесил. Повернулась к нему, да таким взглядом ожгла, что он аж отшатнулся. Не иначе почуял неладное. Из последних сил себя сдержала и даже промурлыкала, подстраиваясь под него:

– Это всё попозже, мой сладкий, а пока будь послушным мальчиком – постой спокойно пару минут.

И, вспомнив, как Маша в избе делала, язычком по губам своим эдак намекающе провела.

Правда, хриплым мое мурлыканье вышло, больно злость в груди клокотала. Но мужикам, особенно слюнявым, эдакая хрипотца по нраву. Этому, во всяком случае, точно по душе пришлось. Аж затрясся весь. Остальные, конечно, захохотали. Сохатый вообще за живот ухватился. Не беда – пусть перед смертью поржут.

А Угрюмый всё молчит, застрял где-то. Ух, как я разозлилась тогда на него! Чего, спрашивается, медлит?! Бандиты Машу поторапливают – мол, давай, пуляй, а у неё и развернуться никакой возможности. Сапсан, гад такой, подстраховался и прямо рядом с ней встал. А в руке наган. Попробуй дёрнись.

Бабахнула она хорошо. Пристрелочным – и то в край мишени угодила.

– На полшестого, – я ей подсказала, – чутка левее и вверх возьми.

Маша молодец, чётко сориентировалась, и первую зачётную в самую середину мишени влепила. Тряпка белая меж деревьев, дырка чёрная. Короче, сразу видно – есть попадание. А начальничек наш молчать продолжает. Деваться некуда – как она ни оттягивала время, а пришлось ей ещё раз стрелять.

– Смазала, – порадовался Сохатый, но едва он это сказал, как позади нас треск раздался.

Все дружно повернулись на звук и переглянулись. Мол, что бы это значило?

– Если ваш парень нашего Гришу или Виталия положил, я его своими руками прикончу, – прошипела я, послав к чёрту притворство – всё равно терять нечего.

– А ведь и впрямь ровно из винтовки стрельнули, – согласился Сапсан, а Веснин добавил:

– А ты, краля, не кобенься, а лучше думай, кого первого из нас греть станешь. Вишь, как мы продрогли, пока твоя сестрица стреляет.

Не знаю, что бы я ему ответила, но тут дверь избы отворилась. Увы, но вышел из неё не Угрюмый, а Устин. Вышел, чуть отбежал от дома – и на крышу смотрит. Мол, послышалось, будто где-то сверху бабахнуло. Чудно стало, вот и гляжу. Сапсан нахмурился и тоже на крышу уставился. А потом к Маше. Мол, если мы нечто с тайным умыслом затеяли, то...

А договорить не успел – разродился наш командир. Наконец-то! Да как точно! Правда, после выстрела Сапсан упал не сразу. Успел на чёрную дырку в своей шинели поглядеть. Однако рухнул. И немудрено – точнёхонько в сердце пуля попала. Ну и Маша молодцом! Влёт сообразила – и в упор по Сохатому. Тогда и я, недотёпа, очнулась, на Веснине этом слюнявом повисла и на землю его, гада. Он винтовку с плеча пытается скинуть, но куда там – я ж её мёртвой хваткой в руках зажала.

Может, и одолел бы он меня, руки у него сильные. Но слюнявые всегда трусы. Стоило ему услышать, как Маша затвор передёргивает, вмиг рванул к своим коням. Забыл, дурак, что кончились у Машки патроны. А Устин, едва глянул, что творится, тоже к конской привязи метнулся. Ему ближе, так что он первым до них добежал. Но толку? Там его наш Виталий и взял влёт, когда он притормозил, чтоб конский повод со столба скинуть.

Мне не повезло. Нет, винтовку, Весниным брошенную, я подхватить успела. Угрюмый, правда, кричал с крыши, чтоб я не стреляла, но тут уж дудки! Ещё чего! Все по-честному должно быть. Коль этот гад обещал на мне сосредоточиться, получается, у меня тоже такое право имеется. Опять же, и мишень подходящая. Это не какой-нибудь «бегущий кабан» – времени навалом, целься сколько хочешь. Да и дистанция смешная. И я плавненько, затаив дыхание, между двумя тактами сердца, чтоб ничто не помешало...

На тренировке десять из десяти бы в цель влепила, а тут... Ну кто ж ожидал, что у этой винтовки тьма-тьмущая недостатков?! Во-первых, штык, скотина, наглухо примкнут, и притом как-то по-глупому, сбоку. Ну и как мне целиться, когда он ствол перевешивает?! Во-вторых, непривычно длинный ход у спускового крючка. В-третьих, у него слишком сильное натяжение. Но главное, руки от злости тряслись. Прямо ходуном ходили. Мне б с упора, да где его взять...

Короче, промазала. Чуть больше патронов – и я бы пристрелялась. Да, рамка прицела изрядно деформирована, хомутик на ней болтается, мушка сбита, но всё равно бы приспособилась. Увы, патронов с гулькин нос. Всего три в обойме оказалось. Этот гад не удосужился её зарядить полностью, и попала я лишь в третий раз, да и то... Так, ногу ему слегка оцарапала, и всё. А в четвёртый, когда упреждение нужное взяла, чёртова «мосинка» лишь щёлкнула вхолостую.

Позже, когда Угрюмый его догнал, он мне с ним расправиться тоже не позволил. Пленный и всё такое. Обидно. Я уже у Маши и наган почти отняла, который она у Сапсана перехватила, но и тут Голицын напакостил. Как он успел его из моих рук выхватить – ума не приложу. Хотя и не мешал, когда я проклятьями слюнявого осыпала, да обещала его шкуру на ломти настругать. Но и то – не встревал исключительно в своих целях. Дождался, пока я проорусь, и эдак ласково его спрашивает:

– Ты понял, что она с тобой сделает, если молчать будешь?

Тот, бледный как полотно, в ответ лишь головой закивал. А Виталий, усмехнувшись, куда-то повёл его, сказав нам, что на допрос. Я еще попыталась выклянчить пару минут для общения, но Угрюмый мне и этого не дал. Правда, пообещал, что если тот станет молчать, отдаст. И не на пару минут, а на два часа. Но, скорее всего, опять чтоб напугать гада. А когда я настаивать стала, покосился сурово и сказал:

– Я тебя убивать учил – это верно, а вот казнить... – и потащил его за собой в лес.

Подумаешь, какой чистоплюй выискался! Хромой чёрт! Можно подумать, убивать и казнить – не одно и тоже.

Да и Машка хороша. Нет, чтоб меня поддержать, а она на сторону Угрюмого встала. Ещё и удерживала, когда я следом за ними бросилась. Ой, как обидно! Сказала я ей кое-что ласковое. И не пару слов – много больше.

Сказала и пожалела. Спохватилась, язык прикусив, да поздно. Пока мы Гришу перевязывали, да в избе порядок наводили, ругала себя нещадно. Понятно, такого она мне никогда не простит. Получается, мы с ней хоть и по-прежнему в одной лодке, да по разным бортам разбежались. Теперь нам точно на середине не сойтись. Сижу у крылечка на скамеечке, ругаю себя на чём свет стоит, а тут и она нарисовалась. Думала, отношения выяснять пришла, а она как ни в чем не бывало:

– Ну, угомонилась? Поняла, что Виталий прав?

Молчу, но кивнуть себя заставила. Так, еле-еле. Хорошо, она заметила.

– Вот и правильно... Людмила.

Надо же, и имя моё настоящее не забыла. Аж чудно. А ведь сколько лет миновало.

Дальше сидим. Она снежок лепит. Руки синие от холода, а она всё лепит. И вдруг с улыбкой заявляет:

– А ведь я его в тот же день от себя прогнала, когда он с цветами пришёл, чтоб с победой поздравить, – и усмехается эдак грустно. – А этот балбес так и не понял, что он, помимо тебя, ещё и меня унизил. Что за радость от такой победы, если знаешь, что она краденая?

Ну ничего себе! Эх, кабы мне раньше знать!.. Хотя откуда – я ж её и слушать не хотела, а она не навязывалась. Получается, я и тут дура дурой. Так и убила б себя. Надо ж, какой злюкой уродилась!

– И не жалко было? – откликнулась я.

– Да он мне и раньше не особо нравился. Поговорить не о чем, и губы всегда мокрые. Дурак слюнявый.

Тогда-то я и разревелась. Это меня её «слюнявый дурак» добил. Всего от неё ожидала, но таких слов... Никогда и ни у кого в жизни прощения не просила, даже если неправа была, а перед нею покаялась. Сижу, реву, а она меня обняла и по голове гладит. Мол, ничего, пройдёт. Даже песенку колыбельную какую-то напела. А у меня от неё слезы ещё пуще – это ж мамина. Совпадение? Кто бы спорил. Не так уж много хороших колыбельных песен. Запросто одна и та же двум людям понравиться могла.

Только я не о том думала – о другом. Чудно мир устроен. Получается, не было счастья, да несчастье помогло. Свезло мне с компанией. Никогда не везло, а тут выпала удача. Три напарника и все три – какие надо. Точнее, нет – двое нормальных, хоть и мужики, а одна вообще молодчина.

Да ещё успела парадоксам жизни подивиться. Сказал бы кто неделю назад, что мою подругу будут звать... Лайма Ульманис, в глаза бы плюнула. Ну и хохотала бы над ним. До-олго. А оно видишь как получилось...

Одно плохо – недолго длилась моя радость. Всего-то пару часов. А потом пришёл Виталий и выдал нам такое, что хоть стой, хоть падай...

Глава 8. Чего боялся, то и получил

Пленного Голицын вести далеко не стал. Обогнули выступающий угол леса, прошли чуть по нему до ближайшей полянки, и будя. А то назад тащить тяжело – бугай ещё тот. А тащить придётся – нечего волков приваживать. Пока шли, попросил напомнить, какое сегодня число. И даже не вздрогнул, услышав про шестое декабря, хотя точно помнил – на стрельбище двадцатое января было.

– Надо же, – протянул он с напускной ленцой. – А я, признаться, в числах совсем запутался. Совсем с этими госпиталями со счёту сбился. А ты ничего не путаешь? – И пытливо уставился на Веснина, сидящего перед ним со связанными за спиной руками.

Тот заискивающе улыбнулся.

– Да нет, как можно. Точно, точно. Шестое, Николы Холодного праздник. Вот и хотели прочих красногвардейцев курями побаловать. Хозяевам-то они ни к чему теперь, а моим товарищам в радость. Ты бы отпустил меня, ваш-бродь, а? В праздник заповедь господню нарушить – двойной грех получится.

– Значит, шестое декабря одна тыща девятьсот... – и доброжелательно улыбнулся, как бы поощряя Веснина подключиться, что тот с охотой и сделал, угодливо продолжив:

– Семнадцатого году, ваш-бродь.

Виталий был готов к тому, что услышит от Веснина, и шока не испытал. Но всё равно вздрогнул. Всё-таки до последней минуты теплилась у него в душе сумасшедшая надежда, что всему увиденному отыщется иное объяснение. Теперь её не стало. Бывают, оказывается, чудеса на свете, случаются, чёрт их дери, и одно из них произошло, стряслось, обрушилось огромной снежной лавиной на него самого и его спутников.

– Семнадцатого году – повторил он задумчиво, пытаясь свыкнуться с дико звучащей датой.

– Ага, ага, – столь энергично закивал головой солдат, что шапка вначале съехала ему на лоб, а затем и вовсе свалилась на снег.

Виталий посмотрел на неё, после недолгого колебания брезгливо поднял и нахлобучил Веснину на лысеющую голову.

– Вот спасибочки, ваш-бродь, – заискивающе улыбаясь, поблагодарил тот.

– В который раз тебе говорю, не благородие я, – поморщившись, пояснил Голицын. – Ну ладно, там, в избе, когда я у тебя на мушке был, можно не поверить – и одежда чудная, да и вообще, но сейчас-то мне зачем тебе врать, сам подумай. Опять же и шапка на мне со звездой.

– Ну да, ну да, – вновь закивал тот. – Вот я и говорю, отпустил бы ты меня, товарищ, – мгновенно перестроил он свое обращение. – У меня ведь на Тамбовщине мать-старуха, да семья – шестеро мал-мала-меньше. Ежели убьёшь, кому кормить-то? Не заради себя прошу – заради детишек малых. Ить все с голоду передохнут.

– Маленькие дети – аргумент серьёзный, особенно когда их шестеро, – согласился Виталий, прикидывая, как поступить с пленным.

Убивать не хотелось до жути. Да, сволочь. Причём явная и отпетая. И смерть свою заслужил стопроцентно. Но марать руки об эту падаль... Он даже пожалел, что не отдал его Бируте. Вот та бы не колебалась, ломтями бы его настругала. Но нельзя. У девки и так судьба непростая. Какая именно – пёс её знает, но что с заковырками – к гадалке не ходи. Ни к чему ей лишний раз... Значит, придётся самому.

«Или властям сдать?» – мелькнул в голове спасительный вариант.

– Куда уж сурьёзнее. Стосковался я по ним, просто ужасть, – всхлипнул Веснин. – Я ж их, почитай, три года не видал – как забрили в феврале пятнадцатого, так с тех пор и воюю. И ни конца, ни краю. Уж и одёжа вся завшивела, в баньке забыл когда парился. Да и в гвардию енту, мать её ети, я не по своей воле угодил, не думай. Изголодался, на вокзале сидючи, а в поезд не залезть. Тут-то меня и мобилизовали. Можно сказать, подневольный. И сюда тоже не самовольно прикатил, велели.

– Велели убивать? – невинно уточнил Голицын.

– Не-е, – замотал головой Веснин. – Зачем убивать-то? На леквизицию. Говорю ж, хотели для товарищев своих из красногвардейского отряда расстараться, чтоб, значится, Николу Угодника честь по чести отметить, а тут вы, – и он снова взмолился. – Отпусти, а? Христом-богом прошу, Викентий... как уж там тебя, не ведаю, по батюшке.

– Ты вначале имя моё запомни, – усмехнулся Голицын. – Да и не такой я старый, чтоб меня по отчеству величать. Ты мне, поди, в отцы годишься, нет?

Впрочем, насчет возраста Веснина Виталий погорячился. Невзирая на недельную щетину, ему было навряд ли больше сорока лет. Однако тот незамедлительно подтвердил:

– И впрямь гожусь. Мне ж скоро... – и он с лёгкой заминкой выпалил, – сорок пятый пойдёт, а тебе, поди, и половины того не стукнуло, – и он в очередной раз заискивающе улыбнулся.

Голицын молча кивнул, давая понять, что пленник угадал, и задумчиво продолжил:

– Одного боюсь я, дорогой товарищ. Стоит мне тебя отпустить, как ты к своему комиссару убежишь, как его там, Нехорошеву, а обратно сюда с новой ордой заявишься. Что скажешь?

– Да на кой? – возмутился красногвардеец. – Мы ить поначалу подумали, ты из энтих, из благородных. А когда ты начал говорить, да за справедливость ратовать, за свободы, я враз понял – промашка вышла. Наш ты – я ж чую!

– Раньше иное пел, – усмехнулся Виталий.

– Осознал, – быстро выпалил тот. – Как есть осознал. Опять же, и шапка с красной звездой. А что я на тебя орал, да штыком в пузо тыкал – прости дурака. Больно у меня злобы много скопилось к ва... буржуям всяким. А то давай к нам, – заискивающе предложил он. – Эвон ты как хорошо речь держал – все заслушались. Будешь у товарища Нехорошева вторым помощником – он образованных страсть как любит. И сестриц твоих не обидим – чай, понимаем, родная кровь.

Голицын грустно посмотрел на пленника. Всё яснее становился очевидный вывод: властям эту тварь сдавать нельзя. Они такие же, как этот ханурик. Одно слово, леворюционные, и судить-рядить будут исключительно по происхождению, а потому этот паразит всех крайними сделает. И поверят не им – ему, потому как близкий по духу.

Получалось – казнить. Но уж больно муторно на сердце. Не лежит душа, и всё тут. Странно. Устал? Отвык? И что делать? Разве дать ему шанс... Нет, не на равных, ещё чего! Просто проявить порядочность, если она у него вообще осталась. Вот и проверим... на наличие крох. Может он и впрямь не такая отпетая...

Голицын встал и посмотрел в сторону светлеющей метрах в пятидесяти от них лесной опушки. Повернувшись к Веснину, Виталий несколько секунд молча разглядывал его, ничего не говоря:

– Ты чего надумал-то? – робко спросил пленник.

– Не бойся. И жизнь получишь, и... отпущу тебя. Правда, уйдёшь не сразу, – оговорился Голицын. – У меня, сам понимаешь, тоже опасения имеются. Ну-ка посиди чуток, пока я прикину, как и что, – он встал и, закинув за плечо винтовку, направился в сторону опушки.

– А я?! – завопил солдат, пытаясь приподняться, но мешали связанные за спиной руки. – Замёрзну ведь!

– Сказал же, чуток, – на ходу отрезал Виталий.

Он и впрямь отсутствовал недолго, от силы минут десять. Вернувшись, бодро заявил:

– Значит так, до утра пробудешь здесь, а дальше катись на все четыре стороны.

– Околею, – пожаловался Веснин.

– Я, перед тем как уйти, костёр тебе помогу развести, – пояснил Голицын. – Ну и руки развяжу, будет, чем хворост собирать. Но гляди, до утра отсюда ни ногой, а то рассержусь. Да и не выйдет у тебя убежать. Дорожка-то к городу через наш дом ведет, вмиг тебя увидим, даже ночью. Мы теперь дежурство наладим, а потому чтоб возле костра сидел, никуда не отлучался. И запомни – ни завтра, ни послезавтра ни обо мне, ни о моих сёстрах и брате среди своих ни гу-гу, договорились?

– Дак нешто я глупой совсем? – оживился красногвардеец. – Ты тока отпусти, а я век буду бога за тебя молить. И матери накажу, и жёнке, и деточкам... – Он всхлипнул.

Виталий пристально посмотрел на него и ещё раз уточнил:

– Обещаешь?

– Ей-ей! – горячо заверил тот. – А хошь перекрещусь, чтоб точно поверил?! Эхма, руки связаны, а то бы непременно.

– Ну, это дело поправимое, – кивнул Голицын.

Прислонив винтовку к стволу сосны и вытащив из-за ремня, опоясывающего бушлат, здоровенный тесак, прихваченный из избы, он шагнул к Веснину и помог ему подняться. Развернув его к себе спиной, начал разрезать веревку, стягивающую руки пленника, но через секунду, остановившись, поинтересовался:

– Да, совсем забыл тебя спросить. Михаилу-то, самому старшему твоему, сколько годков стукнуло?

– Михаилу... – растерянно протянул Веснин, но его замешательство длилось недолго, и он бодро ответил. – Малец совсем, девятый пошел.

– Девятый, – протянул Голицын и, нахмурившись, уточнил. – Но это когда тебя забрили, а сейчас-то двенадцатый. Поможет мамке, случись что с тобой.

– Не-е, когда забрили, пятый был, – поправился Веснин и, чувствуя, что Виталий по-прежнему не торопится разрезать веревки, торопливо добавил: – А меньшому, Ивану, и вовсе годок недавно исполнился. Дитё малое.

– Ну-у, тогда конечно, – согласился Голицын.

Была мысль поинтересоваться, каким образом Ивану исполнился всего годок, в то время как сам солдат три года торчит в окопах, но он от неё отказался. Ни к чему. И без того понятно – врёт мужик, притом самым беззастенчивым образом.

Спустя пару секунд узлы оказались окончательно разрезанными, и Веснин, почувствовав, как с его рук спадают верёвки, заискивающе заулыбался:

– Спаси тя господь, добрый человек.

Голицын молча кивнул в ответ и напомнил:

– Валяй, крестись, что сдержишь свое обещание.

– Ага, ага, – закивал тот и воровато скосил глаза в сторону винтовки, по-прежнему прислонённой к дубу.

Виталий это заметил, но ничего не сказал, продолжая невозмутимо глядеть, как крестится бывший пленник, торопливо бормоча при этом:

– Ей-богу, до утра никуда и завтра о вас никому, ни единой душе, ни полсловечком, хоть режь. Ей-богу...

– Ладно, – махнул рукой Голицын. – А теперь айда за дровами.

– Я счас, – кивнул Веснин, морщась и растирая запястья. – Чуток руки отойдут, и я мигом! – И он вновь покосился в сторону винтовки.

Виталий согласно кивнул и направился к небольшой прогалинке, свободной от снега:

– Здесь костёр разведем, – сообщил он, не оборачиваясь, и стал деловито осматриваться в поисках хвороста.

Вскоре он набрал целую охапку и, слегка прихрамывая, двинулся обратно. Вывалив всё на промёрзшую землю, он обратился к Веснину, неподвижно застывшему в нескольких метрах от него:

– А ты чего филонишь? Я, что ли, за тебя буду хворост собирать? Костёр-то тебе нужен, а не мне.

– Э-э, нет, милай, – оскалился тот. – Таперича он мне не понадобится. Передумал я.

Голицын посмотрел на винтовку, угрожающе выставленную бывшим пленником в его сторону, и досадливо вздохнул:

– Надо же. И как я её забыл? Погоди, погоди, но ведь ты мне слово дал, – встрепенулся он, с любопытством разглядывая на глазах преобразившегося красногвардейца.

Одни глаза чего стоили. Недавняя мольба о прощении исчезла из них напрочь, а вместо неё появились прежняя наглость и злоба. Сразу видно, на самом деле именно они куда больше присущи Веснину.

– Сам дал, сам обратно взял, и ты мне, ваш-бродь, не указ.

– Говорю же, я не... – начал Виталий, но Веснин зло перебил его:

– А ну, заткнись, подлюга! Думаешь, не видал я, как ты ишшо возле избы со штыком возился. Эх ты, ваш-бродь. Вроде служилый, а того не знаешь, что он не отстёгивается. Хотя да, знамо дело, вам револьверты привычнее. А говор? Э-э, милай, русского мужичка на мякине не проведёшь и шапкой со звездой не обманешь.

– А обещание? – напомнил Виталий. – Ты ж вон, крестился. Бога-то не боишься? Ведь смертный грех. Опять же двойной, коль ныне праздник церковный.

Веснин вздрогнул. Лёгкое замешательство скользнуло по его лицу, но справился он с ним быстро.

– А нам товарищ Карсавин сказывал, что таких, как ты, обманывать не грешно, потому как на революциённое благо, во как, – ухмыльнулся он и насмешливо сообщил: – И самого бога товарищ Карсавин отменил. Нет его вовсе. – И распорядился: – Ну, давай, веди меня обратно к избе.

– Туда-то зачем? – не понял Голицын.

– А что ж я, по-твоему, лошадок наших с санями тебе оставлю? Опять же должок, – зло ухмыльнулся Веснин. – Больно твои сестрицы заманчиво облизывались. Помню, нам про белую кость и голубую кровь сказывали, а про титьки ни слова. Ну ничего. Счас и поглядим. Давай, давай, хромай к ним.

– И не стыдно тебе? – с укоризной произнес Виталий. – Я-то детей твоих пожалел, отпустил тебя, а ты...

– Ежели во благо революции, стыдиться неча! – бодро сообщил Веснин и злорадно хихикнул. – Это я так токмо, про детишков-то. Нету их у меня. Бобыль я, потому мир на сходе и порешил меня в солдаты сдать. А там такие, как ты, почитай, три года с меня кровя пили. Давай, топай себе, – и он мотнул винтовкой, указывая её дулом в сторону опушки, но едва Виталий сделал шаг, остановил его: – Погодь-ка. Ты, как я погляжу, чересчур шустёр. Ну-ка, нож свой кинь обратно. Да гляди мне, не балуй.

Виталий протянул руку к тесаку, но вынимать его не стал. Вместо этого почти весело – сомнения в правильности затеянного улетучились, как не бывало – поинтересовался:

– Слышь ты, бобыль, совсем забыл тебя спросить. А нормальные люди в уезде имеются, или одни сволочи вроде тебя?

– А ты меня не сволочи, не то и до своих сестёр не дотянешь, – грозно гаркнул Веснин, хотел продолжить, но вместо этого ойкнул и, досадливо поморщившись, полез левой рукой под шапку. – Всю голову искусали, подлюки! – пожаловался он. – Да крупные какие. У нас в деревне таких отродясь не водилось. А у тебя, поди, и нет их вовсе?

Виталий мотнул головой:

– Нет. Точнее, не было, но думаю, скоро появятся – общение с такими скотами, как ты, даром не проходит. А у тебя, дядя, не голова – у тебя душа вшивая, вот они на тебя и лезут. Не иначе родню чуют.

– Опять, значит, обзываешься, – с легким злорадством констатировал Веснин. – Это хорошо. В расход пущать легше, когда сердцем озлобился, – и добавил – Ты нож-то брось мне, али запамятовал, что тебе велено? И одёжку тож скидай – ни к чему она тебе, а мне всё приварок.

Виталий медленно вытянул из-за широкого ремня нож и задумчиво взвесил его в руке, прикидывая. Нет, вещица хорошая, но для метания не годится. Впрочем, если бы и годилась, рисковать ни к чему. Куда надёжнее...

Он сунул правую руку в карман, а левой вежливо, рукоятью вперёд, протянул нож, словно желая передать его из рук в руки, и спокойно двинулся к солдату.

– Стой! – взвизгнул тот. – Куда?! Вначале нож брось!

– Темнеет, – не собираясь останавливаться, пояснил Виталий. – Если брошу, потом не найдёшь. Лучше сам прими, надёжнее.

– Стой, говорю, а то стрельну!

Виталий хладнокровно пожал плечами:

– Стреляй, вшивая твоя душа.

Веснин, не мешкая, нажал на спусковой крючок, но вместо выстрела раздался сухой щелчок.

– Ах ты ж, мать твою за ногу!.. – пробормотал он. – Сроду осечки не давала – и на тебе!

Изрядно закоченевшие пальцы плохо слушались, и, как он ни торопился, но передёрнуть затвор успел лишь когда расстояние между ними сократилось до пары метров. Внутренне ликуя, он направил ствол «мосинки» в грудь идущему на него Виталию и, оскалившись, вновь нажал на спусковой крючок. Однако и на сей раз выстрела не последовало. Веснин изумленно, чуть не плача, уставился на винтовку:

– Как же так, черти бы её забрали? – уныло протянул он, словно жалуясь подошедшему Виталию, и вытаращил глаза, увидев, как тот достаёт из кармана наган.

Резкий сухой выстрел, огненная боль меж рёбрами – и перед глазами Веснина, уходящего в небытие, всё поплыло, стремительно темнея.

– Толку чертям с твоей винтовки, – хмыкнул Голицын, глядя на упавшего к его ногам бандита. – Лучше уж ты к ним. Давно пора... – он неспешно вынул оружие из рук Веснина и назидательно добавил: – Да и ни при чём она. Это в пословице незаряженное ружье стреляет, да и то раз в сто лет, а в жизни...

Виталий залез в карман бушлата, достал горсть патронов и принялся заново заряжать магазин. Получалось у него это не ахти. Чувствовалось, что процедура новая и толком не освоенная. Но спустя пару минут он управился. Закинув винтовку за плечо, он направился к растущим поблизости елям. Отрубив ножом пару ветвей, он брезгливо перекатил на них убитого и с натугой потянул за собой самодельную волокушу с тяжёлым грузом.

Глава 9. Операция «Ы», или ОГПУ против ВЧК

– Ты что, отпустил этого бандита? – напустилась на него Бирута, едва он вошёл в избу.

Голицын молча покосился на неё и мотнул головой.

– Ну слава богу! – вздохнула она с явным облегчением. – А то я подумала, что ты из этих, как его, гуманистов или правозащитников.

Виталий хмыкнул и хмуро ответил:

– Эти слова для снайпера ругательные, и попрошу их ко мне не применять.

Бирута аж хихикнула от удовольствия, но тут встряла Маша.

– А тогда где же он? – удивилась она. – Если его не сдать властям, мы ж крайними окажемся.

– А если сдать, нас ими ещё раньше сделают, – невнятно пояснил Голицын.

– Как это? – удивилась Маша.

Виталий вздохнул и, не ответив, обратился к очнувшемуся Осипенко:

– Ты себя как чувствуешь, Гриша?

– Мутит, – смущённо проворчал тот. – И ещё обидно, что я этим гадам рожи начистить не успел. – И пожаловался: – Уж больно сон у меня крепкий, а то бы я...

– Какие твои годы, – неопределённо хмыкнул Виталий, прикидывая, как лучше рассказать об услышанном от бандита.

Вообще-то у него самого с трудом укладывалось в голове, что они невероятным образом перелетели на девяносто лет назад, но смысла сомневаться в словах этого Веснина не было. Одно дело – когда он оправдывал свои зверства, отчаянно валя всё на покойных товарищей. Тут да, действительно глупо верить. А про год и про обстановку в уездном городе Ряжске и его окрестностях...

Прикинув, что о таком лучше сообщить после обеда, ибо голод, как известно, подхлёстывает эмоции, особенно негативные, Виталий решил немного погодить, предложив вначале сесть всем за стол, а то у него, дескать, разгорелся аппетит, и засуетился, распоряжаясь, кому идти в сарай за огурцами, а кому заняться нарезкой сала и хлеба. На себя он взял разведение огня в печи – изба была порядком выстужена. Усадил он за стол и Осипенко, но тот на сей раз ограничился половинкой варёной картофелины, да и ту не доел до конца.

– Так ты узнал от него, где мы находимся? – ближе к концу трапезы вспомнила Маша вчерашний спор.

– Узнал, – мрачно кивнул Виталий.

– Где?

– Нам что – каждое слово из тебя клещами вытаскивать? – сурово осведомилась Бирута.

– Не надо клещами, – попросил Виталий. – Мне и штыка в пузо на завтрак – через край. А находимся мы, как я и говорил, в Еголдаевской волости Ряжского уезда Рязанской губернии. Неподалёку расположено село Дегтяное. В каком направлении – я тоже узнал.

Первым прервал паузу Осипенко, успевший к тому времени вновь прилечь на лавку, ссылаясь на головокружение. Присвистнув, он начал вслух прикидывать, сколько им добираться до дома. Выходило, что если отправиться в путь прямо сейчас, не откладывая, то доберутся к утру.

Он оживился и попытался встать, но получилось с трудом. Стоило ему выпрямиться во весь рост, как ноги стали подкашиваться. Виталий едва успел выскочить из-за стола, чтобы поддержать падающего и уложить обратно на лавку.

– Сознание потерял, – констатировал он.

– А затягивать всё равно нельзя – нас, наверное, давно ищут, – строго сказала Маша и деловито предложила: – Значит, так. Я предлагаю следующий план действий. Давай мы скоренько на лыжи, найдём какую-нибудь машину и пригоним сюда. Заодно и Осипенко к врачам отвезём. Ну и в милицию заявим. Правда, навряд ли нам кто поверит – были в Подмосковье, и вдруг тут. Если уж у меня самой в голове не укладывается, что нас за сотни километров перенесло, что о других говорить.

Виталий сочувственно поглядел на лежащего без сознания Григория и наконец решился:

– За сотни километров – не самое страшное. Куда хуже, что нас и во времени перенесло.

– Это шутка у тебя такая? – не поняла Бирута.

– Какие шутки, – вздохнул Виталий. – Могу даже день назвать. Сегодня, как Веснин перед смертью сказал, шестое декабря. Миколу-угодника народ отмечает. Вот эти твари и решили сей домик до конца подчистить. К празднику.

– Как декабря?! – нахмурилась Маша. – Январь же был, когда мы здесь оказались. Ерунда какая-то получается.

– Ерунда, – согласился Виталий. Он ещё раз оглянулся на лежащего без сознания Осипенко и принял решение. – Значит, так. Сейчас идем туда, где Лайма стреляла, и там я расскажу обо всём подробно.

Они остановились возле двух трупов – Сапсана и Сохатого. Виталий специально выбрал это место для вящей наглядности. Если слова не убедят, пусть полюбуются на наряды покойников. Мало покажется – можно их документы продемонстрировать. Солдатские книжки он уже успел предварительно из их карманов вытащить.

– Так что там за неразбериха с месяцами? – не удержалась от вопроса Маша.

– Да бог с ними, с месяцами, – отмахнулся Голицын. – Лучше спросите, какой сейчас год?

– А при чём тут год? – встряла Бирута.

– При том, что ныне одна тысяча девятьсот семнадцатый, – вывалил на них Виталий ошеломляющую новость и, пока они хлопали глазами, переваривая её, перешёл к подробностям...

Говорил он недолго, помня, что краткая речь доходит до ума, а длинная – до нервов. Нервы же и без того у всех на пределе. Когда закончил, девушки продолжали молчать, переглядываясь. Но, судя по их лицам, ни та, ни другая ему не поверили.

Впрочем, и у самого Голицына это до сих пор в голове не укладывалось. А ведь он, в отличие от девушек, сам догадался, куда вляпался, так что говорить о них. И пусть им довелось поутру услышать про «революциённый штык в буржуйские титьки», увидеть одежду бандитов вкупе с винтовками Первой мировой, но когда тебе в лоб выдают такое...

– Только не надо считать, что у меня крыша поехала, – опередил он их первую догадку. – Честно говоря, мне тоже до конца не верится, но факты – вещь упрямая. Для того я вас сюда и привел. Как только усомнитесь в чём-то, поглядите на покойничков, вспомните их говор, всякие слова про революцию и про товарища комиссара – авось моя новость быстрее до вас дойдёт. А вот это их документы, – он продемонстрировал две потрёпанные книжечки. – Вытащил из их карманов. Правда, это не паспорта, что-то вроде солдатских военных билетов, но какая разница. Главное – даты.

И протянул каждой по книжечке.

Как ни странно, первой поверила в то, что они неожиданно «переехали» почти на девяносто лет назад, Бирута. Лицо её помрачнело, она села на снег и опустила голову. Маша сопротивлялась дольше и в ответ на доводы Голицына отчаянно подыскивала свои контраргументы, во чтобы то ни стало пытаясь логическим путём объяснить отсутствие в избе электричества и прочих современных вещей, обычных в двадцать первом веке. Слова Голицына про кладбище её тоже не убедили. Ухаживала за могилками семья, вот и решила обновить кресты, когда они пришли в негодность.

Сражалась она ровно до тех пор, пока Бирута не встала и, приобняв Машу, не сказала ей холодным, безжизненным голосом:

– Зря ты отбрыкиваешься, Лайма. Он правду говорит – чую.

– Лайма? – пришёл черёд удивляться Виталию.

Маша с упрёком посмотрела на Бируту, но та, не обращая на неё внимания, хладнокровно подтвердила:

– Точно, точно, Лайма она. По отчеству Адамовна, если мне память не изменяет. И фамилия Ульманис не моя вовсе, а её. Меня теперь тоже можешь звать настоящим именем. Люда я. Людмила Петрова.

– А ты не поторопилась раскрываться? – тихонько спросила её Маша-Лайма.

Людмила горько усмехнулась и легонько пнула ногой мёртвого Сохатого:

– А это пусть он тебе ответит, – заявила она. – Хотя если и скажет, то вряд ли что-то приятное. Лучше давайте думать, чего нам теперь делать? Говори, начальник, слушаем.

Виталий удовлетворённо кивнул и выдал то, что надумалось ему по пути с лесной опушки:

– Первое – держаться всем вместе, второе – раздобыть хорошие документы, благо, сейчас фотографий на паспортах не предусмотрено. Но самое главное – решить, как жить дальше. И за кого стоять, тоже. Нет, можно, конечно, и ни за кого, но, сдаётся мне, тихое мирное существование в нынешней России так же невозможно, как попытка загореть в лунную ночь. А уж когда определимся, исходя из этого, разработаем план будущих действий.

– За кого стоять?! – удивлённо протянула Людмила. – И ты спрашиваешь?! Вообще-то мне и одной встречи с этими красными слюнявыми козлами за глаза хватило, так что выбирать не приходится.

– Ну-у, не все красные такие мерзавцы, – усмехнулся Виталий, – иначе народ бы за ними не пошёл. И потом, сволочей везде хватает. В том числе и среди беляков. И другое не забудь – белое движение, как мы помним из истории, проиграет. Получается, ты изначально обрекаешь себя на поражение.

– А мне не привыкать, – бодро заявила Людмила. – Я и в Вильнюсе всегда в меньшинстве была. Зато благородно звучит – встать на сторону слабейшего.

– Благородно, – согласилась Лайма и тут же возразила: – Но не рационально. К тому же у меня прадед по папиной линии погиб в Гражданскую.

– Красный латышский стрелок, – фыркнула Людмила.

– Он самый, – ничуть не смущаясь, подтвердила Лайма.

– Что-то не сходится, – нахмурился Виталий. Он потёр лоб, припоминая. – Ну, точно. Я ещё когда Бируту впервые встретил, в Интернет залез ради интереса, и там прочел, что...

– Ну да, – кивнула Лайма. – Диктатор в буржуазной Латвии до Второй мировой войны. Но он нам никаким боком – просто однофамилец. А вот пострадать за такое совпадение семье пришлось – всех Ульманисов ещё до Великой Отечественной загребли под метёлку. Так, на всякий случай. В том числе и деда по папиной линии. А второго деда, по маминой, после войны к стенке поставили – он в «зелёных братьях» был.

– Славная у тебя биография, – кивнул Виталий и осведомился. – Так ты сама за кого встанешь – за папину или за мамину родню?

Бывшая Маша пожала плечами и улыбнулась:

– Сам говорил, нельзя нам расставаться. Раз Бирута, ой, то есть Людмила, – она мягко качнулась к подруге, как бы извиняясь за невольную оговорку. – Так вот, раз она выбрала, то и я с нею. Но честно признаюсь – очень бы не хотелось встречаться лицом к лицу со своим прадедом. Пусть его кто-нибудь другой...

– Так и быть, помогу, – усмехнулась Людмила и осеклась, виновато покосившись на Лайму. – Ты не сердись, – смущённо попросила она. – Иной раз ляпну, а потом думаю.

– Это я давно поняла, – усмехнулась бывшая Маша. – Ладно, проехали, – и, меняя тему, обратилась к Виталию, поинтересовавшись: – А ты-то чего молчишь? Что выбрал – благородство или рационализм?

– Ни то, ни другое, – загадочно ответил Виталий, пояснив: – Одно другому не мешает.

– Как тебя понимать? – переспросила Лайма.

– А так и понимай, – развёл руками Виталий. – Можно поступать благородно, но действовать при этом рационально. Раз уж мы тут оказались, было бы глупо вступить в какую-нибудь Добровольческую армию и тупо воевать в её рядах, в то время как мы на самом деле способны на гораздо большее. Особенно с учётом нашего специфического опыта.

– Ты к чему клонишь? – нахмурилась Людмила.

– К тому, что нам надо придумать что-нибудь эдакое, пооригинальнее. Рискованно, конечно, но в эти годы в России даже просто жить – и то чревато. Словом, мы мало теряем... А впрочем, об этом пока рано говорить. Тем более, – напомнил он, – у нас ещё есть Осипенко, а он своего выбора не сделал.

– Думаешь, может податься к красным? – спросила Людмила.

– Сомневаюсь, – усмехнулся Голицын, припомнив, как тот скрипел зубами, когда они выносили тела дочерей хозяина дома, и бормотал сквозь зубы: «Ну, сволочи! Ну какие же сволочи!..» – Однако спросить всё равно надо, – добавил он. – Хотя бы ради приличия.

Григорий, после того как вник, куда он влип, – на это ушло около часа, – оказался настроен решительно и бескомпромиссно.

– Спрашиваешь ещё! – буркнул он. – У меня старшей из дочек столько же лет, сколько младшей из тех, кого они, гады... – не договорив, он зло шарахнул своим здоровенным кулаком по столу, вздохнул и в очередной раз обратился к Виталию с прежним вопросом: – А может, как-нибудь того, а? Может, ты чего перепутал? Ведь не может же так быть, что я, что мы... – и он всхлипнул, вытирая красные от слёз глаза.

Вопрос этот он задавал чуть ли не в сотый раз, но Виталий, набравшись терпения, всякий раз спокойно отвечал, стараясь не раздражаться:

– Увы, Гриша, не того. Я понимаю, как тебе тяжело, но придётся смириться с реальностью.

– И я никогда-никогда не увижу своих девчонок? – ещё тише спросил Осипенко и перевёл умоляющий взгляд на девушек, с надеждой уставившись на них.

– Никогда, – твёрдо ответила Людмила.

Губы верзилы скривились, и он, промычав что-то нечленораздельное, вскочил и выбежал из избы. Виталий хотел было податься следом за ним, встал, но передумал и сел обратно:

– Пусть один побудет, – хмуро произнес он. – Всё оружие в избе, так что ничего с собой не сотворит. Но ты, Люда, зря так резко, – попрекнул он девушку. – Тут помягче надо. Мол, кто его знает, всякое возможно, и так далее.

– Я правду сказала, – смущённо буркнула та.

– Правда правде рознь, – присоединилась к Виталию Лайма. – К тому же сейчас действительно ничего не известно. Может, этот туман ещё разок нам повстречается.

– И отправит в какой-нибудь мезозой, – вздохнула Людмила.

– Или наоборот, обратно вернёмся, – парировала Лайма.

За столом воцарилась тягостная пауза, прерванная Петровой:

– А ты, командир, к чему там, на улице говорил про нашу специфику?

– Довелось мне как-то читать статью одного профессора о роли личности в истории. Так вот, он утверждал, что даже в наше время глобализма и всего прочего сей фактор весьма важен и добавляет к успеху где-то двадцать пять процентов, а то и все полсотни. Да ты президентов наших вспомни. Один развалил Россию, второй – поднял. Но это теперь полсотни. А веком ранее, то есть в нынешнее время, эта цифра доходила в России аж до восьмидесяти.

– Не много ли вы на себя берёте, товарищ капитан? – усмехнулась Людмила.

– А я не о себе, – отверг её догадку Виталий. – У нас ни авторитета, ни знакомств, и вообще мы пока никто и звать нас никак. Какие там личности. Скорее, бурые медведи, оказавшиеся волей случая на льдине посреди океана. Нам пока надо рыбку научиться ловить, то бишь освоиться. Речь об общепризнанных вождях, что с той, что с другой стороны. Дело в том, что историк утверждал: не будь у молодой Республики Советов столь энергичной верхушки, шансы на их проигрыш увеличились бы в семь с половиной раз, опасно приблизившись к критически малым величинам.

– Именно с половиной? – недоверчиво хмыкнула Людмила.

– Так написано. За что купил, за то и продаю, – развёл руками Голицын и добавил: – Помнится, он называл конкретные фамилии – Троцкий, Ленин, Дзержинский и ещё трёх или четырёх, имён я не запомнил.

– И что ты предлагаешь? – насторожилась Лайма.

– Поубавить их количество, – невозмутимо предложил Виталий. – А начать, разумеется, с дедушки Ильича.

– Круто! – восхитилась Людмила. – А мы потянем? У них же охрана и прочее.

– Вспомни Фанни Каплан, – посоветовал Виталий.

– А я где-то читала, что она не виновата. И полуслепая была, – возразила Лайма. – Потому её так быстро и расстреляли, чтобы замести следы, а на самом деле...

– Какое имеет значение, кто стрелял? – перебил Виталий. – Главное, в гражданина Ульянова-Ленина смогли выстрелить, притом с близкого расстояния, и охрана оказалась бессильной. Но если террорист сумел приблизиться к вождю вплотную, то при нашем опыте и имеющейся в распоряжении СВД-шки с классной оптикой сделать это куда проще. Нам-то к нему приближаться не обязательно, – он улыбнулся девушкам. – Благо, у нас сразу две Фанни и обе весьма зрячие.

– И ещё один Савинков, – добавила воодушевившаяся Людмила и, весело подмигнув Голицыну, предложила: – А нашу операцию назовем «Ы», чтоб никто не догадался.

– Тебе шуточки, а дело серьёзное, – упрекнула подругу Лайма.

– А чего? – пожала плечами Людмила. – Название как название, ничем не хуже любого другого. Все равно ж надо ей дать какое-то условное обозначение.

– Надо, – поддержал её Виталий. – Но об операции думать рано. Хотя название нашей группе можно дать уже сейчас.

– А чего гадать? Кино в детстве было, «Неуловимые мстители». Их четверо, и нас тоже. Давайте и мы так себя называть, – нашлась Людмила.

– А тебе не кажется, что мы несколько вышли из возраста Даньки с Ксанкой? – осведомился Голицын.

– А ты «Корону Российской империи» вспомни, – посоветовала Людмила.

– Всё равно плагиат, – поддержала Виталия Лайма. – Тогда лучше название книги взять, по которой фильм про неуловимых снимали – «Красные дьяволята». Ой, то есть, получается, белые, – поправилась она и вопросительно посмотрела на Виталия. – А что наш командир предложит?

– Увы, девчата, не романтик, – с сожалением развёл руками Голицын. – У меня самое простое предложение: по первым буквам наших фамилий. Учитывая, что в наличии две гласных, удобопроизносимый вариант найти можно запросто. Есть даже один презабавный. Ну-ка, кто помнит, какая организация сменила доблестную ВЧК?

– НКВД? – вопросительно уставилась на Виталия Людмила.

– Мимо. Оно появилось гораздо позже, а до того было... Ну, ну, – подбодрил он.

– ГПУ, – неуверенно произнесла Лайма.

– А если точнее, то ОГПУ, – поправил её Голицын. – Вот его я и предлагаю. Между прочим, выходит строго по старшинству: Осипенко, за ним я, далее Петрова и замыкает Ульманис.

– Оригинально, – усмехнулась Людмила. – ОГПУ против ВЧК.

Лайма неодобрительно поморщилась:

– Серьёзный разговор ведём, а вы как малые дети, честное слово. Ладно, вы пока веселитесь, а я на двор прогуляюсь, да заодно погляжу, как там Гриша, а то что-то его долго нет.

Отсутствовала Лайма недолго. Через полминуты заглянув в избу, она попросила помощи. Оказывается, Осипенко вновь потерял сознание и рухнул прямо на крыльце, вдобавок при падении существенно приложившись головой об угол...

Глава 10. Три просьбы покойника

Привести Григория в чувство удалось быстро, но вывести из подавленного состояния удалось не сразу. Голицыну пришлось раз десять повторить ему, что его дочери и жена в полном порядке. Да, он пока не может их увидеть, но главное – они живы и здоровы, а потому шанс увидеться с ними есть. Вгонял в него Виталий эту мысль чуть ли не полчаса, пытаясь закрепить её попрочнее в его подсознании. Что-то вроде двадцать пятого кадра.

Трудно сказать, сколько времени пришлось бы дожидаться, пока его усилия дадут результат, если бы не... Лайма. Неизвестно, сознательно решила она подыграть Виталию или оно получилось у нее спонтанно, вырвалось против воли, но, подскочив к Осипенко, девушка срывающимся голосом выкрикнула:

– У тебя-то дочери живы и здоровы, а у меня сын умер! Ты их пока не видишь, а мне своего никогда не увидать. Эх ты, размазня! – и, размашисто влепив бедному Грише увесистую пощёчину, выбежала из избы, с оглушительным треском захлопнув за собой дверь.

– Чего она? – ошалело уставился тот на Виталия. – Я-то при чём?

– При том! – рявкнул Голицын. – Напомнил бедной девахе, вот и получил. Это она тебе мало отвесила – я на её месте вообще бы морду тебе набил!

– Так я и понятия не имел, что у неё... – Григорий обескураженно развёл руками.

– А надо было иметь, – перебил его Виталий. – Наши девушки, между прочим, что одна, что другая, сами тебе в дочери годятся! И поверь, что просто так ни одна из них в снайперши не пошла бы. Значит, какой напрашивается вывод?

– Какой?

– А такой, что они, бедолаги, обе этой жизнью контуженные. А тут сейчас на них и это навалилось. Вот и представь, как им обеим весело. И кому о них сейчас позаботиться, если не тебе? О том подумай! А ты всё о себе да о себе. Эх ты!..

Насчёт дочерей Голицын, конечно, загнул. Несмотря на молодость девушек, в дочери Осипенко они не годились – не так уж он и стар. Во всяком случае, на вид больше тридцати пяти ему не дать, хотя... Помнится, в том году Гриша как-то оговорился о своём дне рождения, заявив, что в этот раз он будет гудеть сразу за два года, поскольку прошлый отмечать было не принято. Выходит, отмечал свой сорок первый.

Однако, подметив задумчивость во взгляде Осипенко, когда прапорщик покосился на возившуюся с чисткой винтовки Людмилу, словно прикидывал, годится она ему в дочки или нет, – Голицын пришёл к выводу, что сорвавшиеся с его языка слова оказались именно те, что надо. Видать, такой уж мужик Гриша. В характере заложено непременно о ком-то заботиться. Ну и пускай заботу проявляет...

А чтобы окончательно закрепить это, он после обеда выдал идею. Мол, здесь им в любом случае долго находиться нельзя, пора перебираться поближе к цивилизации, а в связи с временным отсутствием документов будем в том же Ряжске и далее на пути следования к Питеру пользоваться имеющимися. И кивнул на рыжую книжицу-паспорт.

– То есть как – «пользоваться»? – нахмурился Осипенко.

– Очень просто, – пожал плечами Виталий. – Ты, Гриша, будешь числиться Григорием Савельичем Парамоновым. Видишь, как хорошо, даже имени менять не придётся. Ну а девушки – твои родные дочки: Настасья и Марфа. Возражения есть? – уставился он на Лайму с Людмилой.

– Прямо как в сказке «Морозко», – хмыкнула Людмила. – Тогда, если исходить из характера, чур я Марфушенька-душенька, – и, достав из кармана бушлата маленькую пудреницу с зеркальцем, она, заглянув в него, гордо заявила: – Прынцесса, как есть прынцесса. Эх, жаль, Настьку-сестрицу за косу не потаскать, отстригла маманька.

Лайма молча улыбнулась. Очевидно, роль Настеньки её вполне устраивала.

– Ну-у, коль конспирация требует... – неуверенно протянул Осипенко.

– Требует, Гриша, настоятельно требует, – подтвердил Голицын. – Потому и называть их станешь, чтоб не путаться, исключительно «доченьки», «лапушки» и прочее, ибо души в них не чаешь. Ну, а вы его – «батюшкой» и по имени-отчеству. Помнится, в нынешнее время именно так принято по отношению к родителям.

Лайма подошла к идее Голицына более деловито. Открыв паспорт, она вчиталась в строки о семейном положении и осведомилась:

– Получается, одной девятнадцать, а другой восемнадцать. Не слишком юный возраст применительно к нам?

– Крестьянки стареют быстро, – отмахнулся Виталий. – Да и некому присматриваться. Главное, не забывайте свою речь засорять: «кубыть», «дак», «чаво» и прочее.

– И куды ж мы намылились со своим батюшкой? – осведомилась Лайма.

– Учиться захотели. Гимназию закончили, а ныне жаждете в университет поступить, причем непременно в московский. Григорий же Савельич двум своим чадам ни в чём не в силах отказать. Но время нынче суровое, революционное, отпускать одних боязно, да и не осталось у него больше никого из близких – и супругу, и всех прочих детишек он схоронил, – вот и решил прокатиться вместе с ними. Ну а когда сядем в поезд на Питер, девушки своё желание учиться чуточку видоизменят и станут мечтать попасть в питерский. Да и деревенские наряды вам придутся как нельзя кстати. Заодно это частично решит проблему вашего общения с посторонними – благонравным девицам в присутствии отца-батюшки надлежит помалкивать.

– Даже если те к ним сами обращаются?

– В этом случае разрешаю стыдливо краснеть и смущённо отворачиваться, – молниеносно ответил Виталий, – а если ситуация окажется чересчур комичной и захочется заржать, не забывайте стыдливо прикрыть рот уголком платка. Во всяком случае, я в кино именно такое видел.

Чуть погодя он, дождавшись, когда Осипенко отлучится из избы, предупредил девчат:

– Когда вернётся, займёмся трудотерапией вашего папашки. Пускай с печкой повозится, ну и ужин с него. Словом, надо загрузить батюшку по полной программе.

– А он с этой работой не того, не свалится? – спросила Лайма. – Всё-таки по голове ему прилично досталось. Ты-то не видел, а я перевязывала, и можешь мне поверить – с такой травмой ему действительно нешуточное сотрясение обеспечено. Опять же, сознание на крыльце потерял – верный признак. И там же в довесок ещё разок головой приложился.

– Про пошатнувшееся здоровье не спорю, – согласился Виталий. – Но нам главное – вылечить другое. Я хоть и не медик, но тут и специалистом не надо быть, чтоб диагноз поставить. Да ты и сама видишь, что у него мозги набекрень свалились. И в первую очередь не от физического, а от морального удара. Отчасти мы их ему уже поправили в нужную сторону, но нужно время, чтобы закрепить. А тяжести ему таскать и впрямь ни к чему, так что воды из колодца притащить и дров наколоть – с меня. Но в остальном пусть вкалывает, как негра на фазенде у рабыни Изауры. Так оно куда лучше, чем терзать себя в бесплодных раздумьях. Ну а вы, разумеется, время от времени спрашивайте, не надо ли чем помочь. И с непременной добавкой – «батюшка». Заодно и сами попривыкнете. Поняли? – Он весело подмигнул им и, чертовски довольный собой – всё-таки управился с проблемой! – направился в сени за огурцами.

Могучее здоровье Осипенко сбоев не дало – в обморок он ни разу не упал, послушно выполняя наваленное на него Виталием и ухитряясь, помимо обилия своих дел, время от времени приходить на помощь девушкам.

Впрочем, дел хватало всем четверым, и, невзирая на старания Григория, взваливавшего на себя самое тяжёлое, Людмиле с Лаймой сидеть сложа руки не приходилось. Чего стоила одна возня с одеждой и обувью.

Единственное, что подошло, – чудом уцелевший тулуп. Хозяин дома был в плечах ого-го, посему тот оказался Осипенко как раз впору. Да и по длине – вполне, эдакий щегольской полушубок. Длинноват чуток, не иначе, самому Парамонову до пят доходил, ну да ничего. Рубахи тоже отыскались. Да ещё пара валенок, более-менее подошедших девчатам. На мужиков – увы. Даже сорок второго размера, на Голицына, и то не нашлось. Но тут ладно, берцы сгодятся. Всегда можно сказать, что американские. А вот с прочим, включая штаны...

Выход имелся один – снимать с бандитов шинели. Разумеется, вначале выстирав.

С девушками тоже морока. Прикидывая на перспективу, Виталий настаивал, чтобы и они переоделись в гражданское, подобрав подходящие шмотки из сундука. Но, увы, из хранящегося в нем добра половина имела настолько допотопный вид, что обе её решительно отвергли, не став примерять, а остальное не подходило по размерам. По счастью, тут картина была обратная, чем у Осипенко, – всё велико, так что оставалось лишь поработать иголками с нитками.

К хлопотам с одеждой на следующий день добавились заботы по захоронению тел. Долбить мёрзлую землю – труд тяжкий, хотя Григорий и здесь взял на себя добрую половину работы, яростно орудуя ломом и лопатой. Поначалу Осипенко предложил выкопать одну общую могилу – всё полегче, но Голицын заупрямился, заявив, что нехорошо, когда убийцы и их жертвы лежат вместе.

– Сейчас-то в одном помещении лежат, и ничего, – ехидно напомнил Осипенко.

Голицын помялся, но разъяснил. Мол, приснился ему хозяин дома, попросивший его об этой странной услуге, а в качестве оплаты рассказал про зарытый им клад. Учитывая, что раскопки в указанном месте принесли положительный результат – из вырытой ямы в амбаре Виталий действительно извлёк небольшой горшочек с двадцатью пятью золотыми десятками – сон можно считать вещим. Следовательно, просьбу усопшего хозяина дома – как одну, так и другую – придётся выполнить.

Осипенко удивлённо покосился на товарища, но факт был налицо – вот они, увесистые жёлтые кругляши – поэтому пожал плечами и, проворчав себе под нос что-то нечленораздельное насчёт чудных пожеланий покойников, принялся послушно рыть вторую могилу.

А Виталий почти не соврал. Ну, разве что за исключением одного – покойник явился ему не во сне, а наяву...

Когда Голицын увидел привидение в третий по счёту раз, он почти не удивился – великое дело привычка. Единственное, что ему было непонятно, – зачем? Обещание они своё выполнили, добросовестно отомстили за него и всех домочадцев, так чего же боле?

Оказалось, что у призрака имеются аж три просьбы, для чего он жестами пригласил Виталия на улицу, довёл до лежащих в сарае бандитов и принялся энергично жестикулировать. Поначалу Голицын удивился, решив, что ошибся. В самом деле, зачем окровавленному бородачу понадобилось, чтобы он перенёс тела убийц к ним в холодную? Он даже переспросил его, но призрак подтвердил.

– Ну, хорошо, – пожал плечами Виталий. – Раз тебе так жаждется, положу их тут.

Привидение закивало, но не угомонилось и проплыло в один из углов в сарае. Встав там, оно потопало по нему ногой, после чего ткнуло пальцем в стоящую неподалёку лопату.

– Это ты о чём? – не понял Виталий.

Мужик поморщился и вновь стал жестикулировать, показывая, как он копает, достаёт, и в заключение изобразил, будто что-то пересыпает из одной руки в другую.

– Опять клад? – дошло до Голицына. – Да ладно, я бесплатно всё для тебя сделаю, – отмахнулся он. – К тому же по нынешним временам любые бумажки навряд ли высоко котируются.

Призрак энергично замотал головой и снова принялся изображать пересыпание из ладони в ладонь, затем протянул руки Виталию – мол, на, дарю.

– Ну хорошо, хорошо, – отмахнулся Виталий. – Копну я. У тебя всё?

И снова призрак не успокоился. На сей раз он поманил Голицына на маленькое кладбище, где указал место для будущей могилы, а затем, ткнув пальцем на сарай, отвёл его чуть подальше, к кустам, и принялся топтаться на снегу, показывая, где надо захоронить убийц.

– Ладно, сделаю, – досадливо поморщившись, пообещал Виталий.

Конечно, выкопать одну общую могилу – куда меньше возни. Тут и с гробами проблем выше крыши – шесть штук, а ведь в ближайшее время сюда запросто может заявиться кто-нибудь ещё, и с точно такими же недобрыми намерениями. Словом, членам группы ОГПУ желательно как можно скорее отсюда съехать. Но раз привидение настаивает, лучше послушаться.

Однако призрак не угомонился. Указав на стоящие поблизости могильные кресты, он принялся энергично махать рукой.

– Ну, ты вообще, дядя, – нахмурился Виталий, догадавшись, чего тот хочет. – Для отпевания поп нужен, а где я тебе его возьму?

И снова последовали бурная жестикуляция с указанием маршрута, куда следовало направиться за священником, а в конце – очередное бухание на колени. Голицын с минуту хмуро взирал на окровавленного бородача, но, припомнив, как здорово тот выручил его не далее как накануне днём, подсказав место, где находилась гнилая доска с трещиной, сдался:

– Ну что с тобой поделать, – кисло поморщившись, сказал он. – Так и быть, попробую найти и уговорить.

Зачем привидению понадобилось, чтобы его убийцы оказались в одном с ним помещении, Виталий понял, когда на следующий день заглянул в холодную за лестницей. Взяв её, он случайно посмотрел на лицо Сапсана и чуть не ахнул – оно было искажено от ужаса. Он растерянно перевёл взгляд на остальных бандитов – то же самое. Зато на лице у хозяина дома написано эдакое умиротворение, словно мужик всю ночь занимался какой-то работой, а теперь отдыхал, блаженствуя от выполненных дел.

– Ну ты силён, Григорий Савельевич, – уважительно заметил ему Виталий, поёжившись, и пришёл к окончательному выводу, что священника придётся искать, а то мало ли. Если мужик сумел добраться до мёртвых, до живых ему дотянуться – и вовсе раз плюнуть.

Глава 11. Новые гости

Где искать попа, точнее, в каком направлении за ним ехать, Виталий помнил, да и сани прикативших бандитов оставили неплохую колею – ошибиться с маршрутом было невозможно. Во всяком случае, до первого снегопада. Но дни стояли ясные, солнечные, поэтому опасений, что дорожку заметёт, не возникало. Правда, на горизонте в том направлении, как он ни вглядывался в безмолвную белую даль, никаких следов жилья не наблюдалось. По всей видимости, мешала возвышенность, перекрывающая обзор. Следовательно, впереди за нею должно лежать село Дегтяное.

Оставалось решить, кому назавтра выезжать. По всему выходило, что ехать придётся самому, а чтобы не вызвать настороженности у сельчан, прихватить с собой не Гришу, а кого-то из девушек. Прикинув, Виталий решил взять Лайму. Она куда спокойнее, чем Людмила, да и находчивее, что немаловажно – ситуации могут возникнуть разные.

Девушке отправляться в путешествие не очень-то хотелось, и причина заключалась опять-таки в одежде. Часть найденных в сундуке вещей она успела с грехом пополам ушить, но когда надела их на себя...

Зрелище действительно получилось презабавное. Даже Осипенко деликатно отвернулся в сторону, чтобы Лайма не увидела его улыбки, Людмила же покатывалась в открытую. Не угомонилась она и после ядовитого напоминания Голицына о том, что вскоре ей тоже придётся наряжаться в нечто подобное.

– И как я в таком поеду?! – возмущалась Лайма. – Цирк-шапито! И я на арене, как клоунша!

– Как, как, – проворчал Виталий. – На меня посмотри – ничуть не лучше.

– Ты мужик, тебе легче, – тоскливо вздохнула она, продолжая уныло оглядывать свой диковинный наряд, и пожаловалась: – Пугало огородное. Да ещё эти нелепые цветные сочетания – и красное, и зелёное, и чёрт знает какое. А вшивные полоски? Или это заплатки? Господи, и как они это носили?!

Голицын развёл руками и критически осмотрел себя. Да, с одним ему повезло – цвета. У него их было немного – чёрное и серое, в смысле, шинель и штаны.

– Зато ты в валенках, по сезону, а мне в своих берцах мёрзнуть, – утешил он её и пригрозил: – Сейчас построю и отправлю в приказном порядке.

– Это будет не приказ, а издевательство, – возразила девушка и подвела итог: – Нет, ты как себе хочешь, а я в этом убожестве из дома ни ногой.

– А не надо никуда ногой, – сообщила ворвавшаяся в избу Людмила, дежурившая на улице. – Гости к нам.

– Кто? Сколько? На чём? – встрепенулся Голицын.

– Гражданский. Один. На санях, – чётко доложила Людмила.

– Встречаем в избе, – решил Голицын. – Ты, Гриша, кыш отсюда, а едва он зайдёт, войдёшь следом за ним и встанешь у порога, чтоб гость не смог удрать. Оружие... – он на секунду задумался, – за печку. Людмила – туда же.

– Может, лучше мне? – попросила Лайма.

– Нет, – отрезал Виталий. – Ты в приличном прикиде, останешься, а она его своим камуфляжем может напугать... раньше времени, – и, повернувшись к Людмиле, распорядился: – Появишься, когда я подам знак, не раньше. Да СВД-шку на всякий случай держи под рукой, мало ли. Главное, чтоб вслед за ним никто не ехал. А ты, Маша, то есть Лайма, садись за стол... Да не так, спиной к двери, чтобы гость не разглядел, кто из ху.

Расставив всех по местам, Виталий, перед тем как самому усесться за стол, ещё раз выглянул в маленькое оконце. Вроде бы хвоста не наблюдается, и у самого оружия не видать. Да и вид у человека, сидящего в санях, мирный – на голове заячий треух, на ногах валенки, сам в тулупе.

Едва уселись, как в сенях раздались шаги. Сразу почему-то гость не зашёл, поначалу потоптавшись у двери в избу, да и дверь открыл медленно, словно собираясь с духом. Перешагнув через порог, он сдёрнул с себя шапку и поднёс руку ко лбу, чтобы перекреститься. Сидящий к нему спиной Виталий дождался момента, когда дверь с лёгким скрипом вновь открылась, и решив, что пора, медленно повернулся к гостю, разглядывая его.

С виду ничего – нормальный молодой мужик с открытым, приветливым лицом. На вид не больше тридцати, а то и меньше.

– Да у тебя гости, Григорий Савельич, – протянул вошедший, поворачиваясь к стоящему позади Осипенко. – Не ко времени я, стало быть...

Договорить он не успел – осёкся и испуганно попятился к середине комнаты, бесцеремонно пододвинутый Григорием.

– Мне бы Савельича, – прошептал мужик, почуяв неладное и настороженно глядя на здоровенного Осипенко в диковинной одёже.

Голицын мгновенно прикинул, как быть дальше. Вариантов имелось немного, всего три. Сказать правду, солгать или уклониться от ответа, вытягивая из мужика причину, по которой ему понадобился убитый хозяин дома. Пожалуй, третий всего надёжнее. Во всяком случае, пока.

– Увы, – развёл руками Виталий, но многообещающе заверил: – Чуть попозже увидишь. А зачем он вам?

– Дельце у меня к нему, – туманно заметил гость, но, видя, что от него ждут более ясного ответа, помявшись, выпалил: – Сын приболел, вот я и приехал травок у него попросить. А скоро он появится?

– Вот как, – протянул Виталий, прикидывая, и решился. – Ну, тогда пойдём, – и он кивнул Осипенко, чтобы тот освободил дорогу.

Проведённый в холодную избу мужик, едва увидев аж десять трупов, охнул, побледнел и испуганно попятился обратно к двери, бормоча что-то невнятное.

– Не успели мы, – горько сказал Виталий, и, приобняв мужика за плечо, чтоб не утёк, повёл обратно в избу.

Впрочем, того, что гость вырвется и убежит, можно было не опасаться – в шоке от увиденного тот еле-еле плёлся, безвольно подчиняясь крепкой направляющей руке Голицына, на ходу поясняющего ситуацию, чтобы тот не подумал, будто убийцы – они.

– Опоздали мы с приездом. Заехали навестить Григория Савельевича по-родственному, даже ружьецо ему в подарок прихватили – живёт-то на отшибе, в глуши, мало ли, ну как чувствовали, однако опоздали. Бандитов-то застать успели, да что проку – хозяева уже мёртвые лежали. А теперь только отпеть всех осталось, чтоб по-христиански. Об этом я и хотел с тобой переговорить.

На последних словах Виталия мужик пришел в себя, встрепенулся и напрягся, поглядев на дверь, но на пороге вновь застыл Осипенко.

– Да я... мне ведь... некогда разговоры-то... – виновато протянул он. – Словом, поздорову вам, люди добрые, – и он, отвесив поклон сидящей Лайме, попытался юркнуть обратно, но проскользнуть мимо здоровяка Григория у него не вышло.

– Нехорошо так уходить, – попенял ему Голицын. – Не по-божески. Даже как звать-величать тебя, и то не сказал.

– Да я... Петром меня звать, Миленин. Тороплюсь сильно, – пояснил гость, всё больше и больше нервничая. – Сын, вишь, у меня хворает, а баба одна осталась, к тому ж на сносях, вот и...

– Десять минут тебя не спасут, – резонно заметил Виталий.

– Не спасут, – обречённо вздохнул гость, с тоской покосившись на дверь.

– А что с сынишкой стряслось? – продолжал Виталий.

