Преддверие I

Елена Федина
Малый лев. Преддверие I

Цикл про золотых львов из созвездия Малого Льва открывают две истории, случившиеся на Земле, где ещё остались потомки вымершей расы белых тигров.

Первую историю поведал музыкант, на чей голос белая тигрица вышла из леса. Это исповедь человека, наделённого талантом и не знающего, как его реализовать, не предавая себя и свою любовь. Но выбор сделан, и ему придётся пройти свой путь до конца.

Во второй появляются надменные сородичи тигров, сверхлюди – эрхи. Они рациональны и безупречны, но их стремление к совершенству чуждо миру обычных людей. Безумный король, незаконно получив от них силу, выбирает себе наследника. И только Кристиан Дерта чудом выдержал испытание. Он победил, но ему придётся столкнуться и с эрхами – и узнать правду о себе.

Продюсер проекта Елена Наливина

* * *

Белая тигрица

Стоял июль. Темнело поздно. Ещё не растаяла вечерняя заря над крышами, а улицы уже опустели. Город готовился ко сну.

– Ну что? Ещё раз испытаем удачу? – сказала Нолли. – Постучимся в первый попавшийся дом и попросимся переночевать?

– Давай, – согласился я, – только чует моё сердце, ночевать мы будем под мостом: народ здесь какой-то неприветливый.

– Нам повезёт. Нам постоянно везёт в последнее время, ты заметил?

– Судя по тому, что нас ещё не поймали...

Мы рассмеялись, и наш смех гулко отозвался где-то в тупике. Нолли шла впереди меня, выбирая, куда бы постучать. Я во всём положился на её интуицию. Везло ей, а не мне. Я вообще человек невезучий, но Господу Богу было за что невзлюбить меня, поэтому я на Него не в обиде.

Нолли остановилась. Дом, который ей приглянулся, ничем не отличался от остальных, стоящих в ряд по улице Оружейников: два этажа по три окна, дверь с кольцом, над дверью навес с ажурными завитушками, серые стены и оконные рамы, увитые плющом.

– Вот, – улыбнулась Нолли, – стучи.

– Хорошо. Только говорить будешь ты.

Она была такая хорошенькая, глаза такие невинные и удивлённые, а рот такой детский, что только чудовище могло захлопнуть дверь у неё перед носом. Я ей так и сказал. Она подмигнула мне и поднялась на крыльцо.

Хозяйка впустила нас почти сразу. Не знаю, везенье тому причиной или очарование Нолли, но через пять минут мы сидели в гостиной за дубовым столом, а черноволосая женщина с усталым лицом разливала нам молоко по кружкам и резала толстыми ломтями чёрный хлеб.

– Куда же вы идёте? – спросила она, присаживаясь к нам за стол.

– Скорее не куда, а откуда, – объяснил я, – мы сбежали от родителей, чтобы обвенчаться. Теперь скрываемся. В гостиницах, сами понимаете, мы не рискуем ночевать.

– Понимаю. Родители были против?

– Все были против! – сказала Нолли чуть ли не с восторгом. – Но мы всё равно сбежали. Потому что мы не можем друг без друга, правда, Мартин?

– Да, любовь моя, конечно.

Хозяйка грустно улыбнулась и посмотрела на нас как на цыплят, ласково и снисходительно.

– Ну что ж, буду рада вам помочь, раз вы любите друг друга. Живите у меня, сколько хотите.

Нолли определённо везло!

– А ваш муж не будет против? – Я спросил, потому что по множеству примет в доме чувствовалось присутствие мужчины.

– У меня нет мужа, – сухо сказала хозяйка, – мы живём с братом.

– А брат? Он не будет возражать?

– Брат? – Тут она невольно улыбнулась. – Он не будет. Вы остаётесь?

– Нам просто неудобно...

– Да что вы, дом всё равно пустой. А если у вас нет денег...

– У нас есть деньги.

Я видел, что Нолли очень хочет остаться. Она уже устала от бродяжничества и вечного страха быть пойманными.

– Мы с удовольствием поживём у вас немного, – сказал я, – пока Нолли не отдохнёт. Да и мне, честно говоря, надоело скитаться.

– Я вас прекрасно понимаю, – улыбнулась хозяйка. – Мы с братом вот уже десять лет скитаемся по разным городам. Больше полугода нигде не живём.

– Тоже скрываетесь от кого-то?

– Да. От отца.

Нолли почему-то вздрогнула и прижалась ко мне плечом.

– Что же отец вам сделал?

– Мне – ничего. Но брата он просто ненавидел, я не могла больше видеть, как отец над ним издевается. Когда мне было семнадцать лет, а брату четырнадцать, мы сбежали из дома. Просто так, в никуда. Просто вышли однажды на рассвете, взявшись за руки...

– Значит, вы недавно в Тарлероле?

– Полгода.

– А знаете, что я забыл спросить?

– Что?

– Как вас зовут.

– Меня зовут Изольда.

Ей шло это имя, красивое и холодное. Изо льда! На меня внезапно напало вдохновение, наверно, от усталости или оттого, что всё надоело.

«На берегу северного моря, в ледяной пустыне, в домике из снежных плит жила женщина с зелёными глазами, зелёными как... как... ну как же? Как трава-осока. Но она никогда не видела травы, ни осоки, ни ковыля, ни репейника. Она видела только снег и лёд. Её звали Изольда...»

Когда она ушла на кухню, чтобы разогреть ужин, Нолли укоризненно посмотрела на меня:

– Мартин! Ну, зачем ты сказал, что у нас есть деньги?

– Потому что они есть.

– О боже! Но ведь это подозрительно, как ты не понимаешь?! Бедная влюблённая парочка – и такие деньги!

– Я же не сказал сколько. Чего ты испугалась, в самом деле?

Она посмотрела растерянно, дёрнула острым плечиком, прикрытым белым локоном, и смущённо улыбнулась:

– Не знаю... я всего боюсь.

Ей очень шла растерянность. Она казалась тогда ещё моложе и прелестней. В такие минуты я даже жалел, что сбежал именно с ней.

– Ты просто устала, Птичка.

Под звон посуды на кухне, уверенные, что хозяйка не придёт, мы долго целовались в этом чужом случайном доме.

– А почему у тебя было такое странное лицо, когда она говорила?

– Нолли, представь себе такую бесконечную ледяную пустыню...

– Опять новая сказка? Ну откуда ты их берёшь, а?

– Они сами меня находят. Они вокруг. Брат и сестра убегают от жестокого отца... Чем не начало?

– Или так: двое влюблённых убегают от... – Нолли опасливо оглянулась, как будто кто-то мог стоять за спиной и подслушивать.

– От её свирепого мужа, – докончил я, и она тут же закрыла мне рот ладошкой.

– Ты меня любишь?

Я кивнул, потому что рот был закрыт.

Послышался лязг замка. Нолли соскочила с моих колен и уселась за стол.

– Кажется, хозяин!

Хозяин был горбат. Всё остальное, включая улыбку, у него было прекрасно. Он был в чёрном трико, башмаки, куртка и пояс из жёлтой кожи, волосы русые, глаза серые, спокойные, на сестру не похож ни капли. Кажется, я понял, за что мог ненавидеть его отец: не за уродство, нет, убогих детей обычно жалеют и любят как раз больше всех, а за немыслимую, издевательскую смесь уродства и красоты. За то, что мог бы стать богом, если б не самая малость – горб на спине! Впрочем, это была только моя фантазия.

Нолли ущипнула меня за рукав. Я понял её нервный жест. Это был тот самый горбатый акробат, на которого мы так долго смотрели на рыночной площади, и я ещё удивлялся, как можно при таком физическом недостатке иметь такую гибкость и силу. Пожалуй, он мог бы стать одним из королевских шутов, если б Эрих Третий, любитель подобных развлечений, приехал бы в Тарлероль и заглянул на рыночную площадь.

– Если я что-то понимаю, у нас гости, – дружелюбно сказал акробат.

– Это Мартин и Нолли, – ответила ему откуда-то из дверей сестра, – они сбежали от родителей и теперь скрываются. Пусть поживут у нас немного, ты не против, Ольвин?

– Я не против.

– Вот и отлично. Давайте теперь ужинать.

За столом мы не столько ели, сколько рассматривали друг друга. Я опять поразился, насколько отличались брат и сестра. Он весь был какой-то светлый, ясный, улыбчивый, словно изнутри светился, смотрел прямо, отвечал охотно, верил всему и сразу как человек, который сам никогда не врёт. Сестра же была смуглая, серьёзная, чем-то своим озабоченная и потому казавшаяся старше всех нас, даже когда смеялась. Меня поразило какое-то безумное множество чёрных волос, собранных на затылке в огромный узел, падающих на плечи, на грудь, на спину, завитушками лежащих на белой скатерти и на её согнутых локтях...

– Вообще-то, в городе неспокойно, – заметил Ольвин, – барон Оорл опять что-то не поделил с герцогом, так что его дружина часто наведывается в Тарлероль, и не дай бог им подвернуться.

– Барон Оорл? – переспросил я. – Тот самый, что отравил покойного короля?

– Ну, это сплетни. Никто никого не травил. Эрих Второй умер сам, от сыпной лихорадки.

– А я слышал...

– Это случилось в наших местах, нам лучше знать. Да и зачем Оорлу было убивать короля, если он был его любимцем? Ни один герцог не имел столько прав, сколько этот барон. Он и теперь по привычке думает, что ему всё позволено. Дождётся когда-нибудь...

– Ну что ж, постараемся не попадаться ему на глаза, – усмехнулся я, – правда, Нолли?

Она кивнула и откусила горбушку. Изольда подлила ей супа в обмелевшую тарелку:

– Ешь, детка, ты такая худенькая.

– Правильно, – согласился я и положил рядом с ней большой кусок пирога, – вот тебе ещё.

– И ещё, – сказал Ольвин и подвинул к ней чашку с мёдом.

– Мне это нравится! – засмеялась Нолли. – Давайте я буду вашей маленькой дочкой?

– Маленькой сестричкой, – поправил Ольвин.

Изольда кивнула:

– У нас в самом деле есть маленькая сестричка, и мы по ней очень скучаем.

– А где же она?

– Дома.

– А где ваш дом?

Хозяева переглянулись и как-то замялись с ответом.

– А хотите, мы покажем вам завтра город? – спросил Ольвин.

– Конечно, – сразу закивал я, – мы же ничего тут не знаем.

Мне тоже поскорей хотелось уйти от щекотливой темы, потому что дальше мог последовать вопрос, где наш дом, и пришлось бы снова врать. И вообще, каждый имеет право на тайну.

Мне было хорошо в этом доме. Мне нравилась эта старая мебель, этот фасолевый суп, этот разговор ни о чём, эти люди, которые ничего от тебя не требуют, тишина, тиканье часов, и это было всё, что мне нужно для счастья. Хотелось просто уснуть, обнять Нолли, уткнуться носом в её светлые кудряшки и провалиться в сон, а утром пойти осматривать город. Будет солнечно и жарко, будет интересно и весело, если только не попадёмся под горячую руку барону Оорлу или ещё кому-нибудь похуже.

Нолли облизнула ложку с мёдом и надула щёки.

– Уф! Я наелась.

– Показать вам комнату? – спросила Изольда.

– Давайте сразу договоримся о деньгах, – сказал я.

Горбун удивлённо распахнул чистые серые глаза:

– Каких ещё деньгах?

– Ну как же?

– Я зарабатываю деньги другим способом.

– Да, мы видели...

– Идёмте, – позвала Изольда.

В комнате, такой же простой и уютной как гостиная, пахнущей деревом, смолой, яблоками и ещё неизвестно чем, как только за нами закрылась дверь, Нолли дёрнула меня за рукав и заговорила сердитым шёпотом:

– Ты с ума сошёл? Зачем ты предложил ему деньги?

– Да что такого?

– Он же святой, ты разве не понял?

– Ого!

– Я серьёзно.

– А если серьёзно, то у меня в сумке полный кошелёк золотых дорлинов, и я не собираюсь жить за счёт бедного акробата, да ещё и Богом обиженного.

– Замолчи, Мартин! Как ты можешь так о нём говорить?!

– Нолли, детка, если я что-нибудь понимаю, ты в него влюбилась?

– Ничего ты не понимаешь! Как будто, кроме этой любви, и не существует ничего!

Это говорила девушка, которая сбежала со мной от мужа на край света, которая всё бросила и стойко переносила все тяготы бродячей жизни. Я вдруг понял, что совсем её не знаю:

– А что же тогда?

– Просто... он святой.

– Что-то раньше тебя святость не прельщала. Скорее уж наоборот.

Она уставилась на меня удивлённо:

– Ты прав. И Бога нет, и люди – волки... и мы с тобой. Он, конечно, такой как все, просто захотелось, чтобы кто-то был... так вдруг захотелось! Как будто к солнцу из подвала...

Она грустно села на кровать, сбросила стоптанные башмаки, вынула заколку из волос. Она была маленькая, усталая и даже некрасивая, просто милая своей юностью и оптимизмом, который куда-то вдруг исчез.

– Не смотри на меня... это пройдёт. И не ревнуй, бога ради, это совсем, совсем не то...

Она долго и тихо плакала в подушку, потом наконец успокоилась и устроилась у меня на плече.

– Нам здесь хорошо будет, правда? Всё так просто, так чисто. Смолой пахнет, чувствуешь?

– И яблоками...

Провалиться в сон я так и не смог. И Нолли давно уже спала, и подушка её уже просохла, и слёзы её были только от усталости и постоянного напряжения, в котором мы жили последние три месяца, но какая-то заноза не давала забыться и заснуть. Это был запах смолы, не иначе! Сосновый лес, который шумит где-то далеко-далеко, в синей стране Озерии, где поваленные деревья и огромные серые камни, где яркое солнце и холодные, пронзительные ветра...

Зябко, мы сидим у костра: я, Марциал, Хлодвиг, Кристи и этот старик из Ядовитой Заводи, глаза у него чёрные-чёрные.

– Кто вам сказал, что здесь живёт белая тигрица?

– Она здесь, на Орлиных Камнях, старик, – Марциал говорит уверенно, он всё делает уверенно, и таким, как он, всё обычно удаётся, – её видели несколько человек.

– А зачем она тебе? – строго спрашивает наш попутчик. – Ты и так красив, богат и удачлив, разве нет?

– Этого мне мало. Я хочу стать белым тигром.

– И ты знаешь, что для этого нужно?

– Напиться её крови.

– Этого мало.

– А что ещё?

Старик не ответил. Он осмотрел всех нас и остановил взгляд на мне.

– А ты, мальчик? Ты тоже хочешь напиться её крови?

Мне стало не по себе от такого вопроса.

– Нет, – сказал я, – я только проводник.

– Мы ему нальём, если останется! – рассмеялся Марциал. – Из тебя получится неплохой тигрёнок, малыш.

– Зачем? – угрюмо спросил я его, косясь на старика.

– Затем, что это полная свобода.

– Ну и что?

– Ты так говоришь, потому что не знаешь ещё, что такое рабство.

– Я не раб.

– Все мы чьи-то рабы, тигрёнок.

– И ты, Марциал?!

Он засмеялся ещё громче. Старик уходил на ночь глядя. Жутко было смотреть, как он уходит от костра в тёмную чащу, в холодные объятья совершенно беззвёздной ночи. Я догнал его, молча сунул ему краюху хлеба. Он убрал её в мешок.

– Может, останетесь? Куда вы? Я знаю эти места, тут опасно.

– Да. Тут опасно. Белая тигрица вас к себе не подпустит. В живых останешься ты один.

– Подождите!

Он ушёл, но он сказал правду. Я видел её, гордо лежащую на большом валуне, после того как Хлодвиг сорвался с уступа, Кристи заклевали в ущелье орлы, а Марциала придавило упавшей сосной. Он жил ещё долго, почти час, сосна валялась корнями вверх и истекала смолой, молодое сильное дерево, которое само ни за что бы не упало.

– Она сильнее, – сказал Марциал, – деревья, птицы, камни... всё в её власти! Кошка! Драная кошка!

Нет, она была прекрасна! Видит бог, как я боялся её, но отвернуться, уйти, убежать было немыслимо, я любовался ею из кустов бузины как заворожённый. Она наверняка меня видела, но позволяла на себя смотреть и лениво жмурилась на солнце. Потом ей это надоело, она так рявкнула, что у меня всё оборвалось внутри, и скрылась в чаще.

В свою деревню я добирался дней десять, один, без всякой веры в светлое будущее, без обещанных денег и, главное, без продуктов, которые улетели в пропасть вместе с беднягой Хлодвигом. Я проклинал тот день, когда связался с этими господами из Лесовии и согласился быть проводником. Лес я любил всеми силами души, но тогда я решил, что с меня хватит, что надышался целебным хвойным запахом на всю жизнь!

* * *

Встал я рано, как только забрезжил рассвет. Уж лучше побродить по улицам, чем валяться как дурак в постели и смотреть в потолок. Чтобы не разбудить никого, на кухню я прошёл на цыпочках, отрезал кусок сыра, отломил горбушку хлеба и рассовал по карманам. Пока стоял в раздумье, не отхлебнуть ли вчерашнего компота и в какой кастрюле он может быть, сзади послышались шаги. Я замер, как вор на месте преступления, сам не знаю почему. Потом рассудил, что ничего особенного не совершаю, просто есть хочу, и обернулся.

В дверях стояла Изольда. В ночной рубашке. Она нимало не смутилась, она вообще не заметила меня, прошлась взад-вперёд, села к камину, разгребла угли руками и стала укладывать щепки шалашиком. Движения были замедленные, осторожные.

– Изольда, – позвал я, чувствуя неладное.

Она не слышала, не глядя взяла с каминной полки огниво. Всё это было странно: ещё вчера вечером она казалась совершенно нормальной женщиной, может, только слишком красивой для той одинокой и скромной жизни, которую она вела, но теперь я, кажется, понял причину этого одиночества.

Развести огонь я ей не дал. Страшно подумать, что могло бы быть, не окажись я случайно на кухне! Она была сильная и гибкая, я просто не знал, что с ней делать, потому что она всё время молча вырывалась и тянулась к камину со слезами на глазах, глаза были зелёные, как трава-осока.

– Да что с тобой? Что с тобой, Изольда? Ну, тише! Ну, куда ты?..

Когда она немножко успокоилась и перестала вырываться, пришёл Ольвин. Более нелепой ситуации в своей жизни я не помню.

Я стоял в четыре часа утра на чужой кухне с оттопыренными карманами, обнимал полураздетую женщину и тупо глядел на её брата, а наверху, в угловой комнате с запахом смолы и яблок, спала моя жена.

– О господи! – сокрушённо сказал Ольвин. – Вот она где!

Сестра перешла к нему в объятья и окончательно затихла.

– Какая досада, – проговорил он потом с отчаянием, – с ней уже давно этого не было, и надо же, чтобы именно сегодня! Какого чёрта ты тут делаешь?

Я и сам себе задавал этот вопрос, но теперь уже не имело значения, что меня сюда привело.

– Я никому не скажу, Ольвин, слышишь?

Он кивнул, поднимая сестру на руки.

– Она тебя не укусила?

– Да нет, ничего...

– Ночью её ещё можно как-то остановить, я сплю за стенкой и сразу просыпаюсь. Но иногда это случается с ней среди бела дня. Не держать же её взаперти. Тогда приходится уезжать в другой город.

– Почему?

– Потому что за это отправляют на костёр.

– Но она же не ведьма, она просто больна!

– Кто будет в этом разбираться?

– А вылечить эту болезнь как-то можно?

– Подожди, я отнесу её...

Мы развели-таки огонь в камине и повесили на крючок чайник, потому что утренний голод какой-то особенно свирепый. Я с виноватым видом вытащил из карманов свои запасы:

– Понимаешь, не спалось.

Ольвин усмехнулся. Он сидел на стуле с ногами, обняв одну коленку, как это делают гимнасты и маленькие дети.

– Там в буфете сахар и печенье. Доставай, если хочешь.

Я достал. Мы смотрели друг на друга.

– Ты, наверно, теперь жалеешь, что пустил жильцов?

– Да я сразу понял, что тебя надо послать к чертям, но девочка Нолли очень хотела остаться.

– Она, между прочим, сказала, что ты святой.

– В смысле юродивый?

Он засмеялся и пошёл снимать кипящий чайник.

– Ну и в семейку вы попали! И сестра, и брат – оба ненормальные. Правда, если её ещё можно вылечить, то меня уже никак.

Если б он говорил не так весело и не с таким добродушным выражением лица, я решил бы, что он обиделся. Уроды обычно бывают обидчивые и обозлённые. Этот оказался приятным исключением.

– А давно она заболела?

– Уже десять лет.

– Ровно столько...

– Сколько мы скитаемся? Да. Я не хотел, чтобы дома знали об этом, – Ольвин опять с ногами забрался на стул, – вот когда я её вылечу, я вернусь.

– А если нет?

– Нет так нет. Знаешь, мне нравится такая жизнь: новые города, новые люди, даже новая мебель.

– Но ты ведь можешь привязаться к кому-то? Полюбить, в конце концов?

Он потянулся за банкой с вареньем, глядя, впрочем, не на банку, а на меня.

– Я непривязчив.

И это прозвучало жёстко. Я понял, что свою непривязчивость он выстрадал. Через полминуты он снова светился изнутри и приветливо улыбался, но этот взгляд я запомнил.

– Слушай, Мартин, чем ты собираешься заниматься?

– Вообще-то... – я слегка изобразил смущение, – я хотел попроситься в вашу труппу. Вам не нужен ещё один артист? Сальто я крутить, конечно, не умею... ну а пройтись на руках или пожонглировать яблоками, пожалуй, получится. И ещё я петь могу, правда.

Ольвин оказался очень доволен моим признанием:

– Я тебе сам хотел предложить. Понимаешь, нам для комедии нужен ещё один человек, ты как раз подойдёшь.

– И кого же я буду играть?

– Рабыню-эфиопку.

– О боже! Ты считаешь?..

– Всё будет отлично, Мартин, мы намажем тебя ваксой.

– А всё остальное тебя не смущает?

– Всё остальное в самый раз!

Он смеялся надо мной просто и беззлобно, сильный такой, плечистый, я и сам знал, что я не атлет. И я был совсем не против подурачиться и поучаствовать в этом весёлом представлении, наверняка простонародном и совершенно примитивном.

– Смейся-смейся, – проворчал я для виду, – посмотрим, что скажет Нолли!

Потом на кухню зашла Изольда. Она была в платье, умытая и причёсанная. По тому, как она улыбнулась, я понял, что смущаться ей нечего, потому что она совершенно ничего не помнит. И мне, стало быть, лучше всё забыть. Но я не забыл.

– Вы уже здесь? Я пришла готовить завтрак, а они уже едят!

– А что такого? – удивился Ольвин.

– Доброе утро, – вставил я, мне очень хотелось поймать её взгляд и хоть что-нибудь в нём прочесть кроме материнской заботы.

– Мартин, – сказала она чуть ли не с упрёком, – неужели я вас вчера плохо накормила?

– Ласточка, ты готовишь прекрасно, – ответил за меня Ольвин, – просто мы обжоры.

– Бедные детки, грызут одно печенье! Что вам разогреть?

– Подожди, – он встал и осторожно взял её за плечи, – ты сегодня ещё наготовишься.

– Да?

– У нас будут гости вечером. Надо же познакомить Мартина и Нолли с нашими друзьями?

– Понятно... Пирожки, гусь с капустой... этот вечно голодный Сильвио тоже будет?

– Конечно.

– Тогда ещё и котлеты.

Нолли открыла глаза, когда я вошёл.

– Где ты ходишь! Я просыпаюсь, а тебя нет! Это невыносимо!

– Ну чего ты испугалась?

– Иди ко мне, поцелуй меня, съешь меня! – Иногда эта малышка становилась хищной кошечкой, и мне это нравилось. – Господи, как я тебя ненавижу!.. Я некрасивая, да? Ты просто забыл, какой я могу быть красивой! Мартин, ну где ты? О чём ты думаешь?

– О тебе, – соврал я.

Я думал о белой тигрице, потому что опять вдыхал запах смолы, впрочем, недолго. Через минуту я думал только о Нолли.

– Ненавижу тебя, – сказала она раз, наверное, в сотый.

– Ты так часто это повторяешь... – заметил я. – Если я услышу, что ты меня любишь, то пойму, что между нами всё кончено.

– Всё когда-нибудь кончается, – вздохнула она, – я тебе не сказала... я видела вчера в толпе одного типа, это был человек Андорма.

– Он узнал тебя?

– Конечно.

– Почему ты сразу не сказала?

– Зачем?

– Мы ушли бы из Тарлероля.

– Куда?

– Лесовия большая!

– Я устала! Пусть будет, что будет, я не могу больше скитаться! И потом, меня тут удочерили, ты слышал?

– Слышал, – вздохнул я, – а меня, кажется, усыновили.

Солнце уже заглядывало в окна. Если зажмуриться, то можно было представить, как оно медленно поднимается над лесом и над городом, перебирает сосновые иголки и черепицу на крышах. Я приподнялся на локте и снова рухнул в кровать. Глаза слипались.

* * *

– Который час? – спросила Нолли, потягиваясь.

– Шесть утра.

– Кошмар, как рано!

– Домохозяйки уже встали.

– Надеюсь, ты не забыл, что я графиня?

– Как можно, мадам, ну что вы! Я как раз собирался предложить вам поваляться до полудня. Вы меня ненавидите или как?

– У тебя же глаза слипаются!

– Ну, это потому, что вы отвернулись от меня к стенке, графиня.

– Тогда ненавижу!

На этот раз она была ласковым котёнком...

– Я думал, вы уже никогда не встанете, – засмеялся Ольвин, когда мы наконец спустились вниз в гостиную.

– А мы аристократы, – проворчал я, – нам положено.

Простоватый у меня был вид, да и лицо, но благородство Нолли было не скрыть. Наполовину я уже не врал, и мне вообще почему-то не хотелось врать этому гостеприимному горбуну с ясными глазами.

– А смотреть город вам положено? – спросил он насмешливо.

– Конечно! А дождя не будет?

Дождя не было, и город был очень красив, и было солнечно, и тепло, и даже весело, но я теперь знал, что Нолли уже заметили, и всё время невольно оборачивался, чтобы убедиться, что за нами никто не следит. Нолли же держалась вполне беззаботно, проявляла интерес, поддакивала Ольвину, смеялась и так восхищённо округляла глаза, как будто и вправду никогда не была в Тарлероле. Интересно, что бы сказал её «святой» Ольвин, если б узнал, что она родом из этих мест?

Замолчи, Ольвин! Зачем ты ей всё это рассказываешь, она лучше тебя всё это знает: и про самую большую в мире библиотеку, и про историю двенадцати фонтанов, и про университет, и про аллею Победителей, и про Тарльский лес, и про Чёртову мельницу, и про Крепость Белых сов.

Я вдруг понял, что не могу этого видеть. Какого чёрта, в самом деле? Никто не заставлял её так притворяться. Что это? Кокетство? Проба сил? Неужели ей самой не тошно от этой комедии – обманывать и без того доверчивого человека?

– Пошли домой, – не выдержал я, – в глазах рябит от этих красот.

Женщины переглянулись и побежали к фонтану умываться. Мы были в университетском парке, где на газонах запущенно росли астры, дорожки лет сто не подметались и вовсю уже пламенела рябина. Ольвин сорвал гроздь и спрятал в карман.

– Уже красная. Холодная будет зима... Мартин, что ты всё время дёргаешься?

– Ничего, всё в порядке.

– Как знаешь.

До дома он меня больше ни о чём не спрашивал. Я тоже перестал оглядываться, в конце концов, плевать я на них всех хотел. А Нолли этот самодовольный кретин всё равно не получит. Никогда!

Дорога шла под уклон, в ремесленные кварталы, всё чаще стали попадаться оборванные чумазые дети и голодные псы, улочки становились всё уже, а людей на них всё больше. Окраины во всех городах были в общем одинаковые, что здесь, в Тарле, что в Алонсе, что в Триморье, что в моей родной Озерии.

* * *

Изольда чистила овощи. Она сидела на табуретке, а вокруг неё стояла дюжина кастрюль с морковкой, свёклой, луком, очистками, прочей ерундой и с водой разной степени грязности. По стенам висели разделочные доски, ковши и сковородки, из приоткрытых полок выглядывала посуда, на столе лежала тушка гуся, гора зелени и стояла тьма всяких баночек с приправами.

– Хозяйка, я дрова принёс, – сказал я торжественно.

Она кивнула.

– Спасибо, детка. Положи в углу.

– Почему детка? – возмутился я. – Ты всего на три года старше.

– Ты как Ольвин, – сказала она, – вы даже чем-то похожи.

Интересно, чем?

– Ольвин тоже не детка, – сказал я недовольно.

Она улыбнулась. Я сложил дрова в углу аккуратной стопкой. Мне страшно хотелось сделать в этом доме что-то полезное, я поискал, что бы такое приколотить или подправить, но всё было в порядке, хозяин попался добросовестный.

– Тебе помочь?

– Как хочешь.

– А сколько народу будет?

– Человек семь. И нас четверо.

Я вооружился ножом и устроился на маленькой скамеечке, я смотрел на неё снизу вверх, как младший на старшего. Её это забавляло. Лицо её было неуловимо: при каждом повороте и наклоне головы оно казалось иным: то удивительно правильным и красивым, то обычным и даже неприятным. Это была шутка неправильных черт лица, неправильных слегка, ровно настолько, чтоб не испортить, но сделать её не похожей ни на кого на свете. В общем, на лицо её, как на огонь и волны, можно было смотреть бесконечно.

– А что делает Нолли?

– Они с твоим братом заперлись в его комнате, а меня прогнали в кладовку за дровами. Что ты на это скажешь?

– Скажу, что они подружились, и это замечательно.

– Подружились?

Я чувствовал, что здесь что-то не так, что Нолли перестаёт быть сама собой, когда говорит с ним, что такой восторженной и кроткой эта дерзкая самолюбивая девочка никогда не была и никого она никогда не слушала со вниманием, кроме себя самой.

– Мартин, неужели ты ревнуешь? – совершенно искренне удивилась Изольда. – Разве можно ревновать к Ольвину? Впрочем, я тебя понимаю: Нолли девушка необыкновенная, красивая и, если я не ошибаюсь, из богатой и знатной семьи. Я бы на твоём месте тоже ревновала её к каждому столбу. Хотя и понимала бы, что это глупо.

– Так ты догадалась, что она богата?

– О! Для этого не нужно большой проницательности. Достаточно и моего скромного житейского опыта.

– А я? Не из богатой и знатной семьи? Что говорит твой скромный житейский опыт?

– Он говорит, что ты или студент, выгнанный из университета, или вечный подмастерье. По правде сказать, я удивляюсь, как тебе удалось увлечь такую девушку... Подай лук, пожалуйста.

Я подошёл к столу, попутно выглянул в окно, выходившее во внутренний двор, и увидел то, чего там никак не могло быть. Посреди гуляющих кур и цыплят, на фоне старого дощатого забора стоял, как призрак, белоснежный лемурский жеребец, тонконогий, длинногривый, с лучистыми чёрными глазами. Потом из сарая вышел точно такой же красавец угольно-чёрной масти. Я зажмурился и помотал головой.

– Хозяйка, у меня галлюцинации.

– Что там?

Изольда встала и тоже заглянула в окно. Почему-то слегка смутилась:

– Это Икар и Дедал. Наши лошади.

– Однако акробат живёт не по средствам, – заметил я.

– Это всё, что у нас есть, – сказала она, – нам ведь часто приходится переезжать.

– Послушай, если акробат может купить лошадей, на которых ездит царица Триморская и Эрих Третий, то я срочно учусь крутить сальто!

– Это подарок.

Собственно, у уличного артиста и на такой дом денег не должно было быть. И на переезды тоже. Я решил не отставать, хотя Изольда явно не желала откровенничать.

– Интересно, кто же в состоянии делать такие подарки?

– А что такого? – пожала она плечами. – Говорят, Эрих Третий дарит своим фаворитам лошадей из чистого золота с изумрудами вместо глаз. А тут – просто два жеребёнка.

И она отвернулась. Я не стал уточнять, кому именно неизвестный благодетель подарил баснословной цены жеребят: ей или её брату. Я только спросил, который тут её.

– Дедал, – сказала она, – чёрный. Но я мало езжу. Ольвин их выгуливает почти каждый вечер. Он ездит к реке или на Сонное озеро, там очень красиво.

– Но это, кажется, владения барона Оорла?

Изольда посмотрела на меня и неожиданно лукаво улыбнулась.

– А пусть догонят!

В это время из сарая вышел Ольвин с седлом – старым и потёртым, которое красавцу Икару явно не шло и красноречиво говорило о нынешних доходах хозяина.

– Ты меня отпустишь на час? – спросил он сестру.

– Можешь и Мартина прихватить, – ответила она, – по-моему, он разбирается в лошадях.

– Ему понравились наши лошадки?

– Особенно сёдла, – уточнил я.

Акробат моей иронии не заметил.

– Бери второе, – улыбнулся он и кивнул на дверь сарая.

Я вылез в окно.

Кони неслись быстрее ветра, им не хватало только крыльев. Это были те минуты, когда мы, маленькие люди, могли чувствовать себя чуть ли не богами. Давно мне не было так легко и просторно! Летели облака, деревья, просеки, летела под копытами дорога, уводя всё глубже в лес, всё дальше от города.

Дорога становилась всё уже, еловые лапы уже хлестали по плечам и загораживали солнце, кусты малины стояли необорванные. Мы устало и довольно переглянулись, и я заметил, что Ольвина переполняет такое же тихое, необъяснимое счастье. Оказывается, можно быть счастливым и с горбом на спине, если есть лес, а в лесу озеро, если есть дорога и отличные кони, чтобы мчаться по ней, и если тебе никто не мешает всем этим наслаждаться. Никто. Это главное.

Мы свернули на тропу к Сонному озеру. Начались знакомые места. Я был здесь два года назад. Мой хозяин, граф Андорм, гостил у барона Оорла в замке, он не столько охотился, сколько ухаживал за его молоденькой дочкой, на которой через год женился.

Она мне тогда не понравилась, показалась глупой и надменной, а отец её вообще внушал трепет. Нравились мне только её изысканные наряды. Я столбенел, глядя на алмазные россыпи на платье, на изящные линии декольте и воротника, на кружевные манжеты, на высокий головной убор, расшитый серебром. Я смотрел на неё как на красивую куклу, не больше. Я даже придумал тогда маленькую песенку о том, как одна такая кукла ожила, сбежала от хозяина и стала роковой женщиной. Пошленькая была песня, но господам нравилась.

Озеро своим спокойствием и зеркальной чистотой навевало сон. Несмелые волны тихо лизали песчаный берег. На востоке небо было тёмное, а лес светло-салатовый, с розовыми стволами, подсвеченный косыми лучами заходящего солнца. На западе была обратная картина: небо ещё голубое, по-летнему ясное, а лес чернеющий, непроницаемый, грозный. Я стоял по колено в воде и крутил головой то вправо, то влево. Ольвин уже окунулся:

– Ну, ты чего? Ныряй!

– Нырнуть-то не долго.

– А что?

– Я же из Озерии. Для меня озеро – это не просто водоём.

– А, понял! Священнодействие. Тогда я уплываю!

– Подожди!

И я бросился в эту священную воду и поплыл. Я знал, что на том берегу должен быть большой плоский камень, ровный и гладкий, как постамент, разогретый за день солнцем, на нём хорошо лежать, раскинув руки, смотреть на сосновые лапы и облака и ни о чём не думать. Чёрт возьми! Я здоров, я молод, я свободен, я никому ничего не должен, я могу говорить, что хочу, петь, что хочу, сочинять, что хочу, не оглядываясь на то, понравится это какому-то самодовольному истерику или нет. Как я мчался сюда на Дедале! А теперь рассекаю воду. А потом найду мой камень, лягу на него, как два года назад, но никто уже меня не найдёт и не пнёт сапогом под ребро. «Какого чёрта! Мы уезжаем!»

– Плывём назад, Мартин?

– Мы же почти доплыли! Там есть такой гладкий камень...

– Мы опоздаем. Изольда будет сердиться.

– Она это умеет?

– Ещё как!

– Ладно, тогда в другой раз.

На берегу я его рассмотрел: тонкий, но широкоплечий, с сильными руками, среднего роста, если б не горб, был бы, наверное, высоким.

– Ты часто тренируешься?

– Приходится каждый день. Сила ещё остаётся, а гибкость пропадает тут же.

– Слушай, а почему ты стал акробатом?

Ольвин шнуровал башмаки, но прервался и посмотрел на меня.

– Ты про это? – Он показал на свой горб и усмехнулся, мне стало неловко от своего вопроса. – Назло, – сказал он, – понимаешь, захотелось владеть своим телом. Да и выхода другого нет: если не тренировать мышцы спины, можно и совсем скрючиться.

– Ты с рожденья такой?

– Да. Поговаривают, что моя матушка нагуляла меня с каким-то бродягой, пока отец воевал под Алонсом. Она меня ненавидела до самой своей смерти, хотя делала вид, что любит. Деспотичная была женщина. Её медведь задрал в лесу.

О матери он говорил безо всяких эмоций, с холодной иронией, деловито завязывая шнурки. «Я непривязчив!»

– А отец? – спросил я, ожидая ещё большего презрения.

Но Ольвин задумался, посмотрел на небо, потом на озеро, потом в землю.

– Он слишком многого от меня хотел. Сам он человек слабый и ранимый, но самолюбия хоть отбавляй. Захотел сделать из меня «настоящего мужчину».

– Это как?

– А это в его понятии – сильный, целеустремлённый и неразборчивый в средствах. Чтобы все боялись.

– Понятие времён Эриха Второго.

– Отец воевал под его началом и был ему предан и душой и телом. Соответственно, все черты короля: жестокость, грубость, властность, прямолинейность – казались ему высшими добродетелями. Король – это пример для подражания. Тогда многие так считали. Это сейчас другой король и другая мода, да и воюем меньше, всё больше развлекаемся!

– Так может, твой отец уже переменил свои взгляды? – спросил я. – Его образец настоящего мужчины благополучно скончался, причём недалеко от того места, где мы с тобой сидим. И не спасла его ни воля, ни целеустремлённость.

– Он не из тех, кто меняет свои убеждения, – ответил Ольвин, – до сих пор ставит свечки за упокой своего незабвенного Эриха. Он по натуре раб, ему нужен кумир, пусть даже и мёртвый.

– Ты что, его видел?

– Странно, да? Что поделать, я навещаю его иногда, отец всё-таки. Изольда об этом не знает.

– А ты его не боишься?

– Я от него никак не завишу. И потом, я теперь сильнее его. Кстати, Мартин, нам давно пора домой.

Обратно ехали не спеша, лес постепенно остывал от дневного зноя, но закат с вечерней прохладой были ещё далеко. Мы опаздывали, но какая-то блаженная усталость не позволяла двигаться быстрее. Ольвин наконец вышел из задумчивости, в которую его ввели, очевидно, мои расспросы об отце, и вспомнил обо мне:

– А ты уже бывал в этих местах?

– Приходилось. Я служил тогда графу Андорму, а он зять барона Оорла.

– Андорм? Столичный франт, если я не ошибаюсь?

– Один из любимцев короля. Но король переменчив, как женщина, в последнее время мой граф не очень-то в чести при дворе.

– До нас тоже иногда доходят дворцовые сплетни.

Ольвин выразительно поморщился.

– Тебе не нравится наш король? – усмехнулся я.

– Мне кажется, у нас вообще нет короля, – ответил он. – Эрих Второй был жестокий человек, но он хотя бы не разбазаривал казну так бездумно и бездарно, как его сыночек. Его боялись. Он знал, чего хотел и как этого добиться, и если б Оорл не постарался...

– Ты же только вчера уверял, – напомнил я, – что барон Оорл тут ни при чём, а Эрих Второй умер в ваших краях от сыпной лихорадки?

– Здесь нас только двое, – ответил он, – и мы в лесу. И тебе я не советую больше никого об этом спрашивать.

– Не буду, – сказал я, – но ведь это так?

– А какая нам, собственно, разница? – посмотрел на меня Ольвин. – Ничего уж не исправишь и короля не воскресишь. У нас даже университет закрыли, потому что денег на науку нет. И на армию – нет. Зато на пиры и представления – есть! Вот так и живём.

– Ты сам даёшь представления, – заметил я, – и нынче это позволяется. То-то артистов расплодилось!

Этого он отрицать не мог. Эрих Третий благоволил к искусству во всех его проявлениях. Быть артистом, художником, музыкантом стало модно и даже доходно. Люди устали от бесконечных войн и хотели зрелищ. Они хотели видеть красоту, ловкость, возможности человеческого тела. Они хотели смеяться. И они платили за это звонкой монетой.

– Артисты разные бывают, – сказал Ольвин, – мы-то честно в поте лица свой хлеб зарабатываем. От нас казна не обеднеет.

– Интересно, о чём будет ваша пьеса? – спросил я.

– Вот вечером и узнаешь, – усмехнулся он, – кстати, цветов надо нарвать. И побольше! Иначе нам с тобой влетит за опоздание.

Предложение было весьма разумное. Он только не знал, что я не люблю слушать чужие сочинения. Я люблю рассказывать сам.

* * *

«Это было много-много лет тому назад. В одном королевстве один очень знатный вельможа, скажем, граф, приехал в свой охотничий замок с целью весело провести время...»

Я уже сто лет не рассказывал сказки! Я их все перезабыл и ни одну в последнее время не сочинил до конца. Мне слишком беззаботно жилось! Сказки сочиняют от тоски. От неустроенности, от невозможности что-то изменить в этом мире. Одни сочиняют, другие слушают, а потом забывают. И те и другие.

О чём это я начал? Граф со своей свитой приехал поохотиться. Замок стоял в глубоком лесу у подножья гор. Темнело быстро, ветер налетал внезапно, шумно раскачивал макушки сосен и до утра ломился в окна, как будто за ним гонятся. А вместе с воем ветра из глубин чащи долетало иногда страшное рычание, грозное и тоскливое одновременно, ни один зверь так не рычал...

– Ты никогда раньше эту сказку не рассказывал, – шепнула Нолли, – что-то новое?

Я засмеялся: я ещё сам не знал, о чём пойдёт речь. Только видел в глазах у всех ожидание чего-то интересного. Славные у Ольвина были друзья, только я никак не мог запомнить их имён. С ними было хорошо и просто, от чего я совершенно отвык, и мне захотелось внести в их разноголосый весёлый и, в общем-то, бестолковый гомон немножко грусти, так, чуть-чуть, на кончике кисти. Да, мне было грустно, как и любому другому, если он вдруг побывает в тех местах, где любил когда-то. Или не любил? Чёрт его знает, что это было за чувство!

– Мартин, что дальше?

Это спросила Изольда, и я наконец понял, для кого я рассказываю. Для этой серьёзной хозяйки, которая зовёт меня деткой и ничего не знает в жизни, кроме своих кастрюль и сковородок. У которой нет ни мужа, ни детей, ни постоянного дома, только горбатый брат, а глаза у неё зелёные, как у кошки, а имя холодное, как она сама. Изо льда! И вовсе ты мне не нравишься, Изольда, ты немолодая и некрасивая, и усталость тебя портит, и этот широкий воротник, и губы у тебя тонкие, и щёки впалые, и под глазами синие круги, и не поймёшь ты меня никогда, и не оценишь, потому что ты просто домохозяйка.

– Так кто это рычал?

– Местные жители утверждали, что это белая тигрица, но никто в такие сказки не поверил: ни граф, ни его приятели. Считалось, что белая тигрица живёт очень далеко, в другой стране, где много снега и оленей, на которых она охотится, если вообще существует. Впрочем, граф был человеком любопытным, он прочесал всю округу и забрался даже в горы в поисках тигрицы. Её нигде не было. А потом смолк и рёв по ночам.

Изольда отвернулась. Что-то ей в моей сказке не понравилось, или какая-то другая, более важная мысль пришла ей в голову, зато Ольвин слушал более чем внимательно. Нолли смотрела на него.

– Вы, конечно, слышали, что белая тигрица – существо особое.

– Выдуманное, – добавил Ольвин, и тон его мне не понравился.

– Конечно, – сказал я, – кто же спорит? Конечно, выдуманное, это же сказка, правда, Нолли?

– Он ещё не то придумает, – усмехнулась Нолли, и я понял, что за белую тигрицу мне от неё влетит.

– Так вот, эта белая тигрица повелевает всеми животными, птицами и деревьями, – пояснил я, подумал, вспомнил кое-что и добавил: – И камнями, пожалуй, тоже. Она – царица леса. Существует поверье, что, если человек напьётся её крови, он станет всемогущим.

– А он станет тигром или человеком?

– Тигром. А может, человеком. Не знаю. Это же ещё никому не удавалось.

– А что твой граф? – спросил Ольвин.

– Решил, что всё это выдумки. Через неделю все уже забыли об этом. Но вот однажды произошёл совершенно невероятный случай. Граф решил устроить пикник. На поляне, прямо перед замком. Развели костры, расстелили скатерти, наелись, напились и стали распевать песни. Темнело...

Надо сказать, что у графа был придворный музыкант, которого Бог голосом не обидел. Он был не так уж пьян. Звёзды горели ярко, ели качали лапами, а с берёз тихо облетали жёлтые листья. Ему вдруг надоело петь пошлые песенки преимущественно о том, как жёны изменяют мужьям, а мужья жёнам, и он запел в полный голос что-то совсем другое, мелодичное и печальное, как будто он один был в лесу. И лес застыл, и все замолчали, и кто-то ощутил своё ничтожество, кто-то пожалел о совершённых ошибках, а кто-то просто разозлился: «Не лезь в душу!»

Граф хотел веселиться. Он лежал на шкуре убитого медведя, одной рукой подпирая голову, другой наливая себе из бутылки вино. Рука дрожала, вино лилось на шкуру. «Лучше выпей и спой про соседскую собаку! Как там?..» Тут он заметил, что все с вытянутыми лицами смотрят в одну сторону. Он неловко повернулся, расплескал из кружки, выронил бутылку. На пригорке в синих сумерках, в отблесках костра сидел немыслимой красоты зверь, большая белая кошка с горящими зелёными глазами, она высоко, по-королевски, держала голову и обвивала себя хвостом.

Долго никто не мог даже пошевелиться. Она была восхитительна! Только когда она в три прыжка скрылась в чаще леса, граф понял, что он осёл. Надо было стрелять! Стрелять, а не таращиться на неё, как на привидение! Удача была так близко! Зверь сам вышел из леса прямо к замку, ничего не испугался: ни людей, ни ядовитых стрел!

Что же там было дальше? Ничего-то я как следует не помню! Нет, почему же... могу вспомнить, если захочу. Потом они все переругались, потом поняли, что надо устроить ей ловушку. Тигрица пришла на голос – придёт и ещё. Надо посадить музыканта, дать ему в руки лютню, сесть в засаде, а главное – лишних свидетелей убрать, а то всем не хватит. Их будет только трое: граф, барон Оорл и ещё один отвратительный тип с алмазной серьгой в ухе. Нарцисс – так он себя называл. Но о нём как-нибудь после...

Господа всё решили. Я понимал, что со мной никто считаться не собирается, но что-то же я значил в этой истории! В конце концов, она же ко мне приходила, как они этого не могли понять? Андорма я уже ненавидел, Нарцисса – ещё нет, а барон Оорл своим мрачным видом внушал только страх и никакой симпатии. Меньше всего мне хотелось угождать этой самодовольной троице.

Я почти не спал в ту ночь, я не мог смириться с мыслью, что она придёт на мой голос, такая гордая, такая прекрасная и загадочная, и они её убьют. Пощадила же она меня тогда, на Орлиных камнях, так неужели же я допущу, чтобы она из-за меня погибла!

Когда рассвело, я спрыгнул с балкона и направился в лес, я надеялся, что тигрица сама меня найдёт, причём раньше, чем я заблужусь окончательно. Осень тогда только начиналась, трава желтела пучками, а листва – прядями. Однообразный зелёный лес зажёгся всеми красками, красота его дозрела и настоялась, подошла к самому своему пику перед увяданием. Было сухо, было тихо, было ещё почти темно. Я шёл, загребая ногами яркие листья с коричневыми подпалинами и жёлтую хвою, и на душе было зябко. Я злился, волновался, пинал носком ботинка круглые сосновые шишки и оборачивался на любой шорох. Ну где же ты? Где?! Я тебя не боюсь! Ты где-то здесь, я знаю! Ну появись, пожалуйста! Я только тебя предупрежу, и всё! Мне же ничего больше не нужно!

Я дошёл до Сонного озера. Над озером стоял утренний туман, на берегу лежал плоский серый камень, гладкий, как постамент, рядом – поваленная сосна корнями к лесу, ветками в воду, ещё зелёная. Я сел на неё, уже прикидывая, как мне объяснить своё отсутствие Андорму. Хотелось есть. Хотелось сидеть в тишине и смотреть на водную гладь. И уж никак не хотелось возвращаться. Потом из кустов напротив вспорхнули перепуганные птицы, сердце моё оборвалось. На берег вышла она. Пришла.

Я встал, потом снова сел, искал слова:

– Не приходи больше на мой голос. Тебя убьют. И вообще не подходи больше к замку, мало ли что.

Она села совсем рядом, в двух шагах, и смотрела своими кошачьими глазами, наклоняя голову то вправо, то влево. Изучала меня, не иначе.

– Что ты смотришь? Не такой уж я вкусный. Одни кости.

Тигрица облизнулась, очень кокетливо облизнулась и оскалила белые клыки.

– Не надо, – сказал я, – не пугай меня. Я и так знаю, что не самый смелый из людей. Иди лучше, я тебя поглажу. Ты же кошка?

На этот раз мне показалось, что она усмехается, зелёные глаза её смеялись. Хорош же я! Со страху предложил этой царице лесов кошачью ласку, ещё бы сказал: «Кис-кис!» Она не кошка, она тигрица. Зверь, дикий лесной зверь.

– Ладно, красавица, мне пора в замок, скоро хозяин проснётся. Но смотри, я тебя предупредил.

Я встал. Она отпрыгнула в сторону, ударила хвостом о землю и мощными прыжками скрылась в зарослях орешника. По дороге назад меня просто трясло от волнения, и я никак не мог осознать, во что же это я впутался.

Нарцисс стоял по пояс раздетый и умывался из ручья. Он был молод и красив – по-женски утончённо. Я ещё не понял тогда, чего в нём больше, надменности или детской восторженности. До вчерашнего вечера я для него не существовал. Теперь он сам меня окликнул:

– Полей-ка мне на спину.

Я черпал пригоршнями прохладную воду и поливал его узкую спину, вода стекала по загорелой шее на его длинные чёрные кудри. Мне даже показалось, что я женщину поливаю.

– Послушай, на твой голос даже звери сбегаются! Откуда ты такой взялся?

– Из Озерии.

– Я так и подумал.

Он обо мне думал! С ума сойти!

– Разотри-ка меня.

И я растёр его изнеженное тело полотенцем до красноты.

Вечером мы сидели с ним на лесной поляне у костра, у меня была лютня, а у него лук наизготовку, копьё и сеть. Оорл и Андорм спрятались тут же, в засаде. Больше свидетелей не было.

– Пой, – велел Нарцисс.

– Что?

– То же, что вчера. Или что-нибудь похожее.

Я ненавидел их всех троих. Я ненавидел бы их ещё больше, если б не был уверен, что она не придёт.

– Вам не жаль её?

– Жаль? – Он искренне удивился. – Я об этом не думал.

Так, с удивлением на лице, он и остался сидеть. Я вдруг понял, что могу петь то, что я хочу, а не то, что хотят другие. Раз уж я только приманка в этой игре, то хоть попою от души! И голос мой вырвется, как птица из клетки, и мелодии мои полетят в темноту леса и звёздное небо, и слова мои прозвучат, даже если никто не захочет их понимать.

Слушайте, охотники, слушайте, звери, слушайте, птицы, слушайте, случайные путники и ты, белая тигрица! Вот эту песню я сочинил в Триморье на берегу Лазурного Залива, и мелодии в ней как волны, приливают и отливают в каждой строке. Вот здесь надо петь очень громко, звонко, так, чтоб даже зажмуриться, а здесь – тихо, почти шёпотом, потом задумчиво, а потом опять во весь голос, весело и бесшабашно. А эта песня пришла мне в голову в церкви, она похожа на молитву, я никому её ещё не пел, у меня у самого от неё голова кружится! И пусть кто-нибудь только скажет, что я не талантлив!..

Нарцисс смотрел на меня в упор стеклянными чёрными глазами, про лук и копьё он давно забыл, чего я, впрочем, и добивался.

– Я ничего подобного не слышал.

– Это моё.

– Ты бог! – заявил он восхищённо.

А потом сделал вещь совершенно немыслимую: взял мою руку и поцеловал. Я тогда не знал, что он выбрасывает и не такие номера, и воспринял всё это серьёзно. Совершенно уверенный в своей гениальности, я позволил ему облобызать свою музыкальную кисть.

– Нарцисс! – заорал из кустов граф. – Ты что делаешь?! Это всё-таки мой музыкант!

Нарцисс оторвался наконец от моей руки, упал на спину и громко рассмеялся. «Негодяй, – подумал я, – шут гороховый!»

Я отложил лютню, потеряв всякое желание петь дальше. Нарцисс сел в молитвенную позу и сделал серьёзное лицо.

– Ты рано родился, – сказал он глубокомысленно, – на миллион лет раньше. Разве можно достучаться до наших звериных душ? Разве понимает тебя этот самоуверенный болван граф Андорм, которому ты служишь, или пьяницы из его свиты? Или этот каменный исполин Оорл? Ему бы только воевать...

Мне эта его игра в восхищение уже надоела. Я отвернулся.

В кустах слева был виден белый силуэт! У меня сразу напряглись все мышцы, я стиснул кулаки и закусил губу. Пришла всё-таки! Она медленно вышла на середину поляны, потянулась, покрутилась во все стороны, как бы демонстрируя своё кошачье изящество, и села, надменно приподняв подбородок. Нарцисс отполз ко мне, забыв про свой лук и по-детски изумлённо дёргая меня за рукав:

– Смотри, смотри!..

Я оттолкнул его и бросился закрыть тигрицу от сидящего в кустах Андорма. Из кустов вылетело сразу две стрелы, они беззвучно стукнулись обо что-то невидимое и упали к моим ногам. Она не шевелилась. Точно так же отлетело, спружинив об это невидимое препятствие, и копьё. Она была неуязвима. А я боялся!

– Отойди, урод! – закричал в бешенстве граф Андорм. – Или я тебя продырявлю, скотина!

Он выскочил из кустов, за ним последовал мрачный барон Оорл. Тигрица рявкнула на них, и они медленно попятились туда же, откуда вышли. Теперь моему хозяину было не до бешенства, его охватил ужас, особенно тогда, когда их спины упёрлись в невидимую преграду. Они поняли, что отступать некуда.

Тигрица шла на них, скаля зубы. Тогда граф совсем уж запаниковал и завопил визгливым, бабьим голосом, я и не подозревал, что он способен так визжать:

– Дурак! Что ты стоишь! Скажи ей! Она же сожрёт нас, тварь! Останови её!

Я, конечно, крови не хотел. Кровь, война, охота – это не по моей части. Я упал перед ней на колени и обнял за шею:

– Не надо! Стой! Хватит, ну хватит же! Они больше не будут!

Она остановилась, такая мягкая, такая разгорячённая в своей злости, и рявкнула на них так грозно, что у меня уши заложило! Потом отпрыгнула в сторону, оглянулась, оскалила напоследок зубы и скрылась в темноте. И я сидел на траве оглушённый, и сердце моё гулко стучало, и в глазах было темно. А когда я поднял голову, то получил удар плёткой по лицу, короткий, жгучий, свистящий. Андорм стоял надо мной, бледный от страха и ярости. Он замахнулся ещё раз, но стоявший рядом барон Оорл выхватил у него плётку, сломал её и швырнул в сторону.

– Опомнись, граф!

– Я убью его!

– Я тебя сам убью, – сказал я, подбирая копьё, – ещё ни одна сволочь не хлестала меня по лицу, ты понял?!

Конечно, я был слабее, я не воин, но мне тогда казалось, что я пригвозжу его копьём к берёзе, словно букашку.

– Что?! – вытаращился Андорм. – Да ты...

К нам подбежал Нарцисс. Я впервые увидел, как его буквально трясёт от возмущения. Все мы были хороши в тот момент!

– Ах ты, дрянь! – закричал он. – Ты на кого замахнулся! Да я тебя растопчу, я тебя сгною, я тебя по стенке разотру, придурок! Ты что, не видел?!

Он просто задыхался от злости, его чёрные глаза метали молнии, подбородок трясся, зубы стучали. Они с бароном растащили нас в разные стороны.

– Ты что, не видел, я тебя спрашиваю, что я у него в ногах валялся?! Он мой! Он гений! С этой минуты ни один волос с его головы не упадёт, понятно?!

На этот раз он не шутил. Яростно надышав в лицо ошеломлённому Андорму, он отвернулся и, не глядя на меня больше, взял барона под руку, почти повис на нём:

– Пойдём, отец. Не получилась наша охота...

Барон повёл его медленно и осторожно, молча, но с потаённой отцовской нежностью. Я давно заметил, что этот женоподобный взрывной мальчишка, пожалуй, единственная его слабость. Даже к дочери своей Оорл так не относился. А Нарцисс, тот вообще никого не любил, кроме самого себя.

– Истерик! – пробурчал ему вслед Андорм.

Сам он был немногим лучше. Мы остались вдвоём у догорающего костра. Разнимать нас было больше некому.

– Я не прощу тебе этого никогда, – сказал я.

– Пойдём лучше напьёмся, – предложил он, – только вдвоём. Как раньше. И ты будешь петь мне песни. Мне, а не этому сопляку.

– Как раньше не получится.

В нём происходила какая-то борьба, лицо всё время дёргалось, и выражение его было неуловимо, меняясь от презрения до досады. Я ждал, чем же эта борьба завершится.

– Я тебя жду в гостиной на третьем этаже, – сказал он наконец, как будто ничего не произошло, – и не забудь свою лютню, – отвернулся и тоже направился в темноту.

И я остался один.

* * *

«Неделю он приходил на берег к серому камню, но тигрица больше не появлялась...»

Нолли тихо встала и поднялась по лестнице на второй этаж, оттуда она ещё оглянулась на меня, перегнувшись через перила, перед тем как исчезнуть совсем. Первым моим желанием было броситься за ней, особенно после того, как я увидел её смертельно бледное, с дрожащими губами лицо, но потом решил, что мне порядком надоели её капризы и что ревновать меня к прошлому тем более глупо, что сама она в это же самое время была невестой моего графа.

Ради этой голубоглазой статуэтки с белыми локонами Андорм забросил и друзей, и охоту. Меня эта надменная юная дама замечала не больше, чем клопа, правда, после истории с тигрицей стала бросать в мою сторону любопытные взгляды.

Обиделась! Похоже, что даже испугалась. Чего, собственно? О ней тут не было ни слова. И не будет. И об отце её не будет, и о муже. Просто некий граф давным-давно полоснул плёткой по лицу своего придворного музыканта. А музыкант не был его рабом, он мог бы уйти на все четыре стороны, но держала его в этом мрачном замке белая тигрица, которая всё не появлялась. Уж и все тропы были исхожены, и все овраги облазаны, и все песни перепеты, но нигде и следов не нашлось этой бестии!

Про меня как будто разом все забыли: и граф, и Оорл, и этот истеричный тип с серьгой в ухе. Графа развлекала Нолли, Нарцисса – его любимчик Кристофер, а Оорл в развлечениях не нуждался. Он часто запирался за железной дверью на третьем этаже, никого туда не пускал и не выходил на стук и крик, как будто проваливался куда. От скуки я пытался взглянуть на его окна со стороны леса, и это были четыре окна, в которых никогда не горел свет. Мёртвые окна. Если честно, то я даже пытался забраться туда по стене, она была, как нарочно, вся в уступах и трещинах, но дальше второго этажа не долезал – падал в лопухи. Потом мне это надоело.