– Застудился, видать, – оживился Пётр. – В жару третий день лежит. Я ить потому и приехал. Одна надёжа и была, что Григорий Савельич травок наговорных даст, а ныне и не знаю, как быть.

«Ба-а, так вон он чем на досуге занимался, – подивился Голицын разносторонним талантам бывшего хозяина дома. – Колдовал, значит, помаленьку. Может, потому и жил вдали от всех, на отшибе. Не иначе, выперли его из села. Тогда понятно, почему он такой неугомонный. А Пётр этот молодец, не побоялся к колдуну идти. Жаль, понапрасну. Хотя стоп. А мы на что? Это ж отличный повод проехать до села».

– А куда ж торопишься? – укоризненно покачал головой Виталий. – Между прочим, моя супруга, – указал он на Лайму, – известная в Петрограде врач-диагност и терапевт. – Та возмущённо посмотрела на Голицына, и он поправился, сделав оговорку: – Правда, помочь может исключительно советом, лекарств у неё с собой нет, но иногда мудрый совет – половина лечения.

– Вона как, – обрадовался тот. – А может ты, матушка, к нам заглянешь, а? Мы уж не поскупились бы – и мучицей заплатили бы, али ещё чем. У меня и деньги есть, – засуетился он, задирая полу своего тулупа и извлекая из синих штанов бумажку.

Голицын вначале хотел отказаться от протянутой ассигнации, но передумал и взял, решив посмотреть, во сколько оценивается медицинская помощь. Так, так, казначейский билет в пять рублей. Что ж, получается, на те две с половиной бумажные сотни, найденные в хлеву, можно что-то купить. Погоди-ка, а если поторговаться?

Он кашлянул, нахмурил брови, придавая себе вид эдакого важного барина-боярина, и, старательно подделывая тон под солидную персону, строго заметил опешившему Петру:

– Вообще-то у нас в Петрограде терапевты за один визит берут втрое больше.

Тот вздохнул и вновь задрал полу тулупа, но с другой стороны. Приняв вторую пятёрку, Голицын недоуменно повертел ее в руках и напомнил:

– Я ведь сказал, втрое.

Пётр обескураженно развел руками:

– Нет у меня больше.

Виталий подмигнул нахмурившейся Лайме и заявил:

– Что ж, все мы – христиане, и не станем отказывать в помощи, даже если у человека нет с собой денег. Надо бы проехать к ребёнку, Лайма Адамовна. Вас, Пётр, как по отчеству?

– Да ни к чему оно, – замахал руками засмущавшийся Пётр, но сообщил. – Кузьмич я. А подсобить бы надо, ох как надо, – и он торопливо посулил: – А я остатнее мучицей отдать могу, али зерном.

– То есть денег больше и дома нет? – уточнил Голицын.

Пётр виновато развел руками.

– Ну что ж, – вздохнул Голицын. – Побуждаемые христианским долгом... – и, не договорив, протянул Петру обе пятерки обратно, пояснив. – Негоже отнимать у ближнего последнее. Думаю, раз такое дело, моя супруга осмотрит его и бесплатно. Верно я говорю, дорогая?

Лайма машинально кивнула головой, во все глаза глядя на Виталия. Голицын подмигнул ей, но, видя, что лицо девушки остаётся по-прежнему недоумевающим, решил дать ей время привыкнуть к мысли о поездке и вновь повернулся к Петру.

– Вы его, кстати, сами лечить не пробовали? – осведомился он.

– А как же! – всплеснул руками Пётр. – Позавчера вечером, едва углядели, что занемог, так я враз шапку в руки, да к святому источнику. Я уж и помолился Илье-пророку, перед тем как воды набрать, ан всё одно. Сколь мы нашего Максимушку ни поили ею, ему токмо хуже.

– А святой источник – это что? – поинтересовался Голицын, и, заметив удивление на лице мужика, торопливо пояснил: – Мы ж не местные, потому и любопытствуем.

– А-а-а, тогда понятно, – закивал Пётр. – Родник это у нас. Близ околицы. Деды сказывали, Илья-пророк стрелу-молонью сверху метнул и пробил дыру, а из неё вода полилась, вот доселе и льётся. Многим помогает, ежели с молитвой, конечно, а вот нам... – он развел руками.

– А вы её хоть согрели, перед тем как мальчику давать? – вмешалась в разговор Лайма.

– И-и-и, матушка, до того ли. Сразу отпаивать стали, чтоб время не терять.

– Ледяной водой?! – ахнула Лайма.

– Так святая же, – искренне удивился Пётр.

Голицын тронул Лайму за плечо и предупреждающе кашлянул, давая понять, чтоб не кипятилась. Деликатно взяв под руку, повел её к двери. С виду можно было подумать, что он всего-навсего вежливо поддерживает её под локоток, но на самом деле Голицын скорее подталкивал упиравшуюся девушку, понуждая идти. Хорошо, она не сильно сопротивлялась его нажиму, и со стороны это было незаметно. У самой двери он остановился, отпустил её локоток, но на всякий случай встал так, чтобы перекрыть Лайме обратную дорогу, и обратился к Петру:

– Вы пока сопроводите мою жену до саней, а я сейчас быстренько к вам присоединюсь. Да, чуть не забыл спросить: а помимо жара, у вашего сына какие симптомы?

Пётр недоуменно уставился на него.

– Я имею в виду, вы не спрашивали, что у него болит? Животик, к примеру, или горлышко?

– Дак ведь маленький вовсе, говорить не умеет, – развел руками Пётр. – Дитё совсем, от груди полгода назад отняли. Ежели оклемается, ближе к Пасхе два исполнится. – Он упавшим голосом повторил: – Ежели оклемается... – и всхлипнул.

– Тогда чего мы стоим? – встрепенулась Лайма. – А ну, поехали скорее! – и решительно направилась к двери. Пётр заторопился следом.

Дождавшись, пока они минуют сени и выйдут на улицу, Голицын обратился к Людмиле:

– У тебя там, помнится, аспиринчик имелся.

– А я его вчера выпила, – виновато развела она руками.

– Обе таблетки?

– Ой, нет, – спохватилась она и ринулась к своему бушлату.

– Слушай, а мы как же? – недоуменно уставился на Виталия Осипенко.

– Останетесь и будете ждать, – невозмутимо ответил тот и напомнил: – Забыл, что мы с Лаймой с самого утра в село собирались? Видишь, как повезло. Грех такой оказией не воспользоваться. Заодно и священника привезем. А ты пока гробами займись. Ну, а если что... – он задумался. – Ждите нас до завтрашнего полудня, но не дольше. Если не появимся, значит, что-то пошло не так. Тогда уходите в этот, как его, Ряжск. Там вокзал железнодорожный. На нём и свидимся, – и, взяв у Людмилы аспирин, он направился к терпеливо ожидавшему его в санях Петру.

Глава 12. «На бога надейся...»

Дорога до села оказалась не близкой, но и не больно-то далёкой. Километраж, конечно, определить возможности не имелось, но по времени уложились всего за полтора часа. Если учесть, что пегая лошадка двигалась неспешной трусцой, то получалось где-то километров десять.

Начался разговор со щекотливой для Виталия темы. Вспомнив, что тот упомянул в избе «по-родственному», Пётр осведомился, кем же он доводится Григорию Савельичу. Мысленно выругав себя за неосторожно оброненное словцо, Голицын весело улыбнулся и предложил:

– Мужик ты, я вижу, умный, Пётр Кузьмич, вот и попробуй догадаться, а я погляжу.

Тот с минуту размышлял, хмуря брови. Наконец его лицо просияло:

– Да неужто сынок его старшего братца Митрофана, кой в Ряжск переехал?

– А и впрямь умён ты, – похвалил его Виталий. – Не думал, что с первого раза угадаешь.

– Так ведь боле и взяться тебе неоткуда, – смущённо ответил тот, пряча довольную улыбку. – А как твой батюшка, здоров ли? И что тебя нынче в наши края занесло? А в Петрограде как оказался?

Вопросов было много, Виталий чувствовал себя под их градом не совсем уютно и, кое-как обтекаемо ответив, постарался сменить тему, переведя разговор на личность самого Григория Савельевича. Узнав, что, оказывается, племяннику ничего толком о своём дяде неизвестно, поскольку отец Митрофан Савельевич избегал о нем рассказывать, Пётр разоткровенничался.

Оказывается, репутация убитого в Дегтяном была, мягко говоря, изрядно подмоченной – слишком много всякого сверхъестественного ему приписывали. В конце концов, заподозрив его лет пятнадцать назад в выпавшем на поля граде, изрядно побившем будущий урожай, народ собрался и выставил его из села.

Правда, выставил мирно. Во-первых, опасались мести с его стороны, а во-вторых, считалось, что колдун он «невольный». Просто, будучи молодым парнем, заглянул как-то к своему родичу, колдуну самому что ни на есть природному и ужас какому зловредному, а тот лежал хворый, собравшись помирать. Григорий же, не зная о том и не подозревая ничего дурного, взял у умирающего старика из рук для помина его души в церкви десятирублёвку.

Лайма, услышав такое, насмешливо фыркнула, отворачиваясь, чтобы Пётр не увидел, а Виталий, напротив, насторожился, принявшись уточнять:

– А что, это была какая-то необычная наговорная десятирублёвка?

– Да нет, – простодушно пояснил Пётр. – Самая обыкновенная. Но от колдуна перед смертью вовсе ничего нельзя принимать. Им же сила бесовская помереть не даёт, вот они и норовят её кому-то передать, чтоб быстрее отмучиться, а то его и мать сыра земля не примет – наружу тело выпихнет. А с чем передать – неважно. Гвоздок там, бумажку али пуговку – всё одно. Протянет и скажет: «На тебе, прими».

Виталий вздрогнул, вспоминая, как во дворе мужик протянул ему руку и вручил... Даже слова были точно такие же. Бр-р-р!.. Получается, он стал наследником колдуна? Но опомнился и попрекнул себя. Вроде нормальный цивилизованный человек, а чуть ли не всерьёз принял эти глупости и средневековые суеверия. А Пётр продолжал словоохотливо рассказывать:

– Знающий-то не примет, а скажет: «Отдай тому, у кого взял». А дурак возьмёт спроста, – и Пётр, скинув шапку, принялся креститься, приговаривая. – Не иначе как господь меня уберёг. Ежели бы я на чуток пораньше подъехал, да в живых его застал, с перепугу-то хоть и знал, ан всё равно мог принять.

– Да он, скорее всего, сразу умер. Ты ж видел, сколько у него ран, – горячо возразил Виталий.

– Навряд ли, – авторитетно заявил Пётр. – Семья – да, спору нет, а он, я мыслю, ещё пожил да помучился, дожидаясь, чтоб кто-то подошёл. Сила бесовская просто так на тот свет его нипочём бы не отпустила. А может, проще – одному из бандитов передал, коего вы опосля положили.

Виталий смущенно кашлянул и попытался вновь сменить тему разговора:

– А что, село-то у тебя большое? – и облегчённо вздохнул, когда Пётр столь же словоохотливо принялся рассказывать о своем Дегтяном.

Правда, всякие сообщения, так сказать, экономического характера, вроде того, что у них поболе полутысячи дворов и имеются четыре ветряные мельницы, две крупорушки, маслобойня, три кузницы и кирпичный заводик, а на Ильин день непременно бывает «ярманка», он пропускал мимо ушей.

Слегка заинтересовало его лишь известие, что у них в селе имеется земское четырехклассное училище, где учатся кабы не поболе сотни ребятишек. «Если получится, надо уговорить директора сделать на Лайму с Людмилой документы о его окончании», – решил он.

Зато географические новости, едва ему удалось подтолкнуть мужика к разговору о них, Голицын ловил влёт и запоминал накрепко. Так ему удалось выяснить, что железная дорога пролегает совсем близко, всего в нескольких верстах. Уездный город Ряжск тоже недалеко – меньше десятка вёрст, но станции имеются и ближе, например, в Кензино или в Старом Еголдаеве. Конечно, поезда там останавливаются нечасто, зато поспокойнее чем в уезде, где «пошаливают», и не просто пошаливают, но «изрядно».

Да и сесть нынче на поезд та еще морока, потому как нынче все куда-то едут, словно не сидится им на месте, и дошло до того, что для поддержания порядка на станции недавно даже сформировали отряд какой-то Красной гвардии. Но те и сами будут кабы не почище бандитов, ибо, в отличие от царской власти, набирали в гвардию людей второпях. Не чета прежним урядникам, которые, хоть и стояли за царя-батюшку, но народ в руках держать умели и «баловать» никому не давали. Словом, попали в число красногвардейцев всякие непутёвые, включая демобилизованных солдат, вовсе «шалопутных». Рассказывает же он это не по слухам, но будучи сам очевидцем того, как они недавно заезжали в село.

– Сказывали, будут ксо... кспо... – запнулся Пётр на трудном слове.

– Экспроприировать, – подсказал Голицын.

– Ну да, – благодарно улыбнулся за подсказку Пётр и продолжил, чистосердечно признавшись: – Хорошо, у нас Иван Николаев Трушин вмиг сообразил, да поведал им, что мы в селе сами успели своих богатеев того. Да и не было их, особых-то, потому ищите в других местах. А ежели будете дале безобразию учинять, я могу и народец созвать. Потому они до наших Кривуль не добрались, а на Большаке успели набедокурить. Как по мне, лучше разбойники, чем... – и не договорив, повернулся к Виталию. – Вспомнил! – сообщил он трагическим шёпотом.

Голицын недоуменно уставился на Петра.

– И чего ты вспомнил?

– Так ведь там, у Савельича, – Пётр махнул рукой, указывая в направлении оставшейся за косогором избы, – один из них и лежал. То-то мне его рожа враз знакомой показалась. Он у священника нашего, отца Питирима, одну из лошадёнок ре... ре...

– Реквизировал, – подсказал Голицын.

– Во-во. Да и опосля, пока самогон искал, у шурина моего, Гаврилы, набезобразничал. Он у него...

Рассказ Петра был кратким, но содержательным. Оказалось, за недолгое пребывание в Дегтяном бандиты много чего успели натворить, но до убийств и изнасилований не дошло – хватило ума понять, что у мужиков может лопнуть терпение.

– Разбойники, как есть разбойники, – подытожил Пётр.

Виталий охотно согласился и плавно перевёл разговор на прочие интересующие его политические новости. Правда, выяснить ему удалось немного. Мол, с порядком в селе слава богу, если не считать визита удалых красногвардейцев, а Иван Николаев Трушин, избранный на сходке председателем сельского крестьянского совета, хоть и не из справных хозяев, но речист и смекалист. Однако ныне его в Дегтяном пока нет – отлучился по уважительной причине.

Оказывается, в уездном городе собрался очередной, второй по счёту, уездный съезд Советов крестьянских депутатов. Туда-то он вчера и укатил и ныне поутру должен вернуться. Сейчас, поди, всем рассказывает, чего там нарешали.

А вообще новая власть, как кратко подытожил Пётр, отчего-то со старой на ножах, хотя и те и те одинаково против царя.

– Одного не пойму я, чем он им всем мешал, – вырвалось у него, но он, спохватившись, осекся и испуганно уставился на Голицына.

Тот молчал, продолжая невозмутимо смотреть на Петра, и крестьянин принялся торопливо пояснять, что, дескать, он и сам вовсе не за царя и очень хорошо, что его скинули и заарестовали, потому как жена у него немка и рассказывала тамошнему ампиратору все важные военные секреты, а это никуда не годится. Зато у них ныне на селе свободы хоть залейся. Хошь работай, а хошь, как Трушин и другие горлопаны, к примеру, те же братья Свирькины, ходи и день-деньской всем рассказывай, какая замечательная наступила жизня.

– Одно худо, – подвёл он итог. – Царя-то скинули, а порядка поубавилось.

– А тебе порядка хочется? – осведомился Голицын.

– А кому его не хочется? – вздохнул Пётр. – Нам, хрестьянам, всего-то и надо, чтоб войны не было, чтоб порядок, да землицы чуток добавили. Тут-то мы бы и вздохнули, – он умолк, но пауза длилась не больше минуты. – А Трушин говорил, ныне большевики какие-то власть в Петрограде взяли, кои за простой народ, и теперь всё нам дадут. Очень он их нахваливал. А ты, господин хороший, ничего там про них не слыхал? – и он жадно уставился на Голицына.

– Слыхал, – кивнул Виталий. – И даже видал. Да и ты тоже.

– Да когда ж? – удивился Кузьмич.

Пришлось напомнить про красногвардейцев, лежавших в хлеву.

– Вот на таких Советская власть и будет держаться, – ехидно добавил Голицын.

– Так выходит, неправда, чего он нам баял, али как?

– Выходит, неправда, – ответил Виталий. – Мира они не дадут – новую войну начнут, землицу получишь, но на словах.

– Это как?

– Указы их почитай внимательно. Государственная она теперь, то бишь казённая. Пока тихо сидишь и налоги платишь – трогать не будут, а против попрёшь – вмиг отберут.

– Налог понятно, – задумчиво протянул Пётр. – Мы ж понимаем – власти тоже есть хотца. Ну а порядок-то они наведут?

– Само собой, – пообещал Виталий, усмехнувшись. – Как на кладбище. Точь-в-точь, – и хотел пояснить в подробностях, но тут Кузьмич объявил, что они, почитай, приехали, вона и церковь с колоколенкой, а вона виднеется и его улочка под чудным названием Кривули.

Домишко у Петра был убогим, куда хуже добротной избы в лесу. Двери с окнами имели куда меньшие размеры, и входил Виталий чуть ли не согнувшись пополам. Правда, внутри было относительно чисто.

Лайма первым делом, едва поздоровавшись, распорядилась размотать плотно укутанного ребёнка. Жена Петра, миловидная полногрудая женщина, немного помешкала, вопросительно глядя на мужа, но тот закивал ей и, довольно улыбаясь, объявил:

– Не сумлевайся, Полюшка. Фельдшерица она. Учёная, страсть.

Та продолжала недоверчиво смотреть. Очевидно, её смущала молодость. Лайма сказала, что ей надо выяснить, чистые ли лёгкие у малыша.

– А чего проверять-то? Ясное дело, чистые, – сообщила крестьянка.

– Точно?! – обрадовалась Лайма.

– Конечно, – подтвердила та. – С чего им грязными-то быть – позавчерась тока купали. Аккурат перед тем, как он заболел.

Виталий срочно закашлялся, чтобы не засмеяться, а сконфуженная Лайма принялась пояснять, что хочет послушать, нет ли в груди хрипов.

– А-а, ну так бы и сказали, – кивнула Поля и хотела что-то добавить, но перебила Лайма. Повелительно цыкнув на всех, чтоб помолчали, она приложила ухо к груди малыша, отчего тот заревел, и стала слушать.

– Хрипов вроде нет, – сообщила она Виталию результат. – Значит, простуда или грипп. Это легче. Но зато в тяжёлой форме. Я вон ухо всего на несколько секунд приложила, и то чуть не обожглась. Тридцать девять, не меньше, – и она посетовала: – Ну и чем я ему температуру собью? Аптека у вас в селе имеется? – повернулась она к Петру.

Тот уныло покачал головой.

– А что я тогда сделаю? – расстроилась Лайма. – Хотя подождите. Водка у вас имеется?

– Откуда? – виновато развел руками Пётр.

– А спирт? – не сдавалась Лайма.

Пётр вновь обескуражено развел руками. Лайма требовательно уставилась на Виталия. «Ты меня втравил в эту авантюру с лечением, теперь выкручивайся», – явственно говорил её взгляд. Голицын почесал в затылке и поставил вопрос иначе:

– А как насчет самогона, Кузьмич?

– Дома нет, но я сейчас к Миколаю Кусакину сбегаю, у него баба гонит, – торопливо заверил просиявший Пётр и ринулся к двери.

– Лучше первач, – крикнул ему вдогон Голицын.

– Ну слава богу, – вздохнула Лайма, поискала глазами, куда бы сесть, и примостилась на краешек лавки. – Конечно, аспирин или пенициллин он не заменит, но хоть что-то.

– Аспирин, говоришь? – улыбнулся Виталий, вспомнивший при этих словах про захваченную с собой таблетку, и с видом фокусника, вытаскивающего из шляпы живого кролика, извлек её из кармана. – Оппаньки!

– Откуда? – удивилась Лайма.

– У Людмилы взял, – пояснил Голицын и предостерегающе добавил: – Единственная, больше нет.

– Ну и ладно. Сейчас мы его напоим, и ему сразу станет лучше.

Правда, вначале им пришлось преодолеть сопротивление Поли. Та, едва услышав, что собирается делать Лайма, проворно подскочила к столу, схватила ребёнка и прижала к груди.

– Не дам! – твёрдо сказала она. – Да у него ротик меньше, чем ваша лекарства. Он же подавится.

Пока Виталий вместе с Лаймой растолковывали недоверчивой крестьянке, каким образом они собираются дать ребенку лекарство, пока разводили половинку таблетки в чашке и поили малыша, вернулся Пётр. В руках он, довольно улыбаясь, держал бутылку с мутной жидкостью.

– Во! – торжествующе продемонстрировал он её всем. – Спаси тя Христос, добрый человек, что деньгу у меня не взял, а то и заплатить было б нечем.

Виталий смущенно улыбнулся, пробормотав про христианский долг вкупе с клятвой Гиппократа, и, пока Лайма объясняла, как правильно обтирать самогоном кроху Максима, задумчиво поглядел на бутылку, прикидывая. Вообще-то им самим тоже было бы неплохо обзавестись парой-тройкой пузырей. По нынешним временам это самая лучшая валюта на уровне золотых николаевских десяток. По сравнению с нею отдыхают даже доллар и фунт стерлингов.

Единственное, что его смущало, так это вид жидкости – очень мутная. Он осторожно взял бутылку в руки, понюхал и сморщился – запашок еще тот, столь же поганенький, как у виски, а это явственно говорило о скверном качестве. Помнится, самогон, который ему доводилось пробовать до армии, никогда столь резко не отдавал сивухой. Однако, рассудив, что авось им самим его не пить, решил не привередничать и купить.

– А почем её продают? – осведомился он у Петра.

– Дорого, – вздохнул он. – По два рубля, ежели царскими. А ентими, новыми, и вовсе по десятке.

«Да уж, история не меняется, – усмехнулся Голицын. – Едва демократы приходят к власти, как деньги моментально превращаются в фантики. Значит, от керенок мы и будем избавляться в первую очередь», – и он, вручив хозяину дома одну из пяти сороковок, предусмотрительно прихваченных им с собой вместе с царскими ассигнациями, попросил приобрести еще три бутылки. Сдачи не надо, но раз он платит дороже, пусть самогонщица предоставит первач.

Пока ждали Петра, ребёнку и впрямь заметно полегчало. Во всяком случае, приложившая руку к лобику малыша Лайма с уверенностью заявила, что температура либо упала до нормальной, либо опустилась близко к ней. Суровая малоразговорчивая мамаша со сказочным отчеством Елисеевна заметно повеселела. Теперь она слушала «столичную фельдшерицу» совершенно иначе, чем ранее – со всем вниманием, стараясь не упустить ни слова из её инструкций.

– Ну а сейчас, – напомнил Виталий, принимая из рук вернувшегося Петра «жидкую валюту», – придется и тебе нам помочь.

Тот замялся, смущённо глядя на Виталия. Не слетела с его лица озабоченность, когда он услышал, что речь всего-навсего о том, чтобы свести с местным священником, дабы отпеть и должным образом похоронить Григория Савельевича. Скорее напротив – Миленин ещё сильнее омрачился и неохотно возразил, что навряд ли отец Питирим согласится, ибо покойный при жизни был вроде как не в ладах с церковными властями. Много лет назад дошло до того, что его даже не допустили к причастию, после чего тот вообще перестал появляться в селе.

Виталий поколебался – может, стоит отставить эту затею со священником? Но вспомнилась гнилая доска в крыше, столь своевременно указанная покойником. Как ни крути, а получался до-олжок, как говаривало в известной киносказке чудо-юдо беззаконное. И он твёрдо сказал:

– А это, любезнейший Пётр Кузьмич, не твоя печаль. Говорить со священником буду я, а ты меня с ним только сведи.

Лайму Голицын оставил у Петра, предпочитая «светиться» в одиночку – мало ли, какая возникнет ситуация. Да та и сама не больно-то жаждала прогулок по селу. Единственное, о чем просила, – быстрее вернуться.

По пути к священнику, жившему чуть ли не в версте от Кривуль, поблизости от большой церкви из красного кирпича, Голицын прикинул, что поначалу ему лучше вообще не заикаться о самом хозяине, а повести речь о матери Парамонова – так договориться будет куда проще.

И действительно, узнав, что отпевать предстоит Аграфену Никаноровну, доводившуюся родной бабкой Виталию Митрофановичу, стоящему перед ним, священник незамедлительно согласился:

– Ладно, сын мой. Завтра и привози гроб к церкви.

Голицын опешил:

– А иначе никак? Мне хотелось, чтобы вы отпели её прямо там.

– Помилуйте, ведь у меня каждый день службы, – развёл руками священник. – Конечно, можно и дьякону перепоручить, но к чему? Ведь погребать-то всё равно надобно в освященной земле, то бишь на кладбище. Следовательно, вам, голубчик, в любом случае придётся привезти её сюда, – он чуть помедлил и холодно уточнил: – Кстати, а отчего договариваться об её отпевании приехали вы, внук, а не её родной сын Григорий Савельевич? – И отец Питирим пытливо уставился на Виталия.

Тот тяжело вздохнул. Предстояло в очередной раз выкручиваться, да ещё на ходу подыскивать благовидный предлог, почему он не хочет везти гробы в Дегтяное. И что придумать?

Глава 13. Голицын. Вспоминая боевых соратников

Везти покойников в село в мои планы не входило никаким боком. Представляю лицо священника при виде шести гробов. Да и у Трушина, как представителя местной власти, тоже, наверное, возникло бы изрядно вопросов.

Но тут он сам нарисовался. Нет, в лицо-то я его не знал, откуда. Зато Миленин, стоявший позади меня, успел торопливым шепотом подсказать, какие великие люди к нам приближаются. Впрочем, учитывая, что Трушин дал мне, сам того не подозревая, спасительную паузу, я от души обрадовался его появлению, и моя улыбка была вполне искренняя.

Держал себя Трушин солидно. Рост с ноготок, но гонору с Останкинскую башню. Представился, как положено, и вмиг приступил к делу:

– Вы к нам откуда, товарищ?

– Да я из Петрограда.

– А документец можно спросить, да и узнать заодно, по какой-такой надобности в наши края?

Но я ж девчатам не зря говорил про то, что теперь нам надлежит вести себя в точности как на вражеской территории. Особенно сейчас, когда у нас на руках всего один паспорт, да и тот может прикрыть от силы троих моих напарников. У меня же самого и вовсе кукиш с маслом. Иначе не выжить и не то, что до Питера – до Рязани добраться не получится. Одни красногвардейцы чего стоят.

Значит, ухо востро, глаз широко, нос по ветру. Приглядывайся, прислушивайся мотай на ус, чтоб сработать по-снайперски, без промаха.

И тут мне вновь вспомнился боевой друг. Хоть и москвич, а парень что надо. Серёгой звали.

Это у меня способности к одной стрельбе, а у него имелся иной талант – к лицедейству. Мечта его – артистом хотел стать. В театральное поступить до армии не получилось, срезали, но он подсобным рабочим в театр пошёл. Говорил, отслужу, лет пять пройдёт, и ты обязательно увидишь меня в титрах фильмов. Меня с собой звал поступать – мы с ним одного призыва, вместе должны были уволиться. Говорил, у меня тоже дар.

Врал, наверное, в смысле льстил, но всё равно приятно. На самом деле это он гений, а я так... Разве с ним на пару на досуге – ну, когда мы на своей стороне оказывались – из Шварца что-нибудь в лицах почитать. Да и то в основном я подыгрывал ему. Хотя некоторые звали нас братьями-артистами.

Так вот, он нам на досуге чуть ли не целые концерты в лицах закатывал. И столь ловко у него получалось – как-то мгновенно он умел преображаться. Не успели мы полюбоваться неугомонным Чацким, как он, едва закончив его монолог, по лицу эдак тщательно рукой проведёт, словно маску снимает, и перед нами – брюзжащий Фамусов. И губами по-старчески шлёпает, и голос ворчливый.

Жаль, не дала ему судьба шанса на вторую попытку поступления. И в титрах его никто не увидит...

Когда мы случайно напоролись на бандюков и он на себя огонь вызвал, меня спасая, я на обратном пути добрый десяток километров его на себе тащил. Знал, бесполезно – три пули, из них две в живот – оно не просто серьёзно. Это, мягко говоря, трагично. Но надежда была – вдруг выживет. Случаются же чудеса на свете. А он всё балагурил: «Начальник, брось, брось, говорю. Да не меня – рацию... А еще анекдоты травил: «Попали на необитаемый остров русский, чукча и еврей... Идёт медвежонок по лесу...».

На последнем привале, уже перед смертью, он мне монолог Гамлета читал. «Быть или не быть...». Читал с перерывами... Паузу сделает, скривится от боли, скрипнет зубами, а едва отпустит – опять за своё. Он его для поступления в театральное готовил. И хватило у парня упёртости – полностью прочёл, до конца. Да еще спросить успел:

– Правда, почти как у Высоцкого?

– Лучше, – твердо ответил я.

– Ну, это ты брось. Мне до него пахать и пахать. Но все равно спасибо, – и тут же, как он умел, переключился, и выдал с улыбкой: – А знаешь, я как-то у Фимы Жиганца читал точно такой монолог, но переведённый на язык зеков. Смешно, – и он начал: – «Жужжать иль не жужжать? Во, бля, в чём заморочка! Не в падлу ль быть отбуцканным судьбой, иль стоит дать ей оборотку?..»

Но не дочитал. Умолк на полуслове и неожиданно произнёс:

– Qualis artifex регео!..

Он это и раньше цитировал. Хотя в свою гибель и не верил, но грозился, что мол, перед финишем, если тот приключится у него преждевременно, обязательно скажет по латыни: «Какой артист умирает!». Дескать, это последние слова, произнесённые римским императором Нероном. Тот считал себя по призванию прежде всего актёром, а уж затем императором. Вот и друг мой тоже вначале артист, а потом солдат.

Я сразу понял. Метнулся к нему, да поздно. Даже проститься не успел...

Меня давно плакать отучили. Ещё в детдоме. Там ведь порядки суровые. Жили по принципу: «Не плачь, не бойся, не проси». Почти как на зоне. И я не плакал. Никогда. А когда душа Серёги на небо упорхнула, я взвыл. Час, наверное, выл по-волчьи, да по траве катался.

Поначалу хотел вернуться и отомстить, а там будь что будет, но передумал. Не струсил, нет – мне как-то наплевать на всё стало. Из-за Серёги отказался. Душа-то отлетела, а о теле позаботиться надо.

Вообще-то мёртвых, если на вражеской территории, хоронят на месте. Это тоже неписаный закон. Но я его нарушил и Серёгу до своих донес. А когда гроб с его телом на родину отправляли, поклялся, стоя в изголовье, что те гады сотней своих поганых голов за него расплатятся. Потому и остался на сверхсрочную.

Сейчас он мне вновь припомнился. Первый раз он всплыл в моей памяти перед тем, как я начал разыгрывать перед бандитами представителя анархистов. Правда, тогда было чуть легче – не требовалось менять маску. Теперь тяжелее, но никуда не денешься. Значит, за всех основных действующих лиц отдуваться мне одному. Ну-ка, вспомним, как там Серега на ходу перестраивался: «Пойду искать по свету, где оскорблённому есть чувству уголок!». Теперь ладонью по лицу, сдирая грим, – и вот он, персонаж номер два: «Петрушка, подай-ка календарь». Да и ситуация схожа. Разве у меня наоборот – любезного барина я отыграл, пора переключаться на бунтаря Чацкого. Проводить по лицу пришлось мысленно, но ничего страшного.

Документец, говоришь, гражданин Трушин? Мандатик тебе нужен? Нет, милый. Давай-ка обойдёмся без них. И принялся энергично трясти его руку, бодро приговаривая:

– Весьма рад, весьма рад. И как кстати – я ведь и сам собирался вас разыскивать, чтобы лично познакомиться, а вы тут как тут. Словно услышали мои мысли!

Ишь как насторожился. Ну ничего. Мы, дорогуша, тебя уделаем в строгом соответствии с рекомендациями Карнеги, утверждающим, что для человека звук его имени является самым сладким и самым важным звуком человеческой речи. Вот и усладим.

– А я, представьте, уже наслышан о вас, Иван Николаевич. Да и немудрено. Всего пару часов, как я в селе, а о чём с кем ни заговоришь, мне в ответ: «У Ивана Николаевича надо спросить. Такие вопросы один Иван Николаевич решает. А об этом один Иван Николаевич знает». А тут и вы... Моё почтение вам, Иван Николаевич!

Подействовало. Повело Трушина. Можно сказать, поплыл на глазах. Пузо вперёд, грудь навыкате, глаза мутные от осознания собственного величия. Ну как же, оценили, да не кто-нибудь, а приезжий из самой столицы. Он по этой причине и руку мою притормозил. С минуту, не меньше, удерживал. Трясёт, а сам оглядывается – видят ли сельчане, как петроградское начальство его чествует.

А вот у священника от лицезрения этой умилительной картины, наоборот, – уголки рта презрительно опустились. Правда, ненадолго – секунда-другая, и он взял себя в руки, наблюдая за нами с эдакой философской отрешённостью.

– Как у вас обстановка? – это я Трушину доверительно, но ответа дожидаться не стал, а то вдруг опять про документец вспомнит. – Впрочем, о чём я спрашиваю. И без того видно, что полный порядок. Эх, Иван Николаевич, Иван Николаевич. Глядя на вас, сразу понимаешь: нашей молодой Советской власти таких людей на местах, как вы, хотя бы с десяток тысяч, и тогда ныне вся Россия... – и я широким жестом обвёл окрестности. – Но на улице говорить негоже, да и слишком о многом мне у вас, Иван Николаевич, надо спросить, а потому я, пожалуй, вначале решу остальные дела, порученные мне товарищами из центра, а затем загляну на огонёк. Вон Пётр Кузьмич меня к вам, Иван Николаевич, и отведёт, хорошо?

Миленин, к тому времени скромно усевшийся в свои сани, услышав, о чём идёт речь, охотно закивал головой, а я на всякий случай уточнил:

– Разумеется, если вы нынче не сильно загружены – я ж понимаю, сколько у вас, Иван Николаевич, забот и хлопот, – и с надеждой уставился на него – вдруг откажется. Увы, надежда не оправдалась.

– Делов-то хватает, как же без них, – ответил он мне со всей пролетарской солидностью. – Но для вас изыщу часок, можете не сумлеваться.

– Вот и славно, вот и чудесно, – возликовал я и начал сворачивать нашу милую беседу. – Но об остальном чуть погодя, ближе к вечеру. Думаю, нам есть о чём поговорить, так сказать, в приватной обстановке, – и глазами намекающе указал на священника – мол, не при нём же, опиуме народном, говорить о заветных тайнах Советской республики.

Понял. Согласился. Закивал. Одобряет, стало быть. И на том спасибочки. Можно спроваживать:

– Но не стану вас больше задерживать, Иван Николаевич. Значит, договорились? До вечера?

И опять ритуал трясения руки с его непременным оглядыванием окрестностей – смотрите, завидуйте, вон я каков!

Фу-у, ушёл. А теперь переведём дыхание – и рукой по лицу. На сей раз можно и открыто, снежком – всё-таки третья роль впереди. А ещё лучше, чтоб паузу растянуть, и руки тем же снежком. Да с брезгливой улыбкой. Мол, поручкался, потому как деваться некуда, а сам я эту власть...

Итак, кто у нас теперь на очереди? Пожалуй, судя по презрительному выражению, скользнувшему по лицу священника, лучше всего сгодится некий офицер. Скажем, капитан. Чин вроде и невелик, но и не мал – самое то. Опять же настоящий. Как бард поёт: «звезды капитанские я выслужил сполна». Кажется, здесь он к штабс-капитану приравнен.

Так, что ещё? Значит, академиев мы не кончали, в гвардии никаким боком, да и три года в окопах – огрубел, очерствел, душа как у черепахи, панцирем покрылась, и вся галантность забыта. Одна честь на месте, да и ту после царского отречения неведомо куда девать.

Наглядный образец имеется – как там себя вёл в «Адъютанте его превосходительства» штабс-капитан Кольцов? Или нет, он вроде за красных. Ну и ладно, лишь бы человек хороший был. Его и возьмём за основу. Всё, поехали. И с горькой усмешкой отцу Питириму, эдак негромко, чтоб выглядело более доверительно:

– Именно так, батюшка, и никак иначе – нынче власть в их руках, посему приходится внешне соответствовать. Одна надежда, что ненадолго, но это от нас с вами зависит, – и без перехода, пока у собеседника удивление на лице, аж рот приоткрылся. – А вот с отпеванием в церкви навряд ли получится. Вы себе не представляете, что его сподвижники-красногвардейцы с семьёй моего дядюшки учинили. Поверите ли – у меня, опытного человека, не один год в окопах пробывшего и много чего повидавшего, волосы дыбом встали, когда я впервые зашёл в его избу. Вон, Петр Кузьмич видел.

Миленин торопливо закивал головой, подтверждая.

– И что обидно – чуть-чуть не успел, самую малость, – посетовал я. – Даже тела толком не остыли. Отомстить-то удалось, а проку... Так что не всю правду я вам поначалу сказал, каюсь, и не одну Аграфену Никаноровну вам отпевать придётся, а шестерых.

– Какие-то у вас чрезмерно резкие переходы, – наконец выдавил священник, изумлённо глядя на меня, и опасливо заметил: – Я уж и не ведаю, чего ждать от вас в следующий миг.

Во как! Ну, сочтём это за признание зрителей и бурные аплодисменты. Но овации в сторону – вначале дело.

– А нынче, отче, по-другому нельзя, – резонно возразил я. – Или вы считаете, что одни господа большевики подпольной работе обучены? Нужда, батюшка, и не на такие штучки подвигнуть может. Документов-то у меня нет. Точнее, они имеются, но такие, что при нынешних условиях мигом к стенке поставят, а посему лучше обойтись вовсе без них во избежание нежелательных эксцессов.

– Да что ж мы на улице да на улице, – спохватился он, продолжая недоверчиво поглядывать на меня. – До вечерней службы с часик имеется, милости прошу.

Отказываться я не стал, но вначале проинструктировал Петра. Мол, сам видишь, как складывается, а потому вези Лайму в лес, а мне, пожалуй, проще всего завтра спозаранку вместе с батюшкой.

Время мы провели плодотворно. Но главное – договорился я с ним, что он поедет завтра со мной и на месте отслужит заупокойную службу за всех невинно убиенных.

И все-таки просчитать отца Питирима до конца у меня не вышло. Не думал я, что он столь проницателен. Поэтому его вопрос, заданный эдаким невинным тоном насчёт моего подлинного имени, застал меня врасплох. Замешкался я с ответом, не зная, что сказать. Врать отчего-то не хотелось, а правду – не рано ли?

– Мне отчего-то сразу подумалось, что вы на самом деле не являетесь племянником Митрофана Савельевича, – верно истолковал он моё замешательство. – Следовательно, и здесь меня обманули. Так кто же вы?

Неожиданное воспоминание пришло в голову, и я, припомнив фильм «Мёртвый сезон» (раз десять смотрел – очень он мне нравился) процитировал:

– Нас почитают обманщиками, но мы верны. Мы неизвестны, но нас узнают, нас почитают умершими, но мы живы; нас наказывают, но мы не умираем.

– Второе послание апостола Павла коринфянам, – задумчиво констатировал он.

Я вежливо склонил голову. Ишь ты, надо запомнить. А я-то, дурак, всегда думал, что эти фразы – выдумка сценариста. Ладно, учту на будущее. И вообще – не худо бы восполнить свой пробел, ибо в нынешнее время без знания минимума библейских цитат никуда. Нет, если вращаться среди красных – тогда да, но кто знает, как повернутся обстоятельства? Однако с этим позже, если отыщется время.

Свою подлинную фамилию я ему всё-таки назвал, сочтя, что её звучность придаст мне побольше авторитета. Но предупредил, что для всех прочих, если обо мне будут спрашивать впоследствии, я – племянник усопшего. А какие дела меня с ним связывали... – палец к губам.

Договорить толком не получилось – священнику предстояло идти в церковь, но я дал клятвенное обещание, что сразу от Трушина вернусь к нему. Так сказать, договорить.

Теперь можно и к председателю сельсовета. Как обещал.

Даже странно – точно такой же бедный дом, как у Кузьмича, но разница огромная. У последнего хоть и тесно, и убого, и пол земляной, но относительно чисто, на полу – свежая солома, на столе прибрано, на лавках никакого барахла не валяется, а здесь... Этот, как его, Ноев ковчег – всякой дряни по паре.

А в довершение картины – тараканы, притом весьма наглые. Я припомнил, как Лайма брезгливо морщилась, заметив их в доме у Миленина. Хо-хо! Поглядел бы я, что бы она сказала, заглянув сюда. Никакого сравнения ни по количеству, ни по поведению. Там-то они вели себя, можно сказать, деликатно и робко. Нечто вроде бомжей близ мусорных баков у дома, заселённого новыми русскими – знали свое место. У Трушина – наоборот. Рыжие бестии явно считали себя новыми русскими.

Правда, встретил меня Иван Николаевич гостеприимно, не отнимешь. И соленья, и картошечка, и сальце, и медок. А на самом видном месте – само собой, красавица-четверть, то бишь бутыль в два с половиной литра. Хорошо, не полная, а так, на две трети. Но и полтора литра на двоих, притом такой бурды, это ай-яй. Гильотина для печени.

Пришлось пожаловаться на здоровье и на почки, отбитые на каторге. Мол, про покушение на петербургского градоначальника статского советника Долгорукого слышать доводилось? Тот испуганно отпрянул, уставившись на мою хмурую рожу, затем робко кивнул. Подумав, он на всякий случай развёл руками и эдак обиженно протянул:

– Да кто ж о том не слыхал!..

– Моих рук дело, – гордо сказал я. – Оно за три года до войны случилось. Я тогда вьюношей совсем был, но смог, не побоялся. Ну а далее – Владимирский централ, ветер северный. Этапом из Твери, зла немеряно... Словом, досталось мне на каторге. С тех пор лишь слегка, из уважения да из вежливости, но не более.

– Вот что они, сволочи, с лучшими представителями народа творили!.. – сочувственно вздохнул Трушин.

– И не говори, – поддакнул я. – Сатрапы, они и в Африке сатрапы. За какое-то убийство несчастному малолетке двадцати годков от роду – аж пять лет каторги! Совсем совести не было у изуверов. Хорошо, бежать ухитрился через три месяца, иначе...

От еды я тоже отказался. А как можно что-то кушать, когда тараканы на столе буквально кишмя кишат? Хозяину-то привычно – смахнул рукой и всё, но они ж, гады, то и дело по мискам норовят пробежаться – ну-ка, чем ты сегодня, товарищ Трушин, угощать нас собираешься? Нет, я не брезгливый, но, в отличие от куриц, мне белковая пища в таких количествах не нужна.

Чтобы не обижать хозяина, добавил про нелады с печенью, желудком и пищеварительным трактом. Мол, и здесь тюрьмы проклятущие поднагадили, наградив кучей болячек. Будь проклята ты, Колыма. И Воркута с Магаданом тоже. Ведь где мне только не доводилось сидеть – за князя Трубецкого в Крестах чалился, за графа Апраксина – в Бутырке срок мотал, за барона Маннергейма – в Туруханском крае полгода мёрз. Кстати, вместе с товарищем Джугашвили. Не слыхали о таком? Ах, нет?.. Ну, ничего страшного, ещё услышите. Чудесный грузин, просто чудесный, как о нём Владимир Ильич Ленин отзывается. Но главное – преисполнен доброты, душевного тепла и любви ко всему угнетённому народу. Когда он к власти придёт, вы её вмиг на себе ощутите.

Нет худа без добра – это я про результаты своего визита. Удалось узнать от него кое-какие новости об уездных делах, намотать на ус пяток фамилий из числа вновь избранных на съезде и еще пяток из числа тех, кто считается врагами Советской власти. Эти тоже сгодятся. Ну и плюс политическая обстановка.

Если кратко, в уезде двоевластие. С одной стороны – городская дума, выступающая за Временное правительство, а с другой – Советская власть. Красная гвардия – её детище. Ходят слухи, что Дума, осудившая Октябрьский переворот большевиков, тоже собирается создавать чего-то своё, но на съезде в уездные комиссары избрали стойкого большевика товарища Максимова, а тот спуску контрреволюции не даст.

Да и общий настрой участников съезда вызывал у меня определённый оптимизм. Судя по рассказу Трушина, собравшиеся в основном возлагали надежду на Учредительное собрание, а не на господ большевиков. Они даже резолюцию соответствующую вынесли, требуя его немедленного созыва. А если предположить, что люди в уезде, образно говоря, отражают общий настрой всего народа России из глубинки, следовательно, и в других местах творится аналогичное. То есть далеко не всё потеряно. Выходит, шаткая покамест позиция у РСДРП(б), и мой план может в немалой степени поспособствовать очередной смене власти в России.

К тому же надлежало учесть и господ немцев, вскользь упомянутых Трушиным, выразившим непримиримое желание драться с германцем до победного конца. Опять же, и мир с ними советское правительство пока не заключило, то есть если каким-то образом задействовать в своей схеме и славных вояк кайзера Вильгельма...

Я потёр переносицу, прикидывая, каким именно, но вовремя спохватился, упрекнув себя за громадьё наполеоновских планов, – скромнее нужно, дядя, скромнее. Сейчас у меня и остальных наших задача одна – прочно обжиться в этом времени, а там будем поглядеть, как и что. И я в очередной раз благодарно кивнул своему красноречивому собеседнику, продолжавшему заливаться соловьём.

Кстати, моим мандатом Иван Николаевич больше ни разу не поинтересовался. А зачем, когда и без того видно, что товарищ, сидящий перед ним, – в доску свой, проверенный. Вон сколько всего перенёс от проклятого царского прошлого. Да и льстило ему моё уважительное внимание. Я ж его не просто внимательно слушал, но время от времени нахваливал. То за редкостную наблюдательность, то за острый глаз, то за точное понимание острого политического момента. А ближе к концу разговора сказал ему по секрету, что, помимо всех прочих заданий, исполком Петроградского комитета РСДП(б) возложил на меня обязанность присмотреться к хорошим деловым руководителям на местах, дабы укрепить ими центральные органы партии, и намекнул, что взял Трушина на карандаш.

Ну и станет ли он после сказанного мною обижать недоверием своего, можно сказать, будущего благодетеля, требуя у него «документец»?

Новостями я с ним тоже поделился, как и обещал. Конечно, фамилий революционеров я знал – раз-два и обчёлся, но зато каких! А потому повествовал красочно и весьма подробно. Рассказывая о Ленине, даже заметил:

– Прост, весьма прост. Обстановка, можно сказать, совсем как у вас, разве тараканов поменьше, а так очень похоже.

И ведь ничего, съел мой прикол Иван Николаевич, слопал за милую душу, да ещё и умилился.

Одно плохо – уж больно крепок оказался Трушин. Сколько ни вливал в себя эту мутную дрянь, а держался стойко. Сразу видно – по тюрьмам не сидел, и с пищеварением и прочими внутренними органами – полный ажур. Вырубился он, лишь когда в бутыли осталось на самом донышке.

Причём по закону подлости произошло это именно в тот момент, когда он начал излагать последнюю и самую интересную новость. Сдаётся, она касалась непосредственно меня и всех моих сотоварищей по несчастью, залетевших волей случая в это время. То, что в последнее время заметно зашевелились контрреволюционеры из числа монархистов, я услышать успел. Мол, имеются случаи, когда красногвардейцы попросту исчезают, как, например, совсем недавно... Дальше сонное мычание, сменившееся на минуту последней вспышкой активности. Дескать, товарищ Кузнецов, избранный позавчера на съезде начальником уездной милиции, громогласно заверил всех, что он с этими недобитками разберётся в самое ближайшее время.

Но каким образом – Трушин мне поведать не сумел. За неимением салата оливье, он уткнулся рожей в миску с квашеной капустой и сладко захрапел.

Хорошо ему, а тут мучайся и гадай. Ладно, если не наших красногвардейцев спохватились, а вдруг именно их?

Глава 14. Поспешишь – людей насмешишь...

Искрящийся от морозца свежевыпавший снег с лёгким голубоватым оттенком навевал бодрые мысли и оптимистическое настроение. Да и вообще природа, равно как и идиллический пейзаж вокруг, не могли не радовать.

Голицын, и радовался, любуясь по дороге от Трушина к священнику живописными окрестностями. Ориентир был отличный – большой церковный купол, а потому в поисках дома отца Питирима Виталий не плутал, добравшись до него за каких-то пятнадцать минут. Мог и раньше, но не торопился, услаждая взор красотой здешних мест.

Маленькие домики, тепло укрытые матушкой-зимой пышными снежными шапками, смотрелись почти как на рождественско-новогодних открытках, вызывая умиление. Эдакая ночь перед рождеством, виденная Виталием в старом советском фильме, снятом по гоголевской повести. Единственное отличие – там месяц, а тут луна. Но и это в плюс – видимость изумительная.

– Вот теперь я окончательно убедился, что вы офицер, – заметил ему священник ближе к концу ужина.

– Расслабился, вот и... – смущённо развел руками Голицын и осведомился: – А на будущее не подскажете, в чём я допустил промашку?

– Кушали вы у меня с аппетитом, – пояснил отец Питирим. – Следовательно, на разносолы Трушина не польстились.

– Да у него там... – замялся Виталий.

– Знаю, знаю, можете не рассказывать. Отсюда и вывод, что вы – приличный человек, воспитанный в иных кругах. Для вас ведь некие подробности нашего патриархального пейзанского быта внове, потому и не смогли трапезничать в доме, окончательно и бесповоротно завоёванном прусаками. Брезгливость не позволила. У меня они, что греха таить, тоже бегают, шельмецы. Да вы их и сами, поди, заметили. Но в малом количестве, позволяющем и вам, и мне терпеть их присутствие. Опять же вы, сударь, почти трезвы, следовательно, помимо отказа от яств, не пожелали и пить это, прости господи, пойло. Стало быть, непривычны к нему.

– Браво, батюшка! – искренне похвалил его Виталий. – Вам бы книги писать. Думается, из вас получился бы весьма популярный автор романов с лихо закрученной интригой и умело разгадывающим все хитроумные каверзы кровожадных злодеев героем.

Примерно так он с ним и общался – эдакая светская беседа, признаться, дающаяся Голицыну достаточно тяжело. Роль, играемая у Трушина, была не в пример легче. Рассказы бывалого революционера и рубахи-парня об этапах и тюрьмах, ссылках и каторге давались куда легче и непринуждённее. Можно сказать, сами лились с языка. А тут с непривычки оказалось тяжеловато выдержать нужный тон аристократа, пускай слегка огрубевшего за годы войны.

«Ладно, лиха беда начало. Тяжело в учении – легко в бою. Ничего, пооботрёмся, а там, глядишь, и во вкус войду», – философски подумал он.

Однако светские разговоры – само собой, но и политику они тоже затронули, хотя тут рассказывать больше приходилось Голицыну. О событиях, происходящих в стране, священник в основном был в курсе, но его интересовала их глубинная суть, чтобы можно было сделать какие-то прогнозы. Например, кто такие большевики? Понятно, что партия, захватившая власть, но чего они на самом деле хотят и чего от них ожидать на будущее?

Отвечать Виталий старался кратко, но изредка позволял себе некие прогнозы. Например, об избранном полмесяца назад Учредительном собрании. Дескать, о нём лучше не думать. Большевики настроены решительно, власть никому отдавать не собираются и, не мудрствуя лукаво, попросту его разгонят. Соответствующее решение ими принято, и вопрос этот уже решён.

– Народных представителей?! – охнул и недоуменно уставился на него отец Питирим.

– А им, батюшка, наплевать, – насмешливо хмыкнул Голицын, пояснив: – Они-то большинства голосов в этом собрании не получили – не доверил им народ, значит, надо разогнать. Нет, разок собраться позволят. Но исключительно для того, чтобы те признали Советскую власть. А если откажутся, тогда всех в шею, и первое заседание станет последним.

– Но тогда ведь надобно что-то делать? – озадаченно уставился на своего собеседника священник.

– Драться, – коротко ответил Голицын. – Драться против большевиков. Но непременно всем. Чтоб заодно. Иначе бесовскую силу не одолеть.

– Против большевиков... – задумчиво протянул отец Питирим. – Против – оно, конечно, правильно. Но маловато. Дабы всем заодно, надо бы иметь общее «за». И предложить его всем без исключения. С этим у вас как, сын мой? За что собираетесь воевать?

– За народ.

– Суесловие, – отверг отец Питирим. – Народ из разных людишек состоит. Вон, взять моих сельских мирян... Николай Кусакин, Филипп Проскурин, Павел Семизаров или тот же Петр Миленин – одно. И работящие, и в бога веруют. Трушин с горлопанами Свирькиными – совсем иное. А ведь и те, и другие – народ.

– Тогда... – пришёл черёд впасть в раздумье Голицыну. Он почесал в затылке и недоуменно развёл руками. – Наверное, за единую и неделимую Россию.

Священник улыбнулся и деликатно возразил:

– И этот лозунг весьма общий. Навряд ли люди за таким пойдут. Тут бы нечто поконкретнее сыскать. Вон у тех же Советов, насколько я слыхал, всё по полочкам разложено, просто и понятно.

– Мир – народам, фабрики – рабочим, земля – крестьянам, – процитировал Голицын. – Но ведь они нагло врут, причём во всём!

– А как же, всенепременно лгут. Аки библейский змий. Но звучит-то, согласитесь, весьма соблазнительно. Потому и верят им. Засим вывод: желательно придумать в противовес нечто эдакое, дабы оно и доступно всем было для понимания, и сражаться за оное жаждалось, и впоследствии можно было слово своё сдержать, никого не обманув.

– Задачка... – вздохнул Виталий. – Интересно, есть ли у неё вообще решение?

– Думаю, у всего на свете оно есть, и тут тоже отыскать возможно.

Виталий ожидающе посмотрел на отца Питирима, но тот, предвосхищая вопрос своего собеседника, предупредил:

– Но у меня ответ не воспрошайте, не ведаю. И ещё одно. Девиз какой-то потребен, чтоб одной фразой. Ранее, к примеру, хорошо звучало: «За веру, царя и отечество». Ёмкая, краткая и всеобъемлющая троица.

– Царь выпадает, – возразил Виталий. – Надо вставлять что-то иное.

– Да-с, царь и впрямь того-с, – вздохнул священник. – Хотя и тут как посмотреть. Может, нет нужды замену ему искать, а? – и он пытливо посмотрел на Голыцына.

– Так вы, батюшка, монархист, – догадался Виталий.

– Я, сын мой, можно сказать, даже пострадал в своё время из-за его величества, за то и сюда из рязанского храма угодил... Впрочем, не обо мне ныне речь. Да и не о бывшем государе. Что и говорить, не справился Николай Александрович со своим тяжким грузом. Грустно такое говорить, одначе не по Сеньке шапка оказалась. Опять же, отрёкся, так что уж о нём... Но кто-то всё равно должен повести людей за собой, верно? Стало быть, в столь тяжкое для страны время без вождя не обойтись. Притом непременно одного, чтоб народ не путался. Да такая фигура, чтоб, как говорится, без страха и упрёка, не придраться. И лучше, если бы он был из прежних, Романовых.

– Не получается, – отверг Голицын. – Сами сказали, без страха и упрёка нужен, а они все до одного замарались.

– Подыскать из молодых, чтоб не успел. Вы только правильно поймите меня, Виталий Михайлович, – заторопился священник, – да историю вспомните, смуту великую, коя триста лет назад на Руси была. В сравнении со свергнутым Фёдором Годуновым первый из царей Романовых, Михаил I, вовсе никакой, что ни возьми. И здоровье никудышное, и умом не блистал, скорее напротив, а уж про образование и говорить нечего. Он и читать-то за задержкой превеликой научился. Но легитимный, родич прежних. И хотя в нём, ежели разобраться, на самом деле ни золотника крови Рюриковичей не имелось, однако считался двоюродным племянником последнего царя, Фёдора Иоанновича, то есть преемственность получалась.

– Вообще-то, в сравнении с прочими недостатками, – ерунда, – не удержался Виталий.

– Спору нет, – кивнул отец Питирим. – Всецело согласен. Ан поди ж ты – для людишек самым важным сие оказалось. Наплевали на прочее и выбрали государем. И ещё одно. Прежде чем Минин и Пожарский в свой поход на столицу выступили, они, можно сказать, духовное благословение от патриарха Гермогена получили. Это тоже немаловажно, ибо в глазах народа их поход на столицу тем самым как бы освященным стал.

– Благословение патриарха... – задумчиво протянул Голицын, начиная догадываться, к чему клонит его собеседник. Но идея ему не понравилась, и он, усмехнувшись, возразил: – Сдаётся мне, времена изменились, и навряд ли Священный Синод его заменит.

– Отчего же Синод? – возразил седовласый священник. – Ах да!.. – спохватился он. – Вы, очевидно, всё в разъездах и вестей из Первопрестольной давно не получали. А ведь недавно избрали на Руси патриарха. Тихона I. К сожалению, с Гермогеном его навряд ли можно сравнить – не зря он при первом голосовании лишь третьим оказался. Но коль божий жребий на него указал... Мыслю, на небесах виднее, кто именно сейчас многострадальной Руси требуется, ежели они в длань святого старца бумажку именно с его именем вложили. Словом, о многом вам, сын мой, там у себя поразмыслить надобно. И крепенько подумать. Притом заблаговременно, допрежь выступления, ибо кто ведает, может, судьба второй попытки не даст. Стало быть, надобно сразу на чистовик писать.

Голицын неуверенно потёр переносицу. Поспешно отметать подкинутую отцом Питиримом идейку в сторону, разумеется, не следовало. Нет, с Романовыми как-то совсем не того, а вот патриаршье благословение... Впрочем, были же, наверное, священники в войсках у Деникина, Колчака, Врангеля, не могли не быть. А толку? Хотя, если призыв к борьбе с адской нечистью народ услышит не из уст рядовых священников, а от самого патриарха... В таких условиях, принимая во внимание, что верующих ныне на Руси, даже если брать по минимуму, процентов девяносто, если не больше...

Словом, имеет смысл призадуматься.

– Что, озадачил я вас? – мягко улыбнулся отец Питирим.

– Есть немного, – сознался Виталий и, дабы увести разговор в сторону, поинтересовался, что за жребий и кто оказался в лидерах после первого голосования.

Оказывается, выборы патриарха были покруче президентских, и в два тура. Причём если бы на самом деле выбирали президента, удалось бы обойтись и одним, поскольку больше половины присутствующих отдали свой голос за Харьковского архиепископа Антония. Но во втором туре имена трёх претендентов, набравших наибольшее количество голосов, были опущены в урну. И специально приглашённый для этой процедуры некий старец Зосимовой пустыни, запустив туда руку, вытащил бумажку с именем московского митрополита Тихона.

– Подробности мне знакомец отписал, который на соборе присутствовал. Кстати, он сам именно за Тихона голос свой отдал. Одна беда, добрый тот сильно. По нынешним временам добрый патриарх... А впрочем, может оно и хорошо, – и отец Питирим уточнил: – Во всяком случае, для вас. Ежели хотите, могу рекомендательное письмецо ему отписать и напомнить ему кое-что из отроческих времён.

– А вы что, знакомы с ним? – удивился Виталий.

– В своё время вместе в Псковской бурсе учились, – пояснил священник и, покосившись на опешившего Голицына, невесело усмехнулся. – Что, не верится? Понимаю, разница между провинциальным священником и патриархом и впрямь велика. А ведь оба, можно сказать, с чистого листа начинали. Правда, он позже постриг принял, а мне, признаюсь, страшновато было на сей подвиг отважиться. Очень уж я свою покойную матушку любил, – вздохнул он. – Впрочем, не будем об этом. Что до Тихона, то тогда, в бурсе, нынешний патриарх ещё по-простому, в Васьках Белавиных хаживал, а мы перед ним лаптями кадили, воспевая ему величание, как божьему угоднику. Мальцы были, что хотите. Он и прозвище соответствующее имел – «Архиерей». Так что, отписать?

Прикинув, что вреда от такого послания не будет, а польза запросто – к примеру, убежища попросить, – Голицын утвердительно кивнул.

– Ну-у, тогда, может... – священник замялся, но после паузы смущённо продолжил: – заодно и за меня перед ним словцо замолвите?

– На повышение хотите? Или в Москву перевестись? – осведомился Голицын, но не угадал.

Оказалось, для продолжения служения вдовым священникам надлежало иметь какую-то особую «епитрахильную грамоту». Выдавалась она обычно на год, иногда на 3–4 года. Срок нынешней грамоты у священника на днях истекает, а служение без неё штрафовалось. Продлить же её действие возможно только через епархиального архиерея. Ныне Рязанскую и Зарайскую епархию буквально месяц назад возглавил архиепископ Иоанн. Но ещё ранее он чуть ли не двадцать лет пребывал в должности ректора Рязанской духовной семинарии. О причине своего конфликта с ним отец Питирим особо не распространялся, уклончиво заметив, что они не сошлись взглядами на ведение учебного процесса.

А учитывая, что архиереям указано ежегодно удостоверяться в «добром поведении» снабженных такими грамотами вдовых священников через «заручные прошения» (своего рода характеристики) прихожан, у отца Питирима теперь могут возникнуть проблемы с её возобновлением. И немалые. Если архиерей придёт к выводу, что прегрешения достаточно серьёзны, он может не просто не выдать грамоты, но и лишить священника его сана, подвергнув церковному суду. А лишение сана чревато многими последствиями. К примеру, ему навсегда запретят проживание в своей местности, а также в Москве и Петербурге. Но главное – он даже не сможет поступить на государственную службу, поскольку его передадут в распоряжение губернских властей с изложением в сопроводительной бумаге его «вины». То есть, по сути, лишат возможности заработать себе на кусок хлеба.

Виталий ошарашенно покрутил головой и поинтересовался, за какие такие прегрешения следует столь суровое наказание. Отец Питирим пожал плечами и стал перечислять. Пунктов оказалось много, но Голицыну запомнился один: прелюбодеяние. Да и то из-за румяной полногрудой экономки, быстро и ловко накрывшей для них стол. На Виталия она поглядывала с некоторой неприязнью, причём чем ближе к ночи, тем её недовольство усиливалось всё больше. Сейчас она топталась в прихожей, неспешно одеваясь.

Подметив недвусмысленный взгляд гостя, брошенный в сторону прихожей, где как раз хлопнула дверь, священник торопливо пояснил, что тот напрасно подумал нечто двусмысленное относительно неё. Ничего подобного. Просто священникам-вдовцам вообще запрещено иметь в доме любую женщину, кроме матери, родной сестры и тётки. А он сам, увы, готовить вовсе не умеет. То переварит, то недожарит, а то вроде и по всем правилам приготовит, ан всё одно – вкушать получившееся никак невозможно.

– Свиньям в то время раздолье было – чуть ли не каждый день всё им вываливал, – жаловался он. – Токмо потому и приглашаю Глафиру Сергеевну. Иначе давно бы с голода помер.

Голицын понимающе кивал, со всем охотно соглашался, хотя и не верил. Да и как поверишь, коль о характере их неформальных отношений весьма красноречиво свидетельствовал факт, что покинула экономка дом священника лишь после третьего по счету напоминания хозяина, что ей пора. Причем уходила с явной неохотой.

А впрочем...

«Не судите, да не судимы будете», – всплыло в его памяти. Да и не видел он в этом ничего вопиющего. Нормальное и вполне естественное дело. Мужик хоть и в годах, но далеко не старик, хочется сладенького. Опять же не от жены гуляет, вдовец, так чего уж там. И вообще, это его личные проблемы.

К тому же во всех остальных вопросах он молодец. Виталию-то и тарелочку с сальцом пододвинул, и мяском копчёным угощал, и прочими вкусностями, а сам – ни-ни. Пост. Да ещё успокаивал. Мол, кто в дороге, да вдобавок на войне, не возбраняется. И насчёт отпевания дал согласие, а долг платежом красен. И Голицын ещё раз заверил отца Питирима, что ничего такого не думает и непременно замолвит словцо за хорошего человека.

Заручившись согласием гостя, священник мгновенно повеселел, заулыбался и посулил написать ещё и рекомендательное письмо к протоиерею отцу Иннокентию – настоятелю Никольской церкви, расположенной в Пушкарской слободе уездного города. Мол, в столь трудные времена витязю, собирающемуся сражаться с силами зла, необходимо надежное пристанище. Он хотел было ещё о чём-то спросить, но подметив, что Голицын с трудом сдерживает мучительную зевоту, отправил его спать. Мол, время позднее, а ему самому нужно время для написания рекомендательных писем. Причём положил у себя, не отпустив к Миленину. Дескать, места хватит.

...Выезжали на рассвете, поскольку отец Питирим, поручив заутреню своему дьякону, рассчитывал уложиться до обедни. Конь у него был куда крепче и упитаннее невзрачной лошадёнки Петра, и до лесной избы докатили довольно-таки быстро.

У Осипенко все было готово. Оставалось лишь вытащить грубо сколоченные гробы на улицу, перенеся их к могиле. Недоуменно покосившись на странное одеяние спутниц Голицына – обе были в камуфляже, – отец Питирим приступил к отпеванию.

Однако едва опустили в могилу последний гроб, как примчался перепуганный Пётр Миленин. Оказалось, в село прибыл отряд красногвардейцев. И первым делом они принялись допытываться у Трушина, где их товарищи, отправившиеся в Дегтяное пару дней назад и до сих пор не вернувшиеся обратно.

Кузьмич как раз в это время помогал какому-то Пашке Семизарову, соседу Ивана Николаевича, и хорошо слышал их разговор. Дело в том, что толком не проспавшегося председателя сельсовета для вящего вразумления вытащили на улицу и усиленно махали перед носом винтовками со штыками и «револьвертами». Видел Миленин и то, как Иван Николаевич растерянно тыкал пальцем в сторону леса, недоуменно разводя руками и оправдываясь, что он совершенно ни при чём.

Очевидно, не удовлетворившись полученными ответами, они бесцеремонно потащили его обратно в избу, откуда тот спустя пару минут выбежал как оглашённый и куда-то убежал. Правда, один. А на обратном пути к себе Пётр чуть не напоролся на возвращающегося Трушина, опрометью летевшего к своему дому и державшего в руках четверть с самогоном. Но Миленин вовремя присел, укрывшись за плетнём, и председатель сельсовета его не заметил.

Выяснив, что всадников было трое, а также трое саней – но сколько людей в них сидело, неизвестно, – Голицын задумчиво потёр переносицу. Расклад получался неутешительный. Одному-двум десяткам людей два с половиной литра самогона, пускай самого крепкого, – как слону дробина. Хорошо, если пошлют Трушина за второй посудиной, а если нет? Тогда от силы через час они будут здесь.

Священник тревожно смотрел на него.

– Мы успеем, – ободряюще улыбнулся ему Виталий, принявшись распоряжаться сборами.

Девчатам он поручил захватить узлы с вещами, а Осипенко – мешки с зерном, распорядившись вынуть из одного винтовку. (Винтовки, аккуратно обмотав в холстины, упаковали в мешки еще вчера поутру.) Вообще-то должно было хватить одной СВД-шки, но бережёного бог бережёт.

– Теперь вам один путь остался – напрямик в уезд, – хладнокровно посоветовал отец Питирим. – А я останусь тут. Думается, священника не тронут. Ты же, сын мой, – повернулся он к Петру, – поедешь указывать им дорогу, иначе они непременно заплутают. Да свою клячу оставь мне, чтоб потом тебя по ней не признали. Моя лошадка покрепче будет.

Тот скривился, как от зубной боли, но послушно кивнул и поплёлся перепрягать коней. Посмотрев на его унылое лицо, Виталий, улучив момент, ободрил Миленина:

– Заодно, когда приедем в город, прикупим в аптеке лекарство для твоего сына. Как он, кстати?

Мимолётная улыбка озарила лицо Петра:

– Получше, – довольно ответил он. – Полюшка его уже раза три обтирала, как дохторша твоя наказала, и горячка вроде как спала.

– Ну и чудесно, Кузьмич, – хлопнул его по плечу Виталий. – А касаемо имущества и всего прочего, я, как наследник, тебе его дарю.

– Будет ли кому брать-то? – горько осведомился Миленин. – У них, поди, револьверты да ружья. Постреляют нас вместе с фельдшерицей твоей и прочими.

– Не боись, – ободрил Виталий. – Мы тоже не с голыми руками поедем.

– Так вас всего ничего, а там, поди, десятка полтора. Может, сдаться вам, а?

– Про это и речи быть не может. Врагу не сдается наш гордый «Варяг». И потом, эти два десятка моим девахам на один зубок, пощёлкают как тараканов у твоего Трушина, – заверил его Голицын и поторопил: – Ты лучше помоги Осипенко запрячь наших коней. Мы на трёх санях поедем, чтоб лошадкам не надрываться.

Как ни спешили, управились нескоро. Когда выехали, направляясь по снежной целине в сторону города, пока скрытого за горизонтом, семеро всадников и неизвестно сколько человек в трёх санях замаячили на горизонте. Шли они цепочкой – узкая дорога не давала развернуться. Увидев выехавших беглецов, все дружно закричали, замахали руками и принялись сворачивать, пытаясь выйти им наперерез.

– Началось, – криво усмехнувшись, прокомментировал Виталий, замыкавший вместе с Людмилой и Лаймой их маленький обоз. – Как там называется эта штука в биатлоне? Кажется, гонкой с раздельным стартом, нет?

– Точно, – подтвердила Людмила. – Но в нашей ситуации легче. Если преследователь догоняет, его можно подстрелить, и судья тебе за это ничего не сделает.

– Только не забывай, что судья и им ничего не сделает, если у них получится то же самое, – осадил девушку Виталий, то и дело оглядываясь на преследователей и жалея, что не может разорваться.

Поначалу-то он хотел вручить вожжи кому-то из девах, чтобы самому заняться отстрелом, но в последний момент передумал. Во-первых, править лошадью у Лаймы или Людмилы с непривычки получится не ахти, а он все-таки имел опыт. Да, с гулькин нос, всего одна поездка со священником, но хоть что-то. А во-вторых, сидящий на облучке рисковал гораздо сильнее. Стрелки лежат, а ему придётся сидеть, подставляя преследователям в качестве мишени спину, и Голицын рассудил, что пусть это будет его спина.

Перерезать беглецам дорогу у погони не получилось – помешал глубокий снег. Поначалу эта попытка даже ухудшила ситуацию для преследователей – разрыв между ними стал больше. Но едва красногвардейцы вышли на их след, как незамедлительно получили преимущество – протаптывать коням дорогу не требовалось, и дистанция стала сокращаться. А минут через пять раздались первые выстрелы.

– Лайма, не торопись отвечать! – обернувшись, крикнул Виталий. – Дай им подойти поближе. И целься в коней – они крупнее.

Девушка, державшая в руках СВД-шку, послушно кивнула и принялась хладнокровно дожидаться, пока погоня приблизится. Однако стоило наиболее меткому из преследователей попасть в полозья их саней, как она не выдержала и припала к окуляру прицела. Первый её выстрел прозвучал, когда красногвардейцы находились метрах в пятиста от них, но, несмотря на дальность, она не промахнулась. Белый конь под всадником, следующим впереди, жалобно заржал и свалился на снег. Передние сани остановились, принимая товарища, и Лайма, воспользовавшись удобным моментом, всадила пулю во вторую лошадь.

Ребята оказались упёртыми и не испугались. Скорее напротив – принялись нахлёстывать коней, чтобы сократить дистанцию. Лайма не стушевалась – всё-таки хладнокровные эти прибалты до ужаса. Но не успел Виталий порадоваться, что в результате всего четырёх выстрелов четыре всадника вышли из строя, как девушка охнула и ухватилась за левую руку.

«Все-таки попали, гады», – понял Голицын, глядя на расползающееся по рукаву её камуфляжной куртки бурое пятно.

Людмила кинулась перевязывать, а ближайший к беглецам всадник, воспользовавшись прекращением с их стороны стрельбы, снова стал нахлёстывать свою лошадь, норовя сократить дистанцию.

– Перетяни ей, и всё! Остальное потом! – заорал Виталий, но Людмила не послушалась, продолжая бинтовать Лайме предплечье.

Всадник был совсем близко, метрах в ста, когда она закончила перевязку. По счастью, у него, наверное, закончились патроны, а перезарядить винтовку на скаку та ещё проблема. А может, он просто хотел проявить свою лихость, азартно махая саблей. Словом, Людмила успела и, в отличие от Лаймы, всадила пулю в человека, виновато пояснив Голицыну:

– Лошадь жалко.

Тому оставалось только хмыкнуть – ну что с ней делать. Зато спустя минуту он успел оценить выстрел Людмилы по достоинству. Первый появившийся у преследователей покойник изрядно отрезвил остальных. Подобрав своего товарища, те прекратили погоню. Правда, напоследок открыли беспорядочную стрельбу, но обошлось.

И лишь тогда Виталий охнул, вспомнив, что во время суматошных сборов забыл забрать у священника рекомендательное письмо к отцу Иннокентию. Вообще-то тот вручил его Голицыну поутру, в селе, но когда приехал на место и увидел трёх его спутников, заметил, что желательно сделать небольшую приписку, и попросил послание обратно. Мол, после отпевания поправлю. Так оно у него и осталось.

И что делать?

Подумав, Виталий сокрушённо махнул рукой и решил понадеяться, как обычно свойственно русскому человеку, на авось. Ну не возвращаться же обратно. Кроме того, при нём остались еще два, тоже рекомендательные, причём одно адресовано аж самому патриарху.

И ещё кое-что во время суматошного сбора совершенно выскочило у него из головы. Всплыло, когда они миновали переезд на железной дороге и Виталий заметил удивлённые взгляды прохожих, устремлённые на них. Поначалу подумал, что это из-за перевязанного плеча Лаймы, но чуть погодя осенило – одежда. Чёртов камуфляж! Мужики-то одеты в гражданское, а вот девахи... Потому люди и таращатся на невиданные доселе наряды.

По счастью, одежды из сундука они с собой прихватили, но не переодеваться же, стоя на дороге. Оставалось одно – посоветовать девушкам с головой зарыться в устилающее дно саней солому, да поглубже, чтобы шапок не было видно.

Но тут, в довершение к остальным неприятностям, попался какой-то патруль с красными повязками на рукавах, перегородивший дорогу.

– Тпр-ру-у, приехали! – встал перед лошадью Петра мрачный детина с обветренным лицом.

«Да уж, приехали так приехали», – подумал Виталий, вылезая из саней и спеша на выручку растерявшемуся Миленину.

– Ну как же я устал от вас, ребята, – бормотал он себе под нос, уже привычно напяливая очередную маску...

Глава 15. Влюблённый Артамон

«Дались ему эти документы!» – злился Голицын, окончательно выдохшись за то время, что он тщетно уговаривал старшего патруля отпустить их. На сей раз революционный рубаха-парень, в маске которого Виталий пребывал, оказался бессилен. Не помогли и ссылки на тюрьмы и каторгу. Не сработали и упоминания (как бы вскользь), что товарищ Кузнецов и товарищ Нехорошев, то бишь руководители милиции и Красной гвардии, в курсе.

Развёл руками и незримый Дейл Карнеги, ибо трюк с частым упоминанием имени-отчества, столь хорошо срабатывавший ранее, к примеру, с тем же Трушиным, дал осечку. А ведь как только Виталий не величал неуступчивого солдата, выяснив его имя-отчество. Перепробовал, казалось, все варианты: и строго официальный – «товарищ Огарёв», и «Артамон Ульянович», и даже панибратский – «Ульяныч». Но и это не помогло. Упёрся на своём – раз зерно, значит, мешочники, а потому должны иметь документ и разрешение на право свободной продажи, ибо хлебная монополия.

– Во всём должен быть порядок, – гудел он, в очередной раз произнося свою любимую фразу. – Иначе никак.

Голицын успел трижды проклясть ту злополучную минуту, когда он вчера поутру распорядился прихватить с собой три здоровенных мешка с зерном, засунув в каждый по винтовке. А куда их девать? Вдруг какая проверка в уезде? Помнится, ещё и похвалил себя за предусмотрительность. Мол, заодно и к священнику не с пустыми руками явятся – времена-то голодные. Ан поди ж ты, что из этого получилось в конечном итоге!..

Нет, ему вовсе не жалко было этих мешков – хоть сейчас вывалил бы их на снег и укатил восвояси. Винтовки? Ну и чёрт с ними, с винтовками. Авось нынче в России с оружием особых проблем нет – раздобудут другие.

Но Ульяныча такой вариант не устраивал. «Во всём должен быть порядок», а потому положено сдавать зерно не тут и не им, а в другом месте, на какой-то ссыпке близ железнодорожной станции. А до этой станции вёрст пять, да и там неизвестно, как обернётся дело, поскольку отряд Красной гвардии тоже базировался на станции. Закон подлости непременно сработает, и им по дороге на эту ссыпку или прямо возле неё обязательно встретится возвращающаяся из Дегтяного погоня, вдобавок злющая-презлющая.

Мало того. Даже если никто не встретится, все равно получалось не ахти. Хорошо, если получится просто свалить мешки и уехать, но, коль ссыпка, то зерно, по всей видимости, придётся высыпать, и тогда им точно не отвертеться.

К тому же Артамон, цитируя излюбленную фразу про порядок, неоднократно порывался учинить проверку всех подвод на предмет какого иного продовольствия, помимо зерна. Голицын еле-еле сдерживал неугомонного, но чем больше он упрямился, тем настойчивее становился солдат, и стало ясно – ещё чуть-чуть, и удержать его не удастся. А как быть с девушками, терпеливо лежащими под соломой?

Одно хорошо – остановил их красногвардейский патруль в каком-то переулке, любопытствующих практически не нашлось. Немногие прохожие, появлявшиеся вдали, видя такое дело, торопливо меняли маршрут, опасаясь пройти мимо.

Второй из патруля уже давно согласно кивал в ответ на уговоры Виталия и пару раз даже подал голос в его защиту:

– Да что ты к ним пристал, как банный лист? Слышь, Артамон, ты, видно, ныне не с той ноги порог переступил!

А то и вовсе ехидно комментировал:

– От великих порядков бывают большие беспорядки!

Но всякий раз, стоило ему напороться на суровый взгляд старшего, как он пожимал плечами и умолкал, бормоча: «А я чего? Молчу».

Впрочем, Артамон не отделывался одним взглядом и по части знания пословиц и поговорок не оставался в долгу:

– Порядком стоит дом, а непорядком – содом. Не верь брату родному, верь своему глазу кривому.

Деваться некуда, и Голицын решил сработать на упреждение, а заодно опробовать новый вариант. Шепнув Осипенко, чтобы тот отвлёк внимание Артамона на себя, он ринулся к девушкам. Сделав вид, что поправляет солому в санях и копается в мешках в поисках документов, Виталий быстро проинструктировал их и поманил к себе мрачного солдата.

– Нельзя мне тебе об этом говорить – товарищ Кузнецов запретил, но раз ты такой упрямый, ладно. Тем более столь испытанному и несгибаемому бойцу революции, как ты, думаю, можно, – заговорщически шепнул он ему.

Артамон на лесть не поддался, презрительно фыркнув в ответ. Но Голицын, не смутившись, продолжал:

– Гляди, Ульяныч, что я везу на самом деле, – и, разворошив солому, он продемонстрировал Лайму с Людмилой – Видал? – спросил он у солдата, указывая на бурое пятно на рукаве.

– Видал, – кивнул Ульяныч, озадаченно глядя на странную одежду.

– То-то, – назидательно сказал Голицын. – Провалили мы операцию по поимке бандитов. Вчистую провалили, хотя нам и прислали по такому случаю аж двух лучших помощниц из самой Москвы. Бедовые девчата. Жаль, не уберегли мы их, подранило. Да и то сказать, не их одних – бандиты, почитай, половину наших положили, а сами утекли. Сейчас эти гады, наверное, где-то возле Ряжска. Но смотри – никому ни полслова, чтобы в городе паника не поднялась. Ну а мы наших раненых боевых товарищей отвезём в больницу и пойдём каяться к товарищу Кузнецову.

– Раненых, говоришь? – нахмурился Артамон и склонился пониже, внимательно разглядывая девушек. – У этой вижу, а второй куда ж угодило?

Людмила лежала с закрытыми глазами, но, уловив на себе дыхание солдата, так скривилась, что Огарёв невольно отпрянул.

– Во-о, – поучительно заметил Виталий. – Видишь, как её боли терзают? Того и гляди скончается, а ты... Эх, ты! Сказать тебе, куда в неё попали?! – и принялся торопливо шептать Артамону на ухо. – Теперь понял? У неё, может, из-за этого и детей вовсе не будет...

– А кровь где?

– Да мы её успели и перебинтовать, и переодеть.

– Ну хорошо, а документы? – неуверенно протянул Артамон, с явным сочувствием глядя на Людмилу.

– Чудак-человек, говорю ж – тайная операция. Ну кто на тайную операцию берёт с собой документы, сам подумай? Вот ты бы взял?

Огарёв неуверенно покачал головой.

– И правильно, – похвалил его Голицын. – Мало ли, как оно обернётся.

– А ещё чего везёте? – буркнул Артамон, начав колебаться и выгадывая время для принятия окончательного решения.

– А ничего, – развёл руками Голицын, будучи уверенным в том, что трогать девушек солдат не станет, а именно там, под Людмилой, находилась СВД-шка вместе с «мосинкой» и запасом патронов. – Совсем ничегошеньки, – повторил он, но вспомнил, метнулся к мешку и извлёк из него бутылку. – Кроме этого.

– А она вам на кой ляд? – буркнул Артамон и недоверчиво ухмыльнулся. – Тоже для операции?

– Точно, для неё, – кивнул Голицын. – Да ты сам погляди – полная. Неужто утерпели бы да не выпили, если б она для дела не нужна была? Ею и протирали раны. Дезинфекция называется. Слыхал?

– Чего ж не слыхать? Знамо, слыхивал, – усмехнулся тот.

– Тогда сам должен понимать. Слушай, а хочешь, возьми её себе. Сейчас-то она нам уже ни к чему, вот и забери её от греха подальше.

Но Артамон продолжал внимательно глядеть на девушек, никак не реагируя на щедрое предложение Виталия. Не стал он брать бутылку и когда Голицын, потеряв терпение, принялся совать её ему в руки.

– Нельзя нам, – отказался он. – Мы за порядком следить должны, потому никак нельзя.

«Смотрите, какие мы принципиальные!» – возмутился Виталий, растерянно глядя на Огарёва. – Ну и чем тебя тогда пронять?!».

Однако пронимать не потребовалось. Артамон вздохнул и, с явным сочувствием покосившись на девушек, согласно кивнул и начал пояснять Петру, как проехать до больницы. Однако на середине своего рассказа вдруг осекся и, махнув рукой, сам прыгнул к нему в сани, распорядившись:

– Давай, не мешкая, а я укажу.

Голицын скрипнул зубами, но деваться было некуда, и они покатили в больницу. Ехали недолго. Два поворота, небольшой проулок – и сани остановились у приземистого серого здания.

– Стоять! – ухватил он какого-то мужичонку в замызганной телогрейке. Поверх неё был надет ещё более замызганный, весь в пятнах халат.

Тот испуганно обернулся, попытался вырваться, но, узнав, что от него требуется, охотно закивал, завопив, что тогда им надо к Алфутову, и повёл Голицына за собой.

Едва вошли внутрь здания, как Виталия чуть не стошнило. Тяжёлый запах крови мешался с вонью от давно не мытых человеческих тел, да и хлорка с карболкой воздух не ароматизировали. Как ни удивительно, мужичонка на них вовсе не реагировал. Преспокойно достав из кармана солёный огурец, он небрежно потёр его об халат, чтобы избавить от налипших табачных крошек, и с хрустом вгрызся в него, продолжая попутно рассказывать Виталию, что Николай Алексеевич у них в больнице хоть и недавно, всего третий год, но товарищ строгий и спуску в соблюдении «игигены» никому не даёт.

Алфутов отыскался в каком-то закутке. Выглядел он усталым: мешки под глазами, белки заметно покраснели, причём явно от недосыпа, а не от излишеств накануне, да и говорил медленно, словно через силу.

– Народу нехватка, милейший, – виновато улыбнулся он Голицыну. – Да и праздник нынче церковный. А я один неверующий, вот и вынужден третьи сутки на ногах. – Однако, стоило ему узнать, в чём дело, он мгновенно преобразился и торопливо заспешил к выходу, на ходу поясняя Виталию: – Вообще-то, раны – не совсем мой профиль, но я давно занимаюсь чем только ни придётся, и на первую помощь можете смело рассчитывать. Но если что серьёзное, тогда не знаю, как и быть. Хирурга сегодня самого можно оперировать без наркоза – не почувствует.

– Да у нас лёгкое ранение в руку, причем навылет, – начал рассказывать Виталий и осекся, уставившись на Огарёва, торчащего возле их саней.

Он-то рассчитывал, что оба патрульных красногвардейца уже далеко: помогли, да и подались себе по домам или дежурить, – но увы. Правда, второго не было, возможно, ушёл, но Артамон продолжал стоять возле девушек и что-то сочувственно говорил Лайме, послушно кивавшей головой.

Деваться некуда. Дойдя до саней, Виталий указал на Лайму и громко произнёс:

– Я и говорю – одна с лёгким ранением, а второй непременно нужны носилки.

– Сама никак не дойдёт? – осторожно осведомился Алфутов.

– Да у неё такие раны, что и не знаю, как до сих пор жива, – пояснил Виталий. – К тому же в таком месте, что... – он замялся и махнул рукой.

– А по виду и не скажешь, – заметил доктор.

«Надо же, какие в этом Ряжске глазастые», – досадливо подумал Голицын и заторопился с пояснениями:

– Это мы её переодели, а то у неё одежа от кровищи так набухла – хоть выжимай. Вот мы её, перевязав, кое-как в чистое и обрядили.

– Тогда понятно, – кивнул Николай Алексеевич. – Ну что ж, перенесём. Афоня, не вздумай улизнуть! – бросил он через плечо. – А ну живо за носилками, и вместе с Петраковым немедля сюда!

Мужичок-санитар, действительно пятившийся к ближайшему углу, явно норовя скрыться от глаз доктора, услышав распоряжение, горестно вздохнул, но попытался огрызнуться:

– Носилки принесу, отчего ж не принесть, а Петраков нынче хворый. Головой мается.

– А вчера-то он что отмечал? – простонал Алфутов.

– Он не отмечал – похмелялся. Ну и не подрассчитал малость.

Алфутов раздражённо махнул рукой:

– Ну давай, тащи носилки, а я кого-нибудь привлеку. Вот так и живём, – уныло пожаловался он Голицыну. – То Миколу-угодника, то батьку его, Абросима, а сегодня, извольте, – день памяти Анны Зимней. Надеюсь, у вас и ваших спутников со здоровьем порядок, поможете?

Виталий охотно кивнул. Увы, привязчивый Артамон не угомонился, предложив свои услуги по переноске. Но тут Голицын был твёрд и непоколебим, как гранитная скала, сурово ответив, что дело чести – самим донести раненого товарища до операционной палаты. Вслед за этим он принялся незамедлительно благодарить Огарёва. Мол, без его помощи они ни за что так быстро не добрались бы до больницы. Заодно извинился, что отвлёк его от столь важного дела, как патрулирование и отлов несознательных граждан, отчего-то не желающих сдавать своё зерно по твёрдым ценам.

Намёк, что его миссия исчерпана и пора проститься, тот проигнорировал, и, смущённо помявшись, грустно протянул:

– Жаль девку. Молодая совсем, да красивая. Чего, спрашивается, попёрлась в такую даль? Эх, жизня!.. – сокрушённо махнул он рукой и спросил у доктора:

– А она выживет?

– Откуда ж мне знать? – устало улыбнулся в ответ Алфутов. – При тяжких ранениях вообще что-либо говорить заранее не рекомендуется, ибо всякое случается, а если вдобавок обильная кровопотеря, несомненно, ухудшающая общее состояние, то... Словом, надо осмотреть, а тогда и делать какие-то выводы, да-с, – и принялся оглядываться, ища взглядом запропастившегося куда-то Афоню.

– Осмотреть, значит, – кивнул Артамон. – Ладно, погодим, – и вновь уставился на девушку.

Голицын зло покосился на него, но показался Афоня. О том, чтобы спрятать лежащую под Людмилой СВД-шку, речи быть не могло. Но пронесло, хотя винтовку, когда девушку взяли из саней, было видно. Не всю, но достаточно, чтобы ею заинтересоваться.

Виталий затаил дыхание, но суетившийся возле девушки Огарёв, принявший самое активное участие в укладывании Людмилы на носилки, на загадочный предмет даже не посмотрел. На всякий случай Голицын всё-таки небрежным тоном пояснил ему, что бандиты, торопясь уйти от погони, впопыхах оставили им кое-какие трофеи.

– А? Чего? – рассеянно откликнулся Артамон, провожая взглядом носилки с Людмилой. – Какой трофей?..

Виталий опешил. Придуривается? Но взгляд зелёных глаз, устремлённых на Голицына, был столь бесхитростным, что стало ясно – красногвардеец и вправду не обратил на СВД-шку внимания.

– Да так, – отмахнулся Виталий, продолжая недоумевать.

Лишь через минуту он догадался о причине потрясающей рассеянности Огарёва.

«Так ты, мил человек, никак втюрился! – хмыкнул он. – Ну да, так оно и есть: вон как смотришь вслед носилкам. Правда, тут у тебя промашка вышла. Может, ты и Артамон, но Людмила – не Мальвина. Скорее, Пеппи Синий Чулок».

– Как думаешь, долго придётся ждать, пока доктора там с нею возиться закончат? – поинтересовался Огарёв.

– Час, не меньше, – выпалил Голицын и, подумав, мстительно добавил: – Это предварительно. А сама операция затянется до вечера, точно тебе говорю.

– Ничего. Я погожу, – вздохнул Артамон и направился к небольшой скамейке.

Голицын растерянно уставился на него. «Ну и как мне тебя выпроводить?» – мысленно обратился он к нему. Судя по неторопливости, с которой тот обстоятельно счищал снег со скамейки, было ясно, что человек собирается сидеть на ней долго. Подумав и не найдя подходящих вариантов, Виталий устремился в больницу – и вовремя.

К тому времени, предварительно уточнив у Лаймы, в силах ли она потерпеть, доктор успел выпроводить в коридор её и Осипенко, послав Афоню за медсестрой. Сам же, решив никого не дожидаться, приступил к раздеванию лежащей на столе Людмилы. Когда он расстегнул первую пуговицу на ее бушлате, та предупреждающе зафыркала. Расстегнуть вторую не получилось. Тяжелораненая, открыв глаза и бесцеремонно перехватив его руку, со злостью прошипела:

– Не надо.

Именно в этот миг и открыл дверь в операционную Виталий.

– Ну, слава богу! – возликовала Людмила и недовольно добавила: – Я уж думала, этот спектакль никогда не закончится.

Голицын подошёл к опешившему доктору, удивлённо взиравшему на внезапно выздоровевшую девушку, и мягко произнёс:

– Мне бы с вами поговорить, Николай Алексеевич.

Тот растерянно кивнул, но им помешали – зашла какая-то пожилая женщина в халате.

– Скажите ей, чтобы обработала рану у второй, – тихо посоветовал Виталий, – а здесь, как вы, надеюсь, поняли, мы с вами и сами легко управимся.

Доктор послушно кивнул и распорядился. Едва дверь за медсестрой закрылась, он, озадаченно глядя на Виталия, произнёс:

– Ну-с, молодой человек, жду ваших объяснений.

– Понимаете, какая ситуация, доктор... – виновато улыбнулся Голицын и стал рассказывать.

Однако на сей раз вдохновение явно покинуло его. Он блеял, мекал, пока сжалившийся над ним Николай Алексеевич сам не подвёл итог путаному повествованию:

– Я так понимаю, сейчас для вас самое главное – дождаться, когда уйдёт солдат, так?

– Точно, – обрадовался Голицын. – Стоит ему уйти – и мы за ним следом. А чтобы ускорить процесс, я, с вашего позволения, скажу ему следующее...

Вышел он на улицу мрачный и сразу направился к скамейке. Плюхнувшись на неё, Голицын тоскливо вздохнул и с завистью покосился на Артамона, смолившего здоровенную самокрутку. Странно, но до этого момента курить ему не очень-то и хотелось, а тут пахнуло сладковатым табачным дымком, и... Но попросить табачку он не насмелился. Может, тот и не поскупится, угостит, а как сворачивать цигарку? Когда-то в детдоме, начиная курить, он пару раз скручивал козью ножку, но это было так давно, что теперь лучше и не пытаться – всё равно ничего не выйдет.

Вместо этого Виталий печально произнёс:

– Худо дело. Доктор говорит, сшивать надо. Там пуля у неё брюшную полость прорвала и чего-то ещё – не запомнил толком... Словом, сказал, часа четыре провозится, не меньше, да и то неизвестно, выживет ли, – больно много крови потеряла. Да ты и сам, поди, её лицо видел – совсем никакая.

Артамон помрачнел.

– Авось вытянет её, – глухо выдавил он.

«Точно, влюбился! – окончательно убедился Голицын, глядя на расстроенное лицо Огарёва, и ему на миг стало искренне жаль парня. – И угораздило же тебя выбрать столь неподходящую Мальвину! Хотя да, сердцу не прикажешь...».

Однако, как бы там ни было, а Артамона надлежало нейтрализовать...

Глава 16. ...и Мальвина

– Ладно, пойду я, – уныло махнул рукой Голицын, на всякий случай пояснив: – Надо отправить своих ребят на доклад к Максимову, а самому придётся остаться дежурить в коридоре. Это доктор велел, чтоб я у него под рукой был. Мол, боится он, одному не управиться, и как знать, возможно, придётся бежать за подмогой.

– А сыщешь ли? – усомнился Артамон. – Ты ж ничего не знаешь – сам говорил. Ежели пошлют, к примеру, за Турьянским, а он аж в Фофанской слободе живёт. Беспременно заплутаешь по дороге, а тут, может, каждая минутка на вес золота, – и он встрепенулся. – Ты вот чего. Давай я вместо тебя посижу. Ну, для порядку и вообще. Если чего, я местный, всё знаю. Уж я их мигом сыщу и приволоку.

– А мешочники? – напомнил опешивший от такого заявления Голицын.

– Да хрен с ними, – отмахнулся тот. – Всё равно порядка не добиться и всех не переловить. Опять же, жизнь людская куда важнее. Негоже, чтоб такая красота – и... – не договорив, он засмущался и умолк.

Голицын машинально кивнул и на автопилоте направился к нетерпеливо поджидавшим его Петру и Осипенко. Оба вопросительно уставились на него. Голицын помолчал, собираясь с мыслями. Ясно было одно – обоих надо отправлять к священнику в Пушкарскую слободу, а самому продолжать искать возможность для отправки влюбленного дуралея куда подальше.

Но куда – вопрос. Впрочем, с этим успеется. Плохо одно – города ни Пётр, ни Гриша не знают, да и как ему самому потом искать Пушкарскую слободу, тоже неизвестно. Опять же, странная одежда на Людмиле непременно привлечёт внимание. Наверное, лучше, если Осипенко попозже вернётся сюда и остановится где-нибудь метрах в ста от больницы. Хотя тоже получалось не ахти. Им-то с Людмилой где ожидать его появления? Нет, как ни крути, придётся добираться самим, вот только вначале переодеть девушку... Он посмотрел на сани и кивнул сам себе. Ну да, легко и просто – прихватить узел с женской одеждой, и всё.

Придя к такому выводу, Голицын успокоился и кратко пояснил, как представиться священнику, после чего Пётр может возвращаться обратно в Дегтяное, чтобы поспеть в село засветло, а Осипенко пусть дожидается его и Людмилу.

– А Лайма тоже остаётся? – недоуменно спросил Григорий.

– Лайма? – спохватился Голицын. – Нет, лучше тебе её дождаться и взять с собой. Всё-таки раненая, не стоит ей бродить с нами по городу. – С этими словами он направился к больнице, но на полпути обернулся и громко крикнул: – И скажи Максимову, что я сегодня не появлюсь.

Тот послушно закивал, но, судя по озадаченному лицу, ничего не понял. «Ладно, Лайме попозже растолкую», – успокоил себя Виталий.

Девушку он встретил в коридоре. Первым делом поинтересовался, как рука.

– Побаливает, – поморщилась Лайма, – но терпеть можно. Главное, заражения не будет, а заживёт, как мне сказали, быстро, дней за пять, в крайнем случае за неделю. – И она довольно похвасталась: – А я порошки для маленького Максима у врача взяла.

– Молодец! – одобрил Голицын и, кратко проинструктировав девушку относительно дальнейших действий и просветив её насчет фамилий, чтоб знала, на кого в случае чего ссылаться, пошёл в операционную и озадаченно остановился в дверях – комната оказалась пустой.

Что за чёрт?

Виталий нахмурился и вновь вышел в коридор. Немного постояв, он просиял и направился в кабинет доктора. Зайдя, облегчённо вздохнул, увидев Людмилу, но тут же непонимающе воззрился на кушетку. На ней неподвижно лежал Алфутов.

Это что за номер? Или Петрова постаралась? С неё станется... Но чуть погодя дошло – спит. Ничего себе. Нашёл время.

– Умаялся, – спокойно пояснила Людмила, взгромоздившаяся на стол и весело болтающая ногами. – Говорит, пока ваш кавалер беседует с ревнивым воздыхателем, я хотя бы десять минуток сосну, а то сил нет, – она усмехнулась. – Я подумала и не стала разубеждать, что он неправильно тебя понял.

– Увы, но неправильно лишь отчасти, – мрачно прокомментировал Голицын. – Про кавалера – да, мимо, а вот что касается воздыхателя, по уши влюбившегося в тебя, он угодил в самое яблочко, – и, видя, как улыбка медленно сползает с её лица, сменяясь недоумением, ехидно добавил: – Сидит, родимый, на скамеечке и терпеливо ждёт, когда закончится твоя операция. Ну и, как водится, нервно курит самокрутки одну за другой. Жаль, не сигареты, а то бы я стрельнул.

– Ты серьёзно?!

– Более чем, – буркнул Голицын. – Жаль, здесь в кабинете окно не с той стороны, а то могла бы сама полюбоваться.

– Он же видел меня всего ничего, какую-то пару минут, не больше.

– Ты когда-нибудь про любовь с первого взгляда слыхала? – невозмутимо поинтересовался Голицын. – А по сравнению с одним взглядом пара минут – вечность.

– Я всякие глупости вроде женских романов не читаю, а в жизни такого не бывает, – упрямо ответила девушка.

– Хорошо бы тебе и ему разъяснить про «не бывает», – посоветовал Голицын.

– И когда он смотрел на меня, я лежала с закрытыми глазами, – продолжала она.

– А любовь вообще слепа, – напомнил он ей.

– И старый он, и рожа небритая, и нос длинный, и глаза зелёные, и губы слюнявые, – зло принялась она бормотать себе под нос.

– Значит, глаза у тебя всё-таки оставались чуточку приоткрытыми, – сделал вывод Виталий.

– А я вприщурку, – выкрутилась Людмила.

– Вприщурку многое видится в искажённом свете. Точно-точно, – сообщил Виталий и принялся один за другим безжалостно отметать её доводы: – Во-первых, никакой он не старый – примерно мой ровесник, а я себя стариком не считаю. Во-вторых, небрит не больше двух дней, видно, служба мешала. В-третьих, губы у него сухие. Можно даже сказать, пересохшие. Между прочим, от волнения за твою жизнь. А что касается внешности, то глаза у него весьма красивого изумрудного цвета, брови с высоким изгибом, да и нос самое то – в меру тонкий и с эдакими орлиными крыльями. Такие обычно называют породистыми. Не удивлюсь, если окажется, что он из дворян.

– И служит в Красной гвардии, – хмыкнула она. – Так не бывает.

– Между прочим, вождь мирового пролетариата тоже не из лапотников, и навоз лишь в синематографе видел, – напомнил Виталий и поинтересовался: – Кстати, а ты чего такая красная?

– Жарко тут! – торопливо выпалила она и смущённо отвернулась.

– Точно, жарко, – миролюбиво согласился Голицын, прикинув, что навряд ли температура выше двадцати, а, скорее всего, и того меньше, но говорить ничего не стал.

– Кстати, а чего мы тут сидим? – поинтересовалась Людмила. – Поболтать захотелось? Так ты свои дурацкие шутки с тем же успехом можешь отпускать и в другом месте.

– Пока он там сидит и курит, нам отсюда дороги нет, – пояснил Виталий. – Во всяком случае, тебе точно. Нужно как-то его оттуда выгнать, а я пока не знаю, как. Да и операция над твоим израненным телом недавно началась. Словом, придётся немного выждать. Хотя...

Он посмотрел на часы. Так, кажется, минут десять прошло, и теперь его появление перед Артамоном подозрений не вызовет. Вот только с какой новостью перед ним появиться? Он внимательно посмотрел на девушку и задумчиво протянул:

– Убить тебя, что ли?

– В каком смысле? – вытаращила на него глаза Людмила.

– В самом прямом, – пожал плечами Виталий. – Выйти и сообщить, что ты скончалась под ножом хирурга.

Людмила задумалась.

– Переживать станет, – неуверенно произнесла она.

– Да он и видел тебя всего ничего, какую-то пару минут, и то глаза у тебя были закрыты, – процитировал Виталий её собственные слова.

– Жалко, – вздохнула она.

– А чего жалеть эту страхолюдину? – удивился Виталий. – Старый, небритый, с длинным носом, да ещё зеленоглазый.

– Зеленоглазый, – грустно подтвердила Людмила. – Да нет, не надо. А впрочем... – она прикусила губу и решительно тряхнула головой. – Валяй, говори.

– Уже не жалко? – уточнил Виталий.

– А чего жалеть, – и губы её дрогнули, кривясь в усмешке, получившейся какой-то жалкой и потерянной. – Всё равно у нас с ним ничего не может быть.

– Тогда я пошёл, – предупредил её Голицын.

– Чеши, – буркнула она и снова отвернулась.

Он сделал пару шагов, остановился у двери и напомнил:

– У тебя есть шанс отменить свои похороны.

– Нет уж, – упрямо нагнула она голову и, по-прежнему не поворачивая к Голицыну лицо, глухо произнесла: – Умерла так умерла. Поздно.

Последнее слово сорвалось с её губ, когда Виталий закрывал за собой дверь. Возможно, ему показалось, но, дойдя до середины коридора, он окончательно понял, что не ошибся.

«Может, оно и впрямь к лучшему, – подумалось ему. – У них же действительно ничего не может быть, и лучше сразу поставить крест. Самый оптимальный вариант. Да и видел-то он её действительно всего ничего, а значит, быстро забудет».

Однако едва он вышел на крыльцо и увидел, как порывисто поднимается со своей скамейки Артамон, торопясь узнать, как дела, убеждённость Голицына насчёт оптимального варианта стала таять. Он попытался заставить себя, даже стащил с головы шапку, но едва увидел его глаза, как окончательно понял – не сможет.

– Ну?! Чего?! – выдохнул Артамон.

«Странно. А глаза у него и впрямь изумрудные, – подумал Виталий. – Или это от выступивших слёз?».

– Доктор сказал мне... – начал он и остановился.

– Чего?! – поторопил Артамон и, не выдержав, хрипло заорал: – Да не молчи ж ты, богом тебя заклинаю!

«Нет, Людочка, поживёшь ты у меня пока», – окончательно решил Виталий, быстро прикидывая в уме, как изменить свою новость и в то же время выгнать влюблённого обормота на полчасика куда-нибудь подальше.

– Посоветовал сходить в близлежащую церковь и поставить там свечку за её здравие, – но, вспомнив, что один из храмов расположен совсем рядом с больницей, торопливо уточнил: – А лучше в две или в три – для надёжности. Жаль, не знаю, где они...

– Я знаю! – торопливо выпалил Артамон и скомандовал: – Пошли!

«Ага, прямо разбежался», – хмыкнул Голицын и ответил:

– Лучше ты один сбегай. Их же с верой надо ставить, а я... – и он сокрушённо махнул рукой – пусть понимает как хочет.

– Эх ты! – пристыдил его Артамон. – Там твой боевой товарищ со смертью сражается, а ты... Да ну тебя! – и поспешил куда-то.

– Деньги возьми! – крикнул ему вдогонку Виталий, но тот даже не обернулся.

– Ну что, похоронил меня? – грустно осведомилась Людмила.

– Похоронил, – соврал Голицын.

– Вовремя, – кивнула она. – А себя заодно?

Виталий недоуменно уставился на неё.

– Ты это к чему?

– А к тому, что вон как раз похоронная команда прибыла, – кивнула она на окно. – Кажется, именно они за нами гнались, если не ошибаюсь?

Голицын припал к стеклу и тотчас отпрянул. Увы, Людмила не ошиблась. Коней светлой, почти белой масти на свете, конечно, много. Зато осторожно извлекаемый из саней человек в чёрной бурке и огромной каракулевой папахе... Именно его лошадь первым выстрелом свалила Лайма – очень уж приметная у мужика папаха, да и бурка тоже. Сейчас он, выставив вперед толстую, явно распухшую ногу в вязаном носке, висел на плечах двух своих товарищей, бережно поддерживающих его...

– Влетели... – растерянно протянул Голицын и встрепенулся. – Бежим!

– Куда? – усмехнулась Людмила. – Они ж почему тут остановились? Потому что перед ними ещё одни сани подъехали.

– Точно, – согласился Виталий, вспомнив, как, возвращаясь в больницу, услышал за спиной конский храп и визг полозьев.

Тогда он не оглянулся, а следовало. Хотя без разницы – все равно поспешил бы за Людмилой.

– Ты вот чего, – посоветовала девушка. – Тебя они не признают, ты ж спиной к ним был, когда мы удирали, а такие шинели с шапками каждый второй носит. Изобрази посетителя, зашедшего навестить кого-то из больных, и всего делов.

– А ты? – осведомился Виталий.

– А я... – девушка грустно улыбнулась. – Мой камуфляж чересчур необычный по нынешним временам. Наверняка они его запомнили. Вдобавок ты сам сказал, что я умерла, – и она подмигнула Голицыну. – Не переживай. Это ты сказал о моей смерти сегодня, а на самом деле умерла я давно. Ну всё, обниматься не будем, некогда – давай сматывайся.

– Сейчас, разбежался, – кивнул он и, вытаскивая из кармана наган, с укоризной заметил: – Ну и свинья же ты, Людка! Мерзкая и противная.

– Ты чего обзываешься? – обиженно спросила девушка.

– Потому что решила, будто я могу своих бросить, – объяснил Виталий, осторожно приоткрывая дверь и выглядывая в коридор. – Пока не появились. Значит, минута у нас имеется, – констатировал он, а прикрыв дверь и увидев на ней задвижку, поправился: – Полторы.

– Вот и беги, – повторила Людмила. – Какой смысл обоим погибать?

– Погибать – смысла действительно нет, – согласился Голицын и, убирая наган в карман шинели, многозначительно заявил: – Но ты даже не представляешь, сколько полезного можно сделать за полторы минуты. Ну ничего, сама увидишь, – и ободряюще добавил: – Главное, девочка, не теряй головы. Вдруг судьба ещё захочет тебя по ней погладить...

Глава 17. Мастерство не пропьешь, или Бамбарбия кергуду

В следующий миг он преобразился, вихрем мечась по кабинету и успевая делать всё одновременно – торопил Людмилу, чтобы снимала бушлат, будил Алфутова и сам скидывал с себя шинель. Сунув её вместе с шапкой в шкафчик, Голицын отправил туда же бушлат девушки, бросив ей на ходу, чтобы заодно скинула и куртку, и рявкнул, подгоняя:

– Да быстрее ты!

Метнув ей взамен белый халат и велев надеть, сам напялил на себя второй, торопливо инструктируя изумлённо таращившего на него глаза полусонного доктора.

– Мы все медики. Она – медсестра, а я – ваш помощник. Она сейчас сядет к столу и будет срочно заполнять ваши бумаги. Ах ты чёрт, наган!.. – он ринулся к шкафчику и, вытащив револьвер из кармана бушлата, переложил его в карман штанов.

Вместе с наганом выпал из кармана и какой-то красный комочек в целлофане. Голицын недоуменно нахмурился:

– А это у меня откуда?

Припомнилось быстро. Ещё когда он собирался в село, опасаясь, что деньги плохо котируются, ему пришла в голову идея прихватить кое-что для натурального товарообмена. Тогда-то в карман шинели и перекочевали не только брелок-градусник Осипенко, но и прочие игрушки, купленные Гришей для дочери. Мало ли.

Правда, в Дегтяном они ему не понадобились, а позже он про них вообще забыл. Впрочем, они и сейчас, увы, навряд ли пригодятся. Изобразить вампира? Верный способ стать в следующие пару секунд изрешеченным с ног до головы. Да и эта дребедень... Ну, куда её приспособить?..

– А что за бумаги вы хотите поручить ей заполнять? – меж тем спросил недоумевающий Алфутов.

Вопрос Людмилы был намного короче, но зато гораздо выразительнее:

– Ты очумел?

– Разные, – пробормотал он, продолжая задумчиво вертеть в руках резинку с пузыриками. – Главное, чтоб на латыни.

– Да я в ней ни в зуб ногой! – возмутилась девушка.

– Они тоже, а потому пиши английскими буквами, и всё, – рассеянно ответил Голицын, потирая переносицу, и вдруг просиял. Разодрав целлофан, он извлёк резинку и протянул Людмиле. – Надень на язык. Будешь изображать больную, – и, не переводя дыхания, добавил: – Главное – не вставай, иначе они увидят берцы и заинтересуются загадочной обувью, – и снова повернулся к Алфутову: – А спирт есть?

– Да, в шкафчике, но зачем вам... – начал было доктор, но тут в дверь постучали.

Алфутов попытался встать с кушетки, но Виталий мягко придержал его одной рукой, а второй потянулся к шкафчику. Безошибочно опознав среди пяти флаконов нужный, он достал его, а заодно и мензурки, и принялся осматриваться.

Стук в дверь усилился.

Виталий прижал палец к губам и пьяным голосом произнёс:

– Да сейчас, сейчас. Уже отворяем, – и прошипел, обращаясь к Людмиле, продолжающей нерешительно вертеть в руках багровую резинку. – Надевай, сказал! Балда, стоит тебе облизнуться, когда кто-нибудь начнёт приставать, – и он сразу отстанет. Но не раньше моей команды, поняла? Я тебе подмигну, когда придёт время, – и ободрил: – Будешь послушной, еще поживёшь... Мальвина!

Небрежно плеснув из флакона на стол, он положил одну из мензурок на бок, затем набрал спирта в рот и обрызгал доктора и Людмилу.

– Да вы что себе позво... – возмутился тот, но Голицын прижал ладонь к его губам.

– Живым я сдаваться не собираюсь, а в моём нагане семь пуль, – прошептал он. – У них же этих пуль сотни. Словом, в вашей больнице, в ваших пациентах и в вас самих после нашей перестрелки появится столько дыр – любое решето обзавидуется. Оно вам надо? – Алфутов замотал головой. – Вот и мне тоже. А подыграете, и всё обойдётся чинно, мирно, благородно.

Стук в дверь нарастал, постепенно превращаясь в грохот.

– Язык к осмотру, – скомандовал он Людмиле и поморщился. – Халтура. Натяни поглубже. Ну-ка... Теперь сойдёт, можно и открывать. – И заорал, обращаясь к стоящим за дверью. – Ну кого там чёрт несёт?! Едва сели чуток перекусить, как они ломятся. Что, до утра никак?! – и с этими словами отодвинул задвижку.

Дверь мгновенно распахнулась, и в крошечный кабинетик ворвались сразу трое.

– Вы чего тута затаились?! – заорал один из них, самый высокий, в чёрном полушубке.

– А мы покушать, – испуганно протянул Виталий. – Верно, доктор?

Тот машинально кивнул головой.

– Покушать?! – возмутился второй, самый маленький из троицы, в белом полушубке не по росту. – Да от вас же спиртом несёт за версту!

– Мы не пьяны, – заплетающимся голосом возразил Виталий.

– Кой чёрт не пьяны, когда вон, даже прибраться не успели! – тыча пальцем в мензурки, завопил первый.

– Ша! – рявкнул на них доселе молчавший мужик, единственный из всех одетый в солдатскую шинель, но Виталий почувствовал, что это и есть самый опасный из всей троицы.

Мужик прошёл к столу, взял одну из мензурок, понюхал её, и лицо его, жёсткое и резкое, чуть смягчилось. Он даже позволил себе улыбнуться и поинтересовался:

– И что кушали? А то на столе ни крошки не видно.

– А мы её, родимую, и кушали, – виновато пояснил Виталий, тыча пальцем во флакон, и умильным тоном напомнил: – Миколы ж угодника праздник. Такой святой. И как тут не шарахнуть?

– Оно когда было-то?! – возмутился мужик-маломерок.

Замешкался Голицын лишь на секунду. Во вторую услужливая память выдала подсказку. «Ай, спасибо тебе, Афоня! – возликовал он. – В другой раз свидимся, с меня пузырь, не меньше!».

– Правильно, третьего дня, – согласился Виталий. – А на другой день Абросима чуток сбрызнули, батьку его. А нынче сам бог велел – Анны Зимней. За матерь пресвятой богородицы, ежели призадуматься, четверть выкушать – и то мало. И не спирт это у нас вовсе, а... аква витэ, – произнёс он, припомнив излюбленное латинское выражение своего медика в части. Сейчас Голицын процитировал его не просто так, но с умыслом, желая проверить, знает ли такое название хоть кто-то из красногвардейцев.

– Да? И что это означает? – хмыкнул мужик.

Та-ак, получается, язык древних римлян не ведом никому. Ну слава богу. Значит, можно ломать комедию дальше. Но тут вмешался маленький.

– Да ты чего тут – «ква-ква»? – возмутился он. – Расквакался, словно лягушка! Тебя товарищ Карсавин по делу спрашивает, потому отвечай по существу.

– Означает «вода жизни», – пояснил Виталий.

– Жизни... – задумчиво повторил мужик. – И не стыдно? – осведомился он. – Там вон вам пациента привезли, самого товарища Нехорошева, пострадавшего за дело мировой революции, а вы в таком состоянии. И как теперь лечить его будете, граждане доктора? Или вас сподручнее величать господами? – глаза его вновь подозрительно сощурились.

– Не-е, нас сподручнее – православными, – уточнил Виталий и простодушно предложил: – А может, по чуть-чуть? За Анну, а?

Мужик скрипнул зубами.

– Я так мыслю – в расход их надо, товарищ Карсавин, – угодливо подсказал низенький и получил в ответ неожиданно гневную отповедь:

– В расход? А Нехорошева лечить кто станет? Ты, что ли? И сколько раз тебе говорить – не Карсавин, а Васильев-Карсавин. Вон, как, к примеру, Ульянов-Ленин. Неужто трудно запомнить?!

«Однако, мания величия у тебя, милый. Тоже мне, выискался, вождь мирового пролетариата, – мысленно усмехнулся Голицын. – Хотя ты у нас, насколько помню, на самом деле вождь Красной гвардии. Только уездный и с приставкой «вице». А под вождём без приставки мы ухитрились коня убить. Ну что ж, учитывая наши будущие планы, – неплохое начало».

Низенький виновато улыбнулся и торопливо закивал головой:

– Боле не повторится, – твёрдо заверил он.

– Так вы лечить в состоянии? – осведомился вице-вождь. – А то вон предложения поступают от моих бойцов, и я склоняюсь к мысли, что они в чём-то правы.

– Мы лечить завсегда в состоянии, – бодро заявил Голицын и икнул.

Васильев-Карсавин поморщился.

– Разумеется, мы осмотрим больного и примем надлежащие меры, – торопливо заверил Алфутов. – А позвольте узнать, что с ним и где он сам?

– Где-где... Я распорядился, чтоб его враз к вам в енту несли, как её?..

– Операционную, – подсказал доктор.

– Во-во, – кивнул вице-вождь. – Упал он, да неудачно. Нога опухла, чуть ли не вдвое толще другой стала, даже сапог разрезать пришлось. А уж чего с нею приключилось – вам, лекарям, определять, – и он перевел взгляд на Людмилу. – А это что за барышня?

– Она... – начал было доктор, но Виталий вовремя вмешался, торопливо продолжив:

– ...наша пациентка. А тут была на процедурах, заодно помогая нам в составлении рецептов. Очень она в латыни хорошо понимает, – и он на всякий случай ещё раз икнул.

– Вижу, как она помогала, – ухмыльнулся вице-вождь. – А что до процедур, – и он бесцеремонно протянул к ней руку. – Ну-ка, ну-ка, покажь рожицу, – ухватил её за подбородок и повернул к себе.

Людмила нехотя повернула голову, не в силах противиться нажиму сильной руки, и зло уставилась на мужика, но чуть погодя умоляюще перевела взгляд на Виталия, покачавшего головой – рано облизываться.

– Ну?! Скоро ты там? – донёсся зычный голос из коридора.

– Уже идём, – откликнулся вице-вождь и скомандовал: – Пошли, горе-лекари, – и посоветовал Людмиле: – А ты побыстрее рецепты дописывай, – и многообещающе посулил: – Когда вернусь, я сам с тобой процедурами займусь. Сдаётся мне, ты не одну латынь знаешь, но и ещё кой-чего...

– Ты кого мне привёл-то, Ляксандра Ляксандрыч?! – возмутился лежащий на кушетке в операционной крепкий мужик с небольшой аккуратной бородкой и роскошным чубом. – Они ж лыка не вяжут! Я вон издаля чую, как от них разит. А ежели они мне ногу окончательно доломают?

– Иных нет, Фёдор Андреич, – удручённо развёл руками вице-вождь. – А за ногу не беспокойтесь. Они за неё своими головами в ответе.

– Толку мне с их голов... – проворчал Фёдор Андреевич, но смирился, покорно позволив щупать больную ногу и лишь изредка покрикивая на Алфутова: – Да полегче ты, клистир чёртов! Чай, по больному лапаешь!

Однако в основном он вёл беседу со своим заместителем, продолжая обсуждать перипетии неудачной погони.

– Кричал ведь я Кудряшу, чтоб бонбу кидал, а он, вишь, захотел живыми их взять, – сокрушался он.

– Известное дело – Кудряш, он бедовый, – согласился вице-вождь и предположил: – Не иначе как девками соблазнился, да решил с ними позабавиться.

– Ну да, ну да. Вот они его и... позабавили, – помрачнел Фёдор Андреевич и тоскливо произнёс. – Эх, меня б на его место. Уж я бы не поглядел на девок. Метнул бы бонбу – и вся недолга. Эвон у меня их сколько, – и он кивнул на снятый пояс, лежащий на кушетке. – Что, клистир, поглядываешь? – ухмыльнулся он Виталию. – Страшно, небось? Известное дело, енто не судна за больными выносить.

Голицын, стоявший рядом с доктором, в основном занимался тем, что попросту водил руками над ногой Нехорошева, изображая, будто тоже принимает участие, но практически не касаясь её, – мало ли что. Ну а попутно он и впрямь приглядывался к столпившемуся в операционной народу – всегда полезно знать, чем вооружён будущий противник.

Услышав обращение к себе, он послушно закивал головой и торопливо отвёл взгляд от пояса, отметив про себя, что «бонбы» ему весьма и весьма знакомы, во всяком случае, своими внешними очертаниями. Уж очень они напоминали гранаты Ф-1, в просторечье именуемые «лимонками». Он ещё подивился – откуда они тут, в семнадцатом году, и мысленно пожалел, что у них самих они отсутствуют, – хорошая штука.

– Кажется, простой вывих, – пробормотал себе под нос Алфутов и еле слышно спросил у Голицына: – Придержать сможете, чтобы он не дёрнулся?

Виталий кивнул.

– Вы там чего шепчетесь? – подозрительно осведомился Фёдор Андреевич.

– Выясняем диагноз, – поспешил с ответом Голицын.

– Да хрен с ним, с вашим диагнозом. Вы лучше с ногой разберитесь, да побыстрее.

– И мы о том же, – кивнул Виталий. – Можно сказать, почти разобрались.

– Ну? И чего там с нею? – насторожился Фёдор Андреевич.

– Да тут у вас... – начал было доктор, но снова оказался перебит.

– ...крайне тяжелый случай, – продолжил Виталий, сокрушённо качая головой. – Попади вы в руки иного специалиста, а не милейшего Николая Алексеевича, и два-три месяца на больничной койке были бы вам обеспечены. А иначе никак. Моменто море, – вспомнил он ещё одну фразу из какой-то кинокомедии и добавил от себя. – Кривиус дугос голеностопус. Ваше счастье, что вы угодили к нам.

– Да уж, счастье, – проворчал Нехорошев.

Виталий подмигнул Алфутову, кивая на ногу, а сам навалился на живот Фёдора Андреевича и непринуждённо продолжил:

– Именно счастье, поскольку Николай Алексеевич давно специализируется на подобных болезнях. Он на них, грубо говоря, собаку съел. Знаете, когда он... – но тут последовал резкий рывок доктора и следом истошный вопль Нехорошева.

– А-а-а! Гад! Сволочь! Клизма чёртова! К стенке! Немедля!

Повинуясь команде, мужики сноровисто ухватили под руки перепуганного доктора, явно собираясь отволочь его куда-нибудь за угол здания, чтоб разобраться по-свойски, но вмешался Виталий.

– Стойте! – в свою очередь рявкнул он. Мужики, опешив, остановились, а он, повернувшись к Фёдору Андреевичу, миролюбиво предложил: – Вы лучше пальчиками вначале пошевелите, а потом меры принимайте.

– Ну? – уставился на Виталия Нехорошев, демонстрируя ему шевеление пальцев на своей... руке.

– Я больную ногу имел в виду, – вежливо пояснил Виталий.

– Кой чёрт пальцами, когда он, гад, мне... – начал Фёдор Андреевич и недоуменно осекся. – Ха! А ведь и впрямь ничего, – озадаченно протянул он, но, попытавшись чуть согнуть ногу в колене, вновь застонал.

– Так чего с ним? – деловито осведомился Васильев-Карсавин. – Шлёпнуть, раз болит?

– Да нет, болит, но куда меньше, – протянул Нехорошев. – Да и боль иная, не резкая. Ай да клистирные трубки! Молодцом! – и он добродушно махнул рукой. – Не надо, Ляксандра Ляксадрыч. Вишь, хоть и во хмелю, а своё дело добре знают. Пущай дальше народ лечат. Вот как меня.

– Надо ещё тугую повязку наложить, – робко напомнил донельзя перепуганный Алфутов. – Я сейчас сестру позову – она сделает. Ну и, разумеется, полный покой несколько дней, иначе при неосторожном шаге возможен рецидив-с. И компрессик желателен. Позвольте мне пройти в свой кабинет – мы... с коллегой... рецептик выпишем.

– Покой, – проворчал Нехорошев. – Покой теперь нескоро будет. А повязку ладно, пущай. И рецепту свою иди, пиши.

«Фу-у, вроде половину опасностей пронесло», – устало плетясь обратно в кабинет доктора, подвел итог Голицын, сознавая, что расслабляться рано. Оставалась Людмила.

Оглянувшись, не идёт ли сзади вице-вождь, и убедившись, что он задержался у Нехорошева, Виталий, едва они зашли к Алфутову, попросил девушку:

– Язык покажи. Сдаётся мне, этот красногвардеец не угомонится, пока его не увидит. Так, хорошо, – остался доволен он осмотром и посоветовал: – Только недолго демонстрируй – всё должно выглядеть естественно.

Васильев-Карсавин заглянул в кабинет через пять минут, явно с конкретной целью. Это стало окончательно ясно, едва прозвучали его первые слова:

– Ну что, красавица. Вот и я. Скоро мы с тобой...

– Позвольте, э-э-э, Александр Александрович, но она больна, – робко запротестовал доктор, вошедший следом за ним.

– А уж то не твоя печаль. Ты давай, знай, рецепты пиши, – небрежно отмахнулся тот, продолжая хищно скалиться, улыбаясь Людмиле. – Раз больна, значит, этими, как их, процедурами займемся. Я в них большой мастак. Ты как, готова?

Девушка покосилась на Виталия.

– Нельзя вам, – вмешался Голицын. – Она-то с радостью, потаскуха известная, а вас потом долго лечить придётся, – и он, подмигнув Людмиле, утвердительно кивнул, давая понять, что пора.

Та улыбнулась, и, высунув язык с натянутой на него багровой резинкой, потянулась к своему соблазнителю, испуганно шарахнувшемуся при виде отвратительных пузырьков. Зрелище было и впрямь впечатляющее. Если бы Виталий не знал, что это муляж, он и сам пришёл бы в ужас. Доктор тоже остолбенело застыл с рецептом в руке, уставившись на язык.

– Вот, – скорбно вздохнул Голицын. – Сифилитус страхус, собственной персоной, а у нас из лекарств для её болезни один спирт и остался. Ни дезодорантов, ни спреев, ни тоников... Ей бы эпиляцию сделать, да в солярий, но откуда они тут?..

– Так может её, суку, шлёпнуть? – предложил Васильев-Карсавин, приходя в себя и протягивая руку к кобуре.

– Э-э, нет, – запротестовал Виталий. – В настоящий момент, пребывая в нашей больнице, она надёжно изолирована от общества и никакой опасности не представляет, а кроме того, является нашей неоценимой помощницей в деле подготовке документации и прочее, прочее, прочее. Опять же, латынь. Ну где мы тогда сыщем человека, знающего её?

– Точно знает? – усомнился вице-вождь, явно не желая расставаться с мыслью шлёпнуть коварную бабу, чуть было не заразившую его страшной болезнью.

– Любезнейшая, продемонстрируйте нам свои глубочайшие познания, – попросил Голицын.

Людмила зло посмотрела на Виталия и мстительно выпалила:

– Барбалы! Бамбарбия кергуду!

«Это мне за потаскуху, – понял Голицын. – Ах ты ж, коза эдакая!».

– Что-то не похоже на латынь, – насторожился Васильев-Карсавин и поинтересовался: – Это она чего сказала?

Виталий усмехнулся и со злорадной улыбкой «перевёл»:

– Красавец. Я хочу его. Это она о вас, – пояснил он.

– Да-а, – хмыкнул уездный вождь. – Слушай, а если её просто того?.. Ну, без поцелуев. Может, обойдётся, а?

– Не обойдётся, – отверг его идею Голицын. – Её язычок – это сущий пустяк, по сравнению с тем, что у неё творится там. Могу, конечно, заставить раздеться, дабы, так сказать, наглядно продемонстрировать. Благо, она – барышня совершенно не стеснительная, скорее напротив, посему разоблачится с превеликой радостью...

Людмила зло фыркнула и отвернулась. «Что, съела? Вот тебе барбалы с кергуду. А не будешь киногероев цитировать, чай, не у Гайдая на съемках», – и Виталий, мысленно показав ей язык, продолжал:

– Но, боюсь, сие зрелище вам удовольствия не доставит. Более того, если позже вспомните увиденное, особенно за приёмом пищи, стошнить может. Но зато какое потрясающее знание латыни! – закатил он глаза, якобы от восторга.

Больше вопросов Васильев-Карсавин не задавал и, выхватив из рук доктора протянутый рецепт, спешно удалился.

После его ухода в кабинете на некоторое время воцарилось молчание. Доктор вытирал пот со лба, Виталий, повернувшись к окну, внимательно наблюдал, как красногвардейцы разворачивают лошадей и уезжают, а Людмила, закрыв дверь на щеколду, лихорадочно переодевалась.

Наконец последние сани укатили прочь, и Виталий, удовлетворённо кивнув, повернулся к девушке. Склонив голову набок, он окинул её внимательным взглядом и выдал комплимент:

– Хороша!

– Нам, потаскухам, по должности положено! – огрызнулась та.

– А ведь меня там, в операционной, действительно запросто могли расстрелять, – задумчиво протянул Алфутов, в очередной раз вытерев пот со лба. – Вначале расстреляли бы, а позже обнаружили, что вывих я всё-таки вправил. Да-с. Благодарю-с за вмешательство. Весьма своевременно.

– Не за что, – устало улыбнулся Виталий. – Я же обещал, что, если подыграете, всё обойдется, – вот и обошлось, – и виновато попросил: – Вы извините, бога ради, за беспокойство. Поверьте, совершенно не хотелось причинять вам неудобства, но иного выхода просто не было.

Алфутов кивнул, давая понять, что прощает, но, не утерпев, поинтересовался:

– А всё-таки, милейший Виталий Михайлович, не поясните ли мне, к чему вы принялись разыгрывать столь низкосортный водевиль? Зачем потребовалось обрызгивание спиртом и прочее?

– Вы же видели – дама не успевала переодеться, – пояснил Голицын. – Требовалось отвлечь их внимание, сконцентрировав его на чём-то другом, а спирт и пьянство им понятнее всего. Общее пристрастие к горячительным напиткам нас с ними слегка сблизило.

– Умно-с, – одобрил доктор и осведомился: – А отчего же вы не захотели поступить проще? Чёрный ход у нас имеется. Через него санитары судна выносят, помойные вёдра и прочую мерзость. Понимаю, запахи, но коль речь о спасении жизни идет, не до брезгливости.

Голицын, опешив, уставился на Алфутова, а Людмила незамедлительно прыснула от смеха. Спустя пару секунд к ней присоединился и Виталий.

– Ладно, на будущее наука, – вытер выступившие слёзы Голицын.

– А на прощание позвольте вопросец, – обратился к Людмиле доктор. – Каким образом вы, простите великодушно за любопытство, исхитрились в считанные секунды сотворить этакое непотребство со своим языком? Что за волшебство?

Людмила, хмурясь, ухватила пальцами кончик резинки, извлекла изо рта багровый колпачок с пузырьками и с маху шлёпнула его на стол:

– Надела эту дрянь, и всё, – пояснила она.

– Эта дрянь, сударыня, нынче избавила вас от нежелательных сексуальных контактов, – обиделся за резинку Виталий.

Алфутов меж тем озадаченно разглядывал багровый комочек.

– Трогать не советую, мокрый, – посоветовал Голицын.

Решив, что и это подколка, Людмила, недолго думая, продемонстрировала ему язык. Правда, чистый и розовый. В отместку Голицын заявил, что одевалась она зря, поскольку в таком виде он с ней никуда не пойдет, ибо бог, как известно, бережёт исключительно бережёных, а сознательно нарывающихся напрочь игнорирует. И ткнул пальцем в узел с вещами.

– Это ж Лаймы, – возмутилась Людмила.

– Ты тоже что-то для себя ушивала – я помню, – пресёк Виталий её попытку увильнуть.

– Любопытно сделано, – подал голос Алфутов, вволю налюбовавшись комочком. – Одного не пойму – как ухитрились на этом кусочке каучука приспособить пузырьки и из чего их смастерили. Да притом какие естественные – отличить практически невозможно.

– Друг подарил, – почти честно ответил Виталий и резко сменил тему, озабоченно посмотрев в окно и обнаружив, что стало смеркаться. – Кстати, Николай Алексеевич, надо бы нам выйти, чтоб не мешать даме переодеться.

Вышли. Доктор поспешил проверить больных, а Виталий направился подышать свежим воздухом. Хорошо, он мельком глянул на скамейку, так что когда подошёл к ней, явление влюблённого Артамона неожиданностью не стало, да и сам он знал, что ему ответить.

– Поставил свечки? – строго спросил он.

– В трёх храмах, – ответил Огарёв. – Параскеве Пятнице, потом Богородице, и Пантелеймону-целителю. А-а-а...

– Вовремя, – одобрил Виталий. – Может, потому жива и осталась, что успел.

– Правда?!

– А чего мне врать-то? А теперь всё, иди, – махнул рукой Голицын. – Больной покой нужен. В ближайшие дни её беспокоить нельзя. Через три дня зайдёшь.

– Да мне одним глазком, – попросил Артамон. – Так, для порядку.

– Сказано – нельзя, – остался непреклонным Виталий и на всякий случай добавил: – Да и операция пока не закончилась. Это самое страшное позади, а сшивать её ещё часа полтора будут.

– Тогда я подожду, – твёрдо произнёс Артамон.

– Ну и жди себе, – озлился Виталий, вспомнив про чёрный ход.

А Людмила, узнав, что Голицын, оказывается, не стал её хоронить, и влюбившийся ухажёр продолжает дожидаться окончания операции, вновь зарделась.

– Ну да, мелочь, а приятно, – прокомментировал Виталий. – Ладно, примем меры, – и обратился к доктору с просьбой повторить Огарёву, если тот зайдёт уточнять о здоровье Людмилы, примерно следующее... Озвучив свои слова, уже сказанные ухажёру, спохватился: – Когда он заглянет в больницу завтра, лучше всего сообщить, что больную забрал её брат. Станет расспрашивать, как он выглядел, – опишите мою внешность. – И скомандовал Людмиле: – Пошли, Мальвина.

– Это ещё почему?! – возмутилась та.

– Потому что ухажёра твоего Артамоном зовут, – отрезал Голицын.

– Ну и что? – удивилась Людмила.

– Как всё запущено, – сокрушённо вздохнул Виталий. – Да ничего. Сказки надо было в детстве читать внимательнее, особенно «Золотой ключик».

На улице к этому времени царила темнота. Хорошо, Алфутов не просто рассказал, где расположена Пушкарская слобода, но и начертил подробный маршрут. Следуя им, можно было пройти по городу, минуя центр.

Правда, по пути не обошлось без приключения, но на сей раз оно оказалось не страшным. Можно сказать, забавным. Поначалу Виталий хотел при виде трёх подозрительных личностей, с явно недобрыми намерениями рванувшихся наперерез, достать наган, но, нащупав левой рукой в другом кармане полушубка игрушку Осипенко, передумал. Он остановил Людмилу и, повернувшись к грабителям спиной, торопливо извлёк страшные зубы с огромными клыками и вставил их себе в рот.