Барон был неразговорчив, коренаст, широкоплеч, могуч, одним словом; густые волосы поседели полностью, а борода ещё оставалась чёрной. Такими же чёрными и пронзительными были у него глаза. Был бы я не музыкант, а художник – я б писал с него картины!

Однажды вечером выпал снег, неожиданный и преждевременный. Выпал, чтобы на следующий день без следа растаять, но то было на следующий день! Хлопья кружились на ветру, залепляли окна и падали на зелёную ещё траву. Слуги, которые пробегали без конца по внутреннему двору, оставляли на булыжниках торопливые грязные следы. Я был один в своей комнате, уныло смотрел на эту картину и думал, что белая тигрица на снегу не видна, зимой ей легче спрятаться, хотя она и так неуловима. Не хочет – и не приходит. Забыла обо мне. Всё началось очень красиво, а кончилось неизвестно чем. Пустотой и одиночеством.

Другое окно выходило на лес, он был прекрасен, как всегда, и безнадёжно бел.

Я чувствовал себя пленником в этой крепости, мне надоело шумное веселье, обжорство, тупые разговоры. В другое время я бы попросту напился, но сейчас и этого не хотелось. Я распахнул окно и долго стоял на ветру в одной рубашке, надеясь, что хоть холод меня встряхнёт и взбодрит. Снег летел в лицо.

Потом пришли люди Нарцисса и деловито потащили меня в его покои. Я всю дорогу упирался, потому что не люблю, когда со мной так бесцеремонно обращаются, но силы были явно неравны. Если этот тип хотел, чтобы я его развлекал, то совершил большую ошибку, так меня разозлив. Меня практически втащили за шкирку и швырнули к его ногам.

– Музыкант доставлен! – радостно отрапортовал тупоголовый капитан Тирри, которого я под конец всё-таки пихнул локтем под ребро. – Упирался, правда!

Нарцисс сидел посередине широкой кровати, рядом с ним лежали две или три женщины, одну из них, кажется, звали Эльва.

После доклада капитана он моментально вспыхнул:

– Что?! Упирался?!

– Ещё как!

– Так ты что, скотина, притащил его силой?!

– Я... я же...

Капитан был сбит с толку, впрочем, как и я.

– Дубина! Дрянь! Кретин! Сгною к чертям! – гневался Нарцисс, и, по-моему, только нагота не давала ему вскочить и вцепиться в бедного Тирри хищными руками. – Как ты посмел к нему притронуться?! Он бог! Ты что, не понял?!

Капитан, разумеется, даже не подозревал, что я «бог», он молча и медленно пятился к дверям, на лице было смятение.

– Целуй ему сапог! – рявкнул Нарцисс. – Я кому сказал! И убирайся отсюда к свиньям!

И мой сапог тут же облобызали. Удовольствия мне это не доставило, а врага я нажил себе наверняка. Я вопросительно смотрел на голого истерика, не понимая, зачем ему это нужно.

– Извини, – сказал он совершенно спокойно, словно кто-то другой орал тут, срываясь на визг, полминуты назад, – бестолочи кругом, сил нет... Проходи, садись.

Я сел на край кровати. Своими грязными штанами на атлас и кружева. Женщина подвинулась и погладила мою руку, она была не местная – из тех, что этот тип привёз с собой.

– Погода сегодня мерзкая, – сказал он, – я даже в лес сегодня не выезжал.

– Мерзкая, – согласился я.

– А завтра будет такая слякоть! Ненавижу слякоть... скоро уеду отсюда, всё равно никакой охоты, одна маета...

– Да, вы правы, здесь уже нечего делать. Даже пить надоело.

– Однако по такой жиже ехать – тоже мало удовольствия. У меня слишком большой обоз. Так что придётся развлекаться тут, пока не подсохнет.

Эта фраза ничего хорошего мне не сулила. Он желал развлекаться! Я наконец позволил себе отвести от него взгляд и увидел свою кислую мину в зеркале. Зеркал было много, куда ни повернись, очевидно, он приказал развесить их для самолюбования. Нарцисс – что тут ещё можно сказать? И не скрывает этого.

У меня не было желания его развлекать. Я был зол на весь свет и полон безысходной тоски. Я не понимал, что я тут делаю. Зачем я придумываю сказки, которые никто не слушает, зачем пишу песни, под которые все только обжираются и пляшут? Зачем, зачем, зачем мне это надо? Чтобы просто быть услышанным? Кем?! Этими пресыщенными господами? Сейчас этот тип пообещает мне полцарства, потом истерически заржёт, а потом забудет о моём существовании ещё на месяц.

– Ты чем-то расстроен? – спросил он внимательно, прямо по-отечески. – Что-нибудь случилось?

– Просто устал, – сказал я.

– Граф тебя больше не обижает?

– Нет. Хвала Господу, он, кажется, вообще забыл о моём существовании. Его интересует только Лючия Оорл.

– Ты думаешь, это заслуга Господа?

Теперь он усмехался. Самодовольно и снисходительно. Эльва преданно обняла его и поцеловала. У меня слов для ответа не нашлось.

Через минуту он от своей дамы оторвался и снова впился в меня стеклянными чёрными глазками:

– Завтра вечером я хочу устроить бал. В зале Предков. Никакого обжорства! Клянусь! Только танцы. Я обожаю танцевать! Так вот, поскольку здесь нет моего оркестра, ты возьмёшь всех музыкантов, какие тут найдутся...

– Да что я понимаю в танцевальной музыке?!

– Нет-нет! Я буду танцевать под твою музыку!

Как поёт, как поёт флейта!

Как взволнован её голос!

И встаёт за окном лето,

А в глазах у тебя холод...

Божественно!

Слух у него был хороший. Я ушёл, раздираемый противоречивыми чувствами, совершенно сбитый с толку. С одной стороны, мне было совсем не до увеселений, мне хотелось в лес, в заснеженный холодный лес, к моей непостоянной тигрице. А с другой стороны, я был польщён, что ему, кажется, всерьёз понравились мои песни. Как будто самовлюблённый дурак, истерик, мальчишка, а ведь что-то понимает! Чёрт с тобой! Я устрою тебе праздник! Ты у меня будешь хохотать до слёз и падать от усталости. Веселил же я своего графа, развеселю и тебя!

Зал Предков был огромный, с низким потолком. В нишах молчаливо висели портреты и грозно стояли рыцарские доспехи разных эпох. Если б они вдруг ожили, то без труда перебили бы всю нашу праздную компанию. Факелы горели ярко, мозаичный пол блестел, портреты равнодушно взирали на танцующих.

В окна летели комья снега, а наш маленький сводный оркестрик изнемогал от жары и духоты. Разучить мы успели вещей десять и теперь играли все по второму и третьему разу.

Нарцисс танцевал с одной из своих дам, он был одет во всё красное, только плащ был белый, а волосы чёрные. Дама была в лиловом, она плыла по залу, как чёлн по гладкой воде, и не отрывала влюблённого взгляда от своего кавалера. В жизни не видел более красивой пары!

В перерывах пили вино и охлаждённые напитки. Обжорства действительно не было. Он сдержал слово. Граф пил много и не закусывал, его уже пошатывало, и капризная Лючия Оорл предпочла его покинуть. Она проделала это столь стремительно, что мы столкнулись с ней между двух пустоголовых рыцарей у выхода. У одного выпало копьё, я поднял его, удивляясь, какое оно тяжёлое, и сунул ему в железную перчатку.

– Лютня идёт тебе больше, – сказала Лючия Оорл.

– Я предпочёл бы королевскую корону, – отшутился я.

– Пока ты только король шутов, – усмехнулась она, отвернулась и быстро пошла по длинному коридору.

Кажется, я до сих пор не простил ей этой насмешки. Это было давно. Она была надменна и недосягаема. Я смотрел ей вслед, пока меня не схватил за плечо граф.

– Я женюсь на ней, – сообщил он.

– А мне-то что? – спросил я, высвобождаясь, у меня всё закипело внутри от его прикосновения.

– Ну хватит, Энди! Ты что, всё ещё сердишься?

Я повернулся к нему, но вовсе не затем, чтоб увидеть его мутные, пьяные глаза.

– Посмотри на моё лицо.

– Ты и так слишком хорош. Один шрам тебя не испортит.

– Дело не в этом. Я не раб твой. Я свободный человек.

Граф усмехнулся криво и отвратительно, он смотрел на меня как на глупого щенка и сказал примерно то же, что и Марциал незадолго до смерти:

– Свободных людей нет. Мы все чьи-то рабы. Запомни, всегда есть тот, кто сильнее, и он чихал на нашу с тобой свободу! Чтобы быть свободным, глупый озерский мальчишка, надо быть очень и очень сильным. Как барон Оорл, например. У него государство в государстве. Его предки награбили столько, что он не нуждается в королевских подачках. Ни один герцог не может себе позволить держать такую армию... ему плевать на всех, он преспокойно убил Эриха Второго, а Эрих Третий его боготворит. Думаешь, он ничего не знает?.. А у тебя есть такие деньги? У тебя есть такое войско? Твои рассуждения о свободе мне просто смешно слушать! Чего бы она стоила, если бы за тебя кое-кто не заступился! Иди к чёрту, Энди, и считай, что тебе повезло!

– Тут дело не в везении, – сказал я зло.

– А в чём же? – тоже зло спросил он.

Тут меня прорвало!

– В том, что я талантлив, – объявил я, – Бог дал мне больше, чем вам всем, вместе взятым. И всё будет так, как я хочу!

Я сразу же пожалел о сказанном, потому что Андорм был не так пьян, как хотел казаться. Он протрезвел тут же и чуть не пригвоздил меня взглядом к стенке.

– Да, ты талантлив, – сказал он хмуро, – и тебе везёт. Но смотри, как бы твоя свобода не обернулась ещё большим рабством. Сдаётся мне, ты уже летишь в пропасть, Энди Йорк...

Он удалился шатаясь. У меня пылало лицо. То ли от возбуждения, то ли от жары. Этот праздник измотал и опустошил меня, слишком много я в него вложил стараний, слишком долго веселил этих господ с надменными лицами и пустотой в глазах.

Я вышел на балкон и задохнулся от прохлады и свежести. Боже! Как тихо и холодно! Какие яркие звёзды над лесом! Жаль, что они меня не слышат. И никогда не услышат. Моя песня до них не долетит. Мой голос растает в глухом лесу. Мои слова не достучатся до звериных душ. Мои слёзы не растрогают застывшие деревья. Мои рассказы не взволнуют неподвижные камни.

Тогда зачем мне жить? Зачем не спать ночами, не бросая пера, не гася свечи, подбирая рифмы, терзая струны? Зачем всё это, если меня никто никогда не услышит? Да, всё так красиво и мудро устроено в природе, но ты уже катишься в бездну, Энди Йорк! Господи, прости меня!

Свет из окон хорошо освещал свежий снег под балконом. И следы большой кошки на нём. Я смотрел на них долго, ещё вчера я бы бросился по ним прямо в лес в одной рубашке. Но то было вчера. Я отступил назад и закрыл за собой дверь.

Праздник продолжался!

Ночью по всему лесу разносился звериный вой, похожий на плач. Иногда он слышался совсем рядом, потом снова удалялся, тоскливый, душераздирающий. Под утро я не выдержал, оделся потеплее и отправился в тёмный ещё, мокрый от талого снега лес. Следы её исчезли, я шёл наугад, без остановок и почти не оглядываясь.

Скоро мне показалось, что за мной кто-то следит. Я обернулся, никого не увидел, снова обернулся – снова никого. Стало как-то жутко. Потом я услышал слабый хруст веток, чуть не вскрикнул и заметил в зарослях ёлок два горящих зелёных глаза. Она вышла не сразу, сначала насладилась моим испугом, потом выпрыгнула на тропу и презрительно рявкнула на меня. Это за то, наверное, что я ушёл вчера с балкона.

– Иди сюда, – сказал я устало.

Тигрица только фыркнула и исчезла в еловых зарослях, но когда я уже опустошённо сидел на корявом пне и тупо ковырял прутиком мокрую землю, она вернулась. Она была до того хороша, что нестерпимо хотелось её погладить, хотя бы дотронуться до неё. Зелёные глаза насмешливо щурились, уши стояли торчком, а передние лапы переступали по опавшим мокрым листьям, как по растерзанной добыче. Мы долго смотрели друг на друга, потом тигрица стала пятиться, и я понял, что она предлагает мне следовать за ней.

Я думал, что уже хорошо знаю этот лес, но через полчаса окончательно потерял всякую ориентацию. Тигрица уводила меня всё дальше от замка, в сторону гор. Она то вырывалась вперёд, то оглядывалась и ждала, пока я подоспею. Я устал от этой гонки и весь взмок, всё что мог снял или расстегнул, в глазах рябило, ноги заплетались, и самому мне было непонятно, за какой такой истиной я иду?

Тигрица нырнула в пещеру, как оказалось, узкую и бесконечную, как труба, я двигался за ней, слепо доверяясь ей, хотя и боюсь, как и все остальные, замкнутого пространства. Под ногами было сыро, сверху за воротник падали холодные капли, пахло плесенью, не было видно ни зги, и сердце стыло от бессознательного ужаса. А если я навсегда останусь в этом каменном склепе?

Свет ударил в глаза так неожиданно, что я чуть не ослеп. Узкая пещера впадала в большой зал, как речушка в море. Я долго жмурился.

Потолок был высокий и гладкий, с металлическим блеском. Свет исходил из треугольных отверстий в нём, словно там было спрятано по маленькому солнышку. Пол был из мягкого пористого материала всех цветов радуги. Мне немедленно захотелось сбросить замызганные сапоги, но я с ужасом заметил, что грязь сама всасывается в пол и исчезает без остатка!

Огромный зал был почти пуст. И он был заброшен. Это чувствовалось сразу, хотя бы по тому, как беспорядочно стояла и валялась мебель: диковинные стулья, кресла, столы, тумбочки и прочие предметы неизвестного назначения. Кресла были двух типов: маленькие и большие. Для людей и для тигров. Либо тигры дружили с людьми, либо сами принимали два обличия. Но это было давно, даже трудно себе представить, как давно!

Белая тигрица сидела на краю высохшего бассейна и следила за мной внимательными зелёными глазами. И я понял вдруг всё её пронзительное одиночество! И ужасный рёв её по ночам стал мне понятен. Рёв последней белой тигрицы.

Я обессиленно лёг рядом с ней на радужный пол, закрыл глаза от яркого света, даже не пытаясь понять, где я нахожусь, и почувствовал на лице своём её горячее дыхание, и протянул к ней руки.

* * *

Было поздно, гости устали, и я понял, что сказку пора заканчивать. К тому же Изольде она почему-то не нравилась. Именно Изольде, для которой я и старался. Я наскоро выдумал Замок Мертвецов, превратил тигрицу в прекрасную принцессу и провозгласил счастливый конец, как и положено в сказке. Все остались довольны и разошлись с миром.

Мы остались втроём в опустевшей гостиной: хозяева и сказочник. Изольда сидела по-прежнему в кресле у камина, Ольвин начал потихоньку убирать со стола. Он то уходил на кухню, то возвращался, а мы даже не пошевелились, чтобы ему помочь.

– Что-нибудь не так? – спросил я наконец.

Ольвин замер у меня за спиной.

– Я ненавижу белую тигрицу, – спокойно, даже слишком спокойно ответила Изольда.

– За что?! – изумился я.

Она сказала, глядя мне прямо в глаза:

– Белая тигрица растерзала нашу мать.

И пока я искал слова для ответа, она резко повернулась к брату и, опережая его, выкрикнула:

– Да! Да-да! Не смотри так! Мне надоело притворяться, что я ничего не знаю!

– Изольда, ты с ума сошла, – ласково, но с заметным напряжением заговорил Ольвин, – какая тигрица? Нашу мать загрыз медведь, а этой тигрицы вообще в природе не существует. Это выдумки. Вот и Мартин подтвердит. Правда, Мартин?

– Это только сказка, – подтвердил я, с досадой чувствуя, что снова вторгся в какую-то их семейную тайну и Ольвину давно пора меня вытолкать за дверь из своего дома. Развлёк хозяев!

Господи, как он на меня посмотрел, оглянувшись только на секунду! Я всё понял: кто я есть и что натворил.

– Не считай меня за дурочку, Ольвин. Думаешь, кроме тебя, свидетелей больше не было?

– Врут твои свидетели, – сказал он жёстко, – а ты веришь. Кому это ты веришь больше, чем родному брату?

– Родной сестре.

– Что? Нашей сестре?!

– Да. Она всё видела! И я не понимаю, Ольвин, какая разница? Почему ты так хочешь выгородить эту тварь?

Я получил в награду ещё один уничтожающий взгляд и предпочёл тихо удалиться. На душе было скверно. Самое ужасное, что она действительно могла растерзать кого угодно!

А в комнате меня встретила бледная от гнева Нолли. Я уж и забыл, какой она бывает в гневе.

– Я тебя ненавижу, – тихо сказала она, и я понял, что это уже в прямом, а не в переносном смысле, – я ненавижу твои глупые сказки, я ненавижу твою тигрицу! Ненавижу эту тварь!

– Нолли, что с тобой? – спросил я, еле сдерживая раздражение. – Объясни спокойно.

Но она и без моих вопросов уже не могла остановиться:

– Ему ещё надо объяснять! Ты что, забыл, что мы в Тарлероле? Что это совсем рядом с замком Оорла? Думаешь, здесь никто не слышал этой истории? Если тебе не терпится, чтобы нас поскорее нашли, пойди и всем объяви, что ты Энди Йорк, а я Лючия Оорл!

– Я сказочник. Обыкновенный сказочник. А ты моя жена. И мне никакого дела нет до того, что на самом деле тут произошло с каким-то Энди Йорком. Я придумал сказку, и это ещё не повод меня ненавидеть.

Она закусила губу и со стоном отвернулась. Её трясло от злости и отчаяния, причины которых мне понять было не дано.

– Уйди...

Я ушёл. Чтоб испить чашу страданий до конца, постучался к хозяину, решил теперь послушать, что скажет он. Он сидел над толстой книгой, испещрённой непонятными крючками, и писал что-то в блокнот.

– Бить будешь, хозяин?

Ольвин обернулся, и по его взгляду я с облегчением понял, что он уже не злится, а если и злится, то никогда этого не покажет.

– Одного только не пойму, – сказал он со вздохом, – почему ты попал именно в мой дом? Именно ты и именно ко мне?

– Клянусь тебе, что совершенно случайно!

– Значит, Господь Бог играет с нами злую шутку.

За окном догорал поздний июльский закат. Вчера вечером в это же время мы постучались в первый попавшийся дом. И почти сутки Энди Йорк чувствовал себя совершенно счастливым в этом доме, ему показалось, что он нашёл наконец то, что ему нужно. Наверное, ему показалось.

– Что у тебя за книга? Надеюсь, это не секрет?

– Медицинский трактат на древнехарейском.

– Ого! И ты понимаешь по-древнему?

– Понимаю, как видишь.

– И зачем тебе это надо?

– Чтобы вылечить Изольду, разве не ясно?

– Ольвин, и ради этого ты выучил древнехарейский?!

Не знаю, чего у меня в тот момент было больше: удивления, восхищения или недоумения. Не понимал я такого самопожертвования и такой любви всего-навсего к сестре. Ольин усмехнулся:

– Не учил я его.

– А как же? – окончательно запутался я.

– Это у меня врождённое, – сказал он буднично, – я сам об этом не подозревал, пока не узнал случайно. В одном богатом доме, где увлекались древними реликвиями, я увидел осколок амфоры с надписью. Там было написано: «ОЛ КО ВЕ ЬЕ». Молоко овечье, в общем.

– Но так же не бывает, Ольвин.

– Вот как? То, что мне с рожденья достался горб, почему-то никого не удивляет! – Он усмехнулся. – Может, Бог пожалел меня в последний момент и наградил такой способностью? В придачу! Если б отец об этом знал, может, лупил бы меня меньше?.. А впрочем, нет. Он же делал из меня Эриха Второго, а тот не знал древнехарейского!

Я подвинул книгу к себе, чтобы рассмотреть. Она была тяжёлая, с выцветшими и вытертыми пергаментными страницами и абсолютно непонятная. Любопытство моё заставило меня заглянуть и в блокнот, но в его торопливом почерке я разобрал только одно знакомое название: «Долина Двух лун».

Ольвин прислушался к шагам в коридоре, он уже не усмехался, на лице его была тревога.

– Ходит, – сказал он почему-то шёпотом, – как бы с ней опять это не случилось после твоей сказки. Ей нельзя волноваться.

Я захлопнул книгу:

– Мы завтра уедем.

– Что?

– Уедем. Завтра утром.

– Не выдумывай, Мартин. Я вовсе не хотел тебя обидеть. Я просто боюсь за неё больше, чем допускают приличия... Извини... слышишь? Пошла на кухню!

Постепенно и мне передалась его тревога. Я вспомнил вчерашнюю ночь и Изольду в ночной рубашке с безумными глазами, похожую на вставшую из гроба покойницу, которая вызывает и жалость, и суеверный страх одновременно. Что-то брякнуло внизу и со стуком упало на пол. Мы сорвались с места и кинулись на кухню.

Она сидела с тряпкой на полу и вытирала лужу.

– Боже, что с вами?!

– А с тобой?

– Чайник уронила. Ну и что? Чего вы так испугались, детки?

Нам ничего не оставалось, как нервно рассмеяться.

Нолли не спала, она молча смотрела, как я раздевался, и я всей кожей ощущал, что она меня до сих пор ненавидит. За что, хотел бы я знать!

– Мы завтра уедем, – сказал я, вытягиваясь под одеялом, – если кто-то и догадается, что ты Лючия Оорл, то мы всё равно будем уже далеко. Хозяев я предупредил.

Она тихо обняла меня, уткнулась носом в плечо и заговорила всхлипывая:

– Мартин, это я во всём виновата. Ну зачем ты меня слушаешь? Я дура, просто дура! Я боюсь за нас обоих... И потом... неужели ты не понимаешь, что я просто ревную тебя к твоей тигрице! Я не могу о ней слышать, не могу! Ты мой! Я люблю тебя! Да и что я без тебя? Мне назад пути нет.

Я уже растаял, мне много не надо. Две слезинки, мокрый носик, нежный голос, надутые губы...

– Всё, всё, всё, Птичка. Уедем и всё забудем.

Она замотала головой:

– Не хочу!

– Чего не хочешь?

– Уезжать отсюда. Мне никогда ещё не было так хорошо, как здесь!

– Мне тоже, – признался я.

* * *

Помост получался большой. Тори и Сильвио приколачивали последние доски, своим стуком они мешали мне петь, я орал для большей громкости, но лютню было почти не слышно. Песенки я пел самые незатейливые, под которые Ольвину, Касьо и Марианне было веселей кувыркаться. Люди подходили и отходили, удовлетворив своё любопытство, но любопытных было много, и мы всё время находились в плотном кольце.

В это время дома Изольда и Нолли шили костюмы и занавески. Гостиная была завалена тряпками, как лавка старьёвщика. Гости собирались почти каждый вечер, мы репетировали, давясь от хохота, и расходились за полночь. Я уже стал забывать свою прежнюю жизнь. Я быстро перерождался из придворного музыканта в уличного. Я был свободен, что бы там ни утверждал граф Андорм! Я сам бедняк и пою для бедных. Как всё просто! Правда, меня опять никто особо не слушает, но это уже можно пережить. Уж лучше так, чем в золотой клетке.

Иногда возле нас останавливались и знатные особы, и даже сама герцогиня Алоиза Тарльская. Нас это не смущало. Нам было весело и как-то на удивление легко. Я опасался только появления барона Оорла: он мог меня узнать и оставить от меня одно большое мокрое место, но его, к счастью, не интересовали подобные зрелища.

В полдень Изольда принесла корзинку с едой. Мы уселись на помосте и развернули салфетки. Главное было схватить лучший кусок побыстрее, пока не подоспел обжора Сильвио. Я успел.

– Наконец-то ты перестал стучать, – сказал я ему с облегчением, – шум толпы кажется тишиной после твоего стука!

– Ах, какой ты нежный мальчик! – отозвался он, запихивая в рот немыслимой величины кусок. – Я ж тебе не по голове стучу!

– Ты ему петь мешаешь, – вступилась за меня Марианна.

– Да у него просто голоса нет, – засмеялся Сильвио, а вслед за ним и все остальные.

– А у тебя – слуха, – проворчал я.

Сильвио меня недолюбливал, и я не разобрался ещё почему. Он как-то сразу насупился, когда Ольвин меня ему представил, оглядел с головы до ног и сделал для себя какой-то вывод. Раз и навсегда. Я тоже его оглядел. Он был высокий и худой, с острым подбородком, с длинным насмешливым ртом, с большими впалыми глазами, слишком красивыми для его ехидной рожи, и с пепельными волосами, завитыми мелким бесом. С образом обжоры это как-то не вязалось, но потом я убедился, что аппетит у него действительно неуёмный. Мне он не нравился тоже: рифмоплёт, бабник и пьяница.

Другое дело – Тори! Атлет, силач, молчаливый, белокурый красавец, недалёкий, но простой и добрый. Такие теперь редкость. Ольвин тоже его любил. Впрочем, Ольвин любил всех и никого. Он был «ничей». Его единственным слабым местом была его сестра, ради которой он и жил на этой грешной земле, скитался по разным городам, менял друзей и знакомых и сидел по ночам над проклятыми древнехарейскими трактатами.

Нолли боготворила его по-прежнему, но это перестало меня раздражать, потому что я понял, что ревновать к нему так же глупо, как к статуе Эриха Второго в Трире на Дворцовой площади. Да меня и самого к нему тянуло. Не знаю почему, не знаю как, но я искал его дружбы.

Я лениво растянулся на горячих необструганных досках. В голубом небе медленно проплывали обрывки облаков и сияли золотом шпили Ратуши и костёла святой Гертруды, чуть ниже краснели черепичные крыши с трубами и флюгерами, ещё ниже отражали солнечный свет окна. А на земле суетились люди с корзинками и мешками. Я жмурился, как сытый кот, и смотрел на них сверху вниз.

Я сам удивлялся, что мне так хорошо жить на этом свете. Неужели это то, что мне нужно? То, к чему я шёл всю жизнь? То, зачем создал меня Господь? Простые друзья, простые радости и простые трудности. И я тоже, оказывается, простой и обыкновенный, и ничего мне больше не надо: ни особой судьбы, ни особой любви, ни особых покровителей. И белой тигрицы не надо!

Да кто мне сказал, что я должен прожить какую-то необыкновенную жизнь? Просто Бог дал мне талант, и я тащу этот крест на себе чуть ли не с рождения! Я должен, я обязан... а кому?

Энди Йорк поёт на рыночной площади! Энди Йорк живёт в ремесленном квартале! Энди Йорк уже давно ничего не сочиняет! Энди Йорк подружился с уличными артистами! Кошмар... Энди Йорку нравится одна домохозяйка, которая, кроме котлет, ничем не интересуется, шьёт, вяжет, кормит кур... Энди, что с тобой случилось, после того как ты переступил порог этого дома? Неужели умер? А может, оно и к лучшему? Мятущийся, самовлюблённый, продажный, порочный, гениальный Энди Йорк умер! И чёрт с ним, не жалко! Меня зовут Мартин. Я не выдумываю больше сказок, я не пишу песен, у меня нет голоса... и я свободен!

Когда спала полуденная жара, мы снова выступали. Как назло, в первом ряду стояла девушка немыслимой красоты, так похожая на женщин моей родной Озерии, что у меня защемило сердце. Всё, что я только что для себя решил, моментально рухнуло. Предательский Энди Йорк сразу ожил во мне и потянул куда-то далеко-далеко, к синим озёрам, к мачтовым соснам, к Орлиным Камням, к белой тигрице. Тут же захотелось встать, всё бросить, всё начать сначала, с самого начала! Мешок за плечи – и в лес! Заблудиться, затеряться, взвыть от одиночества, исколоться, исцарапаться, исхудать, устать до тошноты... и тогда придёт Оно. Вдохновение. И тогда весь мир мой, и космос мой, и всё моё! И сам я – белый тигр!

Сильвио стучал молотком. Ольвин и Касьо перекидывали тоненькую Марианну из рук в руки, как игрушку, Изольда сидела на перевёрнутой корзине и хлопала громче всех. Я допел куплет и спросил у неё, кто эта маленькая синеглазая богиня в первом ряду.

– Даная Доминицци, – коротко ответила Изольда и уничтожающе усмехнулась.

Я был презираем. Я не знал, кто такая Даная Доминицци! Я восхищался ею просто так, слепо и глупо, и вынужден был признать, что Господь Бог тоже гений в своём роде и тоже может, если захочет, создать совершенство, хотя бы и в образе женщины.

Ольвин устало сел рядом со мной, вытер пот с лица и глотнул из фляги.

– Ну и народу сегодня!

Я наклонился к его уху:

– Ольвин!

– Что?

– Я не могу молчать! Посмотри, какая девушка в первом ряду! Когда я на неё смотрю, меня тянет на подвиги! Да ты не туда глядишь! Вон же она.

Ольвин уже глядел куда надо.

– Замечательная девушка, – согласился он, – если хочешь, я тебя с ней познакомлю.

Такого ответа я не ожидал. Я думал, этот книжный сухарь хотя бы вытянет лицо от изумления и признает наконец, что кроме его сестры на земле есть и другие женщины, достойные внимания, с синими, как озёра, глазами, с лебединой шеей, с тяжёлыми чёрными косами...

– Ты её знаешь?

– Да. Это дочь башмачника Доминицци. Наша местная красавица. Герцогиня Алоиза приблизила её к себе и осыпает милостями, как родную дочь.

Только тут я заметил, что за спиной у неё стоят два холёных телохранителя, а отделка на платье слишком тонка для простой горожанки. В ней было что-то от принцессы и от служанки одновременно. Губы сложены капризно, подбородок надменно приподнят, а глаза добрые и кроткие.

– Познакомь, – сказал я.

Когда представление закончилось, Даная Доминицци уже исчезла. Публика разошлась, солнце покраснело и зацепилось за шпиль костёла, оно медленно и лениво таяло, как масло на сковородке. Снова хотелось жить. Долго и счастливо. Ярко. Необыкновенно. Так, как никогда не получалось, что бы я ни делал.

А потом пришли домой, я умылся тёплой водой, наелся, напился, растянулся на кровати, и мне уже ничего не хотелось. Я был снова сытый домашний кот, всем довольный и ласковый, и сосновым лесом моя комната уже не пахла – она пахла сладкими пирожками и яблоками. И что это со мной случилось там, на площади?

– Энди, я сегодня видела отца, – шёпотом сказала Нолли.

Я сел:

– Когда?

– Когда ходила к портнихе. Он выезжал от герцога. Очень злой. Опять что-то не поделили!

– Он тебя не узнал?

– Я спряталась за угол.

Вид у неё был совершенно несчастный, хоть она и бодрилась. Никогда она ещё не казалась мне такой маленькой и беспомощной! И никогда я не давал себе труда подумать, что будет с ней дальше, с ней, а не со мной. Сегодня я уже изменил ей. В душе. Мне ничего не стоит изменить ей и на самом деле. Я не привык сдерживать свои желания, я слишком себя люблю, я порочен и развращён, хоть и пою о высоких чувствах. Это только слова, слова и музыка.

– Боже мой, – сказал я с отчаянием, – Лючия, ты же ни в чём не виновата...

Она покорно выносила мои торопливые поцелуи, золотые волосы её были распущены, я погрузил в них руки, я уткнулся в них лицом, я вдыхал их аромат и заметил вдруг, что у самых корней они не золотые, а чёрные.

– Ты красишь волосы? – удивился я.

– Ну и что?

Нолли почему-то смутилась и отсела от меня на другой край кровати.

– Ничего, – сказал я, – просто раньше я этого не замечал.

– Ты много чего не замечаешь, – усмехнулась она, – потому что интересуешься только собой.

– Неправда, – возразил я, – ты сама со мной никуда не ходишь.

– Может, мне ещё и выступать с тобой на площади?

Я не стал отвечать, мне показалось, что мы сейчас опять поссоримся, слишком уж часто в последнее время это случалось.

– Иди ко мне, – сказал я, – или ты меня уже не любишь?

– Я тебя ненавижу, – вздохнула она.

Утром мы узнали, что дружина Оорла устроила в городе погром. Было много убитых и раненых, горели дома и деревья, костёлы и лавки... и наш помост в том числе. На сожжённой рыночной площади больше нечего было делать.

Мы стояли на пепелище, Нолли прижималась ко мне так отчаянно, словно была виновата в поступках своего отца. Мне нечем было её утешить, мне самому было тошно оттого, что всё так скоро и неожиданно оборвалось по прихоти вздорного барона. Ещё вчера я казался себе таким счастливым и независимым. А вот завишу. Очень даже завишу!

Ольвин водил носком башмака по пеплу. Лицо его было серое.

– Дождётся Оорл... – процедил он сквозь зубы.

– Он вчера уезжал от герцога очень сердитый, – сказала Нолли, – не поделили что-то, наверно.

– Он был здесь?!

– Да. Я сама видела.

Ольвин на секунду отвернулся, видимо, чтобы скрыть от нас выражение лица, совладать с которым был не в силах. Оорла он знал. Знал и ненавидел. Я в этом не сомневался. Что-то связывало этого уличного акробата и всесильного барона, которому даже король не указ. Что? Смерть Эриха Второго? Изольда? Или, может быть, белая тигрица? Я ещё раз поразился, что судьба привела меня именно к нему.

– Идите домой, – сказал он, взяв себя в руки, – в такое время лучше не высовываться, а я пойду узнаю, что они там не поделили с герцогом.

– Я с тобой, – заявил Сильвио.

– Нет, – Ольвин покачал головой, – на этот раз я пойду с Мартином.

– Ну и катись к чёрту!

– Сильвио...

– Я сказал, к чёрту!

«Дурак, – подумал я, – всё равно он ничей. Он один на всех, как икона в церкви. Просто я надоел ему чуточку меньше, чем ты. Дурак ты, Сильвио!»

Все пошли в одну сторону, а мы в другую. Мы направились в центр города, ко дворцу герцога Тарльского, к белокаменной громаде, обнесённой высокой ажурной оградой, заржавевшей, но всё ещё красивой. Со стороны парка в ней была дыра из выломанных прутьев, так обычно случалось со всеми оградами.

Мы оказались в цветущем саду. Это был обыкновенный рай на земле, какие любят устраивать себе сильные мира сего. Светило солнце, благоухали розы, тихо шелестели деревья. Словно и не было пожарища, детского плача, женских воплей. Словно и не стояли мы на пепелище полчаса назад!

– Идём, – Ольвин тянул меня за рукав, мы осторожно пробирались между клумб с георгинами и кустов шиповника.

В одно из окон на первом этаже, полуоткрытое, с воздушной оранжевой занавеской, он тихо постучал. Девушка, которая выглянула и приветливо улыбнулась, очевидно, была горничной.

– Даная у госпожи Алоизы, – сказала она.

– Позови, будь добра.

– Если госпожа её от себя отпустит!

Ждать пришлось долго.

Наконец она появилась в окне, девушка из мечты, из легенды о прекрасной и вечной любви. И тревога на лице, и отчаяние в глазах шли ей ещё больше, чем улыбка.

– Ольвин, какой ужас! – сказала она прежде, чем поздоровалась.

Они смотрели друг на друга чуть дольше и выразительней, чем просто знакомые.

– Ты не один? – Даная удивлённо взглянула на меня, а потом грустно улыбнулась. – Я, кажется, узнала. Это ваш новый музыкант. Он играет на лютне и на дудочке.

– Его зовут Мартин, – добавил я.

Она опять улыбнулась, но уже веселее.

– Мартин, – сказала она, – мне кажется, что ты можешь петь гораздо лучше. Я всё ждала вчера...

– Я не пою, я подыгрываю.

– Поёт-поёт, – опроверг меня Ольвин, по-моему, ему непременно хотелось, чтобы Мартин ей понравился, – и ещё сказки сочиняет. Заходи как-нибудь, послушаешь.

– Я приду. Обязательно приду. Только сейчас мне не вырваться. Представляешь, что тут творится? Герцог в ярости, хозяйка в истерике. Не до сказок, Ольвин.

Она снова стала серьёзной и встревоженной. Ольвин взял её за руки:

– Что, дело плохо?

– Дело идёт к войне. Они никогда уже не договорятся.

– А ты слышала, что они не поделили на этот раз?

Даная сдвинула чёрные брови, усиленно что-то вспоминая. Не думал я вчера, что увижу её в роли чёрной пророчицы.

– Барон хотел вернуть себе прежние земли. Но они уже два века относятся к Тарлю. Естественно, что герцог отказал.

– Какие? Дана, какие ещё земли?

– Ну как же?.. Долину Двух лун, правда, я не знаю, где это.

– Он что, купить не мог?!

Даная вскрикнула, так сильно он стиснул её руки.

– Ольвин!

– Прости, – сказал он поспешно, – если б ты видела, что там на площади...

Она кивнула и скорбно поджала губы. Где-то я уже слышал это название. Долина Двух лун. Или видел... написанным в блокноте! Похоже, барон Оорл тоже читает древнехарейские трактаты!

Если б девушка в окне не была так прекрасна, мои мысли, возможно, выстроились бы в одну стройную цепочку и я бы уже тогда кое о чём догадался, но я только смотрел на неё и завидовал Господу Богу. Завидовал как автор, в том, что это он её выдумал, а не я. А я бы сделал её принцессой, я дал бы ей вечную молодость и дар ясновидения, она могла бы превращаться в большую чёрную птицу и летать над городом на закате солнца. И она обязательно полюбила бы одного уличного акробата, и он тоже любил бы её до безумия, а не делал вид, что это его совершенно не касается.

Но Господь Бог распорядился по-другому: Даная была всего лишь красивой игрушкой у своей госпожи, летать она не умела, чужих мыслей не читала и никого, наверное, не любила, она вообще не знала, что такое любовь. Ольвин был ей другом, а дружить с ним, чего уж там, хотели все.

Я смотрел на неё так вдохновенно, что она в конце концов улыбнулась.

– Мне кажется, я тебя уже где-то видела или слышала, – сказала она, – у тебя должен быть чудесный голос, я почему-то это знаю. Как у Энди Йорка.

Такое признание меня парализовало окончательно.

– А ты слышала Энди Йорка?

– Нет. Но моя хозяйка мне рассказывала. Она обещала взять меня с собой в Трир, чтобы я могла послушать... но, говорят, он сбежал.

– И прихватил с собой дочь нашего барона, – усмехнулся Ольвин, – надеюсь, это его последняя выходка.

Он опять держал Данаю за руку, а она смотрела на него так же преданно, как моя Нолли, как Тори и Сильвио, как Изольда... она ловила каждое его слово, а в мою сторону поворачивалась, только когда он молчал. Она тянулась к нему, хотя сегодня он был хмур и взволнован, и солнечное сияние, которое обычно исходило от него, поубавилось. В глазах у него был пепел сожжённого города.

Я смотрел на него и чувствовал, как между нами стремительно вырастает пропасть, так неожиданно, так внезапно, так подло... и я опять остаюсь один.

– А может, я и есть Энди Йорк? – спросил я обречённо, потому что отступать как будто было некуда. – Тебе это не приходило в голову?

– Ты не Энди Йорк, – сказал он, оборачиваясь, – и я в этом совершенно уверен.

– Почему же? – удивился я.

– Во-первых, – он усмехнулся, – потому что ты не умеешь петь, а во-вторых... ну, какая тебе разница? Был бы ты Энди Йорк, я бы тебя на порог не пустил. Но ты, к счастью, не имеешь ничего общего с этим иноземным выскочкой.

Пропасть выросла до гигантских размеров.

– Да что ты о нём знаешь? – спросил я мрачно.

Ольвин пожал плечом:

– То же, что и все.

Спорить было бесполезно, тем более что он был прав. В своё оправдание я мог сказать только, что таланту позволено больше, чем простому смертному, но этого тоже ещё никто не доказал. Да и сам я всё-таки сбежал от такой жизни, и ничего мне уже не надо: ни власти, ни богатства, ни славы, ни всех сопутствующих удовольствий. Это всё иллюзии. А вот шрам на лице – это реальность, его не сотрёшь. Он жжёт. Он напоминает, что ты всего-навсего слуга.

Я бессознательно дотронулся до своей левой щеки и понял, что ненависть моя никуда не делась. Она со мной. Навсегда.

– Ну а если я всё-таки Энди Йорк? – усмехнулся я. – Я ведь тоже из Озерии, я скрываюсь, со мной красивая девушка, и я, в конце концов, тоже пишу песни. Всё сходится.

– Не всё, – улыбнулся Ольвин, – успокойся.

– Ты... в этом уверен?

– У меня есть на то причины. Но это мои личные с ним счёты и никого больше не касаются.

– У тебя? С Энди Йорком?! – Земля стала тихо уходить из-под ног. – Что он тебе сделал, Ольвин?!

Если б речь шла не обо мне самом, а о ком-то другом, я бы, наверно, пошёл и убил бы этого типа, я убил бы на месте даже того, кто повысил бы на него голос!

– Он негодяй и развратник, – спокойно сказал Ольвин, – вот что только я могу тебе сообщить. Но ты не волнуйся, я с ним сам как-нибудь разберусь.

Я лихорадочно вспоминал, где судьба умудрилась столкнуть нас раньше, но такого быть просто не могло! Я бы его запомнил! Или он что-то путал, или я сошёл с ума.

На прощанье Даная улыбнулась нам и помахала рукой, я мысленно поцеловал её в губы, и это как-то примирило меня с окружающей действительностью. Ольвин шёл не оборачиваясь.

* * *

Изольда вязала. Из всех помещений она предпочитала кухню и даже вязать приходила именно туда, поближе к своим кастрюлям. Горел камин, тускло отсвечивали дверцы буфета и развешанные на стене сковородки. Я сел ближе к огню, прямо на пол.

– Что случилось, детка? Тебя кто-нибудь обидел?

– С чего ты взяла?

– Показалось. В жёлтой кастрюле вишнёвый компот.

– Компот! Котлеты, жареная рыба... носки, варежки!

– Что с тобой, Мартин?

– Не верю...

– Чему не веришь? Что случилось?

– Это всё не твоё.

Я думал, она не поймёт, но она помрачнела и отложила вязание в корзину с клубками.

– А что моё?

– Да весь мир твой! Ходить босиком, купаться в море, лазить по ущельям, любить, мечтать... Ну какая ты домохозяйка? Посмотри на свои глаза: ты же дикая. Дикая кошка.

– Да, я знаю, – неожиданно согласилась она, – я сама это чувствую. Всё время тянет куда-то, хоть кричи. И сны снятся то про лес, то про горы. Это, наверное, от матери. Она была, как ты говоришь, дикая. Ты знаешь, если верить в то, что у каждого своё предназначение, то я, видимо, родилась для другой жизни. Потому и мучаюсь... Да нет, всё это чушь! Я такая же, как все, просто старая дева. Мне бы кучу ребятишек, я бы утирала им носы и ни о чём уже не думала... У тебя рукав порвался, снимай, я зашью.

– Ну вот, теперь рукав!

– Нолли не сердится, что ты подолгу сидишь со мной?

– Мы друг другу доверяем.

– Это замечательно. Такая любовь, как у вас, редко встречается, я вам даже завидую.

– А ты никогда никого не любила?

– Я, как и все девушки королевства, была влюблена в Эриха Второго. Но это было так давно!

– Я его видел только на портрете.

– Он был прекрасен. Говорят, Эрих Третий тоже очень красив, но не похож на него ни капли. Впрочем, всё это было несерьёзно. Один раз я влюбилась в священника. Он всё время прятал от меня глаза, наверное, я ему тоже нравилась. А потом мы уехали в другой город. А ещё мне нравился один аптекарь, но он был женат, у него было четверо детей...

Мы говорили долго, пока не пришёл Ольвин. Когда он заглянул, Изольда смутилась, наверно, потому, что я сидел у неё в ногах, да ещё и без рубашки. Раньше с ней такого не было.

Он только улыбнулся:

– Я помешал?

– Нет, – сказал я, но он уже понял, что здесь немного лишний.

– Ладно... ты зайди ко мне потом, хорошо?

– Конечно.

Изольда откусила нитку и протянула мне рубашку.

– На. Иди к нему, мне кажется, что-то случилось.

Я поднялся к нему в комнату.

– Представляешь, – сказал Ольвин, недоуменно пожимая плечами, – у меня пропала книга. Ума не приложу, куда она делась!

– Ох уж эта мне твоя тактичность, – вздохнул я, – скажи уж прямо, что у тебя её украли.

– Этого не может быть.

– Ты и вправду святой.

– Дело не в этом. Просто, кроме меня, её прочесть никто не сможет.

– Зачем читать? Всё равно она стоит немалых денег.

– Ты думаешь?

Ольвин нервно ходил из угла в угол, ссутулился и от этого казался ещё более горбатым.

– У меня в голове не укладывается!

– Когда это случилось?

– Ещё утром она была тут, значит, когда мы были с тобой у Данаи.

– Кто тут был без нас?

– Все. Касьо, Тори, Марианна...

– Может, это Сильвио решил над тобой пошутить?

– Хороши шуточки! Ты знаешь, как долго я искал эту книгу?

– Успокойся. Сначала надо перерыть весь дом, а потом делать выводы.

Он сел на диван, расстроенный вконец.

– Мои друзья не могли этого сделать.

– Эх, Ольвин, Ольвин...

Дом мы перевернули вверх дном. Все четверо. Но ничего не нашли. Хозяин, казалось, был смущён, что заставил нас заниматься этим безнадёжным делом, а мы были смущены, что ничем не можем помочь.

Нолли смотрела на него так виновато, словно это она украла книгу.

– Ольвин, хочешь, мы тебе за неё заплатим? У нас много денег, правда...

Когда я предлагал ему деньги, она меня чуть не убила.

– Таких денег у тебя нет, – усмехнулся он.

– У меня?!.. – Она чуть не задохнулась от возмущения: она была одной из самых богатых женщин Лесовии; потом закусила губу и убежала в нашу комнату.

– Добрая девочка, – сказала Изольда, – но тут никакими деньгами не поможешь. Ольвин! Да не расстраивайся ты так! Всё равно меня ничем не вылечишь. Это Бог забрал твою книгу, чтоб ты не убивал на неё свою молодость! Хватит, слышишь? Хватит! Мне ничего не нужно, Ольвин, мне всё равно, что со мной будет, я только связываю тебя по рукам и ногам! Хватит! Хватит!

Он вскочил, прижал её к себе, как ребёнка, и она оказалась совсем маленькой и хрупкой в его крепких руках.

– Я люблю тебя! Я всем тебе обязан, и я никогда тебя не оставлю!

Она затихла, потом вдруг оттолкнула его и пошла на меня, но меня она уже не видела. Взгляд у неё был отсутствующий. От неожиданности я попятился:

– Ольвин!

Он уже понял.

– Ей нельзя волноваться, – хмуро сказал он.

На этот раз Изольда очнулась только через двое суток. И хотя невменяемость её была довольно тихая, мы порядком измучились за это время. Она как тень бродила по всему дому, как будто искала что-то, чего не могла вспомнить.

Всё смешалось в голове: горящий город, пропавшая книга, болезнь Изольды, прекрасная Даная Доминицци, необъяснимая ненависть Ольвина к Энди Йорку и его полная уверенность, что это не я.

– Хочу в лес, – сказал Ольвин в минуту затишья, когда сестра свернулась калачиком на половике в гостиной, – и её надо непременно отвести в лес. Я плохой брат. Я слишком мало о ней забочусь.

– Извини, но куда уж больше?

– Пойми же, она всё для меня. Я урод. Меня ненавидели и отец, и мать. Если б не Изольда, я умер бы ещё в раннем детстве, – тут он засмеялся, – правда, может, это было бы и к лучшему!

Рано утром мы поехали в лес. Там было хорошо, в лесу не может быть плохо даже в дождь и слякоть, а уж летом, в конце июля, на рассвете!

Мы были втроём. Нолли не любила лес, и вообще она сказала, что пойдёт к портнихе. Изольда сильно похудела за эти два дня, она утопала в большом свитере, подпоясанном ремнём, и казалась совсем маленькой и хрупкой, или во мне уже говорила жалость к ней. Я боялся, что она, не дай бог, споткнётся или зацепится за какую-нибудь ветку и с ней опять случится это. Я невольно следил за каждым её шагом, я стал как Ольвин.

Грибы мы клали в корзинки, а малину прямо в рот. Её было слишком много. Было тихое солнечное утро, волшебный, оторванный от жизни, прекрасный мир, торжество души, тела и желудка! Можно было сколько угодно объедаться ягодами, валяться в траве, жмуриться от солнечных лучей, пробивающихся сквозь еловые лапы, и ничего не помнить, ничего!

В полдень набежали тучки, ветер встревоженно зашумел в кронах деревьев, дождь долго собирался, но, видно, раздумал. Я был бы рад и дождю! Мне давно уже не было так хорошо, казалось, что весь мир, кроме этого клочка леса, исчез. Его нет, а есть только я и мои новые друзья. И так будет вечно.

Пока я рубил колышки для костра, Ольвин куда-то исчез. Наверно, пошёл за дровами. Изольда расстелила салфетку, выложила на неё наши съестные припасы и села на перевёрнутую корзину.

– Ноги устали, – улыбнулась она, – мало хожу!

В широкой горловине свитера шея её казалась совсем тоненькой и беззащитной. Такими же беспомощными и тонкими выглядели кисти рук в растянутых отворотах рукавов. Она подтягивала рукава к локтям, но они снова соскальзывали.

– Мартин, детка, нож у тебя есть?

Я отнёс ей нож. Я опять сидел у неё в ногах и смотрел на неё снизу вверх.

– Ну какой я тебе детка?

– Не знаю, – проговорила она тихо и как будто даже огорчённо, – почему ты так смотришь?

– Не могу понять, какая ты, – сказал я.

– Какая?

– Лицо у тебя неуловимое. Вот так – красивое... так – не очень... а так – очень красивое...

Я как-то перестал замечать, что творится вокруг. Лесная поляна исчезла, мир сузился до нас двоих. Мы смотрели друг на друга, Изольда тоже меня рассматривала, словно видела в первый раз, удивлённо и настороженно. Она наклонилась и кончиками пальцев дотронулась до моего шрама.

– Что это, Мартин?

– Плётка, – сказал я.

– Кто тебя ударил?

– Так... один гнусный тип.

– Больно?

– Дело не в этом...

Она наклонилась и коснулась губами моей перекошенной щеки. Сердце заныло и заметалось, словно не знало, куда ему спрятаться.

– Это всё пройдёт, – говорила она тихо, целуя моё лицо, я закрыл глаза и боялся пошевелиться, – мальчик мой, всё заживёт и забудется, и всё будет очень хорошо...

Губы наши неминуемо встретились, и это было так пронзительно и сильно и так не похоже на обычную нежность, что мы испугались. Она первая опомнилась и закрыла лицо руками.

– Мартин, что мы делаем?! О господи!

– Изольда...

– Ну ладно я! Одинокая старая дева! Мне Бог простит... но ты-то?

– Изольда...

– О, боже... хорошо, что брат не видел!

Ольвин появился как раз вовремя. С охапкой хвороста.

– Где тебя носит? – проворчал я.

– Тут овраг в низине, там ключи. Я набрал во флягу. Хочешь?

– Давай.

Я пил родниковую воду и не мог напиться, она ломила зубы, но остудить тот горячий ком, что подступил к горлу, не могла.

С Изольдой мы больше ни о чём не говорили, только переглядывались. В зелёных глазах у неё была тоска и до боли знакомое пронзительное одиночество. Как у моей белой тигрицы.

Вернулись уже на закате, усталые и молчаливые. Ужинать не стали, а сразу разбрелись по комнатам. Нолли была в новом платье. Я что-то сказал о модном фасоне и завалился спать.

Мне снилась белая тигрица. Она ждала меня, она яростно рычала на весь лес, прыгала с камня на камень, разбрасывала лапами опавшую листву. Она была прекрасна.

Я проснулся, в комнате по-прежнему пахло смолой и хвоей. Сон прошёл, но зов остался. Нолли сидела рядом, обняв колени.

– Ты никогда никого не любил, кроме своей тигрицы, – сказала она каким-то безразличным тоном, и я понял, что разговаривал во сне, а может, даже кричал.

– Иди сюда.

– Пусти!.. Ты вчера уснул, и я не успела тебя обрадовать, что король в Тарлероле.

– Что?!

– И мой муж, разумеется, тоже. И мой отец. Они все о чём-то договариваются.

Она встала и медленно начала одеваться.

– Ты куда, Нолли?

– К белошвейке. У меня износилось всё бельё.

– Тебя проводить?

– Не надо.

Я даже обрадовался, что она ушла. Я понял, что мне нужно вернуться в лес. Меня звали. Во мне надрывался голос белой тигрицы.

Изольда, как всегда, была на кухне. В белом переднике, волосы заколоты, с половником в руках.

– Мартин, ты знаешь, что Эрих Третий в городе?

– Ну и чёрт с ним.

Мы сходились всё ближе и ближе, пока она не уронила свой половник. Я прижимал её к себе крепко, и никуда уже не хотел, и ничего не хотел, только обнимать эту тростинку и целовать её дрожащие губы.

– Ну что ты делаешь! – сказала она, вырываясь и снова направляясь к столу.

Я шёл за ней следом:

– Никого же нет.

– Ну как ты не понимаешь! – Она вспыхнула. – Я так не могу. Нолли же мне как сестра. Да что я...

– Но я не люблю Нолли. Я люблю тебя.

– Ты с ума сошёл? Она твоя жена.

– Кто тебе сказал?

– Что?! – Изольда возмущённо распахнула и без того огромные глаза. – Что я слышу, Мартин? Ты увёз девушку от родителей и не женился на ней? Кто ты после этого? Как же ты мог?

– У неё есть муж, – сказал я, теряя терпение, я был готов ей всё рассказать, лишь бы она не смотрела на меня с таким презрением.

Изольда как-то сразу сникла и отвернулась.

– Всё равно это ничего не меняет. Она же тебя любит.

– А ты?

– А я просто стареющая одинокая женщина, вот и всё. А ты дразнишь меня...

– Ну что ты говоришь! – Я повернул её к себе, чтоб заглянуть ей в лицо, но она всё время отворачивалась. – Скажи, скажи прямо, разве ты не поняла тогда, что мы созданы друг для друга?

– Поняла, – вздохнула она, – я это ещё раньше поняла. Только не нужно ничего этого. Ничего у нас не получится.

Послышался скрип двери и лёгкие шаги Нолли.

– Хочешь, я скажу ей? – спросил я.

– Как ты можешь!

Когда Нолли заглянула на кухню, мы уже стояли в разных углах. Она была хорошенькая, голубоглазая, с золотыми локонами и белой бархатной кожей. Но самое ужасное, что она ни в чём не была виновата, а виноват был только подлый Энди Йорк, который сбежал с ней просто назло своему обидчику, который ударил его плёткой по лицу.

– Изольда, дай мне коня, – сказал я, глядя в пол, – мне нужно в лес.

– Коней нет, – ответила она, тоже не поворачиваясь, – Ольвин забрал обоих.

* * *

Я пошёл пешком, впрочем, это было и лучше, потому что мне предстояло лазить по пещерам, а такого роскошного коня было страшно оставлять надолго одного.

К полудню я подошёл к Сонному озеру, в те места, где встречался с моей тигрицей. Только тогда была осень, опавшая листва, серое небо, талый снег... и была она.

– Ты мне всё перепутала, – говорил я ей, погружая пальцы в белую шкуру, – я уже не знаю, чего я хочу! Я люблю тебя, но я же не могу жить с тобой в лесу! Я поэт, я музыкант, мне нужна публика, люди... много людей! Понимаешь?

И я видел в её зелёных глазах пронзительное одиночество, которое выворачивало душу наизнанку.

Больше я её не встречал. Никогда. Она отпустила меня, а я сам не знал, хочу ли я этого! Я опять метался по лесу, искал её целыми днями, кричал, ломал ветки, бил кулаками землю. Я почему-то был уверен, что никогда уже никого не полюблю, кроме неё. Да разве могла хоть одна женщина с ней сравниться? В каждой женщине есть что-то от кошки, но в кошке собрана вся женственность, какая может быть.

Помню, на третий день бесплодных поисков я был похож на живой труп. Темнело. Я уныло брёл из леса к замку. Проходя мимо тех четырёх окон, которые никогда не горели и за которыми прятался барон Оорл, я заметил, что туда кто-то карабкается по стене. Очевидно, не один я страдал любопытством в этом замке.

По узкой спине и чёрным локонам я даже в темноте узнал Нарцисса. И не удивился ни капли. От этого типа можно было ожидать чего угодно.

Он свалился, не дотянувшись до подоконника, и так и остался сидеть в липкой жиже, потирая ушибленное колено и тихо постанывая. Я подошёл поближе:

– Вам помочь?

Нарцисс обернулся:

– Это ты, Энди?

– Скорее, это мой труп.

Он пожаловался:

– Проклятая стена! Представляешь, третий раз падаю!

– Зачем вам это надо?

– Он негодяй! У него от меня какие-то тайны! Три часа оттуда не выходит!

Нарцисс встал и, к моему удивлению, опять направился к стене.

– Подсади-ка меня.

– Может, хватит?

– Подсади, я сказал!

Он карабкался и падал с непостижимым упорством. У него уже дрожали руки и ноги, окоченели пальцы и промокло всё, что может промокнуть, но он снова вставал, потирая то колено, то локоть, и шёл к стене. Я понял, что этот упёртый мальчишка успокоится только тогда, когда свернёт себе шею. По-моему, он уже просто отупел от своего упрямства. В очередной раз я не выдержал и отодрал его от стены.

– Хватит!

– Не твоё дело!

– Да перестань же, это безнадёжно!

– Он негодяй!.. Пусти меня!

– Ну куда ты лезешь, чёрт возьми! Посмотри на себя! Посмотри на свои руки!

Боюсь, мне не удалось бы его уговорить, и он всё-таки свернул бы свою лебединую шею, если бы прямо над нами не распахнулось окно. Чёрное окно.

Мы молча попятились в лопухи и присели на корточки. Из окна вылез человек. Он был в капюшоне и двигался очень ловко, словно всю жизнь только по этой стене и лазил. Человек спрыгнул на землю, жижа чавкнула под его сапогами; не глядя под ноги, он быстро скрылся за углом. Потом мы слышали только конский топот.

– Ах вот как, – прошептал Нарцисс, – а я, значит, ничего не должен знать? Энди, помоги мне.

Он еле встал и еле шёл, ноги у него не сгибались, длинный шарф размотался и волочился по земле. Я проводил его к нему в покои. Нарцисс сбросил грязную куртку на пол, самолично снял сапоги и, шлёпая мокрыми носками по паркету, принёс из буфета бутылку вина и два бокала.

– Давай согреемся?

Я согласно кивнул. Вино было крепкое и сладкое, как конфета, оно сразу разлилось по уставшему, измученному телу и закружило больную голову.

Мы сидели на полу и сушили у камина ноги. За окном было уже совсем темно, там был чёрный мокрый лес, серое небо над ним и ни одной звезды на нём, и я вдруг услышал мелодию этого леса и этого старого мрачного замка, которая давно уже зрела во мне, но никак не могла вырваться наружу. К ней не было слов, да и не могло быть, просто грустная мелодия, в которой было всё. Это было озарение. Божественное. Непредсказуемое. И оно означало, что я уже со всем смирился, осталось только положить эту историю на нотные знаки и забыть.

Душа моя не умела долго страдать, любая мука превращалась в конце концов в стихи или музыку, обретала вполне материальное воплощение, которое можно подержать в руках, смять, порвать, передать другому или выбросить на помойку.