– А ну-ка, барин, – залихватски крикнул один, но в следующее мгновение оцепенело застыл на месте.

Было с чего. На него, угрожающе расставив руки в стороны, шёл не человек, а неведомое страшилище... В памяти грабителя мгновенно всплыли ужасные рассказы, слышанные некогда на деревенских посиделках, и он, испуганно заверещав «Упырь, упырь!», – ринулся прочь. Двое других слегка замешкались, но спустя пару секунд, очнувшись, рванули вслед за вожаком, ухитрившись вскоре его обогнать.

– Кажется, в ближайшие вечера тремя ночными грабителями в славном городе Ряжске будет меньше, – констатировал Виталий. – Это хорошо. Люблю делать добрые дела – ноги вправлять, порядок наводить, – и, повернувшись к Людмиле, заявил ей: – Вот всё уляжется, пойду работать в полицию. Урядником. Или этим, как его, становым приставом.

– А это кто? – осведомилась Людмила.

– Понятия не имею, – пожал он плечами.

– Так ты бы узнал вначале, – посоветовала девушка.

– Успеется, – отмахнулся он. – До этого слишком далеко. И вообще, считай, это моя голубая мечта, а мечте, как известно, надлежит быть эфемерной, зыбкой и неопределённой, вроде привидения.

Почему-то в памяти всплыл хозяин лесной избы, но Виталий досадливо отогнал его прочь – не является, и ладно, без него хлопот хоть отбавляй.

Глава 18. Мимикрия

Судьба словно смилостивилась над Виталием и Людмилой, дав им передышку. И до церкви добрались благополучно, и Осипенко с Лаймой встретили, и отец Иннокентий при упоминании имени дегтянского священника, чуть поколебавшись, впустил их к себе в дом.

Держался он настороженно, но оно и понятно – рекомендательного письма-то нет, а по нынешним временам с незнакомым человеком не больно-то пооткровенничаешь. Да и странные оказались гости – в дом вошли и лба не перекрестили, перед трапезой тоже молитву читать не стали. Правда, когда сам хозяин поднялся с места, все послушно встали, но в ходе чтения молитвы свои голоса к нему не присоединили. Трое вроде бы что-то беззвучно шептали, да и то скорее изображали, а одна и видимости не удосужилась изобразить.

Нет, с такими ухо надо держать востро.

Впрочем, Голицын вовремя спохватился и перед тем как приступить к еде показал еще одно письмо отца Питирима, притом тоже рекомендательное. Правда, оно адресовалось не отцу Иннокентию, а в Москву, но зато получатель уж больно известен – недавно избранный патриарх Тихон. Навряд ли настоятель храма в Дегтяном стал бы вручать такое не внушающему доверия человеку. И хозяин дома слегка оттаял. А во время ужина сделал окончательный вывод, что, как бы там ни было, но к красногвардейцам – вот кто, прости господи, бесовское отродье! – отношения нежданные гости не имеют. Уж больно вежливые да деликатные. Не иначе и впрямь к противоположной стороне принадлежат. По одному поведению можно догадаться – за столом не чавкают, в скатерть али на пол не сморкаются, да и вилкой пользоваться умеют.

Ну а в ходе последовавшей вслед за трапезой задушевной беседы, где отец Иннокентий больше спрашивал, а гости отвечали, священник окончательно уверился, что и ему самому письмецо отец Питирим действительно написал, да взять его они не успели – обстоятельства. Какие именно, они не пояснили, но деликатно заметили, что завтра батюшка и так о них услышит.

Жаль, конечно, что гости скрытничали, не рассказав про себя по сути ничего, а отделываясь общими фразами, но зато поведали самые свежие известия, а это куда важнее, да, пожалуй, и интереснее. Увы, но звучали новости мрачновато, особенно одна, про созданную большевиками какую-то ВЧК, коя в самом скором времени начнет страшный сатанинский разгул. Мол, нечто вроде бывших в российской империи военно-полевых судов – то есть ловят и незамедлительно расстреливают, не особо разбирая, кто прав, кто виноват. А если учесть, что одним из основных критериев по поимке для них является чуждое социальное происхождение – священник, дворянин, купец и так далее, – получалось не просто мрачновато, но жутко.

Столь внушительный ворох ошеломительных новостей потряс отца Иннокентия до глубины души. Он окончательно позабыл свою первоначальную настороженность и теперь предвкушал, как завтра проявит кое с кем из надёжных человечков свою осведомлённость, ну и потолкует о том, как жить дальше.

– Отец Питирим сказал, что если вы сочтёте возможным, то сведёте нас с нужными людьми, – произнёс как бы между прочим некто Виталий Михайлович, бывший у четвёрки гостей за старшего.

Священник ничего не ответил, отделавшись понимающим кивком, но призадумался. Получалось, помимо демонстрации своей осведомлённости, надо потолковать о гостях и еще кое с кем из знакомцев. Как бишь поведал ему этот старший? Беспокойно поворочавшись в постели, отец Иннокентий напряг память, и она не подвела, воспроизведя слово в слово: «Слишком много зловредной саранчи ныне резвится на русских полях. Если не принять надлежащие меры, на корню погубят весь русский урожай». Хорошо сказано. Иносказательно, но предельно ясно. Грех не внести посильную лепту в сие благое намерение.

На следующий день он поступил, как и запланировал накануне. Вернувшись после заутрени домой, распорядился, дабы матушка Пелагея занялась банькой для гостей – очень просили, особенно барышни. Кроме того, он строго-настрого наказал ей, чтобы она не досаждала гостям излиха. Проведя сей короткий инструктаж и пояснив Виталию Михайловичу, что ныне у него слишком много служб и... других неотложных дел, отец Иннокентий для надёжности отправил своего человека – церковного старосту Захара Ершова – в Дегтяное. Пусть отец Питирим на всякий случай подтвердит, те ли гости к нему прикатили. Сам же прямым ходом направился к своим коллегам.

– А вот теперь приступим к совещанию, – сказал Голицын, едва они управились с банькой и блаженно расселись в одной из двух комнат, отведённых им для проживания священником. – Итак, господа аристократы, высшее общество, дела наши – навоз.

– Это в каком смысле? – осведомилась Людмила.

– А в таком, что наше ОГПУ пока является самым обычным огородным пугалом и не более того. Техническая оснащённость – хреновая, да и во всех остальных смыслах – очень скверно. Кроме разве что морально-волевого настроя. Но с ним одним соваться в Питер нечего и думать. А ведь передряги, в которые мы ухитрились влипнуть в самом начале, – цветочки по сравнению с опасностями, ждущими нас впереди. Кстати, ни у кого не появилось желания всё бросить и попытаться укатить на запад, куда-нибудь во Францию или в Германию? Ещё не поздно.

– На черта они мне сдались? Я и языков-то не знаю, – первым подал голос Осипенко.

– Может, кое-кому и есть прямой резон податься в Прибалтику, – покосилась Людмила на Лайму. – А у меня никакого желания.

– Да брось ты, Люда, – вздохнула та. – Я в Прибалтике за всю жизнь и была-то один раз, да и то на соревнованиях. Нет уж, остаюсь.

– С этим ясно. Тогда второй вопрос. Может, кто-то решил передумать и начать жизнь простого советского гражданина?

– До этой мирной жизни надо еще дожить, – фыркнула Людмила.

– А учитывая скорое начало гражданской войны, нам по-любому рано или поздно придётся сделать выбор – за красных или за белых, – усмехнулась Лайма. – Сам же говорил, что отсидеться в стороне при всём желании не получится. Всё равно что ночью загорать.

– Но и шансов уцелеть у нас примерно пятьдесят на пятьдесят, не больше, – напомнил Виталий.

– Оптимист ты, товарищ инструктор, – невесело усмехнулась Людмила. – Да у нас после второго покушения их останется не больше трети, а ты, помнится, наметил четыре или пять человек. Вот и считай.

– Да, на третий раз вероятность выживания процентов десять, не больше, – грустно согласилась Лайма. – Про последующие вообще молчу.

– Третьего не будет, – твёрдо сказал Голицын.

– Что, планы меняются? – удивилась Людмила.

– Нет. Просто мы будем работать как на охоте, с загонщиками, – усмехнулся Виталий.

– И где мы возьмём загонщиков? Пожертвуем этими, как их, будущими добровольцами? – прищурилась Лайма.

– Всё проще, – вздохнул Голицын, пояснив: – Загонщиком станет... наша первая жертва, то бишь дедушка Ленин. А всех остальных мы в три винтовки разом положим на его похоронах.

– Ух ты! – пришла в восторг Людмила, захлопав в ладоши. – Браво, Виталий!

– Да, придумано классно, – присоединилась к ней Лайма. – Осталось добраться до Питера.

– Но перед выездом туда нам всем надо твёрдо уяснить, что эта жизнь – не Интернет, – напомнил Виталий. – Я к тому, что в случае ошибок на экране высветится не «гейм овер», а... Ну, короче, понятно. Кстати, судьба нас и без того по первости простила за все промахи, хотя мы их допустили в изрядном количестве. А ведь мы здесь всего ничего, да и то, можно сказать, сидели чуть ли не всё время в лесу. Сдаётся, в дальнейшем надеяться на поблажки с её стороны не получится, и если что, не нам поставят двойку, а нас – к стенке. Словом, пора вести себя по-взрослому.

– Кстати, насчёт ошибок и промахов. Помнится, в армии за всё в первую очередь в ответе командир, – огрызнулась Людмила.

– Во! – оживился Виталий. – В самую точку. Всё правильно. Именно командир, а не какой-нибудь инструктор или старший группы. Отныне у начальника нашего ОГПУ должны быть более широкие права, вплоть до введения хорошо известного вам уставного положения: «Приказ начальника – закон для подчиненного и обсуждению не подлежит». Словом, он должен иметь диктаторские полномочия. И требую я их не для себя, поскольку согласен на немедленные перевыборы.

– И что, у остальных вообще не будет права голоса?

– Почему? Сколько угодно. Совещания и дискуссии на будущее остаются и не просто допускаются, а всячески приветствуются, но... исключительно во время подготовки. Да и то – если есть время и позволяет обстановка. Но после принятия командиром решения оно вступает в силу без обсуждений. Ну и в ходе самих операций любой приказ выполняется без препирательств. Словом, примерно как в командировках на юга. Вопросов больше нет? Отлично. Тогда переходим к прениям относительно кандидатуры нового начальника. Что, Гриша, возьмёшь бразды правления в свои руки?

– Сдурел?! – возмутился Осипенко. – Я и стреляю куда хуже вас всех, и вообще... К тому же вы все повоевать успели, а тут как раз это и требуется. Не-е, я лучше того, зампотылу буду. Тут я на своём месте.

– Ладно, пусть так, – согласился Голицын. – Остаются две кандидатуры, – и перевёл взгляд на Людмилу.

– Ты на меня глазом не коси, – буркнула девушка. – Сразу говорю, даже если вы все за меня проголосуете, всё равно не буду. Самоотвод у меня. И почему две? А ты?

– Я ж сказал – перевыборы, – напомнил Голицын. – В связи с допущенными ошибками. Как не справившегося с руководством.

– Ну и что? – пожала она плечами. – С кем не бывает?

– И не надо никаких прений, – сказала Лайма. – Меня ты тоже вполне устраиваешь, – и, повернувшись к подруге, одобрила: – Правильно ты сказала. А так как Виталий станет диктатором, то избран пожизненно, и обмену и возврату не подлежит. Ты как считаешь, Гриша?

– Двумя руками за, – охотно согласился он.

– А я ещё и ногами, – добавила Людмила.

– Ладно, – кивнул Виталий. – Принимается. Тогда так. Своим замом по тыловым вопросам назначаю Гришу. Хозяйственный, да и поесть любит, а значит, и мы под его крылышком голодными не останемся. Зампотехом, а также одновременно замом по вооружению, ответственным за наше боевое оснащение, станет Людмила. А Лайме мы доверим пост – ну как же в наше время без комиссара? – обязанности зама по работе с личным составом.

– Хорошо подразделение – командир, три зама и ни одного подчинённого, – иронично прокомментировала Людмила.

– Если я мало-мальски разбираюсь в людях, то подчинённые, благодаря отцу Иннокентию, у нас в самом скором времени появятся, – возразил Виталий. – Вопрос в другом – что мы им скажем?

– То есть как? – удивилась Людмила. – Все на бой с врагом, жестоким и беспощадным. Вперёд, орлы, а родина вас не забудет! Может быть. А если и забудет, нам не привыкать.

– Это цель, – уточнил Голицын. – Задачи тоже ясны – отстрел наиболее видных людей из враждебного лагеря. А вот со средствами и прочим получается закавыка. Смотрите сами, – и он принялся загибать пальцы. – Первое: ни у кого из нас нет приличной легенды, то бишь заготовленного рассказа, кто мы такие и откуда. Вчерашний вечер припомните. Это ж стыд и срам. Бекали и мекали, а сказать что-то по существу не в состоянии.

– Зато ты туману напустил за десятерых, – невозмутимо заметила Лайма.

– Напустил, – согласился Виталий. – Но туману свойственно быстро рассеиваться. Посему надо каждому в срочном порядке обзавестись биографией. Даже двумя, – подумав, поправился он и пояснил: – Одна – на случай встречи с товарищами из враждебного лагеря, а другая, вроде как истинная, – для того личного состава, каковой у нас появится. Понятно, что во всех подробностях ни к чему, но хоть с небольшими, в самых общих чертах.

– И где ж нам их взять? – недоуменно уставился на него Осипенко.

– Из головы, естественно, – пожал плечами Голицын, сочувственно покосился на впавшего в уныние Григория, и распорядился: – Значит, так: чтоб к вечеру они у вас имелись.

– Да уже темнеет! – возмутился Осипенко.

– Согласен, – кивнул Виталий. – Сроки действительно жёсткие, но иначе никак. Возможно, сегодня нам предстоит встретиться с будущими волонтёрами, и надлежит быть готовыми. Второе – наши подлинные документы придётся сжечь, равно как и деньги, а монеты закопать поглубже в укромном месте. Часы... – он покосился на изящную «Сейку» Лаймы, затем на свои «Командирские», потёр переносицу и, вздохнув, махнул рукой. – Ладно, оставим. Одни – иностранные, поди проверь, а у моих на циферблате звезда. По нынешним временам вполне подходящий рисунок.

– Погоди, погоди! – опешив, уставился на него Осипенко. – Как это сжечь?! Нет, деньги ладно, да и невелики они, у меня и трёх сотен не наберётся, но документы... А что же мы, ну, когда вернёмся, скажем начальству? Объясняться замучаемся. Не-е, вы как хотите, а я несогласный, – твёрдо заявил он.

Голицын прикусил губу. Кажется, слово «пока», употребленное Виталием раз пятнадцать в той воспитательно-профилактической беседе, прочно въелось в мозг Гриши. Ну и мысль о возможном возвращении обратно – тоже, вот он и уцепился за документы. Ещё бы, последняя связующая ниточка между ним и покинутым временем. И что делать? Безжалостно разрушить у человека последние иллюзии? Нет, зайдём с иного бока, поступим похитрее.

– Понимаешь, в чём дело, Гриша, – мягко произнёс он. – Если у тебя обнаружат документы красногвардейцы, ты к своим никогда не попадёшь – расстреляют на месте, как затаившегося врага Советской власти, ибо звание прапорщика в царской армии офицерское. А вот если мы их уничтожим, тогда порядок. Да, в случае возвращения обратно тебя обязательно заставят писать объяснительную и накажут за утерю удостоверения. Но, как мне кажется, лучше одно взыскание в личном деле, нежели куча дырок в теле.

– Если так, тогда конечно, – согласился Осипенко.

Голицын перевёл укоризненный взгляд на Лайму. «Между прочим, зам по личному составу, твою работу за тебя выполняю. Ай-яй-яй, нехорошо». Та поняла и виновато вздохнула. «Ладно, хоть осознала», – отметил про себя Виталий и бодро перешёл к следующему вопросу:

– Теперь по оружию. Какое оружие нам необходимо и сколько единиц, равно как и варианты по его добыче, нам поведает зампотех. Срок – завтрашнее утро.

– А-а-а, – растерянно протянула Людмила, но Виталий остался непреклонен, отрезав:

– Это приказ и обсуждению не подлежит. Думай. И вторая задача, но для Гриши – с СВД-шки номер сточить.

– Зачем?!

– По нашей версии оно – новое экспериментальное оружие, а судя по номеру – поставлено на поток. Неувязочка. Могут возникнуть нежелательные вопросы. Камуфляж дамам больше не надевать. Исключение – Осипенко, но лишь на сегодня. Добычу новых документов, поскольку паспорт у нас один на троих – маловато этого в Питере, – так и быть, беру на себя. Грише, помимо СВД-шки, составить расклад – сколько необходимо еды на каждого человека, из расчёта, скажем, на неделю. Требование к продуктам: они должны быть очень калорийными, чтобы ноша не давила. Срок тебе, как и Людмиле, – завтрашнее утро, поскольку все закупки осуществлять лучше здесь, обойдутся дешевле. Да и негоже деревенскому мужику выезжать в Москву или Питер без мешков с продуктами, это может вызвать подозрения. Тебе, Лайма, – прикинуть и взвесить требования к нашим будущим волонтёрам. Их задачи – группа прикрытия и группа отвлечения, отсюда и пляши.

Девушка поморщилась. Задание явно пришлось ей не по душе, и она попыталась увильнуть от него, но аккуратно:

– Вопрос на засыпку. У нас все хорошо друг друга знают, в бою, можно сказать, проверены, и зачем нам посторонние? – осведомилась она. – К тому же, когда мы выезжали... гм... туда, то состав был как раз такой – три-четыре человека, не больше. Получается, он оптимальный.

– Согласен и не согласен, – кивнул Голицын. – Там и вы, да и я когда-то, действовали скрытно, ни перед кем не засвечиваясь. Отсюда и минимум людей. Здесь нам на предварительной стадии придётся работать в открытую – чего стоит одна прогулка до Питера. Это раз. О второй причине... – он замялся, – чуть позже. Брезжит кое-что в голове, но вслух излагать рано. Пока она – как непропечённый блин, пускай немного на моей сковородке поджарится, – постучал он себя по лбу и вновь обратился к Лайме: – Значит, так: отдельно набросаешь обязательные для воинов качества. В особую колонку – желательные. Ну и отдельным столбиком критерии для выбраковки – отсутствие военного опыта и так далее.

– А я полагала, что столь серьёзные обязанности, как подбор кадров, возьмёшь на себя ты, – возразила девушка.

– Правильно, – подтвердил Голицын. – Я этим тоже займусь. Но, понимаешь, оценка мужчины сильно отличается от оценки женщины, и обе они плоские. А когда мы сложим наши впечатления вместе, получится вполне приличная трёхмерная картина. Понятно? Ах да, срок, – спохватился он. – Он как у остальных – завтрашнее утро.

Лайма кивнула и заметила:

– А у тебя несомненный дар организатора.

– И ещё более несомненный талант рабовладельца, – проворчала Людмила.

– За комплимент благодарю, – кивнул Голицын Лайме, а Людмиле язвительно возразил: – А вот с последним вы, голубушка, неправы, и весьма скоро в этом убедитесь.

– Неужто демократом себя считаешь? – удивилась та.

– Учитывая, что они успели натворить в нынешней России, да и в семнадцатом, считаю это слово, наряду с «правозащитником», «толерантностью» и «политкорректностью», таким же ругательным и нецензурным. Посему попрошу впредь в столь приличном обществе, как наше, подобными эпитетами не разбрасываться и присутствующих таковыми сравнениями не оскорблять. Тем паче своего командира, – сделал ей замечание Голицын и пояснил: – А неправы вы в другом, сударыня. Положению рабов вам всем в самом скором времени придётся позавидовать.

Он нахмурился, окинул всех строгим взглядом и сурово сообщил:

– Значит, завтра поутру подъём, утреннее сладкое потягивание на турнике и строем по плацу...

– А плац в Ряжске имеется? – невинно осведомилась Лайма.

– Поправка принимается, – согласился Виталий. – Тогда экскурсия по городу в поисках плаца, но строем. Пока не найдём, назад не возвращаемся.

– А кушать когда? – на всякий случай уточнил насторожившийся Осипенко, не до конца понимая, я всерьёз говорит Голицын, или как.

– Кушать обязательно, – согласился тот. – Йогурт перловый, различные морепродукты: соль бромированная, рыбий жир, вода опреснённая. Раненым особое блюдо. В связи с отсутствием пенициллина будут вкушать пророщенный хлеб с плесенью. А по вечерам – исполнение гимна в противогазе и марш-бросок по койкам, – он улыбнулся и весело поинтересовался: – Так что, любезнейшие дамы и господа, может, пока не поздно, назначим повторные перевыборы, а?

– Да что вы, милейший, – подлаживаясь под его тон, возразила Лайма. – Никаких перевыборов. Я, к примеру, весьма уважаю решительных мужчин, – она оглянулась на подругу.

– А я вообще преклоняюсь перед ними, – хмуро добавила та.

Голицын скептически посмотрел на Людмилу. Уж кого-кого, но её коленопреклоненной он представить не мог, разве что одно из колен возложено на грудь поверженного мужика. А второе на горло. Для верности. Однако озвучивать свои предположения не стал, а вместо этого произнёс:

– И, наконец, последнее, но самое главное и касающееся всех.

Он обвёл всех присутствующих внимательным взглядом, подчёркивая важность того, что сейчас скажет...

Глава 19. «Ба, знакомые всё лица!»

– Всем нам надлежит вести себя в строгом соответствии с будущими биографиями, – твёрдо сказал Голицын. – Повторяю – в строгом. Иначе вычислят на раз. Это и есть причина номер два, по которой нам потребуются волонтёры-добровольцы, особенно на первое время, пока мы окончательно не освоимся. Говоря кратко – они будут за нас отвечать на вопросы и вступать во всевозможные разговоры или переговоры по мере надобности. Нам же надлежит в срочном порядке учиться мимикрировать.

– Как хамелеонам, – фыркнула Людмила.

– Именно, – серьёзно подтвердил Виталий. – Как мы должны выглядеть перед красными, уже разобрались, – деревня деревней. Я тоже вам сродни, скажем, родной племянник Осипенко, сын твоей сестры. И прихватил ты меня с собой, Гриша, ибо я – из бывалых, город Москву знаю, с годик успел там поработать. Теперь прикинем наши биографии для общения с белыми...

– А одинаково нельзя? – поинтересовалась Лайма.

– Точно, а то запутаемся, – поддержал её Осипенко.

Голицын вздохнул. Вообще-то резон в их возражениях имелся. И впрямь, куда проще иметь одну легенду, разве что...

– Значит так: в обращении с ними биографию оставляем прежнюю, деревенскую, но вскользь намекаем, что она липовая. Рассказать же настоящую не имеем права, опасаясь за жизнь многочисленных родственников, коих большевики в отместку могут запросто поставить к стенке. А имена, фамилии и отчества в этом случае пускай останутся подлинными...

– Ну, слава богу, – облегчённо выдохнул Осипенко.

– Но не происхождение, – уточнил Виталий. – К примеру, Лайма Адамовна Ульманис так ею и останется, однако придётся ей сыграть роль дочери мелкого барона. Людмила Григорьевна Петрова...

– Я в графини не гожусь, – быстро перебила та.

– И не надо, – пожал плечами Голицын. – Возьмём уровень пониже – купеческая дочка. Ну и придётся свою речь слегка изменить. Коль мы на самом деле из приличного общества, то время от времени следует, например, добавлять к словам частичку «эс». Да-с, нет-с и так далее. Особое внимание на обращение, даже друг к другу: либо по имени-отчеству, либо «милостивый государь», «сударь», «барышня», «милейший», «почтеннейший» и прочее.

– Тяжело, – вздохнул Осипенко. – Я в университетах не обучался, на первых порах могу чего-нибудь ляпнуть. Да и на вторых тоже... – добавил он, пригорюнясь.

– Контролируйте себя, Григорий Петр... Савельич, вот и всё. Я, между прочим, тоже в университетах не обучался, полтора курса заочного не в счёт, но, как видишь, пытаюсь справляться. Да, кстати, чтоб ты знал – в них-то как раз такому не обучали. Во всяком случае, в наши времена.

– А где ж тогда ты так наловчился? – недоверчиво уставился на него Григорий.

– Пока со священником в селе общался. Ну и тут пытался соответствовать. Словом, прислушивайтесь, запоминайте и мотайте на ус.

– А если он отсутствует? – ехидно поинтересовалась Людмила.

Но Голицын шутку не поддержал, решив, что одной маленькой разрядки хватит за глаза, и, коротко порекомендовав попозже обратиться к Лайме, знающей, куда намотать, перешёл к следующему пункту:

– Мы здесь православные, следовательно...

Но договорить Голицыну не дали. На сей раз встряла Лайма.

– Я некрещёная, – заявила она. – Отец в бога верил, но церковь не уважал.

– Ладно, тебя мы, учитывая прибалтийское происхождение, сделаем протестанткой, – внёс поправку Виталий. – А остальные...

– Мои тоже атеисты, – быстро уточнила Людмила.

– Они – атеисты, а тебе придётся соответствовать, – твёрдо сказал Виталий. – Двое неправославных из четырёх в глазах общественности, то бишь будущих волонтеров, – перебор. Хотя... – он уставился на неё, прикидывая, и выдал приемлемый вариант: – Будешь этой, как её, из семьи купцов-старообрядцев. Тогда можешь и к причастию не ходить, и батюшке руку не целовать. Но не забывай креститься двумя перстами, а не тремя, вот и всё.

– Вообще-то подходяще, – одобрила Людмила. – Но старообрядцы же все в этих, как их, в скитах жили. Какого чёрта я оттуда выползла и как ухитрилась познакомиться с тобой и со всеми вами?

– В скитах жили давно, лет триста назад, – уточнил Голицын. – А ты... Впрочем, мы же договорились таинственно молчать, а в крайнем случае выдавать подлинное имя, не более. Остальное наши будущие коллеги пускай додумывают сами. Поверьте, у них это выйдет и красиво, и не в пример романтичнее. Но почитать Библию придётся, особенно Евангелия и Апокалипсис, чтобы иметь возможность что-то к месту процитировать, а «Символ веры» должен у всех троих от зубов отскакивать. Да и «Отче наш» тоже.

– А мне на фига?! Я ж сектантка. Эта, как её, баптистка! – возмутилась Людмила.

– Да не баптистка, а из старообрядцев, – поправил Виталий. – Поверь, у них, в отличие от сект, разница с православной церковью, помимо перстов, не больно-то велика, и знать основные деяния Христа ты обязана. А кроме того, согласно первой легенде, вы все – православные крестьяне, – он тяжело вздохнул и пригорюнился. – Мне, конечно, фамилию тоже придётся поменять, причём дважды.

– А чем тебя настоящая не устраивает? – удивилась Лайма.

– Слишком звучная, чересчур именитый род. Для общения с волонтёрами самое то, прибавит авторитета, но если доведётся повстречаться с каким-нибудь графом, сведущим в генеалогии, вычислит на раз. Правда, сейчас придётся её оставить прежней – я ведь успел расколоться перед священником из Дегтяного. Но на будущее... – он призадумался. – Ага, есть. Ты, Люда, помнится, предлагала назвать нашу группу «Неуловимые мстители». Вот и чудесно. Значит, я стану штабс-капитаном Петром Сергеевичем Овечкиным. А при общении с большевиками я, пожалуй, буду... Остапом Бендером.

– Почему? – удивилась Людмила.

– Из людей этой национальности сейчас чуть ли не каждый второй в революцию подался, значит, подозрений меньше. Да и мне запоминать много не придётся. Ну и поведение. Достаточно его вспомнить, как всё остальное – дело техники. Итак, с именами всё. Теперь касаемо званий. У девушек не спросят – нынче они практически не служат, а вот у нас, мужиков... Мое можно оставить без изменений, а у Осипенко... Значит так, Гриша, мы с тобой в четырнадцатом году отправились на военную службу и, доблестно сражаясь на фронтах Первой мировой, дослужились до немалых чинов – я до штабс-капитанского, а ты, будучи постарше, до полковничьего...

– Не-е, – заупрямился Осипенко. – Нельзя мне до полковничьего. Я ж помню по фильмам, как они разговаривают, и вообще. Давай чего-нибудь попроще. Опять же, как ты, капитан, можешь быть начальником у полковника?

– Резонно, – согласился Виталий и осведомился: – А в капитаны пойдёшь?

– Упрости до предела, – потребовал привередливый Григорий и сам внёс предложение: – Может, мне лучше всего остаться в своём прежнем звании? А чего? Вполне.

– Надо говорить «вполне-с», – поправил его Голицын. – Увы, Гриша, но нет-с. Вызовет подозрения. Как такой бравый здоровенный бугай в немалых летах – всего-навсего прапорщик, каковой есть первый офицерский чин, да и то не в каждом роду войск? Да-с, милейший. Тут либо в капитаны, либо в какие-нибудь унтеры, а то и вовсе рядовые, по причине отсутствия образования, и середины не дано.

Гриша без малейших колебаний твёрдо объявил:

– Хочу в унтеры. Согласен и на рядовые, а то я с этими «да-с» и «нет-с» обязательно запутаюсь.

Голицын почесал в затылке.

– Их употреблять тебе по-любому придётся, но, наверное, ты прав. Тебе действительно лучше быть кем-нибудь из простонародья, – согласился он. – Непонятно лишь, каким образом мы с тобой так сдружились, учитывая солидную разницу в возрасте и огромную – в социальном происхождении? – и он вопросительно уставился на Осипенко.

– Это ты меня спрашиваешь? – возмутился тот. – Сам начал, сам и додумывай до конца.

Виталий встал и прошёлся по комнате из угла в угол, потирая переносицу. Совершив второй виток и перейдя на третий, он резко остановился на середине, повернулся к Григорию и радостно сообщил:

– Идея! Ты – сын моей кормилицы, поэтому хоть и в моём подчинении, но у тебя, так сказать, особый статус, а у нас с тобой – особые взаимоотношения.

– Сам хоть понял, чего сказал? – скривившись, буркнул Осипенко. – Моя мать что, пятнадцать лет меня грудью кормила, твоего появления на свет дожидаясь? – И потребовал: – Ты давай, не увиливай, а изобретай что-нибудь посерьёзнее.

– Жаль, – опечалился Виталий. – Вариант – самое то... Хотя погоди-ка... С учётом твоей критики вношу одно маленькое уточнение. Ты – старший сын кормилицы. Она родила одного из твоих младших братьев и принялась выкармливать его вместе со мной. А сблизились мы, поскольку тебя приставили ко мне с самого раннего детства для присмотра, а привычка – страшная сила, и ты не оставил её впоследствии. Это раз. Добавим к этому совместно пережитые бои и сражения, сближающие кого хочешь, а также умилительные воспоминания о совместном босоногом детстве, когда мы с тобой...

– Погоди, погоди, – остановил разошедшегося товарища Осипенко и принялся высчитывать на пальцах: – Значит, когда тебе было, к примеру, три годика, мне, получается...

– Отставить. Ты внешне даже по меркам нашего настоящего времени выглядишь не больше, чем на тридцать пять. Здесь же народ смотрится старше, а значит, сейчас тебе... м-м-м... тридцать два. Получается, когда мне было три года, тебе – десять, и тогда всё сходится, – быстро выпалил Голицын.

– Ты ещё одно забыл, – напомнила Лайма. – Как мы все познакомились-то?

– Как познакомились?.. – протянул Виталий. – У-у-у, это целая романтическая история, тянущаяся аж с детства, но о ней, как и обо всём прочем, молчок. Но если кто-то из волонтёров станет особенно настырно приставать и предлагать руку и сердце, можно вскользь обмолвиться, что наши с тобой отцы дружили и очень хотели породниться, обвенчав нас.

– Это намёк? – полюбопытствовала Лайма, ехидно прищурившись.

Прищур Голицыну не понравился. Да и изображать романтические охи и вздохи, пускай иногда, тоже не хотелось, и он внёс поправку:

– Ни боже мой! Нам нынче не до совместного любования восходом солнца. А отцы... Да мало ли, что им хочется. А у нас будет, как Высоцкий пел: «Там, у отцов, свои умы, а что до нас касательно, на жизнь засматривались мы вполне самостоятельно». И, как результат, не пожелали сплести наши руки, ноги, сердца и судьбы. Ты влюбилась в другого, я тоже, причём раньше тебя, ну и всё пошло прахом. Но именно по причине совместного отстаивания перед отцами права на самостоятельность мы с тобой остались верными друзьями, и ежели что, я за тебя горой. За Людмилу, разумеется, тоже, как за твою лучшую подругу, с коей ты познакомилась во время совместного обучения... ну, скажем... в Одесском университете. Да, точно, именно там. Всё-таки Молдаванка, Привоз, Дерибасовская, памятник Дюку Ришелье, шаланды, полные кефали... Короче, при крайней необходимости сможем «вспомнить» хоть что-то из городских достопримечательностей, или, на худой конец, из фольклора. Итак, лёд тронулся, господа присяжные заседатели, – он весело оглядел сидящих, донельзя довольный собой.

– А ты про Дегтяное не забыл? – напомнила Лайма. – Я к тому, чтобы совпало всё, что ты наговорил тамошнему священнику. Да и пояснить надо, чего мы туда попёрлись, причем не в село, а в лес, вместо того чтобы преспокойно ждать поезда на вокзале.

– Ах да, – спохватился он. – Значит, с сыном этого самого Митрофана Савельевича мы познакомились... по дороге сюда, в поезде.

– А чего он сам к дядьке не поехал? – усомнился Осипенко.

– А потому, Гриша, – скорбно вздохнул Голицын, – что по дороге к Ряжску наш поезд остановили бандиты, и Николай Митрофанович, закрыв собой Людмилу, получил пулю в геройскую грудь и скончался. А перед смертью он дал нам адреса с просьбой сообщить хоть по какому-то из них обстоятельства его смерти и передать деньги – двести рублей – его семье, а буде таковая не найдётся, употребить их на помин его души. Отца мы не нашли и поехали к дяде.

– А здорово будет, если этот Митрофан и правда проживает в Ряжске, но у него нет и никогда не было никакого Николая, а лишь Вася и Петя, – задумчиво предположила Людмила. – Или вообще сыновей не имелось – одни дочки. А самое весёлое, если Николай есть, но он сам выйдет нам навстречу, – разыгралась у неё фантазия.

– Сплюнь, – мрачно посоветовал Голицын. – Сам знаю, что версия шаткая. Остаётся надеяться, что родня не отыщется.

Но тут наконец-то вернулся отец Иннокентий, и разговор пришлось прервать. И пришёл священник не один. Однако с контингентом, сопровождавшим его, Виталий в своих прогнозах ошибся, и весьма существенно...

Глава 20. Вновь классика, или Союз креста, меча и орала

Волонтёров-добровольцев не было. Ни одного. Зато вместе со священником пришли аж четверо его коллег, пожелавших самолично послушать новости, услышанные ими сегодня от отца Иннокентия, а заодно разузнать кое-какие подробности.

– Вы не подумайте, все весьма заслуженные люди, – представляя их, заверил хозяин дома. – Вот, к примеру, протоиерей Благовещенского собора отец Галактион удостоен аж двух орденов от государя императора.

– Святой Анны второй и третьей степени, да-с, – счёл нужным уточнить тот и с улыбкой добавил: – У вас, господ офицеров, их «клюквой» именуют.

Голицын даже немного позавидовал – столь мастерски протоиерей одной своей улыбкой сумел отобразить целую гамму различных нюансов и чувств. В ней было и понимание, что в глазах военных эта «клюква» считается за «третий сорт – не брак»; и напоминание, что сам он – не просто гражданское лицо, но священнослужитель, и для него и такой орден получить – о-го-го, есть чем гордиться. Более того, в улыбке проскользнул и недвусмысленный намёк на его уважительное отношение к оной награде, несмотря на наступившие демократические времена и низложение самого государя, а отсюда и неизбежное следствие – почитание особы божьего помазанника.

Виталий молча кивнул, не зная, что сказать, и на всякий случай развёл руками, показывая, как он польщён таким знакомством. «Теперь хоть про клюкву буду знать», – подумал он, начиная опасаться, сможет ли выдержать экзамен или, фактически, перекрёстный допрос, до конца.

Дело осложнялось и тем, что ему предстояло действовать практически в одиночку. Лайма, едва завидев их, спустя несколько минут, под благовидным предлогом – рана разболелась – вежливо попросила прощения и удалилась полежать. Вслед за ней заторопилась и Людмила, сославшись на необходимость быть с раненой, а то мало ли. Оставался смущённо ёрзающий на стуле Осипенко. Его осенило буквально через минуту после ухода Людмилы. Мол, как?! Вы не выставили никого в охранение?! Да вы что?! И он, схватив в охапку полушубок, тоже вознамерился дать дёру на улицу.

«Как биографии выдумывать, ни у кого голова не работает, а тут у всех соображалки повключались! – зло подумал Голицын и мысленно пообещал Грише: – Ладно-ладно. Специально затяну разговор, чтоб как следует промёрз. А дабы не бездельничал...»

И он ласково окликнул Осипенко, остановив в дверях:

– Григорий Савельевич, вы, помнится, хотели попросить у отца Иннокентия Библию. Вот и захватите её с собой.

– Богоугодно, – одобрил священник, и на свой пост слегка приунывший Осипенко отправился с огромным фолиантом под мышкой.

Оказалось, о событиях, произошедших накануне, визитёры знают – слухи летят быстро. Более того, они и сами, как изящно выразился настоятель Троицкой церкви протоиерей отец Вениамин, успели сложить два и два, а посему попросили полностью им доверять. А отец Александр, как позже выяснилось, являющийся родным братом отца Вениамина, добавил, что хранить тайны, кои им доверяют прихожане, они приучены по роду своей деятельности, и Виталий Михайлович может вполне на всех них положиться.

Увы, но в своем полёте слухи, как водится, успели изрядно обрасти мифическими подробностями. Это Голицын понял по первому же из вопросов, ибо отец Михаил выразил беспокойство за остальные десять человек его отряда – надёжное ли у них убежище? Поначалу Виталий даже не понял, о каком десятке идёт речь. Лишь спустя минуту его осенило – это ж их «ОГПУ» в одночасье так разрослось!

Скрывать он ничего не стал, растолковав, что их всего четверо, включая его самого.

– И вы вчетвером сумели отбиться от целой сотни красногвардейцев? – восхитился отец Александр.

– Сотни не было, – честно признался Голицын. – Наших преследователей насчитывалось от силы десятка полтора, не больше.

– Но позвольте, а откуда тогда взялись двадцать трупов, привезённых из села ближе к вечеру? – удивлённо протянул отец Вениамин.

– Понятия не имею, – развёл руками Голицын. – Разумеется, если трупы вообще имелись в таком количестве. На нашем боевом счету всего пятеро.

Дружно посмеялись, посетовав на доверчивость. Наступила небольшая пауза. Прервал её, очевидно, на правах хозяина дома, отец Иннокентий.

– Давеча было не до того-с, – мягко заметил он. – Да и новостей вы на меня вывалили целый ворох. А ныне, после того как мы получили весточку от отца Питирима, хотелось бы, так сказать, услышать подробности относительно... – он замялся.

Видя его нерешительность, вмешался протоиерей Благовещенского собора, тоже начавший издалека и подошедший к вопросу о целях их прибытия не сразу. Он предварил его уверениями, что они и сами, невзирая на духовный сан, не понаслышке знают о воинском долге, чести и присяге на верность. В качестве доказательства напомнил об орденах, но не своих, а других присутствующих.

Оказывается, орденоносцами являются все пятеро, включая хозяина дома. Правда, в отличие от настоятеля собора, остальные имели по одной «клюкве». Поведав это и приняв как должное комплименты Голицына, заявившего, что счастлив находиться в обществе именитых людей, чьи заслуги столь высоко оценены отечеством, отец Галактион наконец-то задал свой вопрос, поинтересовавшись об истинной цели прибытия четвёрки.

«А вот нас-то как раз и забыли проинструктировать перед отправкой», – вздохнул Виталий, в очередной раз помянув треклятый туман по матушке, если таковая у него имелась, а заодно и по батюшке. Но вслух, вовремя вспомнив «Двенадцать стульев», ответил деликатно и уклончиво:

– Да уж не договоры с большевиками подписывать.

– Смеем надеяться, – согласился отец Галактион. – Ну а поконкретнее?

Голицын обречённо вздохнул и понял, что без классики ему не обойтись. Но для начала он решил изменить название тайного общества. Надлежало приобщить к нему присутствующих, а потому последовала существенная добавка: «Союз меча, креста и орала», причём крест он в последний момент, перед тем как озвучить название целиком, переставил на первое место. Пусть осознают отведённое им первостепенное значение и проникнутся его важностью. Название и впрямь впечатлило священников. Все пятеро дружно выпрямились, застыв в своих креслах чуть ли не по стойке «смирно», с поправкой на сидячее положение. Виталий ещё раз многозначительно оглядел всех.

Увы, мощного старика – гиганта мысли и особы, приближенной к императору, у Голицына под рукой не имелось. Осипенко пребывал на улице, но он в любом случае на эту роль не годился – не тот типаж. Достаточно глянуть на простодушное лицо с залихватским чубом и носом бульбочкой, и вмиг возникнут сомнения в серьёзности организации, представляемой такими людьми. Да и возраст у Гриши неподходящий – слишком молод. Ему б добавить лет двадцать – иное дело, а так... Словом, в очередной раз предстояло работать а капелла, то бишь соло. Главное он озвучил строго по «Двенадцати стульям», изъявив желание связаться через них с лучшими людьми города, загнанными злой судьбой в подполье.

Фамилий руководителей, стоящих во главе организации, в которой состоит он и его товарищи, Голицын, разумеется, не упомянул. Причин было две. Во-первых, он понятия не имел, кого конкретно приплести, а во-вторых, вспомнил про психологию. Чем больше тайн и загадок, тем заманчивее для человека, тем красивее радужный ореол вокруг них. Не стал он говорить и про обещающий помочь Запад. Точнее, сказал, но в обратном смысле, раскритиковав господ союзников, плюющих на то, что Россия захлёбывается кровью, истекающей из смертельных ран её лучших сынов.

– Да что лучшие сыны! – воскликнул он, всё больше и больше распаляясь. – Им наплевать даже на судьбу нашего низвергнутого самодержца! Уж сколько времени он вместе со всей семьёй томится в Тобольске, но ни английский король, ни германский император Вильгельм и пальцем не хотят пошевелить, дабы выручить его из заточения. О Франции я и вовсе умалчиваю – она республиканская.

– Так вы... – начал было отец Галактион, но Виталий поспешно приложил палец к губам:

– Тс-с-с, – и добавил: – Я полагаю, собравшиеся достаточно умны и догадливы, а посему не стоит озвучивать всё вслух.

– Истинно, – согласился хозяин дома.

– И впрямь негоже, – поддержал его протоиерей Александр.

– Одна надежда на Учредительное собрание. Может, хоть у народных избранников совесть пробудится.

– Не стоит на это надеяться, – ответил Голицын. – Они соберутся всего однажды, после чего большевики их разгонят. Да-с, у них это уже спланировано. Есть у нас свои люди, близкие к их верхушке, так что сведения точные. Более того, все демонстрации в защиту Учредительного собрания также решено разгонять, не останавливаясь даже перед применением оружия. Вот так-с.

С минуту, не меньше, длилось молчание. Потрясённые столь шокирующей новостью, священники не могли вымолвить ни слова. Первым в себя пришёл отец Галактион. Сурово поджав губы и весь как бы подобравшись, словно готовясь к прыжку, он осведомился:

– И сколько вам потребно людей?

– Пожалуй, чем больше, тем лучше, – подумав, уклончиво ответил Виталий. – Видите ли, часть из них после ознакомительных бесед мы непременно отсеем. Ну а кто-то, испугавшись, откажется сам. Реально рассуждая, если отберём четверть из вызвавшихся добровольцев, уже хорошо – вот и считайте.

– Напрасно вы полагаете, господин капитан, что из тех, кого мы приведём, отыщется хоть один трус, – возразил отец Вениамин. – Не забывайте, мы достаточно хорошо знаем своих прихожан и первичный отбор проведём сами, кого угодно вам не представим.

– И надлежащий настрой у людей имеется, – вмешался хозяин дома. – Народ успел изрядно устать от новых властей и жаждет порядка, а какой порядок можно ожидать от этих... красногвардейцев? Впрочем, вы и сами видели, кто там служит. Одним словом... – но тут он осекся и вопросительно покосился на отца Галактиона.

– Вы хотите сказать... – начал Голицын и тоже вопросительно посмотрел на настоятеля Благовещенского собора.

Тот медлил, задумчиво поглаживая свою красивую окладистую бороду, седую по бокам, но еще чёрную посередине. Пока длилось ожидание, отец Михаил встал и, сообщив, что он отлучится испить водицы, а то першит в горле, вышел в соседнюю комнату. Отец Галактион проводил его рассеянным взглядом, вздохнул и подал разрешающий знак просиявшему отцу Иннокентию, который продолжил:

– Одним словом, в городе зреет мятеж. Насколько мне ведомо, создана дружина самообороны. Пока втайне, но во главе её стоят достаточно опытные и знающие люди из числа бывших фронтовиков. Более того, они ухитрились направить нескольких человек служить в саму Красную гвардию, чтобы знать их планы, так сказать, изнутри. Может быть, и вы присоединитесь к этой дружине. Помощь оказалась бы кстати. Ну, а когда власть в уезде поменяется, поверьте, даже при самом строгом отборе вы без нескольких десятков человек отсюда не уедете.

– Хорошо, – сказал Виталий. – Наше дело, разумеется, важнее, но я не стану отвергать ваше предложение с ходу. Однако для начала мне надлежит встретиться с кем-то из руководства будущего мятежа. Без этого от дальнейшей беседы проку не вижу. И дабы не откладывать её в долгий ящик, давайте договоримся на завтра или, в крайнем случае, на ближайшие дни. Что скажете?

Отец Галактион вновь принялся гладить бороду. Виталий ждал. Наконец тот разжал губы:

– А что, у вас так мало времени?

– Есть обстоятельства, побуждающие меня торопиться, – уклонился от прямого ответа Голицын. – Дело в том, что я действую не один, и наши основные планы весьма жёстко согласованы. Не скажу – по минутам, но чуть ли не по часам.

– Что ж, я, разумеется, передам, но когда они назначат встречу, решать им, и я, со своей стороны, ничего точно обещать не могу, – нехотя сказал он.

– Считайте, что передали, – негромко произнёс появившийся из соседней комнаты отец Михаил.

Впрочем, назвать его так было уже нельзя. Ряса отсутствовала, да и прочих атрибутов священника на нём не имелось. Зато вместо них он мог похвастаться военной формой и тремя орденами на кителе.

– Я вынужден попросить всех ненадолго оставить нас, – обратился он к присутствующим и, дождавшись, когда они выйдут, повернулся к вставшему со своего места Голицыну. – А вы сидите, сидите, господин штабс-капитан.

Последние слова прозвучали с явной иронией в голосе. Поначалу Виталий не понял причину, но Михаил, криво усмехнувшись, направился к входной двери и трижды – очевидно, это был условный сигнал – постучал в неё. Дверь открылась, словно за ней только и ждали стука, и появилось четверо мужчин, несущих связанного по рукам и ногам Осипенко. Положив его у ног Михаила, они выпрямились, застыв по стойке «смирно», и уставились на него, ожидая дальнейших распоряжений.

– Браво! – одобрил он и объявил. – Пока свободны.

– А с этим как? – кивнул один из вошедших на Голицына.

Михаил достал наган из кармана и спокойно ответил:

– Тут я и сам управлюсь, – и, указав дулом револьвера на кресло, он предложил Виталию. – Садитесь, и поговорим. Думаю, есть о чем. Но рекомендую не хитрить – чревато, знаете ли. С врагами рабоче-крестьянской власти у нас разговор короткий, а потому лучше говорить откровенно и честно, как на исповеди... предсмертной.

Глава 21. Недоразумение

Оцепенение Голицына прошло довольно быстро. На миг стало весело – чересчур дешёвый трюк. Ладно, если бы всё происходило в тридцать седьмом. Тогда можно было бы понять, отчего ни один из священников (настоящих, взаправдашних) во время разговора ни полсловом, ни жестом не намекнул, что он на мушке у чекистов. Но в семнадцатом...

Да и этот липовый, как его, отец Михаил, даже не удосужился снять свои ордена. Интересно, как он себе вообще представляет большевиков? Наверное, за дураков держит? Ай-яй-яй, ну как не стыдно? А ведь боевой офицер! Нехорошо унижать врагов. Чревато.

Голицын и бил весело, с улыбкой, в абсолютной уверенности, что удар ребром ладони придётся именно туда, куда надо, – точно по сонной артерии. Боялся одного – не переборщить бы. Рука-то у него вроде не больно могучая, но кто знает, как у «отца Михаила» со здоровьем. Однако обошлось. Через пару-тройку минут тот очухался и пришёл в себя, но уже связанный и сидящий в кресле, которое незадолго до того предлагал Виталию.

– А теперь поговорим, сволочь большевистская, – зловеще выдохнул Голицын и кивнул освобождённому и донельзя сконфуженному пленением Осипенко. – Ну-ка, присмотри за входом, чтоб никто не вломился, когда он орать начнёт.

– Я... не стану... – с трудом выдавил «отец Михаил».

– Когда пытают – все орут, – пояснил Виталий, собираясь разыграть ответный спектакль, а заодно окончательно убедить этим представлением липового священника, что дальнейшие проверки ни к чему – надо играть в открытую.

Разуверял его «отец Михаил» в своем большевизме достаточно долго. Ровно столько, чтобы успеть и представиться, и рассказать свою биографию, а в качестве доказательства, что он на одной стороне с Виталием, поведать во всех подробностях, как именно и с кем он планирует свергать власть в уездном городе Ряжске.

Расклад был толковый, но имелись и нюансы, говорившие не в пользу планирующих переворот. Слишком много чего не учли заговорщики, особенно ответных ходов своих противников, словно их и вовсе не существует.

Впрочем, что говорить о мятеже, когда липовый священник не сумел как следует, со всей достоверностью, обставить комедию с якобы разоблачением сторонника старого режима.

«Если они будут таким образом осуществлять свой переворот, скрутить их – как нечего делать», – подумалось ему. Голицын вспомнил Нехорошева и его вице-вождя Васильева-Карсавина, и неодобрительно заметил:

– В Красной гвардии далеко не лопухи. Во всяком случае, в её руководстве. Вот вы про захват арсенала говорили. Оружие необходимо, спору нет. Зато про телеграф с почтой ни слова. Забыли? А это задача по своей важности номер один, ибо они сразу попытаются обратиться за помощью в Рязань. Да и в Москву сообщат, откуда им точно подмогу пришлют. До Первопрестольной отсюда сколько?

«Отец Михаил», точнее, поручик Михаил Илларионович Бибиков, как он представился, после паузы ответил:

– Триста вёрст с гаком, – и, в свою очередь, настороженно спросил: – Я так понимаю, вы мне поверили?

Виталий усмехнулся и вместо ответа принялся развязывать верёвки. Потирая запястья, Михаил Илларионович вновь принялся извиняться, путано и бессвязно объясняя причины своей осторожности, после чего предложил Голицыну... возглавить восстание, как он высокопарно назвал предстоящий захват власти.

– Мелковато мыслите, поручик, – проворчал Виталий.

– Прошу прощения, господин штабс-капитан, но курочка по зернышку клюёт, – обиженно возразил Бибиков. – Мы у себя в уезде большевичков сковырнём-с, а там и соседи, в том же Скопине, к примеру, в Касимове, в Сапожке, глядючи на наш пример, тем же займутся. Между прочим, триста лет назад именно рязанские служилые люди возглавили Первое народное ополчение, поляков в Москве осадившее. Кстати, у нас в организации и Ляпунов имеется. Не находите символичным?

– Неужто прямой потомок самого Прокопия Ляпунова? – хмыкнул Голицын.

– Не совсем, – замялся Бибиков. – Одного из его братьев. Но Ляпунов. Звучит, а?

– Звучит, – не стал спорить Виталий. – Зато остальное... попахивает.

– Позвольте, – возразил Бибиков. – И чем же оно, на ваш взгляд, попахивает?

– Авантюрой, – отрезал Голицын. – Я сам по натуре, можно сказать, авантюрист, но ваша затея слишком безрассудна. Помимо телеграфа и почты, вы много чего не учли.

– А именно?

– Ну, например, отряд станционных красногвардейцев, а их просто так...

– Ничего подобного, – торжествующе перебил его Бибиков. – Или вы решили, будто отец Галактион солгал, когда сообщил вам про наших людей, записавшихся в Красную гвардию? Отнюдь. Они действительно имеются, у тамошнего руководства на хорошем счету, и мы доподлинно знаем, что пока никаких подозрений у господина Нехорошева насчет мятежа не возникло. Следовательно, в нужный час...

– Сколько там ваших людей? – устало вздохнул Голицын.

– Четверо, – ответил Бибиков.

– Тогда в нужный час, едва они откроют рот, их просто перестреляют, – пояснил Виталий. – Ну а потом возьмутся и за вас. Ещё раз повторяю – мелко мыслите. Да и не вижу я, честно признаться, перспективы в вашем деле. Да-с, господин поручик, не вижу. Вы же служили, а потому должны понимать – распыление сил никогда ни к чему хорошему не приводило. Всё равно, что наносить удар растопыренной ладонью. Результат очевиден – и враг цел, и пальцы сломаны. Нет, можно, конечно, и пальцем убить, – поправился он, припомнив своих инструкторов по ведению боя на ограниченном пространстве, – но для этого особая выучка нужна. А в вашем случае произойдёт повсеместное избиение – вот и всё, чего вы добьётесь.

– Отчего же вы так пессимистично настроены? Населению новая власть тоже не по душе, и оно будет за нас, а потому я не считаю, что большевики смогут нас одолеть своими местными силами.

– Ну и что? Тогда они, как я и сказал, вызовут подмогу из Рязани. Мало покажется – из Москвы. Триста вёрст – это максимум десять часов в пути. И какая разница, чей отряд красногвардейцев – местный, рязанский или московский – в конце концов перебьёт вас и ваших товарищей?

– Но бездействовать нельзя! – горячо воскликнул Бибиков.

– Нельзя, – согласился Голицын. – Однако силы должны быть сжатыми в кулак, а удар направлен в самую середину, в сердце. Вы же при стрельбе не целитесь в край мишени, верно?

– Я понимаю, на что именно вы намекаете, – кивнул Бибиков. – Не дурак-с. Пока вы разговаривали с нашим священным синодом уездного масштаба, я успел сделать кое-какие выводы. Что и говорить, ствол вашей винтовки действительно направлен в самое яблочко, да и перспективы в случае успеха грандиозные. Но для начала мне необходимо поговорить со своими людьми. Боюсь, за дальностью расстояния не все захотят принять участие в деле. До завтра, надеюсь, время у вас терпит.

– Вполне, – кивнул Голицын.

– Тогда не прощаюсь. Хотя при нынешней жизни всякая встреча может оказаться последней, – горько усмехнулся Бибиков.

Оставшись один, Виталий призадумался. Странно. Вроде бы он говорил о своих замыслах весьма туманно, но тогда почему Бибиков твёрдо уверен в том, что правильно его понял? Или он истолковал его слова совершенно в другом смысле?

Однако сперва его отвлёк от раздумий, как изящно и не без иронии выразился Бибиков, священный синод уездного масштаба – о новостях-то не договорили. А наутро стало и вовсе не до того – исправно и чётко поработавшие подчиненные представили ему, как он и потребовал, свои планы, и Виталий с головой погрузился в чтение.

Сперва он нещадно раскритиковал Осипенко, поскольку хозяйственный Гриша составил список на такую уйму продуктов, что для их перевозки понадобился бы целый контейнер. Сначала Виталий просто вычёркивал лишние пункты из списка, а потом, устав и озлившись, заявил, что у них не филиал гастронома, и велел Осипенко сократить список до минимума, при этом не ориентируясь на свой гигантский желудок. Но не преминул и похвалить, что тот не забыл сало и, ткнув пальцем в пару других наименований, посоветовал при исправлении списка их непременно оставить, как высококалорийные продукты.

Далее наступил черёд Людмилы. Её список оказался куда скромнее, но, на взгляд Виталия, по сотне патронов к каждой винтовке – явный перебор. Для снайперской стрельбы одной обоймы – выше крыши, а если они угодят в перестрелку, тут как ни запасайся – один чёрт помирать. Да и весят патроны немало. По этой же причине Голицын решительно вычеркнул пулемёт. Он и вовсе ни к чему.

– Ты хоть представляешь, сколько он весит? – осведомился Виталий. – Сейчас ведь время «максимов», а не РПК. В нём же как минимум килограммов двадцать, не меньше.

– Да ну?! – искренне удивилась Людмила.

– Точно тебе говорю. Я, конечно, на руках его не таскал – в музее видел, но уверен – один станок на два пуда потянет. И как нам сей гроб на колёсах транспортировать? Да и винтовки лучше пока убрать. Насторожить могут. Проще их в Питере прикупить, – но в конце похвалил и её: – А вот про пистолеты ты молодец, правильно написала. Каждому по две штуки. В случае обыска, глядишь, и повезёт – один найдут и угомонятся, особенно если второй похитрее запрятать. Разве с патронами к ним немного переборщила – полсотни за глаза.

Больше всего времени занял у него список Лаймы.

– А почему ты считаешь, что нам надо учитывать их предков? А зачем ты указала в числе обязательных качеств образование? У нас приёмная комиссия по отбору в институт или на войну? А на кой ляд нам...

Вопросов было много, но девушка не тушевалась, детально поясняя, зачем, почему и на кой ляд. Виталий крутил головой, скептически хмыкал, ворчал, но в конечном итоге практически ничего из списка не вычеркнул – разъяснения звучали толково.

Словом, время до вечера прошло незаметно.

Михаил Илларионович на сей раз появился не один, а в сопровождении аж десяти человек, заявив, что привёл наиболее авторитетных людей. Едва народ стал представляться, как вчерашние подозрения Голицына о том, что Бибиков рассказал им о предстоящих целях и задачах явно не всё, вспыхнули в Виталии с новой силой. Ну в самом деле, зачем Лев Кисловский заявил, что готов отдать жизнь за государя? К чему братья Венюковы представились с отчествами – Николай Александрович и Михаил Александрович, гордо похвалившись, будто батюшка именно так назвал их, дабы имена полностью совпадали с именами детей императора Александра III? Почему чуть ли не каждый второй из представляющихся добавлял нечто в верноподданническом духе – либо про отца-монархиста, либо про завет деда, также связанный с верностью присяге царю-батюшке?

Но дотерпел, выслушал всех, не задавая лишних вопросов. Однако стоило Голицыну осведомиться, знают ли собравшиеся, что им предстоит, как один из присутствующих, Никита Лихарев, торопливо выпалил:

– Известное дело! Спасать царскую семью!

– Вот даже как, – озадаченно протянул Голицын. – И кто ещё так считает?

Все недоуменно переглянулись, и Станислав Циолковский (да-да, тесен мир – родной племянник знаменитого в будущем учёного, как, не утерпев, выяснил Виталий) поинтересовался, выразив общее мнение:

– А разве нет?

Голицын перевёл взгляд на Бибикова.

– Позвольте! – уловив немой упрёк, запротестовал тот. – Вы вчера при мне такого наговорили о его несчастной участи, что я поневоле сделал соответствующий вывод. Да и когда остались со мной, так сказать, тет-а-тет, также упомянули насчёт яблочка, в кое надлежит целиться стрелку. А что, точнее, кто является сердцевиной империи? Разумеется, император!

Голицын опешил. Получается, сбылись самые худшие его опасения. Его попросту неверно поняли. Однако он попытался честно доиграть до конца, изменив настрой потенциальных волонтёров и убедив их в необходимости иного пути. И для начала осторожно поинтересовался, как они отнесутся к тому, что он подразумевал вовсе не поездку в Тобольск.

– Смотря что вы предложите взамен, – уклончиво ответил смуглый и курчавый Георгий Модзолевский.

– Хотя скрывать не станем – в любом случае останемся разочарованы, – добавил Циолковский.

– Как я понимаю, господа, это ваше общее мнение? – сделал вывод Виталий. – Однако давайте не будем горячиться. Вначале выслушайте меня. – Он мысленно внёс ряд изменений в своё предложение, дабы конечная цель выглядела позаманчивее, и заговорил.

Разумеется, ни о терроре, ни о поездке в Питер не было сказано ни слова. Ещё чего. Достаточно не сдержаться всего одному человеку, похвалившись, скажем, перед домашними или перед своей избранницей – эвон, одна молодежь собралась, – и пиши пропало. На следующий день об этом будут говорить на рынке, спустя сутки новость долетит до Москвы, а через двое о ней будут знать в Питере. Как результат – дополнительные меры предосторожности, усиленная охрана всех вождей РСДРП(б) и прочие препоны, затрудняющие выполнение намеченного.

А потому истинную цель успешно заменила история о сборе в Первопрестольной верных людей. Если им удастся захватить Кремль, то вокруг древней столицы можно объединить остальные силы, отсекая большевиков от промышленного центра России. Петроград, таким образом, окажется практически в изоляции.

Расчёт Виталия был прост. Уже находясь в Москве, он якобы пойдёт по адресам заговорщиков, выяснит, что в результате повальных арестов прежняя цель отменяется, и получит новый приказ с выездом в Питер, где их, дескать, должны ждать. Да, выглядело оно не совсем честно по отношению к волонтёрам, но зато сохранялась конспирация, а она куда важнее.

Увы, но унылые лица собравшихся явственно свидетельствовали, что желающие вступить в «Союз креста, меча и орала» отсутствуют. Правда, кое-кто задал пару вопросов, но по тону было ясно – исключительно из праздного любопытства, не более.

– А что станется с императором? – осведомился Ляпунов.

«Сам бы его расстрелял, – мрачно подумал Виталий. – Это ж ухитриться надо, чтоб такую страну до ручки довести!». Но вслух произнёс более мягко и уклончиво, продолжая надеяться, что два-три человечка всё же примкнут к «Союзу креста, меча и орала»:

– Насколько мне известно, он с семьей преспокойно проживает в Тобольске, и его жизни ничто не угрожает.

– Речь не идёт о его жизни, – возразил Василий Иванович Лихарев, самый старший из присутствующих, явившийся вместе с сыном Никитой. – Речь идёт о спасении чести России. Нельзя допустить суда ни над ним, ни над Александрой Фёдоровной.

– Полагаю, «Союз креста, меча и орала» не останется безучастным к судьбе Николая II, – аккуратно ответил Голицын. – У нас достаточно информированные источники, и если большевики осмелятся на что-либо подобное, то, вне всяких сомнений, мы сможем своевременно вмешаться. Но у нас имеются совершенно точные сведения, что сейчас они вовсе не помышляют о низложенном государе. У самих земля под ногами дрожит, не до того. И ещё одно. Поверьте, господа: когда не станет большевиков, некому окажется держать его в узилище, посему его непременно выпустят...

Он не договорил – не имело смысла.

Прощание получилось холодным. Уходил народец явно раздосадованный...

«Ну и хрен с ними, с волонтёрами», – зло подумал Виталий, закрывая дверь за последним из гостей.

«Сами управимся», – решил он, одним махом выдув гранёный стакан некоего зелья, по уверению отца Иннокентия, настоянного на трижды семи травах.

«Всё равно враг будет разбит, и победа останется за нами», – ободрил он себя, уже лёжа в постели.

Он ещё успел прикинуть, что завтра день сборов, а послезавтра можно отправляться на станцию и уезжать, ибо здесь им больше делать нечего.

Но задержаться пришлось...

Глава 22. За документами

С продуктами все было в порядке – Осипенко справился со своей задачей превосходно. Возможно, какое-то значение сыграла его стать: могучий, высокий, широкоплечий. С таким солдатиком как-то не очень хочется доводить дело до конфликта, а потому крестьяне на местном рынке предпочитали уступать здоровяку. Вдобавок он и сам, можно сказать, оказался в своей тарелке – торговался столь самозабвенно и отчаянно, что денег, врученных ему Голицыным, не просто хватило на закупку, но и осталось.

Кроме еды, на том же рынке Осипенко удалось приобрести у бывших демобилизованных солдат единственное, что они могли продать, – трофейное оружие. Деньги их не интересовали, да и просили они дороговато, а потому Григорий по собственной инициативе сообразил, что лучше растянуть процесс закупки на два этапа. Вначале он закупал сало и прочую провизию, после чего выменивал на неё пистолеты.

В доме у отца Иннокентия он появился только вечером, когда стемнело, но очень довольным, и выложил перед Виталием два туго набитых вещмешка со снедью и пару парабеллумов, а также один браунинг. А вот с патронами оказалось туговато. Лучше всего дело обстояло с браунингом – вояка продал его вместе с кобурой и двумя полностью снаряжёнными обоймами, а вот у парабеллумов оказалось всего по одной обойме. Поделиться лишними патрончиками, если что, невозможно – не совпадали калибры. У браунинга – 7,65 мм, а у парабеллумов – 9 мм. Но на безрыбье... Худо обстояли дела и с винтовочными патронами, но солдатики пообещали их достать и к завтрашнему дню принести на рынок.

– Задержаться придётся, – чуть виновато вздохнул Осипенко.

– Не страшно, – ответил Голицын. – Насчёт специалиста по документам я с отцом Иннокентием договорился, сегодня встреча, но придётся дождаться, пока их сделают.

Однако в конечном итоге всё оказалось значительно хуже. Священник привёл некоего Ивана Анисимовича Мухина – местного художника, расписывавшего иконостас в Покровской церкви и хорошо известного отцу Иннокентию. Одно время живописец проживал в Санкт-Петербурге и учился в Академии художеств, но был вынужден уйти с последнего курса из-за безденежья и с тех пор подвизался у себя на родине в Ряжском уезде, хватаясь за любую предлагаемую работу.

Увы, но узнав, что от него требуется изготовить образцы печатей, Иван Анисимович отказался наотрез. Мол, нарисовать – куда ни шло, а вырезать их – не по адресу.

– Никогда таковыми вещами не занимался и понятия не имею, с чем это кушают. Да-с, – категорично заявил он.

Однако позже, уже после первого грубо набросанного эскиза печати, он разоткровенничался с Голицыным. Сказалось внимание Виталия, терпеливо выслушавшего жалобы художника на полное равнодушие общества и властей, как старых, так и новых, к его предложению создать в уездном городе картинную галерею. Помыкавшись со своей идеей, он вспомнил, что некогда, ещё в Санкт-Петербурге, ему изрядно помогал некий земляк Пожалостин-Храпов, выходец из села Новое Еголдаево. Он тоже в своё время обучался в Императорской Академии художеств, но специализировался как раз на гравюрах. Помогал он Мухину и деньгами на прожиток, а несколько раз даже приглашал его в свою усадьбу в Солотчи, где Пожалостин-Храпов проживал к тому времени, выйдя в отставку с чином надворного советника и неплохой пенсией.