Я подошёл к окну, чтоб ещё раз взглянуть на чёрный лес. Теперь всё это было уже в прошлом. Я смирился, я от неё отрёкся, я больше не буду искать её и ждать; зачем она мне со своим диким лесом, со своим вселенским одиночеством, со своей тигриной любовью? Только сердце ещё щемит, а руки хотят обнять её, но это пройдёт.

– Как поживает твоя тигрица?

Я вздрогнул, мне показалось, что этот тип читает мои мысли. Он спрашивал так, словно всё про меня знает.

– Хорошо поживает, – ответил я неохотно.

– Слушай... ну и как это с тигрицей, а?

Я усмехнулся, вспомнив его гарем. Праведником он точно не был.

– Тебе бы понравилось.

– То-то ты ни на одну женщину не смотришь! Я уж думал, ты святоша не от мира сего. А ты – вон что! Нам до тебя далеко, Энди! Знаешь, как это называется?

– Мне плевать, как это называется.

– Это ты правильно сказал. Тебе всё можно. И знаешь почему?

– Почему?

– Потому что ты гений. Это я тебе говорю. А других не слушай, эти болваны тебя не понимают.

Чумазый, всклокоченный, в мокрых полуспущенных носках и с синяком на лбу, он выглядел особенно смешно, когда по привычке сбивался на высокомерный тон. Я его не боялся – мне было его почему-то жалко. Наверное, потому, что в нём было ещё слишком много детства, оно задержалось в нём дольше времени, и в его подростковом теле, и в его исковерканной душе.

– А ты меня понимаешь, Нарцисс?

– Я не глупей твоей тигрицы. Что ты ей пел? Спой мне тоже.

– У меня нет настроения.

– А если я очень попрошу?

– Хорошо. Но это будет не то, что ты думаешь.

– Пой что хочешь. Только мне одному!

Нарцисс обнял острые коленки и смотрел на меня с благоговейным вниманием. Я понял, что он будет слушать. Будет слушать всё, что бы я ни спел, что бы ни сказал, и не перебьёт.

Не по силам мне вздорная птица любви,

Слишком когти остры, слишком крылья сильны,

И жесток её нрав, и укусы больны!

Не по силам мне вздорная птица любви!

Не пропеть мне прекрасную песню любви,

Только горло сорву, только сдавит в груди,

Только с болью в душе прохриплю: «Уходи!»

Не пропеть мне прекрасную песню любви!

Не вскормить мне могучего тигра любви,

Он сожрал уже всё, даже сердце моё,

Моей крови не хватит ему на питьё!

Не вскормить мне могучего тигра любви!

Не хочу я жестокого счастья любви!

Это сильным дано и бездонным дано,

Я устал, я иссяк, я уж мелок давно...

Не хочу я жестокого счастья любви!

– А ты злой, Энди!

– Ну почему же? Просто было такое настроение. Ещё?

– Конечно.

Уж город спал, а ты ушла из дома

Искать свою волшебную страну.

Та ночь была глубокой и бездонной,

Ты уходила в эту глубину.

В ту ночь был сильный дождь и сильный ветер,

Такой, что и окна не отвори,

И в этом шуме город не заметил,

Как простучали туфельки твои...

Вчера зашёл к нам сказочник бродячий,

Ты очень долго слушала его,

Ты доливала чай ему горячий,

Волнуясь непонятно отчего.

Он говорил, что счастье есть на свете,

Что, в общем, счастлив может быть любой,

Что есть любовь, внезапная как ветер,

Прекрасная и вечная любовь!

Что мир не ограничен нашим домом,

Да и кирпичной городской стеной,

Что радостно встречаться с незнакомым,

Что интересно мир открыть иной,

Что скучно жить, об этом не мечтая,

И не увидеть в жизни ничего!

И на меня косился, допивая

Свой чай он из стакана моего.

Не верь ему! Не верь, как я не верю!

Героев нет, и нет волшебных стран!

И нет любви! Понятно даже зверю,

И остальное тоже всё обман!..

И долго ты сидела молчаливо,

Растерянно посуду собрала,

Ты поняла, что хочешь быть счастливой,

А может, ничего не поняла.

И город спал, а ты ушла из дома

Искать свою волшебную страну,

И ночь была глубокой и бездонной,

Ты уходила в эту глубину.

И город спал, огнями не мерцая,

И я, не веря в сказки, крепко спал.

Не потому, что ничего не знаю,

А просто потому, что я устал.

Куда идёшь?! Ведь я тебя не встречу!

И не смогу помочь, случись беда,

И не взвалю твой груз себе на плечи,

И не увижу больше никогда...

Уж город спал, а ты ушла из дома

Искать свою волшебную страну...

А знаешь, это было мне знакомо!

Но я сумел найти тебя одну.

Через час или через два я остановился, но не потому что иссяк, а потому что мне надоело. Нарцисс за это время не проронил ни слова, кто бы он ни был, но у меня не было лучшего слушателя, чем этот истеричный мальчишка. Мне было интересно, что он во всём этом понял.

– Боги не должны страдать, – сказал он, когда перестала дрожать последняя струна и тишина внезапно заполнила огромную пустую комнату, голос у него был негромкий и вкрадчивый, – но, по-моему, тебе плохо, Энди.

– Сказать по правде, тошно, – усмехнулся я, – но кого это интересует?

– Меня.

– Тогда дай мне вина, в горле пересохло.

– Как прикажешь.

Нарцисс с трудом поднялся с пола, подошёл к столу и застыл в задумчивости. Я смотрел ему в спину.

– Пожалуй... на этот случай у меня найдётся кое-что получше, – проговорил он, оборачиваясь, – пошли со мной, Энди Йорк.

Бутылку он взял с собой. Мы прошли в другую комнату, поменьше, с пятнистыми шкурами на полу. Там он достал из бюро шкатулку, в которой лежала всего одна хрустальная горошина, маленький прозрачный шарик на чёрном бархате.

– Последняя. Но для тебя не жалко.

– Что это? – спросил я, чувствуя, как холодеет спина, я прекрасно знал, что это такое, только никогда не пробовал.

– Это не для простых смертных. Но ты же бог!

Вино он налил в хрустальный фужер, потом бросил туда горошину. Она растворилась мгновенно, превратив содержимое фужера в красную пену, даже не в красную, а в сверхкрасную, я в жизни не видел более яркого красного цвета!

– Пей, не бойся. Знаешь, сколько стоит один такой шарик? – Он усмехнулся и протянул мне фужер. – Не бойся, Энди, тебе понравится.

Я старался пить медленно, хотя рука дрожала, и вкуса я от волнения всё равно не разобрал. И ничего не произошло.

– Ну? И что?

– Сядь в кресло. Свитер лучше сними, будет жарко...

Я пребывал в трезвом рассудке, я всё понимал и видел, как никогда, я вполне отдавал себе отчёт, где я и что со мной происходит. Это было наслаждение тела в чистом виде, одного только тела, несчастного, уставшего, несовершенного, беспомощного, жадного. Я бился в волнах наслаждения, и каждая моя клеточка вопила о восторге!

Нарцисс стоял у стола с моим фужером. Он взболтал то, что осталось на дне, и вылил себе в рот.

Я устал, я был вымотан бесконечным удовольствием, у меня не осталось на это сил, и оно уже стало превращаться в муку. Тогда меня охватил страх, я вцепился в подлокотники, словно под ногами была пропасть, и застонал. Нет, я зарычал, я завопил! Меня трясло на грани наслаждения и муки!

Потом всё это откатило как волна, я сидел смертельно усталый, истощённый, не в силах пошевелить даже пальцем и разомкнуть век. Но слышал я прекрасно. Нарцисс стоял где-то рядом:

– Тебе понравилось?

Ответить я просто не мог, да он и не ждал ответа.

– Ты спи, ни о чём не беспокойся. Я пойду скажу твоему графу, чтобы не искал тебя.

Граф пришёл ко мне сам. Утром, когда я отрешённо приплёлся в свою комнату и тупо уставился в зеркало. Я не узнавал своего лица. Что-то изменилось в нём со вчерашнего вечера, хотя шрам был на месте, и так же пробивалась щетина, и волосы оставались чёрными, а глаза серыми. Обыкновенные, скучные, серые глаза. И совершенно пустые, как будто смотрят со сторожевой вышки на степь, гладкую как стол.

– Дурак, – сказал граф, – дурак, что ты делаешь?

– Я знаю, что я делаю, – сказал я.

– Ты погибнешь.

– Посмотрим...

Это было давно. Я почти забыл об этом. Но никуда это не делось. Это было моей жизнью, моей ошибкой, моим выбором. И стоило мне только приблизиться к этим местам, как всё возвращалось!

Я вышел к Сонному озеру. Было жарко, но от воды веяло свежим ветерком, вода на солнце казалась совсем прозрачной. Я шёл по правому берегу, заваленному валунами, я с удовольствием прыгал с камня на камень, и от моей тени шарахались в разные стороны стаи перепуганных мальков. Мне казалось, что это моё озеро! Что оно понимает меня и радо моему приходу, что у нас с ним есть своя тайна и своя история. Мне казалось, что я тут один, мальчишка Энди из Озерии, из глухой лесной деревни.

Потом я услышал голоса. Кто-то пришёл сюда до меня, кто-то купался в заливе, кто-то развёл костёр на краю леса, кто-то привязал коней к маленькой ветвистой сосне. Я остановился.

Из воды вышла девушка с телом морской богини. Если бы я мог вылепить совершенство, я вылепил бы её! Если бы меня не притягивало в женщинах нечто совсем другое, необъяснимое, я влюбился бы в неё без памяти, сразу и навеки! Это была она, самая красивая девушка Лесовии, я сразу узнал её по распущенным чёрным косам, по гибким рукам, по лебединой шее, прекрасную Данаю Доминицци.

Она осторожно ступала по траве, как будто никогда в жизни не ходила босиком. Она вела себя так странно, словно для неё всё тут впервые: и вода, и солнце, и дым костра, она была как в раю, спокойная и счастливая, вместе с одеждой скинувшая все заботы и условности.

Возле костра, засучив рукава, сидел Ольвин. Он встал ей навстречу, завернул её в полотенце, и я было уже собрался ретироваться, но он и не подумал её поцеловать. Нет, тут была не любовь, как мне вначале показалось, а что-то доселе невиданное. Похоже, он и впрямь был святой, и Даная Доминицци в этом нисколько не сомневалась.

Однажды я набрался наглости и спросил его, были ли у него вообще женщины. Он улыбнулся как всегда и ответил с той же лёгкостью, с какой говорил о своём уродстве: «Случалось. Из тех, кому уж совсем всё равно...» Я прекрасно видел, что женщины к нему тянутся. Я и сам его горба уже не замечал. «Ольвин, ты плохо думаешь о женщинах». «Я о них вообще не думаю», – ответил он тогда.

Даная Доминицци оказалась той женщиной, о которой не думать невозможно. Ольвин что-то рассказывал ей и вертел над огнём на прутике кусочек колбасы. Даная радостно смеялась.

Я не стал им мешать и свернул в сторону леса. Я уступил им своё озеро.

* * *

Я дошёл наконец до пещеры. Входить в неё было так же страшно, как во временной колодец. Мне казалось, что сейчас я шагну в эту темноту, в этот узкий холодный коридор и окажусь в прошлом. И всё вернётся. Будет огромный покинутый зал с высохшим бассейном, где мы катались по радужному полу, кусаясь, облизываясь, дурачась, как котята, и упиваясь друг другом. Будет ущелье с водопадом, ледяная осенняя ночь, золотая Капелла в зените, рыжий Альдебаран справа, Кастор и Поллукс слева... она придёт, она прижмётся ко мне, ткнётся по-кошачьи головой мне в живот, и я задохнусь от раскаяния и безысходности. Я пришёл. Я твой. Я всё потерял. И круг замкнулся.

Я сидел на камнях возле входа в пещеру, так и не решаясь туда войти. Уже стемнело, и мне было ясно, что домой я вернуться не успею, и что никто ко мне не придёт, и никто меня сюда не звал, просто показалось. Просто приснилось. Я никогда, никогда уже не встречусь со своей белой тигрицей, как нельзя встретиться со своим прошлым! Для этого нужно не просто прийти – нужно повернуть время вспять. Немного. Совсем чуть-чуть. На каких-то два года, когда я только стоял на краю пропасти.

Нет. Я стоял у замёрзшего ручья, всё было бело и торжественно, зубы ещё ломило от ледяной воды. Он шёл ко мне по тропинке, нам было не разминуться.

– Энди, я уезжаю в Трир.

– Я уже знаю.

– Ты поедешь со мной?

Нарцисс ждал, бегая по мне быстрыми чёрными глазками. Я молча оглянулся на лес. Он был безмолвен и по-зимнему холодно красив.

– Да, – сказал я, делая шаг к Нарциссу.

Улыбка его была ослепительна, как снег на солнце.

– Ты не пожалеешь, Энди! Клянусь, я всю Лесовию положу к твоим ногам! Ты мой бог!

С этими словами он снял свой длинный шарф и накинул его мне на шею как петлю.

– Осторожней, – засмеялся я, – а то вы меня задушите на радостях, ваше величество!

Коридор был сырой и холодный, я думал, он никогда не кончится. Потом был ослепительный свет, раскиданная мебель, пол, вылизывающий башмаки, высохший бассейн. Я ходил по этому залу как тень, тупо и обречённо, словно это меня тут бросили много тысяч лет назад. Бросили второпях и забыли.

Потом что-то нашло на меня, я стал поднимать кресла, выравнивать столы, задвигать ящики. Я наводил порядок. Я тормошил этот уснувший зал с непонятным самому раздражением. Я не выносил его заброшенности.

И зал ожил. Вдруг стали происходить странные вещи: сами собой раскрывались шкафы, меняли цвет стены, поворачивались зеркала. Когда полилась вода в бассейн, я ошалело упал в огромное тигриное кресло и тупо уставился на струю из трубы. Мне было не по себе. От всей этой чертовщины сразу загудела голова и страшно захотелось пить. Пить. Пить, пить! Конечно! Сегодня был слишком жаркий день!

Не успел я об этом подумать, как где-то сзади зажужжали, открываясь, дверцы шкафа. Они не распахивались, как обычно, а расползались в разные стороны. Я оглянулся и увидел на полках посуду: тарелки и кубки для питья. Зал предлагал мне напиться!

Я медленно, на ватных ногах подошёл. Взял кубок. Он был пуст, зато рядом стоял сосуд, похожий на закупоренную бутылку. Она легко открылась, и в ней оказалась жидкость, похожая на вино. Я решил не испытывать судьбу и напиться из бассейна, благо воды было вдоволь. А пока я размышлял над этим вопросом, передо мной выдвинулся узкий длинный ящик. Сам. Я уже попривык к сюрпризам и с каким-то весёлым любопытством заглянул в него: что же ещё предлагает мне живой зал. И обмер.

В ящике перекатывались по дну хрустальные шарики. Они были величиной с горошину. Их было много. Очень много. Полно! По тому, как небрежно они были ссыпаны в ящик, я понял, что для белых тигров это было чем-то обыкновенным. Они упивались этой гадостью ежедневно, между делом! Может, потому и вымерли?

Я думал, что откажусь от этого навсегда, как и от много другого. Но не вышло. Это хрустальное, голое и пустое наслаждение, которое не имело ничего общего ни с любовью, ни с вдохновением, ни со свободой, снова лежало передо мной, невинно переливаясь крохотными гранями и поблёскивая, как снег на солнце.

Я был поражён. Если бы там был один или несколько шариков, я бы нашёл в себе силы и просто отвернулся. Но их было так много! Оглядываясь, словно меня мог кто-то видеть, я насыпал пригоршню в карман.

Стало душно. Руки вспотели. В зале был и другой выход, в унылую каменистую долину, я выбрался туда глотнуть свежего воздуха.

«Так вот откуда взялись эти горошины, – размышлял я, сидя на остывающем валуне, – а меня уверяли, что их делают в Стеклянном городе! Нет, их никто уже не делает, они остались от белых тигров, от этих загадочных существ, которые ушли. Куда? Почему? Где вы, прекрасные белые тигры, всемогущие, ленивые, жадные до наслаждений? Вы имели, кажется, всё, не вставая с кресла, не шевеля даже когтем, чего же вам не хватало?»

Уже наступила ночь, но такая лунная и звёздная, что виден был каждый камень и каждый карликовый куст. И что-то поблёскивало под ногами между камней, отражая звёздный свет как осколки зеркала. Я наклонился, чтобы подобрать один осколок. Это был всё тот же хрустальный шарик, сияющий, как маленькая упавшая звезда.

Я с усмешкой взглянул на небо, чтоб посмотреть, кто это свалился: Альтаир или Вега? Звёзды оказались на месте, Лебедь летел, широко раскинув крылья и вытягивая длинную шею, и рыжий Арктур пас своего вола, и бледный Дракон по-прежнему выгибался между ковшей извилистой полоской, но с небом происходило что-то странное: на нём было две луны! Да-да, в этом небе было две полные, ореолом окружённые луны. И можно было сколько угодно протирать глаза и щипать себя за локоть, видение не проходило. Это был не сон, я стоял, смотрел на раздвоенную луну над чёрными пиками вершин и глупо смеялся, потому что ничего другого мне уже не оставалось.

Вход обратно напоминал огромную каменную голову тигра с раскрытой пастью, оскал её был страшный. Я покорно вошёл в эту пасть, ничему уже не удивляясь и ничего не пытаясь понять. Я шёл, и шаги мои гулко отдавались под выгнутым потолком длинного коридора, тускло освещённого непонятно каким способом. Всё было как во сне, и может, поэтому я так и не смог заснуть в огромном тигрином кресле под звук льющейся в бассейн воды. Мы оба не спали: я и зал, который я разбудил.

* * *

– А Ольвин поехал тебя искать, – сказала Изольда, поспешно вытирая руки полотенцем, – господи, где ты был? Что случилось?

Голос у неё был совсем тихий и перепуганный. Она опять что-то готовила, волосы были убраны, рукава закатаны, талия обвязана передником с огромными карманами. Мне казалось, я знаю эту женщину сто лет, что она моя. Была, есть и будет во веки веков. И я давно, безумно давно, целые сутки её не видел!

– Всё нормально, – сказал я, – заблудился немного.

– Нормально! Мы не знали, что подумать!

– А где Нолли?

– Куда-то пошла. Кажется, опять к портнихе.

– Так мы одни?

– Мартин!

Она остановила меня осуждающим взглядом, щёки её вспыхнули, как георгины.

– Не бойся, – вздохнул я, – ничего не случится. Ты умрёшь такой же непогрешимой, как твой брат.

Изольда поджала губы и отвернулась.

Я взял холодную котлету с булкой и поднялся к себе. Кровать была не убрана, Нолли не любила этого делать. Под кроватью лежала моя сумка, набитая деньгами, я высыпал в неё содержимое своих карманов и задвинул обратно. Я мог бы стать очень богатым, если бы я таковым уже не был. Нарцисс сдержал своё слово: у меня было всё, всё, всё! Кроме свободы.

Сначала я об этом не догадывался, я упивался своей властью, я был вполне согласен с теми, кто называл меня некоронованным королём Лесовии, нет, не королём шутов. Это были уже не шутки...

Нолли застала меня сидящим на полу возле кровати:

– Объявился!

– Не сердись, я просто заблудился в лесу.

– В лесу? Я думала, ты уже у своего Эриха.

– Ну что ты говоришь!

Она как стояла, так и села на пол у двери и заплакала.

– Нолли, ты что?

– Я думала, ты меня бросил...

– Иди сюда, не плачь... не брошу я тебя, никогда не брошу.

– Нет, я с ума сойду!

«Это я с ума сойду!» – подумал я, прижимая её к себе.

В который раз я пытался понять, как же это случилось? Как получилось, что я разрываюсь теперь на части и ничего не могу поделать? Какая-то злая шутка судьбы! Или просто та самая расплата?

Графиня Андорм никогда не жаловала меня особым вниманием, она очень редко бывала при дворе, так как муж её был уже не в чести у Эриха. Не без моей, конечно, помощи. Я только заикнулся, что не выношу его общества, и этого было достаточно. Граф знал, что так оно и будет, он зашёл ко мне и предупредил, что я плохо кончу.

Потом королева-мать взяла Лючию в свою свиту. Мы стали видеться почти каждый день, но графиня Андорм была подчёркнуто холодна со мной. Однажды, во время какой-то пирушки, я подошёл к ней и просто из нахального любопытства спросил:

– Графиня, вы сердитесь на меня за своего мужа?

– Я?! – Она как-то растерялась. – С чего вы взяли?

– Наверное, показалось, – улыбнулся я и отошёл.

В тот вечер мы больше не разговаривали, только переглядывались.

Утром Нарцисс притащился ко мне в спальню и капризно заявил, что все дворцовые шлюхи ему надоели и хочется чего-то новенького. Например, Лючию Андорм. Кстати, она просто прелесть, а на графа уже плевать. Мне тоже было на графа плевать, но и мстить ему уже не хотелось. Я был удовлетворён.

– Как хочешь, – сказал я, – но, по-моему, она упряма и холодна, как треска.

– Это только видимость. У неё в глазах черти.

– Не замечал.

– Ну конечно! Она же в меня влюблена, а не в тебя!

– Ну разумеется, – усмехнулся я, – кто бы сомневался!

– У меня две новые танцовщицы, – сказал Нарцисс, лениво потягиваясь, с утра он был взъерошенный, сонный и совершенно безобидный с виду, – одна похожа на Лючию. Хочешь посмотреть?

– Давай, – вяло согласился я.

Он дотянулся до колокольчика, позвонил и снова свалился на кровать.

– Сегодня у меня послы, потом министры... потом надо посмотреть, как строится мой летний замок...

– Я не поеду, – опередил я его, – у меня три песни не дописаны.

– По дороге допишешь.

– Я не хочу никуда ехать.

– Энди! Будет весело, обещаю.

Если б он знал, как я устал от его веселья!

Танцовщицы были как день и ночь: одна черноволосая, темнокожая, другая белокурая, голубоглазая, действительно похожая на Лючию Андорм. Мы смотрели на танец и обсуждали в это время какие-то государственные дела, по-моему, решали, кого из заговорщиков казнить, а кого упрятать в Столетнюю тюрьму и не пора ли вмешаться в междоусобную войну между Тиманским и Тифонским герцогами. Да, я решал даже это, между делом, за чашкой утреннего чая. За это меня боялись. За это меня ненавидели. Я был властен над чужими судьбами. Но, как оказалось, не над своей.

– Ты веришь в судьбу? – спросил он вдруг.

– Пожалуй, нет, – сказал я, – с моим-то счастьем...

– А вот сейчас проверим! – Он хлопнул в ладоши и повернулся к танцовщицам. – Ну, хватит, хватит... прыгайте к нам.

И ему досталась «ночь». Беленькая, похожая на Лючию, села ко мне.

– Счастливчик ты, Энди! – засмеялся Нарцисс.

Я вспомнил об этом уже потом, когда всё рухнуло. Когда я не выдержал и уехал самовольно в Озерию, в свой родной лес, к своим озёрам – набраться вдохновения. А когда вернулся...

Нарцисс сидел в игорном зале в окружении своих любимчиков: Кристофера, Эскера и Марциала-младшего. На нём был чёрный камзол с позументами, который делал его неотразимым. Он не дал мне сказать и пары слов, вскочил со стула и истерично завопил, что я негодяй и ничтожество, что я не мог, не смел, не должен был... что я, как пёс, должен всегда находиться рядом с его сапогом и ни шагом дальше, что он – король, а я без него ничто.

Вот, оказывается, как всё было. А я привёз столько новых песен из Озерии!

– Я и без тебя кое-что могу, – разозлился я не на шутку, – я гений, а ты всего-навсего король.

В общем, зарвался я совершенно. Говорить такое королю, да ещё при свидетелях! Я действительно стал уже путать, кто из нас король. Но и он был не лучше. Не знаю, что больше сверкало: серьга в его ухе или его чёрные разгневанные глаза. Он побелел как полотно и наклонился к голенищу. Меня обожгло. Я не сразу понял, что меня стегнули по лицу. Плёткой. При всех. Как пса.

Всё повторилось.

Он молчал, и я молчал. Тишина была полная. Когда ледяное презрение на его лице стало сменяться ужасом, я закрыл лицо рукой и вышел. Никто мне не препятствовал.

Я долго приводил себя в порядок: своё лицо, свой камзол и свои мысли. Потом кто-то робко постучал в мою дверь. Я не хотел открывать, но уж больно робкий был стук. Передо мной стояла Лючия Андорм.

– У меня есть хорошее средство от кровотечения, – сказала она виновато, и я понял, что эта история уже известна всем во дворце, – хотите?

Пока я мазался бальзамом, она смотрела то на меня, то на себя в зеркало.

– Энди, вам нельзя здесь больше оставаться. Кристофер и Эскер столько наговорили королю в ваше отсутствие... вы даже не представляете, сколько у вас врагов!

Я уже всё решил тогда. Решил сразу, сгоряча и безвозвратно.

– Как же я уеду, Лючия, – сказал я как можно более проникновенно, – если вы здесь?

– Я?! – Она удивилась, но не смутилась.

– Вы, конечно.

– Энди, я поеду за вами хоть на край света.

– Я не ослышался? Лючия, вы понимаете, что вы говорите? Я ведь уже ничто. Мало того, меня будут преследовать.

Она покачала головой:

– Ты вовсе не ничто. Ты талантлив, и этого у тебя не отнимешь.

А я ещё не верил в судьбу!

Мы удрали в тот же вечер, и меня ещё долго согревала мысль, что этот негодяй с плёткой в сапоге не найдёт наутро своей красавицы Лючии Андорм!

А теперь мы сидели обнявшись на полу в маленькой комнатушке на окраине Тарлероля, и изменить уже ничего было нельзя.

– Если ты меня бросишь, я умру.

– Не бойся, Птичка. Хочешь, уедем отсюда?

– Куда?

– К чёрту на рога! Далеко-далеко, в Озерию.

– Не хочу. Я никуда не хочу уезжать! Почему я должна уезжать, если мне тут хорошо? Я тут как дома. Пусть они сами убираются отсюда!

Ольвин вернулся, когда уже стемнело, и мы не раз уже успели пошутить, что искать теперь придётся его самого. Он посмотрел на меня и устало сел к столу, Изольда принесла ему стакан воды.

– Наконец-то все в сборе, – вздохнула она, – ты устал?

– Да нет, – он небрежно махнул рукой. – Мартин, где тебя черти носят?

– Заблудился, – соврал я в третий раз и виновато ссутулился.

– Бывает, – сказал он великодушно, потом помолчал и добавил: – Ещё не то бывает.

* * *

На следующий день мы втроём: Ольвин, я и Сильвио – сидели в кабачке у дядюшки Малха и методично напивались. Правда, Ольвин больше смотрел на нас, чем прикладывался к бокалу. Настроение у меня было самое гнусное. К нам подсела местная шлюшка Рея и дружески толкнула меня в бок.

– Эй! Музыкант! Что такой унылый? С женой поругался? Хочешь, пойдём со мной, я тебя быстро утешу!

Она была пьяна, но мы налили ей ещё.

– Давайте выпьем за повышение налогов! – предложил Сильвио, он был мастер на мрачные тосты. – Ольвин, теперь ты будешь платить за своих лошадок вдвое больше! И за дом, и за сарай, и за курятник.

– Буду, – кивнул Ольвин, – не продавать же их?

– А откуда они у тебя, эти кони? Украл, что ли? Или нашёл?

– Сами прибежали.

– Везучий ты, однако!

– Уже нет, судя по будущим налогам.

– Придётся тебе кувыркаться в два раза больше. А ты, Мартин, ори погромче, петь не умеешь, так хоть громкостью бери.

Сильвио посмотрел на меня издевательски, как будто хотел разозлить во что бы то ни стало.

– Не могу, – сказал я сдержанно, – голоса нет. Я же вам не Энди Йорк.

Рея пересела от меня к Ольвину. Он подвинул ей свою тарелку.

– Ничего, Мартин. Выкрутимся как-нибудь.

Он смотрел на меня чистыми серыми глазами, и мне было тошно и стыдно. Я был отвратительно богат, а жил за его счёт. Я бы всё ему отдал, но как это было сделать? И как объяснить?

– А вы заметили, – не унимался Сильвио, – Энди Йорка уже нет, а налоги всё растут.

Тут я уже не сдержался:

– Да, растут! Вы бы ещё наводнения и засухи списали на Энди Йорка! Как будто он один разорил вам всю страну.

– Ну, положим, казну этот негодяй распотрошил прилично, – сказал Ольвин.

– Негодяй, – кивнул Сильвио, – кто бы спорил! Но я готов за него выпить!

– Ещё чего...

– А что? Парень нахапал сколько можно и вовремя смылся! Это уметь надо. Нет, что ни говорите, а мне это нравится!

Сильвио смотрел на меня слишком выразительно, как будто просверливал насквозь.

– А тебе, Мартин?

Имя моё он произнёс с неуловимой иронией, похоже, он уже знал, что меня зовут по-другому.

– Нет, – сказал я, – не нравится. И восхищаться тут нечем.

– А! Ты не такой? Ты так не хочешь?

– Нет.

– У тебя другие идеалы?

– Да, другие.

– Ольвин?

– Да, Ольвин.

Ольвин сидел совершенно трезвый, он слышал нас, но вряд ли понимал, о чём мы говорим.

– Пошли со мной, – потянула его за рукав Рея, – пошли, акробат. С тобой я пойду бесплатно.

– Потому что я самый бедный? – усмехнулся он.

– Нет. Ты самый красивый.

– Ты совсем пьяна, Рея. Пойдём-ка я тебя отведу.

Я знал, что он сейчас вернётся. Разве могла эта девушка сравниться с Данаей Доминицци! У меня было мало времени, поэтому я спросил сразу, напрямую:

– Чего ты от меня хочешь, Сильвио?

– А сколько ты можешь заплатить? – ухмыльнулся он.

– За что я должен платить?

– Ну... хотя бы за то, чтобы тебя не нашли, Энди. Король, между прочим, здесь. А уж как обрадуется барон Оорл!

– И сколько же ты хочешь?

– Сколько я хочу?

– Да. Каковы размеры твоей жадности?

– Ты не понял, Энди Йорк. Если хочешь знать, мне не нужны твои деньги.

– Вот как? Тогда что?

Сильвио наклонился ко мне, опрокинув пустые бутылки, и перешёл на горячий и какой-то взволнованный шёпот:

– То самое. Ты знаешь, о чём я говорю. Думаешь, тебе можно, а другим нельзя?

Я засунул руку в карман и вытащил оттуда несколько завалявшихся горошин:

– Это, что ли?

Глаза у Сильвио буквально полезли на лоб. Он плюхнулся обратно на лавку и окаменел.

– Смотри, – сказал я, – ты напрасно связался с Энди Йорком. Он тебя хорошему не научит. Бери. Ну, бери же. Бросишь в вино, выпьешь красную пену. Потом три дня ничего, кроме воды, не пей, не советую.

Ольвин скоро вернулся. Мы посидели ещё недолго, потом вышли в вечернюю прохладу. На углу у бакалейной лавки Сильвио с нами распрощался. Он пошёл в одну сторону, а мы в другую.

– Странный он какой-то сегодня, – сказал Ольвин.

– Просто ему с нами не по пути, – ответил я, – идём домой.

Скоро погода испортилась. Два или три дня непрерывно шёл дождь, мы не выходили из дома. Пока женщины в гостиной подшивали наш огромный занавес, я развлекал их песнями. Ольвин тоже сидел на ступеньках и слушал. Мне даже нравилось, что никто никуда не спешит и петь я могу что хочу, потому что деваться им всё равно некуда. И можно было сколь угодно долго смотреть на Изольду, как ловко управляется она с иголкой, как разбросаны у неё волосы на плечах, как серьёзно сдвинуты брови, как облегает платье её гибкую фигуру, как выглядывает из-под подола зашнурованный жёлтый башмачок...

На четвёртый день у нас кончились продукты. Ольвин отправился на рынок, а я к булочнику. Дождь ещё моросил, прохожих было мало, по булыжной мостовой ручьями бежала вода. Серое небо, серый город, серая жизнь!

– Энди!

Голос был негромкий, но я вздрогнул, как от крика. И обернулся слишком поспешно, слишком.

За углом бакалейной лавки стоял Нарцисс. Этот лучезарный был одет как простой горожанин, с мокрых волос на мокрую куртку стекали капли воды, фетровую шляпу он мял в руках.

Я подошёл. Я давно его не видел, с самой весны.

– Не ждал? – спросил он быстро.

– Нет, – соврал я.

– И как же ты живёшь, Энди?

– Тебя это интересует?

– Докатился до того, что поёшь на рыночной площади? Медяки в шляпу собираешь?

– Ты пришёл, чтоб мне об этом сообщить?

У него нервно дёргалась верхняя губа, такое бывало с ним редко, когда он всё-таки пытался сдержать свои неуправляемые эмоции. Это стоило ему огромных усилий.

– Да! Я пришёл! А что мне оставалось делать?

– Откуда я знаю?

– Я не могу без тебя. Я тебе всё прощу. Возвращайся.

– Господи, ну что ты говоришь!

– Ну не тащить же мне тебя силой! Неужели ты думаешь, я не знал, где ты? Я всё ждал, когда ты сам вернёшься.

– Куда? В рабство?

– И это ты говоришь мне?! Я чуть страну не разорил, чтоб тебе угодить, а ты называешь это рабством?!

– А это? – Я показал на свой шрам.

– Ну, прости меня, Энди! Ты же знаешь мой характер.

– Даже слишком.

– Ну попроси, чего хочешь. Я на всё согласен, только пойдём со мной.

Я покачал головой:

– Уже поздно, Нарцисс.

– Ах вот как? – Он усмехнулся, и это значило, что терпение его подходит к концу. – Знаю-знаю! Ты променял меня на какого-то горбатого фигляра! С ума сойти!

– И не говори...

Дождь усиливался. Я взял у него из рук шляпу и надел ему на голову.

– Промокнешь ведь.

– Ты не пойдёшь?

– Нет.

Я ждал очередного бешеного взрыва, а он молча пошёл прочь, только оглянулся и холодно, без всяких интонаций сказал:

– Всё равно ты ко мне вернёшься. Потому что по-другому ты жить не сможешь. Вот так.

И исчез в мокром сером городе.

Я зашёл на кухню, протянул Изольде булки и сел к огню.

– Господи, как у вас хорошо!

– Там сильный дождь?

– Не очень.

Мы ломали от батона и ели мягкий, тёплый ещё хлеб. И было тихо, уютно и усыпляюще тепло. Как будто и не прижимался я к мокрой каменной стене и не смотрел, стуча зубами, на уходящую вниз узкую серую улочку. Я слишком долго этого ждал, я слишком этого хотел, чтоб он пришёл вот так, мокрым воробьём, сминая в руках шляпу, кусая губы. Я бы насладился его унижением, но недолго, я бы его простил и вернулся бы вместе с ним. И не позавидовал бы я тогда ни Кристоферу, ни Эскеру, ни Марциалу-младшему! Слишком рано они меня сбросили со счетов!

Нарцисс уходил, я смотрел ему вслед и уже чувствовал, как заполняет меня новая грустная мелодия, мелодия мокрого города и одинокой фигурки на узкой улице. Прощай, Нарцисс! Ты опоздал. Ты уже в прошлом. Ты станешь воспоминанием, ещё одной мелодией моей жизни, я положу тебя на ноты и уберу подальше. Я свободен от тебя!

Тишина была такая, что поневоле говорить хотелось шёпотом.

– Я тебя поцелую, можно?

– Ну зачем ты опять?

– Я просто не могу, когда ты так близко.

– Тогда я отойду.

– Нет.

Я держал её за руку, да она и не вырывалась, только качала головой:

– И что ты во мне нашёл, Мартин?

– Всё, – сказал я.

А в глазах у тебя небо,

Глубь озёр и лесов тайна,

А в глазах у тебя нежность.

Просто так. Или случайно.

Она молчала. Её послушная рука была со мной.

– Где мы встретимся? – спросил я отчаянно. – Хочешь, я куплю дом на другом конце города? Хотя бы один раз, но нам никто не помешает!

– У тебя хватит денег на дом?

– Ты только скажи, хочешь?

– Что ты со мной делаешь, Мартин!

– Я куплю тот белый особняк над прудом, который тебе так нравился, помнишь?

– Не шути так...

Я не успел ничего ответить, потому что вернулся Ольвин, такой же мокрый, как и я. Впервые я не обрадовался его приходу, слишком уж он был не вовремя!

– Купаться поедем?

– В дождь?

– Ну и что?

– А зачем я тогда сушился?

Когда мы седлали коней, Изольда смотрела на нас из окна. Мне показалось тогда вдруг, что я её больше никогда не увижу. Не знаю почему. Может, потому, что она была красива в этот раз как никогда и как никогда похожа на тигрицу. У меня сжалось сердце. Я бросил седло и подошёл к окну.

– Не хочется оставлять тебя одну.

– Со мной Нолли.

– Если с тобой что-нибудь случится, я тихо помешаюсь.

– Мартин, к чему ты это говоришь?

– Не знаю...

Купаться в дождь – занятие для гурманов. Мы прискакали на Сонное озеро все исхлёстанные мокрыми ветками и быстро погрузились в воду, горячую как бульон. Я забыл о своих душевных муках, я был счастлив, что у меня есть тело, обыкновенное человеческое тело, которое чувствует тепло и холод, устаёт, отдыхает, кувыркается, ныряет, лежит на отмели, и по его упругой коже долбят капли дождя.

– Хочешь, сплаваем к твоему серому камню? – спросил Ольвин.

– Не хочу, – сказал я, – зачем мне какой-то серый камень?

Мы посмотрели друг на друга и рассмеялись. Нам было хорошо, мы смеялись бы очень долго, если бы с того берега не раздался вдруг душераздирающий рёв. Такой забытый и такой знакомый, что у меня судорога прокатилась по телу.

– Что это? – тревожно спросил Ольвин. – Что это может быть?

– Это белая тигрица, – ответил я, – в которую ты не веришь.

– Какое там не веришь!

Рёв раздался ещё раз, сердце защемило. «Не пойду, – подумал я с отчаянием, – что они, сговорились сегодня разрывать меня на части?! Сначала Нарцисс, теперь тигрица! Почему всё сегодня? Почему не вчера? Где ты была, когда я искал тебя? Где ты была раньше?!»

– Поехали отсюда, – сказал Ольвин, поспешно одеваясь.

– Ты что, боишься?

– Я прошу тебя, поехали.

И снова раздался её рёв. Я колебался недолго, каких-то полминуты: бежать ли к ней или ехать с ним. Он ждал.

– Ладно, – вскочил я, – поехали.

Залезать в мокрую одежду было противно. Она прилипала к телу и была отвратительно холодной.

– Одеваться надо было прямо в воде, – проворчал я потом.

– Поторопимся, Мартин.

– Почему ты её так боишься?

– Она приносит несчастье. Во всяком случае, нашей семье.

До дома мы домчались быстро, почти за полчаса. Нас встретила перепуганная Нолли.

– Ольвин! – крикнула она и повисла у него на шее.

– Что? Что случилось?!

– Я зашла, а она...

– Где она?!

– На кухне!

Мы кинулись на кухню все втроём. Изольда лежала на полу с перерезанными венами на левой руке. Рядом валялся кухонный нож. Это случилось, по-видимому, совсем недавно, потому что крови вытекло мало, и сознания она не теряла, а просто была в своём сомнамбулическом забытьи.

– Вовремя мы успели, – мрачно сказал Ольвин, перетягивая ей поясом руку ниже локтя. – Мартин, беги за доктором, три дома вниз по улице.

– Она жива?

– Жива, не волнуйся.

Я поразился его спокойствию. Нолли стояла в дверях, её трясло.

– Ну, беги быстрей, чего ты на меня смотришь!

Вечером Изольда пришла в себя и призналась, что ничего не помнит. Я не мог смотреть на её забинтованное запястье, жалость моя доходила до озноба и головной боли.

– Признайся, – спросил я, сидя возле её кровати, – ты ведь не хотела этого? Ты не думала об этом, когда мы уезжали на озеро?

– Нет, – она покачала головой, – я думала про белый особняк над прудом. И умирать мне совсем не хотелось.

– Я как чувствовал!

– Может, ты и правда меня любишь?

– Если бы я тебя не любил, меня бы здесь уже не было.

– Поцелуй меня. Только недолго, а то войдёт кто-нибудь.

Мы целовались как воришки, вздрагивая от каждого шороха. Потом я зашёл к себе и полез под кровать за своей сумкой. Нолли была внизу в гостиной, и это было кстати, я не хотел, чтоб она видела, как я отсыпаю в свой кошелёк кучу золотых дорлинов.

Кошелёк получился слишком тяжёлый и толстый. Я долго думал, куда его положить, и сунул в карман своей тёплой куртки, которую давно уже не носил и не собирался до холодов. В кармане лежали какие-то бумажки, свёрнутые в четыре раза несколько листов. Я подумал, что это забытая недописанная песня, но это оказалось что-то совсем другое.

У меня в руках были листы из древнехарейского трактата. Я узнал эти закорючки сразу, хоть и не понимал в них ни слова. Мне стало совсем не по себе от такой находки.

– Что это? – спросил я Нолли, когда она вошла.

– Не знаю, – сказала она удивлённо.

– Это листы из книги Ольвина. Как они попали в мой карман?

– Тебе лучше знать.

Я и так понимал, что Нолли не имела к этому ни малейшего отношения. Так же, как и я. И Изольда. Тогда кто же?!

– Может быть, ты нашла их где-нибудь и положила мне в карман?

– С какой стати?

– Не знаю... но должно же быть хоть какое-то объяснение!

Ольвин отмывал на кухне пол и кипятил чайник.

– Хочешь, кое-что покажу? – спросил я невесело.

Он положил тряпку в ведро и вытер руки.

– Ну? Что там у тебя?

Я протянул ему свою находку:

– Узнаёшь?

Ольвин тихо свистнул.

– Да это никак остатки моей книжки?

– Посмотри, кто-то вырвал эти листы и прячет их в моей куртке. Наверно, здесь написано что-то важное.

– Здесь написано про Долину Двух лун, – сказал он со странным спокойствием, – это как раз то, что мне было нужно.

– И не только тебе, как выяснилось!

– Да, непонятно...

– Послушай, чтобы вырвать то, что нужно, надо сначала прочесть. Кто-то владеет древнехарейским не хуже тебя. И книгу он выкрал не ради денег, а ради её содержания. Мне эта история всё меньше нравится, Ольвин.

– Не горячись. Мне кажется, всё гораздо проще, чем ты воображаешь. Чай будешь?

– Какой там чай!

– Я тебе всё-таки налью...

Я уже достаточно накрутился в дворцовых интригах и нутром чувствовал здесь какую-то подлость. Не горячиться я не мог, мне хотелось схватить Ольвина за плечи и трясти, пока в его спокойных и насмешливых глазах не загорится тревога. Впрочем, уже тогда изменить ничего было нельзя.

Мы начали с того, что внимательно прочитали вырванные листы. Там говорилось, что в долине с непонятной периодичностью появляется вторая луна. Это богиня сновидений Куркутта. Раньше в этой долине жили белые тигры, но она забрала их к себе на небо. Дальше подробно описывалось, как найти храм Куркутты. Сделать это можно было только в ночь двоелуния.

– Я хотел отвезти туда Изольду, – сказал Ольвин, – может, вторая луна помогла бы её вылечить?

– Ты понимаешь, что кому-то тоже захотелось попасть в храм Куркутты? Нужно обязательно понять зачем. Подумай, Ольвин, напряги свою память!

Он молчал и водил чайной ложкой по скатерти. Мне показалось, что он просто не хочет мне об этом говорить.

– А может, дело не в храме? – спросил я, теряя терпение. – А в том, что валяется там на земле рядом с храмом?

– Что? – Он сразу встрепенулся и уставился на меня.

– Ты когда-нибудь слышал про такие маленькие хрустальные шарики? Бросаешь его в бокал с вином, и вино превращается в красную пену. Это очень приятно, даже слишком...

– Это удовольствие для аристократов.

– Да, но в Долине Двух лун это удовольствие валяется под ногами.

– Ты говоришь так уверенно, как будто сам это видел.

Отступать уже не хотелось. Я ответил, чётко выговаривая каждое слово и глядя ему прямо в глаза:

– Да. Я сам это видел.

Дождь снова царапал по стеклу, трещали дрова в камине, а в остальном было тихо, как на краю вселенной. И также неуютно. Я сказал слишком много.

Ольвин уже через силу выдавил из себя улыбку:

– Мартин, если не секрет, как ты туда попал?

– Другим путём.

– Это... она тебя провела?

Он говорил, конечно, о белой тигрице. Он знал её, и очень хорошо! Вот теперь у него появилась тревога в глазах! Теперь, когда речь зашла о ней.

– Она там живёт, – сказал я, – это земля её предков.

– А ты тут при чём?

– Я любил её, – признался я с неожиданной для себя самого лёгкостью, – может, и сейчас люблю... но ты, по-моему, тоже?

Ольвин усмехнулся:

– Не волнуйся, я тебе не соперник. Я даже рад, что ты её любишь. Сейчас так много желающих распороть ей живот!

– Она правда растерзала вашу мать?

– Да, но я её ни в чём не виню. Она заступилась за меня. Мать била меня палкой. Думала, что никто не увидит... Она повалила её на землю и перекусила горло.

– Теперь понятно, почему ты её так выгораживаешь.

– Понятно?

Он тоже сказал слишком много. Мы смотрели друг на друга как заговорщики.

– Ну и родители тебе достались, Ольвин!

– Да бог с ними. У меня есть сестра, которая меня любит и которая...

– Что?

– Послушай, а если это она?

– Что «она»?

– Если это она спрятала книгу, чтобы я не убивал над ней своё время?

– А зачем она вырвала листы?

– Как зачем? Здесь же написано самое главное и для неё, и для меня: как пройти к храму Куркутты! Она нарочно положила их в такое место, где их легко найти.

– Хорошо, но из этого следует, что она прочитала твою книгу.

– У неё было достаточно времени на это. Вспомни, как часто она оставалась одна в доме.

– По-твоему, она понимает по-древнехарейски?

– Почему бы нет? Ведь она моя сестра! Возможно, пряча книгу, она об этом даже не подозревала.

– Я с вами с ума сойду!

Ольвин смотрел на меня и улыбался. Ему всё было ясно.

– Вот видишь, всё гораздо проще, Мартин.

С полчаса, пока мы пили чай, я радовался вместе с ним, но скоро понял, что тревога не оставляет меня.

Ольвин резал сыр, я смотрел на него и старался понять, что мне так во всём этом не нравится. И кажется, понял.

– Нож какой-то тупой, – заметил Ольвин, – надо утром поточить.

– Вот именно, – сказал я.

– Что «именно»?

– Нож тупой.

Ольвин даже побледнел. Никогда не видел, чтобы люди так стремительно бледнели. У него даже испарина выступила на лбу.

– А это – тот самый?

– Да.

Он приложил нож к запястью и, не примеряясь, резко полоснул им по венам, но только содрал кожу.

– Ты что, с ума сошёл!

– Да... это не бритва. Еле капает.

Его кровь, нарисовав на руке дорожку, капала на блюдце. Он как загипнотизированный смотрел на это, пока я не сунул ему полотенце.

– У вас есть враги, Ольвин?

– Как будто нет.

– Но кто-то же хотел убить твою сестру. Надеюсь, на этот раз ты не скажешь, что всё было гораздо проще?

– Не знаю, – сказал он хмуро.

– А ещё мне не нравится, что пропажа книги совпадает со внезапным интересом Оорла к Долине Двух лун.

– Книга пропала уже после пожара.

– Всё равно не нравится!

* * *

Уходя, я поцеловал Нолли в висок и сказал, чтоб она не скучала. Она ответила, что будет вместе с Марианной подшивать занавеску. Глаза у неё были голубые и жалобные, смотреть в них я не стал.

Мы встретились с Изольдой возле городской Ратуши, когда часы пробили полдень. Было пасмурно, но сухо.

– Бог накажет нас, – сказала она, как только подошла ко мне.

Она была безумно красива, хотя платье на ней было всё то же и волосы, как обычно, стянуты в узел на затылке. Это была совсем другая женщина, напряжённая, как натянутая струна, полная какой-то скрытой силы, с лихорадочно блестящими огромными глазами. На неё все оборачивались, как будто она излучала сияние.

Мы шли в другой конец города, туда, где стоял у пруда белый особняк с красной крышей, похожий на вафельный торт с вареньем. Из всех слуг я оставил только привратника и горничную.

Возле ворот Изольда остановилась:

– Ты что, в самом деле ведёшь меня сюда?

– А ты хотела, чтоб я снял номер в дешёвой гостинице?

– Мартин, откуда у тебя столько денег?

– Не спрашивай ни о чём, ладно?

– Хорошо, если ты так хочешь.

Она ничему не удивлялась и старалась вести себя так, словно всю жизнь прожила в роскоши. Словно так и должно быть. Только стоя над раскрытой постелью, она задумчиво сказала:

– Какие чистые простыни. Наверно, мы их испачкаем.

И обняла себя за плечи, как будто было холодно. Без одежды, с одним только забинтованным запястьем, она казалась совсем беззащитной.

– Ты боишься?

– Чего мне бояться? Любви? Ты так меня замучил, что мне уже ничего не страшно. И потом, я такая старая, что бояться просто неприлично.

– Ну зачем ты говоришь, что ты старая? Посмотри на себя, какая у тебя кожа, какие руки у тебя, какие волосы...

– Я старше тебя, а ничего не умею!

– Слава богу, – сказал я, – значит, хоть тут не будешь называть меня деткой.

– Всё так странно, – она улыбнулась, – этот день, этот дом, и ты такой... незнакомый. Я просто не узнаю тебя, Мартин.

– А со мной такое в первый раз, – признался я, – я сам себя не узнаю.

Наверное, вот так и должно было быть, так и задумал, наверное, Господь: с женщиной, а не с тигрицей, по любви, а не по разврату, с кем хочу, а не назло, и не в пьяном угаре, а всё осознавая.

Я осознавал. Я наслаждался каждой минутой нашего счастья, каждой убегающей секундой. Это могло и не повториться. Между нами была Нолли, девочка, которой я сломал жизнь. Мы не могли через неё переступить.

Есть особая острота в том, чтобы любить женщину, которую скоро потеряешь. Любить как в последний раз. Любить, когда ржавым железом по сердцу. В том, что мы скоро расстанемся, у меня не было сомнений. У Изольды, наверное, тоже. Мы цеплялись друг за друга обречённо и жадно, то со стыдом, то со страстью, то нежно, то яростно. А день утекал, утекал, утекал. И вот так незаметно подошёл к концу.

За окнами багровел закат.

– Бог накажет нас, Мартин, – грустно повторила Изольда, затягивая платье.

– Не накажет, – сказал я уверенно, – он про нас вообще забыл!

Но нет. Бог про нас не забыл. Или дьявол. Или запоздалая расплата догнала меня так не вовремя!

Мы шли через рынок, за руки не держались, чтоб никто ничего не подумал, но всё равно по нашим лицам, по нашим походкам и чёрт его знает ещё по чему было видно, что мы вместе, что мы пара и мы счастливы.

– Хочешь, я куплю тебе цветов?

– Ты с ума сошёл, куда я их дену?

– А что тебе купить?

– Ну, хотя бы яблоко.

Она выбрала себе яблоко, большое и сочное, с румяными боками, и поцеловала его. Потом мы шли по улице Славного Рыцаря, торопясь домой к ужину, а навстречу нам ехала кавалькада с красными и белыми перьями в беретах, как у всех щёголей из свиты Нарцисса. Я ещё надеялся, что меня не узнают, но сердце заранее облилось кровью. Нас окружили.

– Вы только посмотрите! – расплылся в пошлой улыбке Кристофер, который ехал впереди всех. – Какое большое яблоко у этой девушки!

– И какая красивая девушка! – в тон ему добавил Эскер. – Ой, а кто это рядом с ней? Не может быть!

Изольда прижалась ко мне плечом.

– Заткнись, – сказал я.

– Ого!

Эскер спрыгнул с коня, за ним и все остальные. Мы стояли в кольце блистательных дворян, можно сказать, цвета Лесовской знати. Разве что самого Эриха Третьего среди них не было.

– Скажи-ка, мальчик, – Эскер подошёл ко мне вплотную, – твой шрам уже затянулся? Ну, ничего-ничего. Прекрасно выглядишь. И по-прежнему нравишься женщинам. Кто эта прелестная смуглянка с глазами дикой кошки? Если её одеть получше и отмыть...

– Ишь как ты разговорился, – перебил я его, – ты всегда любил тявкать из-за угла, как шавка.

Он только рассмеялся, но глаза у него были злые, невесёлые.

Я чуть не взвыл от собственного бессилия. Без Нарцисса я был ничто, пустое место, оса без жала, объект для насмешек! Даже Карсти и Лусильо, которые никогда не выказывали своей ненависти ко мне, смотрели на всё это с любопытством.

Кристофер повернулся к Изольде.

– Деточка, – сказал он ей сочувственно, – беги от него подальше. Ты хоть знаешь, с кем ты связалась? Это же Энди Йорк! Самый первый распутник в Лесовии! Энди, всё развлекаешься? А где Лючия Андорм?

– Нашёл о чём спросить, – захохотал Эскер, – разве он всех упомнит!

– Надо отвезти его к графу, пусть расскажет, в какой дыре он её бросил!

Я вцепился Кристоферу в парчовый камзол:

– Ты что несёшь!

Марциал-младший и Карсти меня оттащили. Я был припёрт к стене.

– Ты забываешься, Энди Йорк, – усмехнулся Кристофер, – прошло то время, когда мы снимали шляпу перед тобой, несчастным выскочкой, а в каждом зале стояли твои бюсты. Всё! Отпрыгался! Или ты сейчас поцелуешь мой сапог, или я изрублю тебя на куски на этом самом месте.

Он медленно вынул меч и приставил к мой шее. Изольда стояла совершенно окаменевшая, глаза её были расширены от отчаяния.

– Я жду, – сказал Кристофер.

Он слишком долго ждал этого момента, когда всё снова станет на места: он первый любимец короля, а я – обыкновенное ничтожество без рода и племени, которое просто по случайному недоразумению слишком высоко забралось когда-то. «Может, он и прав, – подумал я, чувствуя, как стекает горячая струйка крови за воротник, – всё это было случайно, а на самом деле моя жизнь не стоит и гроша. Вот она, горькая истина». Мне даже не было больно, только досадно, что всё так внезапно и бесславно закончилось.

– Что вы делаете! – крикнула Изольда не своим голосом, как будто только что очнулась.

– Не трожь его! – тут же крикнул Карсти. – Что за бредовые идеи у тебя!

Марциал-младший встал между мной и Кристофером:

– В самом деле, Крис! Это уже не шутки.

– А мне с ним не до шуток!

– Правильно! – поддержал его Эскер. – Надо ему объяснить, кто он такой!

Карсти резко повернулся к нему и вынул меч.

– Он гений. И оставьте его в покое, а то я за себя не ручаюсь!

Перестав ощущать остриё на своей шее и осознав, что меня уже никто не держит, я медленно сполз по стене и сел на корточки. Сил ни на что уже не было, даже поблагодарить своего спасителя. Они как-то очень быстро повскакали на лошадей и шумно отъехали по направлению ко дворцу герцога Тарльского.

Изольда стояла рядом, я боялся на неё смотреть.

– Теперь понятно, откуда у тебя столько денег.

Она больше ничего не сказала и пошла вниз по улице в сторону дома. Я бросился за ней:

– Изольда! Подожди же! Подожди, выслушай меня!

Она повернулась и швырнула мне под ноги яблоко. Оно расплющилось, треснуло и лежало у меня под ногами, истекая соком, как кровью.

* * *

Случилось то, что должно было случиться рано или поздно. И потом случилось то, что просто не могло со мною не случиться.

Когда я пришёл, в доме никого не оказалось. Я был один. Я рассеянно собрал вещи, откупорил бутылку, налил бокал до краёв и бросил в него горошину. Я глотал красную пену жадно, словно физическое наслаждение могло избавить меня от душевной боли.

Даже если бы кто-то зашёл и увидел меня, мне было бы уже всё равно. Мой обман раскрылся. Я не смог убежать от себя самого. На что я надеялся, не понимаю?

Я не успел дойти даже до своей комнаты и катался по полу в гостиной, наслаждение моё перерастало в боль, и это мне безумно нравилось, я хотел себя замучить, растерзать, разорвать на мелкие куски! Мне это было нужно!

Потом, когда пришло истощение и оцепенение, я еле дополз до кучи недошитых занавесок и провалился в забытьё. Очнулся я, когда приехал Ольвин, от скрипа двери. Было уже темно, он ходил мимо меня с подсвечником, но не замечал. Мне, конечно, не хотелось предстать перед ним в таком виде, но я не мог пошевелить и пальцем, чтобы встать и дойти хотя бы до своей кровати.

Изольда появилась позже всех. Я узнал её по шагам. Она не стала заходить на кухню, а сразу поднялась к себе в комнату. Где она была всё это время?! Бродила по городу? Зашла в церковь? Или, может, к подруге? И поделилась с ней, что попала в сети к коварному обманщику Энди Йорку? О господи, до чего же всё глупо получается! Изольду я уже потерял. Завтра я потеряю Ольвина. Послезавтра Нолли. Всё!

Потом, уже очень поздно, в дверь тихо постучали. Ольвин спустился вниз и, к моей великой радости, поставил подсвечник на дальний край стола. Я валялся на куче тряпья в тёмном углу.

– Проходи, – сказал он тихо, – случилось что-нибудь?

– Я сяду сначала, хорошо? – ответил нежный голосок Данаи.

– Конечно.

У меня озноб прошёл по спине, я понял, что услышу сейчас что-то важное, но для моих ушей совершенно не предназначенное. Если девушка пришла одна среди ночи, значит, что-то действительно случилось!

– У меня есть важные новости, – сказала Даная с плохо скрытым волнением.

– Я слушаю.

– Барон Оорл помирился с герцогом.

– Вот как? Он отказался от Долины Двух лун?

– Да.

– Странно...

– И знаешь, что он хочет взамен?

– Что же?

– Меня.

Повисла длинная-длинная пауза. Или это мне так показалось?

– Завтра утром все поедут к барону, там нас должны обвенчать.

– Ты этого хочешь?

– Я хочу, чтобы мой город жил спокойно. По воле рока получается, что только я могу положить конец этим бесконечным войнам! Но я же скорее умру, чем он до меня дотронется! Ну почему я, Ольвин? Почему именно мне всё это?!

– Потому что ты прекрасна.

– Что же мне делать? Ничего уже не изменишь, за меня уже всё решили, и никто не спрашивал, хочу я этого или не хочу. Они сейчас пируют вместе с Эрихом, всё у них прекрасно! Я убежала через окно... Ольвин, неужели ничего нельзя сделать? Ну придумай что-нибудь! Я прошу тебя...

Ничего себе просьба! Не хотел бы я сейчас оказаться на месте Ольвина, хоть мне и на своём было не здорово! Она просила о чём-то совершенно невозможном, чтоб и волки были сыты, и овцы целы.

Ольвин ходил туда-сюда по комнате, когда он подходил близко к двери, я его даже видел. Он был как всегда спокоен, только сосредоточен чересчур. Таким я видел его лишь однажды, у сгоревшего помоста на рыночной площади, когда он водил носком ботинка по пеплу. «Дождётся барон!»

– Тебя повезут люди Оорла?

– Да.

– Значит, если ты исчезнешь уже по дороге, у барона не будет претензий к герцогу Тарльскому?

– Нет. Но это безумие. У него в дружине человек сто, а ещё люди герцога и люди короля.

– Да, это безумие.

Даная тихо всхлипнула.

– Успокойся, – сказал Ольвин ласково, – не плачь. Ты пришла за помощью – ты её получишь. Я тебе помогу, чего бы мне это ни стоило... но сначала выслушай меня, ладно? Только не перебивай.

– Хорошо.

– Ты бедная девушка. Но судьба распорядилась так, что ты можешь и должна стать богатой и знатной. Ты уже не имеешь к нам, городской бедноте, никакого отношения. Рано или поздно тебе всё равно предстоит выйти замуж за кого-нибудь из господ, и совсем не обязательно, что он придётся тебе по вкусу. Это твоя судьба, с которой надо смириться и которой многие девушки позавидовали бы. Не перебивай меня... Барон Оорл по могуществу может сравниться с королём, он богат, он умён, он красив и совсем ещё не стар. К тому же он безумно тебя полюбил. Подумай, Дана, хорошо подумай, нужно ли от всего этого отказываться?

Такая речь в защиту барона меня поразила. Я был уверен в том, что Ольвин ненавидит барона Оорла, так же как в том, что он любит Данаю Доминицци! Он запутал меня окончательно.

– Не хочу, – тихо, но твёрдо сказала Даная, – не хочу быть ничьей женой, не хочу, чтобы кто-то прикасался ко мне. Не хочу!

– Хорошо, – вздохнул Ольвин, – я понял.

– Ты поможешь мне?

– Конечно.

– Как, боже мой?

– Не волнуйся, на что-то же я годен.

– Ольвин!

– Поезжай с бароном и ни о чём не беспокойся. Это уже моё дело.

Даная подошла к двери, я увидел край её платья.

– А если ты опоздаешь? Или что-нибудь случится?

– Ничего не случится, не бойся.

– Меня пугает неизвестность.

– Одно я тебе могу обещать совершенно точно: никто к тебе не прикоснётся против твоей воли. Ты останешься прекрасной и недоступной, как Диана-охотница. Ты веришь мне?

– Конечно.

На его месте мне хотелось быть всё меньше. Он должен был сделать что-то невозможное ради девушки, которая всё равно никогда не будет ему принадлежать. И он брался за это со спокойной лёгкостью, он обещал, не раздумывая и ничего взамен не требуя, он был великолепен! Я только не представлял, как он своё благородное обещание будет выполнять!

– Пойдём, я провожу тебя. У меня остаётся мало времени.

– Может, я сама дойду?

– Не выдумывай. Нынче в городе неспокойно.

Они ушли, а я делал отчаянные попытки сесть. Мне надо было до его прихода обрести человеческий облик, но я не успел.

Ольвин вошёл, прислонился к двери, зажмурился, с силой стукнул по ней кулаками и тихо прорычал что-то, как зверь в клетке, думая, что его никто не видит.

– Чёрт знает что! – не выдержал я.

Он обернулся на мой голос и мгновенно взял себя в руки:

– Кто тут? Мартин, это ты, что ли?

– Я, конечно, кто же ещё...

– Что ты тут делаешь?

Он переставил подсвечник и беспощадно высветил своего порочного жильца. Я сидел привалившись к стене, голова моя кружилась, словно флюгер на ветру, едва мне удавалось сосредоточиться и удержать перед глазами чёткую картину, как она тут же расползалась. Пол налетал на потолок, стулья уезжали куда-то стройной шеренгой, огонь в камине разрастался до размеров пожара, потом вдруг мерк, как потухшая головёшка. Я устал от этого, глаза сами закрывались, но и тогда меня продолжало мотать по волнам.

Только чувство необъяснимой тревоги не давало провалиться совсем. Сейчас происходило что-то важное в моей жизни, именно в моей. Что-то повернулось, сорвалось с крючка и понеслось под уклон!

– Ты пьян? – Ольвин сел на корточки и заглядывал мне в глаза.

– Нет.

– А что же с тобой?

– Удовольствие аристократов, – усмехнулся я.

– О боже! И давно ты тут валяешься?

– Я всё слышал.

Он воздел руки к небу:

– Нет, это уму непостижимо! Ты что, издеваешься? Ты другого места не мог найти для своего удовольствия? Чёрт возьми, почему, когда ты выясняешь отношения, я мотаюсь по оврагам и собираю хворост?

– Наверно, потому, что ты святой, Ольвин.

– Да замолчи ты! – Он сел рядом со мной на пол и досадливо отвернулся. – Какой я вам святой!.. Ты даже не представляешь, Мартин, чего мне это будет стоить...

– Если ты убьёшь барона, то головы.

– Убьёшь барона... – Он как-то невесело рассмеялся, потом хлопнул себя по коленкам. – Ладно, надо ехать!

– Что ты задумал?

– Я должен увезти её прямо из замка. По дороге это совершенно невозможно.

– В замок ты даже не попадёшь! Я был там, я знаю, что это такое!

Ольвин встал и посмотрел на меня сверху вниз.

– Если бы не мог, я бы ничего не обещал. За кого ты меня принимаешь?

– За святого, – сказал я.

– Врезать бы тебе, чтоб не валялся там, где не надо, ты бы сразу переменил своё мнение.

– Врежь! Мне давно уже пора получить за все мои грехи!

– В другой раз. А пока живи.

– Хочешь, я поеду с тобой?

– Не смеши меня, Мартин, от тебя сейчас помощи!..

– На что-то и я, наверное, годен!

– Да? А не боишься?

На этот вопрос я отвечать не стал.

С огромным усилием, но без посторонней помощи я встал, зашёл на кухню и выпил чуть ли не ведро воды. Голова прояснилась, правда, ноги ещё подгибались от слабости.

Ольвин сидел на лавке у стола, упираясь руками в колени.

– Если честно, – сказал я, – это, конечно, самоубийство. Ты даже не представляешь, во что ты ввязался.

– Почему же? Представляю.

Он смотрел мрачно, исподлобья, и глаза его в полумраке были уже не голубовато-серые, а тёмные, усталые и какие-то беспощадные. В нём шла борьба, он на что-то решался, впрочем, нет, давно уже решился, только никак не мог поставить последнюю точку в этой борьбе.

Я вдруг понял, что он очень сильный человек, из тех, кто взглядом двигает горы и кипятит воду в котле. А я-то думал, что он весь такой лёгкий и светлый, как его летящая походка, как его ослепительная улыбка! А он словно вырублен из камня: жёсткий рот, сильная шея, широкие плечи, могучие руки. Или это была игра светотени?

Он был другой, совсем другой, не тот, которого я знал и любил! Он изменился резко, и вместе с ним, я чувствовал, так же резко менялась и моя жизнь.

– Ты как будто стоишь на ногах? – спросил он.

– Я как будто собираюсь ехать.

– Только не спрашивай ни о чём.

– Я тебя и так никогда ни о чём не спрашиваю.

– Предупреди Нолли, чтобы не волновалась.

К Изольде мы зашли вместе. Она собиралась ложиться и была уже в халате, из-под которого выбивался воротничок ночной рубашки. Я пытался поймать её взгляд, но безуспешно.

– Мы уедем на всю ночь, – сказал Ольвин.

– С ним?

– Да. Приедем, скорее всего, завтра вечером.

– Что ты затеял, Ольвин?

– Не волнуйся, ничего такого. Я тебе потом всё объясню, а сейчас нам некогда.

Он вышел, а я задержался в дверях. Схватил её, прижал к себе и, пока она не успела закричать, быстро зашептал:

– Мы, наверно, никогда больше не увидимся, слышишь? Ничего уже не остановишь! Можешь думать обо мне что хочешь, да я такой и есть... только я люблю тебя!

– Пусти!

– Запомни, я тебя люблю.

* * *

Мы ехали почти в полной темноте, в затянутом тучами небе не было ни одной звезды. Я даже смутно не представлял себе, как мы проберёмся в замок, но уверенность Ольвина придавала мне сил.

По дороге было не до разговоров – только когда подъехали к замку, перевели дух. Рассвет был уже где-то рядом, в воздухе, в тишине, в мокрой от росы траве. Тревога не пропадала, а только усиливалась. Коней мы привязали на лесной опушке у края леса.

– Посвяти меня хотя бы в свои планы.

– Планы? Сейчас увидишь.

Мы, бесшумно ступая, шли вдоль отвесной стены с узкими окошками, и я уже догадался, куда мы идём. Над нами были те самые четыре загадочных окна, за которыми любил скрываться барон Оорл.

– Сейчас я залезу и сброшу тебе верёвку, – сказал Ольвин.

Я вспомнил человека в капюшоне, который спрыгнул чуть ли не на нас с Нарциссом.

– А ты здесь, оказывается, частый гость, Ольвин?

– Редкий, – усмехнулся он, но больше ничего не сказал.

Лез он уверенно, совершенно точно зная, за что можно зацепиться и куда поставить ногу. По верёвке кое-как залез и я.

Мы были в тёмной комнате, очертания предметов едва проступали, и ничего особенного я пока не заметил.

– Здесь можно говорить громко, – сказал Ольвин, – а вот свет зажигать не будем, мало ли что. Тут где-то были кресла... Садись, Мартин. Когда они приедут, мы постараемся спрятать Данаю в этих комнатах, сюда никто никогда не входит.

– А если не получится?

– Тогда тоже есть способ, но лучше об этом не думать.

Мы сидели в предрассветной темноте, тихой и тревожной, и всё было уже по-другому, как будто в другом мире или в другой жизни. Перевернулась страница, захлопнулась книжка, задвинулся ящик, закрылись дверцы шкафа...

Я обещал ни о чём не спрашивать, но то, что Ольвин как-то связан с бароном, было ясно и без вопросов.

– Ты удивлён? – спросил он.

– Наверно, нет. У меня какое-то странное состояние, словно всё не со мной происходит.

– А у меня, к сожалению, нет. Всё ясно, чётко и выпукло.

– Хочешь, скажу, что я думаю, Ольвин? Если только ты не рассердишься.

– Мартин, разве ты не заметил, что я не умею на тебя сердиться?

– По-моему, она тебя всё-таки любит.

– Это уже что-то из твоих сказок!

– Вовсе нет. Я вас видел там, у озера. Я видел, как она на тебя смотрит! И ты сам...

– Послушай, от тебя нигде нет спасенья!

Я смолк на полуслове. Я опять был изобличён. Он смеялся!

– Всё равно это так, – сказал я, смущённо прокашлявшись.

– Откуда ты только свалился на мою голову?

Рассвет начал медленно вползать в окна, а вместе с рассветом и тревога, подкреплённая чувством голода. Я уже не мог сидеть и ходил от стены к стене.

– Открой буфет, – посоветовал Ольвин.

В буфете я нашёл сухари и пару бутылок вина.

– Плохо нас встречают. – Ольвин откупорил бутылку, отхлебнул и протянул мне.

– Мне нельзя, – сказал я, – я уже принял кое-что покрепче.

– Это ты в Долине Двух лун подобрал?

– Ну не купил же!

Сухари кончились быстро, хоть и жевались с трудом. В окно уже было слышно, как пересвистываются в лесу первые птицы. Я вглядывался в лес, мне казалось, что из него сейчас выйдет белая тигрица, подойдёт к замку и призывно рявкнет, и я, наверно, выпрыгну прямо в окно!

– А хочешь, теперь я расскажу тебе сказку? – спросил Ольвин.

– Ты? Мне? – Я удивлённо обернулся.

– А что? Нам ведь ещё долго тут сидеть.

– Расскажи.

– Так вот, – начал он, когда я уселся в кресле, – в некотором царстве, в некотором государстве жила-была белая тигрица.

Его лицо уже можно было разглядеть. Оно было серьёзно.

– Это специально для меня?

– Конечно. Не перебивай. Это была очень красивая и очень властная женщина. Именно женщина. У неё даже была семья: муж и дети. Тигрица как бы спала в ней до поры до времени, но иногда просыпалась и вырывалась на волю. Тогда она превращалась в зверя. Руки становились лапами, лицо – мордой, зубы – клыками... и её неумолимо тогда тянуло в лес. Это трудно было скрыть, но женщина скрывала. Ты ведь знаешь, как у нас относятся к оборотням. Никто не знал об этом.

Старшая дочь была самой любимой. Когда она выросла, эта женщина вскрыла себе вены, налила стакан крови и велела ей выпить. Та выпила, но... то ли доза была мала, то ли кровь плохая... В общем, белой тигрицы из дочери не получилось. Как она ни старалась, а превратиться в тигрицу не могла. Только в лес стала убегать и пропадала там от рассвета до заката. Сны стала видеть странные, на звёзды по ночам смотреть, тосковать о чём-то. Так они и жили. И ничего бы, возможно, и не изменилось, но у неё был младший брат, он был урод, и она его всегда до безумия жалела. И вот однажды в лесу она увидела, как мать бьёт его палкой...

– Подожди, дай отдышаться...

– Нет уж, слушай. Раз ты здесь со мной, то слушай до конца. Я хочу, чтобы ты знал это, Мартин. До сих пор она считала, что мать любит меня, в отличие от отца. А оказалось, всё было наоборот. Это так её потрясло, что она в тот момент потеряла сознание. Это ей так показалось. А на самом деле в ней проснулась её тигрица, её вторая, дикая сущность. Но Изольда так и не смогла ею стать полностью. Они раздвоились. Вот что самое страшное, Мартин. Тигрица вышла из неё, просто вырвалась и в звериной ярости набросилась на мать... а потом убежала в чащу. Навсегда. Больше я её не видел. Когда сестра очнулась, я сказал ей, что мать загрыз медведь. Не мог же я ей сказать, что она сама это сделала!..

С тех пор с ней это и началось. Они живут отдельно, но душа у них одна на двоих. Когда Изольда впадает в беспамятство, где-то в лесу просыпается белая тигрица. С тех пор, как ты появился в нашем доме, это случается с ней всё чаще.

– И она... ни о чём не догадывается? – спросил я потрясённо.

– Они друг о друге ничего не помнят, – ответил Ольвин. – Я хотел бы их соединить, но как? Это почти невозможно.

– Почти?

– Они должны встретиться. Обе. В Долине Двух лун, в тот редкий и совершенно непредсказуемый день, когда выходит вторая луна. Сколько я там ни бывал, но ни разу не видел этой второй луны. Может, всё это выдумки, Мартин?

– Нет, – покачал я головой, – не выдумки.

– Значит, она выходит очень редко. Может, она бывает раз в году, а может, ещё реже. И как это узнать? Там нужно жить, чтобы не пропустить этот день. А как там жить, если Долина принадлежит герцогу Тарльскому и он прекрасно знает, что там валяется в траве под ногами. Он никого туда не пустит. Но даже если так... если и пустит, всё равно непосильная задача – собрать их всех троих: тигрицу, Изольду и луну. Я подумал, что, может быть, есть другая возможность?

– Какая, Ольвин?

– Они живут отдельно, – повторил он, – они совершенно разные, но обе, как ни странно, любят тебя. Любовь – великая сила, Мартин. Давай попробуем?

– Может, есть ещё третья возможность? – спросил я обречённо.

– Какая возможность? – нахмурился Ольвин. – Ты что, испугался?

Я не испугался. Я сидел совершенно раздавленный и потрясённый. Я осознал теперь до конца, что со мной в этой жизни произошло. И кто я. И как за это заплачу. Ольвин принимал меня за другого. О какой великой силе любви он говорил, если я предал свою тигрицу. Я променял её вместе с её лесом на золотую лестницу, ведущую наверх, на сомнительное удовольствие блистать при дворе и упиваться своим великолепием.

А про Изольду и говорить было нечего. Она презирала меня. Я только не переставал изумляться: как, какими тропами неумолимой судьбы я попал именно к ней?

– Тигрица уже давно забыла меня, – сказал я хмуро, – а сестра твоя со вчерашнего дня меня ненавидит.

– Как? – не понял он.

– Вот так. Ты заметил, она даже не простилась со мной.

– Не может быть, – покачал головой Ольвин, – не верю.

– Она сама тебе всё расскажет, – усмехнулся я горько, – потом.

– Мартин, о чём ты говоришь? Я не верю, что ты мог её обидеть.

– Я не хотел. Иногда хочешь одного, а получается совсем наоборот. В общем, нет у нас такой возможности, Ольвин. Не надейся. Не гожусь я для этого. И любить меня не за что.

Хорошо, что было темно. Я не смог бы сказать ему этого, глядя в глаза. Я вообще не хотел смотреть на белый свет, потому что знал, что остался совершенно один. Нет у меня теперь ни Изольды, ни белой тигрицы, ни друзей, ни приятелей, ни места, где я мог бы чувствовать себя дома. Старая жизнь кончилась, а в новой была пустота, голая пустыня. Для меня это было совершенно невыносимо. Я привязчив. Мне обязательно нужно кого-то любить, кому-то служить, на кого-то молиться. Мне нужно одобрение, мне нужно внимание, мне нужно понимание и эта самая любовь. А что мне делать одному?

– Не знаю, что у вас там произошло, – сказал Ольвин мягко, – но, по-моему, ты преувеличиваешь. Ты впечатлителен, как все поэты. Это пройдёт. Мы с тобой потом поговорим. Дома.

– Я уже собрал вещи, Ольвин.

– Как? Ты хочешь от меня уехать?!

– Не хочу. Просто по-другому не получится.

– Она отходчивая, Мартин. Позлится и простит. Вот увидишь – приедем, а она будет ждать нас с ватрушками.

Я прослезился. Я был сентиментален. Как все поэты.

– Это не из-за неё, Ольвин. Это из-за меня.

– Да что ты такого сделал?!

– Ничего. Просто решил однажды, что ничего важнее моего таланта в мире нет.

Я взял бутылку и осушил её до дна. А нельзя было. Почти сразу подступила тошнота, но в голову всё-таки немного ударило, и глаза высохли. Ольвин молча смотрел на меня. Он хотел бы понять меня, но не мог. Никто бы не смог. Для этого нужно было стать мной: порочным, тщеславным, злопамятным, слабовольным, ранимым, мятущимся, гениальным мной.

– Что ж, я твою сказку выслушал, – усмехнулся я, – страшная сказка. И хватит о ней. Лучше я буду развлекать тебя стихами.

Я был везуч, но только в мелочах.

Я преуспел везде, но понемножку,

Я привлекал, как яркая обложка,

И утомлял, как ноша на плечах.

Был личностью, но слился вдруг с толпой!

Свободным был, но допекли заботы!

Был славным, но по средам и субботам,

И был любим, но только не тобой...

* * *

Колесо судьбы катилось стремительно, гигантский жёрнов, сминающий всё на своём пути.

В полдень приехал свадебный кортеж. Мы занялись маскарадом. В одной из комнат был платяной шкаф, из которого мы извлекли вышедшие из моды, но вполне приличные для провинциальных дворян костюмы. Кое-как подобрав себе подходящие вещи, мы замотались плащами, чтобы нелепость не очень бросалась в глаза, а я ещё и натянул берет на лоб и на уши: слишком многие тут знали меня в лицо. Ольвин долго надо мной смеялся: он не понимал такого яростного желания закутаться, я же содрогался от мысли, что будет, если я столкнусь с кем-нибудь из свиты Эриха.

В замке царила такая суета, что на нас никто не обращал внимания: принимали за гостей. Ольвин расспросил горничную, и она спокойно ему ответила, где невеста. Мы переглянулись и двинулись туда.

Даная сидела в чёрном бархатном платье перед зеркалом. Белое свадебное во всей своей роскоши лежало рядом на кровати. Вокруг неё суетились две служанки, которым пришлось быстро зажать рты и привязать их к стульям.

Она смотрела на всё это расширенными от ужаса глазами, чёрные косы в золотых лентах лежали на груди, как две змеи, губы дрожали, лицо было бледнее мела. Было видно, что она переволновалась. У неё сегодня выдался слишком тяжёлый день.

Ольвин перевёл дух и обернулся к ней:

– Ну, как ты?

– Я так ждала тебя!

За одно это восклицание можно было вынести, пожалуй, всё. Ольвин на секунду растаял, и лицо его осветилось прежней ослепительной улыбкой. Но только на секунду. Он надел на неё передник и чепчик одной из служанок и вдобавок накрыл её плащом.

– Если попадётся кто-то знакомый, накинь капюшон.

– Хорошо!

Она смотрела на него восхищённо и послушно, как маленькая девочка.

– Пора, – сказал он, – идите за мной.

Мы почти бежали по длинным коридорам, шарахаясь в ниши от случайных свидетелей, Ольвин впереди, мы с Данаей сзади. Нам везло до самой последней минуты, осталось только пройти через зал Предков и подняться по винтовой лестнице на третий этаж.

Но судьба оказалась неумолима: когда мы проходили через зал, тот самый, где когда-то я развлекал танцующего Нарцисса, нам навстречу вышел единственный человек, который мог нас задержать и который это сделал: сам барон Оорл.

Мы были как на ладони в этот момент, и спрятаться было некуда. Ноги сразу чуть не отнялись, мне с ним никак нельзя было встречаться: как-никак, я похитил его дочь! Даная вскрикнула и прижалась ко мне плечом, мы остановились за широкой спиной Ольвина. Он обернулся на мгновение, и на лице у него была такая досада! Он даже зажмурился.

Барон медленно, с достоинством приближался. По мере приближения лицо его вытягивалось от удивления.

– Ольвин?! – Он остановился как вкопанный.

– Как же ты не вовремя, – сказал Ольвин чуть ли не со стоном.

– Ты уже знаешь, что я женюсь?

– Да. Я даже знаю, какой ценой ты женишься.

Таким тоном с бароном Оорлом не разговаривал даже Нарцисс! Барон смотрел на Ольвина во все глаза, ему было не до нас.

– Когда ты увидишь её, ты меня поймёшь, Ольвин. И потом, я ведь не отказываюсь от своих слов. Долину Двух лун ты всё равно получишь, дай мне только время.

– Ты что, не мог её купить? Зачем ты сжёг полгорода?

– Не продаётся твоя долина. Ты попросил слишком дорогой кусок.

– Так это я во всём виноват?

Даная тихо вскрикнула. Барон сразу повернулся к нам, он быстро подошёл и сорвал с неё капюшон.

– Что это значит?!

– Это значит, что она пойдёт со мной, – объяснил ему Ольвин.

– Я же сказал: моя женитьба ничего не меняет! Ты получишь свою долину!

– Мне не нужна долина, мне нужна девушка.

– Что?!

Кажется, только теперь Оорл начал понимать, что происходит.

– Мы что, соперники с тобой?

– Мы давно с тобой соперники.

– Ну нет, Ольвин, эта девушка не для тебя.

– И не для тебя тоже. Пропусти нас по-хорошему.

– Ты что, мне угрожаешь?!

– Не вынуждай меня на крайние меры, отец.

– Уж не собираешься ли ты со мной драться?!

– А разве ты зря меня этому учил? Ты всю жизнь делал из меня головореза, а теперь хочешь меня остановить?

Ольвин обернулся к дальней нише, в которой стояли два пустотелых рыцаря в доспехах. У них были тяжеленные копья и такие же, ушедшей эпохи, мечи.

– Не сходи с ума, – мрачно сказал барон, – я же убью тебя.

Ольвин пошёл за оружием. Он не слышал, как барон в это время взвыл, узнав наконец и меня, и вцепился в мой камзол мёртвой хваткой.

– Ах, и ты здесь?! Тебе мало моей дочери, музыкантишка, ты пришёл за моей невестой?!

Я был настолько парализован происходящим, что даже не сопротивлялся! И он придушил бы меня на месте, если б Ольвин не оторвал его для более важного дела.

– Пусти Мартина! – крикнул он, приставляя Оорлу меч к спине.

В эти минуты я соображал очень туго, но, когда барон меня схватил и тряханул как следует мощными ручищами, я понял одну невероятную вещь: если Ольвин сын Оорла, то Нолли приходится ему и Изольде сестрой! Что из этого вытекало, я понять просто не успел!

Они разделись до рубах и вооружились.

– И ты поднимешь на меня руку, сын?

– Я тебе не сын. Сыном будешь называть этого истеричного мальчишку, который тут вечно крутится под ногами. Он тебя обожает, особенно после того, как ты убил его отца и усадил его на трон.

– Замолчи! Что ты в этом понимаешь!

Барон замахнулся, Даная снова вскрикнула и прижалась ко мне.

– Уведи её! – крикнул мне Ольвин, отражая удар. – Спрячь в моей комнате!

Он швырнул ключ мне под ноги. Я подобрал его с пола, но уйти не решался, так же как не решался и вмешаться в эту дуэль между отцом и сыном.

– Уведи, я сказал! – рявкнул Ольвин не своим голосом, и тогда я его послушался.

Даная упиралась. Я затащил её по винтовой лестнице и буквально втолкнул в комнату, где мы просидели с Ольвином всё утро.

– Пусти меня, – тихо просила она, – Мартин! Пусти! А если барон убьёт его?!

– А если он убьёт барона?

Она попятилась от меня как от привидения, мотая головой.

– Я... я так не хочу... я же не знала...

– Посиди тут одна, хорошо? Тебя никто тут не найдёт, хорошо?

Я выскочил за дверь и запер её на ключ. Что бы ни было, а я не мог просто так отсиживаться.

Я торопился, но всё свершилось очень быстро. Когда я вбежал в зал, барон уже падал. Падая, он обнял колени Ольвина и медленно ополз на каменный пол. Ольвин стоял, опершись на меч, и утирал рукавом пот со лба. Он увидел меня и как-то очень буднично сказал:

– Мартин, я его убил.

На шум уже сбегались слуги и гости.

– Бежим, – сказал я.

Он усмехнулся:

– Поздно!

* * *

Нарцисс был в ярости. Он бросился на мёртвого барона и завопил истошно, что всех уничтожит, сровняет с землёй и измолотит в порошок. Это было мне знакомо. Я ждал худшего. На Нарцисса взирала целая толпа, а он обожал работать на публику! Все должны были видеть его гнев и его скорбь. Убили его любимца, его обожаемого Оорла, его второго отца! Убили – и его не спросили!

– Кто?! Кто это сделал?! – закричал он, отрываясь от барона и обводя всех мутным взором.

Охранники подвели к нему Ольвина.

– Ты?! – поразился Нарцисс и даже про гнев на секунду забыл. – Ольвин Оорл?! Ты убил своего отца?!

Ольвин был скорбно спокоен.

– Мне очень жаль, – сказал он.

– Что?! – вспыхнул Нарцисс. – Тебе, мерзавцу, жаль?!

Кристофер оказался тут же, подле своего господина.

– Отрубить ему голову, и всё тут! – посоветовал он.

– Голову?! – Нарцисс нехорошо усмехнулся. – Я ему все кости переломаю для начала, как разбойнику! – Он встал и вцепился Ольвину пальцами в подбородок. – Барона нет, но ты ещё не барон Оорл! И не мечтай об этом! Ты фигляр! Ты уличный шут! Ты сам так захотел. Нет, мой милый, головы рубят аристократам, а тебя я колесую!

Потом он подошёл к своим любимцам и величественно сложил на груди руки. Он был воплощением справедливого гнева.

– И это в день свадьбы!

Мы с Ольвином встретились взглядами, он разглядел меня в толпе, кивнул мне и грустно улыбнулся. Больше я этого вынести не мог.

Я вышел. Я сбросил свой дурацкий берет и чужой камзол. Всё это было уже лишним. Маскарад окончился.

– Энди Йорк! – понеслось по всему залу с удивлением, ужасом и любопытством. – Это же Энди Йорк! Смотрите!

Все и смотрели, открывши рты. Я оглянулся на Ольвина и встретился с его потрясённым взглядом, даже смерть отца его так не потрясла! За эти короткие, бешеные минуты я успел понять, что же стояло между нами и за что он меня так ненавидит, – его младшая сестра, Лючия Оорл, бедная юная графиня, которую негодяй и развратник Энди Йорк увёл от мужа и бросил. О том, что она спокойно жила в его доме, Ольвин даже не подозревал! Изольда тоже!

Я подошёл к Нарциссу. Новая глава моей жизни начиналась с гробовой тишины. Для всех, кто знал, что произошло тогда весной между нами, а об этом знала уже вся Лесовия, я выглядел как самоубийца. Я и сам не исключал такой возможности, уж больно под горячую руку я ему сейчас подворачивался.

Нарцисс сбросил маску гнева, уже порядком ему надоевшую, опустил руки и превратился в серьёзного, умного мальчика. Он пока не радовался и не торжествовал победу, он ещё не понял, что всё это значит.

– Пришёл всё-таки?

– Да, – сказал я, – только не трогай его.

Он нахмурился:

– Это и есть твой акробат?

– Отпусти его, – повторил я уже более настойчиво.

Мы смотрели друг другу в глаза. У него нервно задёргалась верхняя губа.

– Ты вернёшься ко мне?

– Да.

– Ты простил меня?

– Да.

– Ты любишь меня?

– Да.

Он снял свой шарф и накинул мне на шею как удавку. Он обожал это делать. Я угодил к нему в объятья и почувствовал на своём ухе его горячие губы.

– Дорого же ты мне обошёлся...

– Я прошу тебя, Нарцисс...

Нарцисс оттолкнул меня так же внезапно, как обнял. Он повернулся к охранникам, обступившим Ольвина:

– Отпустите барона!

В ушах зашумело, тело наливалось тяжестью, как свинцом. Я вдруг вспомнил, что не спал всю ночь, что перед этим напился красной пены, что устал смертельно. Я уже в каком-то полусне видел, как распалось железное кольцо вокруг Ольвина, как он медленно подошёл к отцу, встал на колени и отчаянно уткнулся лицом ему в грудь.

Еле держась на ногах, я принимал поспешные поздравления и уверения в преданности. Каждый считал своим долгом сказать, что он безумно рад моему возвращению. Я воспринимал это как глупый фарс, особенно после того, как со мной раскланялся Кристофер. В глазах у него была лёгкая паника.

– Ну, наконец-то, Энди! – ухмыльнулся он. – Без тебя жизнь в столице почти заглохла! Мы чуть не умерли со скуки!

– Ничего, – сказал я, – скоро тебе будет весело, можешь даже не сомневаться.

Эскер подойти не решился, он исчез за чужими спинами. Я отыскал взглядом белокурую голову своего спасителя Карсти. Он сдержанно поклонился. Толпа начала потихоньку расходиться.

– Я с ног валюсь, – шепнул я Нарциссу.

– Пойдём, – кивнул он, – пойдём отсюда, пусть сам разбирается!

– Я сейчас...

Ольвин сидел на полу, обняв колени. Я подошёл к нему и протянул ключ.

– На. Я её запер.

– Спасибо, – сказал он сухо, и в его взгляде не осталось уже ничего от прежней теплоты и доверчивости.

Я этого взгляда не выдержал и отвернулся.

Нарцисс увёл меня в свои покои. Не раздеваясь, я рухнул на кровать и уткнулся лицом в подушку. Уснуть и не проснуться не хотелось только по одной причине: надо было во всём этом разобраться. Слишком много получалось совпадений! Слишком! По этой же причине я вообще не смог заснуть.

Нарцисс сидел напротив в кресле. На нём был торжественный белый костюм, расшитый серебром и жемчугом, малиновый плащ и малиновые сапоги, волосы пышно завиты, на тонких пальцах кольца и перстни, на груди золотая цепь, в ухе, как всегда, алмазная серьга. Он приехал на свадьбу, а не на похороны. Отчасти я даже мог понять его возмущение.

– Так что у вас там произошло? Энди, я же вижу, что ты не спишь!

Язык у меня еле ворочался.

– Они же всегда были врагами. Что тебя удивляет?

– У них всегда были какие-то сложные отношения, но врагами они не были. Это неправда.

– Я знаю, что Оорл обходился с ним очень жестоко.

– Это ничего не значит. Если б мой отец любил меня так, как Оорл своего сына! Он готов был достать для него луну с неба...

Я почувствовал, что Нарцисса сейчас можно спрашивать о чём угодно. Я сел:

– Это правда, что барон отравил твоего отца?

Он побледнел немного, но не возмутился:

– Скорее всего, это так.

– И ты?!..

– А что мне оставалось делать? Барон был моей опорой, с ним я ничего и никого не боялся, разве что его самого... но меня он любил почти как сына, точнее сказать, свою безответную любовь к сыну он переносил на меня. Он был мой. Теперь у меня выбита опора из-под ног: Тифонский и Тиманский герцоги совсем обнаглеют, да и Алонский может сорваться с цепи, как пёс! Я не представляю, Энди, что я буду без него делать! Твой Ольвин мне не помощник... но уж чёрт с ним, пусть живёт и здравствует, раз ты так хочешь. Ну что они не поделили, что?!

Теперь пришла моя очередь говорить откровенно. Нарцисс мне ответил, а я ему ещё нет. Он ждал.

– Данаю Доминицци, – сказал я.

– Ах, вот в чём дело! Так вы за ней сюда явились?

– Конечно.

Нарцисс рассмеялся.

– Тебе, наверно, понравилось похищать чужих жён!

– Ничего в этом хорошего нет, – пробурчал я недовольно.

* * *

В раскрытые настежь окна врывались звуки и запахи дождливого летнего дня. Дождь моросил мелко и монотонно, я тупо смотрел в потолок, и в голову сами собой лезли какие-то рифмы. Нет, я не сочинял, я не смог бы, они сами прорывались откуда-то из подсознания.

Это не малодушие,

Это моя тоска,

Тяжкая, как удушье,

Вязкая, как мука.

Боже, дай равнодушия,

Чтоб не подать мне вида!

Это не малодушие,

Это моя обида.

У меня не было ни сил пошевелиться, ни желания хоть что-то изменить в этом безумном мире. Я был слаб, ничтожен и раздавлен обстоятельствами окончательно.

В дверь постучали, и сердце почему-то оборвалось от стука. Нарцисс открыл сам, на пороге стоял Ольвин.

– Похороны завтра утром, – холодно сказал он.

– Ладно, – кивнул Нарцисс.

– Мне нужно видеть Энди Йорка.

– Прошу вас, барон!

Молодой барон Оорл не соизволил даже присесть ко мне на край кровати, он разговаривал со мной стоя:

– Могу я узнать, где моя сестра?

– Дома, – сказал я.

– Я имею в виду свою младшую сестру, Лючию Андорм.

– Дома, – повторил я, – если не ушла к портнихе.

Он растерялся, глаза удивлённо распахнулись.

– Ты хочешь сказать, что Нолли...

– Твоя обожаемая сестра, – докончил я.

– Этого не может быть... она бы нас узнала.

– Она узнала тебя сразу. А я никак понять не мог, за что она тебя так любит.

– Я тоже...

Ольвин снова нахмурился и отступил к двери. Какие-то мрачные выводы он из этого сделал, но поделиться ими не пожелал. Он уже был сам по себе, а я сам по себе. Он не хотел иметь с Энди Йорком ничего общего.

– После похорон я вас в своём замке видеть не желаю, – сказал он с убийственным хладнокровием.

Я ожидал чего-либо подобного, а Нарцисс чуть не задохнулся от возмущения. Он глотал ртом воздух, подбирая слова, и разразился бы жуткими воплями и угрозами, если бы в раскрытые окна не ворвался душераздирающий рёв белой тигрицы. Как гром среди ясного неба, как глас Божий, как последняя надежда!

Мы бросились к окну все втроём. Она прохаживалась под окнами, гордо вскидывая лапы, сильная, гибкая, безумно красивая! Похоже, она всегда меня чувствовала, на любом расстоянии. Она знала, где я, что со мной, какие у меня мысли, какие страсти меня одолевают и чего я хочу на самом деле. И она пришла меня спасти, не иначе!

– Я здесь! – закричал я не своим голосом.

Удержать меня никто бы уже не смог. Я выпрыгнул в окно, отпихнув и Нарцисса, и Ольвина, упал неудачно, подвернул ногу, расшиб локоть, но даже не заметил этого. Мы бежали друг другу навстречу: я – прихрамывая, она – огромными скачками, и ничто уже между нами не стояло!

Она лизала моё лицо, я впивался руками в её белый мягкий мех, я целовал и кусал её, стеная от счастья и муки.

– Ты пришла! Как хорошо, что ты пришла! Если б ты знала, как мне плохо без тебя!.. Это Бог меня услышал!..

Я, как всегда, не угадал. У Бога были свои планы на мой счёт. Словно в насмешку, моя тигрица вдруг исчезла. Растворилась! Превратилась в воздух! Мои руки обнимали пустоту... Какая-то сила разъединила нас легко и просто, как два пёрышка! Это было уже слишком. Я сам зарычал от бессилия, как тигр, и долго и бесцельно стучал по земле кулаками.

Поднял меня Ольвин. Нарцисс стоял тут же с перекошенным лицом: они тоже выпрыгнули в окно вслед за мной. Я вырывался в припадке бешенства, я ненавидел в эту минуту всех и самого себя в том числе.

– Пустите меня! И вообще, катитесь к чёртовой матери!.. Ну, чего уставились?! Вы мне надоели! Оба! Пропадите вы пропадом!

Ольвин крепко встряхнул меня за плечи.

– Ну, что это ещё такое? А ну-ка, утихни!

Я опомнился. Мне стало стыдно. Со мной говорили как с капризным ребёнком.

– Да отцепись ты наконец...

– Мартин, надо срочно ехать домой.

– Домой?

– С ней что-то случилось. Тигрица пропала. Совсем. Ты понимаешь, что это значит?

– Нет, – помотал я головой.

– Вспомни, что было в прошлый раз!

Я вспомнил. Я обмер от жуткой догадки. Я бросился к Нарциссу.

– Мне нужно уехать, Нарцисс. Срочно!

– Опять с ним?

– Я завтра вернусь, клянусь тебе!

– Не успел вернуться – уже убегаешь?

– Да никуда я не денусь! Никуда! Мне просто очень нужно!

Он колебался недолго:

– Я поеду с тобой.

Такого я никак не ожидал. Скорее, думал, что он заупрямится.

– Это ещё зачем? Я и так вернусь, Нарцисс. Я теперь твой раб навеки.

– Я поеду с тобой, – повторил он упрямо.

Мы ехали вчетвером: Нарцисс, Энди Йорк, Ольвин и Даная Доминицци. Даная ловко сидела на Дедале и от нас почти не отставала, мы неслись галопом что есть силы. Не знаю, правда, откуда эти силы ещё брались.

Я уже не представлял, как вернусь опять в этот дом. Он остался уже в другой жизни, как щемящее воспоминание, как сладкий и спокойный сон. Никогда уже мы вчетвером не соберёмся у камина и не рассмеёмся так весело и простодушно какой-нибудь незатейливой шутке, я не буду сидеть перед Изольдой на кухне, смотреть на неё и сматывать ей клубки, послушный и добрый, как сытый домашний кот. Снова Нарцисс, снова Кристофер, снова бесконечное ублажение самых дурных своих наклонностей: тщеславия, лени, сладострастия! У меня теперь только одна дорога – в роскошное рабство и в бездну пороков.

Подъезжая к Тарлеролю, мы уже порядком устали, но вид городской стены с башнями и шпилями придал нам сил. Прохожие шарахались от нас в стороны и прижимались к стенам. Молодой барон Оорл вёл себя так же бесцеремонно, как и старый, впрочем, я к нему несправедлив.

Ольвин спрыгнул с коня первым, но пока он подавал руку Данае, я уже успел вбежать в дом.

– Изольда! – заорал я с порога.

Её не было ни на кухне, ни в гостиной. Она лежала на полу в своей комнате в луже крови. Над ней стояла окаменевшая Нолли, по лицу её были размазаны слёзы вперемешку с чёрной краской для ресниц, подбородок мелко трясся.

– Я вошла, а она уже мёртвая...

У Изольды уже не было признаков жизни, она потеряла слишком много крови, лицо было белое как мел, перекошенное мукой. Мы опоздали! Я прижал её к себе и завыл как побитый пёс.

– Что с ней? – спросил Ольвин, вбегая следом. – Опять перерезала вены?!

Где-то в дверях вскрикнула Даная и ахнул Нарцисс. Нолли всхлипывала, я стонал.

– Успокойтесь, – жёстко сказал Ольвин, и мы все застыли на месте, так повелительно это прозвучало. – Мартин, вскипяти воду. Быстро! Дана, открой окна. Нолли – аптечку! А ты, – он повернулся к Нарциссу, – сбегай, что ли, за доктором. Три дома вниз по улице...

Сам он расстегнул Изольде ворот и перенёс её на кровать. Я побежал на кухню.

Вода не закипала мучительно долго. И куда-то запропастился Нарцисс, не застал, наверное, доктора дома! И слишком громко рыдала там наверху Нолли, младшая сестра Изольды. Я был готов сделать что угодно, перевернуть мир, выпустить из себя кровь по капле... но от меня требовалось только вскипятить воду.

С улицы послышался бодрый конский топот. Я выглянул в гостиную. Вошёл Нарцисс, а вслед за ним личный лекарь герцога Тарльского и ещё два медицинских светила с увесистыми саквояжами. Когда он только успел их собрать?!

– Я подумал, что так будет лучше, – сказал он изумлённому Ольвину, – если они не оживят твою сестру, я их повешу.

– Вы бесподобны, ваше величество, – сказал Ольвин, и в эту минуту я был с ним полностью согласен.

Мы с ним отнесли наверх, в комнату Изольды, котёл с кипятком. Потом доктора нас выгнали: и меня, и Данаю, и Нолли. Ольвин вышел последним. Он сел на ступеньки и стиснул голову руками.

Была жуткая тишина, нарушаемая только всхлипываниями Нолли. Я обнял её, вытер перепачканное лицо платком и поцеловал уже совершенно бессознательно, чисто по привычке. Она почему-то стала вырываться.

Я не сразу понял, что происходит, что я целую маленькое чудовище. Во рту у неё был привкус крови. По тому, как застыли мои губы, как окаменели руки и остановилось дыхание, она догадалась, что я наконец прозрел, наивный мечтатель, самовлюблённый болван, глупый сказочник, который верит в такие случайные совпадения. Она попятилась, мотая головой.

– Нет, нет, нет...

– Да как же ты могла... Да ты...

У меня не было слов. Я просто тряс её как тряпичную куклу, пока Ольвин не раскидал нас в разные стороны.

– В чём дело?! Чего ты ещё хочешь от моей сестры?!

– Она убила Изольду, – еле выговорил я.

Это звучало дико, я сам себе не верил, но всё складывалось воедино: пропавшая книга, листы в моём кармане, тупой нож, кровь на её губах. Кровь белой тигрицы.

Нолли не стала даже отпираться, у неё не было на это сил.

– Убей меня, Ольвин, если хочешь...

Она прижималась спиной к стене и тихо, беспомощно плакала. Слёзы бежали ручьями по её перепачканным бледным щекам.

– Зачем? – спросил Ольвин сдавленным голосом. – Зачем ты это сделала, Лючия?

– Убей меня, Ольвин, только не смотри на меня так! Не могу больше...

– Пойди умойся, – сказал он.

Она ушла на кухню, долго умывалась прямо из ведра и вернулась бледная и отрешённо спокойная. Села на лавку возле стола и бессильно уронила руки.

Мы смотрели на неё и ждали, мы все были измучены, я не знал, кто из нас тогда лучше выглядел: Даная, Ольвин, я или сама Нолли. Даже Нарцисс потрясённо качал головой: «Ну и семейка эти Оорлы!»

Лючия Оорл сидела с опущенной головой, говорила она просто и равнодушно, как будто о чём-то самом обыкновенном:

– Я давно хотела стать белой тигрицей. Все гонялись за ней по лесу, но я-то знала, что это моя сестра. Я следила за вами, я подслушивала твои разговоры с отцом, Ольвин. Я всегда знала, где вы. У меня только не было повода явиться к вам. Когда Энди Йорк поссорился с королём, я подумала, что это как раз подходящий случай...

Я расхохотался бы истерически, если бы всё не было так жутко. Эта маленькая жестокая девочка вела свою смертельную игру, а я с моими обидами и амбициями был в этой игре только пешкой.

– Я привела его в ваш дом, – продолжала Нолли усталым голосом, – я думала, что всё будет очень просто и надо только дождаться подходящего момента... но был ещё ты, Ольвин. А через тебя я никак не могла переступить! Ты мне всё спутал. Я решила подождать, попробовать другой способ. Мне пришлось украсть твою книгу, прости меня. Я нашла там путь к храму Куркутты, решила дождаться второй луны и стать тигрицей через неё, но тут вы как раз уехали купаться, а Изольда впала в беспамятство, с ней можно было делать всё что угодно. И я не устояла...

– Я тебя убью, – не выдержал я, слушать это было невыносимо.

Ольвин схватил меня за плечо.

– Подожди! – Рука его была холодна как лёд.

– Вы приехали слишком рано, – усмехнулась Нолли, – я ничего не успела. Когда я увидела тебя, Ольвин, мне самой стало жутко. Я решила её больше не трогать и отправиться в храм Куркутты, но Мартин зачем-то полез в карман и забрал эти листы... так что ничего другого мне не оставалось.

Нолли подняла голову и посмотрела на нас с вызовом.

– Все хотят стать белыми тиграми! И ты, Нарцисс! И ты, Ольвин! И ты, Энди Йорк! Только каждый по-своему! Один охотится, другой читает древние книги, третий делает вид, что в неё влюблён... Вы все хотите только одного! Ну, что ты смотришь, Ольвин? Убей меня, убей своей рукой! Но знай, если бы не ты, я давно бы уже стала белой тигрицей!

– Откуда у тебя к ней столько ненависти? – потрясённо спросил Ольвин. – Ведь она сестра тебе, ты любила её! Неужели не жалко было?

– Жалко?! – У Нолли даже подбородок задрожал от злости. – А почему я должна её жалеть, если она на моих глазах растерзала нашу мать?! Мне было семь лет, но я всё помню! Ты же знаешь, ты сам это видел!

– Ах вот оно что...

Я не поверил своим глазам: Ольвин подошёл и тихо погладил её по волосам. От его прикосновения Нолли вздрогнула, упала к нему в ноги, уткнулась лицом в его колени и затряслась от рыданий.

– Я не могла так больше жить, Ольвин! Я же гордая! Я Оорл! Но я же только слабая женщина, а они все: муж, отец, король, – что хотят, то с тобой и делают! А я не кукла!

– Успокойся, – сказал он ей, – я не отдам тебя ни королю, ни отцу, ни графу. Тебя никто больше не обидит.

Я не был настроен так великодушно, моя Изольда, моя тигрица умирала в соседней комнате из-за этой жестокой девочки, и никаких оправданий для неё я не видел.

– Послушай, – сказал я хмуро, – может, я чего-то не понимаю...

– Ты не понимаешь, – перебил он меня.

– Если Изольда умрёт, я эту девчонку придушу на месте, так и знай.

Он посмотрел не с угрозой, хотя вполне мог бы послать меня за три версты, а как-то печально, даже умоляюще.

– Не надо, Мартин. Не трогай её. Если я хоть что-то для тебя значу.

* * *

Изольда пришла в себя только под утро. У её постели в это время дежурила Даная. Она спустилась ко мне на кухню, где я обречённо сидел на полу, и сказала, что меня зовут.

– Меня? Ты не ошиблась?

– Если ты Энди Йорк, – улыбнулась Даная, улыбка у неё была ангельская.

Я вошёл к Изольде осторожно, не дыша, как в святая святых! Она лежала на широких подушках, бледная, беспомощная, с провалившимися горящими глазами, руки комкали край одеяла.

Мы молча смотрели друг на друга. Потом она встала, сделала босиком несколько неуверенных шагов по полу и остановилась, ухватившись за спинку стула. У неё кружилась голова. Я кинулся поддержать её и увидел перед собой белую тигрицу!

Это случилось почти мгновенно, легко, как по волшебству. Я даже не успел удивиться. Моя тигрица стояла передо мной и смотрела на меня горящими зелёными глазами. Они всё-таки соединились: женщина и кошка, лесная дикарка и домохозяйка, гордыня и смирение, ярость и доброта. Невозможное, это всё-таки произошло. Не через любовь, нет. Через смерть.

Мне осталось только упасть на колени и обнять её сильную гибкую шею. Она лизала моё лицо, шею, ладони, потом обнимала гибкими руками, прижималась своим хрупким телом и целовала в губы. Я опять не заметил, когда она превратилась в женщину...

– Я всё вспомнила, Энди! Прости меня... ты мой, ты любишь меня, я знаю! Я больше никому тебя не отдам! – Моя тигрица заговорила! – Энди Йорк мой! Я люблю его! Мой, мой, мой...

Лучше бы было этого не слышать. Потому что было поздно. Нас расшвыряло, как два пёрышка ещё вчера, под окнами замка, и я уже отбил кулаки об землю. Я уже проклял своё бессилие и беспомощность, и петля на моей шее уже затянулась.

В дверь постучали.

– Кто там ещё? – спросила она недовольно.

Вошли Нарцисс и Ольвин.

– Пора ехать, – сказал Нарцисс, – скоро похороны.

– Какие похороны? – удивилась Изольда. – Ольвин, что случилось?

– Я убил отца, – спокойно сказал он, – надо возвращаться в замок.

Руки у Изольды сразу похолодели и опустились.

Обратно ехали уже впятером. Сёстры возвращались к себе домой. Обе были в чёрном.

Даная осталась дома. Ольвин прощался с ней слишком долго, как будто навсегда. Из-за этого мы никак не могли уехать. Он поворачивался, она его окликала, он уходил, она его догоняла, она сама не знала, чего хочет. В конце концов терпенье у него иссякло, он поцеловал её так крепко и отчаянно, что она долго ещё потом окаменевшая стояла на дороге и глотала слёзы.

Барона Оорла похоронили на фамильном кладбище. После поминок Нарцисс велел готовиться к отъезду.

– Нас тут, кажется, не желают видеть! – усмехнулся он, переодеваясь в дорожный костюм. – Ну чего ты ждёшь? Собирайся!

«Собирайся» прозвучало как приказ. Если я и принадлежал кому-то, то не белой тигрице, а королю Лесовии Эриху Третьему. Он подарил мне один день свободы, но на этом его великодушие и заканчивалось. Я должен был любить его, развлекать его, восхищаться им, воспевать его и повсюду за ним следовать.

– Мне нужно проститься с Ольвином.

– Опять?!

– Да это три минуты!

– Он слишком много себе позволяет! Я сношу все его выходки только из-за тебя, Энди. Но, по-моему, он этого не ценит. Ты ему сто лет не нужен, помяни моё слово. Ему нужны его сёстры и эта красавица, дочь башмачника. Не ходи к нему!

Я встал.

– Не ходи!

Я подошёл к двери.

– Не ходи, я сказал!

Я спиной чувствовал, как закипает в нём гнев, я держался за холодную гладкую ручку двери и никак не мог потянуть её на себя. С полминуты я решался, потом рванул чёртову дверь и упёрся в закованных в железо королевских телохранителей. Передо мной был забор из тел, щитов и копий. Я понял, что они уже получили команду Энди Йорка никуда не выпускать. Нарцисс охранял меня надёжно!

Он дёрнул меня за рукав:

– Не сходи с ума.

За этим железным забором осталось всё: свобода, любовь, дружба, вдохновение, истина, жизнь.

Я видел в окно, как Изольда и Лючия Оорл шли куда-то вместе по дорожке, держась за руки. Чёрные платья и платки делали их похожими друг на друга.

Снова моросил дождь.

* * *

Окна Столетней тюрьмы выходили на площадь Правосудия. Прутья решётки были толстые как канаты, двери железные, приговор окончательный. Моё падение в бездну, которое началось два года назад у замёрзшего ручья, подошло к своему концу. Дальше падать было некуда.

Мне было уже всё равно, только жаль моих недопетых песен, недописанных стихов, нерассказанных сказок. Не себя было жаль, а своего проклятого таланта, который запутал и исковеркал мне всю жизнь!

Надо мной висела неизбежность. У меня было время двадцать раз всё обдумать, и я уже понял, что по-другому быть просто не могло, это было заложено во мне самом.

Я шёл к своей цели медленно и долго, по ступеням, всё выше и выше, мои планы спутала только внезапная любовь к белой тигрице, но и её я принёс в жертву. И шагнул ещё на ступеньку. И когда казалось, что всё уже осталось внизу, когда я стал некоронованным королём Лесовии, я вдруг понял, что наверх ведёт ещё одна бесконечная лестница, на которой стоят Господь Бог, Господин Случай и его величество Рок! Я уткнулся лбом в ту же проблему, что и все сильные мира сего. Я понял наконец, почему Марциал так хотел стать белым тигром! Это была отчаянная попытка вырваться из власти обстоятельств, стать сильнее самых сильных.

За окном мела метель, на площади стучали топоры и молотки. Это сколачивали для меня эшафот. Я смотрел на него и в который раз пытался понять, как же эта неизбежность произошла.

Мы уехали в тот же день. Дождь так и не кончился, оказалось, что это наступила осень, наступила так же внезапно и преждевременно, как старость. Всю дорогу от замка Оорла до Тарлероля и от Тарлероля до Трира я оборачивался. Я вообще слишком часто люблю оглядываться на своё прошлое. Никто из Оорлов мне вдогонку не кинулся, всё было тихо и спокойно, как будто так и надо.

Я переступил порог дворца уже другим человеком. Даже не прежним порочным и тщеславным Энди Йорком, а во много раз хуже. Воздушные замки разрушились, не было прежнего Ольвина, значит, не было света в конце туннеля, и не было ничего святого! Был барон Оорл, такой же властный, такой же независимый и невозмутимый, как его отец. Нет, он остался, конечно, добрым и великодушным, но его великодушия хватило на всех... кроме меня.

Мои роскошные покои встретили меня тишиной и блеском. Посреди малахитового зала стоял на постаменте золотой конь с изумрудами вместо глаз – подарок Нарцисса и предмет бешеной зависти его любимцев. Я надел коню на голову мокрую шляпу и пошёл дальше. В бирюзовом зале рядом с кроватью у меня был бассейн, мне нравилось по утрам нырять в него вместо умывания. Я шёл и сбрасывал одежду прямо на пол, где придётся, я уже мог не думать о таких мелочах: у меня были слуги.

Я искупался и бесцельно валялся на кровати, мне даже думать было лень. Потом пришёл сияющий Нарцисс и с разбегу запрыгнул ко мне на одеяло, у него было превосходное настроение.

– Вечером устрою грандиозный праздник! Пусть все знают, что ты вернулся!

– Все и так знают.

– Ты будешь петь, Энди?

– Петь? Конечно! Я буду петь и пить, плясать и бить посуду! Я буду великолепен, Нарцисс! Ты даже не представляешь, как я хочу веселиться!

– Наконец-то!

Дождь жалобно барабанил по стеклу...

Праздник получился роскошный. Я крепко напился и был в ударе, мне самому нравилось, как я пою. Даже грозный дядя Нарцисса Эдвард Меченый, герцог Тиманский, прослезился от удовольствия. Он был родным братом красавца Эриха Второго, но безобразен крайне, у меня озноб пробегал по спине, если он хлопал меня по плечу.

Когда гости начали падать лицами в тарелки, мы с Нарциссом решили удалиться.

– Кого мы с собой возьмём? – спросил он.

Глаза разбегались. Красивых женщин было полно, правда, многие уже успели надоесть. Мой пьяный взгляд остановился на юной Тине Треоли, она мне не нравилась совершенно, но за ней весь вечер увивался Кристофер. Мне захотелось сорвать его планы.

– Вон ту, Треоли.

– Она же ничего не умеет.

– Разве это плохо?

Нарцисс рассмеялся:

– Ладно, а ещё кого?

– Мне всё равно.

Я подошёл к Кристоферу и Тине Треоли и сказал ей, куда следует прийти. Я смотрел на Кристофера, мне доставляло удовольствие видеть бешенство на его лице.

– Жаль, что я не проткнул тебя тогда, – прошипел он, – но всё равно ты скоро пожалеешь, что на свет родился!

Я рассмеялся, взял со стола чей-то фужер и выплеснул вино ему в лицо. Я был пьян как скотина.

Карсти схватил меня за рукав уже при выходе из трапезной.

– Энди! Что ты делаешь!

– Чем хуже, тем лучше, – сказал я.

К Нарциссу я пришёл последним. Женщин с ним было, кажется, пятеро, одну я видел впервые. С бокалом и яблоком она сидела в кресле, совершенно раздетая и ослепительно белая, как мраморная Афродита. Эльва раздевала Тину Треоли. За окнами в парке ещё продолжалось веселье, играла музыка и метались разноцветные огни, громкий смех чередовался с пьяной руганью. В общем, всё было как всегда.

Без одежды Тина Треоли оказалась не так хороша, как Афродита, но зато она очаровательно смущалась.

– А вот бояться не надо, – сказал ей Нарцисс, он умел быть ласковым и проникновенным. – Эльва, налей-ка ей вина! Пей, детка. И ничего не бойся. Это же прекрасно! Мы научим тебя утончённой любви. Тебе кто больше нравится? Я или Энди?

– Вы, ваше величество, – прошептала она, краснея.

Он откинул край одеяла:

– Ну так иди же ко мне. Иди, не бойся!

Я обнял Эльву.

– Негодяй, – засмеялась она, – как долго тебя не было!

– Ничего, – сказал я бодро, – зато теперь будем веселиться так, что богам станет завидно! Я сегодня в ударе!

– Да-а? Сейчас посмотрим!

– А кто вон та богиня с бокалом и яблоком?

– Она прелесть, тебе понравится. Жена Карсти.

– Карсти?!

Я отступил назад к двери, но потом понял, что отступать-то в общем некуда. В бездну так в бездну!

– Энди! Какого чёрта?! – крикнул Нарцисс. – Мы тебя ждём!

Я со злостью рванул застёжки на камзоле.

Празднества шли в столице чуть ли не каждый день. Теперь даже самый последний дурак понял бы, что Энди Йорк вернулся.

Не скажу, что я был несчастлив в это время. Ничто так не пробуждает к творчеству, как скрытая обида! Песни я писал пачками, по ночам просыпался от вдохновения и с торжествующим чувством, что я гений, хватался за перо. Мелодии приходили сами, они сыпались с неба, как золотой дождь, я подыскивал к ним слова и аккорды, а на следующий день просто выплёскивал, швырял, как горсть монет, щедрые плоды своей бессонницы изумлённой публике.

И это было сильнее и любви, и ненависти, и обиды, и страха, и угрызений совести!

Что же было потом? Потом всё как-то резко изменилось. Наверное, тогда, в тот пасмурный день, когда мы проезжали с Нарциссом по Кафедральной площади. С нами были только два пажа, он уже успокоился, что я не убегу, и перестал повсюду таскать за собой отряд телохранителей.

Я увидел фургончик бродячих артистов и толпу вокруг них. Почему-то защемило в груди. Девушка-акробатка была такая же тоненькая и гибкая как Марианна.

– Подъедем?

– Как хочешь.

Мы врезались в толпу на своих конях. Это были они: Марианна, Касьо и Тори. С ними были ещё какие-то артисты, но их я не знал. Был у них и свой музыкант, играл он, на мой взгляд, скверно.

Я спрыгнул с коня и вытер беретом лоб. Давно у меня так не колотилось сердце! А я-то думал, что всё забыл! Но, оказалось, нет. Моё прошлое нагнало меня здесь, в столице.

Марианна узнала меня первой. Она подошла с округлёнными глазами, ещё часто дыша после прыжков.

– Мартин! Неужели это ты?!

– Да, это я.

– Боже, какой ты стал красивый!

Я был в золотой парче и кружевных брыжах, от меня за версту веяло роскошью и благополучием. Я смотрел на маленькую усталую акробатку в заштопанном трико и понимал, что мечтаю о том времени, когда мы выступали вместе. Я орал что-то несусветное, и Сильвио стучал молотком по помосту, и был Ольвин, и Изольда сидела на перевёрнутой корзине...

– А Ольвин нас оставил, – сказала Марианна, словно читая мои мысли, – они уехали куда-то в другой город, а без него всё развалилось.

– А дом? Продали?

– Конечно.

Мне стало совсем тоскливо. Подошли Тори и Касьо. Они разглядывали меня, как заморскую диковинку.

– Твои дела пошли в гору, Мартин!