Поначалу Виталий разочарованно поморщился. Не вдохновил его и восторженный рассказ Мухина о блестящих талантах и заслугах знаменитого гравёра, равно как и повествование о его малых и больших серебряных и золотых медалях, полученных за своё творчество. Учитывая, что Пожалостин-Храпов, по словам Мухина, получил звание классного художника I степени аж лет пятьдесят тому назад, ныне гравер, скорее всего, давным-давно почил в бозе, следовательно, проку с его таланта никакого.

Выяснилось, что гравёр действительно умер восемь лет назад. Зато его сын (с ним Мухин, находясь в Солотчах, успел познакомиться и даже отчасти подружиться), вне всякого сомнения жив, ибо одних лет с художником. Правда, после смерти отца он продал усадьбу и переехал в Москву, но у Ивана Анисимовича имеется его адресок. Дело в том, что он как-то пару лет назад заглядывал к своему знакомцу на предмет участия в благом деле сохранения истинного русского искусства, как Мухин велеречиво поименовал создание свей будущей галереи. Денег заполучить не удалось – тот сослался на стеснённость в финансах, но адресок Иван Анисимович выбрасывать не стал, благоразумно оставив у себя. Мало ли, вдруг позже дела гравёра поправятся, и тогда...

– Я доподлинно знаю, что он пошёл по стопам своего батюшки и, несомненно, поможет вам. А заодно узнаете у него и... насчёт вспомоществования для моей галереи.

На следующий день Мухин действительно появился и с эскизом готовой печати, и с рекомендательным письмом к Пожалостину-Храпову. Горячо поблагодарив Ивана Анисимовича и всучив ему гонорар за рисунок – два фунта сала – Виталий решил больше не откладывать отъезд. Да, с гравёром за два года могло приключиться всякое, но шансы застать его по прежнему адресу имелись, и неплохие. В конце концов, сейчас декабрь семнадцатого, а не двадцатые годы, даже Гражданская не началась, а потому навряд ли его успели «уплотнить» или попросту расстрелять. Был смысл рискнуть. Опять же, и крюка никакого не получалось. Всё равно путь из Ряжска в Питер лежал через Москву, иначе никак.

Сборы в дорогу проходили быстро и деловито. Что оставить – было давно решено. Камуфляж – без разговоров, хотя эмблемы Виталий велел спороть и захватить – мало ли. Да и шапки тоже. А вот винтовки оставили. С собой взяли лишь СВД-шку. Её, невзирая на все неудобства, пришлось везти, завернув в штуку какого-то дешёвого сукна – типа, на рынок.

Единственное, что несколько смущало Виталия, – загадочное поведение Лаймы. На все вопросы Голицына она отмалчивалась, но было заметно, что с девушкой что-то не так. Вынудить её на откровенный разговор не получилось, хотя он прямо напомнил ей насчёт того, что у членов группы «ОГПУ» всегда остаётся право свободного выбора и она в любой момент может начать самостоятельно вершить свою судьбу.

Однако Лайма без колебаний ответила, что ни о каком выходе из группы вовсе не помышляла. Единственная загвоздка в том, что ей порядком надоело заниматься снайперскими делами, и вместо них она с гораздо большим удовольствием занялась бы чем-нибудь противоположным – например, спасением чьих-нибудь жизней. Пришлось напомнить, что, по сути, они как раз этим и займутся, притом в грандиозном масштабе – речь, как-никак, шла о спасении всей России.

– Хотелось бы чего-нибудь не столь эпохального, а более конкретного, – усмехнулась Лайма.

Сделав в памяти зарубку, что надо бы в самые ближайшие дни прояснить этот вопрос до конца, Голицын отложил загадку её поведения на потом.

А в поезде его ждал сюрприз. Ещё когда он садился в вагон, успел подметить, что на перроне зачем-то толкутся оба уездных вождя Красной гвардии. Поначалу Виталий решил, что по их душу, но спустя пару минут облегчённо вздохнул – оба провожали своего товарища, уездного комиссара Василия Максимова, направлявшегося в Москву.

Место комиссара оказалось в соседнем вагоне, но, несмотря на это, Виталий счёл необходимым свести с ним знакомство. Случись какой-нибудь патруль – и ссылка на столь важную персону придётся как нельзя кстати. К тому же тот был в изрядном подпитии – на вокзале перед самым отправлением, как успел заметить Голицын, прихрамывающий Нехорошев успел влить в Максимова аж два гранёных стакана какого-то мутного пойла. Значит, тот должен пойти на контакт легко.

Так и получилось. Стоило Виталию уже в дороге присесть подле него и невзначай завести речь о последнем выступлении товарища Ленина, кое он лично слышал, как уездный комиссар мгновенно заинтересовался его персоной. А узнав, что, оказывается, товарищ Овечкин (именно так, вспомнив предложение Людмилы насчёт фамилии героя «Неуловимых мстителей», на всякий случай представился Голицын) был делегирован организацией РСДРП(б) Финляндского района Петрограда в Воронеж для проверки процесса становления Советской власти в губернии, а ныне возвращается с бодрым оптимистическим докладом в столицу, Максимов и вовсе развеселился.

– А ведь и я с докладом, – поделился он. – Только меня товарищи из Сокольнического района Москвы направили. Конечно, уезд не чета губернии, – самокритично признал он, – но со своим поручением справился на ять. И партячейку организовал, и в руководство уездное выбрали. Сперва комиссаром, а недавно – товарищем председателя бюро уездного Совета.

Голицын бурно возликовал, и спустя каких-то десять минут они увлечённо обсуждали международную политику, причём, как ни удивительно, Василий Никанорович выказал себя ярым сторонником войны с немцами до победного конца. Ещё через полчасика Виталий предложил осушить по стаканчику за знакомство.

Максимов было замялся, но Голицын решительно заявил, что никаких отговорок слышать не желает, ибо когда им в другой раз придётся накатить вот так, по-партийному, за победу революции в мировом масштабе? Слетав в свой вагон, он вытащил из припасов бутыль с самогоном и, не обращая внимания на язвительные реплики Людмилы – привык, как же она без них, – поспешил обратно. Василий Никанорович тем временем организовал немудрёную закуску, и процесс пошёл, да так стремительно, что не прошло и часа с его начала, как Максимов, не утерпев, принялся разоблачаться.

Вагон и впрямь оказался хорошо протоплен, да и не мудрено. Попробовал бы проводник полениться, когда солидные дяди на станции в Ряжске тыкали ему под нос наганы и наперебой сулили всевозможные кары, ежели товарищ Максимов в пути замёрзнет или, того хуже, простудится и заболеет.

Спустя ещё час язык у Василия Никаноровича стал вовсе непослушным, а слова – нечленораздельными. Единственное, что ему удавалось более-менее, так это фраза: «Ну, ты, Пётр Сергеич, меня понимашь». Услышав её, Голицын всякий раз послушно кивал, хотя на самом деле давно ничегошеньки не понимал.

Его терпение принесло плоды. Виновато пояснив, что он слегка подустал, но ему нужно всего десять минут, Максимов прилёг и вскоре осчастливил прочих ехавших в вагоне могучим пролетарским храпом. Этого Голицын и дожидался. Делая вид, что он норовит поудобнее уложить уездного комиссара и товарища чего-то там, он запустил руку в его карман и выудил оттуда вначале один мандат, а за ним ещё два.

Правда, его рука в момент повторной выемки была перехвачена, но это оказалось ложной тревогой. Пробормотав ещё раз, чтобы товарищ Овечкин никуда не уходил, ибо они не договорили, Василий Никанорович незамедлительно отключился.

– Итак, что мы имеем? – довольно промурлыкал Голицын, уединившись в порядком загаженном тамбуре.

Выяснилось, что первый из документов, как и ожидалось, партийный. Направление организации РСДРП(б) Сокольнического района Москвы в уездный город Ряжск для организации партячеек.

Получалось, с таким мандатом кати куда хочешь, не забывая вовремя менять названия городов, где якобы надо организовать очередную партячейку.

– Сгодится, – одобрил Виталий, аккуратно складывая документ и отправляя его обратно в свой карман.

Вторая бумага гласила, что товарищ Максимов избран уездным комиссаром. Третья извещала, что он избран товарищем председателя бюро уездного Совета рабочих и солдатских депутатов.

– Всё нам нужно, – сурово прокомментировал Голицын. – Всё может понадобиться, – и направился с ними в свой вагон.

Нет, Виталий вовсе не собирался красть эти документы. Чревато. Как сообщил проводник, в Первопрестольную они должны прибыть к утру. Получалось, Максимов запросто успеет выспаться, протрезветь и... спохватиться о пропаже.

Вероятность того, что с него станется в поисках бумаг, а заодно и товарища Овечкина, поднять на уши весь поезд, была слишком велика, а потому Виталий поступил гораздо проще. Вернувшись в свой вагон, он торопливо переписал тексты и, как мог, перерисовал круглые печати, красовавшиеся на них. Получились они малость кривобокими, а одна и вовсе овальной, но главное, на рисунках были воспроизведены все нужные слова.

Единственное, что его смущало, так это название страны. Такого ему раньше слышать не доводилось: «Российская республика». Однако поколебавшись, он добросовестно сохранил его, попутно напомнив себе ликвидировать «РСФСР» и в печати, нарисованной по его заказу Мухиным. Пусть ВЧК тоже принадлежит Российской республике.

Тщательно скопировав документы со всеми ятями и прочими буковками, оказывается, пока ещё не отменёнными, Голицын прихватил вторую бутылку и подался к Максимову. Изобразив видимость побудки, он не стал рисковать и класть бумаги обратно, а незаметно выронил их на изрядно заплёванный пол.

«Авось, когда хватится и начнёт искать, должен заметить», – посчитал он, благо, что документы действительно резко выделялись своей белизной среди тёмной шелухи семечек.

Наверное, всё действительно так и произошло, поскольку, столкнувшись с Максимовым на перроне Рязанского вокзала Москвы, Виталий с удовлетворением обнаружил, что комиссар не выглядит встревоженным или озабоченным. Значит, нашёл.

Они даже обменялись на прощание адресами, причем Василий Никанорович, решив проявить своё гостеприимство, стал настойчиво зазывать товарища Овечкина к себе. Голицыну еле-еле удалось отговориться неотложными партийными делами, из-за которых ему хотелось бы не терять времени попусту и выехать в Питер нынче же, ибо завтра у него... доклад в Малом Совнаркоме. Оправдание книжного Остапа для мадам Грицацуевой товарищ Максимов съел и не поперхнулся, и, пожелав друг дружке счастливого пути, они расстались.

Отделавшись, наконец, от комиссара, Виталий облегчённо вздохнул, полагая, что осталось добраться до Хамовников, где проживал Иван Иванович Пожалостин-Храпов, и сегодня можно будет расслабиться – устал он от приключений. Увы, но проказница-судьба, весело посмеиваясь, подкинула очередное испытание. Нет-нет, сын знаменитого гравёра действительно проживал по прежнему адресу, но...

Глава 23. Осипенко. Исправление ошибки

Ну бывает же такое невезение! Прямо непруха какая-то. Чёрная полоса. Вот как началось с этого треклятого тумана, когда мы вчетвером, как в сказке, оказались не пойми где, так и продолжается до сих пор.

А ведь как хорошо до сих пор складывалось. Вон, Виталий подшучивает надо мной, про детство босоногое да про игрушки чугунные, к потолку прибитые, а по мне – самое то. Природа, грибы, ягоды. Дед, хоть и был ворчливый, любил меня. Да и бабка души в своём единственном внуке не чаяла. А какая сметана у них, а сало, а пельмени!.. И поныне как вспомню, так слюнки текут.

Да и дальше всё хорошо было. В школе звёзд с неба не хватал, в основном хватал другое – тройки, а то и двойки. Но восьмилетку закончил, ПТУ тоже, да и позже всё отлично. Можно сказать, везло. Во всём везло.

Жена такая досталась, что все завидовали. Мне сама Любаня так и говорила: тебе все завидуют. А чего – и хозяйственная, и аккуратная, и за себя постоять может, всё в дом, в семью. Ну, крикливая немного, горластая без меры, не без того. А с другой стороны, иной раз прикрикнуть в жизни не помешает. Вон и у командира части не я – она квартиру выбила. У нас к тому времени вторая дочка народилась, третья наметилась, а жили по-прежнему в общежитии, вот она и пошла к нему на приём. Как там говорят – бог любит троицу? Во-во. Ей как раз трёх раз хватило. Стоило ей на повышенные тона перейти – и всё. Говорят, в штабе в ушах звенело даже у тех, кто в коридоре стоял, когда она с ним в кабинете беседовала. Верю. У меня тоже иногда звенит, когда она со мною так. Это у неё голос такой звонкий. Но и то взять, с ними по-иному нельзя. Зато трёхкомнатную отхватили, потому что она пообещала каждую неделю на приём приходить, а он, наверное, не захотел.

Ну и дети, дочки мои ненаглядные. Вот уж счастье так счастье. И ласковые, и послушные, и спокойные. Младшая, правда, бедовая, но я сам виноват, набаловал.

Словом, живи, Гриша, и радуйся. Я и радовался. Всё время.

А тут туман загадочный. И кто его, гада, придумал?! И всё – как отрезало. Понеслась душа в ад, да всё по кочкам, по колдобинам, по ухабам. А что – какое место назначения, такая и дорога. Первые несколько дней куда ни шло – думалось, вот-вот и кончится. А оказалось, только начинается.

Да и невезение моё продолжалось. Взять, к примеру, бандитское нападение. Видел я потом этих бандитов, когда они мёртвые лежали. Маленькие, корявые. Эх, если б не сон мой крепкий, я б двоих за шиворот и лбами друг об дружку, чтоб черепки, как яичная скорлупа, потрескались!..

А чего? Я драться умею. Нет, всякие там карате – оно не по мне, но зато по-простому, по-людски, влеплю так влеплю – мало не покажется. Я одно время даже на секцию бокса хаживал, и тренер всегда хвалил. Говорил, если б не твоя неуклюжесть, тебе б, Григорий, с твоими природными данными цены б не было. Мол, и мышцы у меня, как его, рельефные, и удар от бога, и сам я весь... Слово забыл. Ну, типа, калориферный.

А тут, в туман угодивши, оказалось, что и мышцы мои бесполезны, и фигура, и удар от бога. Разок прикладом по темечку – и пожалуйста: валяется калориферный без чувств, пока остальные за него воюют. А всё сон проклятущий. Мне и бабка в детстве пеняла, мол, так и царство небесное проспишь. Вот и проспал.

То есть получилось – хуже не придумаешь.

А уж дальше, когда я узнал про то, куда мы попали, расстроился так, что никакими словами не описать. Ну как я без дочек своих, без Машухи-рукодельницы, без Танюхи домовитой, весь в её вязке ходил с ног до головы – очень она у меня мастерица по этому делу, да без Настёны-Настеньки, проказницы шаловливой?!

Хорошо, Виталий вовремя успокоить сумел, да спутниц наших мне в дочери подсунул. Понимаю, легенда, но подходящая. Они мне и впрямь в дочери годились бы, если б я до армии детьми обзавёлся. И случись что со мной, одному Голицыну тяжко с ними придётся. Особенно с Людмилой. Ох и с норовом девка! Прямо коза дикая. Была такая у бабкиных соседей. Та тоже всё время взбрыкнуть норовила. Верёвку свою объест – и в огород к бабке, за капустой на дальней грядке. А станешь гонять, так она рога вперёд – и в атаку. Вот и Людмила – бой-девка. Наверное, потому и не замужем до сих пор. К тому ж она, оказывается, на самом деле Григорьевна. Как говорится, сам бог велел опеку над нею взять.

Да и дело они затеяли нужное. Опасное, конечно, но зато если троих или пятерых убьют – миллионов пять в живых останется, потому что гражданской войны не будет. С такой арифметикой – за каждого покойника миллион жизней – не поспоришь. Хотя и подумалось, что может напрасным всё оказаться... Они этих положат, а другие на их место придут, да поумнее. Но смолчал.

А с должностью мне Виталий расстарался. Я, как зампотылу в нашей части, воровать не стану – правильно он на меня понадеялся. Лучше сам голодный останусь, а товарищей своих накормлю.

Правда, Голицын Библию учить заставил, но ничего страшного. У меня ж бабка богомольная, и меня старалась приобщить, а потому я некоторые молитвы – и «Отче наш», и «Живые в помощи», и ещё пару-тройку до сих пор помню. Да и «Символ веры». Его смутно, очень путаный текст, но ничего – почитаю, пока дом священника якобы караулю, и всё восстановлю.

Почитал, называется. Восстановил. И как они ко мне подкрались – ума не приложу. Шустрые ребятки, молодцы. А я в очередной раз в дураках. Ну, стыдобища! Хорошо, свои, а если б чужие? Виталий на меня глядит, а я вниз, половик домотканый под ногами разглядываю. В глаза посмотреть сил нет. Сторож, называется.

Но не ругал. Одно лишь и сказал, когда мы одни остались: «Эх, Гриша, Гриша...». Но мне и этого – через край. Ох, как на душе муторно!.. Ну, всё, думаю. Последний раз ты, парень, прокололся. Чтоб больше ни-ни. И вроде дела на лад пошли. Вон, помимо продуктов, с оружием Людмиле помог. И пистолеты прикупил, а на следующий день и к винтовкам патроны тоже – не подвели дембеля.

Теперь хоть бы Виталий доверять не перестал. Оказывается, нет. Правильный у нас командир, не зря мы его выбрали. А перед поездкой в Москву предупредил, что на всё время отлучек я его зам. Не побоялся, что подведу. Ну, тут уж я и вовсе развеселился. А сам себе пообещал расстараться. Не дай бог кто на моего шефа полезет – отоварю, мало не покажется. На прохожих так свирепо смотрел, что они от одного моего взгляда шарахались. Меня даже Голицын похвалил. Мол, так держать, Гриша, и так глядеть. Пытливо и подозрительно, излучая ненависть к потенциальным буржуям. Короче, по-пролетарски.

И надо ж такому случиться, что когда мы по лестнице на третий этаж к этому гравёру поднимались, парень из квартиры второго этажа выскочил, да прямиком в нашего Виталия врезался. Точнее, не совсем врезался. Я, может, иногда и неуклюжий, но бдительность помогла – вовремя его за шиворот перехватил и к стенке прижал. Дескать, куды прёшь, раззява? Не видишь, что ли, – люди идут, а ты их чуть не снёс!

Брыкался, правда. И вёрткий какой, чуть не выскользнул. А тут эти из квартиры выскочили, как их, то ли патрульные, то ли ещё кто. Один в шинели, один в матросской форме и ещё гражданский какой-то. Благодарить стали, что помогли и задержали. Мол, враг это, причем жутко опасный.

Но стоило им обратно в квартиру зайти, как Виталий ко мне повернулся и говорит:

– Эх, Гриша, Гриша. Ну какого ж ты чёрта влез?

Получается, я же и дурак. Стою, глазами хлопаю, ничего не понимаю. Только через пару минут дошло – точно, дурак! Ведь этот парень-то скорее всего какой-нибудь эдакий. Ну-у, нормальный, как мы. Время-то нынче дикое – нормальные скрываются, а ненормальные за ними по улице бегают и стреляют в них почём зря. Прямо тебе не Россия, а дурдом, где сумасшедшие власть взяли. И выходит, я этим малахольным помог нормального схватить. Сам. Своими руками. Молодец, ничего не скажешь. Виталий уже вовсю с хозяином квартиры беседует, а у меня тот парень из головы нейдет.

Они в квартиру вернулись, а я его очки машинально подобрал. Они там, на лестнице, с него свалились. Померил их ради интереса и чуть не присвистнул – солидный минус. То-то у него глаза какие-то неправильные были. Взгляд туманный. Нет, не так. Затрудняюсь я с подбором слов. Короче, такое выражение глаз у сильно близоруких людей бывает, когда они очки снимают.

Сижу, тереблю их в руках, а сам о парне продолжаю думать. Отдать бы. Улучил момент, и к Голицыну. А он мне грустно:

– Я так думаю, ему очки скоро не понадобятся.

Эхма, мать честна!.. Ну точно! Теперь ведь его после неудачного побега и впрямь к стенке поставят. Виталий в открытую о том не сказал, наверное, меня пожалел, но оно и без того понятно, раз очки не понадобятся.

Да что ж я такой невезучий?! Едрит твою через коромысло и дышлом по хребту! И так мне паренька этого жалко стало – сил нет. Светленький такой, молодой совсем, на вид лет двадцать с лишним, от силы двадцать два, никак не больше. Ему бы жить да жить, и ведь ушёл почти, не догнали б они его, да нашелся один козёл, подсобил.

Я снова к Голицыну. Мол, исправить бы ошибку. Он отмахнулся, а я опять за своё. Дескать, мне этот парень каждую ночь сниться будет. И глаза его близорукие, и волосы светлые, и... Виталий пояснять принялся, что мы и без того рискуем, без документов шляясь, и самим лишний раз на рожон лезть глупо, но я не унялся. Говорю, давай сам займусь. А Голицын мне:

– И как ты себе это представляешь?

Задумался я. Как, как... Да никак. По-простому, в драку полезть? Одного точно зашибу, может, и двоих успею, а третьего... Как ни крути, а он свой наган раньше в ход пустит. Хотя... У нас ведь тоже и наган, и пистолеты имеются.

Оживился, но тут же и сник. Не пойдёт. Через пару-тройку минут на нашу пальбу другие придурки прибегут, которые по улицам ходят. Как пить дать прибегут – вон сколько их шляется. Одна беда – помогать они станут не нам, а этим, кого мы подстрелим. И что тогда?

Не-ет, тут похитрее надо, с вывертом. А если похитрее, то без Виталия никак не обойтись. Я опять к нему. Честно говоря, не помню, что там ему наговорил, но слушал он меня очень внимательно, ни разу не перебил, а когда я остановился, чтоб дыхание перевести, он удивлённо мне и говорит:

– Надо же, Гриша, какой ты, оказывается, красноречивый. А я и не знал. Одного в толк не возьму – чего тебя пробрало-то?

Хотел пояснить, но он переносицу тереть принялся. Я сразу рот на замок и даже дыхание затаил. Этот жест у него одно означает – думает наш командир, план изобретает. Тут мешать нельзя, чтоб с мысли не сбить.

Думал он недолго. Встал, и мне с улыбкой:

– Ладно. Помогу тебе. Но будешь делать то, что я скажу и когда скажу. А расклад у нас будет следующий, – и принялся народ расставлять, чтоб всё по его плану...

В соседней квартире нам быстро открыли. Рожа небритая, шинель мешком, глаза красные, как у кролика. Или у вампира. Но тон спокойный, равнодушный:

– А-а, опять вы. Чего надо-то?

Ох и молодец Виталий! Скомандовал так, что не захочешь, а выполнишь:

– Старшого сюда! Быстро!

Я думал, морячок у них в начальниках, но, оказалось, гражданский. Вышел из комнаты – и к Голицыну:

– В чём дело, товарищ?

– По виду вы – человек умный, знающий, – это Голицын ему. – Мы там крест при обыске нашли, а хозяин орёт, что реквиквия какая-то, а ценности не имеет – простая позолота со стекляшками, память от деда. Убивается прямо. А у меня сумненья. Может, врёт, буржуй проклятый? Может, он из золота? Да и стекляшки-то, может, на самом деле не стекляшки, а камни дорогие. Эти, как их, сафиры али зумруды. И ведь тяжёлый, страсть. Может, вы поглядите, дорогой товарищ, а?

– Изымайте смело, чего думать, – советует дорогой товарищ, а сам улыбается. – Берите ваши зумруды с сафирами, и дело с концом.

Ну да, смешно дурачку, что Голицын таких простых слов не знает. Ну-ну, пусть лыбится, лишь бы пошёл. Но не идёт, собака такая, а продолжает втолковывать Виталию, что нельзя ему по пустякам отвлекаться. Мол, у него куда важнее дело. Контрреволюционное гнездо накрыли. Матёрые попались гады. Хорошо, мы вовремя подоспели, помогли задержать самого шустрого, а то бы улизнул да остальных предупредил.

– А что с ними теперь сделают? – не удержался я от вопроса.

– Да как обычно, – говорит дорогой товарищ. – Ленина читайте. Он прямо сказал: «Революция пощады знать не должна, а то ей хана придёт». Выведем во двор и шлёпнем контру.

Успел я на контру эту глянуть. Старик какой-то, седой весь, и женщина рядом, помоложе немного, но тоже в летах. Да ещё мальчишка из-за кресла испуганно выглядывает. Пацан совсем, лет семь или восемь от силы. Ухо левое красное – видно, и его эти заразы вниманием не обделили, отоварили. Ну и парень, мной задержанный, лежит поодаль, связанный, лицо в крови. Успели поизмываться.

Да уж, от такой лютой контры революции столько бед, что надо их всех непременно шлёпнуть.

А Голицын так важно отвечает:

– Вот раз мы вам помогли, то и вы нам должны. Да тут и делов-то – подняться на этаж да глянуть.

– Ну, коль вы так просите...

Зашёл к нам этот дорогой товарищ, а выйти не смог – я ж всё сделал в точности, как Голицын велел. Мол, нельзя нам свидетелей оставлять, а то они потом в отместку всех перестреляют, а потому бей, Гриша, от души, что есть силы. Ну, я слово в слово и выполнил. Подсвечник тяжёлый, чугунный – у «дорогого товарища» враз голова хрястнула. А сам Виталий снова в соседнюю квартиру шасть и кричит перепугано:

– Ребяты, там енто, комиссар ваш сомлел! На крест глянул, и того. Чего делать-то? Мы его и водой сбрызгивали, а он никак.

Морячок подался поглядеть. Едва зашёл и остолбенел. Ещё бы – огромная лужа кровищи, и «дорогой товарищ» в ней чуть ли не плавает. А оглянуться не успел – Виталий не промахнулся. Да и с третьим, в шинели, не особо возились. Его я прямо там, в соседней квартире. Мол, наш буржуй, где мы сейчас с обыском, посоветовал нашатыря вашему старшому дать, а у него самого его нет, так может, здесь имеется?

Тот едва к старику повернулся, чтоб спросить, а я его по затылку. Правда, на сей раз рукояткой нагана – подсвечник в руках у Голицына остался, да и не тащить же мне его с собой.

Кажись, всё, можно расслабиться, а со мной сразу после этого неприятность произошла. Замутило сильно, да так неожиданно, что я до ванны добежать не успел. Словом, исторг из себя весь поездной завтрак прямо на их ковёр. Ох, как неудобно! Главное, если б синтетика какая, палас дешёвенький, а то ж видно – дорогой ковёр, натуральной шерсти, красивый.

Более-менее пришёл в себя лишь минуты через три, да и то... Руки ходуном ходят, перед глазами все плывёт. Того и гляди, в обморок брякнусь. Ох и стыдобища – словно девка красная! Пошел в ванную умыться – и новый приступ.

– Первые? – это подошедший Виталий у меня спросил.

Кивнул я ему в ответ, а сказать ничего не могу – нутро наизнанку выворачивает. А он мне эдак сочувственно по плечу похлопал и говорит:

– Ну ничего, ничего. Пройдёт. Меня когда-то тоже мутило, а потом... прошло, – а глаза у него грустные-прегрустные.

А у меня сразу мысль невольная в голове: «Интересно, сколько ж трупов за спиной надо оставить, чтоб прошло?». И вторая следом: «Нет уж, не пойду я в снайперы. Никогда. Тут вон людей, вроде бы, совсем наоборот, из беды спасаешь, а оказывается, всё равно убивать надо, пускай и плохих. Ну что за жизнь!».

Зато остаток дня весело прошёл. Едва парень, вырученный нами из беды – Иван его звать, по фамилии Солоневич, – из квартиры вместе с нами вышел, как новые гости на лестнице образовались. Оказывается, он не один был, а с целым семейством. Тут тебе и жена Тамара, и сын-крохотуля, Юрием зовут, и двое младших братьев Ивана – Всеволод и Борис. Вихрастые такие же, как старший.

На юг они направлялись, в Киев. У них в Москве пересадка была. Хотели чего-нибудь купить поесть, но столица «обрадовала» их такой дороговизной, что Иван, потоптавшись по рынку, подался к своим жильцам. Жена Тамара неподалёку свою квартиру, что ей от отца-полковника досталась, сдавала, пока они сами в Питере проживали. И жильцы Солоневичу арендную плату за три месяца задолжали, вот он и решил у них деньжатами разжиться, да никого дома не застал. Тогда-то он и подался к знакомым. Думал у них перехватить до вечера, да не повезло – на обыск напоролся.

Хорошо хоть он предусмотрительность проявил – решил на всякий случай один зайти, а своим велел внизу обождать. Рассчитывал-то ненадолго. Ждали они его, ждали, и решили тоже наверх подняться. Вовремя мы вмешались, а то бы и их, как контрреволюционеров, шлёпнули. Ну да, надо ж революцию защищать, раз Ленин сказал.

Разместились они все в соседней квартире, так что я Всеволода с Борисом видел совсем недолго – когда вместе с ними трупы вытаскивали. Как раз ковёр пригодился – все равно грязнее не будет. Надо сказать, ребятки крепкие. Обоим лет по двадцать, а то и того меньше, да и росточком не больно-то велики, но силёнкой бог не обидел. Как позже выяснилось, они в Питере в каком-то спортивном обществе «Сокол» занимались. Между прочим, одним из его руководителей как раз и был их брат Иван. Он, оказывается, ещё до переезда в Питер, когда жил в какой-то Вильне, спортом увлекался, и так этим делом загорелся, что когда позже в Петербургский университет поступил, на юридический, своего увлечения не оставил.

Они о своём старшем брате вообще взахлёб рассказывали. Всё хвастались, какой он у них замечательный. Много чего я услышал. И о том, как Иван тремя годами ранее, когда еще проводились соревнования, занял второе место на всероссийском первенстве по поднятию тяжестей. И о том, как он, работая журналистом в газете «Северо-Западная жизнь», с револьвером в руках свою типографию от революционеров отстаивал, а однажды ему даже стрелять пришлось. Правда, в воздух, но штурмовавшим, чтобы напугаться, и того хватило. Враз образумились.

Он у них, как я понял, был в авторитете не потому, что старший и сильный, а именно из-за ума. Башковитый. Да настолько, что Виталий с ним целый вечер какие-то разговоры вёл. О чём беседовали – понятия не имею, но утром мне Голицын за его спасение и благодарность объявил, и обнял крепко. Сказал, что этот Иван – чертовски умный малый и в нашем деле окажется далеко не лишним.

Вот так. Выходит, исправил я свою ошибку. Да как удачно!

Глава 24. Размещение

Поначалу Голицын не воспринял всерьёз спасённого паренька, да и не до него ему было – предстояло успокоить вконец перепуганного гравёра, прикинуть, что делать с трупами и наметить дальнейший план действий. Разобрался он со всем за пару часов. Уложился бы и раньше, но очень много времени заняли уговоры Ивана Ивановича выполнить их заказ, а заодно приютить на время. Тот хоть и не знал, что такое ВЧК, но смекнул, чем попахивает эта работёнка в случае чего. Да и покойнички свежеиспечённые глаз ему отнюдь не радовали. И пускай оба были завернуты в ковры, а кровь на полу усердием девчат старательно затёрта, взгляд его, особенно поначалу, то и дело невольно возвращался к двум увесистым рулонам.

Поэтому он и заартачился.

В немалой степени помогла одна из бумаг, найденная у того самого гражданского, бывшего старшим группы.

– Вы полагаете, что если станете сидеть тихо и не идти на конфликт с большевиками, они вас не тронут? – осведомился Голицын. – Увы, вынужден вас разочаровать. Вот, не угодно ли посмотреть, чтобы убедиться в том самолично, – и сунул ему под нос листок.

Назывался он «Список буржуйских квартер, на предмет обыска, реквезиции и осмотра в целях подселения особо нуждающихся к тому граждан». Была там и фамилия Пожалостина-Храпова.

– Я полагаю, к вам на этаж выше они просто не успели заглянуть, – констатировал Голицын. – Но поверьте, не далее как в ближайшие дни непременно нанесут визит. Если вы вновь заявите о своём отказе помочь нам, мы, разумеется, уйдём. Как говорится, вольному воля, посему принуждать и не подумаем. Но что вы станете делать, когда к вам придут очередные товарищи для осмотра и оценки ваших апартаментов? Брать у вас, согласен, особо нечего, хотя и тут как посмотреть, но подселения вам точно не избежать. Исходя из этого, получается, что ваша единственная надежда – я и мои спутники.

И он вопросительно уставился на гравёра.

Вообще-то снять сейчас жильё в Москве – не особая проблема. Особенно если пообещать хозяевам оплату продуктами. Но Виталий, предвидя весьма скорое посещение гравёра новой группой «ксприаторов», могущей заодно поинтересоваться, над чем столь усердно трудится владелец жилья, решил подстраховаться. Кроме того, что греха таить, он успел отчего-то «запасть» именно на эту квартиру. Очень уж она была уютная. Видно, умершая хозяйка, за неимением детей, вкладывала в жильё всю душу. И даже её уход из жизни мало что изменил – уют все равно остался.

Опять же и габариты квартиры – просторная, квадратов шестнадцать, не меньше прихожая и таких же размеров кухня, вкупе с расположением комнат – всё вполне устраивало. Плюс дверца из небольшой клетушки возле кухни, ведущая на другую лестницу. То есть имелся и чёрный ход, что немаловажно.

Во время беглого осмотра Голицын даже успел прикинуть, что они и впрямь почти не стеснят хозяина, оставив ему в полное распоряжение одну проходную комнату, отделяющую прихожую от кабинета, где гравер, по всей видимости, работал, и, разумеется, сам кабинет – всё равно он там спит. Вторая проходная комната, между прихожей и двумя другими, служила, по всей видимости, гостиной. Её можно оставить для общего пользования, а им самим вполне хватит двух остальных. Обе изолированные и сами по себе вполне уютные.

Понравилось Виталию даже то, что хозяйка явно не любила цветовые гаммы, предпочитая один цвет на комнату. Даже удивительно, каким образом она исхитрилась так сделать. К примеру, в её будуаре (там он предполагал разместить девушек), где всё было чрезвычайно хрупкое и миниатюрное, преобладал синий. Разумеется, разных оттенков. Шёлковая обивка небольших кресел была нежно-голубой, низенькие пуфы – чуть темнее, а стёганое покрывало на кушетке – цвета небесной лазури. И даже маленькие томики на крошечной полке имели сиреневые переплёты, не говоря о горке фарфора – синее с белым.

Зато большую гостиную вполне можно было назвать красной комнатой. Багровый, местами выцветший ковёр, красные плюшевые кресла и широкий розовый диван с множеством шёлковых и бархатных малиновых подушек. В общий колорит вписывалось даже пианино, отделанное красным деревом.

Остальные две комнаты были одна желтой (в ней он предполагал разместиться сам вместе с Осипенко), другая зелёной, расположенной перед кабинетом. Тот единственный оказался разноцветным. Как ни удивительно, но в нём царил наибольший хаос, хотя хозяин, судя по всему, проводил почти все время именно здесь. Позади письменного стола, над длинной полкой с энциклопедическим словарём, зажатым между двумя бронзовыми львами, висел изрядно запылённый портрет старого человека, имевшего заметное сходство с хозяином квартиры. Сам стол был беспорядочно завален какими-то журналами и газетами не первой свежести. Вдоль стен тянулись шкафы с книгами. В отличие от будуара, здесь и переплёты были разноцветными.

Но стеклянные дверцы шкафов несколько месяцев никто не протирал от пыли, а кожаный диван, по всей видимости, использовался вместо кровати. Вместо ночного столика подле него стоял табурет, накрытый газетным листом. Судя по обилию хлебных крошек и застарелым жирным пятнам, его давно не меняли.

– Да у меня и брать-то нечего, – артачился Иван Иванович, смущённо комкая в руках этот лист. – И с подселением – явная ошибка. Я же не во дворце живу – всего-то пять комнат.

– Ну да, совсем немного, особенно с учётом того, что вы проживаете в них один-одинёшенек, – усмехнулся Виталий. – Поверьте, всего через неделю, от силы через месяц, на вашей жилплощади разместятся как минимум три, а то и четыре семьи – каждой по комнате.

– Позвольте, а я куда?

– Я же сказал – каждому по комнате, – напомнил Голицын. – Следовательно, одну вам оставят, но не более. Согласно социальной справедливости, как её понимают товарищи красные комиссары и их глава – Ульянов-Ленин. Вот, читайте сами, – и он сунул отыскавшуюся в кармане старшего красноармейца маленькую брошюрку под названием «Вопросник для буржуазии».

Читал ее гравёр недолго. Дойдя до середины первой страницы, он воскликнул: «Боже!», перейдя на вторую, пробормотал: «Чёрт знает что!», а, дотянув до середины, изумленно прошептал: «Глазам не верю», и спросил Виталия:

– Получается, я обязан указать количество имеющихся вещей, вплоть до нижнего белья. Но это же уму непостижимо!

– Увы, постижимо, – сочувственно вздохнул Голицын и посоветовал: – Вы дальше, дальше почитайте, Иван Иванович. Там как раз расписано, какие вещи подлежат изъятию, а какие можно оставить хозяину. А ещё, – он взял брошюру и, быстро найдя нужное место, зачитал: – «Богатой квартирой считать всякую квартиру, где количество комнат больше или равно количеству душ проживающего населения».

– Позвольте, но это и вовсе какая-то несуразица! – возмутился гравёр. – Выходит, живи я в однокомнатной, все равно считался бы богачом? Абсурд! Нелепость!

– Ничего подобного, – возразил Виталий. – Поверьте, вас в таком случае вполне могли взять под белы рученьки и переселить в комнату к такому же одинокому, – пояснил он и «успокоил»: – Да вы не переживайте. Я же сказал, скорее всего они оставят вам комнатку в индивидуальное пользование.

– Но ведь у меня, собственно, вся работа проходит на дому. Где мне тогда работать?

– Это никого не волнует, – безапелляционно ответил Голицын. – Но в случае вашего согласия на мой заказ я обещаю приложить все усилия, чтобы никакого подселения не случилось. Единственное неудобство – нам придётся временно пожить у вас. Но поверьте, мы с товарищами не собираемся сморкаться в ваши скатерти, вытирать руки о ваши занавески и шторы. Равно не намерены развешивать на самых видных местах исподнее белье на просушку и раскидывать где ни попадя свои грязные портянки. Да их у нас, собственно, и нет. Словом, во всех отношениях обязуемся вести себя, как учтивые гости, а не наглые совладельцы. Кроме того, насколько я заметил, вы, деликатно выражаясь, не шикуете, и с продуктами у вас негусто.

Иван Иванович смущённо закашлялся.

– Это временные трудности. Я сейчас задумал целую серию гравюр к пушкинскому собранию сочинений и смею вас уверить, получу за них...

– Да ничего вы не получите, – нетерпеливо перебил его Голицын.

– Отчего же?

– Оттого, что оно выйдет в свет, как говорится, к морковкину заговенью. Или когда рак на горе свистнет, а он на неё пока даже не взобрался, – пояснил Виталий. – Не до Пушкина нынче людям, и издательство, прикинув, что спроса не будет, откажется от его выпуска. Следовательно, ваше хроническое недоедание, притом многомесячное, судя по впалым щекам и землистому цвету лица, в самом скором времени грозит превратиться в простое голодание. А мы вас подкормим. Ну и продуктов перед отъездом оставим, с коими у вас пока как... у шимпанзе на льдине.

– Не всегда удаётся получить по карточкам, – мрачно проворчал гравёр. – Хлеб с крупами да масло растительное – куда ни шло, а с сахарком, чаем и прочим совсем худо. Да и дают-то, прости господи, такое... – он кисло сморщился. – Неделю назад мяском разжился, так одни мослы. А на рынках цены – не подступиться.

– Ну вот, – развёл руками Виталий. – А мы, с вашего позволения, попробуем подступиться. Плюс деревенские гостинцы – ими уже нынче вас побалуем, – и, ловко распустив туго набитый мешок с продуктами, сунул его под нос Ивану Ивановичу. – Чуете, как сальце благоухает?

Тот невольно втянул в себя чесночный аромат и тоскливо проглотил слюну. Глядя на его непроизвольно задёргавшийся острый кадык, Виталий не мог отогнать навязчивое сравнение с узником фашистского концлагеря. С превеликим трудом отстранившись от мешка и вновь сглотнув слюну, гравёр промямлил:

– Но я, признаться, несколько нелюдим, и посторонние шумы меня изрядно раздражают, – и он тоскливо покосился на лежащий рядом с баулами приезжих скрипичный футляр.

Перехватив его взгляд, Голицын представил ужас Ивана Ивановича, если бы тот заглянул внутрь. Думается, вид СВД-шки, которую им в Ряжске с трудом удалось запихать в футляр, да и то лишь благодаря её сложенному откидному прикладу, навряд ли его бы обрадовал.

Виталий улыбнулся и твёрдо заверил, что этим музыкальным инструментом в квартире пользоваться никто не станет. А кроме того заявил, что они попробуют организовать свою прописку или регистрацию на его площади. Мол, сами-то они жить у него собираются недолго и впоследствии беспокоить не станут. Зато в дальнейшем, после их весьма скорого отъезда, посягательств на его квартиру, в смысле «уплотнения», тоже не приключится. Ведь числящихся в ней жильцов окажется аж пятеро на четыре комнаты. Да и карточки продуктовые. Их ведь тоже на пятерых выдадут, а пользоваться ими гравёр будет один. Получается со всех сторон красота.

Гравёр с тоской голодного животного покосился на мешок и проблеял:

– А если станут о вас расспрашивать?

– Мы – ваши родственники, – твёрдо ответил Голицын. – Угнётенные кровавым царским режимом простые крестьяне. Вон там, с девушками, ваш двоюродный брат Григорий Савельевич, сын вашей дорогой тетушки Перпетуи Ивановны Пожалостиной-Храповой, а в замужестве Парамоновой, – ткнул он пальцем в смущённо переминавшегося с ноги на ногу Осипенко. – Паспорт у него в наличии, не сомневайтесь, и две его родные дочки – Настенька и Марфушенька – в него, само собой, вписаны.

– А с какой целью приехали?

– Учиться хотят, прослышав, что теперь новая власть открыла двери для всех жаждущих знаний. Университет же для поступления выбрали московский. А ихний батюшка Григорий Савельевич приехал вместе с ними. Время-то опасное, нужен сопровождающий. А мне, хотя я – его дальний родич, особой веры нет. Уж больно молод. Вдруг заозорую да приставать стану.

– Кто ж зимой поступает? Приём-то летом, – пискнул Иван Иванович.

– А нам, сиволапым, почём знать, когда в него принимают, – пожал плечами Виталий. – Дярёвня!

Хозяин квартиры вздохнул и... согласно кивнул. Но по лицу его было видно, что от колебаний он до конца не избавился, и Голицын счёл необходимым ободрить его:

– Да вы не сомневайтесь, чудненько разместимся. У вас ведь аж три изолированные комнатки, как я успел заметить, верно? – и он, приобняв Ивана Ивановича за плечо, властно увлёк его за собой, давая тем самым понять, что вопрос с их размещением решён, дальнейшему обсуждению не подлежит, и осталось уточнить кое-какие детали. – Одну, будуар, – девицам-красавицам, нам, мужчинам, – вторую, что по соседству, – указывал он на ходу. – В зелёной, смежной с вашим кабинетом, как я заметил, вы трудитесь, и ради бога, продолжайте на здоровье, а гостиную оставим общей. А уж какую чистоту вам дочери Григория Савельевича наведут, какой порядок, – нахваливал он, – а то эвон, как в пещере, всё пылью покрылось, включая портрет вашего батюшки.

– Прислуга нынче дорога, – виновато пояснил гравёр. – Опять же, свобода объявлена, вот и ушла Глафира.

– Ну вот, – радостно возликовал Голицын. – А они вас по-родственному и обстирают, и борщ вкусный приготовят, с сальцем да с чесночком. Но чтоб попусту вас дёргать или приставать без нужды – боже избави, народ деликатный, отвлекать не станут. Зато утром просыпаетесь – а на столе свежий хлеб с маслом, сахарок, яишенка-глазунья на сковородке шкворчит, притом всенепременно с сальцем, чаёк крепкий заварен... Чем плохо?

При упоминании о борще и сале Иван Иванович непроизвольно скосил голодные глаза на мешок, вновь сглотнул слюну, но сомнения продолжали терзать его робкую душу, и он несмело возразил:

– Всё хорошо, но если впоследствии у вас найдут мои печати?

– На них ведь не будет клейма мастера, верно? – улыбнулся Голицын. – Следовательно, кто их изготовил, неизвестно. Мы – люди чести, молчать умеем. Кроме того, выдавать исполнителя нам попросту невыгодно, поверьте. Если мы состряпали их сами – кара для нас куда меньше, а приплетём вас – получится чуть ли не контрреволюционный сговор. Оно нам надо? – и, повернувшись к застывшим в нерешительности девушкам, ожидавшим, чем всё закончится, удивлённо осведомился: – А вы чего ещё тут, а не на кухне? А ну-ка живенько приступили к готовке, а то Иван Иванович успел по чайку со свежим хлебушком, маслицем и смородиновым вареньицем соскучиться...

Глава 25. Новое название

Братья Солоневичи – все трое – появились, как им и было сказано, к вечеру. Первым делом разобрались с трупами. Внимательно изучив список «квартер» и уточнив местечки поукромнее – в последнем особенную помощь оказал мальчишка соседей, – Виталий пришёл к выводу, что есть возможность запрятать покойников где-то на середине их маршрута, притом недалеко от дома. Хозяевам квартиры снизу надлежало отвечать одно: «Не знаем, не видели, не слышали, не появлялись».

По счастью, квартира, ставшая роковой для представителей советской власти, была самой первой по счёту в этом доме – на первом этаже вообще никто не жил. То есть можно было представить дело следующим образом: из предыдущего дома троица вышла, а до этого не добралась, будучи перехвачена бандитами на полпути.

После того как с покойниками разобрались, доставив до намеченного места их гибели, старший из братьев в очередной раз выразил признательность за своё освобождение.

– Я ведь поначалу попытался ускользнуть от них, предъявив удостоверение репортёра, – начал рассказывать он. – Но их старший заподозрил неладное. Очевидно, ему доводилось читывать газеты, и до него вмиг дошло, что представляемая мною отнюдь не приветствовала социалистов, в какую бы личину они не рядились. Вот и пришлось срочно улепётывать, а тут вы на дороге.

– Вы и вправду репортёр? – уточнил Виталий.

– И с немалым опытом, – солидно подтвердил Иван.

Голицын прикинул. Получалось неплохо. Во-первых, печать редакции на удостоверении. Её тоже можно заказать гравёру, не помешает. Кто знает, как сложатся для них дальнейшие события? А чтобы не было подозрений, название переделать – тот же Солоневич подскажет, какое вписать, чтобы для новой власти звучало суперблагонадёжно. Хотя чего особо гадать – «Искру», разумеется, или «Правду», если она успела появиться. Словом, неважно.

О журналистской работе Виталий имел самое приблизительное представление, но ведь не публиковаться же ему. Зато в ходе интервью с каким-нибудь вождём можно выяснить весьма и весьма многое. Конечно, лучше всего было бы вовлечь в свою группу самого Ивана, могущего выведать куда больше. Парень наверняка наделён целым рядом нужных качеств – пронырливостью, ушлостью, умением подстроиться под любого собеседника, чтобы разговорить его. Жаль, что, памятуя о своём семейном таборе, он вряд ли согласится.

А впрочем, попробовать стоит – попытка не пытка. Не выйдет, ну и что – всё равно выгода. Во-первых, сообщит, где проживал в Питере. Если хозяева приличные, туда можно и отправиться прямо с вокзала. Так сказать, по рекомендации. Во-вторых, подкинет пару-тройку адресов порядочных коллег, кто сможет помочь в решении других вопросов, буде таковые возникнут. Словом, в любом случае овчинка стоила выделки.

Итак, что нужно для начала? Разумеется, разговорить человека, благо, что спешить ему некуда. Благодарные соседи буквально настаивали, чтобы все Солоневичи переночевали у них. Но для начала следовало прояснить его политические взгляды. Они отчасти известны, раз его газета не приветствовала социалистов, ну а теперь поподробнее. И Голицын принялся аккуратно выяснять у Ивана его биографию. Тот после всего случившегося не таился и смотрел на Виталия с Григорием с искренним уважением.

Оказалось, стаж работы в газетах у Солоневича, несмотря на его относительную молодость – двадцать шесть лет, – действительно велик, аж десять лет, ибо он начал публиковаться в ранней юности, у отца-редактора.

Рассказывая о себе, Иван вновь особо подчеркнул, что сотрудничал исключительно с порядочными изданиями, к примеру, в том же Петрограде – с известнейшей газетой «Новое время», никогда не позволявшей себе публикацию непроверенной информации.

Несколько смутило Виталия то, что Иван не имеет навыков в военном деле. Правда, в шестнадцатом он был призван в армию и зачислен ратником второго разряда в запасной батальон лейб-гвардии Кексгольмского полка, но на фронт его не взяли из-за слабого зрения, определив в... швейную мастерскую полка. Да и из той в январе семнадцатого комиссовали.

Швейная мастерская Голицыну не понравилась. Комиссация Солоневича – тем более. Зато в ходе беседы выяснилось, что Иван занимает весьма активную жизненную позицию. Так, например, летом семнадцатого он состоял в студенческой милиции, организованной на общественных началах студентами-спортсменами, и даже был начальником василеостровского отделения. А во время Корниловского мятежа, произошедшего тем же летом, он обратился к атаману Дутову – его казачьи войска должны были поддержать выступление Корнилова в самом Петрограде – с предложением помощи от студентов. Увы, но в просьбе выдать им оружие Дутов отказал.

– А ведь нас было около семисот человек, – сокрушался Солоневич, – и каждый второй – спортсмен. Мы бы всю эту сволочь в два счёта усмирили. Да, студенчество реакционностью никогда не блистало, но летом семнадцатого оно во многом успело разобраться и буквально вопило об оружии против Совдепа. Считаю, величайшая ошибка наших вождей заключалась в том, что они о настроениях среди молодежи понятия не имели, потому и не дали нам винтовок. А если бы мы их получили, будьте уверены: петербургскую солдатчину и гоцлибердановскую совдеповщину раскатали бы так, что от них пух и перья летели бы.

– Простите, гоцлиб... – это что? – уточнил Виталий.

– Да это я так их лидеров именую, – смущённо пояснил Иван. – Слепил вместе Гоца, Либера и Дана, вот и получилась эдакая неудобоваримая дрянь.

– А почему вы уверены, что вам удалось бы их раскатать? – усомнился Голицын. – Насколько я знаю, помимо студенчества, в Петрограде находилось изрядное количество воинских частей, включая гвардейские...

– Не стоит упоминать слово «гвардия» рядом с этими отбросами, – поправил Иван и напомнил: – Я ведь и сам числился, пускай в запасном батальоне, но в лейб-гвардейском полку. Поверьте, это была не гвардия и не армия, а сборище биологических подонков чухонского Петрограда и его чухонских окрестностей. И прочие части в Петрограде были точь-в-точь как мой бывший полк. До сих пор не понимаю, как могло правительство проворонить эдакие толпы?

Он печально вздохнул, досадливо махнул рукой и умолк, задумчиво катая по столу шарик из хлебного мякиша. Виталий продолжал внимательно смотреть на него. Уловив на себе взгляд Голицына, Солоневич грустно улыбнулся:

– Прошу прощения, но к сказанному мне более добавить нечего. Я и так диву даюсь, – он сконфуженно потупился, пробормотав: – Вообще-то я считаю себя косноязычным, а в беседе с вами эва как разошёлся.

– Косноязычным? – изумился Голицын. – Не сказал бы!

– Тем не менее. Из-за этого меня в своё время и в школу прапорщиков не взяли, хотя я и просился.

– Вот как? – удивился Голицын.

– Да я и раньше просился. Ей-богу, господин штабс-капитан! – оживился Солоневич. – Знаете, осенью четырнадцатого всё студенчество попёрло в офицерские школы – добровольцами. Правда, правительство стремилось нас на фронт не пускать. Предполагалось-то, что война продлится месяцев шесть, вот оно и дорожило культурной силой. Народных учителей от воинской повинности вовсе освободили, да и нас, студентов, старались отсекать по состоянию здоровья. Меня не приняли по близорукости, – он грустно усмехнулся. – Вот уж не думаю, чтобы когда бы то ни было и где бы то ни было существовало правительство, державшее свою интеллигенцию в такой золотой ватке, – и он со вздохом добавил: – И навряд ли хоть где-то отыщется интеллигенция, в ответ так старательно гадящая в эту ватку.

С каждой минутой случайно повстречавшийся им паренёк всё больше и больше нравился Голицыну. Отказываться от продолжения столь удачного знакомства, явно ниспосланного судьбой, ни в коем случае нельзя.

Да, оставались швейная мастерская и комиссация, но Виталий успокоил себя мыслью, что в принципе, если разобраться, они ровным счётом ничего не меняют. Если получится привлечь Солоневича, его задачи останутся чисто гражданскими – к примеру, находясь в толпе во время их покушения, вовремя пустить погоню по ложному следу: «Вон он, гад! Туда со своей винтовкой побежал. Я сам видел. Держите его, товарищи!». И самому бегом в ту сторону. А толпе главное – подать пример. В данном случае – указать направление.

Да и на предварительном этапе, при подготовке к теракту, профессия Ивана для них – лучше не придумать. Справится Голицын с интервью или нет – вопрос, а для профессионала в ходе беседы между делом разузнать о ближайших планах вождей – где будут выступать и так далее – как нечего делать. Они и сами не заметят, как проболтаются.

– Оговариваете вы себя, – возразил Виталий, возвращаясь к косноязычию Ивана. – Поверьте, со стороны виднее, а мы с вами битый час беседуем, и я совершенно ничего не обнаружил.

– Нет-нет, не переубеждайте. Что есть, то есть, да-с. Я ведь такой говорливый исключительно с близкими, а тут... Не иначе как от симпатии к вам, – он смущённо улыбнулся и, зачем-то сняв очки, принялся их торопливо протирать, хотя стёклышки были совершенно чистые.

– И напрасно вы стесняетесь, – ободрил его Голицын. – В симпатии, как таковой, ничего предосудительного нет, а в симпатии к тем, кто помог в беде, – тем паче.

– Нет, нет. Вовсе не потому, что вы спасли меня, а если призадуматься, и не меня одного, но и всех моих близких, – поторопился он с уточнением. – Здесь иное. Уж очень мне черты характера по душе пришлись. И вашего, и Григория Петровича.

– Это какие же? – поинтересовался Голицын.

– А вот такие. Вы ж по неловкости меня задержали, сами того не желая, верно?

– Так, – согласился Виталий. – Но мы же исправились.

– А сколько времени у вас ушло на то, чтобы осознать свою ошибку? Всего ничего. А осознав оную, как вы поступили? Вы ведь не стали бить себя кулаком в грудь, каяться перед иконами да молиться, чтоб за меня заступились Христос и богородица. Нет-с. Вы незамедлительно решили исправить допущенный промах практически. Мало того, вы за кратчайшее время успели продумать, как осуществить сие исправление, и...

– Ну, не столь уж оно и кратчайшее, – поправил Голицын, намекая на кровоподтёки на лице Солоневича.

– Да, рожу мне, конечно, набили, – согласился Иван, обиженно заметив: – Поглядел бы я, как они управились, если б мои руки свободными были, а так что ж – невелика заслуга связанного попинать. Но и то слегка, а большего попросту не успели, ибо вы действовали, можно сказать, молниеносно. Остаётся лишь восторгаться.

Голицын смущённо помялся – приятно такое слышать, что и говорить, – и решил не откладывать в долгий ящик своего предложения. А для начала намекнул, что и Солоневич ему также симпатичен, причем настолько, что он, со своей стороны, готов предложить ему совместное сотрудничество.

– Я так полагаю, что вы не забыли свою присягу, – напомнил он, – а потому хотел бы отозвать вас из запаса. Разумеется, в добровольном порядке, ибо, скрывать не стану, дело у нас весьма опасное, хотя вместе с тем и почётное. Так как, нет желания на практике заступиться за поруганную веру и отечество? Правда, для этого придется вернуться обратно в Питер.

Солоневич призадумался. Голицын разочарованно вздохнул – кажется, облом. Ну да, жена, маленький сын, братья... В принципе, это позиция любого нормального человека: прежде чем пытаться облагодетельствовать человечество, вначале надо постараться сделать то же самое для близких. Кстати, последнее куда труднее, ибо задача не абстрактная, а конкретная. Ну, нет так нет. Виталий даже пошёл навстречу Ивану:

– Только, ради бога, не посчитайте, будто я подумаю про вас что-либо дурное, если вы откажетесь, – мягко произнес он. – Я прекрасно понимаю: жена, двухлетний ребёнок на руках. Отечество отечеством, а близких бросать нельзя. Но тогда...

Он хотел перейти ко второй части, то есть выполнению задачи-минимум, выяснив у Солоневича адреса, знакомства и прочее, но тот перебил его:

– Если бы вы согласились немного обождать, пока я пристрою свою семью, я с вами, – твёрдо заявил он.

– К сожалению, обстоятельства складываются таким образом, что отлагательств наши дела не терпит, – пояснил Голицын, виновато разводя руками. Он припомнил Евангелие от Матфея, прочитанное у отца Иннокентия (до остальных добраться не успел, времени не хватило), и добавил, ввернув подходящую цитату из него: – Не говорю столь категорично, как Иисус: «Иди за мною и предоставь мёртвым погребать своих мертвецов», но и мешкать нам нежелательно.

– Мне и надо-то всего ничего, – уточнил Солоневич. – Дело в том, что у жены тут в Москве есть квартирка. От батюшки её осталась, от полковника Воскресенского. Второй год сдаём, да вот беда: не застали жильцов дома. Полагаю, за месяц-полтора управились бы с выселением квартирантов.

– А пораньше?

– Ну не на улицу же мне их выбрасывать, – возразил Иван. – Жильцы смирные, аккуратные, платили исправно. Непорядочно так себя с ними вести. Да и голодно нынче в Первопрестольной. С деньгами, конечно, и у меня не густо, но за то время, пока они себе подыщут новую квартиру, я бы постарался мало-мальски обеспечить Тамару Владимировну продуктами, чтобы ей на первых порах с малышом на руках не пришлось задумываться о хлебе насущном. Заодно и она с работой бы определилась. Хотя с этим, думаю, особых трудностей не предвидится. Она у меня французский язык в гимназии преподавала, и весьма недурственно, сыщет что-нибудь. Ну и кого-то из братьев желательно с ними оставить, а на их уговоры тоже время надобно – они у меня горячие, оба с вами захотят. Так как, обождёте?

Голицын чуть помедлил, прикидывая. Гравёр-то предупредил, что ему придётся трудиться над изготовлением четырех печатей минимум недели две. Мол, какое-то глубокое травление, и так далее. Учитывая, что теперь к ним добавится пятая, журналистская, – это ещё время. Вдобавок не далее как час назад у Виталия созрела мысль заодно заказать Ивану Ивановичу хотя бы пару табличек для рукояток наганов: «За мужество и храбрость в борьбе с врагами революции награждается боец (далее имя-фамилия Настасьи с Марфой)». Значит, на всё про всё клади минимум три недели.

К тому же ему припомнилась комиссия по уплотнению. Если в квартире жены Солоневича она ещё не была, то непременно придёт, следовательно... И посоветовал поступить иначе. Мол, ни к чему выселять своих квартирантов. Может получиться как бы не хуже. С учётом введённых новым правительством правил к ним всё равно кого-то подселят, а тут люди им уже известные. Учитывая, что у них, по словам Ивана, трое детей, получалось отлично. Приплюсовав к ним его семью и братьев, получалось на десять человек шесть комнат.

– Как видите, всё легко решаемо. Главное, чтобы имелось ваше желание, – и он вопросительно уставился на Солоневича.

– Желание есть, и притом самое горячее, – заверил Иван. – Не поверите, господин штабс-капитан, аж руки чешутся. Да притом в компании со столь энергичными и решительными людьми – я о таком и мечтать не смел. Да-с.

Словом, расстались они, оба весьма довольные плодотворным общением, и Виталий, дождавшись, когда осоловевший от непривычно сытного ужина хозяин квартиры отправится на боковую, поделился с остальной троицей своей новостью:

– Сдаётся, в самом скором времени мы чуть изменим название нашей группы.

– А меня и наше прежнее вполне устраивало, – фыркнула Людмила.

– Зато новое будет в точности соответствовать особенностям нынешнего произношения слов, – возразил Голицын.

– И как же оно станет звучать? – осведомилась Лайма.

– ОГПУ-С, – озвучил Виталий. – Вот только пока не знаю, сколько букв «С» на конце...

Глава 26. Повернуть вспять колесо истории

– Ну вот, кажется, полный список событий всех первых революционных лет, – устало вздохнула Людмила, протягивая Голицыну три исписанных листа. – Всё, что мы с Лаймой вспомнили.

– Маловато, конечно, – скептически проворчал Виталий, разглядывая крупный разборчивый почерк девушки. – Если на компьютере, вообще бы на половинке листа поместилось. Ну да ладно, – он присовокупил к их страничкам свои, исписанные не в пример более мелким почерком, и самодовольно заметил: – Вдвое больше, чем у вас, вместе взятых.

И подумал, что никогда не узнаешь, что в жизни может пригодиться. К примеру, его учёба в институте, точнее, поступление в него, когда вначале требовалось сдать тесты – откровенных дураков не желали брать даже на платное отделение. Впрочем, не исключено, что и провали он сдачу, его всё равно взяли бы – деньги дурака ничем не отличаются от денег умного.

Но рисковать и терять год ему не хотелось. Поневоле пришлось заняться изучением отечественной истории. Он её и без того неплохо знал – преподаватель в детдоме был хороший, сумел привить любовь к своему предмету, – но, ознакомившись с тестами прошлого года, понял – учить и учить. Вскоре тесты были сданы – допущено оказалось всего три ошибки – но к тому времени Голицын всерьёз заинтересовался «делами давно минувших лет». Да и свободного времени оказалось предостаточно. И вот на тебе – пригодились эти знания, да ещё как!

– В целом кое-что выудить можно, – подытожил он, прочитав написанное девушками. – Одно плохо – дат почти нет, всё приблизительно: где-то весной, кажется, в начале лета, вроде бы осенью. Да и у меня с ними негусто, – самокритично добавил он. – А впрочем, для анализа и размышления пока хватит, а там... Для выяснения недавних прошлых событий газеты имеются, а для будущих – у народа поспрошаем. Мир не без добрых людей, авось, поделятся информацией, а кое-кто уже... поделился.

Последние слова Виталия в первую очередь подразумевали его недавнее общение в поезде с попутчиком – комиссаром и товарищем председателя бюро уездного Совета Василием Никаноровичем Максимовым. Помнится, ближе к концу беседы, незадолго до того, как погрузиться в сон, тот вскользь обмолвился, что в скором времени сможет нагрянуть в гости к Голицыну, ибо его избрали на предстоящий Всероссийский съезд крестьянских депутатов. И дату его открытия назвал. Поначалу по-старорежимному, через три дня после Крещения, но вмиг поправился и перевёл на революционный лад: «Сразу опосля дня памяти жертв расстрелянной Николаем Кровавым мирной демонстрации». Сообщил он и иное. Мол, в тот же день состоится и открытие Всероссийского съезда рабочих и солдатских депутатов.

Получалось, десятого января. Вне всякого сомнения, верхушка партии большевиков непременно почтит оба съезда своим присутствием. Было бы здорово именно в это время и заняться отстрелом. Выгода двойная – помимо появления большевистских лидеров, как раз на этом съезде должен решаться вопрос о заключении мира с Германией. Если память не изменяет, у дедушки Ильича, ратовавшего за немедленный мир любой ценой, на съезде хватало противников. Если получится вывести его из строя, а лучше – из жизни (Лайма с Людмилой – не Фанни Каплан, не промажут), то вряд ли на съезде победит точка зрения его сторонников. Да и не до того им будет.

Увы, поджимало время. Для подготовки требовалось минимум недельку провести в Питере – выбрать удобную позицию, разработать план прикрытия, пути отхода и прочее. Но без документов ехать нельзя, а гравёр не успевал. «Ладно, и без съездов обойдёмся, – в конце концов отмёл Виталий в сторону перспективный вариант. – А вместо того, чтобы ломать голову над несбыточным, лучше займёмся прочими делами».

Дел и впрямь было предостаточно. К примеру, заготовить провизию в дорогу, благо, что теперь есть на что закупать, ибо деньги, пускай и потенциальные, в виде драгоценных камней и золотых и серебряных украшений, у них имелись – спасибо двум вещмешкам, обнаруженным после ликвидации группы по реквизициям и уплотнению.

Поначалу Голицын собирался выкинуть мешки вместе с покойниками, но, заглянув внутрь, ахнул – каждый оказался на две трети заполнен драгоценностями, очевидно, нахапанными группой в квартирах, где она побывала за этот день. Имелись в мешках и деньги, притом немалые. Порядка десяти тысяч царскими и сорока – керенками.

Уточнив, что хозяев квартиры, где остановился Солоневич, обыск не коснулся – не успели, – Виталий потёр переносицу, прикидывая, что делать с неожиданными находками.

– Хоть что-то вернём людям, – раздалось у него над ухом.

Виталий оглянулся на стоящего позади него Ивана, разглядывавшего содержимое мешков, вновь потёр переносицу, и, приняв решение, коротко произнёс:

– Ничего мы им не вернём.

– То есть как? – удивлённо посмотрел Солоневич на Голицына. – Вы в своём уме? Или хотите встать с большевиками на одну доску? Под лозунгом «Грабь награбленное!»?

– Не хочу, – мотнул головой Виталий. – Не хочу и не встану. А лозунги у нас разные, и, в отличие от ихнего, у нас иной: «Грабь грабителей!».

– А Робин Гуд, грабя, возвращал добро беднякам, – встрял в разговор Борис Солоневич.

Виталий встал с корточек и внимательно посмотрел на младших братьев, стоящих по бокам от старшего. Лица напряжённые, недоумевающие и даже осуждающие. Жаль. Тут надо покойников выносить, а не лекции читать. Однако придётся.

– Первое, – начал он. – Как мы объясним возврат хозяевам? Здравствуйте, граждане. А мы к вам с приветом от доброго дяденьки Робин Гуда. Примите от него наш маленький скромный подарок. Так, что ли?

– Да они на радостях ничего не спросят, – возразил Всеволод.

– И отвечать не обязательно, – добавил Борис.

– Хорошо, предположим, – согласился Виталий. – Тогда второе. Кому что отдавать? Документов об изъятии я у них не нашел. Выбирайте, люди добрые, кому что больше глянется, – так, что ли? И следом третье. Если вы считаете, что теперь владельцев этого добра более не потревожат, то вы ошибаетесь. Можете поверить, таковые реквизиции будут проводиться не раз и не два. Посему всё добро рано или поздно перекочует в другие, но весьма похожие вещмешки точно таких же мерзавцев, избивших вашего брата.

Братья растерянно переглянулись и как по команде вопросительно воззрились на старшего. Иван озадаченно чесал в затылке, не зная, что сказать.