– Да, я катастрофически везуч, – признался я.

– А у нас всё плохо. Ольвин ушёл, осень, погода гнусная, люди быстро расходятся... еле сводим концы с концами.

– А хотите, я вам спою?

Они дружно рассмеялись:

– Ты своим скрипучим голосом нам последнюю публику разгонишь!

Я тоже посмеялся, потом протянул Касьо свой кошелёк:

– Держи. Что напою – тоже ваше.

Лютня была старая и раздрызганная, струны потёртые. Все смотрели на меня с любопытством, и только Нарцисс – с насмешливым презрением. От холода пальцы были деревянные. Я сел на какой-то ящик и подул на руки, они почему-то дрожали. Мне казалось, что меня сейчас услышат Изольда и Ольвин, ведь они ни разу так и не слышали, как я пою!

Я пел для них, и для маленькой Марианны, присевшей прямо на мостовую, и для могучего Касьо, застывшего как памятник, и для славного недалёкого Тори, от напряжённого внимания склонившего голову набок, как охотничий пёс... Энди Йорк пел на Кафедральной площади.

Потом была мёртвая тишина, никто не шелохнулся, пока я сам не встал и не направился к коню. Тогда за моей спиной застучали по подносу монеты.

– Шут, – бросил Нарцисс презрительно.

С тех пор я себе места уже не находил, мне надоело самого себя обманывать, и Нарцисс это чувствовал. Мы ссорились почти каждый день. Он не выносил не то что тоски – даже задумчивости на моём лице. Он хотел сделать меня счастливым насильно.

Однажды он вспылил во время застолья, ему ничего не стоило сдёрнуть скатерть, разбить пару блюд, швырнуть в угол вазу и испортить всем аппетит. Кажется, я отказался куда-то поехать.

– Это всё из-за твоей тигрицы! – закричал он. – Она и здесь не даёт тебе покоя!

– Она тут ни при чём! – тоже сорвался я, мне совершенно не нравилось, что он помянул её в такой компании, это было слишком личное, никого, кроме нас двоих, не касающееся. – Замолчи же!

– Да я убью её, эту драную кошку! Убью, ты понял?!

– Ничего ты с ней не сделаешь!

– Клянусь, я убью её!

– Только попробуй.

Потом мы забыли об этой ссоре. Выпал снег, всё неуловимо изменилось, на душе стало как-то легче. Я списал эту гнусную клятву на его истеричность.

В начале декабря у него был день рождения. Я посвятил ему хвалебную оду, он прочитал, остался доволен и радостно заявил, что у него тоже есть для меня подарок. Он был очень красив в этот день и счастлив, как мальчишка, ему не было равных ни в танцах, ни в играх. Я даже тихо гордился им в душе.

Кристофер подошёл неожиданно. Мы с ним почти не разговаривали и даже не здоровались. Он был румян и чем-то очень доволен.

– Любуешься своим благодетелем?

Тон его мне не понравился.

– Любуюсь, – сказал я.

– Лучше полюбуйся в окно!

Он даже подтолкнул меня. Я хотел его отпихнуть, но тут увидел в окне нечто такое, от чего помутился рассудок. По двору четверо слуг проносили привязанную к палке белую тигрицу, голова её была безвольно запрокинута, хвост волочился по снегу. Она была мертва! Я распахнул окно настежь, мне в лицо ударил ледяной ветер и мелкая снежная крупа, я задыхался, крик так и не вырвался из моего горла, потому что я вдруг онемел. Всё кончилось.

Так вот он, твой подарок, Нарцисс!..

Я подошёл к Нарциссу. Он беседовал со своим дядей и его людьми. Я тронул его за плечо, он обернулся и осветился довольной улыбкой, он был очень красив.

Я вонзил ему кинжал прямо в сердце, прекрасно понимая, что вместе с ним я убиваю и себя, но теперь это было уже не важно! Сначала никто даже ничего не понял, Нарцисс почему-то ещё стоял на ногах и смотрел на меня удивлённо, непонимающе.

– Энди, ты что...

Он упал на руки Эдварду Тиманскому.

Я опустошённо поплёлся к себе, меня никто не трогал, все суетились вокруг убитого короля. Я вспомнил Ольвина: история повторялась, только меня спасать было некому, да и незачем.

Кто-то шёл за мной по пятам, но мне уже всё было безразлично. Я вошёл к себе. Я огляделся. В малахитовом зале по-прежнему стоял на постаменте золотой конь с изумрудами вместо глаз, а рядом с ним ещё одна скульптура: отлитая из серебра тигрица, белая, с изумрудными глазами. Она была прекрасна даже издалека и смотрелась как живая. Нарцисс очень хотел, чтоб его подарок мне понравился...

У меня за спиной расхохотался Кристофер. Его шутка удалась.

* * *

Не знаю, кто назвал эту тюрьму Столетней, но название было точное. Дни тянулись тут как года! Эдвард Первый Меченый заходил ко мне и сказал, что казнить меня ему в любом случае придётся: в Лесовии нельзя безнаказанно убивать королей. Единственное, что он может для меня сделать, – это отсрочить мою казнь на один-два месяца. Я сказал, чтоб он не беспокоился, но меня всё ещё держали на этом свете, непонятно зачем. Уже кончался январь.

Столетняя тюрьма была для аристократов. В моей камере стояла вполне сносная кровать, стол, стулья, кормили меня из серебряной посуды, приносили книги, бумагу и перья. Я согласился бы прожить тут и до весны, может, успел бы дописать сказку о прекрасной и вечной любви и преданной дружбе, но спешное строительство эшафота лишило меня этих иллюзий.

Иногда, особенно по ночам, умереть хотелось как можно скорей, особенно, когда снилось удивлённое лицо Нарцисса перед смертью. «Энди, ты что...» Я просыпался, стискивал кулаки и искал что-нибудь острое. Хоть бы на том свете ему объяснить, за что я его убил!

В последние дни я уже ничего не писал, я вспоминал всю свою сумасшедшую жизнь от начала до конца, я наслаждался и мучился воспоминаниями. Я решал для себя вечный вопрос, каким лучше родиться: талантливым или нет, как будто мне предлагали родиться второй раз! Впрочем, вывод напрашивался сам собой. Я проиграл! К таланту, увы, неизбежно прилагались страстность натуры, тщеславие, невыносимая чувствительность и жажда признания, а с ними справиться было нелегко.

Поздно вечером меня разбудил капитан тюремной стражи.

– Уже, что ли? – проворчал я.

– Нет пока, ещё не утро. К вам барон Оорл.

Я не поверил своим ушам:

– Как ты сказал?!

– Барон Оорл. Король ему разрешил свидание с вами.

Ольвин бросил лисий полушубок на стул и дождался, пока закроется дверь. Потом повернулся ко мне.

– Я только три дня назад узнал, Мартин! Еле успел!

– Надеюсь, ты не с войском? – усмехнулся я, внутри у меня всё дрожало от радости.

Он не ответил и устало сел ко мне на кровать.

– Трое суток в седле, с ума сойти! Слушай, а у тебя тут неплохо!

– Дворец, а не тюрьма!

– И лютня есть!

– Охранники притащили, я по ночам пою, когда не спится, а они из коридора слушают.

– Так что с тобой случилось?

– Я нажил слишком много врагов. Они убили тигрицу и покрасили её в белый цвет. Из окна, да ещё в метель разве толком разглядишь! А Нарцисс перед этим при всех клялся, что убьёт её. Он ни в чём не был виноват, вот что самое страшное. Он любил меня... Да нет, ты не поймёшь...

– Куда уж мне!

Я сразу понял, что сказал глупость. У Ольвина полгода назад была такая же история с отцом, о которой я за своими переживаниями успел забыть.

– Извини.

Он встал, подошёл к зарешеченному окну и всмотрелся в синеву зимней ночи.

– Видел твой эшафот. Тебе голову должны отрубить?

– Да, как аристократу.

– Ценят!

Он стоял у окна, человек, из-за которого всё это случилось, ради которого я пошёл в рабство, смертельное и для меня, и для Нарцисса, ради которого я утонул во грехе, я растратил свой талант на попойки и оргии, я отказался от своей любви, я всего себя переломал, лишь бы только он жил спокойно и никто его не трогал! Ольвин Оорл, горбатый шут, красивый как бог, самый добрый и самый жестокий!

Смейся, Ольвин! Не принимай меня всерьёз, переступи через Энди Йорка, твой талант гораздо больше! Ты умеешь подчинять себе людей, ты обещаешь им что-то святое, чего нет в этой жизни, они летят к тебе, как мотыльки на свет! Спасибо, что вспомнил обо мне, прощай и свети другим...

– Ладно, прощай, – сказал я, – свети другим.

Он обнял меня крепко, руки у него всегда были сильными.

– Дурак, я тебя спасу.

– Не надо мне обещать невозможное, я тебе не Даная!

– Глупый мальчик, зачем же от такого отказываться?

Он снял куртку и завернул рукав.

– Бокал у тебя есть?

– Что?!

– Бокал.

– Нет.

– А что есть?

– Таз для умывания.

– Давай таз.

Ольвин достал из-за пояса нож и быстро, даже не морщась, полоснул себя по запястью. Кровь побежала быстро, она была какая-то бурая, а не красная.

– Неужели ты белый тигр?

– А что, не похож?

– Да нет, похож. Выходит, я зря за тебя вступился? Они бы тебе всё равно ничего не сделали?

– Зря ничего не бывает.

Губы у него побледнели, на лбу выступила испарина. Крови в тазу было уже много.

– Может, хватит? – не выдержал я.

– Чем больше, тем лучше, – усмехнулся он, – знаешь, почему из Изольды не получилась настоящая тигрица?

– Почему?

– Потому что полстакана она отдала мне. Мне хватило, а ей нет.

– Ты бы ей потом свою отдал!

– Кровь двух белых тигров смешивать уже нельзя. Надеюсь, ты не белый тигр?

– Нет, я простой смертный. Правда, талантливый, тут уж ничего не поделаешь. Но до тигра мне ещё далеко!

– Не так уж. Всего несколько глотков.

Я перетянул ему руку ремнём. Рану мы завязали носовым платком. Я пил прямо из таза этот жуткий, если честно, напиток, а он посмеивался надо мной. Он был бледный до синевы, и глаза его устало закрывались.

Я вытер губы рукавом. Меня качало, как от крепкого вина.

– Ну, и что дальше?

– Дальше? Что хочешь. Рявкни на них завтра, можешь кого-нибудь сожрать, если злости хватит. Они тебе ничего не сделают.

– А ты?

Ольвин улыбнулся:

– Мы будем ждать тебя у Западных ворот.

– Кто это вы?

– Я, моя Даная и твоя Изольда.

* * *

Последнее желание у меня было одно. Я попросил отвести меня на могилу к Эриху Третьему. Я просидел в снегу на королевском кладбище долго, оказалось, что белые тигры переживают ничуть не меньше, чем простые люди.

Наконец моё время истекло, мне предложили проехать на эшафот. За спиной опять стоял Кристофер, он не хохотал, но ухмылка у него была гнусная. Жить ему оставалось считаные секунды.

На эшафот мне никогда не хотелось, а сейчас тем более. Я простился с Нарциссом, и больше мне в этом городе делать было нечего.

– Смотри, Нарцисс, что сейчас будет! – сказал я и стиснул кулаки.

Я напрягся и представил себя белым тигром. Я был могуч, мои мощные лапы провалились в глубокий снег под тяжестью огромного тела, я был красив и грозен, рычание моё было ужасно.

Я повалил Кристофера в сугроб одной лапой, копья отскакивали от меня, как иголки от стекла, воплей я почти не слышал.

– Пощади! – прохрипел он в ужасе. – Пощади, Энди!

И я отвёл занесённую лапу, хоть мне и очень хотелось опустить её когтями на его перекошенное лицо. Зла во мне не было. Во мне текла кровь Ольвина!

Мне уже никто не закрывал дороги, все пятились и молили бога, чтоб я поскорей куда-нибудь убрался. Я так и сделал, а в Лесовии ещё долго потом рассказывали, как в белом городе по белому снегу огромными прыжками бежал волшебный белый тигр...

24 января 1990 года

Наследник

Оказывается, это совсем просто – уйти, а потом вернуться. Вот так исчезнуть на целых шестнадцать лет, а потом вынырнуть как из небытия и войти в тот же город, на ту же улицу и в ту же харчевню, где всё своё детство мыл полы, драил чугуны со сковородками и спал на чердаке, мечтая о хозяйской дочке.

Я вернулся – и ничего не произошло, не растаял снег под сапогами, не грянул гром, не взвыли разом все псы на цепях, и ничто не дрогнуло в морозном и застывшем воздухе маленького сонного города. Только свечками стояли дымы над крышами, да шумными стайками пробегали закутанные в тряпьё дети, которым, впрочем, тоже не было до меня никакого дела. Я вернулся: другого дома у меня никогда не было и не будет.

В харчевне было тепло и влажно, пахло пивом и солёной рыбой, какой-то мальчик, вроде меня в детстве, старательно вытирал лужу на полу, краснолицые мужчины что-то шумно выясняли за столом. Ни одного из них я не узнавал. За стойкой разливала вино по бокалам тоненькая смуглая девушка, но не Эска.

Я присел на пустую скамью у дверей и задумался. Интересно, осталось что-нибудь от моей комнаты на чердаке? И хоть что-нибудь от меня прежнего? И вспоминает ли кто-нибудь об аресте моего хозяина? Никто не доказал, что это я его выдал, но никто не доказал и обратного. Неужели эта грязь ещё не отлипла от меня?

Я убегал как воришка, как последний трус, хотя ни в чём не был виноват, но поскольку в харчевне не было никого, кроме меня, кто мог бы подслушать это сборище, всё на меня и свалили. Эска не поверила, но мне этого было мало, и я просто сбежал. Навсегда. И вот я здесь, я так ничего и не понял и никому ничего не доказал, я много видел, но мне нечем похвастать, я много имел, но у меня ничего нет.

– Разрази меня гром! – огромный верзила поднялся из-за стола. – Это Кристи-Заморыш!

Я с наслаждением услышал своё детское прозвище и понял, что ничего не изменилось, время застыло в этом городе, и напрасно я убегал от него, стараясь всё забыть. Ко мне шёл Альего, толстый карапуз Альего, разбухший в огромного детину. И костлявый юркий Фичьо с залысинами на лбу тоже подошёл. И ещё кто-то...

– Заморыш, это ты?

Я снял шапку, распахнул полушубок и начал разматывать шарф.

– Я, не видишь, что ли?

– А чего так долго?!

Вот именно? Чего? Впрочем, не за бутылкой бегал.

– Нарыл алмазов? Говорят, ты на алмазные копи подался в Бургем.

– Они там все кончились, мне не хватило.

– Не может быть!

Я разделся и как ни в чём не бывало подсел к ним за стол. Сразу выпил кружку глинтвейна и заел телятиной.

– Ну? И как вы тут? Что нового?

– Да ничего нового.

Альего так аппетитно грыз колбасу, что её хотелось отобрать и быстро засунуть себе в рот.

– А что стало с хозяином?

– С мэтром Юзестом? Так повесили его, увезли в Семисор со всеми заговорщиками и повесили. Теперь тут Эска хозяйка.

– Эска? Она здесь?

– Где ж ей быть!

– А кто её муж?

– Муж? – Альего расхохотался. – Зачем Эске муж? Она и так справляется! Деньги у неё есть, мозги тоже, силы хоть отбавляй, а если любви захочется, так тут всегда желающих навалом! Эска живёт себе как царица.

У меня двоилось в глазах, я видел его нынешнего, но одновременно и прежнего: щекастого, курносого, в ореоле золотых завитушек и всё время с булкой. Я не мог на него злиться.

– А дети у неё есть?

– Да вон, сына прижила от какого-то заезжего.

Я посмотрел на мальчика, он уже расправился с лужей, сунул тряпку в ведро и скрылся в дверях, тихий как мышонок. Ему было лет десять. Десять лет назад я служил у герцога Навского младшим охранником. Стоял на дверях и на воротах и молчал как бронзовый истукан.

Когда я увидел Эску, у меня тоже задвоилось в глазах. Вместо тоненькой, гибкой как кошка девочки по лестнице немного развязной походкой спустилась располневшая женщина в засаленном переднике, она шаркала башмаками по полу, словно не хотела поднимать ног, но не от усталости, а от своего полного пренебрежения к окружающим. Она по-прежнему была хороша, всё так же сверкали кошачьей зеленью её глаза, так же пышно лежали по плечам её тёмные, не прибранные под чепец кудри, так же румянилась на щеках её смуглая кожа и улыбались вишнёвые губы.

– За что пьёте, мальчики? – небрежно бросила она, проходя мимо, даже не вслушиваясь в ответ.

– За Заморыша, – ответствовал ей Фичьо.

Тогда она встала и удивлённо обернулась. Я ждал этого момента и боялся его. Я не представлял, как посмотрю ей в глаза и что вообще смогу сказать.

– Кристиан! – охнула она от неожиданности, но потом тут же взяла себя в руки и подбоченилась. – Это где же тебя носило, хотела бы я знать?

Но это была уже игра. Я видел её настоящую секунду назад. Я встал.

– Ты меня не выгонишь?

– С чего бы? Я давно хотела сделать из твоей клетушки кладовую, да всё как-то руки не доходили. Знаешь, сколько хлопот у одинокой женщины?

– Сама виновата, – фыркнул у меня из-за плеча Фичьо, – вышла бы за меня – никаких забот бы не знала. А я в молодости был ничего себе, кудрявый и стройный, как молодой клён. Ты вспомни, Заморыш, разве нет?

Он был почти на голову ниже меня, и в его устах моё прозвище звучало особенно трогательно. Эска расхохоталась, похлопала меня по плечу и пошла по своим неотложным делам.

– Потом поговорим, Заморыш.

Я следил за ней как привязанный, моя голова невольно поворачивалась туда, где она появлялась. Так было всегда. Так осталось до сих пор. Ничто не помогло: ни время, ни расстояние, ни другие страны, ни другие женщины. Осталась глупая детская мечта о хозяйской дочке, недоступной не только по рангу, но и по причине своего неукротимого характера. Эска бесспорно была лидером, вокруг неё всегда кипела жизнь, она брызгала идеями, как фонтан на площади Боголюбия, а без неё было просто скучно. Я, Кристи-Заморыш, гордился тем, что дружу с ней, что она мне доверяет и в чём-то со мной согласна. О большем я и думать не мог.

Я часто спрашивал себя, кому же она достанется со своим независимым нравом, кого предпочтёт, ибо выбирать-то будет именно она. Я не напрягаясь мог перечислить по крайней мере дюжину кандидатов, желающих привязаться к ней навеки. И возглавлял этот славный список я сам.

Добропорядочные соседки Эску не любили. Меня они почему-то считали примерным мальчиком и старались по-своему защитить от её влияния. Старая, даже очень старая дева Ведбеда, самое нудное существо во всём Тиноле, раза три хватала меня за плечо костлявой рукой и сухо предупреждала, чтобы я держался от этой хулиганки и распутницы подальше. Кажется, на третий раз я произнёс первое в своей жизни ругательство. Я назвал её старой дурой.

Я покорно ждал, пока разойдутся посетители, пока приберётся прислуга, пока улягутся спать дети и Эска наконец освободится. Потом всё действительно было так, как я представлял много раз: мы сидели в тишине у горящего камина в её комнате и могли говорить хоть до утра.

– Здесь до сих пор считают, что я донёс на твоего отца?

– Наверно... только все об этом давно забыли. Это мелочи, понимаешь? Мелочи. У каждого своя жизнь. Неужели это подозрение гоняло тебя по свету целых шестнадцать лет?

– По-твоему, этого мало?

– Я никогда в это не верила.

– Спасибо.

Она рассказала кое-что о наших друзьях, как бы в подтверждение того, что у всех свои проблемы и о моих грехах и думать забыли. Канетто открыл пекарню, но ещё не расплатился за патент, Исидия никак не может родить и погуливает от мужа, а у Джоло недавно, совсем недавно, умерла сестра.

– Кристина? – припомнил я.

– Да, твоя тёзка.

– А от чего?

– Один чёрт знает!

Её грубость меня покоробила. Я понял, что отвык от неё очень сильно.

– Ты не смотри на меня так, – усмехнулась Эска, – у нас тут и в самом деле чертовщина. Ни с того ни с сего стали умирать красивые девушки. Без всяких причин и очень быстро, за одну ночь.

– Это ужасно, – признался я честно: я ненавидел смерть как личного врага.

– Конечно, – Эска дёрнула плечом, – но, честно говоря, мне совсем не до этого, сам видишь, сколько забот... И потом, меня-то это уже не касается.

– Почему ты так говоришь?

– Не надо, Кристи! Женщины стареют гораздо раньше, чем мужчины, особенно когда одни. Я прекрасно вижу, во что я превратилась. И знаешь, что я скажу? Мне плевать!

– Ты всегда будешь нравиться мужчинам, Эска. В тебе есть что-то сильнее красоты, я смотрю на тебя и...

– Ладно, – она отмахнулась от меня, как от надоедливого комара, – не надо мне рассказывать про мои чары, Заморыш. У меня и так отбою нет от вашего брата.

– Почему же ты не замужем?

– Почему это я должна быть замужем?

– Во-первых, потому что одной тяжело, а во-вторых, тебе ведь уже за тридцать.

– Ну, спасибо! Подсчитал мой возраст!

– Просто мы ровесники.

– Послушай! Неужели ты такой же зануда, как наши кумушки с Тополиной улицы? Тебе что, не нравится, что я сама себе хозяйка? Был бы у меня муж, ещё неизвестно, оставил бы он тебя ночевать или выставил бы за дверь.

– Не кипятись, Эска. Я просто хочу понять.

– Зачем? Или ты сам приехал на мне жениться?

Я не успел сказать ни да, ни нет. Вопрос был слишком сложным для меня и неожиданным. Я бы женился на ней не раздумывая, будь у меня хоть что-то за душой, а идти к ней в нахлебники и изображать из себя главу семьи мне представлялось унизительным.

Эска не стала ждать моего ответа, он ей был не нужен. Она так громко рассмеялась, что я чуть не съел от досады собственный пустой кошель. Я подумал, как глупо выглядел бы, если бы решился предложить ей нечто подобное. Хорошо, что она меня опередила.

– Я устала от женихов, – вздохнула она, – лучше расскажи о себе. Ты сам-то женат?

– Нет, – сказал я честно, – и не женат, и не вдовец, и детей у меня нет. И денег, впрочем, тоже.

– Что же у тебя есть? – спросила она уже серьёзно.

– На данный момент – ничего.

– Странно, ты мне всегда казался способным. Хотя, что тут странного, ты же слишком честный, Заморыш. И совсем не хитрый. Тебе должно было очень повезти, чтобы где-то устроиться. Значит, не повезло.

– Я просто лишний. Из меня никудышный охранник, потому что я не могу убивать, из меня неудобный счетовод, потому что я не могу подделывать счета, из меня даже торговца овощей не получается, потому что я всегда в убытке.

– Да, – Эска задумчиво кивнула, – ты очень странный. Ты вообще какой-то не наш.

– Я и сам знаю, что я подкидыш.

– Я не о том. Ты чужих кровей, мне всегда так казалось, а сейчас я точно это вижу. Ты не от мира сего, Кристи-Заморыш. Тебе не обидно, что я тебя так называю?

– Наоборот. Мне всегда это нравилось.

Она с удовлетворением кивнула:

– Знаю. И даже знаю почему.

– Вот как? – Я удивился. – Тогда растолкуй мне.

– Да потому что ты всегда до смерти стеснялся своей нездешней красоты. Твоя бледность – это не уродство, это такая красота, не всем понятная. Я даже дралась за тебя, когда тебя обзывали. Ты всегда стеснялся выделяться и быть лучше других. И в тебе всегда было что-то уязвимое. Мне и сейчас кажется, что тебя очень легко обидеть, хотя ты уже не выглядишь как заморыш.

– И тебе по-прежнему меня жалко?

– Может и так. Но ты знаешь, что такое для женщины жалость? Это почти что любовь.

– Понятно, – я усмехнулся, – явился через шестнадцать лет, оболганный, обтрёпанный и ничего не добившийся, пустой, как рваный мешок, и ты меня за это почти что любишь.

– Дурачок ты, Кристи. Я тебе почти что сестра и выбирать слова поприличней не собираюсь. Жалко мне тебя, значит, жалко. К тому же ты сразу начал с нытья: ничего, никого! Лучше похвастай чем-нибудь.

– Нечем мне хвастать, да и не умею я.

– Так уж и нечем? Неужели не нашёл ни одной покровительницы? Вот уж не поверю!

– Это всё были жёны тех, кому я служил. Кончалось тем, что я не мог смотреть в глаза своему хозяину и уходил. Вот такие мои успехи.

Эска снова рассмеялась, но, как мне показалось, уже не так весело.

– Да, и здесь ты ни на что не годен!

– У тебя найдётся для меня работа? – спросил я. – Что-то же я всё-таки умею.

– Глупый ты... – Она перестала смеяться и взяла меня за руку. – Поживи пока, отдохни, осмотрись. Я же тебе не чужая.

* * *

Эска отвела мне, конечно, не мою старую каморку на чердаке, а вполне приличную угловую комнату. У меня было сразу два окна: на внутренний двор и на Тополиную улицу. Зато не было камина, но на холод я уже давно не обращал внимания. Сон пришёл быстро и неумолимо.

Утром я рубил дрова и куски мороженой говядины в сарае. Эска зашла ко мне, закутавшись в платок и меховую накидку, от мороза её щёки разрумянились, но глаза были усталые, как после бессонной ночи.

– Представляешь, эта старая хрычовка Ведбеда уже знает, что ты вернулся! Дожидается тебя в зале, наверно, хочет прочесть очередную нотацию, чтобы ты держался от меня подальше.

– Никакая сила не заставит меня держаться от тебя подальше, – усмехнулся я и яростно вонзил топор в бычье бедро.

– Помнится, ты мне это уже говорил шестнадцать лет назад.

– Я?

Эска снова рассмеялась:

– Ладно, закончишь с этой тушей – пойди к ней. Надо уважить старушенцию. Знаешь, она переживала, когда ты убежал. Влюбилась в тебя, что ли?

– Ага. С самого детства. Она всю жизнь за мной следит.

– Интересно, зачем?

Ведбеда сидела за столом у окна. Я не мог сказать, что она постарела, потому что она всегда была старой или просто одевалась как старуха. С недоумением я подсел к ней и даже не сразу был опознан. Моя кожа горела от мороза, мои руки пахли сырым мясом. Я был лохмат, бородат и раздет по пояс, как какой-нибудь пират. Учитывая мою нездешнюю бледность, смотрелось это наверняка устрашающе. Бабка взглянула на меня изумлённо, и оловянные глаза её с набрякшими веками застыли как льдинки.

Я всегда знал, что она какая-то сектантка и секта её требует от своих членов полного аскетизма. Я только не понимал, при чём тут я? Почему именно меня она выбрала объектом своих нравоучений? Теперь мне было даже забавно, как она собирается меня, такого детину с топором, воспитывать, но начала она не с проповедей, даже не с приветствия:

– Скажи мне честно, Кристиан, ты счастлив?

Я оторопел и ничего не мог ответить. Если не отшучиваться, над таким вопросом можно думать сутками!

– Ты достиг чего-нибудь в жизни?

Это было уже понятнее.

– Конечно, – сказал я, – теперь я знаю всё, чем не должен заниматься.

– Значит, ты не нашёл себя.

– Не заманивайте меня в свою секту, тётушка, – опередил я её старания, – мне жизнь пока не надоела, хоть она и предательская штука, скажу я вам.

– Но ты, по крайней мере, скопил денег?

– Я больше тратил, чем копил.

– Ты нашёл себе покровителей?

– Я их растерял. Я никому не нужен, тётушка, но и вам тоже. Оставьте меня в покое. Я вам, кажется, не родня.

– Да, – пробормотала она, – ты оторванный листок... – Потом добавила с нажимом: – Не женись на этой женщине, она распутна.

Этого я и ждал. Поэтому и не разозлился, мне стало смешно. Годы шли, ничего не менялось!

– Она сама за меня не пойдёт, тётушка.

– Она принесёт тебе несчастье. Я знаю!

– Мне? И какие у меня могут быть несчастья? Чего мне терять? У меня даже честного имени не осталось. Не пугайте меня, тётушка, и ступайте своей дорогой. А мне пора топором махать, а то мёрзну.

Оловянные глаза моей доброжелательницы сверкнули злобой.

– Будешь ломаться на неё за тарелку супа и крышу над головой. Думаешь, ты первый такой работничек?

В общем-то, злиться на это убогое создание я не мог, но топором пригрозил:

– А ну-ка брысь отсюда, карга старая! Что-то ты разболталась!

Ведбеда поднялась из-за стола с неизменным достоинством. Она вся была в чёрном, как новоиспечённая вдова. Седые волосы торчали паклей из-под крахмально-белого чепца.

– Ты глуп, Кристиан, – сказала она с умным видом, – но это ничего, это не страшно. Потому что за тебя будут думать другие.

Я смотрел ей вслед, несколько опешив.

Эска подошла не сразу, но позже всё же поинтересовалась, зачем приходила сектантка.

– Всё за тем же, – усмехнулся я, – предупреждала, чтобы я на тебе не женился.

– За каким дьяволом мне такой муж, как ты!

– Это-то понятно...

– Всё. Больше эту пареную репу и на порог не пущу!

Ближе к вечеру я отправился к Джоло. Он жил в самом конце Кожевенной улицы и, судя по вывеске, занимался тем же, чем и его отец: шил сапоги. Не сам, конечно. На него работала кучка подмастерьев и подростков-учеников. Мастерские занимали весь первый этаж. На втором совсем недавно жил сам хозяин с матерью и сестрой. Теперь сестры не было, и весь дом ещё хранил следы недавнего траура.

Я чувствовал себя неловко, вторгаясь в этот печальный покой, тем более что не был зван. Джоло долго смотрел на меня затуманенными глазами, оторвавшись от книги счетов и не понимая, кто я и зачем. Он почему-то не узнал меня, хотя другим не помешала ни моя борода, ни моя поседевшая шевелюра. Впрочем, потом всё встало на места. Мы сидели за столом, целеустремлённо напивались и, перебивая друг друга, рассказывали о промелькнувшей жизни.

Он тоже не был женат, больше всех на свете любил свою сестру и ничего не мог понять в её смерти.

– Ненавижу Смерть, – сказал я, мотая захмелевшей головой, – ненавижу, как врага.

– Ты хочешь, чтобы все жили вечно? – снисходительно усмехнулся Джоло.

– Нет. Но считаю, что каждый должен умирать только тогда, когда ему пришло время и когда он к этому готов. Такую смерть я понимаю и приветствую. Но она, как правило, подлая и жестокая, она приходит внезапно и косит без разбора.

– Но ведь на всё Божья воля, Кристи!

– Не верю. Если ты рождаешься способным прожить девяносто, то почему должен умереть молодым? И почему в муках, а не достойно и легко? Зачем создавать такое сложное и способное чувствовать и мыслить существо как человек, чтобы тут же превратить его в кучу костей и мяса? Не верю! Умирать должны только старики, которые уже исчерпали эту жизнь и поняли её, которые прошли все её этапы. Им уже незачем оставаться на этой земле. А всё, что раньше, – от дьявола!

– Ты как будто не был безбожником, Заморыш.

– Я стал им, – у трезвого у меня бы язык не повернулся, но когда рядом друг детства с таким же осоловевшим взглядом, молчать о самом наболевшем трудно, – я стал безбожником в городе мертвецов.

Джоло передёрнулся, как будто вместо вина хлебнул микстуры.

– Представь себе целый город одних покойников, – сказал я мрачно, – за три дня там не стало никого. Один я как заговорённый...

– Ты был в Араклее?

Название этого города теперь произносили только шёпотом. От несчастной Араклеи осталось одно пепелище. Чёрная Смерть попировала там на славу! Джоло посмотрел на меня с ужасом:

– И ты жив?!

– А мне хоть бы что, – подтвердил я.

Это признание я хорошо запил.

Потом мы распевали песни и стучали в такт кружками по столу, что совсем не понравилось его достойной матушке, и я, макая бороду в огуречный рассол, поклялся ей, что найду убийцу её дочери, даже если это сама Костлявая с косой. Это было ужасно, и наутро мне не хотелось об этом вспоминать. А ночью я приплёлся домой и повис на перилах лестницы, ведущей на второй этаж, собираясь с силами. Эска властно вытащила меня из полушубка и подтолкнула наверх.

– Ты ещё и пьяница!

– Осторожней, хозяйка!

Я остановился двумя ступеньками выше и обернулся. Эска стояла в ночном халате с дрожащей свечой в руке, волосы были разбросаны как попало, тёмные брови хмурились над зелёными глазами разгневанной кошки, из-под кружев ночной сорочки выступала чертовски соблазнительная грудь.

– Как ты прекрасна, – вздохнул я.

Эска поняла меня буквально.

– Не выдумывай, – сказала она строго, – иди и уткнись в свою подушку, Заморыш.

– А в твою нельзя?

– Проваливай.

Уже в постели меня всё преследовали обрывки разговора с Джоло, и как всегда, когда наговоришь слишком много, появилось мерзкое чувство пустоты и собственной ничтожности. Что-то я не так сказал, что-то он не так понял, а ведь я совсем не то имел в виду, надо пойти и объяснить ему! Надо сейчас же вскочить и всё ему растолковать по-другому!.. И сон не шёл.

* * *

Я встал с чувством вины и с тяжёлой головой и в который раз с завистью подумал, как хорошо быть молчуном. Потом вспомнил, что напрашивался к Эске в постель, и мне стало совсем плохо.

Она же была весела как ни в чём не бывало. Я попросил у неё рассолу и мрачно потупился. Передник на ней был уже не засаленный, а свежий, как лепесток лилии, платье новое, с накрахмаленными манжетами.

– Гостей ждёшь? – спросил я зачем-то.

– У меня уже есть один гость, – усмехнулась она, – зачем мне больше?

– Если ты имеешь в виду одного беспутного типа, то он не гость, а работник. Когда я при деле, я не пью, Эска. Правда! Тебе телегу разгрузить или починить у сарая крышу?

– Весной починишь.

– До весны ты меня сто раз выгонишь.

– Выгоню? – Она уничтожающе снисходительно похлопала меня по плечу. – Ну что ты, я добрая.

Крышу я ей всё-таки залатал. Пока возился три часа на морозе, дурь мою всю выдуло, голова прояснилась, руки одеревенели. Я отогрелся у камина, потом с удовольствием съел обед на кухне и разговорился с сыном Эски Домиником. Он был славный мальчик, только слишком робкий и застенчивый, что неудивительно у такой властной матери. Я смастерил ему игрушку из ореховых скорлупок и вышел в зал в надежде встретить кого-нибудь из друзей.

Знакомых не оказалось. Эска смахивала крошки со стола в поднос, она улыбнулась мне и склонилась над подносом, а в мою продутую морозным ветром голову пришла мысль, ясная как отполированный алмаз: «А ведь это всё для меня: и белый передник, и причёсанные волосы... и разрази меня гром, если я, не имея ни гроша за душой, воспользуюсь её расположением и пристроюсь, как облезлый кот к господской кухне. Я, конечно, приколочу ей все полки и починю все дверцы в буфетах, но как был слугой, так и останусь. Я сам не переступлю через своё ничтожество. А вчера – то было спьяну».

Я остолбенел от своей роковой мысли, но меня вовремя дёрнул за рукав Доминик. Он уже сломал игрушку из скорлупок и просил новую. Тут я вспомнил кое-что и повёл его на чердак, в свою бывшую комнатушку. Там должна была быть моя любимая игрушка, пластинка-радуга, которую я подобрал на полу у доктора Орисио много-много лет назад.

Пластинка переливалась тремя цветами: красным, зелёным и синим. Если удавалось сосредоточиться и увидеть все три цвета одновременно, начинали происходить неожиданные, но вполне безобидные вещи: падал стакан, открывалось окно, закипал кофейник... Предугадать что-то было невозможно. Однажды, когда я экспериментировал с пластинкой, гусиные яйца в корзине стали лиловыми. Их выкинули, потому что решили, что они отмечены дьяволом. Я, конечно, отмолчался.

Со временем мне надоели эти сюрпризы, тем более что неожиданность исключала всякий замысел, кроме шутки. Я засунул пластинку в ящик с хламом и забыл о ней. Она нашлась на старом месте. Доминик смотрел на неё без всякого интереса.

– Ты видишь радугу? – спросил я.

– Нет, – сказал он, – что-то зелёное.

– А синий? А красный?

– Не вижу, – признался он.

Я раскрыл оконце и выставил пластинку на свет. Я отчётливо видел три цвета: красный, синий, зелёный. Доминик поёжился от холода и признался, что различает ещё и синий, но, по-моему, врал мне, чтобы не разочаровывать. Он был славный мальчик.

– Странно, – сказал я и сосредоточился.

Окно с треском захлопнулось. Моя игрушка действовала.

– Сквозняк, – грустно сказал Доминик.

– Возьми, – я протянул ему пластину, – и попробуй всё-таки увидеть все три цвета.

Он сунул игрушку в карман без всякого энтузиазма и больше про неё, кажется, не вспоминал, да и я тоже.

Хозяйство у Эски было порядком запущенно. Я с удовольствием занимался починкой и подправкой и, кажется, вполне отрабатывал свою тарелку супа и крышу над головой. Пришлось побыть и вышибалой для особо разбуянившихся посетителей, и истопником, и водоносом.

Поздно вечером мы сидели с Джоло в уже опустевшей харчевне, и Эска обслуживала нас сама. Она как будто и не устала за долгий день. Мой друг смотрел на неё грустно и покорно, как преданный пёс. Кажется, я начал понимать, почему он до сих пор не женат. Что-то в этом духе я ему и сказал.

– Да, – кивнул он, – всё жду, когда она согласится. Она стоит того, правда?

– Жди, – сказал я.

– А ты-то почему не женат, Кристи-Заморыш? Королеву ищешь? Или со Смертью воюешь? Так наплоди детей ей назло – вот и всё!

– Непутёвый я, и нет у меня ничего. Какие дети!

– Ерунда. Хозяин из тебя отменный, всё в руках горит, тебе надо только найти женщину с хозяйством и пристроиться, раз своего дела открыть не можешь.

– Да я было пристроился, – признался я опустошённо, – и женщину нашёл, и сразу трёх детей, и дом, и сад, и бакалейную лавку...

– Ну? И?..

– Это было в Араклее.

Мы выпили на этот раз совсем немного, но развезло меня прилично. Я даже не сразу сообразил, что происходит, кто вошёл и откуда такой до боли знакомый звук – бряцанье оружия. Голова моя сладко кружилась, словно плыла по волнам отдельно от тела, как арбуз по реке. Я обернулся медленно, спиной чувствуя приближающуюся жуть. Жуть заключалась в том, что пришли за мной.

Это были люди из охраны одной из самых знатных дам в Тиноле – графини Гринцинии Гальма, о которой я много слышал, но которую никогда не видел. Никаких дурных слухов, кроме склонности к любовным приключениям, о ней не ходило. По нашим временам, когда что ни аристократ, то своего рода монстр с немыслимыми пристрастиями, это была просто удача. Оставалось только радоваться, что меня потащат к этой легкомысленной даме, а не к герцогу Навскому, например. Но больше радоваться было нечему.

Легкомысленные дамы мне надоели до сухости в горле. Всё было знакомо до тоски: записка, служанка, а ещё лучше – вооружённая охрана. Не знаю, что они видели во мне особенного, наверно, мою нездешнюю бледность, но у кого бы я ни служил, рано или поздно жёны, сёстры, тётушки и племянницы хозяев, такие же развращённые бездельем, как и вся знать в Навскии, требовали меня к себе. Мои интересы в расчёт не принимались, а отказаться было равносильно смерти.

Я не отказывался, хотя мне ничего этого было не нужно. Будучи самым заурядным человеком, я хотел просто иметь дом, семью, кучу детей, дело, которым можно заниматься с чистой совестью, и двух-трёх хороших друзей. И ещё, конечно, чтобы каждый человек умирал, когда ему положено. Вот, пожалуй, и все мои мечты.

Я понятия не имел, зачем понадобился этой графине, которая уже немолода и которая меня и видеть-то не могла, потому что я только вчера объявился в Тиноле, но у меня появилось тоскливое чувство какой-то обречённости. Мои предчувствия обычно сбывались, и это мне совсем не понравилось.

Впрочем, сопротивляться, как всегда, было бесполезно. Я молча встал и пошёл за одеждой. Эска пыталась что-то разузнать у хмурого капитана, но ничего не добилась.

– Не ходи с ними, – возмущённо сказала она мне, когда я вернулся с полушубком и шапкой, – они не имеют права, они не правохранители!

– В таких случаях лучше сразу подчиниться, – сказал я, прекрасно понимая, что героем в её глазах не выгляжу, – я знаю, что это такое, сам служил в охране.

– Зачем ты ей нужен? Что у тебя с ней может быть общего?

– Не знаю, – усмехнулся я, – во всяком случае, общих детей у меня с ней нет.

– Побыстрей! – буркнул капитан.

Я накинул полушубок:

– Не волнуйся, хозяйка, скоро вернусь.

Эска только покачала головой:

– У меня дурное предчувствие, Кристи.

– В любом случае мне терять нечего.

– Ну, если так...

Мне захотелось её успокоить, потому что она в самом деле расстроилась и смотрела на меня большими встревоженными глазами кошки, у которой украли котёнка.

– Ничего со мной не будет, – сказал я уверенно, – вернусь – расскажу.

– Смотри, не пропади опять на шестнадцать лет, – усмехнулась она.

* * *

Снег скрипел под ногами, я шёл, медленно трезвея и стараясь ни о чём не думать. Все догадки были бесполезны, но почему-то вспоминались слова Ведбеды о том, что я глуп, но за меня теперь будут думать другие. С первым я бы ещё мог согласиться, но второе утверждение меня никак не устраивало.

Особняк графини Гальма располагался в самом центре Тиноля и выходил окнами на набережную. Наш маленький молчаливый отряд, борясь с метелью, пересёк Цветочный мост, миновал заиндевелую ограду и мимо желтеющих из-под снега статуй добрался до парадного подъезда.

В огромной, как зал, прихожей я был тут же раздет расторопными лакеями и только потом обнаружил, что остался без охраны. Оказалось, что я был не столько пленником, сколько гостем. Это мне радости, впрочем, не прибавило, манера приглашать в гости говорила сама за себя. Господа есть господа.

У меня было достаточно времени, чтобы оглядеться и отойти от холода, пока за мной не пришла лёгкая, как бабочка, горничная и не предложила проводить меня к графине. Её общество понравилось мне гораздо больше, чем угрюмый капитан со своими солдатами. Она улыбалась мне и охотно отвечала на вопросы, на которые знала ответы. Как её зовут, она сказала, а зачем я нужен графине, понятия не имела.

– Матушка такая странная!

– Матушка? – удивился я.

Девушка, шедшая на полшага впереди меня, была в переднике и чепце и держалась очень просто. Я остановился.

– Ты разве не горничная?

– Горничная, – сказала она весело, – но я её дочь. Незаконная. Графиня могла отдать меня в приют, или в монастырь, или подбросить кому-нибудь, как это принято у знатных дам, но она оставила меня при себе. Она так добра ко мне!

Девушка была очень красивая, смуглая, с голубыми глазами и огромными чёрными ресницами.

– Но это же дико – быть у своей матери служанкой, – сказал я ей.

Она пожала плечиком и улыбнулась:

– Нынешний король очень строгий и порядочный. Он запретил признавать незаконных детей.

– Как будто этим можно бороться с распущенностью!

– Ему очень трудно, – с сочувствием сказала девушка, – если бы ты знал, кто его окружает... Ой! Я ужасно болтлива, это правда!

– Не бойся, Лориан, я не служу в тайной полиции.

– Пройдём. Она, наверно, уже заждалась.

Лориан оставила меня одного в маленькой, благоухающей только что срезанными розами гостиной с лиловыми шелками и старинными картинами на стенах, с ярко горящими свечами, с источающим жар камином, со столом, уставленным сверкающими фужерами и графинами, с мягким ковром на полу и мебелью из чёрного дерева.

Я прошёлся взад-вперёд, чувствуя себя неуютно и тревожно. Мне казалось, что за мной наблюдают невидимые глаза. Жизнь научила меня быть терпеливым. Я ждал.

Когда из-за портьеры появилась эта женщина, я прежде всего почувствовал тоску, непонятно откуда взявшуюся, глубинную, щемящую тоску. Это был не страх, не разочарование, не дурное предчувствие... это было что-то до сих пор мною не испытанное.

У неё не было возраста. Её красота усиливалась тем королевским достоинством, с которым она держалась; её достоинство подчёркивалось строгим чёрным нарядом, который исключал всякую мысль о развлечении; её волосы были черны, а глаза голубы, как летнее небо.

– Итак, ты – Кристиан, приёмный сын трактирщика Юзеста Дерта, казнённого шестнадцать лет назад за участие в заговоре против герцога Навского, – начала она глубоким, низким голосом.

– Да, – сказал я подавленно.

– Тебе тридцать два года, из них шестнадцать ты отсутствовал.

– Да.

– Ты беден.

– Как церковная крыса.

– Тебе нечего терять, не так ли?

– К чему вы клоните, сударыня? Если вы считаете, что это я выдал Юзеста, и собираетесь предложить мне деньги за нечто подобное, то вы зря теряете время. Я ни в чём не виноват, хотя и не собираюсь это никому доказывать.

Лицо графини было непроницаемо, невозможно было понять, разочарована она, или довольна, или ей вообще всё равно.

– От тебя это и не требуется, – сказала она и указала на кресло, – садись.

Я сел, она устроилась напротив и долго молча смотрела на камин. Я снова ждал. Напоминание о заговоре испортило мне настроение окончательно. Я приготовился выслушать какое-нибудь отвратительное предложение, которое человеку порядочному и не так нуждающемуся в деньгах сделать бы никто не решился. Мне была отвратительна эта лиловая гостиная и эта слишком красивая женщина, нагоняющая на меня тоску.

– У меня не осталось сомнений, – сказала она наконец, – что ты мой сын. Мне достаточно было посмотреть на тебя.

Я чуть не подпрыгнул вместе с креслом. Лиловая гостиная как-то странно завертелась у меня перед глазами.

– Молчи! – опередила она меня. – Ты ничего не можешь мне возразить, потому что ничего не знаешь.

Я мог возразить только одно: мы с ней совсем не похожи. Я вообще был не похож ни на кого в этих краях. Да, у меня были тёмные волосы и чёрные глаза, как у большинства, но белая кожа и заострённые черты лица выдавали во мне скорее уроженца Тераля, чем Навскии.

– Никогда не ощущал в себе присутствия столь благородной крови, – пробормотал я.

– Ты удивлён, Кристиан, я знаю, – сказала графиня уже мягче, – я сама узнала об этом только сегодня утром. Я считала, что мой незаконный сын воспитывался в приюте и умер в детстве. Но это был не мой сын.

– Как же вы узнали, сударыня?

– Женщина, которой я поручила отнести моего ребёнка в приют, обманула меня и отнесла его трактирщику. Сегодня утром она призналась мне. На этом твои несчастья кончились, Кристиан.

– Вы хотите устроить меня своим слугой? – усмехнулся я.

– Я хочу передать тебе свой титул и все свои владения, – сказала она с достоинством и непоколебимой уверенностью, – я хочу, чтобы ты стал моим наследником, и немедленно. Завтра же.

«Уж не сплю ли я с перепою? – подумал я. – Вот тебе и дурное предчувствие!»

– Благодарю вас, сударыня, но ведь это невозможно!

– Почему же?

– Я же незаконный ваш сын, если это вообще так. Вам понадобится разрешение короля.

– Король благоволит ко мне, – улыбнулась моя новоявленная матушка, – об этом можешь не беспокоиться. Завтра же ты станешь законным графом Гальма.

У меня кружилась голова не хуже, чем от тиманского пива. Мне страшно было подумать, какие возможности передо мной открываются с этого момента. Тем не менее что-то я ещё соображал.

– Король далеко, – сказал я, из последних сил стараясь мыслить трезво, – завтра вы никак не попадёте в Трир.

– Король здесь, – ответила она спокойно, как будто короли так запросто разъезжают по всяким провинциальным городишкам вроде нашего Тиноля.

– Сударыня, – сдался я, – вы сообщаете мне одну невероятную новость за другой!

– У всякого чуда есть своя причина, – усмехнулась она.

– Что же мне делать теперь? Я в полной растерянности.

– Надо полагать.

Графиня встала и подошла к столу.

– Иди сюда, Кристиан, мы что-нибудь выпьем за встречу. И за твоё будущее. Я хочу за тебя выпить... ты мне нравишься, сын мой, жаль только, что ты так космат и небрит и я не могу рассмотреть твоего лица.

– Боюсь, что я не похож на вас ни капли, ваша светлость.

– Это ничего не значит.

– Ну а если вы всё же ошибаетесь? Если эта женщина снова солгала, а вы так поспешно отдаёте мне всё, что имеете?

– Даже если я ошибаюсь, – улыбнулась она, – это тоже не имеет значения.

– Не понимаю.

– Ты поймёшь очень скоро.

Странное подозрение вдруг пришло мне в голову. Я даже не допил своего вина.

– А как звали эту женщину? – спросил я хмуро.

– Ведбеда, – спокойно ответила графиня. – А что? Тебя что-то встревожило?

– Она следила за мной всю жизнь.

– Ничего удивительного. Она-то знала, кто ты.

– Но зачем она это сделала? Зачем ей было вас обманывать?

– Видишь ли, она оказалась членом некой секты, которая очень агрессивно относится к плотской любви, особенно внебрачной. И вообще ко всем проявлениям человеческих чувств. Ведбеда решила таким образом наказать нас обоих: и меня, и тебя. Если бы я тогда знала, кто она, я бы никогда не доверила ей своего ребёнка!

Мне было очень странно и забавно слышать от этой совсем ещё не старой, красивой женщины, которая была чуть выше моего плеча, что я – её ребёнок. Сознание отказывалось принять факт, что я обрёл мать. Когда я смотрел на неё, щемящее чувство не покидало меня.

– Мне кажется, здесь кроется что-то ещё, сударыня.

– Возможно. Мне всё равно.

– По-моему, вы не столько уверены, что я ваш сын, сколько этого хотите.

– А разве ты этого не хочешь?

– Обо мне и речи нет. Мне кажется, что я сплю.

Мы беседовали до полуночи. Я рассказал ей о детстве, о своих скитаниях по Лесовии и за её пределами и даже о том, что так мучило меня все эти годы.

– Я не выдавал Юзеста, – сказал я в который раз, – я даже устроился охранником к герцогу Навскому, чтобы понять, как он узнал о заговоре. Но тщетно.

– Видишь ли, мой мальчик, – вздохнула графиня, – герцог Навский знает всё сам, ему не нужны шпионы, его не интересуют доносы.

– Он ясновидец?

– Не он. Один из его Советников.

– Который?

– Зорлез.

– Он опасен?

– Как знать! Советую тебе никогда не иметь дела ни с герцогом, ни с его свитой.

О себе она тоже рассказала, я узнал, что она никогда не была замужем, но у неё есть три дочери, три мои сестры: одна здесь, я её уже видел, вторая в монастыре, ужасно набожная, третья сбежала с каким-то проезжим купцом, и след её простыл. Узнал я и ещё много всяких деталей из её бурной жизни.

Мы договорились встретиться в полдень. К этому времени графиня обещала уже подписать все бумаги, касающиеся моего перевоплощения из непутёвого бродяги в знатного вельможу. Мне с трудом в это верилось.

На прощанье она протянула мне такой увесистый кошелёк, как будто до обеда мне предстояло купить особняк с конюшней. Я отказался от него с небрежной лёгкостью человека, у которого завтра будет в тысячу раз больше.

– Завтра войдёшь сюда как хозяин, – улыбнулась она, вскинула руки, притянула к себе мою голову и покрыла торопливыми поцелуями моё заросшее лицо.

«Завтра же побреюсь», – решил я, растрогавшись.

* * *

Странное у меня было состояние, когда я шёл обратно. То ли я летел, то ли плыл, то ли вертелся, подобно позёмке. Нельзя получать так много и сразу! Я наконец осознал, что я богат, я бешено богат!

Меня бросило в жар, несмотря на мороз. Я ввалился в харчевню в распахнутом полушубке, весь горя от возбуждения и восторга.

Эска немного остудила мой пыл. Я и забыл, что она ждёт и волнуется.

– Что с тобой? – Она кинулась ко мне и вцепилась в рукава моего полушубка. – На тебя напали?

– Да что ты! – усмехнулся я. – Я сам нападу на кого хочешь!

Эска тревожно заглядывала мне в глаза:

– Всё в порядке?

– Всё очень хорошо. Ты не спала?

– Нет, конечно. Слава богу, что всё обошлось! Ты голодный?

Я вдруг понял, что зверски проголодался.

– Да-да-да! – проговорил я страстно. – Принеси мне что-нибудь, можно холодное.

Эска принесла поднос с едой в мою комнату. Она села со мной за стол и приготовилась слушать. Я обгладывал куриную ножку и думал, с чего начать. И начал.

– Ты бы вышла за меня замуж? – спросил я, проглотив последний кусок и чуть не подавившись от волнения.

Она посмотрела на меня грустно и устало:

– Конечно.

– Ты не шутишь?

– А ты?

Три свечи догорали, взволнованно дрожа от моего дыхания. Я взял её сильную руку, натруженную и шершавую, согрел в своей руке, как маленького беспризорного зверька. Я знал, что у этого зверька теперь будет хозяин, который не даст его в обиду и сделает для него всё, что сможет.

– У меня разбилось зеркало, как только тебя увели, – прошептала Эска, – это очень плохая примета.

– Я куплю тебе сотню новых, – сказал я.

– А я куплю тебе новый камзол, – улыбнулась она, – твой совсем износился.

Она была ещё в прежней жизни, а я был уже в новой. Слова её вернули меня к реальности. Мы сидели в старой корчме, у меня действительно был поношенный камзол, потёртые штаны и заштопанные носки. У меня и денег ещё не было, и бумаги ещё не были подписаны. Я решил ничего пока ей не говорить. Тем более она восприняла бы это как розыгрыш.

– Я смогу тебя обеспечить, это я тебе обещаю, – сказал я уверенно, – не думай, что я собираюсь просто пристроиться к твоему хозяйству.

– Не думаю, – вздохнула она и перечислила ещё кучу вещей, которые собирается мне купить.

Пытаясь приостановить этот унизительный для меня перечень, я её поцеловал. Я мечтал об этом лет двадцать пять, а может, и больше. Я был неравнодушен к ней, наверное, с пелёнок. И что мне было до того, что она уже не так свежа, стройна и ослепительна, как раньше? Прекрасней Эски никого не было и быть не могло.

Мне казалось, что ко мне снизошла богиня. Я боялся дотронуться до неё, я с трепетом снимал её одежды, я не мог насмотреться в её кошачьи глаза. Мне дикой показалась бы мысль, что простая трактирщица недостойна меня, новоявленного графа Гальма, мне бы такое даже в голову не пришло. Это я был, есть и буду её недостоин.

Эска проснулась раньше и уже занялась делами. Я обнял её подушку, насладился запахом её волос и встал счастливый и окрылённый. Оделся, умылся, побрился наконец и нашёл себя вполне сносным. Эска потрогала мою отполированную до гладкости щёку и сказала, что теперь я выгляжу совсем беззащитным.

– Почему это? – возмутился я.

– Не знаю. – Она пожала плечом. – Я ведь уже говорила, что ты мне кажешься уязвимым и что тебя легко обидеть.

– И за такого нытика ты собралась замуж?

– И не передумаю, – засмеялась она, – не надейся!

После обеда мой час настал. Я отправился к графине Гринцинии Гальма.

Ветер стих, но всё равно было очень холодно. Я дошёл до особняка, порядком отморозив своё беззащитное отныне лицо. Возле парадного подъезда стояли кареты, в доме чувствовалась суета. Я, конечно, волновался, но волнение моё было приятным и радостным. Впрочем, недолго.

Привратник меня не впустил. Я понял, что он не узнал меня без бороды и усов, и терпеливо объяснил ему, что я тот самый вчерашний гость и что графиня ждёт меня.

– Сожалею, – ответил он торжественно, – но графиня не сможет принять вас.

– Как это не сможет? – неприятно удивился я. – Почему?

– Госпожа графиня умерла.

Никогда в жизни я не слышал столь убийственной для меня фразы. «Госпожа графиня умерла!» Я тупо смотрел на привратника, не в силах понять, что происходит.

– Как умерла? Ещё вчера в полночь мы с ней разговаривали!

– Через час, как вы ушли.

Ещё минут пять мы говорили об одном и том же, я повторял, что такого не может быть, а он твердил своё. Его терпению можно было удивиться. Потом я наконец опомнился и захотел узнать подробности, но подробностей он не знал или не хотел говорить кому попало. Тогда я попросил позвать Лориан.

Дверь захлопнулась у меня перед носом, минут через десять, когда я уже перестал надеяться и окончательно околел, ко мне вышла заплаканная горничная и завела меня в прихожую. Оттуда мы на цыпочках прошли в какой-то закуток для слуг и сели на скамью.

– Я знаю, что ты мой брат, – сказала она, всхлипнув, – я тебя ждала.

– Графиня тебе всё рассказала?

– Да. Когда поняла, что умирает.

– А как она это поняла?

– Силы стали уходить из неё, как песок сквозь сито. Бедная мама!

Лориан опять всхлипнула и уткнула носик в батистовый платок.

– Что она тебе говорила? – спросил я, чувствуя смутную тревогу, смерть графини слишком напоминала смерь сестры Джоло.

– Почти ничего. Ей было очень плохо. Она велела мне взять деньги и уехать отсюда немедленно. Она настаивала, но не могла же я её бросить в таком состоянии!

– Тебе надо было уехать, – сказал я мрачно, – ты красива, а тут, как я понимаю, на красивых женщин мор!

– Тише! – Она испуганно подняла на меня заплаканные глаза. – У нас слишком много гостей.

– Ты подозреваешь кого-нибудь?

– Упаси бог! Матушку никто не убивал, она была одна, просто...

– Что «просто»?

– Просто она знала, что умрёт.

– Почему ты так думаешь?

– Она сказала мне: «Я всё-таки не успела». Понимаешь?

– Да. Я понимаю, почему она так спешила сделать меня наследником. У неё не было опасной болезни?

– Нет. Матушка никогда ни на что не жаловалась.

– Значит, её убили.

– Тише, умоляю тебя!

Мы оба надолго замолчали. Вокруг была тишина, скорбная и тревожная. Я снова столкнулся лицом к лицу с внезапной смертью, и в этот раз, надо признать, она посмеялась надо мной изощрённо!

– Давай поделим деньги пополам, – предложила Лориан чуть слышно, – ты же не посторонний.

Речь, видимо, шла о кошельке, от которого я вчера широким жестом отказался.

– Бери всё, – сказал я твёрдо, – и немедленно уезжай отсюда. Ты и сама знаешь, что тебе опасно тут оставаться.

– Но завтра похороны. Должна же я проводить её в последний путь!

– Нет!

Не знаю, почему Эска считала меня беззащитным, но на Лориан я нагнал ужаса одним только словом. Слёзы её высохли, она кивнула и поспешно пошла собирать вещи. Я смотрел ей вслед и думал, что, наверное, никогда её больше не увижу. А жаль.

Обратно я шёл, мороза уже не чувствуя. Камни моих воздушных замков рушились на меня медленно и весомо, как вполне заслуженные подзатыльники, и мысли мои путались. Я потерял мать, не успев её обрести, я потерял своё призрачное богатство, я получил очередной плевок в лицо от Смерти, от внезапной, безвременной, предательской смерти, которую так ненавижу. И (о ужас!) я обещал Эске то, чего уже никак не смогу выполнить: обеспечить её. Я был беден, безроден, лжив, беспомощен перед Смертью и как идиот гладко выбрит.

Эска примеряла свадебное платье. Её подруга помогала ей подшивать его снизу и сидела на полу. Мне стало не по себе, когда я увидел эти радостные приготовления.

– Я уже договорилась со священником, – сообщила Эска, – завтра утром он нас обвенчает.

Чему тут было удивляться? Она привыкла всё решать и делать сама. А я всегда с удовольствием готов был ей подчиняться.

– Ничего не выйдет, – сказал я.

Эска посмотрела на меня вопросительно, вся внутренне напрягаясь, как зверь перед прыжком.

– Ильма, выйди, – попросила она подругу.

Та вышла, бросая на меня любопытные взгляды.

– В чём дело? – сухо спросила Эска. – Ты уже передумал?

– Завтра утром похороны, – сказал я, – я не могу венчаться, когда хоронят мою мать.

Пришлось рассказать ей всё как есть. И про мой взлёт, и про моё падение. Она смотрела на меня то с надеждой, то с жалостью, она переживала вместе со мной эту короткую и очень странную историю, и я был ей за это невыразимо благодарен. Я всё рассказал, и мне стало легче.

– Я обманул тебя, – закончил я, – у меня нет ни дорлина. Зачем тебе такой муж, Эска?

– Дело не в твоей бедности, – вздохнула она, – а в твоей гордости. Из-за неё ты сбежал от меня на целых шестнадцать лет, из-за неё ты хочешь отказаться от меня навсегда! Правильно мне нагадала когда-то Жеральдина, что я буду ждать тебя всю жизнь.

Она была так прекрасна в недошитом белом платье с примётанными рукавами и неподвёрнутым подолом! Она была похожа на молодую девушку, у которой вся жизнь ещё впереди и которой безумно хочется счастья. Я обнял её и прижал к себе так крепко, как мог.

– Прости меня, Эска. За всё. И не слушай свою Жеральдину. Если я тебе нужен, я никуда от тебя не уйду. Ни за что!

– Хотелось бы верить, – сказала она.

Остаток дня прошёл в мелких хлопотах, ночь – как в бреду. Я почти не спал, и мысли, одна хуже другой, лезли в мою голову. Эска делала вид, что спит, но, по-моему, тоже о чём-то напряжённо думала или боялась чего-то.

* * *

Утром я отправился на похороны. Близко меня не подпустили, было много особ, куда более значительных, чем я, в том числе наследник всего состояния, кузен графини Гийом Гальма и даже, видимо, сам король Лесовии Эрих Четвёртый. Лориан не было.

Я проследовал в толпе слуг до кладбища, постоял там до самого конца, пока графиню не занесли в склеп и не закрыли ворота. Ворота я внимательно рассмотрел и решил, что перелезть через них – дело нехитрое. Проститься с матерью я должен был по-своему и без свидетелей.

Наверное, это было безумием – идти ночью, в мороз через весь город на кладбище. Эска не хотела отпускать меня и бежала за мной в ночной рубашке до самой двери, на неё пахнуло снегом и ветром с улицы, и я поспешно закрыл за собой дверь.

Круглая равнодушная луна освещала печальные молчаливые холмики могил и памятники. Дорога к склепу Гальма была вытоптана, искать её не пришлось. Мне не было жутко, только ненависть и печаль наполняли мою душу. Я ненавидел Смерть и хотел доказать ей, что я её не боюсь и презираю. Я был безумен.

Через ограду нетрудно было перелезть, но она оказалась открыта. Я не спеша вошёл в темноту каменного мешка, последнего убежища человеческих тел. Темнота была полной, лампа, которую я принёс с собой, долго не зажигалась от холода и влаги, а когда наконец вспыхнула, я чуть было не пожалел об этом. Передо мной были столы, убранные покрывалами, на столах вместо яств лежали покрытые истлевшими тканями скелеты. Лампа дрожала в моей руке, и тени вокруг зловеще покачивались вместе с ней.

Гринциния тоже лежала под покрывалом, я осторожно откинул его и склонился над ней.

Лицо её было запудрено до белизны, губы подкрашены розовым, волосы убраны под вышитую жемчугом повязку, глаза закрыты навсегда. Когда я беседовал с ней, я стеснялся смотреть на неё и больше смотрел в пол, чем на её лицо. Теперь я мог разглядеть его внимательно и запомнить на всю оставшуюся жизнь. «Ты не успела, мама! Как жаль, что ты не успела даже сказать мне, чего ты опасаешься!»

Странная игра светотени заставила меня поднять голову. Испытав внезапный приступ леденящего ужаса, я выпрямился.

На меня смотрели глаза, полные невыразимой пустоты. Да, сначала я увидел только глаза, а потом уже всю женщину, стоящую в изголовье. Я потерял дар речи, а может, и чувство времени.

Никогда не думал, что красота может быть столь отвратительна. Не помню, какое на ней было платье и было ли вообще, ничего не помню, кроме её удлинённого лица со впалыми щеками, с большим выразительным ртом, с глазами огромными и жуткими, почти лишёнными какого-либо цвета.

Я понял, что ненавижу её, раньше, чем пришёл в себя.

– Кто вы? – сам собой пролепетал мой язык.

Женщина молчала долго, потом ответила низким голосом, почти не открывая рта.

– Твоя ненависть ко мне так сильна, что я пришла.

– За мной? – спросил я, покрываясь липким потом.

– Нет, – сказала она бесстрастно, – все боятся меня, и только ты ненавидишь. Твоя ненависть мешает мне.

– Я тебя ещё и презираю, – сказал я, приходя в себя, – ты стервятница, ты предательница, ты воровка! Ты берёшь то, что тебе не положено!

– Не тебе судить, что мне положено, Кристиан.

– Возможно. Но мне тебя ненавидеть.

– Если ты уцелел в Араклее, это не значит, что ты бессмертен. Твоя ненависть бессмысленна. Я всё равно приду за тобой.

Я поискал глазами что-нибудь тяжёлое, чтобы запустить в это бесстрастное привидение с жуткими глазами. Кроме костей на соседнем столе, ничего подходящего не оказалось.

Я швырнул в неё плечевой костью, она прошла насквозь и ударилась об стенку.

– Чем больше ты будешь мне мешать, тем быстрее я за тобой приду, – заявила эта бестия и начала таять прямо на глазах.

Через минуту мне уже казалось, что у меня просто бред. Я был один, графиня лежала с откинутым покрывалом и прекрасно-бледным ликом, плечевая кость валялась у стены. Я подобрал её и положил на место, извиняясь в душе перед неизвестными останками. Потом снова наклонился над Гринцинией и всем назло поцеловал её.

Губы у неё были совершенно холодные и неподвижные. Я не мог согреть их своим теплом, мне самому было зябко. Не знаю, зачем мне это было нужно. Наверное, я надеялся, как мальчишка, что она оживёт после моего поцелуя подобно спящей красавице.

– Ты её любовник?

На этот раз голос был мужской и вполне реальный. Это мог быть только сторож, поэтому я не испугался как в прошлый раз.

«Не склеп, а проходной двор», – подумал я, оборачиваясь.

Человек, который окликнул меня, на сторожа походил мало, он был немолод, но по-воински подтянут, распахнутый лисий полушубок открывал взору позолоченный камзол и сверкающую каменьями пряжку на поясе. Лицо его с резкими мужественными морщинами было чисто выбрито, в чертах сквозило что-то ястребиное и надменное.

– Я спрашиваю: ты её любовник? – повторил он строго.

До меня уже дошло, что положение моё наиглупейшее. И невероятнее всего выглядит чистая правда.

– Нет, – сказал я, – могу поклясться.

– Кто же ты ей?

– Никто.

– Тогда что ты здесь делаешь?

– Лечусь от страха, – соврал я первое, что пришло мне в голову.

– Вот как?

– Боюсь покойников. Мне сказали, что это верное средство.

Надменный незнакомец усмехнулся, и мне показалось, что он мне ни капли не поверил. Впрочем, тон его немного смягчился.

– Ты кто?

– Кристиан Дерта, приёмный сын Юзеста.

– Ты живёшь в Тиноле?

– Да.

– А может, ты вор?

– Что тут воровать? Кости?

– Я видел тебя на похоронах, – сказал незнакомец задумчиво.

– Ну и что? Я... я люблю похороны. Это так красиво!

– Ты находишь?

Я понял, что заврался окончательно:

– Да. Только покойников боюсь...

– Ладно, – усмехнулся он, – разберёмся. Выходи.

Мы вышли. У ворот стояли два телохранителя, они переступали с ноги на ногу от холода и зевали, но я понял, что даже в полусонном состоянии они прекрасно могут взять меня за шкирку и отправить куда следует.

– Заприте его у меня в подвале, – распорядился этот надменный тип, – и оставьте меня. Я приеду потом.

Подвал был оборудован под тюрьму. Тут были и решётки, и солома в углу, и наглые крысы. Над головой у меня располагался замок барона Фребби. Он был одним из самых влиятельных вельмож в городе и любимцем герцога Навского. Матушка предупреждала, что от него тоже лучше держаться подальше. Он подл и вероломен.

Я провёл на вонючей соломе три дня, с ужасом думая, что сейчас чувствует Эска. Ворвалась метель, белым парусом надула её рубашку, метнула снега в её чёрные волосы, и я закрыл за собой дверь. Неужели я не выберусь отсюда и никогда её больше не увижу?! Меня заперли на всякий случай и забыли обо мне!

На третий день меня покормили. Потом за мной пришли. Я, грязный, заросший щетиной и противный сам себе, был усажен в обитое шёлком кресло напротив стола, уставленного яствами и винами.

Через некоторое время, когда я уже мысленно обгладывал цыплёнка в тесте, вошёл мой незнакомец с ястребиным лицом.

– Ну что ж, – сказал он бодро и вполне беззлобно, – ты стойко выдержал своё заключение. И я тоже не тратил времени даром. Мне врать нельзя. Нельзя. Ты понял?

– Что вы хотите сказать? – пробормотал я, мысленно выплёвывая своего цыплёнка.

– Только то, что теперь я знаю о тебе больше, чем ты сам.

– Откуда? – изумился я, но потом понял, что он послал своих людей к Эске и она всё им рассказала. Вынуждена была рассказать. Бедная моя Эска!

Графиня умерла, Лориан уехала. Больше свидетелей не было.

– Мне всё известно, – самодовольно заявил этот ястреб и уселся в кресло рядом со мной, – ты человек скромный и порядочный, мне такие нравятся.

– Я ни на что не претендую, – поспешил я его заверить, – отпустите меня, ваша светлость, я ведь ничего преступного не совершил и не собираюсь совершать впредь.

– Конечно, – кивнул он и посмотрел на меня так пронзительно, как будто мы с ним два заговорщика и изъясняемся не словами, а мыслями, – конечно, ничего преступного.

– Я вас не понимаю, – сказал я, не желая участвовать в этом заговоре.

– Конечно, – ещё раз проговорил он, – ты и не можешь меня понять.

Он встал, обошёл вокруг стола, потом опять сел. Я чувствовал себя полным ничтожеством. Мне хотелось есть, пить и вымыться, и не знаю даже, чего прежде.

– Сама судьба свела нас в склепе, – заявил он очень серьёзно, – но об этом ты будешь молчать. Ты понял?

Я кивнул. Я понял, что ему тоже нечего было там делать среди ночи, тем более что ему никто не мешал проститься с Гринцинией днём. Я понял, что в этом мы с ним действительно заговорщики.

– Ни слова об этой женщине, – добавил он, – никогда и никому.

– Обещаю, – сказал я, мне очень не терпелось вырваться на волю.

– Обещания мало. Клянись.

– Клянусь.

– Хорошо, – вздохнул он удовлетворённо.

– Господин барон, – сказал я как можно вежливее, – если я вам больше не нужен, отпустите меня поскорее. Я и так своё отсидел.

Ястреб посмотрел на меня снисходительно и похлопал по плечу.

– Ничего, ты меня простишь за это. Я же не мог знать, кто ты.

– А кто я? – спросил я раздражённо, мне надоела эта игра в кошки-мышки.

– Ты... как оказалось, сын одного весьма влиятельного человека.

Эта мысль мне почему-то в голову не приходила. Я был незаконный сын графини Гальма, об отце она даже не упоминала, и мне показалось, что она сама его уже не помнит. Уточнять же у неё, кто мой отец, было просто неприлично. Теперь я понял, что события принимают совсем другой оборот.

– Чей же?

– Короля Лесовии Эриха Четвёртого.

Он следил за моим лицом. Ему было любопытно моё изумление и недоумение. Но я за последние дни разучился удивляться и чувствовал, что моё небритое лицо неподвижно, как восковая маска.

– Вы шутите, господин барон?

– Я не шутник. Запомни это.

– Король не признаёт незаконных детей, – сказал я холодно.

– Тебя король признает, – ответил он серьёзно, – ведь у него нет других детей.

– Ну и что?

– А то, что ты наследник престола.

Я лихорадочно соображал, похоже ли это на правду. Увы, это было похоже, и это объясняло уверенность графини, что она добьётся от короля разрешения на наследство и титул для меня. И это как-то объясняло его приезд в наш маленький Тиноль. И это могло даже объяснить поведение Ведбеды: подмену детей и слежку за мной, если знать всех причастных к этому делу лиц.

Я шестым чувством понял, что так оно и есть. И не испытал ни радости, ни торжества. Ноша была слишком велика, и она исключала для меня даже мысль о женитьбе на Эске. Пророчество Ведбеды сбывалось неумолимо.

– Ты наследник престола, – повторил барон, не заметив во мне признаков радости и решив, видимо, что до меня не дошло.

У меня же было чувство, что я стал героем нелепой трагикомедии, которая мне уже надоела.

– Почему же, чёрт возьми, вы сидите в моём присутствии? – спросил я раздражённо.

– Потому что я король, – ответил он, усмехаясь.

И тогда мне стало жутко.

Я лихорадочно вспоминал всё, что о нём слышал. Ничего определённого, кроме того, что он бывает жесток с теми, кого невзлюбил, и власти у него для этого предостаточно. Но это свойство всех королей, мало-мальски прочно сидящих на троне. В народе говорили, что он строг, но справедлив. Его не презирали, как Эриха Третьего, и не боготворили, как Эриха Второго. Его не любили, но уважали и побаивались.

Вообще-то было даже интересно видеть человека, наделённого столь огромной властью, и убедиться, что у него такие же руки и ноги, как у простых смертных, такие же морщины на лице, такие же мешки под глазами и залысины на лбу, отчего лоб кажется несоразмерно большим. Он и одет был не по рангу скромно, я встречал вельмож куда более роскошных.

Я долго пялился на него, пока не додумался извиниться.

– Ничего-ничего, – сказал он, – ты прав, мой мальчик, никто не смеет сидеть в твоём присутствии. Кроме меня, конечно.

– Вы уверены, что не ошиблись, ваше величество? Взгляните на меня. Разве мы похожи хоть немного?

– Внутреннее сходство гораздо важнее внешнего.

Где он увидел это сходство, для меня было такой же загадкой, как и всё остальное. Сыновние чувства во мне не проснулись. Он был слишком далёк и слишком недоступен. Он был королём Лесовии, а я его подданным, кем бы он меня ни называл.

– Мы сегодня же уезжаем, – сказал король, – дело в том, что я тут как бы неофициально, даже не под своим именем... Кроме барона, никто об этом не знает, поэтому я не могу сейчас объявить тебя наследником. Но как только мы приедем в Трир...

Я его почти не слушал. Я с тоской осознавал, что мне придётся покинуть этот город, в который только что вернулся, где я родился и вырос, где живут мои друзья и женщина, которая мне дороже всех на свете, и где разгуливает убийца моей матери!

– Могу я отлучиться по своим делам, ваше величество?

– Твои дела теперь – дела государственные. Ты себе не принадлежишь, мой сын.

– Я понял. И именно об этом хочу предупредить свою приёмную сестру.

– Ни в коем случае!

– Но почему?

– Кристиан Дерта умер. Его нет. Есть наследник престола, у которого должна быть совсем другая биография. Мои Советники сочинят её, как только мы приедем.

Меня всё больше заполняла та самая жуть.

– Ей сказали, что я умер?

– Разумеется.

* * *

Через неделю небольшой конный отряд, состоящий из короля, его сына и его немногочисленной охраны, галопом въехал в Трир через Южные ворота.

Дворец меня не поразил, я уже видел дворцы герцога Навского и Алонского, я бывал в Озерии и даже попал однажды на Дельфиний Остров. Все эти огромные роскошные муравейники напоминали друг друга.

В подвале и на первом этаже размещались хозяйственные помещения и слуги, на втором этаже, куда обычно вела широкая парадная лестница, располагался сам хозяин и его приближённые, на третьем – Советники и их приближённые, выше и во флигелях размещались апартаменты для придворных и гостей. Каждый этаж жил своей автономной, поначалу незаметной, но очень напряжённой жизнью.

Во дворце нас не встречали: король любил заставать всех врасплох, ибо тогда, как он говорил, яснее была видна природа человеческая. Людей он тихо и снисходительно презирал за их слабости и склонности ко всяким излишествам. У него же самого никаких слабостей не было, по крайней мере, я за всю неделю путешествия и тесного общения с ним их не заметил.

Во дворце на меня никто не обратил внимания, все засуетились: и прислуга, и придворные, стараясь угодить так внезапно прибывшему королю. Атмосфера лени, праздности и веселья, которая была мне знакома по дворцам герцогов, быстро сменялась деловой, рабочей обстановкой. Исчезли музыканты, пропали бутылки и фужеры за каждой занавеской, разбежались целующиеся парочки по углам, приобрели благопристойность наряды дам, и кавалеры начали ходить ровно, а не болтаясь от стены к стене. Дворец посерьёзнел и помрачнел, как с похмелья. Король был раздосадован, хотя ничего другого и не ожидал.

– Не хотелось бы с тобой расставаться даже на час, – вздохнул он обречённо, когда мы прошли в его покои, – ты единственный, кого мне приятно видеть в этом вертепе... но ничего не поделаешь, надо привести себя в порядок с дороги, и дела, дела...

Он выглядел очень усталым. В лесу он мне казался гораздо моложе и, скажем, здоровее. Дворец как будто сразу придавил его и обескрылил.

– Скоро я помогу тебе в твоих делах, – сказал я убеждённо.

– Не сомневаюсь, – улыбнулся он, – иди вымойся и переоденься. А вечером я тебя представлю всем этим дармоедам.

Слуги, которых он мне выделил, оказались расторопными. Пока я раздевался, с меня сняли мерки, пока я мылся, на меня уже сшили (или перешили) парадный костюм, пока я дремал в кресле, меня побрили и подстригли по последней моде.

Уже через два часа я мало чем отличался от придворных и спокойно разгуливал по дворцу, не привлекая к себе внимания. Посмотреть было на что: потолки, фрески, гобелены, статуи... даже полы были произведениями искусства. Я думал о превратностях судьбы и об Эске, которой никогда этого великолепия не увидеть, по крайней мере, до тех пор, пока я сам не стану королём. Я не испытывал ни радости, ни удивления... меня угнетала всё та же тоска и тихое раздражение на полное несоответствие тому, что меня окружало.

Третий этаж показался мне самым строгим из всех. Здесь было как-то особенно тихо и торжественно. Я ещё не знал, что попал в царство Старшего Советника Мьекорма Мезиа, самого странного человека из тех, кого мне доведётся повстречать. Зато на четвёртом этаже было весело, из-за закрытых дверей доносилось сладкоголосое пение, суетилась прислуга, пробегали мимо яркие, как бабочки, фрейлины.

В большом зеркальном зале с малиновыми занавесками на окнах стоял полумесяцем сервированный к обеду стол. На ослепительно-белой, шитой золотом скатерти красовалась посуда, которую страшно было взять в руки, казалось, она сейчас рассыплется, как тонкая льдинка. Глядя на эту посуду, я особо остро ощутил своё несоответствие всему этому великолепию, этой праздности и утончённости. В своём наряде я чувствовал себя как шут в колпаке с бубенчиками.

Вдобавок ко всему у меня развязался бант под подбородком. Я заметил это, глянув на себя в зеркало, попытался как-то его завязать и тихо выругался.

В зале никого не было, кроме мальчика-пажа в оконной нише, но и он рассмеялся надо мной звонко и жизнерадостно.

– Цыц, малявка, – сказал я беззлобно, – ну-ка, пятки вместе, носки врозь, руки по швам. И глазёнки в потолок.

– Давайте я вам помогу, – предложил он, улыбаясь.

– Валяй, только не задуши меня этой петлёй.

Паж едва доставал мне до плеча и был так же красив и изящен, как посуда на столе.

– Вам не идут банты, – заметил он со знанием дела, – зачем вы его нацепили?

– А что, это необязательно?

Мальчик развязал бант и сунул его мне в карман.

– Вы, наверное, из жуткой провинции! – заявил он сочувственно.

– Я из Навскии, – сказал я, не обращая внимания на его беспардонность.

– Не похоже. Навскийцы все смуглые, а вы...

– А я бледный как покойник.

– Вот-вот. Вам нельзя носить чёрное и лиловое. А этот тёмно-синий цвет вас просто убивает.

Минуту назад я считал себя изысканно одетым!

– Послушай, детка, раз ты такой знаток, может, покажешь мне, как держать вилку с ножом?

– Вы и этого не умеете? – усмехнулся паж.

– Я умею держать меч, – буркнул я, – это поважнее.

– Хорошо, так и быть.

Мы сидели друг напротив друга за пустым столом, на который прислуга уже начала приносить первые блюда в больших супницах. Мальчишка был как с картины, на нём безупречно сидел коричневый камзол в тон его шоколадным быстрым глазам, золотисто-жёлтые волосы падали легкомысленными завитками на пенно-белый воротник. Держался этот юнец дерзко и самоуверенно.

– Интересно, – сказал он, оценивая мои успехи, – кто это вас привёл во дворец?

– Интересно, – отозвался я, – у вас тут все пажи такие наглые?

Я его позабавил своим ответом. Он долго смеялся.

– Кто вам сказал, что я паж?

– Скажи ещё, что ты принц.

– О, нет. Я не принц! И не принцесса, как вы только что подумали. Но я не сержусь на вас. Более того, я обещаю вам своё покровительство.

– Ты? Мне?

– Да-да. Вы ещё не понимаете, как вам повезло!

С этими словами дерзкий мальчишка вскочил из-за стола и убежал. Я взял с подноса пирожок и поплёлся, жуя на ходу, в свои покои.

От короля вышел человек так блистательно одетый, что я сам не заметил, как отвесил ему поклон. Это была старая привычка, которая въелась уже в печёнки во время службы у герцога Навского.

У этого огромного человека, блиставшего камзолом, как золотой самородок, и обвитого жемчужными ожерельями, словно цепями, было крупное, гладко выбритое и какое-то женское лицо, обрамлённое седеющими локонами. Странный был контраст между его могучим телосложением воина и безвольно-глуповатым лицом с тусклыми голубыми глазками и мягкими румяными щеками.

Он глянул на меня вполне благосклонно, даже улыбнулся, по-моему, как доброму знакомому, и величественно двинулся своей дорогой. Он показался мне похожим на старого актёра, который всю жизнь играл королей. Откуда мне было знать, что передо мной самое влиятельное после короля лицо в государстве, Советник Мезиа!

В моих апартаментах было тихо, просторно и безлюдно, мне даже показалось, что я сплю, потому что некому было подтвердить реальность происходящего. Я скинул надоевший камзол и свалился на широченную кровать, предназначенную, наверное, сразу для пятерых.

Про наследника престола, кажется, все забыли и кормить не собирались. Потом кто-то тихо как мышь завозился возле шкафа, и я не сразу узнал слугу, которого мне представили сегодня днём во время примерок и примёток. Он был так сер и незаметен, а новых лиц так много за последние три часа, что имя его я, конечно, забыл.

– Я вас не беспокою, ваше высочество? – спросил он, как только я зашевелился.

Титул мой, как ни странно, был ему уже известен, а я думал, что об этом ещё не знает никто во дворце.

– Нисколько, – сказал я равнодушно.

– Меня зовут Сетвин, – напомнил он, имя было такое же тусклое и незаметное как он сам, – я отвечаю за гардероб его величества.

– Вспомнил, – кивнул я, – гардеробщик.

– Старший костюмер, – поправил он, неожиданно приятно улыбаясь, – его величество так умерен во всём, в том числе и в нарядах, что работы у меня немного. Я могу служить и вам, если вы не против.

Что меня меньше всего волновало, так это наряды.

– Со мной у тебя тоже забот не прибавится, – сказал я.

– Я знаю. Вы не аристократ, это заметно.

– Да? – Я встал. – По-моему, у вас тут не только пажи, но и гардеробщики наглые, как голодные коты. Тебе не кажется, что ты не соблюдаешь субординацию?

Он ответил очень вежливо, с лёгким поклоном. Это по форме. А по содержанию ещё наглее прежнего.

– Мне показалось, что вы не вошли ещё в роль наследника престола и не отвыкли от простого человеческого обращения... но если вы настаиваете...

– Я ни на чём не настаиваю, – буркнул я недовольно, – пока. Пока я ничего у вас тут не понимаю.

– Я мог бы вам объяснить, – предложил он запросто.

Этот наглый гардеробщик явно добивался моего расположения, но каким-то странным способом.

– На уровне прислужних сплетен? – усмехнулся я.

– Старший костюмер его величества – не такая уж маленькая должность, – ответил он.

– Да что ты! – Мне почему-то стало смешно. – Ладно, для начала объясни мне, когда король собирается обедать. Если он аскет, то я – нет.

– Увы, – снова улыбнулся этот тип, да так нежно, словно речь шла о его любимом ребёнке, – наш король часто забывает о такой мелочи, как еда, когда работает. Это так. Я думаю, он вспомнит о еде только на вечернем приёме в вашу честь.

– В мою честь я предпочёл бы, чтобы меня накормили уже сейчас.

– Я могу распорядиться насчёт обеда, если вам угодно.

– Тебя послушают?

– Я надеюсь.

Сетвин отвесил мне поклон и исчез. Через несколько минут поварята уставили обеденный стол в моей гостиной супницами, салатницами, тарелками, бутылками и подносами с кренделями. И я почувствовал себя полным идиотом наедине с таким количеством блюд. Впрочем, гардеробщик был всё тут же, он пересматривал вещи в шкафу, по размерам сильно похожем на комнату, и явно ждал моего приглашения.

– Гардеробщик, тебе разрешается пить на работе? – спросил я невесело, он мне совсем не нравился и явно не годился в компанию наследнику, но это было лучше, чем ничего.

– Если костюмы моего хозяина в порядке, мне разрешается напиться хоть до обморока, – ответил он.

– Тогда иди сюда.

– А вам не кажется, что вы нарушаете субординацию?

– Ну ты наглец!

Я пил впервые за две недели. В присутствии короля об этом и речи не было. Я пил, но легче мне не становилось.

– Вам не следует напиваться перед приёмом, – заметил Сетвин, откупоривая новую бутылку алонского.

– Ты мне не нравишься, – сказал я не без удовольствия, – не нравишься, понял? Прекрати советовать то, что я и без тебя знаю.

– Не сомневаюсь, что у вас скоро будут более достойные собутыльники, – усмехнулся он.

– Ошибаешься. Я пью только с Джоло, но его здесь нет. А сегодня... сегодня не считается... запомни это.

– Конечно. И то, что я вам скажу, – тоже не считается.

– И что ты мне скажешь?

– То, что никто вам не скажет. Хотя все будут думать.

– Ну так говори.

Сетвин откинулся на спинку стула и устало посмотрел на меня тусклыми серыми глазами. Он был совершенно серьёзен.

– Не торопитесь считать себя наследником, ваше высочество. Возможно, тогда у вас будет шанс остаться в живых. Впрочем, это маловероятно.

У меня как-то сразу вылетело из головы, что он гардеробщик.

– Так, значит, я не наследник?

– Вас будут так называть. Но это лицемерие.

– Кто же я, по-твоему?

– Вы почти что труп. И мне вас почему-то жаль.

Он был старше меня, но ненамного. А говорил со мной как старик с молокососом.

– Договаривай, – сказал я мрачно, – если уж начал, так доводи до конца.

– Вам недостаточно?

– Кто мой враг? Кому я перешёл дорогу?

– Герцог Навский. Он младший брат короля. И его сын, королевский племянник, и его дочь, и вся его родня... но это общеизвестно. Это лежит на поверхности.

– А на самом деле?

– А на самом деле они даже не подумают шевелиться, чтобы тебя убрать. Можешь не сомневаться.

– Кто же мой настоящий враг?

– Ты сам.

Он навёл такую тень на плетень, что становилось не по себе.

– Очень умная мысль, – усмехнулся я, – а главное – оригинальная! Человек всегда сам себе враг! Глупец, ты думаешь, меня сгубят мои пороки? Так у меня их нет!

– Ну что ж... тогда тебя сгубят твои достоинства.

– У меня их тоже нет, – пробурчал я.

– Тогда, чем чёрт не шутит, может, ты и будешь королём. Но я тебе ничего не говорил. Ничего! Сегодня не считается!

И я вдруг понял, что он сам боится.

* * *

На мне был камзол из тифонской парчи, я стоял справа от трона и блестел, как та утончённая посуда. Волосы мои были завиты и уложены, лицо выбрито, на руках белые перчатки. Внизу подо мной был зал с длинными роскошными столами и не менее роскошной толпой придворных, которая глазела на меня, как на разукрашенную куклу.

Никого моё присутствие рядом с королём не удивило: слухи по дворцу расходятся быстро. Король встал, прошёлся взад-вперёд, поднял руку, чтобы все смолкли, и сказал то, от чего мне до сих пор неудобно.

Он сказал, что я его сын и наследник, и не поскупился приписать мне массу достоинств, которых у меня никогда не было. Мне давно казалось, что он, как влюблённая барышня, меня идеализирует, принимая желаемое за действительное, и теперь я в этом убедился. Я с тоской вспоминал Эску, которая любила меня, даже не подозревая о таком букете достоинств, которые мне тут приписали.

Женщины были хороши, некоторые даже очень, но ни одна из них не шла с ней ни в какое сравнение. Не те у них были походки, не те голоса, и в глазах было не то, такие далёкие, чужие, непонятные и ничего не понимающие женщины.

Мне поставили трон рядом с троном отца. Я сидел на нём, испытывая страшное неудобство от своего вида и от своего положения, а мимо проходили те, кому выпала честь быть лично представленными наследнику престола.

Первым, как ни странно, был Советник Мьекорм Мезиа, тот, что так величаво и добродушно приветствовал меня в коридоре. Тогда он не знал, кто я такой. Теперь он улыбался по-другому. Нехорошо улыбался, как злейшему врагу.

– Отвратительный тип, – шепнул мне отец на ухо, – но умён. Приходится терпеть его вместе со всем его борделем.

Я видел, как Мезиа со сладкой улыбкой подошёл к тому красивому пажу, что учил меня держать вилку с ножом, и что-то ему сообщил. Мальчишка дерзко рассмеялся. И ему это сошло.

Мне показалось, что король доволен этой сценой.

– Кто это смеет хохотать над Советником? – спросил я.

– Альфин. Не правда ли, хорош?

– Жаль, что не женщина.

– Советник не любит женщин, – усмехнулся король.

– Так это его любимчик? – фыркнул я разочарованно, мне казалось, что здесь была тайна поинтересней.

– Ну уж нет, – сказал король, – Альфин – слишком лакомый кусок для него.

Он сделал знак рукой, и юный красавец уверенно и самодовольно приблизился к трону прежде, чем племянник короля и его благородная сестрица. Этот любимчик улыбался. Мне казалось, он готов был посмеяться над любым, кто не так везуч и не так хорош, как он сам. Живые карие глазки сощурились, глядя на меня, одна бровь забавно приподнялась.

– Ваше величество, я уже знаком с вашим сыном, – заявил он весело, – правда, я принял его за...

– Меня не интересует, за кого ты его принял, – строго перебил его король, – меня больше волнует, за кого он принимает тебя.

Я подумал, что приобрёл ещё одного врага, красивого, ироничного и самоуверенного, у которого наверняка масса поклонников и покровителей, в том числе и Советник Мезиа. Ничего хорошего это не сулило.

Мальчишка продолжал улыбаться, но он прекрасно понял, что король не шутит. Он отвесил мне глубокий поклон и спросил, позволю ли я поцеловать свою царственную руку. Я позволил. Его губы обожгли меня даже сквозь перчатку.

Следующим потенциальным врагом был Эсхильо Навский, которому я буквально перешёл дорогу. Он мог бы стать принцем, а потом и королём, не объявись внезапно какой-то наследник. Я почти ничего не слышал о нём, служа в охране, только то, что сыночек герцога обитает в столице и тянет из отца денежки.

Опасным он мне не показался. Скорее ленивым и сытым. И равнодушным ко всему, кроме удовольствий. Он был молод, слегка упитан, со вкусом одет, держался с достоинством, но так устало, как будто за плечами у него долгая трудная жизнь.

Эсхильо сказал что-то длинное и учтивое, соблюдая этикет и прекрасно владея этим искусством, но я им не владел, да и представить не мог, что кого-то могло осчастливить моё присутствие, поэтому просто промолчал.

Потом была его сестра Норелла, особа весьма некрасивая, но так тщательно накрашенная и так прекрасно одетая, что выглядела ослепительно. Я был восхищён не столько ею, сколько её искусством скрывать свои недостатки. И свои мысли. Норелла сдержанно произнесла какую-то светскую любезность и ушла, даже не взглянув на меня как следует, хотя я рассматривал её в упор.

– Умна, – полушёпотом комментировал король, когда она отошла, – и, как ни странно, порядочна. Жаль, что Бог красоты не дал.

– А мне понравилась.

– Тебе понравилось её платье. Ты просто не видел ещё красивых женщин.

Я хотел сказать ему, что видел Гринцинию Гальма, но вспомнил, что поклялся молчать о ней.

– Вы, оказывается, ценитель женской красоты, отец?

– А как ты думал?

Я думал, что он аскет во всём. И от меня того же добивается.

– Вы правы, я не особенно понимаю в женской красоте.

– Вот это напрасно. Нельзя быть неразборчивым. Тем более теперь, когда ты наследник.

Потом были лица, лица, лица, согнутые спины, сладкие улыбки, юбки, шелестящие в реверансе, любопытные и осторожные взгляды. Я даже при желании не смог бы всех запомнить, но у меня и желания такого не было.

За столом по левую руку от короля сидел Эсхильо Навский, а по правую руку от меня всё та же Норелла. В профиль она и в самом деле была некрасива: длинный нос с горбинкой, губы тонкие, подбородок острый, тёмные узкие глаза всё время опущены к тарелке. Я даже не пытался с ней заговорить, чувствуя между ней и собой какую-то ледяную стену.

Да и вообще я чувствовал себя в полной изоляции, единственной отдушиной был отец да, пожалуй, Сетвин. Если бы мы сейчас оказались с ним вдвоём, я бы уже не вспомнил, что он мне не нравится. Я уныло жевал и ждал, когда же наконец можно будет встать.

После застолья по распорядку следовали танцы. Медленные и торжественные. Как я потом узнал, в присутствии короля других себе двор не позволял. Кавалеры скучно и добросовестно водили по залу напыщенных дам, те ритмично приседали и обмахивались веерами в такт музыке. Я устал сидеть и прогуливался между колонн, вяло присматриваясь к окружающим. Интерес мой был от скуки.

Меня избегали, обходили стороной как прокажённого, но издалека с любопытством рассматривали, точно заморского крокодила. Я не испытывал от этого ни малейшего удовольствия и гадал, кто же первый осмелится со мной заговорить. Я снова вспомнил Сетвина и оценил наконец его смелость. Он мне нравился всё больше.

Потом я неожиданно увидел его в дверях. На нём был строгий чёрный камзол, но не слуги, а скорее вельможи, короткий серебристый плащ, белые сапоги. Его тусклые волосы были собраны под обруч. Он запросто беседовал с неприступной Нореллой и с кем-то из министров. Я перестал что-либо понимать, кроме того, что старший гардеробщик – действительно не такая уж маленькая должность.

– Ручаюсь, что вам скучно!

Я обернулся. Королевский любимчик меня не боялся, его прекрасные карие глазки сверкали дерзко и радостно. И откуда в нём было столько радости?

– Да что ты, – усмехнулся я, – мне страшно весело.

– У меня к вам предложение, наследник. Давайте не будем меряться силами, кого больше любит король. Я охотно уступаю вам свою позицию. Тем более что я уже обещал вам своё покровительство.

Говорил он, тем не менее, свысока, как будто знал, что всё это временно. В шутку. Трудно было понять, что за мысли теснятся в его кукольной головке.

– Приступай, – сказал я.

– К чему?

– К покровительству. Для начала скажи, что это за тип в дверях?

– Сетвин? Костюмер его величества.

– А на самом деле?

– И на самом деле. Для начала усвойте одну вещь: титулы здесь ещё не самое главное. А главное то, насколько вы нравитесь королю. Или так: насколько вы нужны королю.

Эрих Четвёртый восседал в это время на троне и смотрел на своих подданных, как строгий отец на маленьких детей.

– Когда он уйдёт, будет веселее, – улыбнулся Альфин, – обещаю вам роскошный вечер и бурную ночь. Посмотрите на Фларьо Алонского, он не успокоится, если не выпьет целый бочонок и не расколотит пару зеркал, посмотрите на его сестру... Сам бы влюбился! А как она поёт! А как обнимает!.. Посмотрите на этого мрачного типа, это Камилл Карсти, это он только сейчас такой мрачный, а если его напоить, он большой шутник... Жизель Жасми, у неё прекрасные танцовщицы, но сама она танцует ещё лучше. Вы видели когда-нибудь танцующую змею?

– Видел, – сказал я, – на Дельфиньем Острове. И могу тебя заверить, что этой ночью я буду спать.

– О! Вы в самом деле так целомудренны, как говорил король?

– Я устал.

– Понятно... учтите, у вас здесь будет масса соблазнов. Не сегодня так завтра.

Ночь я действительно проспал, но спал плохо. Мы ушли с королём вместе, он простился со мной, но потом пришёл и привёл с собой своих телохранителей.

– Что это значит? – неприятно удивился я. – Вы так опасаетесь за мою жизнь, ваше величество?

– Спи спокойно, – вздохнул он, – с ними тебе ничего не грозит.

– А без них?

– Это на всякий случай. Ты мне слишком дорог.

Телохранителей короля я знал прекрасно, это они притащили меня из склепа в подвал, это они сопровождали нас в дороге и за всё это время оба не проронили и пяти слов. Две огромные молчаливые туши расположились за дверями моей спальни и тихо побрякивали доспехами, меняя позу. Этот звук не давал мне уснуть, мне казалось, что я пленник. Впрочем, так оно и было. Меня ведь никто не спрашивал, хочу ли я ехать во дворец и вешать на себя этот странный титул, который вдобавок ещё и ничего не значит.

Власти никакой, это очевидно. Зато дорога на тот свет уже открыта. Сетвин заявил, что я без пяти минут покойник, Альфин не принимает меня всерьёз, как временное явление, отец охраняет меня лучше, чем преступника от какой-то неведомой опасности. От какой же?

Кто мой враг? Мезиа? Его ненависть была неприкрытой, больше похожей на презрение. Да и что я ему сделал? Я же не заявил, что отставлю его, как только стану королём. Эсхильо? Ленив, добродушен и слишком хорошо воспитан. Норелла? Она строга, но не жестока. Скорее уйдёт в монастырь, чем возьмёт грех на душу. И слишком холодна со мной. А враг должен скрывать свои помыслы.

Альфин? Если скрывает свою ненависть, то переигрывает. А может, и нет. Может, так и задумано. Ведь мне уже хочется ему верить. Мне приятно с ним говорить, у меня всё время возникает желание ещё раз увидеть его лицо. Этакая сирена в обличье прекрасного юноши, обещающая весёлый вечер и бурную ночь... Жаль, если он в самом деле меня ненавидит.

А может, у Эсхильо есть любовница, которая мечтает стать королевой? Однако он не похож на однолюба и вообще на человека, который хоть что-то обещает женщине. А если у Нореллы есть любовник, которому не терпится стать королём, то ему и без меня придётся убрать ещё двоих: Эсхильо и самого герцога. Не слишком ли большой размах?.. Стоп. А сам герцог? Если его здесь нет, то это не значит, что он не знает обо мне. Вот уж у кого достаточно сил, власти и честолюбия, чтобы убрать с дороги любого. Как же я забыл о нём?

Герцог Навский походил на своего покойного отца Эриха Третьего куда больше, чем его старший брат. Это был стареющий красавчик, обожающий роскошь и удовольствия, истеричный, чувственный, растративший в бурной молодости здоровье и всячески себя ублажающий. Дворец его был так великолепен, что после него королевский не произвёл на меня должного впечатления. Правда, там я стоял на дверях, а здесь меня самого охраняли.

Откуда-то с нижнего этажа правого флигеля тихо доносилась печальная песня рожка. Что-то в ней было забытое и дорогое. Под неё хотелось плакать и всех прощать. Наследник престола не думал больше о будущем, он весь был в прошлом.

* * *

Советник Мезиа меня ненавидел. Тем не менее ему пришлось заняться моим образованием. Король хотел, чтобы я хорошо разбирался в государственных делах, а для этого я должен был знать всё о Лесовии и о каждой провинции больше, чем её собственный герцог и его наместники.

У Советника было тихо, библиотека ломилась от книг, справочников, отчётов и карт. Он смерил меня высокомерным взглядом и спросил, умею ли я читать.

– Буквы знаю, – усмехнулся я, – надеюсь, вы и на словах мне кое-что объясните, Советник?

– С чего начать? – спросил он хмуро. – С географии? С засухи в Тарле, с крестьянских волнений в Тимане или с нашего кошмарного военного положения?

– Географии не надо, – ответил я, – меня по свету помотало. Война меня интересует больше.

– Вот как?

– Почему наше положение кошмарно? Мы ведь ни с кем не воюем уже лет пятнадцать?

– Вот именно. Король не хочет воевать.

– Что же в этом плохого? Он ненавидит Смерть.

Мезиа посмотрел на меня так, словно я жаба, которая неожиданно прыгнула на его свежую рукопись.

– У нас не царство Божие на земле, – сказал он с тихой ненавистью, – не воевать мы не можем. Он всем уступает, в результате почти весь Лемур принадлежит Триморью, а половина Тимана – Озерии. Я дам вам всю переписку с триморским императором и озерской королевой Ханной, я дам вам договоры и карты границ... Читайте по буквам как умеете. А мне некогда.

– Нельзя так неприкрыто ненавидеть человека с первого взгляда, – заметил я, унося под мышкой целую кипу бумаг, – даже если он наследник.

Он догнал меня, загородил своим огромным телом мне дорогу. Он был спокоен.

– Король бездарен. Он никогда не обойдётся без меня, запомните это. У него нет ни армии, ни гвардии, ни полиции. Всё это у меня. И только поэтому Лесовия ещё не развалилась на отдельные куски, как именинный пирог. Я ненавижу короля, и он это знает. Мы терпим друг друга, не более того. Это я говорю, чтоб у вас не было никаких иллюзий.

– Дело ваше. Но почему ненависть к королю вы переносите на его сына?

– Да потому что вы – то же, что и он.

Мне всё-таки не хотелось с ним ссориться.

– Вы напрасно поверили той хвалебной речи, что он говорил вчера обо мне. У меня нет таких достоинств. Я совсем другой человек. Если надо, я буду воевать. И убивать буду, хоть мне это и неприятно.

– Тем хуже для вас, – сказал он угрожающе, – я буду вас терпеть, наследник, но не вздумайте рассчитывать на мою дружбу.

Очередной раз почувствовав себя круглым идиотом, я остался один в огромной библиотеке с кучей нудных писем и отчётов.

Недели через две я знал уже многое и многих. Начальника полиции, Тайной Канцелярии, Налоговой Канцелярии, Королевской гвардии, Дворцовой стражи... я не знал только, кто такой я сам. Фигура моя никому не внушала священного трепета, скорее, ко мне относились подозрительно, чем почтительно. Мне было ясно одно: никто всерьёз не верил, что я на самом деле наследник, все ждали моей скорой смерти, как будто на мне написано было, что я приговорён.

Однако время шло. Ничего не менялось. Ни одного покушения на мою драгоценную жизнь не случилось. Отец даже отпускал меня в город без телохранителей, но при условии, что сам я буду вооружён до зубов.

Дни мои проходили довольно однообразно: утром в библиотеке или в кабинете за отчётами, днём в бешеных скачках за городом, вечером во встречах и беседах с бесконечно далёкими людьми, которым надо было ещё доказать, что ты не полный болван.

О политике я скоро говорить научился. Один раз прочитанное запоминалось мной навеки. Я помнил языки всех стран, где когда-то бывал, даже те, что мне были не нужны. Иногда мне казалось, что голова моя – бездонная бочка, в которую всё сливается и ничего не выливается. Численность войск, размеры посадочных площадей, решающие даты, имена... всё сохранялось во мне как в справочнике. Я подозревал даже, что вижу больше цветов, чем остальные люди, но это трудно было проверить.

Но вот чего я не знал и не понимал совсем – так это их искусства. Тут я выглядел совершенным тупицей и предпочитал отмалчиваться. За две недели, да и за месяц нельзя было выучиться придворным танцам, прочесть всех поэтов, посмотреть все модные пьесы, изучить древних авторов, овладеть музыкальными инструментами и мастерством вести светскую беседу. В общем, выпить кружку пива и раскрошить мечом табуретку было гораздо проще.

Ночи проходили ещё однообразней. Меня охраняли, как пленника, я засыпал под грустную песню рожка и просыпался под скрип повозок во дворе. Тревога постепенно уходила, оставалась одна тоска. Однажды мне приснилась Эска, весёлая, в накрахмаленном переднике и в новом платье. Я слышал её голос и чувствовал, как рука её ласково треплет мои волосы. Я был счастлив.

Проснувшись, я долго лежал на нелепо огромной кровати, и мне совершенно не хотелось, чтобы начался новый день, потом пришёл вечер, потом снова была ночь... мне осточертела моя жизнь. Эска была недосягаемо далеко, в другом мире. Во сне она была рядом, а в жизни я не мог уже вспомнить её лица, помнил только своё изматывающе-обречённое чувство к ней, свою зависть, свою обиду, свою вину. Я даже не успел обрадоваться, что она моя жена, я не успел поверить в это. Зачем она мне приснилась?

Я понял, что хочу женщину. Хочу чувствовать ладонями тёплую гладкую кожу и видеть горящие от желания глаза. Я не монах и не аскет. Я наследник престола. И я устал от одиночества.

Вечером я не отказался от пирушки у Фларьо Алонского, чем, кажется, всех удивил.

– А ты ничего, – сказал он мне после третьей бутылки, – пьёшь как живой.

Я был пьян, поэтому добр и великодушен. И к фамильярностям в свой адрес уже привык.

– Тоска у вас тут, – сказал я безрадостно.

– Тоска, – согласился он.

– Какого дьявола вы все тут торчите? Вот ты уехал бы к себе в Алонс.

– Не пускает.

– Кто?

– Твой родитель.

– Почему?

– Это ты у него спроси, зачем он держит у себя под носом всех, кого ненавидит.

Фларьо откинулся на спинку стула и захохотал. Он был молод, строен, кудряв, синеглаз, как все Алонские, и так же самодоволен.

– И тебя он тоже ненавидит? – спросил я.

– Конечно! Я первый распутник во дворце! Тебе уже советовали держаться от меня подальше?

– Тоже мне, чума бубонная, – фыркнул я, потому что мне его бравада совершенно не понравилась.

Я огляделся. Несмотря на роскошь и высокие титулы присутствующих, это сборище мало чем отличалось от пирушки в обыкновенной корчме у дороги: духота, пьяные музыканты, полуголые танцовщицы, вполне доступные хохочущие женщины на коленях у распоясанных и расстёгнутых мужчин, залитые скатерти и огрызки на полу. Спьяну это даже радовало глаз, и чувство вседозволенности не казалось крамольным.

Особого почтения к своей особе я, как и следовало ожидать, не заметил, зато любопытные взгляды ловил на себе постоянно, как будто меня вымазали в зелёной краске. Это утомляло даже больше, чем переписка королевы Ханны с Советником.

– А где Альфин? – спросил я безразличным тоном, на самом деле мне было любопытно.

– Альфин на наши сборища не ходит.

– Почему?

– Эстет. Книги, музыка, стихи... Ему с нами скучно. И потом, если он здесь появится, его просто разорвут на части. Сначала женщины, а потом мужчины. Если хочешь его найти, поднимись к Советнику.

– Нет уж, спасибо, – буркнул я.

Какая-то девушка в переднике поставила рядом со мной кувшин. Тонкие руки её дрожали то ли от страха, то ли от волнения. Я оглянулся и встретился взглядом с испуганными голубыми глазами на юном округлом личике. И чуть не задохнулся от тоски и горечи. Это была Лориан.

Я не произнёс её имени, я только взял её за руку и усадил рядом с собой.

– Не бойся меня, детка. Лучше выпей со мной, и поймёшь, что я не кусаюсь. Что ты там принесла?

– Пунш, – пробормотала она.

– Не бойся, – повторил я, – как тебя зовут?

– Лориан.

– Что ты здесь делаешь?

– Я служанка у Стеллы Алонской.

– Давно?

– Уже три дня.

– Понятно.

Мы выпили, я одним глотком, а она медленно и стуча зубами по бокалу. Я спиной чувствовал жадное внимание к нам обоим. Как-никак это была первая женщина, на которую обратил внимание наследник. Мне было смешно и противно и хотелось поскорее уйти куда-нибудь в тихое место и поговорить с сестрой без свидетелей.

Фларьо смотрел на меня вопросительно. Он считал, что его сестра Стелла гораздо привлекательней, чем её испуганная служанка.

– У тебя вкус сапожника, – шепнул он мне на ухо.

На что я и послал его так же далеко и грубо, как сапожник. Он икнул и впервые посмотрел на меня с уважением.

Мы вышли с Лориан в прохладный тёмный коридор. Я держал её за руку и боялся выпустить и потерять, как потерял своё невозвратное прошлое и свои несбывшиеся надежды.

– Вы меня не узнали, ваше высочество? – спросила она тихо.

– Конечно, узнал.

– Почему же вы спросили, как меня зовут?

– Не знаю. Только мне кажется, что мы должны быть осторожны, и я, и ты. Не нравится мне всё это! Идём!

Комнатка у Лориан была небольшая, в общем крыле для прислуги. Она только что въехала, поэтому вещи были не на своих местах, на полках и в шкафу беспорядок, окно грязное, на комоде пыль.

– У хозяйки убираюсь, а у себя некогда, – сказала она смущённо, – извините меня, ваше высочество.

Я не собирался осуждать её за неопрятность, обнял наконец это беззащитное и такое близкое существо, эту единственную ниточку, которая связывала меня с моей прежней жизнью и с моей умершей матерью, и зажмурился от подступившей к горлу тоски.

– Какое я тебе высочество? Никогда меня так не называй. Во всяком случае, без свидетелей.

– Хорошо.

Чтобы сесть на стул, мне пришлось снять с него кучу одежды и переложить на кровать. Лориан села на краешек постели и сложила руки, как послушная ученица. Она была похожа на Гринцинию, хотя и не так красива, и не так величественна, и не так умна, наверное. Просто очаровательное существо, которое стучит зубами от страха.

– Нас никто не слышит?

– Нет, никто.

– Как ты сюда попала, Лориан?

– По приказу короля.

– Ты тоже его дочь?

– Я? Нет-нет... он ничего такого не говорил, я вообще не знала, что у них с матушкой что-то было... но раз ты его сын...

– Ты дочь Гринцинии, и он хочет видеть тебя во дворце. Это я могу понять. Я не понимаю, почему ты опять чья-то служанка?

– Потому что я незаконная дочь.

– Я тоже незаконный сын.

– Но ты – его сын.

– Ладно. Значит, король тебе покровительствует?

– Наверно.

– Чего ты в таком случае боишься?

Лориан смутилась. Щёки её вспыхнули, глаза спрятались за чёрными ресницами, руки вцепились одна в другую.

– А ты? Чего боишься ты?

Я не смутился:

– Дело в том, что я ещё сам не знаю.

– Я тоже, – пролепетала она.

Я был полон нежности к ней и жалости, но говорить мне с ней было как-то не о чем, да и осторожность не велела задерживаться тут надолго. Я встал.

– Хочешь ещё выпить? – спросила она поспешно, и я понял, что ей страшно оставаться тут одной.

– А что у тебя есть?

– Алонское! – Лориан открыла шкафчик и достала оттуда бутылку и фужеры. – Хозяйке присылают из поместья, – затараторила она торопливо и взволнованно. – Я ей нравлюсь, вот она меня и угощает, она вообще неплохая хозяйка, только очень беспокойная, может и среди ночи меня поднять, и на рассвете. Она говорила, что ты ей нравишься.

Я посмотрел на неё удивлённо, меньше всего меня волновало, как ко мне относится эта распутная, богатая и избалованная дамочка, племянница герцога Алонского. Что-то в этом духе я и проговорил, пока Лориан разливала вино по фужерам.

– Не верь ей, – сказала Лориан шёпотом и посмотрела на меня полными ужаса глазами. – И другим тоже, её подруги ещё хуже.

– И не собирался, – усмехнулся я и снова обнял её, – потерпи немного, сестричка... со мной пока никто не считается во дворце, но когда-нибудь это кончится. Ты не будешь ничьей служанкой и не будешь ничего бояться. Ладно?

– Я не доживу, – сказала она печально.

– Почему? Почему, Лориан?

– Так сказала Охтания. Она всё знает.

– Кто такая Охтания?

– Она... такая огромная, седая... она тут служит сорок лет.

– У кого?

– Откуда я знаю! Но все служанки её слушают, она всегда знает, что говорит. Когда умерли другие девушки, она тоже предсказала.

У прислуги был свой мир, свои легенды и свои авторитеты. Я знать не знал никакую Охтанию, тем более не собирался слушать, что она там пророчит.

– Знаешь что, Лориан, не слушай никаких старых дур. В каждом замке свои сплетни и свои страшные истории, можешь мне поверить, я побродил по свету. Это от скуки или от глупости. Посмотри, на тебе же лица нет! Появилась новая служанка во дворце, и её тут же запугали до смерти! Наверно, у них такая традиция.

– Но ты ведь тоже боишься!

– Я не боюсь. Я просто осторожен.

Пока я был с ней, Лориан немного успокоилась и даже заулыбалась, мне очень нравилась её готовность к улыбке по любому поводу. Но когда я ушёл от неё, не сомневаюсь, что страх снова заставил её нахмуриться и прикусить губу. Тут я был пока бессилен ей помочь.

У Фларьо ничего не изменилось, пока я отсутствовал, только лежащих на полу прибавилось. Хмель как-то быстро вылетел из меня, и я сразу выпил ещё бокал, чтобы вернуться в прежнее беспечное состояние.

– Напрасно вы пьёте в одиночку, ваше высочество.

Напротив за столом сидела совсем даже не пьяная узколицая женщина с красивыми чёрными глазами. Пепельные волосы её были скромно собраны под маленькую, расшитую жемчугом шапочку, платье тоже не отличалось вседозволенностью. В толпе я бы её не выделил, не заметил бы даже, разве что её пронзительные глаза, но когда она оказалась вот так напротив и обратилась ко мне, то я с удивлением увидел на породистом лице ещё и проблески ума. Она смотрела, словно знала и понимала обо мне всё.

– Я вас как-то не заметил, – проговорил я, ещё не зная, нахамить ей или сделать комплимент, – наверное, зря.

– Наверное, – улыбнулась она.

– Что вы здесь делаете? – спросил я, с презрением оглядываясь вокруг, мне странным казалось её присутствие на этой пирушке.

– Что ВЫ здесь делаете? – спросила в ответ она.

– Пью, – сказал я.

Мне показалось, она мне сочувствует, во всяком случае, понимает, какие кошки скребут у меня на душе. И не боится меня. И не рассматривает исподтишка, как рогатого медведя, а просто разговаривает со мной.

– Тогда налейте и мне, ваше высочество, я охотно с вами выпью, если, конечно, вас не смущает, что я женщина.

– Почему это должно меня смущать?

– Ведь вы их презираете?

– В самом деле? Обо мне ходят такие слухи?

Я налил вина нам обоим. Она, смеясь, поднесла бокал к губам и отпила один глоток. Я одним глотком, конечно, не ограничился.

– Ну, если верить королю... и прочим дамам, которые пытались вас соблазнить...

– Не замечал, – сказал я честно, – по-моему, ваши дамы боятся меня как судного дня. Я что, так страшен?

– Вы дико красивы, ваше высочество. Но у вас такой строгий, хмурый, насупленный вид, что задаёшься вопросом: умеет ли он вообще разговаривать? Я не слишком откровенна с вами?

– Ничего. Советник Мезиа спросил, знаю ли я буквы.

Она рассмеялась. Эта весёлая смелая дамочка нравилась мне всё больше. Фларьо, который, не подавая признаков жизни, лежал рядом на столе как на подушке, вдруг яростно запел о том, что грянули все трубы, призывая в поход, и враг будет разбит. Его поддержал чей-то голос из-под стола. Моя дама рассмеялась ещё громче, потом решительно отодвинула бокал и сказала:

– Пойдёмте ко мне. У меня тихо, и можно спокойно поговорить.

Никакого кокетства в ней не было, и мне стало даже жаль, что она вовсе не собирается меня соблазнить, а только побеседовать.

* * *

Её апартаменты располагались на том же этаже, только несколькими коридорами дальше. Служанки разбежались, как мышки, и мы остались вдвоём в просторной гостиной, убранной шикарно, но со вкусом, насколько я вообще мог судить о вкусе.

– Я достаточно знатна, чтобы принимать вас, – улыбнулась она, – пусть вас не смущает, что я не была вам представлена. Мой отец – герцог Тиманский, я его младшая дочь Эджелия.

Не знаю отчего, но она уже казалась мне красивой.

– Почему же вас не представили?

– Я была больна.

– Теперь вы здоровы?

– Вполне.

На стол она поставила всё сама: и вино, и фрукты, и сладости. Прохаживаясь по гостиной от буфета к столу, она говорила со мной как со старым знакомым, и это было тем более приятно, что я давно уже ни с кем так не говорил.

Происходило что-то странное, я рассказывал ей о своей службе, о своих походах, о причудах герцога Навского, которые ведомы только его охране, она улыбалась и понимающе кивала, как будто и так знала обо мне всё. Мы ели конфеты и запивали их вином, пили вино и заедали его лемурскими персиками, и куда-то убегала ночь, и я забыл, что терпеть не могу герцогинь и им подобных, и мне всё больше нравилась ложбинка у неё на груди, а сама она казалась неповторимой красавицей.

– Почему вы так смотрите? – спросила она вдруг, прервавшись на полуслове.

Мне не хотелось ничего отвечать, хотелось только, чтоб она и это поняла сама и хотя бы пересела со своего стула ко мне на колени. Она поняла, но не сдвинулась с места. Я помнил об Эске, я не забывал о ней ни на минуту, но прекрасно осознавал, что она где-то в другом мире и для неё я мёртв.

– Я уже не кажусь тебе насупленным молчуном?

– А я уже не кажусь вам капризной, глупой и распутной? Ведь вы именно так думаете о женщинах?

– Женщины бывают разные, – вздохнул я.

– Конечно, – Эджелия встала, – конечно, разные. – Она медленно подошла ко мне, загадочно улыбаясь, села ко мне на колени, как я того и ждал, и обвила мою шею руками. – Бывают красивые, бывают нет... бывают знатные и бывают безродные...