– А в завершение – четвёртое, – невозмутимо продолжил Голицын. – Этих орлов, – небрежно кивнул он на одного из покойников, завёрнутого в ковёр, – непременно будут искать их товарищи, и в ходе опросов кто-то из хозяев обязательно проболтается, что позже приходили некие люди и вернули им ценности. Какой отсюда напрашивается вывод?

Он обвёл взглядом братьев. Те продолжали молчать.

– Хорошо, отвечу сам, – согласился Виталий. – А вывод будет следующим. Группу революционеров убили не просто в целях ограбления случайные бандиты на улице, но из идейных соображений. Следовательно, нас всех, осмелившихся посягнуть на жизни представителей новой власти, станут искать с удвоенной энергией, приложив максимум усилий. Достаточно доводов? – Ответное молчание ему не понравилось – оно было какое-то зыбкое и неустойчивое, и он продолжал: – Напротив, если мы ничего никому не вернём, но положим вещмешки рядом с трупами – разумеется, пустые, – впечатление создастся обратное. Дескать, покойники и впрямь напоролись на бандитов. Более того, для полноты картины мы оставим в каждом из мешков по какой-нибудь мелкой побрякушке. Пусть считают, что грабители торопились и, выгребая всё, не заметили пустяковин на самом дне. Это пятое и последнее. Я доходчиво растолковал?

Младшие братья вновь посмотрели на старшего. Тот, после недолгого колебания, утвердительно кивнул, соглашаясь. Следом закивали и Всеволод с Борисом.

Правда, на следующий день Иван, давший к тому времени согласие войти в состав группы, всё-таки вернулся к этой теме ещё раз. На его взгляд, всё равно получалось как-то не очень хорошо. Нельзя начинать благое дело с обычного ограбления. Неправильно.

– Сейчас вся жизнь неправильная, – горько усмехнулся Виталий, но, покосившись на недовольное лицо Солоневича, решил пояснить подробнее.

Мол, представь, что кто-то с небес спросил бы любого владельца части этого добра, согласен ли тот расстаться со своими ценностями при условии, что взамен жизнь в России станет прежней? Вне всяких сомнений, тот, услышав такое, и не подумал бы возражать, отдав всё с превеликой радостью.

– А мы и собираемся заняться именно этим, – напомнил он Ивану. – Притом если их взнос составляют деньги и золотые побрякушки, то наш – жизнь. Чей дороже?

Солоневич тяжело вздохнул. По лицу было видно, что против логики Голицына он возражений не имеет, но... Иван поступил честно, не став таить сомнений.

– Довелось мне как-то читывать любопытную книжицу. Её где-то полвека назад господин Самарин написал. Рассказывается в ней о действиях иезуитов в России, начиная со времен царя Ивана Грозного. В одном из приложений он цитирует их тайные наставления. Знаете, имеется кое-какое сходство с вашими рассуждениями. Особенно девиз: «Цель оправдывает средства». Получается, мы с вами будем жить по их правилам? – кисло улыбнувшись, осведомился он.

– А чем они плохи? – удивился Виталий. – Да и девиз весьма недурственный. Кстати, если на то пошло, мы и в дальнейшем собираемся совершать уйму противоправных поступков, вступающих в противоречия как с этическими нормами, принятыми в приличном обществе, так и с уголовными законами. Напоминаю – наша главная цель заключается в убийстве главных руководителей врагов.

– Это естественно, – кивнул Иван. – На войне как на войне.

– Да, – подтвердил Виталий. – Но нам-то предстоит вести не открытую полномасштабную войну, а тайную. Поверьте на слово, тут не до приличий. Придётся и лгать, и обманывать, чтобы добраться до врага. Да и убивать-то мы его станем не в открытую, в чистом поле, да вострой сабелькой, глядя в глаза. Отнюдь. Непременно по-подлому, из-за угла, возможно, в спину – как получится.

Иван скривился ещё сильнее и, помолчав, осведомился:

– Иначе никак?

– Можно иначе, – не стал спорить Голицын. – Например, подойти вплотную и, жертвуя жизнью, гордо разрядить револьвер в упор. Но у меня, помимо задачи номер один – выполнить намеченное, имеется задача номер два. А она гласит: добиться выполнения первой, по возможности сохранив личный состав. О том, между прочим, говорит и моё имя. Вам известно, милейший, что «вита» по-латыни означает «жизнь»? И я собираюсь, в строгом соответствии с ним, сберечь жизни всех членов моей группы. Кстати, раз мы об этом заговорили, советую призадуматься – не стоит ли вам отказаться от сотрудничества с нами, коль у вас такие взгляды? Печально, конечно, не стану скрывать, я возлагаю на вас большие надежды, но для нас же будет лучше, если вы сделаете это сейчас, так сказать, на предварительном этапе, пока я не взял вас в расчёт и не включил в свои планы.

– Горько сознавать, но вы снова правы, – хмыкнул Иван. – Нет-нет, я вовсе не о выходе, – заторопился он. – По-прежнему почитаю за честь быть в вашей команде. А вот грязи при этом, по всей видимости, действительно избежать не получится. Остаётся надеяться, что впоследствии Россия сумеет отличить кровь на руках палачей от крови на руках её истинных патриотов.

– Хорошо сказано, – одобрил Голицын.

– Это не я, – вяло улыбнулся Солоневич. – Это Пётр Аркадьевич Столыпин, а я лишь процитировал, да и то неточно.

– Что ж, если ваше решение бесповоротно, – развёл руками Виталий, – то мне осталось напомнить, что я здесь командир, и мои приказы надлежит выполнять чётко, беспрекословно и в указанный срок.

– Без права задать вопрос, если что-либо непонятно? – уточнил Иван.

– Право задать вопрос у вас есть и будет, – кивнул Виталий. – А вот получить на него ответ – не всегда. Порою боевая обстановка попросту не даёт на это времени. Такое устраивает? – поинтересовался он с улыбкой и, дождавшись утвердительного кивка Солоневича, продолжил: – Ну, а в обычной ситуации, когда имеется свободная минутка, запросто на все отвечу, ибо всяк солдат должен понимать свой манёвр.

– Что ж, мне остаётся повторить ваши слова. Хорошо сказано, Виталий Михайлович, – довольно улыбаясь, заметил Иван.

– Увы, это тоже не моё, а цитата, взятая из Суворова, – усмехнулся Голицын. – Ну а сейчас, после того как мы невольно похвастались друг перед другом своими познаниями, – за дело. Кажется, первым номером нашей программы стояло определиться с вашими квартирантами. Вот ими и займёмся. Заодно проверим их на порядочность.

Наведавшись вместе с Осипенко к арендаторам квартиры Солоневичей, он для начала поинтересовался, кому принадлежит «хвартера». Мол, у них имеются сведения, что её владелец – полковник царской армии, а стало быть, тиран, кровосос и ксплататор трудового люда. Так ли?

Артист запротестовал и, что весьма понравилось Виталию, попытался заступиться за «ксплататора», напомнив, что тот воевал за Россию и отдал за неё жизнь. То есть её владелица ныне – дочь полковника, учительница французского языка, и к эксплуататорам не имеет ни малейшего отношения. Кстати, весьма порядочная дама. Вон, даже за последние полгода с них самих квартплату не брала, понимая, что платить им не из чего. И с жалованием худо, без конца задерживают, с публикой не ахти, а у них трое детей и...

– Стало быть, – перебил его Виталий, – ты, Васильев, как там бишь тебя, из простых?

– Ипатий Мефодьич я, – почтительно подсказал артист. – Но на сцене выступаю под псевдонимом «Леопольд Крестинский».

– Ишь ты, куча имён, – неодобрительно крякнул Виталий, зловеще прокомментировав: – Настоящим простым и одного – за глаза. Это недобитой контре личину свою скрывать надобно.

– Но я действительно из простых, – взвыл Ипатий-Леопольд, принявшись торопливо уверять в своей благонадёжности. – Отец служил простым батраком, копал землю у барина, сажал рожь, ухаживал за скотиной, всю жизнь возился в амбаре, в навозе, да я и сам в детстве, будучи босоногим мальчонкой, помогал ему в нелёгком крестьянском труде.

На что был простодушен Осипенко, стоящий позади Голицына, но и тот весело хрюкнул, услышав такое.

– Ага, – поддержал артиста Виталий. – Труд и впрямь чижолый. Зато красиво в деревне. Особливо когда свёкла в поле заколосится, верно?

– Век бы стоял и любовался, – не заподозрив подвоха и молитвенно прижав руки к груди, заверил Ипатий.

– Гриша, друг мой любезный, – повернувшись к товарищу, проворковал Голицын. – А поясни-ка господину артисту, что рожь не сажают, а сеют, да и в амбаре навозу отродясь не бывало. Про свёклу вообще молчу, – и, резко меняя тон, рявкнул на опешившего арендатора квартиры. – Вот ты и попался! Враз видать, что ты никакой не Ипатий, а самый настоящий Леопольд и прихвостень мировой буржуазии! Недаром ты за охвицерьё заступался, кровушку из нас пившее!

Григорий, вспомнив предварительный инструктаж: сурово хмуриться и время от времени вставлять «Да уж!», как Папанов в роли Воробьянинова, – столь зловеще произнёс заученную фразу, что артист мгновенно побледнел и умолк.

– Так чего с ним? – сурово спросил Осипенко. – Враз в расход, али как?

«Браво, Гриша! – мысленно поаплодировал ему Голицын. – Сверх нормы, но как кстати!».

Дело в том, что у него ещё до прихода в квартиру зародилась новая идея. В самом деле, ну где взять парики, грим и прочие театральные принадлежности? А они, вне всякого сомнения, понадобятся в Питере. Именно поэтому он и пытался столь старательно запугать Ипатия, чтобы впоследствии, якобы смягчившись, добиться своего.

Со слов Солоневича Виталий точно знал – не из простых Васильев. К «иксплататорам», правда, действительно не принадлежал, но и в батраках его отец не служил, происходя из потомственной театральной семьи, третье поколение игравшей на подмостках Малого. Звёзд с неба никто из них не хватал, как заметил Иван, основываясь на словах жены Тамары, но играли весьма недурственно. Голицын даже уточнил у его супруги сведения о ролях Ипатия. Так, на всякий случай. А на вопрос «Зачем?» туманно ответил, что информация лишней не бывает, мало ли как всё сложится.

Зато теперь он вовсю резвился, рассказывая артисту, как видал его, всего расфуфыренного, игравшего то ли графа, то ли князя, а они все как один – контры и враги «леворюции». Лишь после долгих уговоров он милостиво согласился повременить с арестом и дать возможность доказать, что это всего-навсего игра, преображение, грим, фальшь, а на самом деле он – бедный актёр...

– Это я слыхал, – нетерпеливо оборвал его Виталий и предложил: – Ну, тады покажь мне чего-нибудь эдакое.

Терпеливо выслушав монолог Сатина из горьковской пьесы «На дне», Голицын кисло сморщился:

– Как-то оно не того. Дюже наряд на тебе не похож. А вырядиться могёшь?

Жена артиста – невысокая худенькая женщина, работавшая в театре гримёром, а по совместительству и костюмером, захлопотала, торопливо уверяя, что они мигом. Усадив непрошеных гостей на кухне, она предложила чаю, оказавшегося обычным кипятком, и подставила им блюдечко с тонко нарезанными ржаными сухариками.

– Негусто! – сурово заметил Голицын, обозревая скудное угощение. Та виновато развела руками, пролепетав, что больше у них ничего нет. – Ну ладно, – проворчал Виталий, усаживаясь за стол и кивая Осипенко на стул рядом.

Гриша потянулся было за сухариком, но Голицын звонко шлепнул его по руке и строго погрозил пальцем – нечего объедать народ, – и оба принялись степенно прихлёбывать пустой кипяток.

Ждать пришлось недолго. И живописным нарядом босяка Виталий остался доволен вполне. Но особенно поразила его преобразившаяся внешность актёра.

– А ты лишь босяков могёшь играть, или ещё кого?

– Да я?! – аж задохнулся от негодования актёр. – Я царя Годунова играл! Я...

– А покажь, – потребовал Виталий.

И снова не прошло и десяти минут, как Леопольд Крестинский предстал во всём великолепии, слегка омрачавшемся замызганными штанами и шлёпанцами на босу ногу. То есть царём он был исключительно верхней своей половиной, а нижняя по-прежнему словно бы стремилась любоваться заколосившейся в поле свёклой, сажать рожь и извлекать навоз из амбара. Сам Ипатий смущённо пояснил, что сей костюм он надевает во время репетиций дома, дабы лучше перевоплотиться, а в зеркале на трюмо штанов не видно.

Зато лицо было совершенно иное... Гримёрша и впрямь обладала недюжинным талантом.

Вдоволь насмотревшись на недурственную игру, ничуть не испорченную неправильной нижней частью одеяния, Виталий в конце концов сам пожелал примерить парик, а заодно глянуть на остальные. Напялив на себя чёрный и нарядив Осипенко в рыжий, он для вящего эффекта приложил к лицу бороду с усами и долго смеялся, стоя перед зеркалом. Наконец, решив, что достаточно, он снял их, посерьёзнел и сурово заявил:

– Ну вот чего, граждане. Судя по чаю и угощению к нему, я убедился, что вы и впрямь из наших. Такой же пролетарьят, тока умственного труда. Однако ваше переплощенье я забираю, а то какая-нибудь контра воспользуется и придётся вас шлёпнуть вместе с нею, а это не дело.

– А как же... – Ипатий жалобно протянул руку к накладной бороде, но вовремя спохватился, решив, что невелика потеря, и торопливо отдёрнул руку, послушно закивав, тем более, что дальше пошла речь о куда более серьёзных вещах, чем парики и принадлежности для грима.

Оказывается, учитывая классовое родство и нужду в театре для победившего пролетариата, новая власть готова пойти им навстречу. Более того, сделать так, чтобы их никто и никогда не выгнал из этой квартиры. То есть половина из шести комнат будет на полном основании принадлежать революционному артисту и его семье. Правда, взамен его жене придется научить их сотрудницу кое-каким штучкам, вроде «ентого переплощенья». Им в их работе такое тоже иной раз требуется.

Гримёрша послушно закивала, донельзя счастливая от того, как всё замечательно обошлось. Правда, поначалу и тут робко заикнулась, что как-то оно нехорошо. Получается, взамен благодарности хозяевам они у них...

Такое Голицыну тоже понравилось. И впрямь, – порядочные люди. А чтоб не грызла совесть, он заявил, что если разобраться, они вовсе ни при чём. Так советская власть распорядилась.

И проинструктировал, что им надлежит отвечать, если их навестит комиссия по уплотнению.

Итак, вопрос с жильём оказался решённым ко всеобщему удовлетворению и в рекордно короткие сроки. Заодно удалось обзавестись париками, принадлежностями для грима и учительницей для Лаймы.

Теперь можно было заняться и остальными делами. Например, заготовкой продовольствия, оказавшегося явно недостаточным после честного дележа с семьёй Солоневичей. Впрочем, гравёр много не ел. Отъевшись за первую пару дней, он резко снизил свой рацион и теперь клевал как воробышек, да и то после настоятельных напоминаний Лаймы или Людмилы. Всё своё время он посвящал работе, торопясь сделать её как можно скорее, и практически не выходил из оставшихся ему апартаментов ни в гостиную, ни на кухню. Даже еду девушки приносили ему туда, в зелёную комнату, где он трудился. А вот Солоневичи кушали как все нормальные люди, а потому провизии требовалось вдвое больше.

Что же касается добычи оружия, то с ним также проблем не предвиделось – время такое, что каждый второй норовил вооружиться, а каждый третий – продать имеющийся излишек. Продать или обменять на те же продукты.

Однако всего через пару дней в технический процесс подготовки настойчивым образом вмешалась идеология...

Глава 27. «Народная монархия»

А началось с вопроса Голицына, адресованного Солоневичу. Мол, что бы он сам добавил в лозунг «За Бога и Отечество», дабы тот не выглядел усечённым?. Дело в том, что Виталий очень уж хотел найти ответ на вопрос дегтянского священника отца Питирима. Прямо идея фикс какая-то, над коей Голицын продолжал ломать голову, так и не в силах подыскать подходящее третье звено. Упоминание Учредительного собрания или Временного правительства звучало чересчур длинно, да и не было желания включать их. Про Совет народных комиссаров и вовсе говорить не стоило.

– Чего же проще, – пожал плечами Иван. – Давайте оставим, как было раньше. Вот и третье звено. К тому же само слово «царь» звучит и ёмко, и лаконично.

Виталий в ответ досадливо отмахнулся, недвусмысленно давая понять, что монархия – пройденный этап. Но Солоневич не унимался, и Голицыну пришлось повторить это вслух, добавив, что и самого царя-то почти год как нет на престоле.

– А надо, чтоб был, – убеждённо заявил Иван.

– Вы убеждённый монархист? – полюбопытствовал Виталий. Собеседник кивнул. – Простите, но это ныне не модно.

– Я из ретроградов, – недовольно буркнул Солоневич.

– А вдобавок и глупо, – с деланым равнодушием добавил Голицын и пренебрежительно махнул рукой.

Вот тут-то Иван и взорвался. Кипя от негодования, он принялся доказывать, что монархия России необходима как воздух, особенно сейчас, в нынешнее тяжелое время, поскольку... Далее последовали доказательства, основанные на историческом опыте страны.

Поначалу Виталий слушал его исключительно чтобы не обидеть и не оттолкнуть. В конце концов, убеждения Солоневича планам его группы не помеха. Главное, он солидарен с ним в отношении большевиков, а остальное – ерунда, можно оставить на потом. Вот когда они выполнят свою работу и при этом выживут, можно будет и подискутировать.

Однако спустя некоторое время внимание Голицына из деланого, напускного превратилось в искреннюю заинтересованность. Иван излагал свою позицию весьма дельно и аргументировано. Более того, кое в чём Виталий стал внутренне соглашаться с ним. А куда деваться – логика и впрямь железобетонная.

Действительно, русский мужик никогда не желал свержения царя – с этим не поспоришь. Разве однажды, когда с трона свергли юного Федора Годунова, но и то – исключительно для того, чтобы посадить вместо него другого, так сказать, более легитимного, из прежней династии. Да и о крестьянских восстаниях, направленных именно против государя, тоже неизвестно, а Емельян Пугачёв и вовсе провозгласил себя Петром III Фёдоровичем. Опять же, все беды постигали Русь именно тогда, когда трон под монархами становился шатким – тут тоже не возразить.

– Кто-то непременно должен стоять над всеми классами и слоями нации, – убеждённо вещал Солоневич. – Знаете, этакий третейский судья. Англичан возьмите. Мерзавцы, конечно, уйму крови из России выпили, но в этом отношении выказали себя воистину мудрецами. А народные избранники... – он пренебрежительно махнул рукой. – Поверьте мне, как человеку, вращавшемуся там, в кулуарах и достаточно больших кабинетах, что достойных среди них почти не окажется. Сами представьте – вот стоит в отдалении привязанная к столбу лошадь – власть. А в двухста шагах – уйма желающих на неё взгромоздиться. Как по-вашему, кто окажется в седле? Тот, кто лучше всех умеет ею править?

Виталий машинально кивнул.

– А вот и нет-с, отнюдь. К превеликому прискорбию, в седло заберётся тот, кто первым добежит до лошадки. Это я к тому, что, возможно, избранные и в самом деле окажутся весьма умными, но исключительно в способах достижения этой власти. Причём по дороге к ней они непременно вываляются с ног до головы во всех тех грязи и крови, интригах, злобе, зависти, кои неизбежно нагромождаются вокруг любого будущего премьера или президента. А вдобавок они изначально, до избрания, окажутся связанными по рукам и ногам тысячей посулов. Иначе никак, ведь любая избирательная кампания требует денежных средств, притом немалых. Теперь представьте, какими они придут во власть.

Голицын, вспомнив своё время, возразил:

– Но есть же такие, кому достаточно лишь выставить свою кандидатуру, и все ринутся под его знамёна без всяких посулов и прочего.

– Есть, – согласился Солоневич. – Но это вожди, а их в расчёт брать не следует, иная категория, да-с. Остальные же, увы, как я и сказал, – развёл он руками. – А наследник престола проходит свой путь, не наталкиваясь ни на какую грязь и не накапливая в своей душе озлобления. И отношение у него к власти совсем иное. Он на страну как хозяин смотрит, а не о том думает, как бы, воспользовавшись властью, побольше наворовать.

И тут Виталию тоже крыть было нечем. Чем занимались в России XXI века мэры, губернаторы и прочие, он хорошо представлял. Если бы в их отношении действовал закон – в тюрьме сидел бы чуть ли не каждый. А Солоневич, видя столь благожелательное отношение к его доводам, продолжал заливаться соловьём. От его косноязычия не осталось и следа.

– Не забудьте к тому же, – вещал он, – что добежавший первым, скорее всего, совершенно не имеет навыков правления. Да и откуда ему их взять, если он за всю предыдущую жизнь, может, и поводьев-то в руках никогда не держал.

– Научится, – осторожно предположил Виталий.

– К концу своего срока, не ранее, – иронически усмехнулся Иван. – Да и то как-нибудь, уж больно они ограничены. А тут и время слезать пришло, а значит, на лошадку заберётся другой, такой же неумёха, как и предыдущий. Да вы сами, поди, убедились. Года не прошло, как наша лошадка-Русь пошла вразнос. А ведь одиннадцать веков до этого смирнёхонько ходила под седлом и ничего – даже в великие державы выбилась.

– Благодаря царям, – усмехнулся Виталий.

– Не им одним, – поправил Солоневич. – Но и им тоже. Притом в первую очередь. Да вы сами подумайте. Ведь на протяжении всего этого времени русская национальная традиция всегда неизменно была воплощена в русской монархии. Если бы традиция была неудачна – великая нация вырасти бы не смогла, а она – выросла. Нет, если рассматривать положение дел с точки зрения, допустим, Керенского, то эти тысяча лет были сплошной ошибкой и сплошным насилием над волей русского народа, выраженной в философии Руссо, Сен-Симона, Маркса и бог знает кого ещё. Разумеется, всякий Маркс понимает волю русского народа лучше, чем понимал это сам народ. Но если мы станем на такую точку зрения, тогда нужно поставить крест на всём прошлом, равно как и на всём будущем России.

– Вообще-то вашей логике и впрямь трудно что-либо противопоставить, – вынужден был согласиться Голицын и, не зная, что ещё сказать, напомнил: – Но царю, находясь в одиночестве, куда легче совершить ошибку.

– А Собор на что? – всплеснул руками Солоневич. – Недаром государь собирал его всякий раз перед очень ответственным решением. Да и в повседневной жизни советами не брезговал, для того у него имелась Дума. Но её члены, в отличие от нынешних думцев, на своих заседаниях решали дела, а не лезли с собственными заумными теориями и программами.

– Однако с царём не больно-то поспоришь и подискутируешь, – усмехнулся Голицын. – Вмиг под белы руки – и в Сибирь.

– Это да. Тут государь неправ, – согласился Солоневич и неожиданно выпалил: – Какая, к черту, Сибирь?! Стрелять надобно было! Того же Бронштейна, Ульянова, да мало ли... – он усмехнулся и добавил: – Кстати, смею заметить, ведь и вы пришли к тому же самому выводу – стрелять, да-с. Поздновато, конечно, но тем не менее. А что до совещаний и дискуссий, то когда страна стоит на грани катастрофы, следует расстреливать даже за попытки их затеять. Эвон, французишки, хоть и прозваны нами пренебрежительно лягушатниками, но тем не менее: когда у властей земля под ногами затряслась, вызвали зуавов, раз-два и всё – в армии снова порядок.

– Ну а как же в Америке? – напомнил Виталий.

– А никак, – твёрдо ответил Солоневич. – Политического механизма САСШ мы в своей стране допускать не должны ни в коем случае, ибо это совершенно гарантированное национальное самоубийство. Вне всякой зависимости от того, хороша или плоха эта машина сама по себе, мы не можем допустить эдакой неповоротливости и медлительности. Да и нет у нас времени для споров, размышлений и дебатов. Нет и не было.

– Почему?

– География такова, господин штабс-капитан, – развёл руками Иван. – У САСШ исключительно благоприятные условия для развития. Мы же постоянно находились и находимся в критических.

– Ну уж и критических, – усомнился Виталий.

– А вы сами сравните, – встрепенулся Солоневич. – С начала семнадцатого века, то есть на протяжении примерно трёхсот лет, американцы находятся в исключительно благоприятном положении. Мало того, что они отделены от всех врагов двумя океанами. Там вдобавок великолепный климат. Мы же ни от кого ничем не отделены, через два года на третий – неурожай, плюс внешние враги, от коих нам довелось пережить столько... – он присвистнул и печально махнул рукой. – Словом, вздумай мы разводить дебаты, как они, и тотчас погибли бы, притом ещё на заре своего существования.

– Так уж и погибли, – недоверчиво возразил Голицын.

– Да-с, непременно погибли. Представьте, что к великому князю Владимиру Красное Солнышко скачут гонцы: «Княже, половцы в Лубнах», – вещал не на шутку разошедшийся Солоневич. – Великий князь созывает Конгресс и Сенат. Конгресс и Сенат рассматривают кредиты. Меж тем частная инициатива скупает мечи и отправляет их половцам. В Конгрессе и Сенате республиканцы и демократы сводят старые счёты и выискивают половецких сторонников, начиная обвинять друг дружку в предательстве. Далее назначается согласительная комиссия. Разумеется, согласовать она ничегошеньки не успевает, ибо половцы сажают её всю на кол. Ну а далее исход ясен. Крах для Киева и всей Руси. Следовательно, какой напрашивается из всего этого вывод?

– Какой? – машинально спросил Виталий.

– А такой, что нация, находящаяся в состоянии военной опасности, не может позволить себе роскоши парламентарной волокиты. Но если для войны нации нужен полководец или вождь, то и для мира она нуждается в мировом судье, стоящем надо всеми.

Иван ещё много говорил, находя логичный ответ с непременными подтверждениями из истории на каждое из возражений Голицына. А под конец он заявил, что проблема русской монархии есть вопрос о самой сущности уникальной страны. Мол, Россия при всяких подъёмах и спадах отличалась от всех иных держав именно тем, что от времени колонизации волжского междуречья и вплоть до семнадцатого года в этой империи не было завоёванных народов.

– А как же «Прощай, немытая Россия, страна рабов, страна господ»? – не выдержав, процитировал Голицын Лермонтова. – А ещё «тюрьма народов», а ещё...

– Между прочим, в этой «тюрьме народов» министрами были и поляки в лице графа Чарторыйского, – бесцеремонно перебил его Солоневич, – и греки, например, Каподистрия, и армяне – Лорис-Меликов, и даже евреи-полукровки, вроде графа Нессельроде. А на бакинской нефти делали деньги «порабощённые» Манташевы и Гукасовы, а не поработители Ивановы и Петровы. И в те времена, когда за скальп индейца в Техасе платили по пять долларов, а за детские – по три, русское так называемое тюремное правительство из кожи лезло вон, чтобы оградить тунгусов и якутов.

– Оградить?

– Да-с, именно оградить. От подлых скупщиков, от водки, от сифилиса, от падения цен на пушнину и от периодических кризисов в кедровом и пушном промысле. Между прочим, мы, хозяева, не имели в своей стране конституции, а вот у покорённых поляков она была. И вообще, если вы хотите сравнивать быт тюрьмы и быт свободы, то сравните историю Финляндии под «тяжким гнётом» России с историей Ирландии под «ласковой рукой» Англии. Вспомните-ка, менее двух лет назад ирландцы подняли так называемое Пасхальное восстание, провозгласив свою независимость, и чем закончилось дело?

– Чем?

– Ну-у, нрав бриттов хорошо известен. Борцов за свободу они приветствуют, только если те угнетаемы где-нибудь в России или Германии. У себя же дома Англия считает таковых гнусными мятежниками, посему преспокойно расстреляла чуть ли не весь Дублин. Вакханалия длилась аж две недели. Попросту приходили в дом ближе к ночи и – бац-бац, отнюдь не утруждая себя доказательствами. А взять Индию? Про американских негров я и вовсе умалчиваю. Между прочим, когда в России отменили крепостное право, там вовсю царило рабство. Да и ныне тоже: там не сядь, тут не ходи, здесь не учись и прочее.

– Честно признаться, вы изложили вопросы, бывшие для меня до недавнего времени абсолютно очевидными, совершенно в ином свете, – смущённо признался Голицын. – Чёрное, оказывается, иссиня-белое, и наоборот. Буду откровенен – я не просто удивлён, но поражён.

– А я рад, что смог ещё раз убедиться в том, насколько вы порядочны, – наградил Иван Виталия увесистым комплиментом. – Знаете, далеко не каждый человек смог бы столь искренне признать свои ошибки и принять противоположную точку зрения. Кстати, вашей вины в ошибочном мнении я отнюдь не усматриваю. Как раз оно вполне логично, ибо, увы, так ныне преподают повсеместно, практически в каждом высшем учебном заведении историю России.

– Но почему?

– Думается, ответ прост, – пожал плечами Солоневич. – Каждое воспоминание о русской государственной традиции незамедлительно обрушивает всю сумму наук. Если господа приват-доценты призна́ют, что в самых тяжёлых исторических условиях, какие когда-либо имелись в процессе государственного строительства, была выработана самая человечная государственность во всей мировой истории, им останется закрыть свою философскую лавочку. Да-да! В противном случае им придётся сознаться, что не русским царям нужно учиться у Гегеля, а Гегелям нужно учиться у русских государей. А как они могут такое признать? Да и, простите за грубость, что же они будут жрать без Гегеля?

В результате Виталий сдался, с улыбкой заявив, что с нынешнего дня и он – монархист...

Глава 28. Новая неудача

Профессия журналиста предъявляет достаточно суровые требования к темпераменту человека. К примеру, необходимо себя сдерживать, даже когда тебя переполняют эмоции, зачастую весьма бурные. Солоневич был хорошим журналистом и сдерживаться умел. Но напускное хладнокровие не могло обмануть Голицына. Уж он-то видел, как внутри его спутника всё кипит. Впрочем, то, что они наблюдали в Кремле, куда подались выяснить, где находится патриарх Тихон, не могло не возмущать обоих.

Во время ноябрьского штурма засевших там юнкеров большевики с памятниками архитектуры не больно-то церемонились. Лупили из пушек почём зря, благо, что боеприпасов хватало. Разумеется, больше всего досталось стенам и башням. С Беклемишевской напрочь сбили верхний шатрик, другой снаряд влепили прямо в часы на Спасской башне, и теперь на циферблате на месте двойки зияла рваная безобразная дыра. Впрочем, перечислять можно бесконечно.

Внутри было немногим лучше, но разрушений тоже хватало. Снаряды попали и в Успенский собор, и в Чудов монастырь, и в церковь Двенадцати Апостолов, и в Малый дворец. Словом, проще перечислить то, что осталось целым. Но больше всего досталось наполовину разбитой Никольской башне. Да и старинные Никольские ворота ныне представляли собой весьма жалкое зрелище – исковерканные, разбитые и обожжённые.

– Один надвратный образ святого Николая Чудотворца чего стоит. От французов в 1812 году уберёгся. И хотя взрыв те учинили изрядный, даже стекло на иконе не потрескалось. Ныне же весь изрешеченный висит, – не унимался Солоневич, когда они уже вышли из Кремля, направившись в сторону Театральной площади. – Хорошо хоть сам лик уцелел. И таким любоваться?!

Размещённая на фасаде стрельницы икона и впрямь представляла жалкое зрелище. Треть изображения, включая левую руку святого, державшую храм, вообще отсутствовала. Остаткам тоже досталось изрядно.

– Не только лик, – поправил Виталий. – Меча в его руке тоже ни одна пуля не коснулась. Не находите, что это символично, Иван Лукьяныч? А что до самого Кремля... Особо любоваться и впрямь нечем. Зато помогает пропитаться дополнительной ненавистью к разрушителям. Ну а заодно освежить память.

Не объяснять же своему спутнику, что в этом Кремле он вообще не бывал. Да и многих зданий, ныне пока существующих, ему доселе видеть не довелось, поскольку когда он родился, их давным-давно снесли. Тот же Чудов монастырь с примыкавшим к нему Малым Николаевским дворцом. Или Вознесенский монастырь, располагавшийся почти сразу на входе, позади Спасской башни. Он даже не представлял себе, насколько красива была женская обитель Христовых невест.

Ни разу в жизни не видел он и аккуратной белокаменной церкви святых Константина и Елены подле одноимённой башни, небольшой квадратной церкви Благове́щения, вплотную примыкавшей к соответствующей башне, строгого приземистого собора Спаса Преображения на Бору – древнейшего храма Москвы... Поначалу он загибал пальцы, про себя считая, сколько ж церквей снесли большевики, но, дойдя до дюжины, сбился.

Но больше всего его потряс памятник Александру II, расположенный на склоне холма, обращённого к Москве-реке. Точнее, даже не памятник – скорее некий мемориальный комплекс, поскольку статуя стоящего императора с трёх сторон была окружена арочной галереей. На её сводах располагались мозаичные портреты всех русских правителей, от Владимира Равноапостольного до Николая I. А уж вид оттуда открывался на Москву-реку и её окрестности – залюбуешься!

– Насчёт ненависти вы верно заметили, – хмуро откликнулся Солоневич. – Лишь бы не через край. Не знаю как вы, Виталий Михайлович, а я что-то после такого осмотра и впрямь сердцем ожесточился.

– Признаться, я тоже, – ответил Голицын, представив, сколько красоты в самом скором времени пойдет под снос. – Но вам легче, а с моей профессией через край нельзя. Иначе руки дрожать станут, не попаду в мишень. Ну да ничего. Для того мы сюда и прикатили, чтоб кое-что поправить. Сейчас вот заглянем к Николаю Павловичу, благо, адресок проживания мы выяснили, место жительства узнали – и мигом домой.

Храм Всех Святых, настоятелем коего являлся отец Николай, а в миру Николай Павлович Добронравов, располагался неподалеку от Кремля, на Варварской площади. Сам иерей жил в пяти минутах ходьбы от места службы, так что в любом случае Голицын рассчитывал застать его – либо в храме, либо дома. Нужен он был Виталию по двум причинам. Во-первых, он собирался передать письмо, адресованное Добронравову дегтянским священником. Коль обещал, надо выполнять. А во-вторых, именно через этого человека Голицын предполагал договориться о встрече с патриархом.

Было и в-третьих – связи. Дело в том, что в своё время нынешний иерей достаточно долго преподавал Закон Божий в Александровском военном училище. А именно александровские юнкера оказались в числе тех немногих, кто не брызгал слюной и не брюзжал втихомолку, сидя на кухне, насчёт бесовских сил. Они просто взяли винтовки и, ведомые своими офицерами, пошли в решительный бой против этой силы. Решительный и, увы, оказавшийся для многих последним. Кого убили при обороне Кремля, кого позже, когда они, поверив честному слову красногвардейцев, по приказу полковника Рябцева сдались победителям. Многие приняли смерть во время обороны зданий собственного училища – своего последнего оплота.

Судя же по тому, что именно в квартире Добронравова нашли приют несколько семейств офицеров из этого училища, отцу Николаю верили. Иначе бы не пришли к нему. Тот факт, что он их укрыл, не испугавшись мести со стороны победителей, говорил о собственных взглядах настоятеля. Принимал он позже и участие в похоронах погибших юнкеров и офицеров.

Обо всём этом, пусть и в завуалированной форме, Николай Павлович сообщил в своём последнем письме отцу Питириму. Причём свои действия и самого себя не выпячивал. Упомянул как бы между прочим, как само собой разумеющееся, не более. Главным же образом рассказывал о произошедших в Москве событиях.

Получалось, что через него можно попытаться выйти на уцелевших офицеров, могущих подключиться к малочисленной группе Виталия. А люди ему требовались позарез. Это в самом Питере для отстрела большевистских вождей, как он считал, людей хоть и впритык, но хватит. Однако была некая задача, которую предстояло отработать на подходах к городу. Причем почти одновременно с терактами. И вот тут-то ему и требовался хотя бы взвод, да что там – одно отделение добровольцев. Вот только где ж его взять?

Да, конечно, Голицын сознавал, что он для отца Николая – человек неизвестный, и встретит его иерей с настороженностью. Но, во-первых, он имел при себе рекомендательное письмо. Во-вторых, все-таки Добронравов был, несмотря на многолетнее общение с военным народцем, человеком исключительно гражданским. Посему в конспирации он понимал ещё меньше, чем заяц в воздушных шариках.

Ну а в-третьих, во время своего первого визита Виталий собирался повести речь исключительно о встрече с патриархом, ни о чём более. Заодно следовало произвести на настоятеля самое благоприятное впечатление. То есть вызвать его на откровенный разговор он предполагал не ранее следующего свидания. Исходя из всего этого, имелся шанс довольно-таки быстро вытянуть из него возможные контакты.

Погруженный в раздумья насчет того, как ему надлежит держаться с иереем, дабы вызвать доверие, Виталий совсем не слушал брюзжащего Солоневича. Спохватился он, лишь когда тот обиженно заметил, что не понимает, отчего они идут по столь загадочной окружности.

Логика в рассуждениях Ивана имелась. Если идти на Варварку, надлежало взять от Никольских ворот резко вправо, а они держали курс гораздо левее, на Театральную площадь, откуда до Варварки столько же ходьбы, сколько и от Кремля.

– Признаться, хотел немного полюбоваться на дом страхового общества «Россия», что на Лубянке. Знаете, юношеская память. Там у меня было первое свидание с моей любовью, – покривив душой, пояснил Голицын.

На самом деле Виталию хотелось окончательно убедиться в том, что новые жильцы – чекисты ещё не въехали в этот дом. По идее, раньше, чем большевистское правительство не переедет из Петрограда в Москву, этого случиться никак не должно. Однако мало ли. Если предположить, что они оказались не в своём собственном прошлом, а в каком-то удивительно похожем параллельном мире, тогда возможно всё, что угодно. Словом, лучше наверняка убедиться в отсутствии чекистов. Так сказать, собственными глазами.

Его опасения оказались напрасны. Правда, поначалу Голицыну подумалось, что они перепутали и забрели совершенно в другое место. Чего стоила сама площадь, посреди которой невесть откуда вдруг вырос фонтан с четырьмя фигурками мальчиков, поддерживавших большую чашу из красного полированного гранита. Впрочем, наличие неведомого фонтана еще можно понять. Подумаешь, снесли его большевики позже, точно так же, как и многие кремлёвские монастыри вместе с памятниками «царям-кровосам». Словом, объяснимо.

Но и само здание, которое Виталию хорошо помнилось, выглядело куда аскетичнее и суровее, а тут... Ну ничегошеньки общего. Даже по цвету. Точнее, особенно по цвету. Впрочем, всё остальное выглядело тоже несерьёзно: повсюду на фасаде эдакие заковыристые штучки, витиеватая лепнина, вычурность. Про шпили и вовсе говорить нечего – какое-то барокко или рококо...

Он огляделся по сторонам, заподозрив, что промахнулся, но остальные дома выглядели и того хуже. В смысле, были еще менее похожи на привычные ему. Хотел было спросить у Солоневича, давно ли построено здание, но вовремя спохватился. Сам же сообщил, что подле него состоялось первое свидание. Получалось, такой вопрос неуместен.

С некоторой опаской пройдясь вдоль дома, он насторожился ещё сильнее. Сплошные магазины, и никакого тебе страхового общества «Россия». Правда, часть их уже не работала, но вывески-то оставались, причём разнообразные. Тут тебе и книги, и швейные машины, и кровати, а вон даже пивная лавка Васильевой и Воронина. Кстати, действующая. Туда и заглянули.

Цены, конечно, в пивной ломили изрядные, но коль заглянули, просто так уходить нельзя. Пришлось откушать по кружечке пивка, меланхолично похрустывая солёненькими сухариками. Заодно Виталий потолковал с «человеком», разносившим посетителям заказы. Мол, хотел бы тут свой магазинчик открыть, свечной. По нынешним временам, с учётом постоянных перебоев с электричеством, – самое то. Так как бы ему потолковать насчёт аренды с хозяевами дома?

Оказалось, можно, поскольку многие из прежних арендаторов, напуганные беспорядками, закрылись и съехали, так что свободные площади имеются. А ежели средства позволяют, то и квартирку здесь же можно снять. Правда, цены кусаются. Раза в два-три дороже, чем в иных местах. И адресок подкинули. А на нём чёрным по белому хозяин здания: «Страховое общество ”Россия”».

Получалось, проверка удалась. Притом с самым что ни на есть положительным результатом – чекистами здесь пока и не пахнет. Теперь можно и к Добронравову.

Но результат встречи с иереем подпортил настроение Голицыну. Нет-нет, после прочтения рекомендательного письма тот моментально заверил, что сделает всё, дабы встреча Виталия с патриархом состоялась как можно скорее. Да и в остальном вел себя Добронравов как гостеприимный хозяин. И хотя жил он бедновато, его супруга, матушка Галина Тимофеевна, выставила на стол практически все продукты, имеющиеся в доме.

Возможно, на радушный прием повлияла еще и его фамилия. Вовремя спохватившись, что в рекомендательном письме он фигурирует под своей подлинной, Виталий не стал представляться Овечкиным. И правильно, поскольку отец Николай даже разок назвал его князем. Засмущавшись, Голицын торопливо поправил его и сообщил, что принадлежит к младшей, к тому же побочной линии. Да и ни к чему упоминать лишний раз о титулах – время нынче не то.

– Да уж, – вздохнув, посетовал иерей. – Время и впрямь нынче прескверное.

После чего, совершенно не таясь, выдал тираду о победе бесовских сил. Заодно выразил надежду, что Россия вскорости разберётся, откуда они взялись, и низвергнет их обратно в преисподнюю.

Как говорится, яснее некуда. Получалось, откровенный разговор можно не откладывать, а переходить к нему тотчас, что Виталий и сделал. Его проникновенную речь о том, что для изгнания бесовских сил всем русским патриотам надлежит срочно объединяться, отец Николай воспринял как должное. Он и кивал удовлетворённо, и одобрил её всецело. Но увы. Совет, который дал настоятель, совершенно не устраивал Голицына.

– Вам в таком случае на Дон надобно, – порекомендовал он. – Там уже все решительные люди. Во всяком случае, те, кого я знаю. Там или... в могиле, на Военном кладбище.

Виталий сделал ещё одну попытку – мол, пробираться туда лучше бы в компании с кем-то. Но собеседник в ответ обескураженно развёл руками:

– Сказываю же, уехали все. Да и правильно. Вовремя они это сделали. Иначе тоже на Военном кладбище бы оказались. Списки офицеров училища уничтожить не додумались, а большевики мстительны и ещё в ноябре по всем адресатам прошлись. Не поверите, но всех, кого дома застали, расстреливали не разбираясь. Даже тех, кто вовсе был непричастен и мог это доказать. Посему на Дон вам надобно, голубчик, токмо на Дон. Притом немедля.

– Получается, снова облом, – выдал Виталий вслух, когда они вновь оказались на улице.

– Простите, что? – поинтересовался любопытный Солоневич, сидевший в гостях все два часа тихо-тихо, словно зайчик в норке.

– Это мы в своей военной среде так неудачу именуем, – недолго думая, пояснил Виталий.

– Но как же так? – нахмурился тот. – Ведь отец Николай ясно пообещал устроить встречу. Отчего вы решили, будто он...

Голицын вздохнул, наскоро прикидывая очередную отмазку, поскольку выкладывать все свои планы не собирался. Дело заключалось не в отсутствии доверия. Просто конспиратор из Солоневича аховый. Да и к чему посвящать человека в лишнее. Мало ли как сложится, а что знают двое, знает и свинья.

Наскоро пробормотав что-то про подмеченную им недоверчивость иерея, он привел в качестве наглядного примера его отказ подкинуть парочку адресов из числа офицеров училища. Дескать, знает, но утаил. И моментально перевёл разговор на другую тему, поинтересовавшись, отчего Иван поутру, ещё по пути в Кремль, так накинулся на русскую интеллигенцию.

– Есть отчего! – фыркнул тот. – Это же именно ей позарез требовалось внедрить в жизнь свои абсурдные программы. А на путях к их реализации стояла традиция, воплощённая в царе. Посему они люто ненавидели государя. Причём любого. Эти никчёмные неудачники...

– А вы не того, не перегнули с неудачниками? – поинтересовался Виталий. – Или Пушкина и прочих творческих людей вы интеллигентами не считаете?

– Отчего же. Считаю.

– Так ведь Александр Сергеевич вроде как тоже на Сенатскую площадь собирался.

– Да ничего подобного. Его слова не более чем фрондёрство. Недаром государь вовсе не стал его наказывать, понял – ребячество, не более. И вообще, верхи русской культуры к неудачникам никакого отношения никогда не имели. Разумеется, и среди них встречались отклонения, не без того, но в целом все они были религиозны, консервативны и обладали монархистскими убеждениями. А уж у людей науки, от Ломоносова до Менделеева, кажется, и отклонений не имелось. Но, – поднял он вверх указательный палец, – это среди творивших, писавших, изобретавших, а главное, преуспевающих людей. А интеллигент-неудачник, не могущий ничего добиться по причине своей тупости и оттого лезущий в политику, – совсем иное. «Властители дум», чёрт возьми! А с моей личной точки зрения, все эти властители дум – почти сплошь обыкновенная сволочь, в буквальном смысле слова. Вот на кого бы господам эсерам охоту устроить, вместо того чтоб министров да светлейших князей почём зря уничтожать. Промашку они дали. А было бы иначе, тому же Савинкову за одного уничтоженного Милюкова благодарная Россия памятник бы поставила.

– А за Ленина второй, – подхватил Виталий. – Впрочем, вождями большевиков и сейчас не поздно заняться. Жаль, того же Савинкова рядом с нами нет. Ох, как жаль! Ну да бог с ним, сами управимся.

– Истину глаголете. И управимся с превеликой охотой, – поддержал Иван. – Вот только... – он замялся и робко продолжил: – маловато нас. Нет-нет, не помыслите чего, – заторопился он. – В вашей решительности и умении действовать мгновенно и грамотно я убедился на своем личном опыте. Да и в снайперских талантах ваших дам ничуть не сомневаюсь. Со своей стороны обязуюсь не осрамиться и выполнить всё требуемое. Но ведь всего пять человек...

– Помнится, вы обещали взять с собой в качестве связного одного из братьев, – напомнил Голицын.

– И не отказываюсь. Но и приплюсовав его, получается только шестеро.

– Слова Суворова помните? Воюют не числом, но умением. К тому же о войне речь не идет. Всего-навсего об эксе, как любили говорить господа эсеры.

– О двух, – уточнил Солоневич.

– Пускай о двух. И всё равно это не война. Конечно, группа прикрытия нам бы не помешала. Да и ещё кое-что следовало бы учинить, – припомнилась Виталию его идея, – но там, по моим прикидкам, нужно не меньше взвода, а то и роты. Учитывая, что взять их негде, получается, остаёмся только мы.

– Взвода или роты, – повторил Иван и, помявшись, спросил, пытливо глядя на своего спутника: – Отчего же негде взять?

– То есть?

– Тут вот какое дело. Я не далее как позавчера, проходя мимо военного госпиталя, случайно повстречал полковника Фридриха Андреевича Бредиса.

– Бредис. Фамилия нерусская. Немец?

– Латыш, – поправил Иван. – Заканчивал Великую войну, командуя Первым Усть-Двинским латышским стрелковым полком. Вот его бы привлечь. Весьма авторитетен. С его помощью, думаю, пусть не роту, но взвод привлечь точно удастся.

Голицын поморщился. То, что ему довелось читать о «красных латышских стрелках», говорило исключительно против предложенной кандидатуры. Из доводов «за» нашёлся лишь один и тот шаткий: все люди разные, и не может быть такого, чтобы за большевиков выступили сто процентов латышей.

Видя недовольство Виталия, Иван попросил не принимать сейчас никакого решения. Мол, пусть вначале прочитает собственную статью Бредиса. Была она написана уже после Февральской революции исключительно по инициативе самого полковника, но редактировал её, по просьбе автора, Солоневич. И вырезка у него сохранилась, нынче же занесёт.

Прочитанная вечером статья Голицыну понравилась. Каждая строка дышала искренней болью автора. И слушал он продолжение рассказа Солоневича совершенно иначе. А тот заливался соловьём, самозабвенно отстаивая предложенную кандидатуру. Мол, из кадровых военных. А в Великую войну уже в августе четырнадцатого, под Кёнигсбергом, столь отличился в разведке, что был удостоен ордена Святого Георгия четвёртой степени. Да и позже действовал весьма успешно, за что не раз был удостоен наград. Неплохо было и то, что командиром полка тот стал не так давно, уже при Временном правительстве. Значит, практические навыки не забылись. Опять же, молод, тридцати нет. Следовательно, боевой азарт сохранился, не угас.

Про бои и полученные полковником ордена Виталий слушал невнимательно, но то, что Фридрих любил разведку, ему понравилось. Разведка предполагает самостоятельность, проявление инициативы и талант импровизатора, не теряющегося в критических ситуациях. А то, что он остался жив – ещё и немалую долю везения, кою умные люди в своих расчётах тоже учитывают. Да и прекрасное знание немецкого языка, помогавшее беспрепятственно разгуливать по германским тылам, также вполне может пригодиться. Нет, не так. Непременно пригодится, если...

Он потёр переносицу, прикидывая зародившуюся идею. Получалось, вариант с полковником сулит неплохую перспективу. Притом неразрывно связанную с его собственными планами. Действуя вместе, но на разных участках, можно учинить такое, что дух захватывало.

Пришлось по душе Голицыну и то, что полковой солдатский комитет уволил Бредиса с военной службы. Причем повод был явно надуманным. Дескать, во время его отпуска они уже назначили полковым командиром другого. Дело даже не в обиде полковника. В первую очередь увольнение означало, что он пришёлся большевикам не ко двору. Оно и понятно. Один только факт, что в минувшем августе группа Бредиса и некоего полковника Карла Гоппера (тоже латыша) принимала участие в походе генерала Корнилова на Петроград, говорил о многом.

Конечно, оставалась малюсенькая вероятность того, что взгляды человека резко изменились, и само увольнение разработано чекистами для последующего внедрения своего агента во враждебные круги. Но, уточнив, что от ворот поворот Фридриху дали во второй половине ноября, Голицын решительно отмёл подозрение в сторону. Помнится, сама контора была образована в декабре, и не до того большевикам в те дни, чтоб такими долгоиграющими операциями заниматься.

На всякий случай он уточнил, кто таков сей Гоппер. Оказалось, тоже «в авторитете». Полковник, командир литовской бригады. И не просто обычный командир, но единственный, кто среди всех латышей был удостоен в Великую войну ордена Святого Георгия третьей степени.

Словом, фигура.

Чуть смущало ранение руки, с которым Фридрих Андреевич сейчас находился в Московском госпитале. Но если разобраться, и оно не помеха. В любом случае, использовать Бредиса разумнее именно в качестве организатора. К тому же он вроде бы долечивается, стало быть, практически здоров.

Виталий задумался. Получалось, по всем статьям кандидатура идеальная.

– Что ж, поговорите с ним, – кивнул Виталий Ивану...

Глава 29. Нежданно-негаданно

Каково же было изумление Голицына, когда всего через день, ближе к обеду, вернувшись вместе с Осипенко с Хитрова рынка, он обнаружил в квартире гравёра неторопливо расхаживавшего по гостиной незнакомого человека в военном кителе.

Он мысленно выругался. Правда, поступил честно и вначале обматерил себя. Было за что. Ведь знал, что Иван не великий спец по части конспирации, ан забыл проинструктировать, что встречу следует назначить на нейтральной территории. Затем прошёлся и по Солоневичу – простейшие же вещи, неужто и об этом надо предупреждать?! То, что Бредису известны его подлинные имя-отчество, лишь усилило его недовольство Иваном. Впрочем, и здесь Голицын не забыл пару незлых тихих слов в свой адрес – опять же не предупредил.

Однако что сделано, то сделано, и Виталий пожал сухую крепкую ладонь, жестом пригласив присесть. Но по ходу беседы раздражительность стала проходить. Виной тому был сам Фридрих. Во-первых, тактичен. Первым предложил на время отставить чины в сторону, обращаясь друг к другу по имени-отчеству, благо, что со службы оба уволены. Внушал почтение и его иконостас на груди. Тут тебе и Анна трёх степеней, и святой Владимир четвёртой степени с мечами, и святой Станислав третьей степени.

Рассказывал о себе Бредис скупо, но ёмко. Эдакий краткий доклад, где каждое слово было выверено и потому несло в себе максимум информации. Ничего лишнего.

Он и за обедом вёл себя так же сдержанно, хотя было заметно, что человек голоден, – видимо, Московский госпиталь своих раненых не баловал. Правда, на добавку, чуть помедлив, согласился, но опять-таки с эдаким достоинством. Мол, отчего не сделать приятное хозяйкам сего гостеприимного дома, приготовившим отменный борщ. Зато от водки отказался вовсе, заявив, что нежелательно являться с запахом.

Однако к делу переходить Виталий не торопился и, вновь оставшись в гостиной наедине с Фридрихом, продолжал аккуратно «прокачивать» собеседника. Всё-таки рекомендация – одно, а собственные впечатления – иное. Надо понять нынешнее отношение полковника и к событиям в России, но главное – до какой степени сильна его решимость повлиять на ситуацию в стране.

Фридрих тоже поначалу осторожничал, присматривался. Но первым открыл карты именно он. И вновь благодаря... Солоневичу.

– Полагаю, есть смысл перейти к более откровенному разговору. Из намёков члена вашей группы, – кивнул он в сторону прихожей, где как раз надевал пальто Иван, – я понял, что вы – люди решительные и настроены вести самую непримиримую борьбу с большевиками. Более того, у вас имеются некие практические планы этой борьбы, однако существует острая нехватка в людях.

Голицын покосился на смущённо закашлявшегося Солоневича. Взгляд был столь выразителен, что тот, сославшись на дела, поспешил попрощаться и исчезнуть. Мысленно отпустив в его адрес парочку фраз, недопустимых в приличном обществе, Виталий вздохнул. Но хотя вслух он ничего не сказал, Бредис догадался о злости Голицына и вступился за Ивана. Дескать, напрасно Виталий Михайлович изволит серчать на Солоневича. В сущности, если бы не его яркий восторженный рассказ, как быстро и лихо они выручили из беды его самого и всю его семью, вполне вероятно, что он сам уклонился бы от личной встречи.

– Итак, что предстоит мне и тем, кого я поведу за собой? – и он вопросительно посмотрел на Голицына.

Голицын начал с преамбулы, решив прежде всего рассказать о том, что случится в ближайшие полтора-два месяца. Хладнокровия и выдержки Бредису было не занимать. Они не оставили его, даже когда он узнал от Виталия, что большевики намереваются отдать его родную Латвию кайзеровской Германии. Притом произойдёт это не позднее, чем через пару месяцев, а то и раньше, Фридрих Андреевич ни словом, ни жестом не выказал своего отношения к грядущему событию. А ведь, по словам Солоневича, немцев он буквально ненавидел. Впрочем, как и подавляющее большинство его земляков-латышей.

Единственное, что Бредис себе позволил, так это невозмутимо заметить:

– Полагаю, сей факт должен помочь мне в поисках добровольцев в тайной войне против большевиков. Хотя если то, что вы рассказываете об их ближайших планах, достоверно, полагаю, против Ленина и его компании поднимется не только Латвия, но и вся Россия. По сути, сей мир – гибель для большевиков.

– Увы, это их спасение, – возразил Виталий. – Но что касается условий их мирного соглашения с немцами, всё абсолютно точно, – и пустил в ход заранее заготовленную версию о получении большевистских планов, пояснив, что у него в их руководстве имеется надёжный человек.

Мол, он не входит в круг начальства – всего-навсего технический работник. Зато из числа тех, кто в связи со своей работой весьма близок к нему. Настолько близок, что иногда ему удается заглянуть в их сейфы с планами, как ближайшими, так и на перспективу. Ну и плюс стенографирует по долгу службы некоторые совещания, причем проводимые в самом узком кругу.

– Но об этом человеке... – и он приложил палец к губам. Бредис понимающе кивнул, и Голицын продолжил: – Так вот, учитывая их планы, полагал бы возможным возложить на ваш будущий отряд, если вы и впрямь сумеете навербовать достаточное количество добровольцев, выполнение двух важнейших задач. Первая – диверсионного характера. Суть её в следующем...

Дело в том, что, насколько помнилось Виталию, большевистское руководство примет решение перебраться в Москву именно в страхе перед немецким наступлением на Петроград. А вместе с правительством откочует в Первопрестольную и новообразованное ЧК. Виталий не помнил, когда в Белокаменной должен появиться Савинков, чтобы начать готовить восстание сразу в нескольких крупных городах, и в первую очередь в самой Москве. Однако твёрдо знал другое – мятеж будет предотвращён почти везде. А там, где он вспыхнет, его достаточно быстро подавят. И одна из причин тому, что Гороховая в Петрограде находится гораздо дальше от Кремля, чем Лубянка. Следовательно, допускать переезд Ленина и иже с ним в Первопрестольную нельзя. Равно как и латышских полков, которые переедут вместе с правительством и расположатся в том же Кремле. Отсюда вывод: надо удержать всех в Петрограде хотя бы до середины лета.

Всё это Голицын и выдал Бредису. При изложении Виталий постарался говорить в стиле своего собеседника: сухо, предельно лаконично и по возможности конкретно. Ничего лишнего, только по делу. Потому уложился всего в десяток фраз. Единственное размытое пятно получилось из-за его нежелания упоминать фамилию Савинкова, который, как ему помнилось, вроде бы и возглавил попытку переворота в Москве и других городах. Бывший террорист номер один в настоящее время находился неизвестно где, а потому распространяться о нем без нужды не следовало. Вместо его фамилии Виталий обтекаемо сказал о неких здоровых силах. Мол, вне всяких сомнений, они будут готовить мятеж в центре России, и им следует облегчить работу.

– Моя цель?

– Взрыв железнодорожных мостов, ведущих из Питера на юг и на запад. Тогда большевики уже не осмелятся переезжать в Первопрестольную. Но в идеале надо бы взорвать и те, что ведут на восток, дабы они не смогли пробраться в Москву окольными путями или попросту осесть на Урале.

– Сроки?

– Начало февраля. Ориентировочно шестое. Самое позднее – седьмое число. То есть на второй или третий день начала наступления немецких войск.

– Вы и о дате наступления осведомлены? – протянул Бредис. – Но отчего вы решили, что оно произойдет в начале февраля? Или в германском Генштабе у вас тоже свой человек? – и впился в Голицына недоверчивым взглядом.

– Всё гораздо проще, – улыбнулся тот. – Я читаю газеты. Многого в них не сообщается, но кое-что указано. Например, сроки очередного перемирия между Россией и Германией. Оно заканчивается пятого февраля в двенадцать часов дня. Как я уже говорил, в планы большевиков входит затягивать переговоры с Германией до последнего. Они же понимают, что столь похабные условия мира популярности им не прибавят. Но в немецком руководстве дураков не держат. Отсюда вывод: продлять перемирие кайзер не станет и двинет свои войска на восток в полдень этого же дня. Следовательно, шестого, максимум седьмого, надо приступать к диверсиям. И ещё одно. Было бы совсем прекрасно, если бы на местах взрывов на южном направлении вы оставили отчётливо читаемый немецкий след. Не особо приметный. Винтовка их образца будет выглядеть нарочито. А вот флягу с какой-нибудь выцарапанной на ней надписью по-немецки или нечто в том же духе – самое то. Это для вящей надёжности. Навряд ли руководство большевиков осмелится на эвакуацию в Москву, зная, что рядом с дорогами гуляют кайзеровские диверсанты.

– Вы упомянули о западном направлении из нежелания, чтобы немцы вошли в Петроград? – уточнил Фридрих.

– Они и так не войдут, – твёрдо заявил Голицын. – О судьбе Наполеона в Москве двенадцатого года хоть кто-то из их генералов да вспомнит. А кроме того, свергать власть, готовую заключить мир от имени России, не в их интересах. Зато полкам красных латышских стрелков, которые, как вы недавно упомянули, в основном сейчас располагаются в Латвии, будет куда тяжелее добираться до Петрограда. А они – единственная реальная и самая надёжная вооружённая сила большевиков. Кстати, чуть не забыл... – спохватился он.

Мысль, пришедшая ему сейчас в голову, была как нельзя кстати. Но сперва требовалось припомнить, в каком порядке должны разворачиваться грядущие события. Виталий потёр переносицу, напрягая память. Получалось не ахти, а ошибиться было никак нельзя, поэтому пауза затянулась. Бредис терпеливо ждал.

Наконец Виталий вроде бы восстановил всё, что должно было предшествовать немецкому наступлению, и облегчённо вздохнул.

– Дней за пять до их предполагаемого наступления подобранные вами специалисты должны оседлать телефонные линии и телеграф на западном направлении. Для надёжности лучше даже за десять, – поправился он.

– Задача?

– Перехват их приказов в войска и ожидание предъявления окончательного ультиматума немцев. О нём большевики обязательно должны сообщить в Петроград. Дело в том, что, по сообщению нашего человека из их руководства, некто Троцкий, возглавляющий переговоры, имеет свою, отличную от ленинской, точку зрения. Если кратко, суть её заключается в следующем: «Мир не подписывать, но войну прекратить, а армию демобилизовать». Весьма вероятно, что он, после получения ультиматума, поступит в соответствии с нею. И отдаст главкому Крыленко распоряжение передать по войскам приказ о всеобщей демобилизации.

– Что за глупость?! – изумлённо уставился на Голицына Бредис. – В ответ на ультиматум демобилизовать армию? Да это... – он развёл руками. – Быть такого не может!

– Может. Наш человек великолепно разбирается в людях. Доселе он в своих прогнозах ни разу не ошибался, поверьте. Если он выразил уверенность в том, что Троцкий поступит именно так, значит, вероятность огромна.

– И что же, их главком выполнит сей абсурд?

– Выполнит. Крыленко ведь прапорщик, а не стратег. Потому для него главное – приказ партии, даже если он абсурден. Разумеется, нам это на руку. Но, к сожалению, Ленин – человек здравомыслящий. Поэтому, едва узнав о глупости Троцкого, он, несомненно, отправит вдогон распоряжение об отмене демобилизации. Отсюда задача ваших людей: дождаться, когда в войска уйдёт первый приказ, и сделать всё, чтобы они не получили второй, его отменяющий. Представьте, какой хаос начнется на передовой? И тогда немцы обязательно поддадутся соблазну беспрепятственно углубиться на вражескую территорию как можно дальше. Пусть даже их войска не ворвутся в Петроград, но максимально приблизятся к нему. Это усилит среди руководства РСДРП(б) жуткую панику и стремление бежать куда придётся.

– Потому вы и не хотите перекрывать северное направление, давая им возможность беспрепятственно уйти в Финляндию?

– Точно, – подтвердил Голицын. – Рад, что вы меня поняли. В Финляндию, в Швецию, в Норвегию, да хоть к чёрту на кулички. Сами посудите, если зверя загнать в угол, у него не останется иного выхода, как драться до последнего. Зато если он будет знать, что выход есть, то... Кроме того, нам самим пока что нечего вводить в Петроград. Нечего и некого. Судя по хорошо читаемой на вашем лице задумчивости, вы сейчас прикидываете, где найти бойцов. Я верю в вас, Фридрих Андреевич. Вы вполне сможете отыскать добровольцев среди своих военных знакомых, но сколько? От силы роту, пускай чуть больше. На телефонные линии вкупе с телеграфом и мостами должно хватить, но вводить их в город – самоубийство. Тут и нескольких полков мало – нужна минимум дивизия.

– И то не факт, что получится, – поддержал Бредис. – Лучше корпус.

Голицын вздрогнул и уставился на полковника.

– Корпус, говорите, – медленно произнёс он, расплываясь в радостной улыбке.

– Ну да, – недоуменно подтвердил его собеседник. – А что такое?

Виталий чуть помедлил, лихорадочно прикидывая, поделиться ли с полковником внезапно вспыхнувшей в голове идеей. Однако, чуть помедлив, решил не торопиться. Аргументов как «за», так и «против» было столько, что лучше их взвесить, никуда не торопясь, в более спокойной обстановке.

– Нет-нет, ничего, – спохватился он, взяв себя в руки. – В принципе, я с вами согласен. Действительно, корпус будет надёжнее. У нас же с вами пока нет и полка. Следовательно, нам кровь из носу надо вызвать у большевиков желание спешно покинуть город. Конечно, жаль выпускать мерзавцев, но с ними не горит. А потому сразу после взрывов мостов всем вашим людям надлежит в срочном порядке заняться ликвидацией связи уже на всех направлениях. Петроградские власти должны полностью оглохнуть и ослепнуть. Поверьте, неизвестность пугает человека куда сильнее, чем самые плохие новости. И после этого всем вашим людям надлежит незамедлительно пробраться в Питер для роспуска панических слухов. Мол, на подходе, помимо немцев, казачьи войска Краснова, которые сейчас уже там-то и там-то, а с ними Дикая дивизия генерала Корнилова, где сплошь инородцы. И в каждом эскадроне уже приготовлены особые девятихвостые плети для большевиков, с крючьями на конце для сдирания заживо кожи. Но это для рядовых. А для руководства, то бишь верхушки...

– Может, попробуем обойтись без описания столь красноречивых подробностей? – поморщился Бредис.

– Попробуем, – согласился Виталий. – Но только сейчас. А вообще они необходимы. Чем больше подробностей – тем больше веры слуху. И при этом как можно больше конкретики. У кого-то свояк чудом убежал со станции Бологое, где наступающие положили двадцать три человека, промучив их с утра и до...

– А почему именно двадцать три? – перебил Фридрих Андреевич.

– Можно двадцать семь или восемнадцать. Главное – некруглое число. Тоже для усиления веры. Словом, если кратко, роспуск слухов – это задача номер три. Она почти не опасная, главное – уцелеть после первых двух.

– Я бы не сказал, – возразил Бредис. – Вы тут обмолвились насчёт будущего разгона Учредительного собрания и судьбы мирной демонстрации в его поддержку. Не знаю, насколько достоверны ваши сведения...

– Абсолютно достоверны, – заверил Голицын. – Причём это со стороны большевиков не спонтанное решение, но заранее обдуманное, потому я и знаю о нем.

– Снова ваш технический работник?

– Именно.

– Но если для большевиков в порядке вещей разогнать избранную народом власть и расстрелять мирную, но неугодную им демонстрацию, то с распространителями слухов...

– Один день, – поднял Виталий палец. – Пусть они распространяют их всего один день. Спохватятся большевики от силы на следующее утро. К тому времени слухи станут распространяться самостоятельно.

– Уверены?

– Так же, как и в том, что выпущенный из гаубицы снаряд не упадёт рядом с орудием, продолжив свой стремительный полёт за счет инерции. Со слухами всё происходит точно так же.

– Ну хорошо. Положим, они сбегут на север. Но опомнившись и выяснив, что никакого Краснова на подступах к Питеру нет, могут и вернуться. Причём весьма быстро.