Голос её обволакивал, грудь была так близко, что запах её кружил голову, волосы, распущенные по плечам, касались моего лица, но обнимал я её как-то неуверенно. Что-то мешало мне порвать навсегда с прошлым и стать просто наследником престола, для которого все женщины – его: и умные, и глупые, и знатные, и безродные, и красивые, и нет.

Эджелия уже шептала мне на ухо, обжигая его горячими губами:

– Бывают пылкие женщины, а бывают холодные, бывают легкомысленные, а бывают преданные...

Я сидел как каменный, чуть придерживая её рукой, мне стало как-то не по себе, тоскливо и тревожно. И не хотелось уже ничего. Я вёл себя как верный муж, хоть и не был обвенчан.

– Бывают понятливые, – усмехнулась Эджелия, – а бывают – нет, – и почему-то холодно добавила: – Бывают живые, а бывают мёртвые.

Я решительно разнял её руки и встал, чтобы только не прикасаться к ней. До такой степени она была не Эска.

– Ошибаешься, – сказал я с горечью, – это я мёртвый. Я. И в этом всё дело.

Но на этот раз она меня не поняла. Проницательность изменила ей, осталась только задетая гордость. Пронзительные глаза её нехорошо сверкнули и потупились.

– Вы наследник, – сказала она сдержанно, – вам позволено всё, даже это.

Я сам не ожидал от себя такой верности, кроме того, понял, что тем самым нажил себе ещё одного врага в лице умной, красивой и знатной женщины, у которой наверняка туча поклонников-фанатиков, способных на любые подлости ради неё. Впрочем, я не собирался опасаться её больше, чем своего главного врага, которого ещё не знал.

* * *

С утра король был в хорошем расположении духа, но всё же высказал мне, что не одобряет моего участия в пирушках Фларьо.

– Ты слишком много пьёшь. Это непростительно для будущего короля, – сказал он строго.

– Вы слишком много от меня хотите, – признался я, – у меня трещит голова от отчётов и справочников, да ещё от вашего этикета, надо же её чем-то затуманить хоть иногда.

Как ни странно, он посмотрел на меня с сочувствием, даже похлопал по плечу, как старого приятеля.

– Понимаю. Тебе тяжело здесь. Но нельзя же скатываться! Мы с тобой не можем себе этого позволить!

Я чуть не взвыл от такой перспективы.

– Ничего, мой мальчик, скоро я сделаю тебе такой подарок, о котором ты можешь только мечтать. Думаю, он примирит тебя с действительностью.

Лучше б он разрешил мне вдрызг напиться! В прескверном настроении я поднялся в библиотеку и поменял пятый том хроники жизни Эриха Второго на шестой. Эрих Второй, хоть и считался великим королём, мне не нравился своей прямолинейностью и любовью к казням. Что-то было в нём звериное, ото льва или от тигра, благородное и ужасное одновременно.

В кабинете у Советника, куда я зашёл вернуть карту, прямо на его огромном столе сидел Альфин и листал какие-то бумаги. Его наглость меня и раньше удивляла. На нём был голубой камзол, ярко-красные штаны и белые сапоги с золотой вышивкой, поза надменная и слегка кокетливая, как будто он девица за три дорлина.

– Не боишься, что Советник тебя отшлёпает? – спросил я заходя.

– Он меня обожает, – скромно ответил этот красавчик.

– Ты что, девушка?

– Был бы я девушкой, он не обратил бы на меня никакого внимания.

– Понятно. Что смотришь?

– Счета. Он обещал построить мне обсерваторию. Проверяю, чтоб не обманул.

– Неужели Мезиа обманщик?

– Он скряга! Обещал мне луну с неба, а сам пожалел тысячу дорлинов на линзы!

– В обмен на твою любовь? – усмехнулся я.

– Что?! – Альфин посмотрел на меня с притворным возмущением, на самом деле ему было просто забавно. – Вы чего-то не понимаете, ваше высочество. В обмен на мой тёплый взгляд, не больше.

Огромные карие глаза его были так прекрасны, а взгляд так выразителен, что я поверил. В его лице было совершенство, на него хотелось смотреть и смотреть, со всех сторон, сверху и снизу, издалека и вблизи.

Я с сожалением подумал, что пройдут годы, он возмужает, обрастёт щетиной, раздастся в челюстях, огрубеют его руки, вытянется нос, станет мощной и короткой шея, подсядет голос, и ничего не останется от этого странного маленького эльфа, такого самовлюблённого и такого избалованного жизнью и сильными мира сего.

– Так вот на кого тратится королевская казна, – усмехнулся я.

– На меня?! – возмутился Альфин. – У каждого уважающего себя государства уже есть обсерватории, даже у этой дикой Озерии! Только у нас нет!

– Ну и что? Зачем нам обсерватория?

– Боже мой! – Он закатил глаза к потолку. – С кем я говорю! Наследник, вы хоть знаете, что Земля круглая?

– Мой личный опыт говорит, что она плоская.

– Вы что, умудрились посмотреть на неё сверху?

– Нет. Просто много ходил.

– Хо! Приходите ко мне, я посажу муравья на глобус, и уверяю вас, он ни за что не догадается, что ползёт по шару.

– Прекрати дерзить, – сказал я беззлобно, – я тебе не Советник, пять минут послушаю, а потом голову сверну, как курёнку.

Сидя на столе, он моргал на меня удивлёнными карими глазками.

– Вот это настоящий научный спор! Вы бесподобны, ваше высочество! Но разве я виноват, что Земля круглая?

Через час я прослушал обширную лекцию по астрономии, увидел огромный синий глобус с зелёными материками и ещё больший чёрный глобус, на котором белыми звёздочками были изображены созвездия. Альфин показывал мне странные рисунки со сказочными пейзажами и уверенно рассуждал о межзвёздных расстояниях. Мне всё это было интересно и почему-то казалось отдалённо знакомым, словно я это уже слышал или видел когда-то.

Странное, щемящее чувство тревоги и невыполненного долга вызывали его рассказы, но, кажется, я никому ничего не был должен, кроме Эски.

У Альфина было много книг, они стопками лежали на столах и на диванах, на камине и на подоконниках, он был напичкан цитатами, как бараний рулет перцем. Он немного красовался передо мной, освещая мою дремучую неграмотность, но я охотно прощал ему это.

– Завтра я расскажу вам о Театре, – сообщил этот умник и довольно развалился в кресле. – Уверен, что вы не знаете, чем отличаются пьесы Гарлена от сценок Луциуса.

– Пожалуй, – согласился я, – зато я знаю, какие лучше поставить подпорки для сцены и на чём крепить занавес.

– Вы невыносимы! Я же говорю о Театре!

– А я о жизни.

Он посерьёзнел, как будто я опустил его с небес на землю.

– Лучше расскажи мне, что творится у вас во дворце, – попросил я.

– А что тут творится?

– Не притворяйся. Я думаю, ты знаешь лучше меня.

Альфин хмурил чёрные бровки и молчал.

– Здесь живёт страх, – сказал я.

– Не только, – усмехнулся он. – Здесь живёт разврат, и месть, и ненависть, и хитрость, одиночество и непроходимая тупость!

– И ещё кое-что, – добавил я уверенно. – То, что я чувствую всем существом, как собака след, то, что я ненавижу больше всего на свете.

– Что же? – Альфин смотрел на меня растерянно и почти испуганно.

– Смерть, – закончил я.

Он опустил глаза, помолчал немного, прикрываясь длинными ресницами, потом спокойно признал:

– Да, это правда.

Я понял, что держу в руках нить. И я за неё потянул:

– Как это происходит?

Альфину очень не хотелось после своих звёзд и книг говорить о Смерти, но теперь уже я влиял на него, а не наоборот.

– Сразу, – сказал он хмуро, – человек умирает за одну ночь безо всяких причин, и всё.

– Красивая женщина?

– Не только. Любой человек. Например, вы.

Он знал ещё много, но вытягивать из него приходилось клещами.

– Я умру?

– Да, – сказал он после недолгой паузы, – теперь уж обязательно.

– Почему теперь?

– После того, что вы сказали.

– А что я сказал?

– Что ненавидите Смерть.

– Господи, кто ж её любит! – рассмеялся я невесёлым смехом, мне вспомнились жуткие глаза Смерти, глядящие на меня в склепе, и на моей спине выступил ледяной пот.

Пока я пытался что-то осознать, в комнату с подносом вошла огромная седая женщина. Тяжело переступая тумбами ног, она дошла до стола и величественно водрузила могучими руками поднос перед Альфином.

– Заболтался ты что-то, – сказала она с укоризной мелодичным басом, – и наследника заболтал, съешьте хоть по булочке.

Альфин несказанно обрадовался её появлению, а точнее тому, что она прервала наш мрачный разговор, встрепенулся, как птичка на заре, и расцвёл в улыбке.

– Ах, моя дорогая! Как же я тебя люблю! Это моя нянюшка, ваше высочество, она всегда всё знает лучше меня. Иди, Охтания, я скоро буду обедать.

– А ты, оказывается, совсем детёныш, – сказал я, глядя вслед уходящей богатырше, – у всех слуги, а у тебя нянюшка!

– Она стоит всех слуг вместе взятых, – гордо заявил он.

И тогда я вспомнил её имя. И понял, кто она такая. И мне стало нехорошо.

Прекрасный юноша сидел передо мной в вольной позе и жевал напудренный крендель. Я слушал его так же внимательно, как вчера Эджелию, ни о чём не подозревая. Его служанка предсказывала, кто и когда умрёт. Она не могла знать больше своего господина. А откуда знал он? Уж не оттуда ли, что сам выбирал эти жертвы?

Мой приговор он мне уже сказал. Только что. За то, что я ненавижу Смерть. Но ведь об этом никто, кроме него, не слышал!

«Слишком хорош, – думал я, глядя на него, – слишком красив для обычного смертного человека и слишком много знает и о звёздах, и об истории, и о странах, в которых и не был-то никогда».

– Что это с вами? – удивлённо спросил Альфин как ни в чём не бывало. – Вам плохо?

– Я вспомнил, что мне надо быть совсем в другом месте, – сказал я хмуро и встал, – спасибо за лекцию.

Мне не было страшно, я уже смотрел Смерти в глаза и не собирался бежать от её воплощения в образе демонического мальчишки, но мне надо было всё обдумать.

– А завтра придёте? – спросил он всё так же нагло.

– Завтра приду, – почему-то сказал я.

Вечером, вопреки запретам короля, я снова напился. У себя в спальне. С Сетвином. Мой гардеробщик не развлекал меня умными разговорами и картинками иных миров и не делал вид, что слушает меня со вниманием, просто пил со мной и пел старую песню о бедной Милли.

– Ты можешь меня выручить? – спросил я, мало на что надеясь: я никому уже не верил в этом дворце.

– Могу, – сказал он просто.

– В Тиноле живёт моя приёмная сестра. Она считает, что я умер. Она должна знать, что я жив, понимаешь?

– Зачем? – усмехнулся Сетвин.

– Затем, что я люблю её.

– Зачем? – повторил он в том же тоне.

– Что «зачем»?!

– Зачем лишний раз беспокоить женщину, если скоро ты всё равно умрёшь?

– Действительно, – сказал я и почти истерически расхохотался.

На следующий день я долго отсыпался, потом долго не мог напиться воды, в библиотеку вообще не пошёл, а к Альфину заявился только под вечер.

Он выглядел ещё прекрасней, чем вчера, камзол на нём был розовый, штаны чёрные с серебром, сапоги сиреневые с высокими, как у дамы, каблучками. Грудь его украшало множество цепей и цепочек немыслимой цены, лицо было свежо и прекрасно.

Теперь его красота казалась мне зловещей. Изменился я, изменился и он, словно понял, что его раскрыли. Он был самодоволен до крайности и неотразим в своём самодовольстве.

О звёздах он и не вспомнил, почему-то начал вспоминать, как шикарно прошёл последний карнавал и кто тогда был чьим любовником.

– Это мне неинтересно, – сказал я, – лучше расскажи о себе.

– О себе? – Он с удовольствием запрокинул голову на спинку кресла, словно вспомнил что-то приятное. – Вас интересует моя персона?

– Немного.

– Рад слышать. Так кто же я, по-вашему? А? Ручаюсь, что вы не угадаете!

– Где уж мне, – усмехнулся я.

– Ну, хотя бы скажите, зачем меня держит тут король?

– Он ценитель красоты, а ты – редкий экземпляр. Вот и всё.

Альфин довольно рассмеялся. Я не угадал.

– Ошибаетесь, ваше высочество. Я приманка. Моя задача – дразнить и соблазнять. И никому не принадлежать. Я вечное искушение и наказание для всех сладострастных распутников и распутниц, которых так ненавидит король.

– В таком случае он фанатик, – сказал я недовольно.

Альфин легко встал и оказался рядом со мной. Он перешёл на загадочный шёпот:

– А кто вам говорил обратное?

– Сколько же у него должно быть врагов, – вздохнул я.

– Ничуть не меньше, чем я отверг, – улыбнулся Альфин, – все считают, что я – любовник короля... но ведь мы-то с вами прекрасно знаем, что это не так.

Я прекрасно знал, что у короля вообще нет ни любовников, ни любовниц. У него вообще не было слабостей.

– Это сплетни, – сказал я.

– Конечно, – кивнул он. – Король просто издевается над ними, и я с ним согласен. Меня это даже забавляет... но вы... вы – другое дело.

– Я?

Альфин всплеснул руками и поставил ногу на край моего стула, мне пришлось даже подвинуться.

– Только не делайте вид, что ни о чём не догадываетесь! – Он склонялся надо мной всё ниже, зрачки его расширились от возбуждения, которое тут же передалось и мне, эдакая огненная смесь из ужаса перед его демонической сущностью, восхищения и любопытства.

– Я разучился тут удивляться, – сказал я, – ты хочешь меня соблазнить, не так ли?

– Я это уже сделал, – сказал он, расстёгивая ворот как от удушья, – вы же пришли ко мне, и вы меня не оттолкнёте...

Мне казалось, что я могу оттолкнуть его в любой момент, но на самом деле я смотрел на него как лягушка на змею, любуясь его вдохновенным и уверенным лицом.

– Вы не любите женщин, – продолжал он пылким шёпотом. – И правильно делаете, они поглощены собственным удовольствием и ничего не понимают в любви!

– А ты? Понимаешь?

– Взгляните на меня! Неужели вам недостаточно?

Мне было достаточно. Я понял, что Смерть напоследок ещё и хочет подразнить меня и посмеяться надо мной. Я хотел встать, но не мог.

– Вы – другое дело, – говорил Альфин с тихой страстью, – я люблю вас. Я сам мечтаю прикоснуться к вам и хочу, чтобы вы прикоснулись ко мне!

Ни одна женщина не говорила со мной так пылко, преданно и в то же время уверенно, его слова засасывали как омут.

«Бред!» – подумал я, рванулся вперёд и встретился с его обжигающими губами.

Я не знал, от чего я сейчас разорву его на части: то ли от возмущения, то ли от ужаса, то ли от какой-то глубиной животной страсти, которую он во мне всколыхнул. Я смотрел на него с бешенством, и губы мои горели, и руки мои тряслись, но пошевелиться я, как заворожённая лягушка, не мог.

Меня отрезвил его тихий-тихий и какой-то умоляющий шёпот:

– Оттолкните же меня! За нами следят!

Это было подобно ушату холодной воды. Я опомнился, отпихнул его довольно грубо и тут же схватил недопитую бутылку на столе. Две вещи потрясли меня одна другой сильнее: я не смог оттолкнуть мальчишку, и я был под наблюдением.

Кто-то зачем-то проверял меня. Зачем?! Чтобы убедиться, что я не человек, а каменный истукан? И кому это от меня нужно? Королю? Он и так знает, что я его сын, он уверен во мне и уже сделал меня наследником. Мезиа? Он и так приписывает мне все мыслимые и немыслимые пороки. Он слишком ненавидит меня. Кто же ещё? Всё те же мои тайные враги, которые хотят скомпрометировать меня перед королём. Но кто они, чёрт бы их побрал?! Не сама же Смерть, которой никакие доказательства ни к чему!

Альфин сидел в кресле и показался мне на этот раз маленьким и жалким. Ничего демонического в нём не было. Он тоже был чьей-то пешкой и выполнял чьё-то задание. Талантливо выполнял, ничего не скажешь, даже лучше, чем Эджелия.

– Врезать бы тебе, – сказал я хмуро, – да уж больно ты дохлый, ещё убьёшь ненароком...

Он не ответил, только сосредоточенно разглядывал кружевной манжет.

* * *

На следующий день я чуть не загнал своего коня, остервенело носясь вдоль реки между Триром и лесом. Возвращаться во дворец до тошноты не хотелось. Отец настоятельно просил возвращаться не позже восьми и белел как полотно, если я задерживался. На этот раз я решил его не щадить. Если он не может навести у себя порядок, пусть не требует от меня полного послушания.

Снег уже таял. Мы с конём, забрызганные грязью, оба усталые и злые, тихо плелись вдоль кромки леса в неизвестном направлении. Смеркалось, и я не сразу узнал всадника, который ехал мне навстречу. Это был Альфин.

– Как ты меня нашёл? – спросил я недовольно.

– Вы неосторожны, – усмехнулся он, – надо менять места прогулок.

Чёрный мех плаща и шапки сильно подчёркивал в сумерках лунную бледность его лица и тёмные круги под глазами. Теперь он выглядел усталым и озабоченным. Я понял, что на этот раз обойдётся без кривляний и позёрства.

– Надеюсь, уж сейчас-то за нами никто не следит?

– Не уверен. Но здесь всё-таки надёжней.

Альфин огляделся и с горькой усмешкой добавил:

– С вами говорить опасней, чем с прокажённым. Вы страшный человек, Кристиан Дерта... Мне хотелось бы понять вас, но это почти невозможно.

– Что же во мне страшного?

– Всё. Всё, что связано с вами. Когда я с вами разговариваю, я чувствую себя как судак на разделочной доске.

– Почему?

– Потому что могу ошибиться. Я не знаю, кто вы. И, главное, почему король считает вас наследником.

– Потому что я его сын. Это тебе не приходило в голову?

Альфин посмотрел на меня с недоверием.

– Неужели ты думаешь, – усмехнулся я, – что Кристиан Дерта – ловкий шарлатан или колдун, который внушил королю, что он его сын, а потом убьёт его и станет королём?

– Вы ничего не знаете, – покачал он головой. – Вы ровным счётом ничего не знаете. Мне придётся вам кое-что объяснить. Впрочем, я для этого сюда и приехал.

– Тогда говори.

– Может, поедем ко мне домой? Здесь всё-таки не место для беседы.

– Куда же ехать?

– В город. Я сын аптекаря с Рыбной улицы.

Пока мы добрались, совсем стемнело. Король, наверное, беспокоился и послал отряд на поиски своего беспечного сына, но сыну было уже всё равно. Он сидел в маленькой комнатке на втором этаже скромного дома и почти доставал вытянутыми ногами до шкафа у противоположной стены, так было тесно. На столе горели свечи, за окном раскачивался на ветру фонарь, и тихо топал внизу старик аптекарь, собирая на стол по поводу прибытия гостей.

В такой обстановке мне было привычно и уютно, как у себя дома на чердаке харчевни. Альфин снял свой расшитый камзол, потом и кружевную рубашку, чтобы облачиться в потёртый домашний халат. У него была узкая спина и тонкие слабые руки. Если б у него не отсутствовало хоть какое-то подобие груди, я бы подумал, что он всё-таки женщина. По-моему, он разделся передо мной специально, чтобы у меня не осталось никаких сомнений.

– Видимо, я должен извиниться, – начал он.

– Пожалуй, – усмехнулся я.

– Я кажусь вам подлым и лицемерным. Возможно. Однако вчера я спас вам жизнь. Может, и не спас, но продлил на некоторое время.

– Ну что ж, спасибо.

– Надеюсь, вы понимаете, что мы все несвободны. Я делал то, что мне приказали, у меня не было возможности отказаться.

– Не оправдывайся.

– Я говорю это для того, чтоб вы поняли, что я вам друг. Чтобы вы верили мне.

– Мне трудно кому-то верить, Альфин.

– Но кому-то вы всё-таки должны верить!

– Да. Отцу.

– Вы хотите сказать, королю?

– Конечно.

– Ради бога, почему?!

– Потому что я его сын. И потому что у нас много общего. Если вы все его не любите и не понимаете, то я понимаю его прекрасно.

Альфин посмотрел на меня с жалостью:

– Зачем же он приказал мне соблазнить вас? И мне, и Эджелии?

А как хорошо всё начиналось! Лес, аптека, привычная обстановка!

– Ты затащил меня сюда, чтобы снова врать? Может, хватит уже?

– Я понимаю, вам трудно поверить...

– Я не знаю, кто вас подкупил или заставил, – буркнул я, – но только не король!

– Король, – возразил Альфин, – он испытывает вас, неужели вы не понимаете?

– Зачем?!

– Наследником будет только тот человек, которого он сочтёт достойным. А у него свои представления о достоинствах.

– Возможно, что они у нас похожи, – сказал я хмуро и всё ещё не желая в это верить.

– Вы отказались от женщины, от очень опытной женщины, которая, между прочим, сразу поняла, что вас не соблазнишь голой коленкой или глубоким декольте. Вы устояли передо мной... будем так считать... Вы не транжирите деньги и даже не признаёте охоту... Вы усердны, пунктуальны, умны и не тщеславны, вы – само совершенство, но этого всё равно мало. Вас ожидает ещё Красная комната, наследник, и оттуда вы либо выйдете королём, либо вообще не выйдете.

Ни тон его, ни само название этой комнаты мне не понравились. Я мрачнел всё больше.

– И что в ней? Какое испытание?

– Этого никто не знает.

– Что же в ней такого страшного?

Альфин пожал плечами:

– Только то, что ещё никто не вышел оттуда живым.

Я подумал, что он, возможно, и не врёт. Только при чём здесь я?

– А ты уверен, что мне придётся пройти через это?

– Придётся, – вздохнул он, – это случится очень скоро. Все только того и ждут.

– Все?!

– Конечно.

– Вот оно что, – усмехнулся я, – так поэтому от меня все шарахаются, как от привидения с рогами и копытами? Похоже, об этом знает любая прачка во дворце!

– Бедный Кристиан Дерта, – печально улыбнулся Альфин, – неужели ты думаешь, что ты первый?

– Что значит «первый»? – Я застыл.

– Знаешь, сколько здесь до тебя было наследников?

– Что?..

– Четверо. Ты пятый.

В повисшей жуткой тишине стучало, видимо, только моё сердце. Я не готов был осознать услышанное. Мне хотелось заявить этому мальчишке, что он врёт, встать и уйти. И попросить объяснений у отца. Мне легче было думать, что он плетёт свою интригу и просто хочет рассорить меня с королём.

Внизу скрипнула дверь, послышались голоса. Альфин прислушался, потом тихо встал и выглянул за дверь. Потом к нам зашёл человек, странный человек, вроде и не король, но полный такого достоинства и строгости, что захотелось встать и вытянуться по струнке, как в почётном карауле. Я сидел.

Альфин был удивлён и взволнован и смотрел на гостя растерянно и преданно. Гость был намного старше его, но красив странной, потусторонней красотой: белокурый, синеглазый, с благородными морщинами, которые только придавали мужества, а не старили, с огромными плечами и стройным торсом атлета, с холодным умом и равнодушием в глазах. Он мне не понравился сразу, ещё больше мне не понравилось волнение и радость Альфина.

– Я не знал, что ты приедешь в марте, – защебетал он, – извини, я не один...

– Кристиан Дерта, – представился я, не вставая с кресла.

– Ластер, – сказал гость так, словно делал одолжение.

По всему было видно, что он иностранец и не подчиняется в нашей стране никому. Будь я хоть трижды король Лесовии, его бы это не смутило.

Альфин посмотрел на меня виновато и умоляюще. Я понял, что мне надо уходить. Пришёл другой. Не король и не наследник. Пришёл настоящий хозяин Альфина.

– Мне пора, – сказал я, – не сочтите за хамство, но я действительно тороплюсь.

– Не сочту, – равнодушно сказал этот Ластер.

Внизу я спросил старика аптекаря, что это за тип явился к Альфину на ночь глядя.

– Это бог, – ответил он просто.

– С чего это вы взяли?

– Он может всё.

* * *

Никогда ещё я не переступал порог дворца с таким отвращением. Королю быстро доложили, что я вернулся, и он сам примчался ко мне, белый от гнева и радости. Он вцепился в меня и долго тряс за плечи, как спелую сливу.

– Ты издеваешься надо мной?! Где тебя носило, Кристиан?! Я поднял на ноги всю дворцовую стражу и свою дружину!

– У меня было скверное настроение, – сказал я прямо.

– Настроение! Ты наследник и не имеешь права поддаваться настроению! Ты знаешь, сколько у меня врагов? Ты знаешь, сколько у тебя врагов?! Я чуть с ума не сошёл!

– Почему? Я ведь не первый ваш наследник, не так ли?

Он меня отпустил. Сам вдруг обмяк, помрачнел и сел в кресло.

– Кто тебе сказал?

– Об этом знают все. Весь дворец, ваше величество. Разве это тайна?

– Да, ты не первый, – сказал он устало, – ну и что? Я же не мог знать, что у меня где-то есть сын. И я искал себе достойного преемника. Пойми, я не могу оставить страну ни на своего братца, ни на его распутного отпрыска. И на первого встречного тоже не могу!

– Поэтому вы испытываете меня?

– Я?!

Изумление его было так неподдельно, что я попятился. Мне до этого не приходило в голову, что враги его могут быть столь искусны, чтобы подстроить всё от и до. Не я ли своими глазами видел, что у Альфина есть другой, более могущественный хозяин, которого даже аптекарь называет ни много ни мало – богом.

– Мне кажется, нас хотят поссорить, – сказал я.

– Мне тоже, – ответил он задумчиво.

– Но кто? Кто они?!

– Те, кому нужен другой король, слабый и распутный, чтобы разворовать и развратить страну, утопить её в вине и оргиях, неужели ты этого не понимаешь?!

Когда он так говорил, я вспоминал Ведбеду. Король, как и эта вредная старуха, не видел середины: или аскетизм, или разврат! Как будто нельзя просто любить женщину, вкусно поесть и иногда в лоскуты напиться.

– Я постараюсь понять, – сказал я твёрдо, – клянусь вам, я когда-нибудь пойму всё.

В полночь я отправился к Эджелии. В такое время она ещё не спала и была, как я и ожидал, совсем не той, что прежде. Она была красива и ярко накрашена, волосы распущены и выкрашены не в серый, а в рыже-каштановый цвет, красота её выглядывала из всех прорезей нарядного, сильно открытого платья. Как я мог принять её за умную, проницательную скромницу с заурядной внешностью?

В гостиной у дочери герцога были танцовщицы, несколько приятельниц того же вида и двое юных пажей с затуманенными лицами.

– Я не вовремя? – спросил я удивлённую хозяйку.

– Отчего же? – ничуть не смутилась она. – Вы всегда кстати, ваше высочество.

– Тогда все брысь отсюда, – скомандовал я.

Стало странно тихо.

– Я кому сказал! – рявкнул я грозно.

Не знаю, считали они меня наследником всерьёз или нет, но разбежались быстро, как мыши. Эджелия осталась сидеть невозмутимо и вызывающе.

– Как грубо, ваше высочество... право, не ожидала от вас!

Я наклонился над ней:

– Тебе так гораздо лучше.

– В самом деле?

В глазах у неё была лёгкая паника, она, конечно, не ожидала, что я так скоро к ней приду, если вообще когда-нибудь догадаюсь, в чём дело.

– Пошли-ка в спальню, – сказал я.

– Зачем?

– Как это зачем?

Я взял её за руку и потащил за собой. Она упиралась, пришлось схватить её в охапку, швырнуть на кровать и запереть дверь на засов.

– Ты что, с ума сошёл?!

– Почему же? Хочешь меня проверить? Проверяй!

Эджелия спрыгнула с кровати, но скоро снова оказалась там, только теперь руки мои сжимали её прекрасную шею, путаясь в жемчужных бусах. Не больно. Чуть-чуть. Но что-то всё равно треснуло и порвалось в её и без того вызывающе открытом платье. Эджелия поняла, что попалась, и чёрные глаза её вспыхнули нестерпимым огнём.

– Пусти меня! Мужлан! Чудовище!

– Позавчера ты меня не боялась. Или тебе непременно нужны свидетели?

– Пусти!

– Кто велел тебе соблазнить меня? Отвечай быстро, пока я тебя не придушил!

– Король, – прохрипела она.

– Врёшь, – сказал я зло, – снова врёшь!

Эджелия закашлялась, я разжал руки, но плечи её всё равно прижал к перине, чтоб она не вырвалась.

– Чудовище, – сказала она, – весь в папочку... Это он мне велел, с него и спрашивай!

Лгала. Легко и артистично, как всегда. Я не мог отказать ей ни в уме, ни в таланте. Мы напряжённо смотрели друг другу в глаза.

– Тебе всё равно придётся сказать мне правду, – проговорил я в тихой ярости, – я ведь тебя не выпущу, а то и придушу, как воробья. Ну? Что ты будешь делать?

Она тихо застонала. Но это был не тот стон. Я вдруг понял, что держу в руках чертовски красивую полураздетую женщину, сильную, горячую, с безумными от страсти глазами.

– Чудовище... – прошептала она, извиваясь, а дальше были уже её обжигающие губы.

Она была всё-таки умнее меня или просто гораздо опытней в таких делах. Я не любил её, я был груб, я мстил ей, но она упивалась моей грубостью, я стискивал её до синяков и кусал чуть ли не до крови, но она только рычала от удовольствия, как львица.

Потом я опустошённо сидел рядом с ней, смотрел на нашу разбросанную по полу одежду, на изящные очертания её расслабленного тела и долго вспоминал, зачем пришёл. Раньше со мной такого не бывало. В этом дворце я незаметно превращался в зверя.

– Так кто велел тебе меня соблазнить?

Эджелия повернула ко мне раскрасневшееся лицо и устало усмехнулась.

– Ты несносен...

– Я не могу иначе. Мне нужно знать, что всё это значит. Кто хочет поссорить меня с отцом и кто хочет моей смерти.

– Мне приказал король, я же тебе говорила. Разве я послушала бы кого-то другого? Я! Герцогиня Тиманская!

– Вот именно. Ты не послушаешь никого, разве что сама не будешь кровно заинтересована. Вам нужен другой король, не я и не мой отец, вам плевать на Лесовию! Власть и деньги – только такие аргументы вы понимаете.

Она села, обняв колени и прикрываясь волосами как шалью, она не спешила мне что-то доказывать или объяснять, только смотрела исподлобья чёрными пронзительными глазами, в которых была одна усталость и тоска.

– Ты мне не веришь... но хотя бы прекрати меня ненавидеть, по-моему, мы квиты.

– Ты мне так и не ответила.

– Ответила. Только ты не слышишь. Ты презираешь меня и не допускаешь мысли, что я тоже боюсь. Я тоже хочу жить, наследник! И я выполню всё, что он мне прикажет.

– Кто?

– Король.

Мне хотелось ей верить, но я уже убедился, что Эджелия – прекрасная актриса, и что-то в её словах не вязалось со смыслом. Король и Смерть? Король, который не ведёт ни одной войны, не подписал ни одного смертного приговора и которому вообще ничего не надо сверх того, что он имеет?

– Он испытывает тебя, – добавила она устало, – если ты хоть раз оступишься, ты умрёшь.

– Я уже оступился, – усмехнулся я.

– Надеюсь, этого никто не видел, – сказала она со слабой улыбкой.

Ничего нового я от неё не узнал, она говорила то же, что и Альфин. Или они были правы, или сговорились.

– Чего ты боишься? – спросил я.

– Смерти, – ответила она спокойно.

– У вас не дворец, а приют для душевнобольных, все боятся Смерти – от служанки до герцогини. Все дрожат, и никто не разбегается!

– А это бесполезно. Смерть найдёт везде. Даже Ластер от неё не спасёт.

– Ластер?

– Да. Он бог. Он может пришить отрубленную голову и восстановить обгоревшую руку, он может оживить из мёртвых, если человек умер от болезни или от яда... но если сама Смерть его забрала – даже великий Ластер бессилен.

– Забирает Смерть. Почему же ты боишься короля?

– Потому что она его служанка!

Я вспомнил жуткие глаза той женщины, что смотрела на меня в склепе. Она не могла быть ничьей служанкой. В нашем грешном мире, во всяком случае. Если и был у неё господин, то назывался он не меньше чем дьявол.

– По-моему, вы все тут чуть-чуть помешанные. И я становлюсь таким же. Я живу здесь уже месяц, меня постоянно запугивают, все вокруг боятся, однако ничего так и не случилось. И не случится.

Свечки догорали одна за другой. В спальне становилось всё темнее.

– Ты должен уйти до рассвета, – предупредила Эджелия.

– Я никого не боюсь.

– Ты безумец, Кристиан, я же говорю, что он тебя испытывает!

– Я наследник престола. И не собираюсь прятаться как секретарь или младший оруженосец...

Кожа её была горяча, горячей, чем прежде. Лицо пылало, как от сильного возбуждения или волнения. Мне было стыдно за свою грубость, я совершенно запутался и только хотел показать ей, что могу быть и другим.

– То, что ты можешь изнасиловать кобылицу на бегу, я уже поняла, – усмехнулась она. – Теперь давай я покажу, на что способна я.

Как я и предполагал, она была талантлива во всём, в этом тоже. Она была актриса, изящная, страстная, нежная, угадывающая мои желания и невероятно горячая.

– У тебя жар? – спросил я, когда сам немного остыл, трогая её пылающий лоб.

– Не знаю... – сказала она измученно, словно таскала всю ночь камни, – и правда жарко... поцелуй меня...

Горячие губы показались мне беспомощными.

– Дать тебе воды?

– Нет. Нет! Обними меня, крепче, не отпускай меня!

Так мы и лежали, обнявшись, в свете последней догорающей свечки, и я всем телом чувствовал её мелкую дрожь.

– И правда вся горю, – усмехнулась Эджелия, – что это со мной? Неужели до такой степени в тебя влюбилась?

– Ты просто переволновалась. Прости, я и правда вломился как медведь...

– Не знаю... послушай меня, тебе надо уходить. Скоро рассвет, я не хочу твоей смерти, медведь. Правда не хочу.

– Пойми же ты, я не боюсь своего отца. Кто-то другой хочет, чтобы я его боялся, кто-то, кто сеет страх во дворце и заставляет всех действовать по своей указке. Я думал, ты мне поможешь узнать, но тебя тоже обманули и запутали.

– Если ты мне не веришь, то спроси Сетвина.

– При чём тут Сетвин?

– Это он мне передал приказ короля.

Тут и меня бросило в жар. Наконец-то мне показалось, что я за что-то зацепился. Сетвин! Гардеробщик, который ходит на королевские приёмы и запросто беседует с герцогинями. Сколько же я ему всего наболтал за бутылкой!

– Значит, король сам тебе ничего не приказывал?

– Сам? Он и слов-то таких не знает, этот чистоплюй, но что король, что Сетвин, это, считай, одно и то же. Прошу тебя, уходи.

Я всё-таки встал, чтобы принести ей воды из графина. Она была уже словно в горячке, глаза полузакрыты, губы сухи, лоб влажный, дыхание частое и прерывистое.

– У тебя жар.

– Да... промочила ноги... в парке такой мокрый снег!

Я осторожно напоил её и почему-то уже понял, что с ней. Она просто умирала. Просто и тихо. Как моя мать. Я чувствовал. За спиной стояла Смерть и леденящим холодом дышала мне в затылок.

– Мы подходящая пара, ты не находишь? – спросила Эджелия, слабо улыбаясь.

– Конечно, – сказал я, с ужасом осознавая, как не хочется мне её терять.

– Тебе лучше меня никого не найти.

– Я и не буду пытаться.

– Я буду любить тебя. В самом деле... я могу любить, просто некого было, они все не такие, как ты.

– Я тоже не подарок.

– Но ты другой... Ты уходишь?!

– Нет.

– Не уходи... мне страшно!

Больше она уже ничего не говорила и не открывала глаз. Я сидел рядом, держал её пылающую руку и думал о Сетвине. Он был первым, кто имел смелость заговорить со мной, и первым, кто напророчил мне гибель. Сам он не боялся ничего и при всём при том был подчёркнуто нечестолюбив. Его вполне устраивала должность старшего гардеробщика. Почему? Уж не потому ли, что так удобнее скрывать свою неограниченную власть? Или же Сетвин тоже кому-то служит. Кому?!

Эджелия тихо застонала и открыла глаза.

– Ты ещё здесь?

– Конечно.

– Вот теперь уходи. Теперь я сама.

– Не выдумывай.

– Умоляю тебя... ты видишь, как это бывает? Хочешь так же?

– У тебя просто жар, Эджелия.

– Я не так глупа... я вообще не глупа.

– Может, позвать лекаря?

– Лучше сразу священника.

Мы посмотрели друг на друга. С ней не нужно было слов, она, как всегда, понимала всё сама.

– Убей его, Кристиан. Опереди его, это единственное, что может тебя спасти.

– Убить отца?

– У тебя будет много сторонников, ты даже сам не знаешь сколько!

– Пока я не вижу ни одного, – сказал я.

Я отупел. Не было сна, только усталость от бессонной ночи и отчаяние, переходящее в ярость. Лицо у Эджелии было бледное и спокойное. Я так и не понял, когда её не стало, тупо сидел рядом с ней, держал её остывающую руку и ни о чём уже не думал, только о том, что терять мне нечего и на всё наплевать, даже на то, что меня могут посчитать убийцей. Прятаться я не собирался.

На рассвете в дверь постучали. Сначала тихо, потом громко и требовательно. Я замедленно, как во сне, встал, натянул штаны и открыл засов.

* * *

Свет был слишком яркий. Из освещённой гостиной ко мне в полумрак спальни шагнул король. Он был один и сжимал в руке свиток с печатью. Я ожидал чего-то другого, толпы и стражи. Отец только окинул меня оценивающим взглядом и прошёл вглубь.

– Разбуди её, герцог Тиманский уже в Трире. Я должен её предупредить кое о чём.

Я сходил в гостиную за подсвечником, вернулся, поставил его на столе, сел.

– Она мертва.

Мои слова прозвучали как-то дико. Я сам не верил, что умной, насмешливой, страстной Эджелии уже нет. Отец сверкнул на меня хищным ястребиным взором, словно подозревал в убийстве, подошёл к постели, заглянул ей в лицо, потом снова обернулся ко мне. Он был совершенно спокоен. Его не удивила смерть. Его не возмутил мой вид.

– Да... такое здесь случается. Какое-то фатальное невезение: как только мне срочно понадобится человек, он тут же умирает.

– Вы считаете это невезением? – усмехнулся я.

Моё замечание ему явно не понравилось.

– Знаешь что, сын, быстро одевайся и уходи отсюда. Не нужно, чтоб тебя тут увидел кто-нибудь ещё!

– Я никого не боюсь, – упрямо заявил я.

– Можешь мне поверить, я тоже, – сказал он хмуро, – но совершенно не обязательно, чтоб о тебе назавтра болтал весь дворец. Надо соблюдать какие-то приличия.

Я уныло оделся. Ничего не прояснялось. Король не обвинял меня ни в чём, даже не удивился, он не требовал от меня аскетизма, только соблюдения внешних приличий. Мог ли я после этого верить тем, кто говорил, что он меня испытывает? Конечно, перед смертью не лгут, но ведь Эджелию тоже могли запутать.

«Убей его!» Её пылкие объятья, её страх, её предсмертный крик – и вот уже король убит рукой собственного сына. Неплохо задумано! Просто и гениально. Дорога расчищена. Для кого? Для герцога Навского, конечно.

Сетвин куда-то исчез. Я хотел поговорить с ним или хотя бы проследить за ним, но он как сквозь землю провалился. Несколько дней я не выходил из своей спальни, отсыпался и забывался. Мне не хотелось видеть никого, даже распрекрасного Альфина.

Репрессий не последовало. Отец по-прежнему любил меня и, кажется, даже сочувствовал мне. Я это понял по той огромной сумме, что он мне передал на мелкие расходы. Пропью, твёрдо решил я.

Погода была гнусная, мокрый снег и ветер. Выезжая из ворот, я столкнулся с Сетвином. Лошадь его была взмылена, сам он ещё бледней, чем прежде, а меха на нём совершенно мокрые. В таком жалком и усталом виде он отвесил мне поклон и подъехал поближе. Мне хотелось раздавить его как клопа.

– Вот и я, – усмехнулся он.

– Не похож, – ответил я с той же гримасой.

– И далеко вы собрались, ваше высочество?

– В чём дело?

– В чём? – Мне показалось, он даже обиделся. – У меня для вас новости, и, так скажем, не очень приятные.

– Приятных новостей здесь не бывает.

– Здесь побеседуем или куда-нибудь поедем?

– Здесь. Там, куда я еду, ты мне совершенно не нужен.

Надо было говорить с ним полюбезнее, но мне из какого-то упрямства совершенно не хотелось притворяться. Я подозревал его в самом страшном: в заговоре, предательстве и убийстве, я почти не сомневался в этом и не собирался делать вид, что всё в порядке.

Его чересчур светлые глаза слезились от ветра, мокрые волосы липли ко лбу, что-то зловещее почудилось мне в его лице, осанке и голосе.

– Вот как? Я уже не нужен?

– Я за тобой пришлю, когда понадобишься.

– У тебя снова мания величия, Кристиан Дерта?

Ветер хлестал прямо в лицо. Я утёрся рукавом, одновременно пряча глаза, чтоб он не видел, до какой степени он мне противен.

– Где ты был? – спросил я мрачно, чтобы хоть что-то спросить; отвечать же на его наглость мне совершенно не хотелось.

– Там, куда ты меня послал, – сказал он с упрёком, – и думал, что тебя, по крайней мере, заинтересует, что творится в твоём Тиноле.

– В Тиноле?!

– Я потащился, как дурак, на край света ради тебя, но, по-моему, зря.

– Ты был в Тиноле? – перебил я взволнованно.

– Нет, – сказал он холодно, – в этом не было необходимости.

– Как это?

В эту минуту я уже вымок и мало чем отличался от него. Мы смотрели друг на друга, оба недовольные, с мокрыми лицами и слезящимися глазами.

– В Тиноле Чёрная Смерть, – сказал Сетвин хмуро.

Мой конь был со мной, кошелёк за поясом, меч всегда при мне. Ни одна ниточка не связывала меня больше ни с жизнью, ни с дворцом. Меня нельзя было ни запугать, ни подкупить, ни соблазнить, ни убедить. Я должен был спасти Эску или умереть вместе с ней.

– Передай отцу, чтоб не ждал меня, – сказал я.

– Ты что, с ума сошёл?

– Вы мне надоели все. Смертельно! Я свободен и еду туда, куда хочу!

– Кристиан, там почти никого не осталось, всё сожгли.

– Там мой дом. И моя жена.

– Послушай, – Сетвин вцепился мне в рукав, – опомнись, оглянись вокруг! Ты наследник, и он найдёт тебя даже под землёй. И не воображай, что ты свободен! Ты ему нужен, понимаешь? Нужен! Он вцепился в тебя мёртвой хваткой и не отпустит от себя! Вот увидишь: ты и полпути не проедешь, как тебя под конвоем доставят назад. И что ты там увидишь, в своём Тиноле? Пепелище?.. Лучше пойдём напьёмся. Пойдём, я промок и устал как собака.

– Идём, – сказал я решительно, мне надоели эти нападки на моего отца, – идём со мной.

Я не раздевался и не дал раздеться ему. Оставляя за собой лужи, мы прошли прямиком в рабочий кабинет короля. Отец спокойно и величественно сидел за столом, он взглянул на нас и строго покачал головой.

– В чём дело, сын?

– Мне нужно немедленно ехать в Тиноль, – заявил я.

– Зачем? – спросил он недовольно, он не любил даже недолгие мои отлучки.

– В Тиноле Чёрная Смерть, – сказал я.

– И ты хочешь ехать? – удивился он.

– Хочу, – заявил я твёрдо.

– Ну, знаешь... это уже слишком!

– Не бойся за меня, я был в Араклее. Меня эта зараза не берёт.

– В Араклее?!

– Итак, я еду?

Для меня слишком многое зависело от его ответа. И он это понимал.

– Езжай, только возьми телохранителей. Тех, немых.

Я выразительно посмотрел на Сетвина. Сетвин был в шоке.

– Я не возьму телохранителей, отец. Это для них опасно.

– Как знаешь. Только будь осторожен.

В коридоре я схватил гардеробщика за шарф и чуть не приподнял над полом.

– Ну что?

– Пусти, я сам ничего не понимаю!

– Зачем ты хочешь поссорить меня с отцом? За каким дьяволом ты внушаешь всем, что он меня испытывает? Эджелия мертва, ты этого добивался?!

– Пусти! – Сетвин вырвался с неожиданной силой. – И не ори так громко, ты не дома. Идём поговорим.

Апартаменты у этого гардеробщика оказались не менее роскошны, чем мои. Я никогда у него не был и не подозревал, что он живёт совсем по соседству.

Сетвин торопливо раздевался, швыряя мокрую одежду на пол и облачаясь во всё домашнее. Я обтекал на стуле.

– Ты мне нравился, – заявил он разочарованно, – не злой, не гордый, не дурак... Это я так думал... А ты дурак! Полный! И возомнил себя чёрт-те кем, пока меня не было! Наследник! Я же предупреждал тебя: «Не торопись!»

Я смотрел на него и думал о сожжённом Тиноле и об Эске, которую, наверное, никогда уже не увижу. То, о чём говорил этот наглый королевский гардеробщик, мало меня трогало.

– Заметь, – продолжал он, – я не мешал тебе, я, наоборот, только сочувствовал тебе, потому что ты мне нравился.

– Господь Бог! – усмехнулся я.

– Да! Я, Сетвин Асцепиа, как преданный пёс, потащился в твой прокажённый город, и ему, между прочим, не сказал, куда и зачем. Он до сих пор не знает.

– По-моему, это у тебя мания величия, а не у меня, – сказал я.

Он достал бутылку из буфета, разлил по бокалам. Я не отказался, меня колотила мелкая дрожь, и вино пришлось кстати.

– Так-то лучше, – заявил он.

– Я тоже тебе верил, – сказал я разочарованно, – и болтал лишнее в твоём присутствии, а не надо было. Я дурак, тут ты прав.

– Почему же ты перестал мне верить? – спросил он почти зло.

– Потому что ты сеешь вражду между мной и отцом.

– Вот как!

Он сел на диван, по-хозяйски раскинув руки. Лицо его разрумянилось в тепле и приобрело человеческий оттенок.

– Ты мне всё-таки нравишься, – сказал он примирительно, – ты хам и неблагодарная свинья, но ты мне нравишься... Скажи мне, Кристиан Дерта, почему ты так упорно называешь короля отцом? Ты что, и правда не знаешь своих родителей?

– Я знаю и свою мать, и своего отца. Мой отец – король.

– О боже! Пойми, король – фанатик, он ищет себе достойного наследника, ты каким-то образом ему приглянулся, даже больше, чем все твои предшественники. Это странно, но это не меняет дела. Ты не сын ему, а только кандидат в наследники. Из этого следует, что он тебя испытывал, испытывает и будет испытывать. Ты висишь на волоске и сам того не подозреваешь.

– А ты исключаешь такую возможность, что своему настоящему сыну он не будет устраивать никаких испытаний? – спросил я раздражённо. – Тех четверых он проверял, потому что не знал, что у него есть сын.

Сетвин усмехнулся и даже сменил позу, прежде чем ответить:

– А я, по-твоему, кто?

Если б у моего стула вдруг разом сломались все четыре ножки, я чувствовал бы себя менее удивлённым. Я зачем-то встал, потом снова сел, потом прошёлся по комнате, пытаясь что-то понять.

– Я родной сын короля, – продолжал Сетвин спокойно, – об этом не принято говорить, но это знают все. Я незаконный. Мне не положен титул, а только формальная должность при дворе, но никто не исключает возможности, что королём стану я. Я люблю отца, несмотря на все его причуды и несмотря на то, что он меня не любит. И я не собираюсь вас ссорить. Пойми, мне не нужна его смерть, при герцоге Навском я не буду жить так же роскошно, как при отце... а о твоей смерти не стоит и беспокоиться, она тебя найдёт и без моей помощи. Одно действительно странно: почему он так спокойно отпустил тебя в Тиноль! Послушай, а может, он уже решил от тебя избавиться и собирается сделать это по дороге?

– Да прекрати ты! – рявкнул я. – Прекрати меня запугивать! Я не боюсь ничего, понятно!

– Вижу, не боишься. Но мне почему-то хочется, чтобы ты остался жив. Хочешь верь, хочешь нет. Я сам за тебя боюсь.

– Не говори ерунды! Я твой враг. Я твой соперник. Я претендую на твой трон.

– Который не нужен ни тебе, ни мне, – докончил Сетвин спокойно.

Я смотрел на него с замешательством. Он действительно ездил ради меня в Тиноль, будучи королевским сыном. Это не укладывалось в моей голове, которая уже трещала, как старый табурет.

– Прощай, – сказал я, – я постараюсь не вернуться.

– Тебе это не удастся, – усмехнулся он.

Когда я дошёл до двери, он меня окликнул. Я обернулся:

– Ну что ещё?

– Если ты дашь мне полчаса, я поеду с тобой.

Кажется, в эту минуту я ему поверил. Что-то дрогнуло в моём окаменевшем сердце, что-то сдавило его железным обручем и обдало кипятком.

– Не надо, Сетвин. Это моё. Тебе незачем рисковать.

– Я живучий. И потом... чем чёрт не шутит, вдруг мы и в самом деле братья?

Последние полчаса я провёл у Альфина. Я не сказал ему, куда я еду, мальчишке вовсе не обязательно было это знать. Я рассматривал его глобусы и атласы и слушал его очаровательную трескотню. Мокрый снег уже превратился в мокрую метель. На улице было мерзко и тоскливо.

– Когда вы вернётесь? – спросил Альфин, подходя к окну.

– Недели через три.

– Так долго!

– Дороги развезло, а то бы раньше.

– Сто тысяч лет метель мела, – сказал он грустно, глядя в окно, – но был же миг и без метели...

Я не перебивал.

– И небеса, как зеркала,

Вдруг распахнулись, заблестели,

Всего на миг пролился свет,

Чтоб мы увидели друг друга,

И снова тьма, и снова вьюга

Сто тысяч лет, сто тысяч лет...

Я буду скучать без вас, честное слово.

– Я без тебя тоже, – улыбнулся я.

– Я бы поехал с вами, но не могу.

– Там, куда я еду, глупые мальчишки не нужны.

– Ну и проваливайте!

– Не хулигань тут без меня.

– Ну, вы тоже там к прохожим в темноте не приставайте!

– Ладно, так и быть.

– Господи, скорей бы весна! – вымолвил он на прощанье.

* * *

Кермиль был пограничной точкой. Когда мы сказали, что едем дальше, хозяева гостиницы посмотрели на нас как на умалишённых. Я с трудом уговорил Сетвина остаться и ждать меня в гостинице, я даже коня оставил, потому что и скотину было жалко. Рано утром по скованной ночным морозом пустой дороге я пешком отправился в свой родной город. К полудню дорога подтаяла, вокруг всё было уже не бело от снега, а черно от пепла. Жуткая была картина в сочетании с необычной тишиной и зловещими предчувствиями.

Одно я почему-то твёрдо знал: что Эска жива и что я найду её. На что я надеялся, сам не понимаю. Просто слишком хотел этого, просто думал об этом всё время и днём и ночью и мысли не допускал, что её нет.

Город показался вдали уже на закате. Я устал и продрог от холодного ветра и сырости, хорошо было бы встретить хоть один уцелевший дом, растопить в нём камин и согреться. Ещё лучше было бы встретить живых людей. И уж совсем замечательно было бы встретить живую Эску!

Надежды мои не сбылись. Уцелевших домов не было, одни обгорелые стены. Трупов было много, возле каждого дома. Я уже видел такое в Араклее, только то было летом, знойным и беспощадным. Об этом не хотелось вспоминать.

Свой квартал я нашёл. Харчевня была сожжена, в открытой ране выгоревшего окна виднелись останки обгорелой мебели. Я вошёл в то, что осталось от двери, и долго бродил по золе и головёшкам. Начал падать снег. Зима была невыносимо долгой, и казалось, ей не будет конца. «Сто тысяч лет метель мела...»

Что-то блеснуло под ногами. Я с удивлением поднял из кучи пепла свою детскую игрушку, которую подарил Доминику, – трёхцветную пластинку. Она совершенно не обгорела и не испортилась, так же переливалась как радуга, только к синему цвету добавился ещё и фиолетовый. Пластинка стала четырёхцветной. Я не стал её испытывать, было не до игр, просто сунул в карман.

Мне надо было искать Эску. Царство Смерти лежало передо мной в своей необъятной кошмарности, со своим зловещим холодом и запахом дыма, и я бродил по нему до темноты, теряя силы и надежду.

Оказалось, что живые люди в Тиноле всё-таки были, но все они были невменяемы и больше походили на тени, чем на людей. Какой-то старик завывал не хуже волка на пороге своего сгоревшего дома, на мои призывы он не отозвался. Ребёнок как мышь проскользнул в кучу обломков и не вылезал оттуда, как я его ни звал. Две женщины, взявшись за руки, шли куда-то с отрешёнными лицами; увидев меня, они только расхохотались. Ни одна из них не была похожа на Эску.

Седая старуха, худая как смерть, ссутулившись, рылась палкой в пепле. Она была босиком и в одном платьишке, из-под которого проступали её костлявые лопатки. Мне было нежарко даже в полушубке, я посмотрел на это несчастное создание с ужасом и решил отдать ей хотя бы шарф, если, конечно, она не припустит от меня, как от звероящера.

Я подходил всё ближе, и ужас мой перемешивался с изумлением. Что-то знакомое было в её движениях и в её спутанных густых волосах, совершенно седых и запорошённых снегом. Потом она обернулась, и мне осталось, наверное, только взвыть и вцепиться себе в волосы. Это была моя Эска. Я хотел найти её, я верил в это, я молил Бога, но того, что я увидел, я не пожелал бы никому.

Она побежала от меня. Такая худая, такая беспомощно босая и такая безумная! Большего ужаса я в жизни не испытывал.

Я орал, прыгая за ней через обгорелые балки и кучи барахла, я звал её, я умолял её. Она убегала, издавая немыслимые звуки, пока не споткнулась о колесо телеги. Мы вместе упали на снег, и мне ещё долго пришлось с силой стискивать её, пока она билась в конвульсиях.

Я лежал на снегу. То, что осталось от неё, лежало на мне и вздрагивало. Я прижимал её к себе, стараясь хоть немного согреть, и целовал её лицо.

– Эска! Ты живая! Успокойся, не бойся меня...

Как это ужасно – смотреть в безумные глаза. Даже у собак и кошек в глазах есть разум. У Эски его не было, только глубинная вселенская пустота. Я закутал её в полушубок, надел свои носки, замотал шарфом и нёс до тех пор, пока не нашёл дом, который сгорел только наполовину. Там были стены, и крыша, и лавка, на которую я смог положить свою бесценную ношу.

В этом городе сгорело почти всё, и я с трудом нашёл дрова для камина. Растопил снег в котелке, достал вино и закуску из мешка. Мне казалось, что в груди у меня завелось какое-то существо, которое исходит дрожью и скулит. Руки мои тоже дрожали.

Эска тихонько сидела на скамейке, потом спокойно сказала:

– Как жарко.

И это прозвучало для меня как гром. Я долго не мог повернуться. Я боялся, что мне только послышался ёе голос, и глаза её всё так же безумны, и лицо её всё так же несчастно. Одно я понимал: разум её еле-еле теплится, и нужно быть с ней очень осторожным, не делать резких движений, не сказать ничего лишнего.

– Вот и ты, – проговорила она, когда я повернулся, – я знала, что мы встретимся.

– Я тоже, – прохрипел я, глотая ком в горле.

– Скажи, долго мы ещё будем в этом аду?

Ни удивления, ни радости по поводу нашей неожиданной встречи у неё не было, она была как во сне.

– Нет, – сказал я, – конечно, нет, проснёмся и пойдём.

– Проснёмся? – удивилась она. – Зачем спать?

– Тогда пойдём прямо сейчас. Поешь только.

– Зачем есть, Кристиан?

Она всё-таки была безумна, и я из осторожности ничего не стал отвечать. Сел рядом с ней, взял её за руку. Рука была горячей. Мне хотелось схватить Эску, прижать к сердцу и завыть от тоски и жалости, но я боялся шевелиться, боялся снова увидеть в ней то ужасное и дикое существо, что с воплями удирало от меня по развалинам.

– Наверно, ты и в самом деле любишь меня, если мы снова встретились, – вздохнула она.

– Конечно, люблю, – сказал я.

– Ты пришёл за мной?

– Да, да, да!

– Как хорошо... – Эска повернула ко мне лицо, уже не безумное, но всё равно странно-отрешённое, с потусторонней какой-то улыбкой. – Ты так изменился, Кристиан... А помнишь когда-то, ещё при жизни, у тебя были борода и усы? Помнишь?

– При жизни?

– Не помнишь... А потом ты хотел на мне жениться и поэтому побрился, а потом ты ушёл на кладбище и больше не вернулся. Мне сказали, что тебя убили. Ты помнишь, как тебя убили?

– Нет. Уже не помню.

– Странно, я тоже не помню, как я умерла. Ладно, пойдём. Куда ты хотел меня вести?

– Не вести, а нести, – поправил я, уже немного понимая, в чём заключается её безумие: бедной моей Эске легче оказалось поверить в то, что умерла она сама, а не все вокруг неё, – я понесу тебя, ты же без сапог.

– Зачем мне теперь сапоги? – снова удивилась она. – Духи не мёрзнут.

«Не едят, не пьют, не спят, – докончил я про себя, – что же мне с ней делать!»

Самое поразительное, что она действительно не мёрзла. И не хотела есть, хотя не ела, наверное, недели три, и не спала ни минуты! Мне пришлось смириться с тем, что она идёт рядом со мной босиком, ступни её, которые я время от времени трогал, не веря своим глазам, были горячи, как ладони. Ни шарф, ни шуба ей были не нужны, она действительно напоминала дух без плоти.

Мы шли в темноте под хмурым беззвёздным небом, и мне самому уже начало казаться, что я на том свете, а не на этом. Во всяком случае, мне туда хотелось. Жить надоело до отвращения.

«И снова тьма, и снова вьюга сто тысяч лет, сто тысяч лет...» Как ты угадал, мальчик, со своим стихом, что так и будет!

К утру мы дошли. Сетвин мирно завтракал у себя в комнате, но наш приход заставил его поперхнуться. Я уже привык к Эске и не подозревал, до какой степени ужасно она выглядит со стороны.

– Кто это, Кристи? – спросил он страшным шёпотом.

– Моя жена, – ответил я.

– Боже милосердный!

Эска подошла к столу, склонила голову набок, как удивлённая кошка, и забрала у Сетвина бутерброд с маслом.

– Зачем ты ешь?

Я буквально сгрёб её в охапку и отнёс на кровать.

– Полежи тут, отдохни, хорошо?

– Я не устала.

– Полежи, прошу тебя.

Я надеялся, что так она всё-таки уснёт. Сетвин смотрел на меня, как на приговорённого к четвертованию.

– Она считает, что мы все уже на том свете, – сказал я тихо, – не ест, не спит, не чувствует холода.

– Так она долго не протянет, – вздохнул он, – и умрёт от истощения, на этот раз по-настоящему.

– Прямо не знаю, что с ней делать!

– Лечить. Ей нужен Ластер, если он, конечно, в Трире.

– Он лечит тело. А ей надо лечить душу.

– Он может всё.

– Я видел его недавно у Альфина.

– Да, они как-то связаны.