– Могут, – согласился Голицын. – Но для этого им поначалу надо прийти в себя, успокоиться, трезво прикинуть свои шансы, прояснив обстановку. И тут-то сыграют свою роль новые слухи и сплетни, привозимые из того же Питера бежавшими чуть позднее. А для этого в числе беглецов тоже должны быть ваши люди. Частично. Из числа самых красноречивых. Мол, ворвались казаки, вылезли из подполья царские офицеры, начались облавы, аресты, лютуют проклятые буржуины. Расстрелянных десятками грузовиков в Неву выгружают. Сами видели. Опять-таки и есть нечего – мосты-то действительно взорваны, а их восстановление зимой – вопрос не одного месяца. А голод – великое дело. Не зря те же большевики конфисковали все запасы продовольствия и выдают их сейчас в виде пайка только лояльным к ним гражданам. Да и то в мизерных количествах, лишь бы те ноги не протянули. Прекрасно понимая, что с властью, допустившей голод, разъярённый народ чикаться не станет, беглецы предпочтут подождать со своим возвращением хотя бы до мая. Кроме того, и мы с вами дремать не станем. Убедившись, что основное руководство бежало, можно подорвать мосты и на северном направлении. Ну и брать власть.

– С кем?

– С помощью наших пусть и нерешительных, но единственных союзников – находящихся в городе офицеров.

– Полагаете, они неожиданно осмелеют?

– Когда за лояльность к новой власти уже не подкармливают, да и сама власть испарилась, как льдинка под лучами весеннего солнца, отчего бы не осмелеть? Плюс слухи, гласящие, что «наши» вот-вот придут и непременно спросят с тех, кто остался: а ты что сделал, какой вклад внёс в борьбу с большевиками? Впрочем, то, что следует распространять, я напишу подробно. Не у всех хорошо с воображением и фантазией. А тут у них появится своего рода инструкция.

– Но простым людям в Петрограде и впрямь будет нечего есть, – задумчиво протянул Бредис.

– Именно поэтому надлежит немедленно ввести жёсткую беспощадную диктатуру. Разумеется, с введением комендантского часа, патрулей, военно-полевых судов и расстрелом бандитов, грабителей и мародёров на месте. Словом, всех прелестей военного положения. Только так получится и навести порядок, и в кратчайшие сроки организовать поставки продовольствия. Вот, кажется, и всё.

– А далее?

– Фридрих Андреевич, – вздохнул Голицын. – Я же вам не Маша из детской сказки. Это она могла нахально кричать: «Высоко сижу, далеко гляжу». Да и вы – не простодушный медведь из той же сказки. Вот когда будет выполнен намеченный нами план первоочередных мер, мы с вами сядем на пенёк... в том же Питере, съедим пирожок, выпьем чарочку за успех и прикинем, как быть дальше. Впрочем, одно могу сказать абсолютно точно уже сейчас – со взятием Питера ничего не закончится. Просто шансы уравняются, и только – ведь в России по-прежнему останется уйма большевиков. Одна радость: зная о падении центральной власти, они мигом присмиреют.

– Вы полагаете, без диктатуры не обойтись?

– Убеждён. Бывают времена, когда любые справедливые законы меркнут перед насильственными мерами. Увы, но они пришли. Даже лозунг «кнутом и пряником» сейчас для нас неприемлем. Пряник настолько засох, что годится лишь для одного – бить им по голове. Словом, авгиевы конюшни России еще чистить и чистить.

– Кровью?

– Увы, но это наиболее эффективное моющее средство, хотя оно и мне самому не по душе. Но напомню слова великого Столыпина: «Правительство должно уметь пролить малую кровь, дабы не пролилась большая». Всего, как я полагаю, во время зачисток поляжет несколько десятков тысяч.

– Это, по-вашему, малая?

– Все познаётся в сравнении, – пожал плечами Голицын, радуясь, что занизил цифру. Сам он считал, что реальная – сотня тысяч, а то и несколько. – Начнись Гражданская война – и счёт, уж поверьте мне, пойдёт на миллионы.

– А вы часом не нагнетаете, Виталий Михайлович? – усомнился Бредис.

– Отнюдь. Я всегда старался достоверно и объективно оценивать обстановку. Потому до сих пор и жив. С учётом количества времени, проведённого мною на войне, и тех обязанностей, что я там выполнял, согласитесь, это кое-что значит.

– Кстати, а где именно вам довелось повоевать? – поинтересовался полковник.

Голицын замялся, мысленно посетовав, что упустил из виду свою военную биографию. Было видно, что вопрос задан Бредисом не для какой-либо проверки, а так, между прочим, но от этого не легче – всё равно требовалось отвечать. Он потёр переносицу, лихорадочно прикидывая, как лучше выкрутиться. По счастью, достойный ответ удалось найти быстро.

Сконфуженно разведя руками, Виталий пояснил, что был тяжело ранен в ходе Брусиловского прорыва. Врачи хотели вовсе отнять ногу, но повезло. Правда, хромота осталась. Притом, помимо ранения, он был ещё и контужен, результатом чего стала амнезия.

– Знаете, вся предыдущая жизнь как в тумане, а уж касаемо войны – и вовсе пелена. Врачи со временем сулили улучшение, но пока... – он горестно вздохнул и, якобы отмахнувшись от неприятных воспоминаний, бодро сменил тему: – Бог с ним, что вышло, то вышло. Жив, и славно. Лучше задавайте вопросы по существу дела.

– В сущности, они у меня уже закончились, за исключением одного. На какую реальную помощь с вашей стороны я могу рассчитывать? С людьми понятно – их у вас самого практически нет. А остальное? Я имею в виду оружие, взрывчатку, деньги. Да и документы не помешали бы.

– Полагаю, в наше голодное время вы сможете как-то решить вопрос с оружием и взрывчаткой путем обмена на продукты.

– Вначале надо купить сами продукты, – усмехнулся Бредис. – А на что? – и выжидающе уставился на собеседника.

– С деньгами у нас... – Голицын замялся, прикидывая.

Золота, конфискованного у экспроприаторов, было изрядно. К тому же некоторые побрякушки оказались с драгоценными камнями, а иным нашлось бы место в музее. Во всяком случае, на взгляд профана. Да и ювелир, которого они успели навестить, оценил их высоко – в пятьдесят тысяч. Правда, керенками. А пяток вещиц и вовсе отложил отдельно, порекомендовав ни в коем случае не извлекать их из оправ – старинная работа, трудились мастера с большой буквы. За них он предложил двадцать тысяч хоть сейчас, или сто, но керенками.

Продавать они ничего не стали. Голицын, глядя на жуликовато бегающие глазки ювелира, заподозрил, что тот резко занизил цену. И как бы не в разы. Но предлагать Бредису драгоценности нельзя – невесть что подумает. А найденные в тех же мешках обычные деньги таяли, как апрельский снег. Керенок уже сейчас осталось вдвое меньше. А ведь им самим предстоит прикупать оружие, снимать жилье в Питере, и вообще расходов в ближайшей перспективе хоть отбавляй.

Но в любом случае поделиться следовало, и прямо сейчас. Пускай парой тысяч. А основную сумму лучше выделить, когда Бредис докажет свои организаторские способности на деле, сумев навербовать хотя бы десяток добровольцев. Тогда можно дать и раз в десять побольше, чтоб хватило на взрывчатку.

Он вышел в их с Осипенко комнату, вынес деньги, протянул их Бредису и заверил, что и в будущем без поддержки его не оставят, так что это лишь первый взнос.

Что касается документов, то полковнику надо лишь продумать сами тексты, а напечатать их можно на пишущей машинке, которую прикупили на днях. С печатями тоже проблем не возникнет – специалист имеется, причём высококлассный.

– Уже кое-что, – одобрил полковник и подвел итог: – Что ж, план ваш во всех отношениях весьма толковый. Правда, требует в общей сложности не меньше роты, а сроки вы установили жёсткие. Но я постараюсь уложиться. По крайней мере, со связью и мостами южного направления. Чем будет занята ваша группа, не спрашиваю, хотя, не скрою, хотелось бы...

И, не договорив, пытливо посмотрел на Виталия. Тот хмыкнул. Был соблазн рассказать, но подумав, он решил продолжить тактику умолчания. Мало ли. Лучше не рисковать. Да и ни к чему оно, ведь Бредису и его людям предстоит совершенно автономная работа. И потому Голицын ответил уклончиво, но многозначительно:

– О деятельности нашей группы вы узнаете сами. Из газет. И раньше, чем начнёте взрывать мосты.

– Значит, из газет, – задумчиво повторил Фридрих. – Но это в случае успеха. А если вас постигнет неудача?

Виталий чуть помедлил и твёрдо ответил:

– Тоже из газет. Уж больно грандиозные у нас цели.

Бредис поморщился и с упрёком заметил:

– Мне кажется, союзнику необходимо доверять чуть больше. Хотя бы из уважения к нему.

– Хорошо, – согласился Голицын. – Вы правы. Но скажу только вам, и всё равно обтекаемо. Наша группа ещё на фронтах Великой войны выполняла сугубо специфические задачи, именуясь снайперской. С того времени ничего не изменилось. И цель у снайпера во все времена была одна – убить врага. Причем не абы какого из рядовых. Словом, мы тоже постараемся внести определённый вклад в создание паники среди большевистского руководства и усилить их желание уехать в Финляндию.

– Простите, – нахмурился Бредис. – Так вы что же, установили контакт с Савинковым?

– Не имел чести знавать, хотя наслышан немало. И контакт с удовольствием установил бы, но сомневаюсь, что он вообще сейчас находится в Москве. Или у вас иные сведения?

Фридрих Андреевич смущенно помялся и невнятно пояснил, что на днях видел издали человека, весьма похожего на него. Но сразу сменил тему, заявив, что если у Виталия и впрямь нет связи с Савинковым, соваться ему в Питер, имея в наличии всего двух человек, – заведомое самоубийство.

– А почему двух? Я же ясно сказал – основное ядро группы состоит из четырёх человек.

– Вы хотите сказать, что ваши женщины тоже... того?! – удивлённо ахнул он, первый раз утратив выдержку и хладнокровную невозмутимость.

– Да ещё как того!

– Но это же бесчеловечно! – выпалил Бредис. – У нас, конечно, были созданы женские батальоны смерти, но в первую очередь – дабы устыдить фронтовиков, отказывающихся идти в атаки. А женщина-снайпер – это... – он пожевал губами, подыскивая нужные слова, и выпалил: – противоестественно всей их природе!

– А как же «коня на скаку остановит, в горящую избу войдёт»? – напомнил Голицын. – Или поэт был не прав?

– Разумеется, прав. Но в избу она войдёт не для убийства, напротив. И сам Некрасов строкой выше ясно сказал: «В беде не сробеет – спасёт». Слышите, спасёт!? У вас же...

– Согласен, – вздохнул Виталий. – Но деваться некуда. И они сами это понимают.

Полковник скривился, словно от зубной боли, и, понизив голос почти до шёпота, поинтересовался:

– Скажите, а вам самому их не жалко?

– Жалко, – кивнул Виталий. – Поэтому я сделаю всё, чтобы они остались живы. И если понадобится закрыть кого-то из них грудью, колебаться не стану.

– Я не о теле, – поморщился Бредис. – Но вы же губите их души! Каждый их выстрел в живую мишень рикошетирует именно в неё. И этот след останется там навсегда.

– Найдись исполнители получше – и я с удовольствием их заменю. А пока...

– Если дело лишь за этим, можно попробовать подыскать...

Голицын решительно мотнул головой, заранее отвергая предложение.

– Вам так кажется. На самом деле каждая из них даст приличную фору любому из подобранных вами людей, и выиграет.

– И всё равно так нельзя, – твёрдо сказал Фридрих Андреевич.

– А как?

– Если бы я знал, – беспомощно развел руками Бредис.

– Тогда есть смысл отложить нашу дискуссию на нравственную тему до лучших времен, – мягко предложил Виталий. – Да и не о чем тут дискутировать, поскольку я с вами чуть ли во всём согласен. А вашу последнюю фразу вообще готов повторить дословно. Конечно, так нельзя. Но... Знаете, есть такое четверостишие. Вроде как продолжение некрасовских строк, – и он процитировал:

Ей жить бы хотелось иначе,

Носить драгоценный наряд...

Но кони всё скачут и скачут,

А избы горят и горят.

И как быть?

Бредис хотел было что-то сказать, но не стал, махнул рукой. Однако уже будучи одетым и стоя подле двери, не выдержал:

– У меня в детстве была весьма набожная мать. Настолько набожная, что мечтала о моей духовной карьере.

– Пастором?

– Она православная, и я тоже, – поправил Фридрих Андреевич. – Но она мечтала не о моём священническом сане. Ей хотелось, чтобы я ушел в монастырь. И, представьте, я одно время всерьёз колебался – уж очень настойчиво она меня уговаривала. Но когда после реального училища в Двинске передо мною встал окончательный выбор, я принял решение избрать иную стезю. А вот последнее время, глядя на этот безумный мир, всё чаще думаю – может, матушка и впрямь была права?

Пришла очередь удивиться Голицыну. Удивиться и... усомниться в надёжности нежданного союзника. С таким настроением в диверсанты – проще сразу головой в петлю. По крайней мере, больше никого за собой не потянешь. Уловив мысли собеседника, Бредис улыбнулся и пояснил:

– Вы не подумайте чего, Виталий Михайлович. Можете на меня положиться – не подведу. Про монастырь – это я так, на перспективу. Негоже помышлять о собственном благе, когда Родина-мать болеет. Вначале надобно должный уход ей обеспечить, лекарствами нужными снабдить и дождаться окончательного выздоровления. А потом можно и грехи замаливать. В противном случае такой уход весьма похож на банальное предательство.

– А вот это правильно, – одобрил Голицын. – Мы с вами, по сути, – последняя гвардия империи. Её последний шанс. Если не выполним намеченного – всё. Лететь стране в пропасть.

Проводив Бредиса, Виталий подался на кухню попить чаю – в горле пересохло. Лайма, остававшаяся там, продолжала стоять подле установленной в углу буржуйки, спиной к Голицыну. Не обращая на неё внимания, он, плюхнувшись на стул, жадно выдул почти полную кружку остывшего чая, облегчённо вздохнул и лишь после этого поинтересовался, что она думает о полковнике.

Не зря же он оставил дверь на кухню открытой. Всё ж таки зам по работе с личным составом. Вдруг да уловит кое-что, могущее поспособствовать лучшему пониманию нежданного союзника – на что рассчитывать, чего от него ждать. Известно, мужское мнение – одно, женское – совсем иное. И лишь при их наложении друг на друга картина приобретает трёхмерность.

Лайма не ответила и даже не повернулась к нему. Зато всхлипнула. Виталий вздрогнул от неожиданности и нахмурился. Показалось, или у неё действительно подрагивают худенькие плечи? Он встал, подошёл к Лайме и осторожно тронул её за плечо. Та повернулась. Так и есть – вся в слезах. Почему?! «Или... концовка растрогала?» – мелькнула неожиданная догадка. Но тогда получается, что...

Но она, продемонстрировав неестественно красные пальцы руки, пожаловалась:

– Никак не привыкну к этой буржуйке, а без неё холодно, – и криво улыбнулась. – Хорошо хоть левой оперлась, стрелять не помешает...

Глава 30. Упрямый патриарх

Улица, где располагалось подворье Троицкой лавры, на котором проживал патриарх, и на самом деле выглядела... патриархальной. Иначе не скажешь. Хотя и находилась чуть ли не в центре Москвы. Причём совсем недалеко от квартиры гравёра. Разве что от Рязанского вокзала следовало катить в иную сторону, да и то недолго, минут двадцать на извозчике. Однако небольшие бревенчатые домики и весь пасторальный пейзаж навевали мысль о том, что Виталий находится... ну-у, скажем, где-то в том же Ряжске.

Разумеется, само подворье было не бревенчатым, а кирпичным, и выглядело вполне солидно. Но и оно на резиденцию патриарха никак не тянуло. От силы – на местожительство какого-нибудь епископа.

Добронравов, сумевший в рекордно короткий срок договориться о встрече, лишь сообщил дату и время, когда им надлежит прибыть к святителю Тихону. Сам он сослался на обязательные службы в своём храме. Потому сейчас его с ними не было.

Встретил их угрюмый неразговорчивый монах, своим внешним видом, а особенно бородой больше напоминающий разбойника с большой дороги. Вести их к патриарху он отказался, вместо того позвонив в колокольчик, выглядевший в его ручище как хрупкий цветок в лапах медведя.

Второй монах, вынырнувший откуда-то на звон колокольчика, выглядел точной копией первого. Разве что ростом чуть пониже, да борода с рыжинкой немного покороче.

Из короткого разговора, состоявшегося между ними, Виталий уловил, что первого звали братом Кириллом, а второго – братом Мефодием. «Им бы больше Ослябя с Пересветом подошли», – невольно подумалось Голицыну.

А вот святитель Тихон Виталию понравился. Особенно глаза – умные, грустные, чуть покрасневшие от усталости. Да и убранство его кабинета, или как уж там эта комната называлась, тоже пришлось по душе – скромно, ничего лишнего. Два книжных шкафа, доверху заполненные, выстроились у боковых стен. Подобно молчаливым телохранителям они словно застыли, охраняя большой письменный стол в центре. От одного шкафа почти до дальнего угла тянулись стулья. Вплотную ко второму примыкал небольшой диванчик. В одном углу позади стола неприметно притулился сейф.

Во втором углу располагался иконостас. Пожалуй, лишь он своей роскошью и нарядным убранством резко контрастировал с прочей аскетичной обстановкой. Пока патриарх знакомился с письмом дегтянского священника, Виталий успел повнимательнее приглядеться к иконам. Богородица смотрела на него устало, а вот Иисус – внимательно и с лёгкой укоризной, как бы напоминая о шестой заповеди, которую Голицын не соблюдал. Зато добрый старичок неподалёку от Христа взирал понимающе. Мол, коль надо, так чего уж тут. Остальные святые поглядывали на Виталия куда строже и с явным осуждением.

Голицын перевёл взгляд на патриарха. Тот в это время как раз слегка улыбнулся в бороду. «Очевидно, дошёл до места, где отец Питирим напоминает об их отрочестве», – сообразил Виталий. Разумеется, письма он не читал, но был уверен, что священник обязательно напомнит Тихону забавный эпизод из совместной учебы в Псковской бурсе.

– Сами вы, очевидно с посланием не ознакомлены? – уточнил Тихон, откладывая бумажный лист в сторону. Говорил он негромко, но отчётливо.

– Не имею привычки читать чужие письма.

– Здесь сказано, что наиболее важное я услышу от вас изустно.

– Об авторе послания или о себе?

– Не уточняется.

– Ну что ж, тогда вначале о нём, – вздохнул Голицын.

Начать с ходатайства за дегтянского священника он решил, чтобы получить возможность слегка изучить патриарха. А исходя из того, как тот отнесётся к просьбе Виталия и как поступит, можно переходить и к остальному.

– Я знаю отца Питирима не столь много времени, – начал он. – Но, как мне представляется, он...

Слушал патриарх внимательно, не перебивал. Лишь дождавшись, когда Виталий умолк, начал спрашивать. Вопросы были деловитые, по существу, ничего лишнего. Правда, щекотливые. Пришлось выкручиваться, чтобы не подвести человека. Дескать, самому Голицыну известно, что желательно было бы присовокупить к просьбе о продлении епитрахильной грамоты «заручные прошения» прихожан. Увы, помешала банальная нехватка времени и чрезвычайные обстоятельства. Выезжать надлежало в страшной спешке, и лишь потому у него не имеется с собой ни одного ходатайства. Но он хоть сейчас может назвать ряд фамилий людей, которые весьма охотно просили бы за отца Питирима: Миленин, Кусакин, Семизаров и прочие. Кстати, сам священник в этой ситуации поступил весьма смело. Говоря военным языком, он, можно сказать, попытался вызвать огонь на себя. Признаться, у самого Виталия до следующего дня, пока не пришла весточка из Дегтяного, были опасения за его жизнь.

– А касаемо новых властей в селе? Как мыслите, они могли бы присоединиться к вашему прошению?

Голицын вздохнул. Вопрос щекотливый. Он понятия не имел, как на самом деле сложились отношения отца Питирима с тем же Трушиным и иже с ним. С одной стороны, это облегчало дело – как ни ответь, ложью не назовёшь. Это его точка зрения, и не более. С другой, хотелось бы ответить «правильно», то есть угодить патриарху. Но когда не знаешь, что отвечать, говори правду – правило, которому Виталий непреложно следовал в жизни. И он, припомнив взгляды, бросаемые друг на друга Трушиным и священником, честно заявил:

– Боюсь, они навряд ли присоединились бы к моему ходатайству. У большевиков и их сторонников звериный нюх на... – он замялся, подыскивая нужное слово.

– Врагов, – подсказал патриарх.

– Даже не так. Скорее, на чужаков, – Виталий усмехнулся. – Тут они строго придерживаются слов Иисуса: «Кто не со мной, тот против меня». А отец Питирим уж точно не с ними. Хотя в открытую конфронтацию и не вступает. На мой взгляд, правильно делает. Глупо и ни к чему хорошему не привело бы. Плетью обуха не перешибешь, она для другого сделана.

– А отчего он сам не отписал архиепископу Иоанну?

– Времена нынче такие, что на почту рассчитывать не приходится. Самому же ехать нельзя – службы вести некому. А время поджимает. За служение без грамоты – штраф, а он и так не роскошествует.

– Ну что ж, я попрошу рассмотреть в кратчайшие сроки.

«Ни да, ни нет, – констатировал Виталий и мысленно развёл руками. – Ну, извини, отче, всё, что мог, я для тебя сделал». И он, согласно кивнув, – мол, на всё воля ваша, – перешёл к главной цели визита. Дескать, согласно имеющимся у него сведениям из весьма компетентных источников, близких к большевистскому руководству, репрессии против церкви в самое ближайшее время будут продолжены.

– Да помилуйте, – искренне удивился патриарх. – Сдаётся, они уже и так сделали всё возможное.

– Вы уверены?

– Сами посудите. Указ о недействительности церковных браков издали ещё в прошлом году, а чуть ранее и земли наши в свои руки забрали. Вдобавок, ещё одним указом и школы церковно-приходские отобрали. Чего же боле? В чём ещё они могут нас ущемить?

Голицын был готов к этому вопросу. По его просьбе Солоневич исхитрился найти у московских коллег газеты за период с ноября прошлого года. И в первую очередь – пробольшевистские издания, публикующие все нововведения советской власти. И перелопатил их Виталий весьма тщательно, причём не только касающиеся церкви. Но по ней он все постановления и указы складывал в отдельную стопочку, проштудировав их особо тщательно. Остальные ушли во вторую. Мало ли когда пригодятся.

Кроме того, он припомнил, что должно было последовать со стороны большевиков дальше. Тут пришлось куда тяжелее. Ну не историк он, тем более не церковный. Логика тоже помогала далеко не всегда. Но кое-что прикинуть удалось. Для предсказания мрачного будущего вполне достаточно. Однако вначале следовало огласить железные факты, которые сбудутся всенепременно.

– Армия – раз, – стал он загибать пальцы. – Дабы устранить ваше влияние на солдат и офицеров, они ликвидируют институт армейских священников. Затем отнимут государственные дотации и субсидии. Монастыри и вообще церковь будет переведена, образно говоря, на «подножный корм».

– Худо, конечно, но не смертельно. Как-нибудь обойдёмся.

– Возможно, – не стал спорить Голицын. – Но далее последует окончательный решающий удар. Они введут декрет о свободе совести и вероисповедания. Поверьте, я знаю, о чём говорю. Есть у меня... – и далее последовало сообщение о неком техническом работнике, вхожим в высшие круги большевистского руководства.

– Да будет тебе известно, сын мой, что у нас православная церковь, а не католическая, где пинками загоняли народы в веру Христову, – напомнил Тихон. – Посему в российской империи сколь угодно не токмо магометан, иудеев и буддистов, но и язычников. И никто никому не возбранял стучать в шаманские бубны и камлать у костров. Уж поверьте мне, чай, я не один год среди алеутов и эскимосов прожил. И действовал всегда токмо убеждением, но никак иначе. Да-с. Посему, в свободе вероисповедания несть для нас ничего нового.

– Вы не поняли, святитель, – поправил его Виталий. – Это лишь название декрета. На самом деле в нём будет сказано, что церковь полностью отделяется от государства. Исходя из этого, вы будете лишены права на собственность, равно как и права на её приобретение. Сие означает, что храмы и вообще всё церковное имущество подлежит национализации, включая и утварь, используемую при богослужениях.

– Помилуйте, да зачем же им наши кадила, лампады, потиры и прочее?! – опешил патриарх.

– Те, что не представляют художественной ценности, вам вернут, но как бы в аренду, на условиях бесплатного пользования. А вот золотые, серебряные и с драгоценными камнями вы утратите безвозвратно. Ещё одно. Вы сказали, что проживёте без дотаций. Большевики этого тоже опасаются. Потому деятельность церкви они приравняют к частному предпринимательству, а, стало быть, обложат налогами. Ну и наконец, сами храмы.

– У них вроде стены не из золота, – грустно улыбнулся патриарх.

– Всё так, но коль они государственные, то власть имеет право поступить с ними как угодно. К примеру, из одного устроить свинарник, из другого – конюшню, третий и вовсе отдать под тюрьму. А если нельзя никуда приспособить, то попросту закрыть.

– Однако и картину вы нарисовали предо мною, – покачал головой Тихон.

– Притом далеко не полную, поверьте. Вот вам к ней ещё пара штрихов. Первый коснётся личных прав лиц, так или иначе причастных к церкви. Моему человеку удалось прочесть черновой вариант конституции нового государства, которую примут летом. Согласно ей, все служители церкви, священники, монахи и так далее будут лишены избирательных прав, как чуждый народу класс. Наравне с умалишёнными и преступниками. Хотя нет, прошу прощения. Преступников поставят чуть выше, поскольку они станут считаться, в отличие от вас, социально близким классом. Поэтому их лишат избирательных прав только на время отбывания срока. А вот вас – навсегда.

Поражённый услышанным, патриарх откинулся в кресле, пристально вглядываясь в лицо собеседника. Увиденное его не порадовало – тот, судя по всему, и впрямь говорил искренне, то есть не пугал, не нагонял страстей. Да и тон соответствовал. Горечь в голосе, печаль в глазах. Нет, не похоже, что лжёт.

– Я не смею оспаривать правдивость вашего человека. Но у меня есть сомнения в том, что за такую несправедливую конституцию проголосуют, – усомнился патриарх. – Россия – крестьянская страна, а они...

– Большевики и об этом позаботились, – перебил Голицын. – Крестьян тоже станут считать, как бы правильнее выразиться, неполноценным классом. В смысле, социально близким, но не более, отчего их голоса по отношению к рабочим будут считаться как пять к одному, чтобы на выборах они не смогли перевесить пролетариат.

– Народная власть – и такое...

– Дьявол, когда является в келье для искушения праведника, тоже именует себя ангелом. А то и самим Спасителем. Главное – не слова, святитель, но дела. Помнится, и апостол Павел такое сказал.

– А что же второй штрих, дополняющий вашу картину?

– Экономические гонения большевики станут сочетать с физическими, то есть с истреблением не смирившихся с новыми порядками. Или просто не согласных с ними. Пока они не укрепились, будут осторожничать, но список первых жертв уже намечен. В их числе – митрополит Киевский и Галицкий Владимир.

– Неужто?! – охнул патриарх. Впервые за время разговора сдержанность покинула его. – Так ведь упредить его надобно! И нынче же!

– А проку? – возразил Виталий. – Россию ведь он не покинет, верно? И даже Киев не оставит. Значит...

– И всё равно надо пытаться что-то предпринять. Ведать о злодеянии и не попытаться предотвратить его означает самому принять в нём участие. А касаемо Киева... Можно на время вызвать его в Москву.

– Что ж, попробуйте, – согласился Голицын. – И насчёт попытки предотвратить вы тоже верно заметили. Причём не откладывая.

– А что именно предпринять?

– Бороться, что же ещё, – устало вздохнул Виталий. – Иного пути нет. Нам, офицерам, – с оружием в руках. А вам – словом пастырским народ поднимать.

– Словом пастырским... – задумчиво протянул Тихон. – Ну, с этим... – он, не договорив, уставился на своего гостя, словно раздумывая.

Наконец решился и извлёк из ящика стола связку ключей. Шагнув с ними к сейфу, он, щурясь, принялся выбирать нужный ключ. Сейф открывался натужно, с надрывным скрипом. Внутри находились какие-то папки, но особо Голицын не приглядывался – ни к чему. Поворошив их, святитель извлёк несколько простых исписанных бумажных листков и положил на стол перед Виталием.

– Вот-с, сие, так сказать, и есть слово. Точнее, обращение ко всему народу православному. Написано вчерне. Ознакомьтесь.

Читать было нелегко. Вроде и почерк разборчивый, но фита, ять, ижица и прочие непривычные его глазу буквицы изрядно затрудняли текст. Впрочем, лишь поначалу. Ближе к концу первого листа дело пошло на лад.

Тон обращения Виталия порадовал. Признаться, такого он от «добряка», как охарактеризовал святителя дегтянский священник отец Питирим, не ожидал. Думал, что будет увещевание творящих неправедное и призывы опомниться. Да, они, наряду с прочим, тоже имелись. Но по сути патриарх вступил на тропу войны. Притом с открытым забралом, обращаясь к новым властям, как к «извергам рода человеческого с грозным словом обличения и прещения».

Слова «большевики» не было, но тут и дураку понятно, к кому обращается Тихон, говоря: «Опомнитесь, безумцы, прекратите ваши кровавые расправы. Ведь то, что творите вы, – не только жестокое дело, это поистине дело сатанинское, за которое подлежите вы огню гееннскому в жизни будущей – загробной и страшному проклятию потомства в жизни настоящей – земной».

Правда, несколько последующих строк были зачёркнуты. И, по мнению Голицына, напрасно, ибо звучали вполне логично: «Властью, данной нам от Бога, запрещаем вам приступать к тайнам христовым, анафематствуем вас, если только вы носите ещё имена христианские и хотя по рождению своему принадлежите к Церкви Православной. Заклинаем и всех вас, верных чад Православной Церкви Христовой, не вступать с таковыми извергами рода человеческого в какое-либо общение».

Пока Виталий читал, патриарх что-то торопливо вычёркивал и вписывал на последнем листе, остававшемся в его руках. Заметив, что гость одолел текст, святитель протянул листок, посетовав:

– Простите великодушно, что столь много помарок и помет, но, признаться, имел колебания, сохранить ли сие, либо убрать. Не из страха, поверьте. Епископ Нестор в ноябре попытался издать брошюру «Расстрел Московского Кремля» В ней он описал все разрушения, коим подверглись в результате пушечного огня большевиков соборы, дворцы и башни Кремля. Так вот издание было новыми властями изъято сразу после выхода в свет. Дабы сие послание не подверглось той же участи, мы, посоветовавшись, кое-какие места не то чтобы выбросили, но отложили, решив обсудить целесообразность их включения попозже. Как вы, сторонний человек, полагаете, надобны ли они и столь ли необходимы, дабы рисковать из-за них всем текстом?

Отложенные фрагменты и впрямь звучали как набат. Чего стоил призыв ко всем верующим встать на защиту церкви. «...А вы противостаньте... силою веры вашей, вашего властного всенародного вопля, который остановит безумцев и покажет им, что не имеют они права называть себя поборниками народного блага, строителями новой жизни по велению народного разума, ибо действуют даже противно совести народной. А если нужно будет и пострадать за дело Христово, зовём вас, возлюбленные чада Церкви, зовём вас на эти страдания вместе с собою».

Дочитав до конца, Голицын твёрдо сказал:

– Как военный, я полагаю, что эти слова и ещё вот этот абзац, также вычеркнутый, – указал он на текст, – самое необходимое. Всё остальное, по сути, – констатация известных фактов, не более. А тут призыв к действиям.

– Что ж, пожалуй, и я соглашусь с вами, – кивнул патриарх. – Скажите, а помимо киевского митрополита Владимира, вам больше никто не известен? Я о намеченных жертвах.

Виталий обескуражено развёл руками. Он охотно назвал бы патриарху фамилии, но из всех священнослужителей, кому было суждено погибнуть в годы гражданской войны, с превеликим трудом припомнил лишь этого. Да и его случайно. Одна из газет помогла. Что-то там сообщалось о митрополите Владимире – и память озарило.

– Увы, мой человек успел прочесть лишь одно имя. А больше возможности заглянуть в сей список приговорённых у него не имелось.

– Что ж, будем надеяться, хоть одного удастся спасти, – вздохнул Тихон. – Знаете, мне Господь судил ещё в начале века заседать с высокопреосвященным митрополитом Владимиром в Святейшем Синоде. И неоднократно во время таких заседаний невольно бросалась в глаза его великая ревность, которая снедала его о слове Божием, о доме Божием, о пользе Святой Церкви. Он был, – но тут патриарх осекся и сконфуженно посетовал: – Что-то я не то сказываю. Прямо эпитафия какая-то, а не воспоминание. Ведь жив он покамест, верно? – Голицын кивнул. – Стало быть, не был, но есмь. А мы отпишем, озаботимся, дабы о нём еще долго нельзя было говорить в прошедшем времени. А вам, сын мой, низкий поклон, – и он, встав, действительно склонился перед Виталием, – и мое патриаршее благословение за столь важную весть.

Крестил он своего посетителя неторопливо. Можно сказать, тщательно.

«Знал бы, что я некрещёный, вот бы удивился», – невольно мелькнуло в голове Голицына, и ему стало как-то неудобно. Вроде бы сам того не желая, но обманывает патриарха в чём-то. Он торопливо отогнал неприятную мысль прочь и, видя, что патриарх не собирается садиться, а значит, мешкать нельзя, торопливо сказал:

– Есть и кое-что ещё, о чём бы мне хотелось с вами поговорить. Дело весьма щекотливое и важное, причем касающееся лично вас.

– Неужто петроградские антихристы задумали и меня...

Ещё минутой ранее Голицын, как и намеревался изначально, обязательно подтвердил бы. Дескать, большевики и впрямь намерены избавиться от вас, но не знаю, каким образом и в какие сроки. Да, враньё. Ну и что? А как же святая ложь, которая во спасение?

Но теперь в нём что-то изменилось. Язык упрямо не желал поворачиваться, и потому вместо намеченной фразы у него вырвалась иное, более искреннее и правдивое.

– Не в этом дело. Но из Москвы вам лучше бы уехать.

– Боюсь, сие невозможно, какие бы козни против меня не строили новые власти. Опять-таки и заседания освященного Собора вскорости начнутся. Получается, их тоже отменить придётся? Или как по-вашему, всем прочим дозволительно под страхом смерти пребывать, а мне нет? Негоже сие. Пастырь, он должен паству за собой вести, путь им указывая, стало быть, ему впереди надлежит быть. И волчью стаю тоже первым встречать.

– Касаемо заседаний всё решаемо. Просто место перенести, и всё, – начал Голицын. – А касаемо места пастыря... Согласитесь, что для сохранности всего стада куда лучше пожертвовать волкам двух-трёх овечек, лишь бы пастух в живых остался.

– Соглашусь, – кивнул он. – Но это разное. Для стада и впрямь лучше. Я же пастырь, а не пастух, а паства – не овцы, но люди. Да и народ стадом величать негоже.

– Иной раз он от него ничем не отличается, – проворчал Виталий.

– И тут спорить не стану, – устало кивнул Тихон. – Так в том и задача пастыря, дабы паства стадом не становилась. Так-то вот.

– Думаете, оценят? – вырвалось у Голицына.

– А о том и вовсе помышлять не след, – посерьёзнел лицом патриарх. – Знаете, есть такой писатель, хотя и пролетарский, но талантливый. Я о Горьком реку. Так вот, им книжица некая была давно написана, «Старуха Изергиль». Сдаётся, Данко, когда людям своим сердцем дорогу освещал, не помышлял о том, оценят его люди по заслугам или нет. Ему главное было – вывести их из мрака. Да что я говорю? Вы же человек военный. Так неужто вы сами, либо сослуживцы ваши, идя в бой, помышляли о том, дадут за взятие того или иного града орден либо медаль. Никогда не поверю. Это уж потом, после окончания битвы, гадать о том могли. Да и то не каждый. Зачастую человек попросту выполнил свой долг и тем доволен.

– Я неудачно выразился, святитель, – поправился Виталий. – Вы слишком крупная фигура для России. Это прекрасно понимают и большевики. И о том, сколь важно привлечь вас на свою сторону, знают тоже. И для этой цели они ничем не побрезгуют.

– Понимаю, но ни пыток, ни смерти не страшусь, – коротко ответил патриарх. – Да и не мыслю, что они прибегнут к ним. А даже если и придётся принять крест мученический... Что ж, пути господни неисповедимы. Стало быть, как сказывал апостол Павел, мне дано не токмо веровать во Христа, но и пострадать за него. И поверь, сын мой, нет ничего напрасного в путях промысла Божия.

– Вы правильно сказали – не прибегнут, – подтвердил Голицын. – Потому что прекрасно знают: таким способом заставить вас замолчать они в силах. Но язычники со времен древнего Рима несколько поумнели, поверьте. И я... благодаря своему источнику, – выжал он из себя еле-еле, хотя это и было ложью лишь отчасти, – уже знаю иной способ, куда более действенный.

– Отрезать мне язык, дабы замкнуть уста, и пальцы, чтоб не мог писать?

– Нет, ещё коварнее. Например, взяв заложников из числа тех же монахов, священников, а надо, и членов их семей – детей, стариков, женщин. Эдак с пару сотен. И скажут вам: «Их расстреляют, если выйдет ваше воззвание. Не говорим – встаньте на нашу сторону. Просто откажитесь от этого текста. Промолчите». И что вы выберете?

Патриарх помрачнел и с укором воззрился на Голицына. Но тот не опускал глаза, продолжая вопросительно смотреть прямо в лицо Тихона и ожидая ответа. И ответ последовал.

– В таком случае мне, как и Спасителю, остается взмолиться к Богу: «Да минует меня чаша сия».

– Взмолиться можно, – согласился Виталий. – Услышит ли Всевышний – иной вопрос. А если нет, – что скорее всего, – тогда как?

– Ныне ответа на то не ведаю, – сознался патриарх.

– А это будет лишь их первая попытка, – предупредил Голицын. – И поверьте, во второй раз они соберут уже тысячу, две, три. И снова поставят перед выбором.

– Нет, нет, до такого они не дойдут, – патриарх перекрестился. Пальцы его чуть дрожали.

– Дойдут, – мрачно посулил Виталий. – Дойдут, потому что для них вся Россия – это охапка хвороста. Пускай сгорит дотла, лишь бы от неё занялся пожар мировой революции. Вся Россия, – подчеркнул он, – а тут каких-то несколько тысяч.

– Да люди ли они вообще после такого?! – вырвалось у святителя.

– Ответ вы знаете, – пожал плечами Голицын. – Он в вашем воззвании. Это те, кем вы их в нём назвали. Кстати, очень верно.

– И что же вы предлагаете?

– Уехать.

– Из России? Никогда.

– Зачем же из России? Негоже покидать Родину-мать, когда она пребывает на смертном одре, – процитировал Виталий слова Бредиса. – А вот отправиться на Дон было бы разумно. Заодно и кое-кого из прочих членов освященного Собора убережёте. Ведь они тогда тоже для заседаний на Дону собираться станут, а не в большевистской Москве. Конечно, в идеале лучше всего было бы предать анафеме град, захваченный сатанинской властью, и закрыть там все церкви. Помнится, именно так поступал Сергий Радонежский, останавливая братоубийственные распри. Я не про Москву, – поспешил он уточнить, заметив возмущение на лице Тихона. – Речь о Петрограде. Но это уж вам решать. Главное, что на Дону вас не припрут к стенке и не скажут «или – или», указывая на толпу невинных и застывший в ожидании команды «Огонь!» полк красных латышских стрелков. Время на раздумье у вас есть. Пока есть. Но и затягивать с решением не советую. Ещё несколько месяцев – и уехать вам они не позволят.

Он встал, молчаливо поклонился, забыв, что, наверное, следовало бы поцеловать патриарху руку, и направился к двери.

– Постойте, – услышал он, сделав пару шагов.

Голицын повернулся. Лицо патриарха в этот миг правильнее было бы назвать ликом – настолько торжественным и величественным оно было. «Проиграл», – подумал Виталий, глядя на Тихона. И, как оказалось, действительно угадал.

– Я не хочу, следуя на Дон, подобно апостолу Петру, узреть Спасителя, идущего мне навстречу, – произнес тот негромко. – Идущего в Москву, как некогда в Рим.

– Не совсем корректное сравнение, – поправил его Голицын. – Помнится, Пётр испугался за свою жизнь, и только. Вы же...

– А я – выбора, – ещё тише, но так же непреклонно прозвучал ответ.

Это был финиш. Точка. Причём окончательная. Круче восклицательного знака. И винить в том было некого, кроме себя самого.

«Значит, не судьба. А впрочем, этого и следовало ожидать, – думал Виталий, уже сидя в санях. – Твоё дело, парень – в убивцах ходить, а ты в спасатели подался. Ладно, забыли... Будем считать, что попытка сменить амплуа оказалась неудачной, и вернёмся к прежнему ремеслу».

Он еще не знал, что забыть о том ему не позволят...

Глава 31. Те же и... император

Решив устроить себе «День планирования», Виталий не пошёл на рынок с Осипенко, отправив с ним Людмилу, и для начала взялся записывать на бумажный лист ближайшие исторические события. Трудился долго, не один час, старательно припоминая всё, что знал об этом времени. Однако ближе к обеду, досадливо крякнув, откинул исписанные листы в сторону.

– Ты чего? – удивилась Лайма, примостившаяся на креслице рядышком.

– Толку от них, – отмахнулся Виталий. – Стоит нам осуществить задуманное – и все мои сведения уже к весне этого года запросто могут оказаться дезинформацией.

– Не поняла, – нахмурилась Лайма.

Голицын поморщился, но пояснил:

– Это как с бабочкой у Брэдбери. Есть у него такой фантастический рассказ. К примеру, откуда нам знать, чем закончится продолженная война с Германией? Или взять красный террор. Большевики могут объявить его сразу после похорон Ленина со всеми вытекающими последствиями. И тогда расстреляют царскую семью прямо в Тобольске, а не... – он осекся и недоуменно посмотрел на вздрогнувшую девушку, испуганно уставившуюся на него. – Ты чего?

– Ничего, – натужно улыбнувшись, ответила она с явным усилием. – Просто... рука болит ещё от ожога и дёргает иногда, вот и всё. Пройдёт.

Голицын кивнул и вновь погрузился в раздумья, сосредоточенно потирая переносицу. Хорошо, что ему вовремя пришёл на ум этот эффект. Действительно, толку-то от их знания истории, даже если бы оно было на уровне какого-нибудь профессора или доктора наук. Пара-тройка удачных выстрелов из их СВД-шки, и всё – дальнейшую историю надо действительно переписывать заново.

Так-так... И что тогда получается? Виталий усилил нажим на многострадальную переносицу, но из раздумий его вывел голос Лаймы:

– А... ты уверен, что если мы убьём Ленина, царскую семью расстреляют уже в Тобольске?

– Да откуда я знаю? – с досадой ответил Виталий. – Фифти-фифти. Ребята в Питере непредсказуемые, так что не угадаешь. Но скорее да, чем нет.

В это время дверь в комнату открылась. На пороге стоял Солоневич. Лицо было бледное, большие синие глаза с испугом смотрели на Виталия.

– Как «расстреляют»? – трагическим шёпотом выдавил он.

– Обыкновенно, – пожал плечами Голицын. – Ты что, только пришёл? А я и не слышал.

– Стало быть, ваши недавние одобрительные слова про русскую монархию, господин штабс-капитан, ложь? – обвинительным тоном осведомился Иван, проигнорировав его вопрос.

– Ну почему же? Напрасно вы так подумали.

– Но тогда откуда столь вопиющее равнодушие, Виталий Михайлович?! – возмутился Солоневич, и его голос от волнения сделался пронзительно-высоким. – Нет уж, извольте объясниться начистоту, да-с!

– Всенепременно, – мягко улыбнулся Голицын. – Я не против монархии на Руси в целом, особенно после всего услышанного от вас, но фигура бывшего царя мне, честно говоря, малосимпатична. Слишком много он натворил ошибок. Столько наворотить – вообще нужно весьма и весьма постараться.

– Что же именно он, как вы изволили выразиться, «наворотил»? – строго уточнил Иван.

– А то вы сами не знаете, – пожал плечами Виталий.

– Я знаю иное, а именно: свергнутый государь был самым умным человеком в России.

– Вот как?! – изумился Виталий. – Я не ослышался? Вы действительно сказали – «самым умным»? Ну что ж, тогда приступим к обвинениям. Так, трагедию на Ходынке, пожалуй, оставим в покое. Организация этого мероприятия действительно была не в его компетенции. Кто ж знал, что соберётся такая толпа любителей халявы?

– Любителей чего? – недоуменно нахмурился Солоневич.

– Проехали, – отмахнулся Голицын. – Я же сказал, отставим её в сторону. Девятое января, то бишь Кровавое воскресенье, тоже рассматривать не станем. Понятно, что не он отдал команду стрелять в демонстрацию. Но проигранная каким-то япошкам война, а теперь ещё и вот эта, вторая и точно такая же неудачная. Тут, по-моему, его вина неоспорима. Или станете возражать?

– Стану! – выпалил Иван. – Да, войну с Японией мы прозевали и проиграли. Но ведь силы японцев оценивали военные, а среди них царило шапкозакидательское настроение. Потому они и давали императору ложную информацию. А государь всегда внимательно прислушивался к голосу окружающих, полагая, что они более опытны. Вот многие из министров тем и пользовались. А когда выходило плохо, они не имели мужества сознаться в том, что неудачные проекты исходили от них. Хотя отнюдь не государь планировал битвы и сражения.

– Ну и гнать надо было в шею всех бездарных вояк.

– А он и гнал. Сразу после позорно проигранной войны он одним махом отправил в отставку триста сорок генералов и четыре сотни полковников. Да и позже он вовсе не желал начинать Великую войну – колебался до последнего. Но поддался общественному мнению, горланившему о защите братушек-сербов. Все наперебой изощрялись как могли, даже поэты руку приложили. Помню стишата, как его, кажется, Маковского или Маяковского, – и Солоневич процитировал: – «И блистающие вытрем мы штыки о венских проституток панталоны». Словом, ура-патриотический угар царил тогда повсюду. Да что я вам рассказываю, когда вы и сами были всему этому очевидцем. Разве нет?

– Ну конечно, – невозмутимо подтвердил Голицын, но напомнил: – Тем не менее, дела пошли не ахти.

– Чушь! Чушь и вздор! – безапелляционно отрезал Солоневич, но, спохватившись, виновато прижал руку к груди. – Ради бога, прошу великодушно простить меня, господин штабс-капитан, за столь резкое суждение, но... Вот вы на каких фронтах воевали и до какого времени пребывали на передовой?

Мысленно порадовавшись, что теперь его врасплох не застать, Виталий мгновенно запустил версию о ранении и тяжкой контузии в ходе Брусиловского прорыва.

– Понятно, – кивнул Иван. – Тогда вам придется поверить мне на слово. Едва император принял в пятнадцатом году верховное главнокомандование, как армия перестала отступать. Мало того, он ещё до своего вступления в эту должность настаивал перед Генеральным штабом на проведении десантной операции с целью захвата Константинополя. Была уже сформирована особая армия. Но тут началось немецкое наступление, и эту армию расщипали по клочьям, затыкая дыры в районе Галиции. Как сказал мне с горечью один фронтовик из той армии, от которого я и узнал о задумке императора, – «сменили Царьград на пяток убогих малоросских деревень».

– Вас послушать, так бывший царь прямо стратег, – мягко улыбнулся Виталий.

– И не только стратег. Да, шестнадцатый год тоже оказался тяжелым для русской армии, хотя она уже не отступала. Но поверьте, к концу его в России практически всё приготовили для победоносного апрельского наступления. В том числе полностью ликвидировали снарядный и патронный «голод» – производство увеличилось десятикратно. И тоже трудами государя. Поверьте, немцы непременно капитулировали бы летом семнадцатого, если бы не случился злополучный февраль. Потому Дума и торопилась. Известное дело, разве царя-победителя удалось бы свергнуть?! Но своим последним шансом они, надо сознаться, отлично сумели воспользоваться.

– А судя по газетам... – начал Голицын.

Договаривать не стал специально, поскольку не знал, как продолжить. Но этого и не потребовалось.

– Так называемой либерально-демократической прессе нельзя верить ни на единый ломаный грош. Они добивались своих целей, притом любыми путями, потому и втемяшили в головы людей нужное для себя мнение. Да и в газетах писали по-разному. В моём «Новом времени» я в своё время доказывал иное. Между прочим, первая Дума после войны с Японией, едва собравшись, начала свою работу с того, что принялась отклонять военные кредиты. Мол, мы – демократы и военщины не хотим. Кстати, одним из основных протестующих был не кто иной, как господин Милюков. Зато когда в начале войны выявилась нехватка тех же пулемётов, закупку коих отклонила в свое время сама Дума, тот же Милюков обвинил Николая II в глупости или измене.

– Но ошибки у царя были? – уточнил Голицын.

– Были, – не стал спорить Солоневич. – Но основных всего три. То, что призвали в армию рабочих-металлистов, устроили из столицы главный притон для отребья, собранного в запасные полки, и не повесили Милюкова. В результате заводы лишились квалифицированных кадров, в Петрограде собралась многотысячная толпа в солдатских шинелях, не желающая идти на фронт, а в стране остался её основной прохвост.

– Вас послушать, он враг номер один.

– Ныне номер два, – строго, без тени улыбки, поправил Иван. – Номером один стал Ленин, гениально использованный Германией. А теперь призадумайтесь, что мог сделать Николай II? По сути, ему осталось одно – готовить победу, чтобы война как можно быстрее закончилась. В этом он видел спасение как для себя самого, так и для всей страны.

Голицын потёр в очередной раз переносицу и спохватился:

– Но до конца войны было её начало. Как насчёт гибели армии Самсонова в болотах Восточной Пруссии?

– А куда деваться? – развёл руками Иван. – Государь жертвовал армией для спасения Парижа, который в противном случае непременно взяли бы германцы. Следовательно, Франция капитулировала бы, а против России оказались вся Германия и вся Австро-Венгрия. Я хорошо помню атмосферу тех дней. Паника. Слухи. Измена. Мясоедов, Сухомлинов, Распутин.

– О! – осенило Голицына, не желавшего сдаваться без боя. – Кстати, о Распутине. Это ж жуткое дело!

– Да бросьте, – устало отмахнулся Солоневич. – Причина его приближения к царской семье на самом деле банальна. Всё кроется в болезни цесаревича Алексея. Распутин был единственным, кто поддерживал жизнь наследника престола, болеющего гемофилией. Знаете, – повернулся он к Лайме, – это такая болезнь...

– Я знаю, – выпалила она.

Глаза её внезапно наполнились слезами, и она, неожиданно для всех, закрыв лицо руками, внезапно выбежала из комнаты.

– Что с ней? – озадаченно спросил Иван у Виталия, но тот недоуменно пожал плечами. – Может, я в запале сказал что-то не так? Тогда мне следует извиниться.

Солоневич повернулся и направился следом за Лаймой, но Голицын остановил его.

– Не надо. Просто у неё рука болит. На раскалённую буржуйку нечаянно оперлась, – пояснил он. – А вы продолжайте, продолжайте. Можно без медицинских терминов – о гемофилии я осведомлён.

– Остальное просто, – вздохнул Солоневич. – Представьте, что нашлось лицо, ухитряющееся лечить вашего единственного сына, и помимо него с оной болезнью не может совладать ни один профессор медицины. Поверьте, это была единственная функция Распутина – никакой политической роли он не играл.

– Так уж? – усомнился Виталий. – То есть Распутин не вёл разгульной жизни, не устраивал развратных оргий?

– Да причём тут это?! – возмутился Солоневич. – Ещё раз напоминаю: он был единственным человеком, могущим существенно облегчить страдания больного цесаревича. Вслушайтесь – единственным. А вы не просто государь, но и отец. И вы узнаёте, что человек сей пьёт, развратничает и всякое прочее. Так что же, вы на этом основании перестанете подпускать его к сыну?! Лучше вспомните басню Крылова: «По мне уж лучше пей, да дело разумей».

– Всё равно, даже если половина или хотя бы четверть обвинений, возводимых на Николая и его семью, были правдой, то с учётом их весомости...

– Нет, – твёрдо сказал Иван.

– Что «нет»? – не понял Виталий. – Нет половины, четверти или...

– Ничего нет, – торжествующе ответил Солоневич. – Совсем. Когда произошла эта гнусная и «бескровная» февральская революция, вся читающая публика жадно ждала первых свободных публикаций и разоблачений. Но... Шли дни, шли месяцы – и ничего. Абсолютно ничего. Уж как трудились весной и летом следователи Временного правительства, расследовавшие дела о преступлениях царского режима, – но в результате всей их деятельности получился круглый нуль, и никаких публикаций в прессе не появилось.

– Всё равно, – хмуро сказал Виталий. – Порой правители, не совершившие никаких преступлений, виновны именно в том, чего они не удосужились сделать. Надо вовремя удовлетворять хотя бы умеренные требования народа, и всё. Любой бунт – голос не выслушанных властью. А кроме того, хранить верность государю, скинувшему с себя корону, словно мужик шапку в придорожном кабаке, по меньшей мере...

– Да не было никакого добровольного отречения! – взорвался Солоневич. – Его вырвали у государя насильственно. По сути, генералы предъявили ему чуть ли не ультиматум, оказавшись одурманенными агитацией этих, прости господи, демократов. И тот факт, что к его виску не приставляли пистолет, мало что меняет.

Не зная, что ещё сказать, Голицын задумчиво почесал в затылке и уважительно покосился на Солоневича. Однако силён парень. Сказал бы кто-нибудь Виталию ещё вчера утром, что к вечеру он будет совсем иными глазами смотреть на последнего русского монарха – ей-ей, не поверил бы. Ещё и посмеялся бы, поскольку был твердо убежден, что этот гад, тряпка, мямля и рохля пусть не развалил, но своим поведением помог развалить великую империю. Следовательно, расстреляли его справедливо. А теперь получается, что и тут далеко не всё так просто, как ему представлялось.

Нет, точку зрения Солоневича он до конца всё равно не разделил, но со своим прежним отношением к царю распрощался, оставшись где-то посередине. В памяти всплыла беседа с дегтянским священником. Для сплочения народа во главе будущего Белого движения и впрямь неплохо бы смотрелся некий представитель из дома Романовых.

Вот только чистый, а потому сам Николай II отпадал. Его так вымазали в грязи – любая свинья обзавидуется. И неважно, справедливо или облыжно. Время не то и разбираться в нюансах недосуг. Но кто-то иной... Легитимность, прах её побери!

Паузу нарушил Иван. Смущённо кашлянув, он произнёс:

– Я к чему всё это говорил. Мне перед вами и вашими товарищами крайне стыдно, Виталий Михайлович, особенно после всего сделанного для меня и моей семьи, но... – он помялся и выпалил: – Простите, вынужден отказаться от совместной поездки в Петроград.

– Почему? – обалдел от такого поворота Голицын.

– Если есть вероятность того, что в результате покушения на большевистских вождей погибнет государь и его семья, я не желаю в этом участвовать, – отчеканил Солоневич. – Знаете, ранее подобная мысль отчего-то не приходила мне в голову, а ныне услышал ваш ответ на вопрос Лаймы Адамовны, и меня словно электричеством ударило – а ведь они и впрямь могут ответить эдаким. Более того, Виталий Михайлович, настоятельно прошу и вас отказаться от своей затеи. Иное дело – позже, когда император окажется в безопасности, но сейчас рисковать его жизнью нельзя-с.

Голицын молчал, глядя на Ивана. Расставаться с башковитым парнем отчаянно не хотелось. К тому же Виталий успел найти ему место в планах группы, и немаловажное. Подыскать нужных людей, место для временного пристанища, помочь с отходом и созданием ложного следа...

К тому же если раньше ему самому было жаль лишь детей Николая, то ныне это чувство отчасти распространилось и на него самого. И если припомнить, не один Солоневич затрагивал царскую тему. Вначале отец Питирим из Дегтяного, затем волонтёры из Ряжска... Может, все эти встречи не случайны, и сама судьба подталкивает его к тому, чтобы...

Но тут же, озлившись на самого себя за то, что почти поддался всяким глупостям, сурово заметил Ивану:

– Мне тоже очень жаль, что наше сотрудничество оказалось столь недолговечным.

Солоневич продолжал стоять и смотреть на Голицына.

– У вас ко мне что-то ещё, Иван Лукьянович? – холодно осведомился Виталий.

Тот помедлил, нерешительно переминаясь с ноги на ногу, и тихо произнёс:

– Российская империя строилась в течение одиннадцати веков. Это уникальное здание. Если можно так выразиться, здание диктатуры совести. И люди, сие здание возглавлявшие, были бо́льшими рабами этой совести, чем кто бы то ни было из нас. Сами сочтите, какие потери они несли. Из шести последних царей мужеского пола, начиная с Петра III, трое погибли на своём посту. Итого – половина. Больше, чем потери пехоты в Великой войне. Хотите сделать этот процент ещё выше?

– Не хочу, – честно заявил Виталий. – И всё равно отречение царя иначе как трусостью назвать не могу.

– А я полагаю, всё обстояло иначе. Государь ошибочно посчитал, что его упрямство приведёт к гражданской войне. А если уйдёт – всё уладится мирным путем.

– Вот как? – опешил Голицын. Такое ему в голову не приходило. А ведь если призадуматься, то... Но сдаваться он не собирался. – Ладно, оставим. В душу человека не заглянешь, поэтому о подлинных причинах отречения спорить бессмысленно. Но есть ещё одно обстоятельство. Вот вы горячо убеждали меня, что он весьма умён. Тогда напрашивается логичный вопрос. Сколько времени, по-вашему, нужно было этому стратегу и умнику, чтобы понять, какую ошибку он совершил, отрекшись? Полагаю, месяца хватило бы за глаза, верно? Выходит, он её давно осознал.

– И что же?

– А то, что видя, как всякая шваль, дорвавшись до власти, разваливает его страну, он до сих пор не предпринял ни единой попытки что-то как-то исправить. И чем же он занимался всё это время? Молчите? – обличительно осведомился Голицын. – Тогда отвечу я, причём используя ваши же рассказы. Ничем. Вообще ничем. Палец о палец не ударил. Ах да, – иронически улыбнулся он. – Очищал парк от сухостоя, заготавливал дрова на зиму в своём Царском Селе, да ещё кормил чёрных лебедей на пруду. Не знаю, чем он занят сейчас в Тобольске, но, думаю, тем же самым.

Солоневич потупился. Но Голицын напрасно решил, что одержал верх. Иван решил зайти с иной стороны.

– Что ж, правда ваша. Решительности нашему государю и впрямь иногда недоставало. Но ведь речь идет не о восстановлении его на троне. Он отрёкся, и говорить тут не о чем.

– Тогда о чём речь?

– О спасении его жизни, – отчеканил Иван. – И не только его. Вы давеча сказывали Лайме Адамовне, что его расстреляют вместе со всей семьёй. Осмелюсь спросить: в чём вина бывшей императрицы? Только в том, что немка? А четыре юные дочери? А подросток Алексей, коего судьба и без того наказала ещё при рождении?

Виталий крякнул. Крыть было нечем. Если смотреть под таким углом, то... Но продолжал упираться. Причём уже не из упрямства, но оттого, что поймал себя на странном желании: ему самому хочется, чтобы Солоневич «дожал» его.

– Следуя вашей логике, если проявлять заботу о судьбе монархии, тогда в первую очередь надлежит подумать о спасении Михаила Александровича, как первого кандидата на опустевший престол, – напомнил он. – Или я ошибаюсь?

– О нём беспокоиться ни к чему, – отмахнулся Иван. – Он всего-навсего находится под домашним арестом и преспокойно проживает в Гатчинском дворце.

– Это пока, – поправил Виталий. – А у меня имеются сведения, что он тоже входит в расстрельный список, равно как и все прочие Романовы.

– Тогда надобно предупредить его и остальных об опасности, но бежать из дворца он, при желании, может самостоятельно. Кроме того, он тоже отрёкся. А коль речь зашла о первом кандидате, то вы забыли про сына Николая II, – напомнил Иван.

– Но император отрёкся и от его имени.

– Отрёкся, – подтвердил Солоневич. – Но не имел права так поступать и, согласно Уложению о порядке престолонаследования, составленном в царствование Павла I, это отречение незаконно. Следовательно, Алексей Николаевич продолжает оставаться наследником.

– Будучи больным гемофилией, – криво ухмыльнулся Виталий.

– Пускай, – не стал спорить Иван. – Но в то же время он – флаг и символ российской державы.

Флаг и символ. Между прочим, и прямая преемственность обеспечивается. И чист, как слеза младенца. Правда, больной, но простой народ непредсказуем. Как знать, возможно, это сыграло бы только на руку – жалели бы. Грех обижать тех, кто с рождения Богом обижен.

А впрочем, о таком можно лишь фантазировать. Скорее всего, состав царской охраны в Тобольске не меньше полка – куда там рыпаться его четвёрке, ну, пускай пятёрке или семёрке. Разве Ряжск... Помнится, там ему предлагали помощь как раз в деле освобождения государя... Нет, всё равно глупо. Пускай он сможет набрать в том уездном городишке аж целый взвод, хотя навряд ли, но предположим. И проку от него?..

Поймав себя на мысли, что он всерьёз начал подсчитывать шансы «за» и «против», Голицын разозлился ещё сильнее, отрезав:

– В конце концов, не с нашими силами лезть спасать узников Тобольска.

– Сами некогда мне сказали: было бы желание... – напомнил Солоневич, но, оборвав себя на полуслове, вздохнул и, махнув рукой, заторопился домой.

Причём сразу предупредил, чтоб к завтрашнему сочельнику его не ждали. Мол, в такой вечер ему желательно побыть в семейном кругу. Однако последнее слово он оставил за собой. Будучи уже одетым и стоя в прихожей, он вновь обратился к Голицыну:

– Вот вы давеча как-то заметили, что спасать куда приятнее, нежели... – замялся он.

– Убивать, – невозмутимо подсказал Виталий. – Действительно так.

– Так отчего вы не хотите просто поразмыслить? Вдруг Господь вас вдохновит, и вы, с вашей изобретательностью... – договаривать Солоневич не стал. Ответа тоже не дожидался – без того понятно, каким он окажется. Но после паузы, не удержавшись, робко предложил: – Давайте я зайду в другой день. Скажем, на Рождество.

– Конечно. Всегда рад вас видеть, – пожал плечами Виталий. – Но если поговорить насчёт спасения царя – напрасные хлопоты.

– Как знать, как знать, – философски заметил Иван. – Завтра ночь святая. К Богородице волхвы явились, а к вам – кто ведает, кто ведает... – он уже открыл дверь, но, сделав шаг за порог, повернулся к Виталию и тихо произнёс:

– Вы тут говорили про чёрных лебедей. Так вот, кормить птиц государю довелось недолго. Первым делом солдаты, взявшие под стражу императора и его семью, расстреляли их. Прямо там. В пруду. А потом взялись за мирно пасшихся в парке газелей и коз.

И ушёл...

Глава 32. Лайма. Один вместо другого

Темны ночи в России. Что в Ряжске, что в Москве. Да оно и понятно – фонарей на улицах никто не зажигает. Лишь окна домов подслеповато мигают тусклым керосиновым светом – электричество стали давать с перебоями, а скоро вообще, наверное, отключат.

А у меня на душе такая ночь, что по сравнению с нею на улице белым-бело. Хотя... Встала, выглянула в окно – так и есть. Заметно посветлело. Метель, начавшаяся с вечера, утихла, тучи разбежались, и здоровенный жёлтый глаз луны немигающе уставился прямо в окно нашей с Людмилой комнаты. Полнолуние.

Вот почему мне не спится. На кого как, а на меня полная луна здорово влияет. Да ладно бы бессонница. С ней ещё можно как-то управиться, а вот воспоминания... Так и хочется завыть, как раненой волчице.

Это я с виду такая спокойная. Отец с детства учил – от эмоций толку нет. Хоть вся обревись, а беду поправить можно только делом, иначе никак. И не расстраивайся – в жизни исправимо всё и всегда, а в каждом минусе можно отыскать для себя плюсы. Если постараешься, конечно.

Я его слова хорошо запомнила. На всю жизнь. Да и как не запомнить, когда он сам эти принципы соблюдал. Помню, ногу сломал, а сам нас с мамой, лёжа в больнице, успокаивал. И мне, когда мама отвлеклась, с врачом заговорив, тихонечко на ушко: «Смотри, дочка, сколько у меня плюсов. В отхожее место пойти не холодно. У нас-то на дворе в туалете минус двадцать, а тут все удобства в помещении, тепло, ничего не отморозишь. Опять же, я Диккенса давно мечтал перечитать, да всё некогда было. Теперь точно одолею. А как отосплюсь...».

Много ещё всяких плюсов он мне нашёл. Можно подумать, не ногу сломал, а премию получил.

Я хорошей ученицей была. До поры до времени. И правда, всё исправимо... в жизни. Одно плохо – помимо неё ещё и смерть бывает. Когда она естественная, от старости, ещё куда ни шло. Конечно, как ни настраивайся, видя, что родители старенькие, и болячек у них куча, всё равно горе. Но оно какое-то... естественное, что ли. Положено так, чтоб родители раньше детей уходили. Тем более, к своей смерти отец меня загодя подготовил. И тоже кучу плюсов нашёл. Он ведь хоть в церковь и не ходил, да и не было её, протестантской, в нашем городе, а в Бога верил. Мне свои убеждения не навязывал, но кое-что рассказывал, делился мыслями.

Убедительно у него выходило, ничего не скажешь. Мол, вряд ли правы атеисты – умер человек, и с концами. Во всём глубинный смысл должен быть, а какой тогда в нашей жизни смысл, если его смерть перечёркивает? Неправильно. Значит, на самом деле она лишь проводит под жизненным итогом черту, своего рода сальдо. А там, наверху, решают: сколько ты плохого сделал, сколько хорошего, что не успел, что не смог, что не захотел. Не для наказания, нет. Чтоб понять, чему человек научился, а какие из уроков освоить не успел. А потом для него все начинается заново. Ну да, как Высоцкий пел, утверждая, «что мы, отдав концы, не умираем насовсем». Папа мне часто его строки цитировал.

– Это лишь один забег, а их тебе там наверху много предоставят, – убеждал он меня.

Забег помянул, потому что я тогда всерьёз биатлоном занималась, и он старался мою терминологию употреблять.

И мне: «Не грусти, дочка. Мы с тобой ещё не на одних соревнованиях встретимся. А то, что сейчас я с дистанции схожу, так тут столько плюсов у меня. И болеть ничего не будет, и...».

Он мне и правда их штук пять или шесть насчитал.

На его похоронах я всё равно не сумела сдержаться – ревмя ревела. Когда-то ещё мы с ним в одном «забеге» окажемся, а сейчас-то я совсем одна осталась – мамы к тому времени тоже на свете не было.

Это я тогда думала, что одна. А через месяц поняла – двое нас скоро будет.

Конечно, лучше бы трое, но с мужем будущим незадача получилась, сбежал он. На всякий случай даже из города уехал. Ну и пускай – я и сама бы справилась, да беда одна не ходит, всегда с детками. Это народ мудро подметил, в самую точку. Вот и навестили её детки моего малыша.

Мне о его гемофилии ещё в роддоме сказали. Да и как не скажешь, когда всем кормить приносят, а моего в реанимационную палату заперли. Успокаивали, что временно, а я уже тогда чувствовала неладное. А когда мне его в первый раз принесли, у меня даже руки от волнения затряслись. Ах ты ж, моя кровиночка, Адамчик-Адамайтис ты мой. Это я его в честь отца так назвала. Нет, в свидетельстве о рождении я иное имя записала, Алексей, чтоб в школе не дразнили, но сама только Адамчиком и называла.

Однако недолго он меня радовал. Всего полгода прошло, а едва молоко у меня закончилось, как у него целый букет болячек распустился. Правда, я уже готова к этому была. Да и как иначе, коль половина из них обнаружилась ещё при рождении. И все одна другой краше, если к болезням вообще это слово применимо. Одного не ожидала, что они так скоро знать о себе дадут.

Мне ведь ещё в роддоме от него отказаться посоветовали. Так честно и сказали – не жилец. От силы лет пять, максимум десять, но это предел. А я им – десять, да мои. А там, глядишь, и медицина чего-нибудь придумает. Но болячки дожидаться не стали – такое мне устроили, хоть за голову хватайся. А к ним новые добавлялись.

Ещё год миновал, и врачи перед фактом поставили – либо операция, где шансы на успех один к пяти, потому что гемофилия, либо... Ну да, без операции шансов нет вовсе. Я-то, конечно, за, но откуда у меня такие деньжищи?! Вот и думай, Лайма, что делать и как быть.

Лайма... Имя-то словно насмешка звучит, если знать, что оно означает. Это ж одна из языческих богинь. У греков норны были, три сестры, а у нас, в Латвии, – Декла, Карма и Лайма. Последняя – обхохотаться можно – за счастье, свадьбы и роды отвечала. Не иначе как она меня за сходство имён приревновала – ни счастья, ни свадьбы, ни родов. Хотя нет, насчёт последнего грех жаловаться, роды как раз успешно прошли, легко. Но уж лучше бы я неделю, месяц мучилась, лишь бы сын здоровым родился.

На биатлоне бешеных денег не получить – не футбол, не хоккей и не теннис. Пришлось искать работёнку подоходнее, чтоб на операцию заработать. Подыскала, нечего сказать. Может, именно за это меня там наверху и наказали. Дескать, нельзя отправлять на тот свет одних, чтоб выжил твой единственный. Да, мерзавцы они, негодяи, у каждого не то что руки по локоть в крови – сами в ней аж по маковку. И честные люди из-за них до сих пор погибают. Притом совсем молодые, кому бы жить да жить.

Но ведь я-то их не за идею убивала – деньги на них зарабатывала. Снайпер-то, по сути своей, – тот же киллер, только на государственной службе. Вот Всевышний мне и растолковал, что неправильно оно, потому и не улыбнулся счастливый шанс. Оно и понятно, четыре больше, чем один, вот какой-то из квартета и сработал. А врач сказал, что если бы не гемофилия, ребёнок жив остался. Если бы...

Получается, я сама в его смерти виновата. Наградил-то его этой болезнью кто? Родная мамочка. А что я в ней не повинна – не СПИД же, ген её мне с рождения достался – дело десятое. Всё равно вина на мне одной.

После похорон как во сне жила, поесть забывала. Хорошо, подруга с ложечки кормила, иначе точно бы с голоду померла, наплевать было на всё.

Я и когда узнала, что в этот треклятый семнадцатый год угодила, не больно-то расстроилась – ничего ж не теряю. А что не поверила сразу, упиралась до последнего, споря с Виталием, на то причина иная – уж больно невероятно. Отец больше на логику всегда напирал, а не на чудеса. А потеря... Она одна-единственная – на могилку к папе с мамой и к Адамчику-Алёшеньке больше прийти не суждено. Вот это существенно, этого жаль, а остальное...

Первый раз у меня в душе что-то всколыхнулось, когда Голицын с ряжскими офицерами, или кто они там, во мнениях разошелся. Пока Виталий нам на следующий день рассказывал, какие у них глупости на уме, мне отчего-то припомнилось, что у царя точно такая проблема с сыном была, как у меня с Адамчиком. Государю, конечно, полегче – у его Алексея помимо гемофилии никаких болячек, вот и дожил до тринадцати годков. А если б не расстреляли, глядишь, еще лет двадцать, а то и тридцать протянул бы.

Опять же имена одинаковые, во всяком случае, официальные – у царя Алексей, и у меня Алёшенька. Я в тот день у отца Иннокентия тихонечко узнала дату рождения цесаревича и ахнула – оказывается, они и родились пускай не в один и тот же день, но с разницей всего в неделю. Оба львята. Это если по гороскопу. Да и по восточному – оба дракончики.

Мало того, и сюда я попала тоже из-за Алёши-Адамчика своего. В тот день год исполнилось, как его не стало, вот я и разревелась. А не будь слёз, тогда Виталий оставил бы на стрельбище одну Людмилу – у моей-то СВД-шки бой хороший.

Сложила я все факты вместе и охнула. Это что же получается? Не иначе, как сама судьба мне шанс подкинула, дабы что-то исправить. Я к тому, что коль одному жизнь не сберегла, хотя и старалась всяко, так может, второго спасти удастся. Да и у Алексея, если он после своего спасения на престол отцовский вступит, порядковый номер второй. Не-ет, точно судьба. Не бывает так много случайных совпадений.

Только как спасти царевича? Крутила-вертела, прикидывала и так и эдак, но факты – вещь упрямая. Ничего не получается. Самой погибнуть? Да. С этим легко. А вот иное, более приятное – увы. Да и вчетвером шансов немногим больше. Если у меня один на миллион, то с моими спутниками аж четыре, но на то же количество. И офицеров из Ряжска не стоит плюсовать. Нет, шансов «за», разумеется, прибавится, но миллион все равно останется.

Миллион, который против нас.

И я... промолчала. Но у самой мысль зародилась. Не напором в лоб, а хитростью нашего командира брать надо. Оно и к лучшему, что офицеры с нами участвовать отказались. При хитрости много людей ни к чему – лишнее, а порою и вредное. Зато теперь в нашем «ОГПУ» опять четыре человека, а путёвых стрелков и того меньше – всего трое. Получается, смогу Виталию условие поставить – согласна я питерских большевичков пощёлкать, если ты дашь мне слово, что сразу после этого займёмся освобождением царевича.

А что – честная сделка. Ты – мне, я – тебе.

Но сказать об этом надо в самый подходящий момент, чтоб ему деваться было некуда. То есть уже в Питере. Однако не дотянула – полковник своими речами мне всю душу разбередил. Надо же, совсем посторонний человек, а как правильно рассудил. Что значит из другого времени. Всё-таки здесь у людей, в отличие от моих современников, более гуманная точка зрения. Или нет, более порядочная. Нет, всё равно не то слово. А впрочем, неважно. Главное, правильная она. Женщины от некоторых профессий шарахаться должны, как чёрт от ладана. Бабам рожать положено, а не воевать; лечить, а не в палачах ходить; выхаживать, но не убивать. Иначе никакого искусителя не потребуется – сама душу погубит.

Вот и я свою... почти...

И так мне тоскливо стало – взвыть впору. Но нельзя, поймут сразу. А рыдания всё ближе к горлу подкатывают и вот-вот наружу прорвутся. Тогда-то я левую руку и положила на буржуйку. Клин клином. Да ещё прижала её как следует. Металл огненный, зажгло так, что о-го-го. Еле удержалась от крика. Но по сравнению с сердечной – ничего. Эту я вытерпеть сумею. И промолчать тоже.

Зато душу отпустило. Так что Виталию я, пока он мне руку бинтовал, про Бредиса почти без слёз свои соображения выдавала. Притом тоже кратко и лаконично. Мол, человек из ранешнего времени. И душу его война с революцией обезобразить не сумели. Могу лично поручиться – не продаст. А про мозги и разум сам думай – это по мужской части.

И сразу к себе в комнату, на ожог сославшись. Полежала, поплакала, вроде полегчало. Но ненадолго. Ровно до следующего дня, когда Голицын мне про «эффект бабочки» не выдал. И как эта мысль мне самой раньше в голову не пришла?! Оцепенела я от его слов, словно вторично молотом по голове схлопотала, только с другой стороны. А ведь и впрямь эти гады могут в отместку свой террор устроить, да царскую семью намного раньше к стенке поставить, чем это в официальной истории случилось! С них станется.

Даже в жар бросило. Получается, нельзя до поры до времени ни Ленина, ни остальных трогать. Нет, позже, после спасения царской семьи, тогда пожалуйста. Тогда вперёд и с песней – всех перережу, перестреляю, передушу. К тому же это будет действительно за идею, для людей, для страны, бескорыстно, а значит, не в счёт. Сейчас же нельзя.

Но и возразить что-либо язык не повернулся. Не потому, что оробела, а доводов подходящих не нашла. Впрочем, Солоневич это без меня сделал, хотя и безуспешно. А когда он про гемофилию цесаревича помянул, мне снова кто-то незримый нож в сердце вогнал, вот я и убежала, не выдержав.

Говорить ни с кем не хотелось, и присутствовала я за ужином лишь из приличия, да и то покинула всех быстро. Впрочем, сам Виталий тоже не больно-то весёлый сидел. Я ж чувствовала – улыбка у него резиновая какая-то. Словно приклеил он её на лицо, как маску, а мысли его где-то далеко-далеко витают.

Спать я раньше всех поплелась, но сна ни в одном глазу. Всё лежу да думаю, как быть и что предпринять. Чуть ли не всю ночь по постели металась, благо, кровать широкая, а проку? Мысли тычутся, как слепые котята, туда-сюда, а путного ничего не придумывается.

Решила пойти прогуляться. Может, поможет и сон придёт. Оделась тихонько – и шасть из квартиры на улицу. Тихо кругом, ни души. Спят все. Одна я, как дура, задрав голову, стою и в небеса вглядываюсь. Молча, потому что толком не пойму, о чём их спрашивать.

Отчего-то рассказ командира нашего припомнился. Ну, как он святителя Тихона навещал. Да, неудачно. Не вышло у него уговорить патриарха на Дон уехать, чтоб у белых духовный вождь появился. И сразу как током ударило: может, мне попытаться патриарха уговорить? Вдруг получится?! Тогда кто знает – возможно, Виталий и к предложению Солоневича иначе отнесётся. Повнимательнее.

Когда ехать? Да прямо сейчас, благо, деньги у меня в кармане были. Немного, полсотни, но на извозчика хватит. А где ныне патриарх проживает – всем в Москве известно.

Даже удивительно, что меня к нему без помех пропустили. И вдвойне – учитывая, что сегодня канун Рождества. В такой день у него и без меня хлопот полон рот. Наверное, фраза моя помогла: «Вопрос жизни и смерти». Монахи, встретившие меня, скорее всего, подумали, что я жизнь и смерть патриарха имею в виду, потому и доложили ему незамедлительно. А тот велел меня к себе не мешкая препроводить.

Начала я вроде бы правильно, но отчего-то уже через несколько минут разревелась, как сопливая девчонка. Рыдаю, ладонями лицо закрыв, и чувствую руку его на себе. Мягкую, добрую, совсем как у папы. И гладил он меня по голове в точности как он.

А меня от этого ещё пуще разобрало. И уж не знаю как, но выдала я ему всё сокровенное, наболевшее: про сынишку Алешеньку, да про цесаревича, у которого не просто имя схожее, но и болячка та же. И жить ему, как и всей семье его, всего ничего осталось. Вот бы кого спасать отправиться, пока их большевики не поубивали.

Вмиг рука его с моей головы соскользнула, и голос чуть построжел.

– А теперь рассказывай, дочь моя, отчего ты про их близкую смерть поведала, да ещё столь уверенно?

Я всё ему выложила, что знала. Одно хорошо – хватило ума утаить, что из будущего сюда угодила. Тогда бы он точно мне не поверил. Пришлось соврать, благо, знала как. Сам Голицын не раз к этому трюку прибегал, вот и я патриарху брякнула про то, что есть у командира в большевистском руководстве наш тайный агент. И недавно он сообщил нашему штабс-капитану, что у этих упырей в Питере план всех Романовых под корень извести. Даже сроки исполнения намечены – середина нынешнего лета. И пощады никому не будет, даже женщинам, детям и слугам. А если мы сейчас в Питер отправимся против их власти акцию проводить, они в отместку свой «красный террор» куда раньше начнут, никакого лета не дожидаясь, и тогда...

Удивился патриарх. Дескать, отчего Голицын ему столь важное не поведал. Пришлось ответить, чтоб командира не подставлять, будто он собирается всем Романовым весточку послать с предупреждением. Прислушаются к ней – их счастье, а нет – сами виноваты.

А святитель головой покачал и эдак с укоризной: «Не о них сейчас речь, а о Божьем помазаннике и его семье, ибо замысел убить его после того, как он отрёкся и не делает ни малейшей попытки вернуться к власти, есть ничем не оправданное преступление. Притом чудовищное. Про семью же его, коя и вовсе ни в чём не повинна, и говорить не стоит». А в конце задумчиво эдак: «Предупреждать его, конечно, бессмысленно – он уже под арестом пребывает. Тут иные меры надобны». И вновь ко мне:

– Ты, дочь моя, сказывала, что думала об их спасении. Ежели и впрямь на такое отважишься, семижды семь смертных грехов за сие деяние тебе отпустилось бы Господом нашим, поверь.

А мне что ответить? Вот-вот. Только плечами пожать, да пояснить. Мол, проку с того? Мне одной о том даже помышлять смысла нет. Разве всем четверым. Тоже шансов немного, но хоть какие-то. Да и то... Это ж не по вождям большевистским стрелять – тут и людей куда больше требуется, и деньги немалые, но главное – план. Правда, командир у нас башковитый. Уверена, мог бы нечто неожиданное изобрести. Одна беда – уговорить его нечего и думать. Он, после того, как от вас приехал, так и сказал: «Не получилось у меня из убийцы в спасателя переквалифицироваться. Значит, не судьба».

А он мне: «Судьбу мы сами вершим, посему передай ему, чтоб сызнова ко мне заглянул». А на прощанье исповедаться предложил, да куда мне. Я ведь некрещёная. Так честно и ответила.

«Атеистка?» – спросил он с удивлением, и лицо эдак построжело. Но я сразу головой замотала. Дескать, папа учил, что они тоже верующие, но в то, что Бога нет. А вера, которая на отрицании построена, всегда плохая. От нее серой за версту несёт.

«Умный у тебя батюшка был, упокой Господь его душу», – и голос его снова помягчел. Да и глаза подобрели. И он мне... креститься предложил.

Я не колебалась ни секунды. Хоть сейчас с головой в купель бы нырнула. Но он меня урезонил. Спешить ни к чему. К тому же мне поначалу надо хотя бы «Символ веры» выучить, да «Отче наш». Ну и попоститься дня три следует, никак не меньше. А уж воспреемника подыскать – дело пустячное. Я про Осипенко вспомнила и согласилась. Действительно, пустячное.

А на прощание он мне ещё раз напомнил, чтобы я непременно Голицыну его приглашение передала. Мол, есть к нему серьёзный разговор.

На нашей квартире я к обеду появилась. На вопросы где была, ответила почти честно: не спалось, потому и решила по Москве прогуляться. И извинилась, что записку не оставила. Виталий выслушал, но не поверил. Отвёл меня попозже в сторонку и принялся наедине допытываться. Нет, не о том, где я на самом деле бродила. Иное его интересовало: что со мной творится.

А я всё прикидывала, как мне к нему половчее подойти. Не с крещением моим. Тут как раз все просто, благо, оно любым нашим целям не помеха. А вот приглашение патриарха... Его ведь с умом подать надо, чтоб Виталий не просто к Тихону приехал, но и согласился цель нашей группы изменить. А для этого требуется поначалу какие-то сомнения в его душу закинуть, чтоб понял, какое дело важнее.

И вдруг мне вчерашняя улыбка на лице Голицына припомнилась. Да-да, та самая, резиновая, приклеенная. А ещё палец его, к переносице тянущийся. Тогда-то меня и осенило. Ведь не просто так наш командир задумался. Не в облаках он витает, а над словами Солоневича размышляет.

Получается, самое время его как-то дожать. И не мешкая. Прилегла, пытаясь прикинуть, каким образом – и, как назло, уснула. Да так сладко и крепко, что только ночью проснулась. И сон хороший снился, жаль, не запомнился. Одно лицо папы перед глазами, и как он мне ласково кивает. Получается, одобряет.

Вновь призадумалась. Нет, не выходит ничего. Хаос в голове. Намешано-то много, а как по полочкам разложить – не пойму. И святая ночь не помогает. Хотя оно и понятно – я ж пока некрещёная.

Покрутилась в постели ещё пару часиков, и терпение окончательно закончилось. Решила – будь что будет. Авось удастся по ходу выстроить какую-нибудь логическую цепочку. Пошла за Виталием. Разбудила, на кухню притащила, чтоб спокойно по душам потолковать, усадила его напротив себя и говорю:

– Слушай внимательно.

– А до утра не потерпит?

– Нет!

– Ну, тогда валяй, слушаю, – и на меня уставился.

А я на него. И молчу. Зря я на себя понадеялась. Хаос – он надолго. Вот с чего бы мне половчей начать, а главное – чем закончить, чтоб не просто понял, но душой проникся? Так ничего толком и не сообразив, ляпнула:

– Ночка-то сегодня какая – святая. В такую ночь не об убийствах думать надо, а совсем о другом.

Виталий глаза на меня вытаращил и поинтересовался:

– То ли у меня крыша поехала, то ли... Ты на что намекаешь, эротичная наша? – и глазами так выразительно по мне проехался.

Глянула я на себя и ахнула – и впрямь почти голышом сижу. Изо всей одежды – одна ночнушка, да ещё повязка на руке. Мамочка родная! Ну ты, девка, вообще со своими переживаниями ума лишилась!

Метнулась обратно в свою комнату, но хватило ума попросить, чтоб подождал, спать не уходил. Пока одевалась, ничего не надумалось. Вышла уже, снова напротив Виталия уселась, а толку?! Еще хуже стало. То хоть хаос в голове был, а теперь вообще пустота. Про приглашение патриарха – нельзя, им заканчивать надо, а с чего начинать – не пойму.

Деваться некуда, вздохнула и стала... про свою жизнь рассказывать. Не всё, конечно – самое главное. А у меня самым главным поначалу отец был, а потом Адамчик-Алёшенька.

Всё вывалила, без утайки. Про гемофилию его и про болезни врождённые. Про то, как мне ещё в роддоме предложили от него отказаться, поскольку он долго не протянет, и как я с ним нянчилась. И даже про то, что я из-за него из биатлона ушла, в снайперши подалась. Ну и про годовщину смерти выложила.

Правда, под самый конец схитрить попыталась – стала теоретическую базу под спасение Алексея подгонять. Мол, не факт, что после того, как мы главных большевистских лидеров грохнем, у них всё мгновенно развалится. Скорее всего, нет. Потому гораздо важнее не вредительством заниматься, а помощью Белому движению. Оно же проиграло потому, что у них знамя отсутствовало. Да ты и сам нам про духовного вождя как-то говорил. Но патриарх патриархом, а царь – иное. Если мы наследника престола из лап большевистских вырвем, у Белой гвардии, как Солоневич говорил, флаг и символ будет. И тогда, глядишь...

А про приглашение святителя сказать не успела – Виталий перебил. Говорит, с концовкой ты, Лайма, напортачила. Получился у тебя не рассказ, а бутерброд. Коль начала с правды, ею и надо было заканчивать, а лапшу мне на уши вешать ни к чему. И прямо в лоб:

– Решила, коль одного спасти не получилось, со вторым попытаться?

Мне ему срочно возразить надо, опровергнуть как-то, а нечем – больно метко попал. Да уж, стрелок из него и впрямь классный, ничего не скажешь. Вдобавок слёзы проклятущие. Сижу молча, гляжу на командира нашего, а они градом так и катятся по щекам, так и катятся.

А он нахмурился и ещё обиднее выдал. Дескать, может, я с самого начала ему врала, особенно про роддом. Иные мамаши и от здоровых детей отказываться не стесняются, а ты с кучей болячек сынишку не бросила. И, прищурившись, выдал в конце эдак ехидненько:

– Ой, не верится мне в такое благородство.

Ух как я подскочила! И слёзы вмиг высохли. Хотела ему оплеуху влепить, да он мою руку перехватил. Но я всё равно, пока на него шипела, исхитрилась и как бодну его головой в грудь.

А чего он?!

И надо ж такому случиться – поверил мне Голицын. Честно говоря, я и не ожидала от него такого после всего, им сказанного, а он даже прощения попросил за то, что про мой отказ ляпнул. Дескать, хотел из себя вывести, да силы удара не рассчитал. А хлестанул меня так, потому что его мать как раз наоборот поступила, в роддоме от него отказавшись.

Во как мужика угораздило. Надо же. Нет, я и раньше краем уха слышала, что Голицын из детдомовских, но не знала, как он туда угодил.

Я в ответ тоже покаялась. Мол, главного-то не успела тебе рассказать. И про свой визит к патриарху. Само собой, Виталий меня отругал. И не столько за самовольство, сколько за то, что я одна поехала, без сопровождения, а сейчас в Москве лихого люда пруд пруди.

Терпеливо выслушав его и старательно покивав, как школьница сопливая, я ему в лоб вопрос. Понимает ли, для чего патриарх приехать его попросил? Усмехнулся наш командир. Ну да, дураком надо быть, чтоб два и два не суметь сложить. А я тут же второй. Мол, как отвечать ему думаешь, если он с этой просьбой к тебе обратится? Неужто откажешь?!

Ничего конкретного он мне не ответил. Вообще. Лишь одно сказал: «Вначале пусть попросит». Да ещё добавил, что кое в чём я права. Он тоже считает, что нашими диверсиями не удастся раскачать большевистскую власть так сильно, что она рухнет. И предложил... положиться на судьбу. Мол, поглядим, чем закончится завтрашний, точнее уже сегодняшний разговор с Бредисом, обещавшим заглянуть на Рождество. Если среди уже подобранных им людей есть хорошие стрелки, тогда и впрямь судьба. Но если нет...

И руками развёл.

Ох, с каким нетерпением я ждала прихода полковника. Но незаметно для себя задремала, и визит его банально проспала. Когда вышла из своей комнаты, полковник уже в гостиной сидел и вовсю чаёвничал. А рядом с ним – Голицын и ещё какой-то человек. Наверное, с Бредисом пришёл.

Тогда я ещё понятия не имела, что за гость к нам пожаловал. Да и какая мне разница. Инженер какой-то. Когда мне представлялся, назвался Константином Петровичем. И, очевидно, продолжая прерванный моим появлением рассказ, лаконично произнёс, обращаясь к Виталию:

– Я могу детально ознакомить вас со списком намеченных к взрыву мостов. Где они, через какие реки, протяжённость их, места закладки взрывчатки и потребное её количество.

И листы какие-то протянул. Но Голицын смотреть не стал. Дескать, он привык доверять специалистам, а потому собеседнику, как инженеру, и карты в руки. А он сам такого рода делами никогда не занимался и изображать из себя превеликого умника не намерен. Каждому своё.

А потом наступило главное для меня, поскольку слово взял Бредис. Тут я уж ушки топориком навострила, слушаю. Вначале он завёл несущественный разговор насчёт людей. В смысле, для меня несущественный. Дескать, ему удалось подыскать пяток великолепных агитаторов-ораторов, которые сумеют в считаные дни распропагандировать личный состав всех красных латышских полков. Причём вплоть до того, что они повернут штыки против большевиков. Завтра они все уезжают в Петроград. Кроме того, удалось подобрать ещё два десятка из числа надёжных фронтовиков. Если угодно ознакомиться с фамилиями, списки при нём.

И тоже, как инженер, листы протягивает. Виталий и тут на них смотреть отказался. Дескать, работать группе полковника предстоит абсолютно автономно, поэтому главное, чтобы подобранные им люди устраивали его самого. Да ещё совет подкинул. Дескать, ни к чему излишнее бумаготворчество разводить. И он бы на месте Бредиса даже для себя такие списки не составлял. Лучше лишний раз память напрячь, да заучить фамилии наизусть, чтоб в случае провала в руки большевиков ничего не попало.

Лишь об одном поинтересовался – есть ли среди им подобранных хорошие стрелки. И, как могильный камень на все мои надежды, короткий ответ полковника: «Нет». Покосился на меня Виталий, крякнул с досадой, но ничего не сказал.

Значит, никаких шансов. И что делать, если сама судьба против?

Как до постели добрела – понятия не имею. И вмиг отключилась – не иначе, подсознание сработало, чтоб глупостей никаких не натворила. А проснулась от того, что меня Голицын тормошил. Лицо довольное, как у кота, сметаной облопавшегося. Почему, спрашивается? И вдруг слышу:

– А ты знаешь, кто у нас в гостях вместе с Бредисом побывал?

– Константин Чернецкий, кажется, инженер какой-то, – пробормотала я, припоминая, и, подумав, добавила: – Не понравился он мне.

Лицо у него и впрямь... деревянное какое-то было. И разрез глаз странный. А уж выбритый наголо череп и вовсе ни в какие ворота.

– Инженер из него, как из меня папа римский, – хмыкнул наш командир. – Хотя играет свою роль хорошо, не спорю. Но одну промашку допустил. Правда, непредвиденную. Кто ж мог предсказать, что в тот момент, когда он выйдет на улицу, его заприметит Солоневич. Ваня как раз с другой стороны к нашему дому подходил. А он этого «Чернецкого» еще по Питеру хорошо знал. Хотел окликнуть, да поскользнулся, а пока вставал, тот успел за угол повернуть. Солоневич подумал и догонять не стал. Зато мне прямо с порога выдал, кого только что повидал.

– И кого? – вяло поинтересовалась я. Так, из приличия.

– Бывший управляющий военным министерством Временного правительства, – отчеканил Голицын. – А еще писатель и журналист. Публиковался под псевдонимом Ропшин.

– А на самом деле Куприн или Бунин? – осведомилась я. – И чему радоваться? Или ты успел у него автограф взять на память?

– Да нет, не Куприн, – улыбаясь, поправил меня Виталий. – Настоящая его фамилия – Савинков.

Сон как рукой сняло.

– Погоди, погоди, – нахмурилась я. – Это который...

– Именно. Русский террорист номер один. Блестящий организатор «эксов» и вообще знаток террора. Короче, бен Ладен отдыхает, от зависти грызя локти и отчаянно кусая прочие выступающие детали своего организма. Теперь поняла? Получается, ворожит тебе кто-то там, – и он многозначительно кивнул наверх, добавив: – Видела б ты сейчас себя – со смеху бы покатилась.

И верно. Я, когда минут через десять на себя в в зеркало глянула, чуть сама не расхохоталась, рожу глупую свою от удачи привалившей увидев. Рот до ушей расплылся, а глаза по полтиннику и чуть ли не сияют от счастья. Есть с чего ликовать. Ведь если это террорист номер один, значит, может нас запросто подменить.

Правда, Виталий чуть погодя слегка пригасил мой пыл. Мол, зачем Борис Викторович появился в Москве, неизвестно, но понятно, что по своим делам. И если они очень важны, может и не согласиться отложить их в сторону ради новой идеи.

– Лишь бы не уехал никуда, – отмахнулась я и вдруг обомлела от ужаса. – А если сегодня укатит?! Виталик, миленький, его ж как-то остановить надо! Сро-очно!

– И впрямь нервы у тебя ни к чёрту, – Голицын мне неодобрительно в ответ. – Ишь, как побелела. Успокойся. Я Солоневича сразу к Бредису отправил. Мол, сдаётся, что предварительное изучение нашей группы Борисом Викторовичем прошло успешно. Теперь хотелось бы перейти к более откровенным разговорам. Желательно, безотлагательным. А в заключение намекнул Ивану, что если наша с Савинковым встреча произойдёт, то мы можем поменять свои планы. Причём именно так, как он и хотел. Видела бы ты, как парень ломанулся. Даже не оделся толком. Пальто с шапкой в охапку – и бежать.

– А когда он обратно вернётся?! – я ему лепечу.

– Уже пришёл. Да с такой улыбкой на лице, что о результате мог бы и не сообщать. И без того понятно, что договорился. Послезавтра Савинков к нам заглянет.

А кроме того, про Людмилу и Гришу напомнил. Мол, новая затея и впрямь на порядок опаснее прежней, посему требует исключительно добровольцев. Значит, с ними тоже заранее поговорить надо. Иначе получится, будто мы сами за них всё решили, а теперь перед фактом ставим. Осипенко – куда ни шло, а Людмила – девка своенравная и гордая, обидеться может.

И затевать этот разговор лучше мне. Но подкинул пару толковых советов, на что нажимать. Дескать, основной упор лучше всего на царских дочерях сделать. У Николая их аж четыре, вот и пускай Люда, коя, мягко говоря, к мужикам далеко не лояльна, о них подумает. Да и Осипенко своих дочурок вспомнит. Особенно если имена перечислить. Он тут у гравёра проконсультировался насчёт имен царских дочек, и получается, Гришины все три с ними совпадают – и Татьяна, и Анастасия, и Мария.

Благодарить стала, а Виталий в ответ снова остужать принялся, чтоб не обольщалась заранее. Но я его уже не слушала. Уверена была: даст этот террорист своё согласие. Главное, умный план по самому спасению продумать как следует, чтоб сработал. А впрочем, и тут я не сомневалась. И составим, и выполним. Люди? Найдутся. В том же Ряжске десятка два добровольцев сыщется. Деньги нужны? Это вообще ерунда. Оружие? Так смотря какой план. Нам не в лобовую атаку идти, а при удачной хитрости оно, как знать, может, и вовсе не понадобится.

И вообще, уж если небеса начинают человеку ворожить, то на полпути его не бросят. На то они и небеса. Одного не пойму – что было раньше, а что позже? Сам Голицын после беседы с Солоневичем, то есть ещё до меня, так решил переиначить, или все-таки я на него повлияла? А впрочем, какая разница? Главное – отправимся мы спасать Алёшеньку.

Конечно, наперёд загадывать глупо. В жизни всяких случайностей хватает, да и сглазить немудрено. Но я ж сейчас, помимо прочего, и Евангелия штудирую, а в них так и сказано: главное – вера. Если она у человека будет, пускай хотя бы с горчичное зерно, можно горе велеть подняться и в море плюхнуться, и та послушается. А во мне сейчас такое количество этой веры, аж через край хлещет.

Берегись! Оболью!

Глава 33. Совместными усилиями

Уверенность в том, что всё получится как надо, и впрямь расходилась от Лаймы волнами. И всем оказавшимся рядом с ней передавалось это ощущение. А первым был Голицын, который счёл замаячившую на их горизонте фигуру Бориса Викторовича Савинкова, террориста номер один, неким тайным знаком судьбы, дающей добро на кардинальное изменение их планов. Разумеется, были у него и лёгкие сомнения. Вопрос, удастся ли уговорить Савинкова отложить на время дела, ради которых он приехал в Москву, время от времени всплывал в голове. Но Лайма была абсолютно убеждена, что всё сложится.

– Одна встреча, – твёрдо заявила она Виталию. – Всего одна встреча, чтобы мне лучше понять и просчитать твоего «первого номера». Не зря же ты меня назначил замом по личному составу. А на втором свидании... – она задорно подмигнула Виталию, – мы его того, перевербуем. Только одно условие – разговор с ним поведём вместе, причём начну я.

– Ну что? – поинтересовался Голицын, когда закончилась их первая встреча (первоначальное знакомство с якобы инженером Константином Чернецким не в счёт). – Получится перевербовка?

– Ещё как! – заверила Лайма. – Кстати, хоть он и прибыл сюда по иному вопросу, по-моему, его дело тоже как-то связано с террором. Кроме того, у него имеются кое-какие черты характера, которые нам помогут. Если кратко, он большой позёр и очень любит играть разные роли.

– Да ты тоже саму себя превзошла, – хмыкнул Виталий. – Пока с ним общалась, успела не одну, а пять масок сменить. Борис Викторович только глаза успевал таращить. И откуда таланты?

– С тебя пример беру, – улыбнулась Лайма. – Зато с каким восторгом он на меня пялился. Но мне оно было надо для дела, чтобы его заинтриговать, а у Савинкова, как мне кажется, такая игра вообще вошла в привычку. И тщеславен он. Видел, как зарделся, когда я о его книге заикнулась? Мол, столько хорошего о ней от своего командира слыхала, а почитать не довелось. И ведь пообещал подарить, причём уверенно. Значит, где-то здесь у него запас имеется. А ещё авантюрист, – посерьёзнев, добавила она. – Но при этом умеет всё просчитать и не забывает об осторожности. Уверена, это по его настоянию Бредис тебе на Рождество бумаги совал с фамилиями. Для проверки. Если ты на большевичков работаешь, обязательно бы ими заинтересовался, а ты даже не глянул. Да еще совет подкинул – писанину не разводить.

– То-то у полковника вид был сконфуженный, – осенило Голицына.

– Ну да, он к таким конспиративным играм не привык.

– А почему ты уверена, что Савинков согласится?

– Я ведь сказала, он тщеславен, – напомнила Лайма. – А мы предоставляем ему шанс возглавить такой «экс», который войдёт в историю, согласись. Неужто он его упустит? Да ни за что!

Касаемо книги Лайма как в воду глядела. Встретились они пополудни, а уже вечером Савинков заглянул снова. Дескать, знал, что будет проходить мимо по делам, и решил ненадолго зайти. И книгу вручил. «Конь бледный». Разумеется, и дарственная надпись имелась. Да какая! «Уникальной женщине, представляющей в одном лице Снежную королеву, Василису Премудрую, Золушку и роковую Даму-вамп, от скромного поклонника, восхищенного её многочисленными талантами». А ниже три строки:

– Хотел нечто новое сочинить, – смущённо добавил он, – но уж больно времени мало. Всё дела, дела. Пришлось свои старые стишата припомнить, – и, довольно глядя на сияющую Лайму, бережно прижавшую книгу к груди, поторопился откланяться.

Читала роман Лайма очень внимательно, но не мешкая. Да и то сказать – время поджимало. Если скрестить обе задумки Виталия, «красного террора», как мести за гибель Ленина, следовало ожидать уже после первого «экса». Значит, к тому времени царская семья должна быть в безопасном месте. Исходя из этого, Голицын и договорился с Савинковым о новой встрече через сутки после первой.

И вот теперь тот сидит перед ним в гостиной, в уютном кресле. Сидит и усмешливо, слегка склонив голову набок, вопросительно смотрит на Виталия, ожидая начала. Но первой подала голос Лайма, принявшись весело щебетать по поводу романа, рассыпая комплименты автору.

– Напрасно вы так уж, – смущенно отнекивался Борис Викторович. – И до Горького, и до Чехова с Лесковым мне пока далеко. Но писать мне необходимо, как птице петь. Я не могу не писать...

Подумав, что пока идет бурный обмен любезностями, он лишний, Голицын, попросив прощения, ненадолго отлучился. Требовалось уточнить кое-что у Бредиса. Когда же он через полчаса вернулся обратно в гостиную, Лайму говорила иначе: печально и грустно.

– Знаете, у нас с вами одна и та же беда. Мы не хотим разрушений, всей душой стремясь к созиданию. Но увы, жестокие обстоятельства вынуждают прибегать к тому, что нам претит. Отсюда и мучительная двойственность: сердца тянутся к одному, но разум неумолимо повелевает другое. И ещё одно страшно. Ранее я лишь чувствовала это, не в силах выразить словами, но появились вы – и, как истинный поэт, сумели сказать немногим многое.

И Лайма нараспев процитировала:

«Во даёт деваха! – поневоле восхитился Голицын. – Мата Хари отдыхает! А вид-то, вид какой! Словно и впрямь мужчину своей мечты встретила».

– Поверьте, я чрезвычайно рад, что встретил столь понимающую моё сердце особу, – восхитился Савинков и досадливо покосился на вошедшего Виталия.

Стало ясно – опять не вовремя. Да и Лайма придерживалась того же мнения. Протянув руку к лежащей на столе книге Савинкова, она ласково погладила переплёт. Это был заранее обусловленный у неё с Виталием знак «не мешать».

«Ну и ладно. Мне же легче», – облегчённо подумал Голицын и вновь вышел.

Перед самым обедом Лайма, улучив минутку, быстро шепнула Виталию.

– Порядок. Почти готов. Осталось немного.

Компания из шестерых человек во время трапезы чуть ли не сразу разделилась на две обособленные группы. Лайма продолжала ворковать с Савинковым, попутно успевая хлопотать на кухне, а остальные обменивались незначительными репликами. С явной поспешностью покончив с обедом, Борис Викторович вновь торопливо увлёк Лайму в гостиную.

Но на сей раз их уединение длилось недолго, и Лайма сама позвала Голицына, поставив его перед фактом. Мол, она желает подарить Борису Викторовичу, который любезно вызвался принять на себя тяжкий крест предстоящей им миссии в Петрограде, свою особую винтовку.

– Несколько печально сознавать тот факт, что моё имя теперь не останется навеки в российской истории, затмив славу легендарной Шарлотты Корде, – выдала Лайма, вручая Савинкову СВД-шку. – Успокаивает лишь одно – я передаю своё сокровище в надёжные руки. Молю об одном – пусть ваше имя станут прославлять все истинные патриоты России, ибо это будет означать, что стрелок не промахнулся.

Когда она накануне заикнулась об идее с подарком, Виталий её поначалу не одобрил. И в первую очередь потому, что стало банально жаль расставаться с таким качественным инструментом. Особенно с учётом того, что похожего нигде не найти. Но, поразмыслив, он пришёл к выводу, что там, куда они собрались, куда важнее наличие пулемёта. А лучше двух. Это если что-то пойдёт не так. А если всё будет нормально, то и ржавый наган не потребуется. Разве что для бутафории.

И дал добро.

Борис Викторович принял подарок в лучших гусарских традициях: опустился на одно колено и, приняв СВД-шку в руки, поцеловал затворную раму. «И впрямь позёр, – оценил Голицын. – Лихо его Лайма просчитала. Да и уделала мастерски, судя по тому, как он сам вызвался подменить её».

Технические характеристики Лайма благоразумно опустила и правильно сделала. Навряд ли Савинков помнил ТТХ «мосинки», следовательно, сравнивать ему не с чем. Однако кое о чём она не преминула упомянуть. Например, о дальности прицельного боя – верста с лишним. И то, что она самозарядная, тоже не забыла сказать. Показала и как откидывать металлический приклад. А уж когда ознакомила Бориса Викторовича с оптикой, удивление последнего и вовсе превратилось в подлинный восторг.

На вопрос, где она сумела приобрести такое чудо, Лайма ответила уклончиво. Мол, подарок поклонников, восхищённых её мастерством и сделавших спецзаказ лучшим немецким оружейникам. А касаемо подробностей по применению невиданного оружия, их лучше осветит её боевой командир, а по совместительству... бывший жених. Впрочем, это было давно. Так давно, что ныне уже и не верится, что вообще было. Ей же придётся на время покинуть дорогого гостя, дабы поухаживать за хозяином квартиры.

– Представьте, почти вовсе не ест, кроме как из моих рук, – мило проворковала она и упорхнула.

Вообще-то в последнем она не солгала. Гравёр, увлечённый пусть и непривычной для себя работой, действительно частенько забывал выходить к столу, хотя его всегда исправно звали. Поэтому завтрак, обед и ужин девчата приносили ему на подносе в его рабочую мастерскую. И в основном это делала именно Лайма, добиваясь того, чтобы Иван Иванович откушал при ней. В противном случае еда могла остаться нетронутой.

Савинков, проводив её взглядом, в котором явно читалось острое сожаление, покосился на Голицына. Теперь в его глазах зажглась ревность. Ну да, нежданный конкурент. Впрочем, её Виталий погасил быстро. Припомнив легенду, разработанную еще в Ряжске, он небрежно пояснил, что желали породниться исключительно их отцы. Зато они сами всегда были лишь дружны, но и только. А совместная борьба против родительской тирании сдружила их ещё сильнее. Но не более.

– И вы не будете иметь ничего против, если я...

– Я уже давно замечаю, что вы... – подхватил Голицын. – Но, как видите, до сих пор не скрежещу от ревности зубами, стерев их до дёсен, и не грызу в мучительной злобе локти, обглодав их до самых плеч. Ради бога. За собой я оставляю лишь одно, да и то исключительно на правах старого друга – следить, чтобы Лайму никто не обидел.

– В этом можете не сомневаться, – торопливо заверил Савинков.

– Вот и славно. А теперь к делу. Как я понимаю, Лайма уже сообщила, что нам предстояло сделать в ближайшем будущем, и вы в курсе, какую тяжкую ношу взваливаете на себя?

Борис Викторович утвердительно кивнул, добавив:

– Кстати, впервые я услышал о ваших намерениях от Бредиса. И именно он выразил сомнение в той части плана, которую вы возложили на свою собственную группу. Дескать, по причине малочисленности можете не справиться. Ну а Лайма Адамовна любезно осветила мне кое-какие подробности. Однако слишком кратко, посему хотелось бы ознакомиться с планом ликвидации большевистских вождей более подробно.

– План, увы, самого общего характера. Как вы понимаете, выбрать место и время покушения, находясь в ином городе, попросту невозможно. Но три главные жертвы нами действительно намечены. Это Ленин, Троцкий и Дзержинский, – лаконично ответил Виталий (общение с Бредисом даром не прошло). – Именно они представляют наибольшую опасность. Дабы лишний раз не поминать их фамилии, предлагаю впредь даже меж собой именовать их Кудрявым, Иудой и... Мариной. Тогда в случае, если о готовящемся эксе узнают большевики, есть надежда, что они запутаются в догадках.

– Первое – понимаю. Издёвка, – и тонкие губы собеседника слегка дрогнули. Вероятно, от сдерживаемого смеха. – Второе тоже одобряю. Решат, что мы вознамерились отомстить какому-то предателю, а Троцкий вне подозрений. Так сказать, дадим ложный след.

– Равно как и в первом случае, – добавил Виталий. – Настоящих кудрявых в руководстве предостаточно. Решат, что кличку жертве мы подобрали по ассоциации. Надеюсь, мысль про обратную ассоциацию никому из них в голову не придёт.

– А отчего Марина?

– Мнишек, – пояснил Голицын. – Она тоже польских кровей. И вреда наделала Руси ой-ёй-ёй сколько. Причём сама того не желая, упрямо стремясь лишь к собственному счастью.

– А он?

– Он тоже желает счастья. Но увы, не для себя, а для остального человечества. Это гораздо хуже. Благими намерениями, знаете ли...

Борис Викторович коротко, еле заметно кивнул.

– Ну, хорошо. С кличками разобрались. Теперь о главном. Почему ваш выбор пал именно на них? Знаете, не хотелось бы ошибиться.

Для начала Голицын пояснил, что выводы о том, кто среди большевиков наиболее опасен, сделаны его тайным агентом на основании секретных совещаний их руководства, которые он по долгу службы стенографирует. Память у него отменная, анализировать умеет и до сей поры ни разу не ошибался. Ergo, есть смысл верить ему и сейчас.

Савинков согласно кивнул, и Виталий приступил к раскладу. Кудрявого он назвал стратегом. Мол, если ликвидировать его, партия лишится самого главного сторонника мира с немцами, что для неё спасение, а для России гибель. Иуда – помимо того, что он – пламенный оратор, еще и организатор от бога. Наглядное подтверждение тому – отменно спланированный им октябрьский переворот. И хотя он ныне временно комиссар иностранных дел, но едва закончатся переговоры с Германией, как Иуда займется созданием Рабоче-крестьянской Красной армии. Дескать, соответствующий указ их правительства уже готовится. Если его ликвидировать, у большевиков появятся серьезные проблемы с её формированием.

– Полагаете, он и впрямь сможет её создать? Из того сброда, что у них имеется?

– Сможет, притом боеспособную и в небывало короткие сроки. Насчет сброда – согласен с вами. Увы, Иуда тоже это знает и потому полагает сделать ставку на профессионалов войны, то есть офицеров из бывшей царской армии. Согласитесь, когда лев командует стадом оленей, оно быстро превращается в волчью стаю. Убеждать перейти на сторону большевиков он никого не станет. Проще запугать – так быстрее и надёжнее. Поэтому при их вербовке главным средством будет угроза расстрела в случае измены. Причем не самих офицеров – будут брать в заложники их семьи. Касаемо рядового состава меры аналогичные. Например, проявленную трусость и бегство с поля боя Иуда полагает карать массовыми расстрелами вплоть до введения древнего правила децимации.

Савинков вздрогнул и недоверчиво уставился на Голицына.

– Позвольте. Оно же применялось в древнем Риме и с тех пор... Вы всерьёз полагаете, что он за проявленную трусость прикажет расстреливать каждого десятого, не разбирая, виноват человек или нет?! Даже если Иуда ради красного словца как-то вскользь упомянул про децимацию на каком-либо совещании, не означает же сие...

– Означает, – бесцеремонно перебил Виталий. – Во-первых, упоминал неоднократно. Во-вторых, многое зависит от того, с какими интонациями произносится то или иное слово. В-третьих, от самой личности. Иуда упивается властью, и люди для него подобны хворосту, предназначенному для костра мировой революции. Впрочем, как и вся страна. Вот вы, лично вы, станете жалеть хворост, сидя у костра? Так и он. Да, выводы не мои. Но я им верю. Доселе, напоминаю, мой человек ни разу не ошибался.

– Хорошо. Теперь Марина. Отчего он?

– Выстроить с нуля необыкновенно эффективную тайную полицию – нужен гениальный ум. У Марины он имеется. У него вообще уйма талантов, в том числе и уникальная работоспособность – себя он в работе не щадит. О прочих людях умалчиваю – они для него не существуют вовсе. Единственная его цель – благо революции. Ради неё этот фанатик готов залить Россию морем крови. Для этого он уже сейчас подбирает в свою ЧК отпетых садистов и головорезов. Именно потому наша задача упредить его. Промедление с ликвидацией Марины смерти подобно. И вообще, бронепоезда гораздо проще пускать под пресс, когда они ещё ходят в примусах. Возни меньше.

– Хорошее сравнение, – оценил Савинков. – Но Кудрявого я бы с примусом сравнивать не стал – перерос. В бронепоезда зачислять рано, однако до обычного паровоза вполне дотягивает.

– Согласен. Именно потому следует в первую очередь начинать именно с него, а уж затем, на его похоронах, прикончить Марину и Иуду, которые, несомненно, там появятся. Остальное – выбор места покушения и прочее – надлежит определить в Петрограде вам самому, исходя из конкретных обстоятельств. Поучать не собираюсь – глупо. Всё равно, что приготовишке пояснять усатому гимназисту, как решать квадратное уравнение.

Борис Викторович самодовольно кивнул, заметив:

– Со своей стороны отмечу, что ваши намётки и прикидки весьма толковы. Вот только второе покушение. Как-то оно... – поморщился он. – Всё-таки кладбище, проводы в последний путь. Святое. Ранее мы таким никогда не занимались.

– Время было другое, – грустно улыбнулся Голицын. – В сравнении с нынешним, можно сказать, патриархальное. Увы, со многим надлежит распрощаться. Никакого благородства не должно быть и в помине. С волками жить – по-волчьи выть. В своё оправдание замечу, что у них самих, поверьте, за душой давно не осталось ничего святого. Разве революция, да и то понимаемая ими превратно. Скорее уж обычная жажда власти для своей партии, ну и, несомненно, для самих себя. Полагаю, с вопросами морали покончено, нет? – Борис Викторович с уважением посмотрел на Виталия и, чуть помедлив, утвердительно кивнул. – Вот и славно. У вас имеются на примете хорошие стрелки?

– Будьте спокойны, ваше чудо техники окажется в весьма надёжных руках. Умеют же немцы... – вздохнул террорист номер один с еле уловимой лёгкой завистью в голосе.

– Ничего, мы тоже со временем научимся. Но главное, берегите патроны. Штучная работа. Лично с каждым возился.

Виталий протянул один из них Савинкову. Тот рассеянно посмотрел на патрон, недоуменно прищурился и, подойдя поближе к окну, чтобы было больше света, стал внимательно разглядывать.

– А для чего вы сделали прорези на наконечниках? – осведомился он. Его тонкие губы слегка изогнулись в иронической улыбке. – Учитывая, что они у вас в форме креста, на ум приходит сплошная мистика. Полагаете, Кудрявого обычные пули не возьмут, и за неимением серебряных решили вопрос таким образом? Так сказать, для вящей надежности?

Голицын на подковырку не отреагировал. Напротив, утвердительно кивнул, хладнокровно подтвердив:

– Вы абсолютно точно угадали – для надёжности. Но, насколько мне помнится, к серебру следует непременное обязательное приложение – осиновый кол. Всё равно что крест – к церковному куполу. А учитывая, что сей кол вогнать в сердце вождю мирового пролетариата вряд ли получится, я решил вопрос иначе: проще, но эффективнее. Благодаря этим разрезам пуля, впиваясь в человека, как бы распускается, подобно розе, и начинает неумолимо и безжалостно вгрызаться в тело жертвы. Таким образом, любая рана становится в разы опаснее и болезненнее. Но о специфике пули стрелку знать не нужно – может расслабиться. Пусть лишь целится старательнее.

Про себя же подумал: «Лишь бы попал. Хоть куда». О том, что в самую середину разрезов он поместил несколько крохотных крупинок цианистого калия, смешав его, чтобы не высыпался, с мёдом, Голицын благоразумно промолчал. Некоторые секреты лучше оставить при себе. Вместо этого он посоветовал:

– Дистанцию рекомендую выбрать примерно в 100–200 саженей. Ближе подобраться у снайпера вряд ли получится, да и отход с позиции осложняется, а если дальше – чревато промахом.

– А Лайма Адамовна говорила про версту...

– Правильно, но потребуется сделать существенные поправки на дальность и на ветер. И для неё, и для Людмилы Григорьевны это труда бы не составило, но они, увы... – Голицын виновато развел руками. – Кстати, именно по этой причине рекомендую безотлагательно заняться поиском кандидатов в стрелки, пока мы здесь. Весьма желательно дать вашим людям хотя бы пару консультаций с нашей стороны.

– Я попытаюсь, – пообещал Борис Викторович и небрежным тоном поинтересовался: – И куда ж вы теперь со столь очаровательными особами, если не секрет?

Виталий замялся. Савинков – не Бредис, виновато сознавшийся, что он в некоторой степени монархист и вторично присягать кому бы то ни было ему претит. А вот Борис Викторович... Неизвестно как отреагирует террорист номер один на сообщение о попытке спасения царя и его семьи. Всё-таки в прошлом он только и занимался тем, что устраивал покушения на его приближённых, а как совсем недавно услышал от него Голицын, и на самого царя. Правда, по настоянию Азефа от плана решено было отказаться, но тем не менее... Да и по убеждениям он – рьяный республиканец. Более того, его самого вроде бы выбрали в Учредительное собрание.

Словом, рисковать не стоило.

Однако Савинков усилил нажим. Мол, он ни в коей мере не подозревает, что причиной их отказа является трусость. Но у него в голове не укладывается, ради какой такой грандиозной задачи Голицын и его группа отказались от «экса». Глаза его вновь превратились в буравчики, старательно сверлящие в собеседнике дыру, стремясь добраться до самого сокровенного, самого потаенного.

Пришлось отвечать, но в самой обтекаемой форме.

– Вы едете спасать будущее России, а я – её честь, – выдал Виталий. – А касаемо трусости, вы правильно делаете, что не подозреваете её в нас. Опасностей в новом деле на порядок больше, чем... – и он многозначительно кивнул на СВД-шку. – Минимум втрое. А может, и вдесятеро. Как сложится. Но заверяю: ни наш успех, ни неудача никак не повлияют на... вашу работу. Кстати, не забудьте, что хотя бы на одном из мест стрельбы надлежит оставить «немецкий след». Это непременное условие.

– Это вы говорили Бредису.

– У него он должен выглядеть неприметно: шинель, фляга и так далее. У вас же – открыто, то есть это должна быть винтовка, которой пользуются стрелки в кайзеровских войсках. Более того. Оставить «немецкий след» возле стрелков куда важнее, чем подле взорванных мостов. Притом желательно, чтобы большевики нашли место, откуда стреляли, в тот же день. На всякий случай заранее продумайте, как им помочь в этих поисках. Всё должно выглядеть в высшей степени правдоподобно. В ЧК уже сейчас сидят далеко не дураки. И в стволе обнаруженной винтовки обязательно должен быть нагар.

– Получается, из неё тоже надлежит произвести выстрел?

– Разумеется. Для дела полезна страховка, и стрелков должно быть как минимум двое. И пули для неё тоже должны быть специальные, то есть такие же, как эти. К тому же, как знать, при удаче подле Кудрявого может оказаться кто-то из парочки остальных. Тогда второму стрелку есть смысл переключиться на другую жертву, благо сколько-то-секундное замешательство при виде неожиданной гибели спутника обеспечено. Иными словами, будет обеспечена неподвижность цели. Тут-то и... А в заключение на всякий случай напомню, что ликвидировать Кудрявого надлежит именно третьего или четвёртого февраля. Причины, полагаю, полковник Бредис вам уже изложил. Если ваши люди сработают удачно и уложатся в указанные сроки, считайте, вы добились главного.

– А что, на ваш взгляд, главное?

– Но это же очевидно, – пожал плечами Виталий. – Волна возмущения большевиков столь подлым убийством уподобится девятому валу. А вкупе с полученным ими накануне германским ультиматумом и вовсе следует ожидать цунами. Значит, принимать решение о том, как вести себя с кайзеровской державой, они станут, руководствуясь в первую очередь захлестнувшими их эмоциями, и только ими. Конечно, найдутся и хладнокровные люди, не потерявшие рассудительности, но кто станет их слушать? Эмоции же в политике почти всегда пагубны. В результате мир с тевтонами подписан не будет, что для большевиков окажется самоубийством, пусть и медленным.

Савинков поморщился, пожаловавшись, что времени на подготовку крайне мало и подгадать удобный момент для ликвидации Кудрявого именно третьего или четвёртого...

– Кроме того, вы, очевидно, никогда не были в Петрограде и не знаете, что возле Смольного нет близлежащих домов. Ни одного. Так что в любом случае охота на эту птицу возле его штаб-квартиры отпадает, – он чуть насмешливо развёл руками.

«Уел, – растерянно почесал в затылке Виталий. – Только непонятно, чего так лыбится? Рад, что я угодил впросак? Хорош союзничек». Но тут ему припомнилась ещё одна заготовка, и он хладнокровно продолжил:

– В Петрограде я и впрямь ни разу не был. Но мне и самому претит полагаться на русский «авось», а потому я кое-что придумал.

Голицын действительно в своё время ломал над этим голову, но когда в его группе оказался Иван, нужный вариант мгновенно отыскался. Им-то он и поделился с Борисом Викторовичем. Дескать, Солоневич передаст ему имена и адреса вполне благонадёжных с его точки зрения журналистов, понимающих, сколь опасна большевистская зараза для России. Они-то и помогут составить график работы Кудрявого. Для этого одному из них надлежит в самом конце января или первого числа следующего месяца выйти на вождя. Мол, хочет написать о нём статью. Тема: «Всего один день». То есть описание тяжёлой работы руководителя первого пролетарского государства с раннего утра и до позднего вечера.

Кроме того, общаясь с ним, журналист поделится своим замыслом концовки. Дескать, усиливая впечатление читателя о жуткой занятости Кудрявого, он намерен подчеркнуть, что это самый обычный день вождя. А впереди – такие же обычные, но столь же насыщенные будни. Да и как иначе, если ему предстоит... И тут он может на полном основании попросить подсказать, чем именно Кудрявый намерен заняться в ближайшие несколько суток.

Не забыл Виталий и упомянуть, что после написания этой статьи и сдачи её в газету журналисту лучше срочно покинуть город. Скажем, в поисках продуктов. Лишние жертвы ни к чему.

– Так уж и жертвы? – усмехнулся Савинков. – Тем более статью, как вы говорите, он честно напишет и сдаст в газету.

Голицын помрачнел. Товарищ явно не понимает, с кем ему предстоит иметь дело, а неуважение к врагу чревато поражением. Следует срочно пояснить...

– Видите ли, Борис Викторович, это не полиция и не контрразведка с жандармерией. Специфика методов работы ВЧК заключается в том, что вначале они заживо сдирают с человека кожу, причём в буквальном смысле этого слова, и вытягивают из живота кишки, делая это безмолвно и очень старательно. А уж потом, любуясь окровавленными потрохами и давя сапогом на извлечённые наружу половые причиндалы, начинают вежливо задавать интересующие их вопросы. Например, кто подсказал идею написать сей материал, и отчего был проявлен столь жгучий интерес к прогулкам вождя и к его предстоящим делам. Награда за откровенность одна – прекращение пыток и лёгкая смерть.

– Порой вы рассказываете такие ужасные вещи, что мороз по коже пробирает, – после некоторого молчания задумчиво произнес Савинков. – Да ещё столь будничным голосом, что... – он передёрнулся, – поневоле верится. И от этого жутко вдвойне.

– Зато предупреждён – значит вооружён, – парировал Голицын. – Так вот, чтобы этих жутких вещей с вами и вашими людьми не произошло, лучше, как говорится, перебдеть. Поверьте, мне очень хочется увидеть вас не в терновом венце мученика России, а в лавровом венке её спасителя.

– Так уж и спасителя. Бросьте, – усмехнулся Борис Викторович, но самодовольства скрыть не смог.

– А небольшой помощи у вас я действительно попрошу, – спохватился Виталий, вспомнив о своей договорённости с патриархом.

Заявив, что ныне зарождающееся на юге России Белое движение весьма остро, с его точки зрения, нуждается в духовном вожде, он попросил Савинкова помочь переправить патриарха на Дон. Разумеется, по согласию святителя, если он таковое даст. Пока тот колеблется, но когда решится, известит о том людей самого Голицына. Ну а те сообщат человеку Бориса Викторовича, которого он должен оставить в Москве. Тогда тому надлежит прибыть на Троицкое подворье и организовать тайный выезд Тихона.

И ещё одно. Весьма желательно предупредить о смертельной опасности всех проживающих в Питере Романовых. В особенности Михаила Александровича. Большевики могут объявить после смерти Кудрявого красный террор, а потому их в городе быть не должно. Пока мосты целы – они должны покинуть Питер.

– А это ещё зачем? – кисло поинтересовался Савинков, и Голицын в душе порадовался своей осторожности – правильно, что не сказал о новой цели своей группы. И он выдал вполне приемлемый ответ:

– Это тоже своего рода ложный след. Их бегство должно отвлечь внимание чекистов. Бросят все силы на их поиски, решив, что они как-то замешаны, а нам, то есть вам, того и надо. А чтоб подольше их разыскивали, пусть они отправятся не в сторону Дона – тогда их легко выловить, но куда-нибудь... – он почесал в затылке, изображая колебания, – в сторону Киева или... А давайте в Оренбург или ещё южнее. Полагаю, поезда в сей медвежий угол большевики будут проверять в последнюю очередь...

Вечером, проводив гостей, Виталий с лёгким сердцем занялся разработкой собственного плана. Нового. Получалось довольно-таки легко. Идеи рождались одна за другой. Засидевшись за столом, он довольно потянулся и поплёлся спать.

И пришёл сон...

Эпилог. Колдун предупреждает

О том, что ему приснилось, Голицын рассказывать никому не стал. Да и не воспримет его никто всерьёз. А если и воспримет – ещё хуже, поскольку ничего хорошего сновидение не сулило. Значит, у людей поубавится оптимизма и уверенности. Такого допускать нельзя. Вредно для дела.

Сам Виталий суеверным не был, но был уверен, что этот сон – особый. Вещий.

К сожалению.

Ну да, снова Григорий свет Савельич в гости припожаловал. Непонятно лишь, отчего традицию сменил и появился не наяву, в виде привидения, а во сне.

Разговаривать тот, как водится, не стал, изъясняясь исключительно жестами. И поначалу довольно-таки однообразными – всё головой качал. Дескать, не одобряет он. Кого или чего, если призадуматься, – понятно. Получается, не надо им в Тобольск катить.

А пока Виталий прояснить пытался – как да почему, они к туманной полосе подошли. Нет, на тот, который их сюда, в конец семнадцатого года закинул, туман не походил. Обычный, разве что густой очень, ничего не разглядеть впереди.

Впрочем, к туманам во сне Голицыну не привыкать. Отчего-то после того, как он угодил в это время, их в его снах было предостаточно. Зыбкие, колышущиеся, мрачные. И всё время казалось, что вот-вот вынырнет из неприветливой пелены кто-то злой и чёрный. Правда, ни разу не выныривал, но создавалось ощущение, что этот кто-то, неведомый и страшный, находится неподалёку. Притом направляется именно в его сторону, и с каждой ночью становится все ближе... Да и цвет тумана с каждым сном неизменно темнел. Сейчас он уже не был светло-серым, как поначалу, и даже не пепельным, как позже, но с какими-то лиловыми, а то и черноватыми полосами.

И, странное дело, – несмотря на свою неприглядность и жуткость, туман притягивал к себе Голицына. Причём всё сильнее и сильнее. Если поначалу удержаться на месте ему было легко, то с каждым разом становилось всё тяжелее. Ноги помимо воли сами несли Виталия к мрачной пелене. Сейчас затормозить удалось чуть ли не в паре метров от него, да и то приложив невероятные усилия.

И тут Григорий Савельич эдак печально руками развёл и шапку протянул. Да ещё характерный жест сделал – мол, надевай. Стоило её Голицыну на себя напялить, как из тумана собачка чёрная вынырнула. Причём злобная такая. Рвётся на них с Савельичем – аж хрипит. А пена изо рта вообще валом. Полное впечатление, что пёсик бешеный. Колдуну хоть бы хны, внимания не обращает, а Виталию не по себе стало. Сорок противостолбнячных уколов – вещь малоприятная.

Меж тем Григорий Савельич фамильярничать принялся. Наяву-то он дистанцию держал, даже поручкаться себе не позволял. Да и то сказать – бестелесный же. Зато тут разошёлся – то в бок толкнёт, куда-то вдаль указывая, то в собаку пальцем потыкает, то выпить предложит. Словом, сплошные указания, ничегошеньки из которых Голицын не понял. Разве про бутылку. Подумав, что с покойниками употреблять ни разу не доводилось, и отчего бы не попробовать, он немного принял. Точнее, думал, что немного, а голова кругом пошла.

Вдобавок, пока пил, зуб выпал. Даже чудно, настолько легко он выскочил. Разглядел его Голицын внимательно – вроде целый, здоровый. А чуть погодя не до зуба стало – собачка всё-таки накинулась. Хорошо, зеркало в кармане отыскалось. Метнул, что было сил – помогло, отбился. Правда, само зеркало разбилось, но это, наверное, как посуда. В смысле – на счастье.

Обернулся, а Савельич уже возле каких-то ворот стоит. Чего он их разглядывает, непонятно. Ну не оставаться же одному в столь неуютной местности – к нему побрёл. Шёл тяжело, поскольку идти требовалось в противоположную от тумана сторону. Ноги были как ватные, не слушались, но Виталий упрямо шагал к колдуну.

Встав рядом с ним, он ещё раз посмотрел на ворота. Ну и что в них особенного? Обычные. И забор глухой возле них тоже ничем не примечателен. Правда, заглянуть вовнутрь не удалось – вроде и засовов не видно с замками, но всё равно не открываются.

А тут новая проблема – болото под ногами образовалось. И ног из него никак не выбраться, хоть ты тресни. Напротив, чем больше дёргался, тем сильнее вглубь уходил. Однако колдун вовремя на помощь пришёл – вытащил.

Выбравшись на сухой пригорок, Голицын облегчённо вздохнул и покосился на стоящего перед ним Григория Савельевича. Помнится, у него все услуги платные, значит, сейчас просить чего-нибудь станет. Ну да, так и есть. Рука колдуна с пальцами, сложенными в щепоть, с видимым усилием, словно кто-то пытался её удержать, потянулась вверх. Однако донести до лба у него не получилось – кто-то незримый оказался гораздо сильнее.

– Ах, вот в чём дело, – догадался Виталий. – Помолиться за тебя надо. – Тот утвердительно кивнул. – Так ведь тебя отпели. И на девятый день тоже. Сколько ж можно?

Привидение четырежды выставило вперёд растопыренные окровавленные пятерни.

– Ага, стало быть, сорок дней заказать надо, – понял Голицын. – Не вопрос. Сделаем. Даже цельного патриарха подключить попробую.

Савельич в ответ благодарно прижал руки к сердцу. Но спустя миг лицо его омрачилось, и он начал тыкать пальцем поначалу в сторону тумана, а затем на ворота. И укоризненно качал головой. Но пояснять ничего не стал. Лишь погрозил напоследок пальцем, и всё. Исчез. А вскоре Голицын проснулся.

И призадумался. Вообще-то Григорий Савельич просто так в гости не заходит. И после его визитов обычно всегда что-то случается. Поэтому он на следующий день, пока никто не видит, украдкой стащил из комнаты девушек сонник, оставшийся от хозяйки гравёра, и принялся его листать. Покопавшись же в нём, помрачнел.

Было с чего. Изо всех примет лишь одна нейтральная – шапка. Если надеваешь – дальнюю дорогу сулит. Зато всё остальное хуже некуда. Чёрная собака – к измене. Бешеная – предвещает опасность. Разбитое зеркало – несчастье. Если пьян – неуспех в задуманном мероприятии. Закрытые ворота тоже провал сулят. Болото означает пасть жертвой обмана. А выпавший и утерянный зуб – вообще к смерти. Хотя тут спорно – сам же его метнул вместе с зеркалом. Получается, выбросил, а не потерял. Или как?..

Но главное – что ему теперь с поездкой в Тобольск делать? Отменять? А как пояснить свое решение? Сон плохой? Ага, очень веский аргумент. Круче него только чёрная кошка, перебежавшая дорогу, и рассыпанная соль. Его даже Осипенко с Людмилой не поймут. Про Лайму вообще молчок. Та, взбеленившись, и покусать может, как та собачка бешеная.

Получается, едем? А как с Григорием Савельичем и их совместной прогулкой быть? Вообще-то он – мужик серьёзный, по пустякам беспокоить бы не стал. Значит, в скором времени жди исполнения всех зловещих пророчеств наяву. Только когда они сбудутся, поздно станет. Тогда уж терзайся, сколько душе угодно, но происшедшего не вернуть и не переиграть.

Но тут Виталию припомнилась единственная нейтральная примета – шапка, которую он напялил на голову. Получалось, не миновать им дальней дороги. И он махнул рукой – будь что будет. Поглядим, как сложится. И вообще, не так страшен чёрт, как его малюют. Авось прорвёмся, не впервой.

Опять же, спасать действительно куда приятнее, чем убивать...