Эска не спала, она впала в какое-то забытьё. Видимо, сил в её хрупком тельце осталось так мало, что она не могла даже открыть воспалённых от бессонницы век. Мы купили карету, я завернул её в пуховое одеяло и всю дорогу прижимал к себе, как младенца. Иногда она приходила в себя, с трудом произносила несколько слов и снова забывалась. Она угасала у меня на руках, как свечка.

Я готов был везти Эску прямо во дворец и призвать всех дворцовых лекарей и колдунов, чтобы только спасти её. Сетвин был против.

– Я так и знал! – возмутился он, когда, проехав городские ворота, я объявил ему о своём намерении. – Самоуверенность тебя погубит в конце концов!

– Я ничего не боюсь, я же сказал.

– Ты до сих пор мне не веришь?

– Я тебе верю. Но ты сам ни черта не знаешь!

– Знаю. В том-то и дело. Король не должен знать, что у тебя есть жена. Этого он тебе никогда не простит.

– Что же ты предлагаешь?

– Тут и думать нечего. Тебе нужен Альфин. Его отец аптекарь, дом его вне всяких подозрений, и, главное, он знает, где Ластер.

– А он не побежит доносить королю?

– Альфин? – Сетвин посмотрел на меня с упрёком. – Тебе следовало бы лучше знать своих друзей.

– Возможно.

Я выглянул в оконце и велел кучеру ехать на Рыбную улицу.

Аптекарь сначала удивился, потом быстро сообразил, что к чему, и показал комнатку, куда можно отнести Эску. Я осторожно положил её на кровать и развернул одеяло. Эска так и не пришла в себя, за те полторы недели, что мы тряслись в карете, она совсем высохла и превратилась в тростинку. Вид у неё был так ужасен, что наворачивались слёзы. Не знаю, можно ли было говорить о любви, но жалость моя была безгранична и жалила как змея в самое сердце.

Примерно через час Сетвин привёз Альфина. Я услышал голоса и поспешно спустился вниз. После всех ужасов и разочарований мне хотелось увидеть его прекрасное счастливое лицо, мне хотелось увидеть настоящую улыбку, если они ещё существуют на этом Богом проклятом белом свете.

Альфин не улыбнулся мне. Он был встревожен и озабочен. И даже раздосадован.

– Рад вас видеть живым и здоровым, – сказал он серьёзно.

– Здравствуй.

– Где она?

– Наверху.

– Почему вы меня не предупредили? Почему?

– Зачем, Альфин?

– Я по крайней мере дал бы вам противоядие. Это же безумный риск – ехать в очаг Чёрной Смерти!

Когда мы поднялись в комнату, Эска сидела на кровати, её покачивало из стороны в сторону, как человека, у которого сильно кружится голова. Альфин застыл в дверях.

– Ангел, – проговорила она тихо, – наконец-то.

– Не бойся меня, – ласково заговорил он, – теперь всё будет хорошо, я осмотрю тебя, а ты мне не мешай, ладно?

После короткого осмотра он принёс ящик с инструментами и заправил шприц.

– Есть ей ещё рано, – объяснил он мне шёпотом, – придётся подкармливать её, пока так. Всё это время ваша жена будет спать, пока не окрепнет немного и пока не появится Ластер. Лечить безумие я не в состоянии.

– А он?

– Не знаю. Это очень трудная задача. Ведь ей придётся объяснять, что все, кого она знала, умерли. И её сын в том числе.

– А когда появится твой Ластер?

– Весной. Не раньше апреля.

Укол в вену Эска перенесла спокойно. Боли она тоже не чувствовала. От Альфина, которого она считала ангелом, она принимала всё безропотно. Через несколько минут она уснула.

– Слушайте меня внимательно, ваше высочество, – сказал этот юный лекарь с видом профессора. – Вы купите неподалёку дом, наймёте прислугу, мой отец каждый день будет делать ей уколы, я буду как можно чаще её осматривать, а сами вы будете появляться в этом доме как можно реже или вообще никогда. Понятно?

– Если она очнётся, я должен быть рядом.

– Вы должны быть во дворце, если не хотите смерти ни себе, ни своей жене.

Я и сам это понимал. Выхода не было. Я сел и в отчаянии стиснул голову руками. Всю жизнь притворяться, чего-то опасаться и прятаться! И всё из-за человека, которого считал своим отцом, которому верил и который не сделал мне пока ничего плохого. От этого можно было сойти с ума!

– Не надо отчаиваться, – сказал Альфин, – вам ещё предстоят испытания. Вы когда-то сказали, что ненавидите Смерть. Думаю, что эту схватку со Смертью мы выиграем.

* * *

Даже в бреду мне не могло присниться, что когда-то я буду сидеть за одним столом с герцогом Навским. Точнее, он не сидел, а возлежал за столом на мягком уютном ложе, ленивый и расслабленный, в широком халате, скрывающем его склонную к полноте, обрюзгшую фигуру, и сонно щурился, как сытый кот. Герцог вёл изысканную светскую беседу, между делом задавая нужные ему вопросы, он проверял меня на глупость, жадность, порочность, властолюбие и готовность предать короля.

– Ну что ж, – сказал он, потягиваясь, – я вижу, ты не глуп, поэтому, перейдём к делу, я, собственно, только ради тебя и приехал к своему братцу. Нас никто не слышит, можешь не сомневаться.

– Я в этом не уверен.

– Похвально!

– Прекратите выставлять мне оценки, герцог. Я вас слушаю.

– Так вот. Твои отношения с братом заставляют задуматься. Ты до сих пор жив, и это весьма странно... ты будешь королём, мне это уже известно.

– Откуда?

– Неважно. Я только хотел предупредить тебя, что с моей стороны не будет никаких возражений. Я не жажду власти, мне достаточно того, что я имею, и потом... я слишком ценю покой и удовольствия. А что касается Советника Мезиа, в чьих руках все нити управления страной, то у меня есть средства склонить его на твою сторону.

– Король ещё жив.

Герцог сладенько усмехнулся:

– Видишь ли, мой мальчик: или он убьёт тебя, или ты – его. Тут третьего быть не может. Когда это случится, не забудь, что я тебе сказал. Хорошо?

Я подумал, что если всё это не провокация и за шторой не стоит мой отец, то я полный идиот и мне легче сойти с ума, чем что-либо понять. Мой последний и самый главный враг складывал оружие и признавался, что ему ничего от меня не надо, лишь бы я его не трогал. Было похоже, что это он меня боится, а не я его.

– Вы согласны мне подчиняться, герцог? – спросил я недоверчиво.

– В будущем – конечно, – спокойно ответил он. – Между прочим, герцог Тиманский тоже в Трире и готов присягнуть тебе хоть сейчас. Тиман и Навския – это уже немало!

Я ничего ему не ответил и вышел от него в полной растерянности. Ничего не прояснялось. Стоило мне только посчитать кого-то очередным врагом, как он тут же становился моим лучшим другом!

По подоконникам стучала капель, казалось, весь город плакал надо мной и над моей Эской, солнце выглядывало осторожно и снова виновато пряталось за серые облака.

Я решил проведать свою сестру и, заметив одну из горничных Стеллы Алонской, окликнул её:

– Позови мне Лориан.

Она долго изумлённо хлопала глазами, прежде чем поняла, что меня слишком долго тут не было.

– Лориан две недели как умерла.

Я не стал даже расспрашивать и тупо побрёл куда глаза глядят. Моя радужная пластинка была со мной. Я не расставался с ней как с единственной памятью о детстве и доме. Чтобы успокоиться, я сел на подоконник и, как в давние времена, уставился на переливчатые цвета. Их стало уже пять: синий, зелёный, красный, фиолетовый и ещё какой-то, которому нет названия, я называл его рассветным. Скоро одна из люстр в зале рухнула на пол.

«Так тебе и надо», – подумал я со злорадством: я ненавидел дворец и всё, что в нём находилось.

На шум сбежались слуги. Мрачный наследник спокойно сунул пластинку в карман и пошёл к себе.

В моей гостиной сидел король. Лиловый камзол только подчёркивал смуглость его ястребиного лица и резкие морщины. Я стоял и с безразличием думал: знает он о моём разговоре с герцогом Навским или нет? И если нет, то зачем тогда пришёл?

– Ты мне не нравишься, сын, – заявил он хмуро, – эта поездка в Тиноль не пошла тебе на пользу. Ты совершенно истощён. Не говоря уже о том, что ты мог умереть!

– Не мог, – сказал я.

Он посмотрел на меня внимательно и покачал головой.

– Не обольщайся. Если у тебя какие-то особые отношения со Смертью, то они в любой момент могут измениться.

– Вряд ли, – сказал я.

– Нельзя испытывать её терпение бесконечно.

– Что вы от меня хотите, ваше величество?

– Хочу, чтобы ты понял, что Сетвин, Фларьо Алонский, Альфин, герцог Навский... всё это не для тебя. Они не научат тебя ничему хорошему, они скорее погубят тебя! И потом... они совсем тебя не знают.

– А вы знаете?

– Конечно. Больше, чем ты сам.

– И вы знаете, что мне надо?

– Знаю.

Всё это было бы смешно... если б не выглядело так зловеще.

– Сегодня ночью, – сказал он, – я жду тебя в своём кабинете. Надеюсь, ты не заставишь себя долго ждать?

– Как одеться? – спросил я, каменея.

– Торжественно, – ответил он.

Я покорно склонил голову.

Предвидя впереди испытание, я не мог не навестить Эску. Она уже могла ходить. Я отпустил сиделку и раскрыл шторы, чтобы впустить в комнату хоть немного солнца.

– Ну, как ты себя чувствуешь?

– Хорошо. Как же ещё?

На истощённом лице, как маска, застыла странная потусторонняя улыбка. Эска смотрела не на меня, а сквозь меня, на что-то мне невидимое и недоступное. Как же она была далека!

Терпение моё было на пределе. Я схватил её за плечи и даже немного встряхнул.

– Послушай меня! Эска! Возвращайся! Возвращайся ко мне, или я тоже сойду с ума – как ты!

На меня смотрели пустые зелёные глаза. Я попытался поцеловать её, но это оказалось труднее, чем затолкать в неё хоть немного пищи. Эска вырвалась, несмотря на свою слабость.

– Ты уже не любишь меня? – спросил я безнадёжно.

– Люблю, – сказала она просто.

И я понял, что у духов любовь только духовная, и даже той малости, которая мне нужна была перед жуткой и, возможно, последней в моей жизни ночью, моя безумная жена не в состоянии мне дать. Мне страшно хотелось уткнуться носом в женские колени и почувствовать на своей бестолковой голове ласковую, тёплую ладонь. Вот, кажется, всё.

На прощанье я всё-таки взял её руку и приложил к своему пылающему лбу. Рука была невесомой и холодной.

Альфин тоже был какой-то странный. Он больше молчал и даже пригубил вина, чего никогда себе не позволял. Я сидел у него, безуспешно пытался опьянеть, рассматривал звёздные атласы и никак не мог сообщить ему, что сегодня ночью всё свершится. Я ему немного завидовал, его беззаботности и безответственности, его молодости, даже его вопиющей самоуверенности, граничащей с наглостью, и тому, что эту ночь, в отличие от меня, он будет спать спокойно. Впрочем, каждому своё.

Как-то быстро стемнело, и я захлопнул атлас. Альфин ждал.

– Расскажи мне, – сказал я мрачно, – как два пучка света несутся друг другу навстречу со скоростью света. Это очень интересно...

Ничего он мне рассказывать не стал.

– Я вас всё-таки люблю, – проговорил он задумчиво, – я знаю, что вы мне не можете ответить тем же, но по крайней мере знайте: я готов сделать для вас всё, что в моих силах.

Мне тоже показалось, что сейчас ближе этого мальчишки у меня никого нет. Все, к кому удавалось привязаться, погибали или, что ещё мучительней, сходили с ума. Я ничего не мог ему обещать: ни любви, ни дружбы, ни даже поддержки. Я вообще не знал, что будет со мной через пару часов и на каком свете я окажусь. И потом... я ему всё-таки не верил.

Альфин был слишком странным существом и слишком необычные обстоятельства окружали нас, чтобы я не допускал мысли об обмане и хитрости. Мне хотелось ему верить, мне хотелось его видеть, он притягивал меня и засасывал, как сладкий омут, он задурил мне голову своими книгами, звёздами, рассказами и своей жизнерадостной дерзостью, в которой я сам частенько черпал силы. Он излучал, и я грелся в его лучах, как старая побитая собака.

Слов не было. Я дотянулся до его руки и крепко сжал её.

– Я вас очень прошу, – сказал он тихо, но как будто приказывая мне, – я вас просто умоляю, я вас заклинаю, Кристиан Дерта... останьтесь живым. Сделайте для этого всё. Всё!

– Любая тварь борется за жизнь, – усмехнулся я.

– Обещайте мне.

Я посмотрел ему в глаза и понял, что здесь что-то более серьёзное, чем просто тревога за мою жизнь. Мальчик знал слишком много, гораздо больше, чем рассказывал. Это раздражало. Мне надоели загадки. Я поднялся:

– Обещаю жить долго и радостно и умереть счастливым.

Альфин смотрел на меня широко распахнутыми глазами. Он был безумно красив и на удивление серьёзен. Таким я его и запомнил.

* * *

Я попросил Сетвина подобрать мне к вечеру торжественный костюм. Он с готовностью кивнул и только спросил, какой бы я хотел цвет.

– Чёрный, – сказал я.

Когда я пришёл от Альфина, костюм лежал у меня на кровати. Белыми были только воротник и перчатки. Рядом на ночном столике стоял небольшой пузырёк с крепкой симурской настойкой как приложение к костюму. Я умилился предусмотрительности Сетвина и отхлебнул для храбрости.

Время до полуночи тянулось невыносимо долго. Я много чего передумал, валяясь на кровати в торжественном наряде и отхлёбывая из пузырька. Я пытался вообразить себе испытание, которому король подвергнет мою порядочность, чтобы счесть достойным престола, но представить ничего не мог. Куда уж дальше? Разве что лишить меня пищи, пока я не превращусь в скелет? Или показать мне нечто до такой степени соблазнительное, что я не смогу устоять или захлебнусь слюной...

А может, всё гораздо проще? Просто у него там сидит кто-то, кто читает мысли, как этот Советник Зорлез у герцога Навского, и он выпотрошит мою голову, точно праздничного гуся? Тогда король узнает об Эске, о том, что я прячу её и ни на ком другом всё равно не женюсь. О том, что я пью по ночам с Сетвином и вместо истории и географии читаю крамольные пьесы Гетруса, которые подсунул мне Альфин. И главное, о том, что у меня есть такие могучие сторонники, как Герцог Навский, Тиманский и Мезиа. И я их не отверг. Я промолчал, а это равносильно заговору.

Мысли мои были невесёлые. Я понял, как далеко я уже зашёл, не имея никаких доказательств. Или меня завели? Я готов пойти против своего отца. Я, которому не нужен трон, которому ничего не нужно было, кроме маленького дома, любимой жены, детишек и дела, которым можно заниматься с чистой совестью. Что стало со мной за каких-то три месяца? Я зол, я взвинчен, я несчастен, и я готов на всё, как человек, которому нечего терять.

А может, всё ещё проще? И не будет никакого испытания, никакой жуткой Красной комнаты, и всё это выдумки и сплетни?

В полночь я был у отца. Король стоял серьёзный и неуловимо взволнованный, его вишнёвый костюм до такой степени был расшит позолотой, что превращал его в какую-то золотую статую.

– Мрачновато, – сказал он, оглядывая меня, – ну ничего. А меч ты зря нацепил, оставь, он тебе не понадобится.

Я послушно разоружился. Мы вышли через кабинет в маленькую заднюю дверь, не то чтобы потайную, но которой никто не пользовался. Отец шёл впереди, я следом. Тёмные коридоры и лестницы уводили нас всё ниже и ниже, в подвал, в подземелье, к чёрту в преисподнюю, всё дальше и дальше. Мы шли около получаса, или это мне так показалось от волнения. Я не мог быть спокойным, как ни старался. Что-то, несомненно, должно было произойти.

Наконец отец, резко загремев в глухой тишине подземелья ключами, открыл обитую железом дверь и с протяжным скрипом отворил её. Было душно и холодно. Мы попали в зал с низким потолком и стенами, обтянутыми малиновым шёлком. В такой же малиновой обивке была и мебель. На столе стоял серебряный таз с водой. В ушах звенела одуряющая тишина.

– Садись, – полушёпотом сказал король и указал мне на кресло.

Сам он сел рядом и повернулся ко мне. Лицо его было сурово и торжественно. У меня уже пересохло в горле, я готов был отхлебнуть прямо из таза.

– Не волнуйся, – усмехнулся он, – я не собираюсь тебя испытывать, я всего лишь собираюсь сделать тебе королевский подарок: я наделю тебя силой, которой никто, кроме короля, не обладает, ты достоин этого, ты мой наследник. Но сначала я должен кое-что тебе объяснить и наставить тебя на путь истинный. Ты блуждаешь во тьме и сам не знаешь, кто ты.

– Вы утверждали, что я ваш сын, ваше величество.

– Разве в этом дело? Неужели то, что ты отличаешься от других людей, не наводит тебя на серьёзные мысли?

Да, я отличался от других, я видел невидимые цвета, имел удивительную память, никогда ничем не болел, как заговорённый, и иногда испытывал непонятную тоску и чувство невыполненного долга. Но ни одной душе я об этом не рассказывал, я пока сам в себе не разобрался. Это было слишком моё, это мучило меня и к чему-то обязывало. Я загонял это внутрь и помощи со стороны не ждал.

– Откуда вам известно, что я отличаюсь от других? – спросил я, чувствуя, как напрягается всё моё тело, словно перед прыжком.

Он только усмехнулся:

– Я же предупреждал, что знаю тебя лучше, чем ты сам.

– Так кто же я?

Какой-то новый этап начинался в моей жизни с этого вопроса. Страха не было, я весь был внимание и готовность, мне казалось, что я давно ждал чего-то подобного и вот сейчас наконец я что-то пойму в себе. И в нём.

Кто он? Почему мы встретились и откуда он всё про меня знает? И какой силой хочет меня наделить?

Я чувствовал себя как человек, перед которым открываются неведомые врата, а за ними брезжит свет истины.

Но то, что я услышал...

– Ты избранник, – проговорил король с жаром, – и сам того не ведаешь! Ты должен служить Ей осознанно, а не хватать её подачки, как мелкий воришка! Торжественно и гордо. Как жрец. Как король. И только так!

И тут я понял. Это было подобно вспышке молнии, так ясно мне стало всё с самого начала и до конца. На что-то всё-таки пригодилась моя память, помноженная на нечеловеческое напряжение.

Его тайное появление в Тиноле, внезапная смерть Гринцинии, наша встреча в склепе, моя клятва молчать о ней... Эджелия, Лориан... Ворота захлопнулись. Они не имели к истине никакого отношения. Это была только чудовищная ошибка.

Король что-то говорил о долге и служении, но я его почти не слушал, я сидел потрясённый и уничтоженный, боролся с тошнотой и отвращением и старался не смотреть на него.

– Жизнь – это только болезнь материи, – рассуждал он, – наш мир несовершенен, он болен, он обречён, он, наконец, уродлив! Посмотри вокруг – жизнь отвратительна, законы её чудовищны: чем умнее и чувствительнее существо, тем больше достаётся ему боли и страданий. Счастлив карась в реке, ему не холодно! Счастлив репейник, ему не больно! Но ещё более совершенен камень. Ему-то вообще всё равно!..

Отвращение постепенно перерастало в ненависть. «Как он убивает? – лихорадочно соображал я. – Как он это делает на расстоянии? Что это? Наговор? Иголка в восковой фигурке? Или какая-нибудь специально обученная ядовитая пчела? Надо обязательно узнать, как он это делает! Надо вырвать его жало!»

– Смерть прекрасна, – продолжал он торжественно, – она освобождает душу от бренного тела, погрязшего в грехах, слабостях и немочах, и чем раньше она придёт, тем лучше. Умирать надо молодым и красивым.

– Почему же вы сами не торопитесь умереть? – спросил я, скрывая презрение и вполне допуская, что этим счастьем он собирается наградить меня.

– Потому что я король. И потому что я должен служить Ей. Ты тоже будешь служить Ей, ты давно к этому готов, сын мой.

– Служить? Каким образом? – спросил я мрачно.

– Я научу тебя. Ты будешь всесилен как бог... но сначала – обряд.

– Какой?

Король встал. Подошёл к стене и взялся за край малиновой занавески.

– Надеюсь, крови ты не боишься?

Кроме страха были и более серьёзные препятствия. Всё существо моё противилось поклонению той, которую ненавижу с самого детства и с которой у меня свои особые отношения.

Я понял, что сейчас в этом малиновом зале с низким потолком меня начнут ломать. Он и Она. У меня нет выбора, я должен всё узнать и вырвать его жало прежде, чем он догадается и убьёт меня. До меня здесь было четверо, а может, и больше. Они не смогли. А я должен.

– Какие пустяки, – усмехнулся я.

Только одно во всём этом кошмаре радовало меня: Альфин оказался прав. Он не лгал мне! Мой прекрасный мальчик, моё солнце, мне теперь не нужно разрываться между ним и отцом, я знаю, кто мой враг.

Король отодвинул занавеску. За ней была ниша, в которой на столике из зелёного мрамора между двух пышных, но уже увядающих букетов роз стояла бронзовая фигурка женщины в покрывале, с худыми руками, скрещёнными на бёдрах. Перед ней на подносе стояла изящная чаша и лежал сверкающий лезвием нож. Всё было красиво и утончённо. Не знаю, насколько фигурка походила на Неё, потому что помнил только жуткие глаза, мне казалось, они смотрят на меня и сейчас, следят за мной и мрачно усмехаются.

– Покажи Ей, что тебе не жалко для Неё своей крови, – сказал король и отступил на шаг назад.

Я обречённо полоснул себя по запястью. Пути назад не было.

– Достаточно, – решительно заявил он, когда чаша наполнилась наполовину, а у меня зашумело в голове, как в погремушке, – теперь ты принадлежишь Ей.

Я смотрел на него с ненавистью и отвращением, которые не в силах был скрыть, но он ничего не замечал, он был слишком увлечён происходящим и слишком уверен в себе.

Этот маньяк с умным и торжественным видом расхаживал вокруг меня, пока я тоскливо обмывал в тазу и забинтовывал руку; король, самоуверенный, самодовольный дьявол, не заурядный убийца и некрофил – это было бы не по-королевски, – а жрец! Он придумал целую философию служения Смерти, свои обряды и свои молитвы!

Он по-королевски выбирал жертву, по-королевски же непонятным способом убивал её к своему пиршественному столу и «совершал обряд». И самое чудовищное во всём этом было то, что он считал меня своим союзником. Он ни капли в этом не сомневался!

Мы встретились в склепе, я целовал мёртвую женщину, которую он предназначил для себя, и я не признался, что это моя мать. Что он должен был подумать? Потом, пока я три дня сидел в подвале, он проверял мои связи с живыми женщинами и ничего такого не нашёл. На свою беду я в самом деле был слишком порядочным для среднего тинольца.

Тогда он рискнул. Что ему стоило? Где четверо, там и пятый. Он объявил меня наследником и стал следить за мной. Все те, кто хоть о чём-то догадывались, смотрели на меня как на чудовище. Я не мог изменить Эске, это меня и спасло. Эджелия... тут снова чудовищное совпадение. Он убил её, потому что я начал догадываться и допытываться. Он пришёл к ней на рассвете и нарвался на меня. Но тогда она была уже мертва! Он застал меня в постели с мёртвой женщиной и не удивился этому. И остался доволен. Кажется, именно после этого я получил от него кучу денег... А моя поездка в мёртвый Тиноль! Конечно, он истолковал её по-своему. Боже! Что бы было, если б он узнал, что я привёз оттуда свою больную жену!

– Ну, вот и всё, – улыбнулся король, когда я закончил с перевязкой и измученно откинулся на спинку кресла, измученно не от боли, а от своих мыслей и чувств, – потом ты поймёшь, что это сущий пустяк по сравнению с теми возможностями, которые перед тобой откроются.

– Когда? – спросил я. – Когда откроются?

– Завтра же, – всё так же дружелюбно улыбнулся он. – Ты понял меня, это самое главное, чему я очень рад.

Формальности были выполнены. Строптивый Кристиан Дерта стал жрецом Смерти.

– Я могу идти? – спросил я с некоторым облегчением.

Он всё улыбался и смотрел на меня с нежностью.

– А как же мой сюрприз? – сказал он, качая головой. – Я уверен, что он тебе понравится.

Я посмотрел на него с ужасом и понял, что испытания закончились, но через «сюрприз» мне не переступить.

И мы вошли в Красную комнату.

* * *

В Красной комнате царил полумрак. Всё было убрано цветами. От их запаха кружилась голова, впрочем, она могла кружиться и от потери крови, и от тошноты, и от леденящего холода, что стоял в этом подземелье.

Две юные девушки лежали на низких столах, застланных красной материей, нечего было и сомневаться, что они мертвы. Король подошёл к той, что справа, а я на ватных ногах к той, что слева.

– Ну что? – услышал я его довольный голос. – Она тебе нравится?

На девушке было сиреневое в кружевных оборках платье, застывшее маленькое лицо её, на которое я старался не смотреть, было до такой степени замазано белилами, что напоминало маску. Видимо, когда-то это была очень красивая девушка: узенькая талия, изящные кисти рук, роскошные каштановые волосы...

Мне стало плохо. Я присел на край стола, подавляя подступающую рвоту и покрываясь липким потом.

– Ничего подобного не видел, – проговорил я сквозь зубы.

– Это тебе не по склепам лазить, – усмехнулся король, – ну что же ты?

Он уже разоблачал свою жертву и разоблачался сам. Я понял, что погиб. Можно подавить страх, перетерпеть боль... но отвращение перебороть невозможно!

Король увлёкся. На какое-то время ему стало не до меня, и я утёр рукавом мокрый лоб. Мне срочно надо было что-то придумать, какое-то оправдание, какую-то убедительную причину, но голова уже была как в тумане, и сам я как в бреду. Спасти меня могло только чудо.

И оно почему-то произошло. Нет, не обрушился потолок, не загорелись красные шелка, не ворвалась в дверь толпа разъярённых мстителей, и не хватил удар уже пришедшего в ярость от страсти короля. Просто я вдруг услышал у себя за спиной тихий шёпот:

– Не бойся, я живая.

Не знаю, как мне хватило выдержки не вскочить и не закричать от неожиданности, но через секунду я уже пришёл в себя и повернулся к ней. Она лежала всё так же неподвижно, как мумия.

Показалось, решил я. Схожу с ума, что же ещё мне остаётся? Потом всё-таки дотронулся до её руки. Рука была тёплой!

Я склонился над её белым как снег лицом.

– Ты живая?

Девушка не ответила, но я уловил её дыхание и заметил в уголках губ слабую улыбку.

– Кто ты?!

– Тише, ради бога, – наконец отозвалась она, – я потерплю, молчи и ничего не бойся.

У меня почти не оставалось времени собраться с мыслями и что-то понять. Девушка была живая, это было главное, какая-то сила вмешалась в мою судьбу, чтобы спасти меня, и от меня тоже требовалось последнее неимоверное усилие.

Она больше ничего не говорила и как будто даже не дышала. Она не ответила и на мой поцелуй, но губы её были горячие и нежные. Сердце моё стучало на весь зал, кровь молотом била в висках, в ушах звенело. И холод, вездесущий холод пронизывал меня до костей.

Я оглянулся на короля. Ему всё ещё было не до меня. И я бы убил его, не пожалев ни на секунду, убил бы голыми руками, как ядовитого мерзкого паука, но мне нужна была его тайна.

Свою жертву и спасительницу я раздевать не стал, ограничился тем, что, преодолевая презрение и отвращение к себе, поднял её юбки. Всё было мерзко и унизительно. Никакого желания в такой обстановке возникнуть не могло, я что-то изобразил, сгорая со стыда, потом поспешно оделся и тупо вышел вслед за королём. Живым.

Мы пошли через другую дверь и круто вверх. Ступени вывели нас прямиком на кладбище. Там нас ждали телохранители с лошадьми и полушубками.

Я вдыхал морозный воздух и никак не мог прийти в себя от пережитого кошмара. Король был доволен, но всё равно присматривался ко мне. Я вынужден был скорчить довольную мину, и слава богу, что было темно!

– Хорошая была разминка, – сказал я как можно развязнее, – а что это была за куколка?

– Понравилась? – усмехнулся король.

– В самый раз, – отозвался я.

– Представь себе, монашка из Трумского монастыря. Я давно к ней присматривался. Очень красивое тело, и к тому же сирота.

* * *

Мир изменился. Мне казалось, что поменялось всё: моя спальня, мебель в ней, дворцовый парк за окном, небо, звёзды и моё отражение в зеркале. На меня смотрел какой-то монстр с каменным лицом, обтянутым бледной кожей, с плотно, до скрипа сжатыми челюстями, с напряжённо сведёнными плечами, словно ждал удара палкой, и с решительной обречённостью в глазах.

Я устал смертельно, но не мог уснуть, я ломал голову над происшедшим и не мог понять, кто эта девушка и почему она оказалась живой. И что с ней будет дальше?.. И не дай бог мне с ней когда-нибудь встретиться, потому что я просто сгорю от стыда и отвращения к себе. И это ещё не всё. Я больше никогда в жизни не прикоснусь ни к одной женщине. Не смогу. Всё мне будет напоминать об этом.

В тусклом свете ночника я сидел на разобранной кровати и даже не пытался притвориться спящим. Голова болела, в ней, как в кипящем котле, шумела кровь, и сам я закипал, как смола, медленно и грозно. И почувствовал чьё-то присутствие. Всем телом, всем своим воспалённым мозгом, обострённым встревоженным чутьём и растоптанным самолюбием. Я обернулся в дальний угол со шкафом.

Там стояла женщина в покрывале. У неё действительно были худые руки, которые она скрещивала на бёдрах, словно защищаясь, и по-прежнему жуткие, проваленные вглубь лица глаза. На меня снова повеяло могильным холодом, но ужаса почему-то уже не было.

– Зачем явилась? – спросил я с ненавистью. – Неужели ты думаешь, что я и вправду стал твоим жрецом? И не надейся. Я ненавижу тебя ещё больше!

– Дерзок, – сказала она равнодушно, – и зол, и глуп. Мне не нужны жрецы. И что мне твоя кровь, когда я знаю твои мысли.

– Тогда катись отсюда. Пока я жив, мне не о чем с тобой разговаривать. Или ты пришла за мной?

– Нет. Ты мне нужен живым.

– Вот это да!

– Ты должен помочь мне.

– Что?! Что-что-что?!

Я хлопнул руками по коленкам и расхохотался. Она прервала меня раньше, чем мой хохот перешёл в истерику:

– Выслушай меня. Если не хочешь, чтобы повторились Араклея и Тиноль.

Я смолк и уставился на неё, морщась от головной боли. Смерть вышла из угла и как самая обычная женщина подошла и села напротив в кресло.

– Давай поговорим, Кристиан Дерта.

Жуткая красота её была нереальной. Я смотрел на неё в упор и вдруг понял, в чём дело. Внешность её всё время неуловимо изменялась, как тень от облака, фигура то становилась чёткой, то расплывалась до полупрозрачности, лицо расширялось и сужалось, серые глаза сверкали и потухали.

– Не смотри на меня так, – заявила она, – это не мой истинный облик, и твоя ненависть мешает мне сконцентрироваться.

– Пришла бы в своём облике, – усмехнулся я, – думаешь, испугался бы?

– Не понимаешь. Как может гора поговорить с муравьём? Как может море беседовать с песчинкой? Как может сам человек объяснить что-то своей собственной клетке? Я не здесь – это моя мысль перед тобой. Можешь не швырять в меня сапогом или подсвечником, это глупо.

– Я тебя слушаю, – сказал я невесело.

– Есть судьба. С определённой долей свободы. Эта свобода предусмотрена в мире, и он быстро перестраивается после каждого допустимого поступка. Люди все вместе творят свою общую судьбу. Они связаны невидимыми нитями, и человек может никогда не догадаться, что его жизнь зависит от того, что сказал своей жене какой-нибудь булочник из другого города. Есть судьба, и поэтому происходят вещи неотвратимые, только на первый взгляд беспричинные. Но я не об этом. Я говорю о предусмотренной свободе. А когда она заходит за грань допустимого, мир просто не успевает перестроиться. Начинаются сбои. Начинаются чудовищные вещи.

– Араклея и Тиноль?

– Да. Араклея и Тиноль. И ещё хуже.

– А чем определяется уровень допустимой свободы? Человек не может сделать больше того, что он может.

– Конечно! Он может убить, предать, воздвигнуть колоссальные постройки, сделать открытие, развязать войну. Это предусмотрено. Когда-нибудь люди выйдут на другой уровень могущества, тогда они смогут осуществлять любые свои желания и менять мир по своему усмотрению, но для такой свободы они должны очень сильно измениться. А сейчас об этом нет и речи.

– Ты хочешь сказать, что кто-то из людей обладает сверхчеловеческой свободой?

– Конечно. Король Лесовии Эрих Четвёртый.

– Твой жрец и поклонник!

– Он не жрец. Он обладает вещью, которая не предусмотрена в этом мире. Это опасно. Я устала. Я скоро захлебнусь от его жертвоприношений.

– Так убей его! Или ты не Смерть?!

– Он бессмертен. У него защита от меня.

– Ах вот оно что...

– Ты должен мне помочь, Кристиан Дерта.

Никогда бы не подумал, что стану союзником Смерти!

– Что я должен сделать?

– Уничтожить эту вещь.

– Как?

– Только ты можешь получить её, и только ты знаешь, как уничтожить её. Я не могу. Ты можешь. Помоги мне.

– Ничего себе просьба... А ты не боишься, что я оставлю её себе? И сам стану всемогущим? – спросил я с усмешкой.

– Не боюсь, – спокойно ответила она, – ты не нарушишь гармонии в мире. Ты её чувствуешь. Ты вообще не человек.

И не то чтобы я удивился, просто ужаснулся, насколько всё не случайно и не так просто, как мне казалось.

– Кто же я?

– Не моё дело открывать тебе это, – равнодушно заявила Смерть, – насколько мне известно, ты давно уже сам должен был это понять. Ты опоздал, Кристиан Дерта, и не выполнил своей задачи... Так помоги хотя бы мне.

– Я опоздал?.. Чёрт побери, что всё это значит!

Смерть сверкнула холодными серыми глазами и растаяла у меня перед носом. Я тупо смотрел в пустое тёмное кресло и сжимал стучащие виски. Мысли путались. Я не человек. Значит, я не сын Гринцинии Гальма. Значит, Ведбеда солгала ей. Старая Ведбеда, которая следила за мной всю жизнь, которая долго приставала ко мне в харчевне: чего я добился в жизни? Потом заявила, что за меня теперь будут думать другие, пошла и наболтала графине, что я и есть её сын! Зачем и почему?! И что она ещё обо мне знала? Жаль, что умерла, наверное, как и все в Тиноле! След потерян. Я опоздал. Я проспал свою судьбу!

Удивительно, что при всём своём возбуждении я всё-таки умудрился заснуть. Похоже было, что я просто потерял сознание и рухнул на кровать.

А утром, вынырнув из сна, как из глубокой ямы, обнаружил стоящего у шкафа Сетвина, уныло вынимающего мою одежду. Сквозь шторы пробивалось в спальню яркое весеннее солнце, поскрипывали повозки во дворе, стучали копыта, возились на карнизе голуби... За окном была Жизнь.

Мир стал реальным и обычным. В нём как будто не было места моим жутким видениям со Смертью, сидящей в кресле. Приснится же такое!

Услышав мою возню, Сетвин вздрогнул и удивлённо обернулся:

– Что?! Ты жив?!

– И трезв как сволочь, – сказал я, откидывая одеяло, – а ты что, уже уносишь моё барахло?

– Ты правда жив? – Он бросил кучу одежды в кресло и подошёл, чтобы пощупать меня.

– Почему бы и нет? – усмехнулся я и по его потрясённому взгляду понял, что он прекрасно знает, где я был ночью и что там делал.

– Ну ты даёшь... – только и проговорил он.

Я оделся. Сполоснул лицо и плюнул в таз.

– Ты всё знал?

Он опомнился, взял себя в руки и снова стал прежним Сетвином, бесстрастным, терпеливым и непостижимым в своей кротости, смешанной с гордыней.

– Конечно, – заявил он, нагло глядя мне в лицо.

– Почему не предупредил меня?

– Зачем?

– Затем, что я имел право знать, – буркнул я и отвернулся.

– Не имел, – жёстко отозвался он, – это моё. Это мой отец, моя боль и мой позор. А ты... ты вообще мог туда не попасть. Он относился к тебе не так, как к другим. Это было странно. Он закрывал глаза на твои промахи, он отпустил тебя в Тиноль... Я решил, что ты значишь для него больше, чем другие, и возможно, он сам не захочет, чтобы ты узнал о его болезни.

– Болезни? Так, по-твоему, он болен?!

– Конечно, болен. Что же ещё?

– Он маньяк и убийца.

Сетвин нервно заходил по комнате.

– Вот! – заявил он. – Вот поэтому я и не хочу, чтобы кто-то что-то знал! Он несчастный больной человек, а его сочтут маньяком!

– Сетвин, опомнись, – пробормотал я.

– Это ты опомнись. Или плохо изучал историю? Отец – король! Ты вспомни, скольких погубил Эрих Второй своими казнями и войнами, скольких развратил Эрих Третий, пока его самого не убили, сколько загнулось в Тайной Канцелярии под пытками по приказу того же Мезиа? По сравнению с ними отец просто ангел, хоть болезнь его и ужасна.

– И ты помогаешь ему?!

– Кто-то же должен ему помогать. Пойми, я не могу его переделать и не могу позволить, чтоб об этом узнали все! Да, я замучился покрывать его, я скоро сойду с ума или сопьюсь, но я буду это делать!

На его лице, всегда таком бесцветном и безразличном, застыла боль. Он мучительно стеснялся своего отца, прекрасно понимая всю тяжесть своего соучастия.

– Тащи бутылку, – сказал я, – что-то голова трещит после твоего ангела.

– У меня с собой, – отозвался он и вынул пузырёк из кармана.

Мы уселись за туалетным столиком и уставились друг на друга с полным пониманием двух собутыльников, вляпавшихся в одно и то же дерьмо.

– Значит, ты меня уже похоронил? – усмехнулся я, осушив бокал.

Сетвин не ответил, только уставился на меня прозрачными глазами, в которых были сочувствие и брезгливость.

– Ну и как тебе это удалось, наследник?

– Не смотри на меня как на жертву, – сказал я, – она была живая.

– Кто?

– Эта девушка. Монашка из Трумского монастыря.

Он усмехнулся и понимающе кивнул:

– Ну что ж, если тебе так легче, пусть будет так.

– Что ты хочешь сказать?

– Ничего. Только то, что в шоке ещё и не то покажется.

– Говорю тебе, она была живая! – разозлился я, я не считал себя сумасшедшим.

– Не больше, чем бревно, – уверенно заявил Сетвин, – я сам её закопал, после того как вы ушли. Там же, недалеко от склепа... Ты пей, Кристи, пей. Лучше быть пьяным, чем помешанным.

– Ты что наделал? – пробормотал я с ужасом. – Ты закопал живую девушку?!

– Говорю тебе, она была мертва, – сказал он, – за кого ты меня принимаешь?

– А ты меня?..

«Прошло часов шесть, – лихорадочно прикидывал я, – уже поздно, ей уже не поможешь...»

– Она была в сиреневом платье?

– Да. С жёлтыми оборками. Волосы каштановые. Доминика Ларос из Трумского монастыря.

Мне хотелось выть. Сетвин начал возвращать мои вещи назад в шкаф, жук-могильщик, всю жизнь прикрывающий чужие преступления и уже отвыкший от жалости и нормального человеческого ужаса.

– Я рад, что ты жив, – заявил он, – хоть ты и двинулся малость. Ничего, это пройдёт. Со мной тоже такое было.

* * *

Советник Мезиа поливал фиалки на окне. Он был огромный, и такая же огромная была у него тень, падавшая на половину ковра. Я не сомневался, что ему уже донесли обо всём. На то он был и Старший Советник. Он приветствовал меня с ненавистью, но и с почтением. Теперь я стал наследником, а не кандидатом в мертвецы.

– Я, кажется, понял, в чём вы подозреваете меня и за что ненавидите, – сказал я спокойно. – Очевидно, у вас была дочь, слишком красивая, чтобы попадаться на глаза королю...

Он вздрогнул и стал надвигаться на меня с лицом, ничего не выражающим и потому зловещим.

– Так вот, – продолжил я, – хочу вам заявить, что я не маньяк и быть им не собираюсь.

– Зачем? – так же невыразительно спросил Мезиа, нависая надо мной как грозовая туча.

– Затем, что нам давно пора объединить наши усилия, – ответил я, – мне нужна ваша поддержка, Советник. Этого гнусного паука надо уничтожить. И чем скорее, тем лучше.

Повисла долгая пауза. Советник не менялся в лице, но левый глаз его непроизвольно дёргался.

– Мне это не под силу, – поразмыслив, сказал он, и было непонятно, верит он мне или нет, – это под силу только вам, наследник, и то если король будет с вами достаточно откровенен.

– Будет, – сказал я, – теперь будет.

– Ну что ж, – кивнул он, – дерзайте. Я вас понял.

Я сам себя плохо понимал. Меня как будто разделили надвое. Один Кристиан Дерта строил планы, анализировал, действовал, а второй всё время думал о заживо похороненной девушке, которая спасла ему жизнь. Из всего, что случилось, этот факт потряс моё воображение больше всего. Видимо, я всё-таки тихо сходил с ума.

Король встретил меня на лестнице, улыбнулся мне, а потом с очень серьёзным видом сказал, чтобы сегодня вечером я никуда не отлучался.

– Конечно, ваше величество, – кивнул я деловито, – я буду у себя. Я всё помню.

Мы посмотрели друг на друга как заговорщики и разошлись. Эта маленькая комедия меня утомила. Я зашёл к себе за полушубком и отправился к Эске.

Ухаживала за Эской пожилая полная крестьянка Линоза. Она медленно двигалась, нараспев говорила, вообще жила не торопясь, но была добра и каким-то образом всё успевала.

– Вышивает, – шепнула она мне, как только я прошёл в прихожую, – взяла иголку с нитками, сердешная, и вышивает. Скоро доктор придёт укол делать, а мне её отрывать жалко, так она забылась!

Я прошёл в гостиную. Эска сидела у камина в кресле с высокой спинкой, ноги её были укрыты пледом, худенькие плечи в пуховом платке, седые волосы собраны в тугой пучок, беспощадно открывая всё её истощённое восковое лицо и беззащитную шею. Она держала в слабых руках белую салфетку, натянутую на пяльцы, и иголку.

Я сел у неё в ногах, видя снизу только изнанку её работы: узлы чёрные и красные и оборванные нитки.

– Как ты себя чувствуешь?

– Не мешай, – Эска даже не взглянула на меня, – видишь, я занята, – сказала она сосредоточенно и добавила почти со страхом: – Умоляю, не мешай!

Я молча сидел на полу, глядя на огонь и вспоминая наш неудавшийся роман, странную историю любви, которая длилась почти всю жизнь и так ничем и не закончилась, разбитая вдребезги налетевшим вихрем обстоятельств. Сначала нас было двое. Потом не стало её. Теперь не стало меня.

Я не человек, мне ещё предстоит с этим разобраться, но не в этом дело – это не мешало мне раньше любить её. Мешает девушка, заживо похороненная в мёрзлой весенней земле, с которой у меня было что-то непостижимое, мерзкое до отвращения, но тем не менее сродни подвигу. Я не знаю, что это было, не могу трезво оценить, просто не хочу это вспоминать и не могу избавиться от воспоминаний. Я помешан почти как Эска, только она по-своему, а я по-своему. И мне никакие уколы не помогут.

Что мне надо от неё? Зачем я сижу у неё в ногах и чего-то жду, как побитый пёс? Мне плохо, я устал, я несчастен, я раздавлен и растёрт в порошок, я сам не знаю, кто я, чего не выполнил и что мне ещё предстоит. Мне нужна жалость, да-да, та самая жалость, которой так стыдятся мужчины, обыкновенная женская ладонь на раскалённом лбу и ласковый взгляд, и я растекусь возле её ног тёплой лужей. Но она не может мне дать и этой малости, ей самой как никому нужна сейчас поддержка. Со своей слабостью я пришёл не по адресу. Со своей слабостью надо идти к сильному.

Я встал, взглянул на прощанье на её работу. Это был чёрный цветок на красном стебле, мрачный и печальный. Эска подняла ко мне лицо. Она была ещё где-то далеко, взгляд её блуждал, я даже не был уверен, что видит она меня, а не что-то вне этих стен и дальше горизонта.

Я взял её маленькое лицо в ладони, заглянул в прекрасные зелёные глаза и сказал почти с яростью:

– Хочешь быть королевой, Эска?

– Зачем? – спросила она рассеянно.

– Затем, что надо жить, – зло ответил я, – и надо в этой жизни побеждать... Тебе придётся жить, понимаешь? Придётся, как бы ты этого ни избегала! Жить, бороться, любить и ненавидеть.

– Я умерла, – заявила она упрямо.

– А я жив, – ответил я.

И почти выбежал из комнаты.

* * *

Альфин сидел на ковре, залитом полуденным солнцем и заваленном раскрытыми книгами. Недоеденный обед остывал на подносе рядом с ножкой дивана, огромная Охтания величественно передвигалась по комнате, вытирая пыль и расставляя вещи по местам.

Глядя на эту солнечную идиллию, я изумлённо застыл в дверях, словно набрёл на родник в пустыне, уже потеряв всякую надежду. Книги, карты, глобусы, прекрасный беззаботный юноша... словно из другой жизни, ничем не омрачённой и светлой, как это солнце за окном. Всё куда-то отошло: и тревога, и тошнота.

– Это вы? – радостно просиял Альфин. – Как я рад!

– А как я-то рад, – сказал я, присаживаясь рядом с ним на ковёр.

Его умненькое красивое личико выглядывало из пенных кружев батистовой рубашки, скреплённых большой жемчужной брошью, на щеках проступал весёлый здоровый румянец. Мне хотелось смотреть на него вечно, мне хотелось слушать его и идти за ним, мне хотелось убить любого, кто попробует его обидеть.

Охтания, сообразив, что мы слишком долго молчим, недовольно вышла.

– Вы живы, – улыбнулся Альфин.

– Как ты просил, – ответил я.

– Почему вы ничего не сказали мне вчера? Вы мне не доверяете?

– Чтобы ты спал спокойно.

– Вы знаете, – сказал он, поразмыслив, – я не буду вас ни о чём расспрашивать, вам это должно быть неприятно... Только скажите, король по-прежнему считает вас наследником?

– Конечно.

– Но он ведь должен открыть вам какой-то секрет?

– Да. Сегодня вечером, – я усмехнулся, – и тогда, если он не передумает, я стану всемогущим. Как тебе это нравится, Альфин?

– Вы станете всемогущим убийцей, но не более того.

– Увидим. Кем я буду и зачем. И чего стою.

Я потянулся за книгой, которая лежала у него на коленях.

– Поднять глаза, понять, что небо серо, – прочёл я с середины, —

И на границе свода и лесов

Увидеть одинокую Венеру,

Заблудшую в созвездие Весов,

Затосковать без слёз и без улыбки

О чём-то недоступном, а потом

Мгновенно вспомнить прежние ошибки

И задохнуться собственным стыдом...

– Это «Далёкий свет», – тихо сказал Альфин и медленно закончил:

Горит. Одна. Как будто ненароком,

Как будто не прекрасна и чиста,

Как будто безымянная звезда

И никогда не будет мне упрёком.

– Зачем ты это читаешь? – спросил я. – Это про стыд. А тебе-то стыдиться нечего.

– Да? – Альфин быстро стрельнул в меня чёрными глазками. – Но откуда же мне знать, что я натворю в будущем? И вам откуда это знать?

– Да, – кивнул я, перелистывая страницу – мне и подавно...

Я баюкал тебя, как дитя,

Только звёзды мешали, светя,

Только ветер мешал за окном

И свистел, не считаясь со сном.

Я баюкал тебя и ласкал,

Я во тьме твои губы искал,

Согревал, как больного щенка,

Только холод мешал и тоска.

Я баюкал тебя и просил,

Я беспечные звёзды гасил,

Я в пустыню загнал все ветра,

Я весь мир изменил до утра!

Я баюкал тебя, как дитя,

Я столкнул бы планеты шутя,

Я бы дьявола смог победить...

Но не мог я тебя разбудить.

И всё вернулось. Подземелье, холод, мёртвая девушка... как будто мне плеснули в лицо ледяной водой. Кругом была Смерть и безысходность, даже в этой солнечной комнате, в этой потрёпанной книге. Никуда мне было от себя не деться.

Я захлопнул книгу и вернул Альфину.

– Жаль, что вам не понравилось, – вздохнул он.

– Мне понравилось, – сказал я мрачно, – только это слишком про меня, как ножом под ребро... К чёрту, к чёрту, к чёрту! Не хочу о Смерти, хочу напиться вдрызг и веселиться!

– Вам нельзя, – тихо заметил Альфин, – у вас вечером серьёзная встреча.

– Я серьёзен, – усмехнулся я, – дальше некуда. Вот только отдохну у тебя... Кстати, тебе я не мешаю?

– Наоборот, – улыбнулся он, – я ждал вас. Я жду вас всегда.

И это было, наверное, последней каплей.

– Хочешь любить меня, Альфин? – спросил я с отчаянием. – Ведь ты давно этого хочешь! Ну так люби, я твой, меня теперь тошнит от женщин!

Он смотрел на меня удивлённо и немного насмешливо.

– Да что вы, ваше высочество...

– Я не шучу, – сказал я.

Альфин только покачал головой.

– А как же ваша жена? – спросил он упавшим голосом.

– Она умерла, – ответил я жёстко, и он понял, что я имею в виду.

– А как же... ваши принципы?

Я начал тихо выходить из себя. Я ожидал чего угодно, только не того, что этот мальчик будет читать мне мораль, тем более что сам он когда-то соблазнял меня без зазрения совести. И надо признаться, весьма успешно!

– Послушай, какие принципы? – сказал я, распаляясь. – Ради тебя я переступлю через любые принципы. Неужели непонятно?

– Но всё равно это невозможно! – торопливо заговорил Альфин. – Я думал, вы это понимаете... есть ещё король. Он никому не позволяет ко мне прикоснуться, а вы мне слишком дороги!

– Я его свергну! – рявкнул я.

Больше ему возразить было нечего, он смотрел на меня то ли с восхищением, то ли с жалостью и всё ещё колебался.

– В конце концов, я тебе приказываю, – сказал я.

– Это уже лишнее, – усмехнулся он, в каком-то странном раздумье поднялся и прошёл в спальню.

Там я догнал его, сжал его плечи и развернул к себе лицом. Не нравились мне его сомнения.

– Послушай, мальчик, я для тебя достану луну с неба, но если ты лгал мне всё это время...

Лицо его как-то напряжённо вытянулось, тёмные глаза вспыхнули тем демоническим светом, что когда-то парализовал меня и намертво приковал к креслу, я только изумился его внутренней силе, но я его не боялся. Голова пошла кругом, как от бочонка симурского.

– Я не лгу, – усмехнулся Альфин, – я правда люблю вас и даже не считаю нужным это скрывать... Вы получите всё, что хотите, всё, что я могу дать вам, если только...

– Что «только»?

Он отвернулся, потом посмотрел на меня с вызовом:

– Если вас не смущает, что я женщина.

Лучше бы на меня свалился потолок. Всё рухнуло. Ещё горели передо мной его демонические глаза и дрожали полураскрытые розовые губы, но то были последние доли секунды. Мой Альфин исчез, растворился, рассыпался в пыль. Он превратился в женщину, и это было как раз то, чего я никак не мог вынести. Ни к одной женщине я не смог бы прикоснуться, не ощутив могильного холода и не вспомнив свои жалкие попытки изобразить страсть и удовольствие.

И уж тем более я не мог вынести такого наглого обмана, такого непревзойдённого розыгрыша, такой долгой и изящной лжи! Я ощущал себя персонажем трагедии, я жил на пределе своих сил и эмоций, а меня неожиданно втолкнули в комедию, в глупый и пошлый водевиль.

Сначала я оттолкнул его, точнее её, а потом только стал что-то понимать. Женщина. Конечно, женщина! Ни для одного юноши немыслимо такое прекрасное тонкое лицо, такой нежный обволакивающий голос и такая очаровательная наглость! Избалованная и беспечная маленькая лгунья, которая водит за нос одураченных мужчин и насмехается над ними! Как пошло. И как смешно.

– Как пошло, – повторил я вслух, – и как смешно.

Она стояла теперь далеко, не решаясь приблизиться ко мне, полагаю, что вид у меня был ужасный, более сильного разочарования я не мог бы представить в эту минуту, и оно было написано у меня на лице, как на документе.

– Вы сами заставили меня признаться, – сказала она дерзко, – что ещё мне оставалось?

У меня было ощущение, что в спальне кто-то посторонний, кто-то, кто был мне незнаком и неприятен. Говорить мне с ним было не о чем.

– Повеситься, – буркнул я и повернулся к выходу.

– Наследник! – крикнула она мне вслед звонким дрожащим голосом, так похожим на голос дерзкого мальчишки. – А где же луна с неба?

– Что?

Я обернулся, я думал, что сейчас растопчу её, как слон букашку... но это был всё тот же Альфин, в той же одежде, с той же беспечной улыбкой, и он был прекрасен, кто бы он ни был.

– Послушай меня, маленькая дрянь, – сказал я сухо, – ты меня выставила полным идиотом, и не меня одного, как я понимаю. Я тебя, конечно, не трону. Но не смей даже думать, что когда-нибудь я это тебе прощу.

– Может, вы хотя бы выслушаете меня? – усмехнулась она.

– Нет, – я покачал головой, – мне неинтересно. Мне противно. И постарайся мне на глаза лишний раз не попадаться.

* * *

Проходя по залам, я заметил, что дворец готовится к пиру. На радостях, что обрёл настоящего наследника, король решил доставить своим подданным удовольствие. Я только представил, какими глазами на меня будут смотреть те, кто хоть о чём-то догадывается, и криво усмехнулся. Даже Сетвин решил, что я помешался, остальные подумают, что я убийца и некрофил.

А какое, собственно, мне до них дело? Сетвин пьёт со мной по-прежнему, Мезиа мне поверил, герцог Навский давно подозревает, что я чудовище, но его это не смущает, лишь бы я его не трогал. Эска безумна, а Альфина просто не существует!

До вечера я закрылся у себя и велел телохранителям никого ко мне не пускать, кроме короля. Усилием воли я заставил себя отвлечься от всех своих эмоций и сосредоточился только на воспоминаниях. Если эта Смерть в кресле мне не приснилась, то я должен понять, кто же я на самом деле и что от меня требовалось! Ведь что-то от меня нужно было тому, кто правит этим миром, Бог он там или вселенский разум.

Я орудие, мне слишком много дано: абсолютное здоровье, сила, память, выносливость, удивительная живучесть, красота и та самая порядочность, которая мешает мне жить. Я не могу убивать, я не могу обманывать и обсчитывать, какая-то сила мешает преследовать свою собственную выгоду и пуститься во все тяжкие... Впрочем, обо всём этом надо говорить уже в прошедшем времени, так было задумано, так и было, пока я не попал во дворец.

Я изменился. Я зол, я груб, я пью и не знаю меры, я насилую женщин и пристаю к мальчишкам, я изменяю своей больной жене, я вступаю в заговор против короля, я жажду власти и мщения, я чуть ли не некрофил, и я готов убить кого угодно.

Сумерки спустились быстро, тоскливо запел рожок во флигеле, я вышел на балкон, погружаясь в весеннюю прохладу, как в очистительный источник, в синем вечернем небе ярко горела одинокая Венера, заблудшая в созвездие Весов. Одинокая, яркая и непогрешимая.

«Горит. Одна. Как будто ненароком,

Как будто не прекрасна и чиста,

Как будто безымянная звезда

И никогда не будет мне упрёком»,

– вспомнил я и понял, что случайностей не бывает. Во всяком случае, тогда, когда вступаешь в роковую колею.

– Ты не замёрзнешь?

Король стоял в дверях, зябко ёжась и глядя на меня с нежностью и заботой.

– Что мне станется! – усмехнулся я.

– Пойдём, – сказал он торжественно.

Я глотнул напоследок морозного воздуха и отправился вслед за ним. Мы прошли в его покои. Я сбился со счёта дверей, пока мы оказались в небольшой полупустой комнатке, обитой светло-зелёным шёлком. Дверь была массивная и запиралась изнутри на мощную щеколду. Перед столом стояло кресло. На столе – большое прямоугольное зеркало и больше ничего.

Король сел в кресло, я встал у него за спиной.

– Теперь думай, – приказал он, – думай о той, которую хочешь.

Таких не было в природе. Да мне и не хотелось самому выбирать жертву.

– Лучше вы сами, – сказал я.

– Хорошо. Смотри внимательно.

Постепенно в зеркале появилось незнакомое приятное лицо белокурой девушки, сначала оно было расплывчато, потом обрело чёткость. Жуткая тишина была в комнате, и мне показалось, что даже воздух стал твёрдым, так я окаменел от напряжения.

– Надо очень хорошо представить, – комментировал король, – видишь как?

– Вижу, – пробормотал я.

– А теперь самое трудное.

Он дотронулся до стекла пальцем. Изображение исчезло, зато появилось нечто, заставившее меня вздрогнуть. Я едва удержался, чтобы не вскрикнуть.

Передо мной была моя радужная пластинка. Только многократно увеличенная и переливающаяся всеми немыслимыми цветами. Это было безумно красиво, непостижимо и зловеще.

– Теперь запоминай последовательность цветов, – сказал король, – синий, чёрный, два раза лиловый, снова чёрный...

На память я не жаловался и запомнил всё с первого раза. Каждый цвет условно занимал одну клеточку, но границ между клетками не было, цвета наползали один на другой, перетекали друг в друга и создавали непонятную живую мозаику. Король последовательно прикасался к ним указательным пальцем. Я заметил, что некоторые цвета он называл чёрными, и понял, что он просто не видит их.

Конечно. Это была не его пластинка. Это была моя пластинка!

– Теперь вот этот тёмно-красный, – показал он, но не прикоснулся к клетке, – не будем пока её трогать, пусть пока живёт.

– Пусть, – согласился я с облегчением.

– Повторить?

– Не надо. Я запомнил.

Он провёл по пластине ладонью, как бы смахивая мозаику, и она снова превратилась в зеркало. Такое зеркало могло висеть и стоять где угодно и сколько угодно.

– Откуда у вас эта вещь? – спросил я взволнованно.

– По наследству, – усмехнулся он, – потом она перейдёт к тебе, а от тебя твоему наследнику.

– Она не разобьётся?

– Нет! Она не бьётся, не ломается, не распиливается и даже в воде не тонет!

– А в огне горит?

– В огне? Не знаю. Не пробовал.

– Можно мне самому? – спросил я.

– Конечно, – кивнул король и уступил мне кресло.

Я сразу прикоснулся к стеклу. Мозаика появилась как по вызову. Я внимательно всматривался в неё и пытался понять хоть какой-то принцип. Цветов было несколько сотен, располагались они не случайно, а по определённой системе, если, конечно, видеть их все. Мне показалось, что я вижу несколько вписанных друг в друга треугольников и один квадрат. Передо мной была вещь очень мощная, зловеще прекрасная и опасная, как всё неизвестное.

– А что будет, если нажимать на другие цвета?

– Не знаю. Я пробовал несколько раз, ничего не получилось.

«Эти попытки вылились в Араклею и Тиноль, – понял я, – не дай бог ему поэкспериментировать ещё раз или хотя бы ошибиться клеточкой!»

Я изучал фантастическое зеркало довольно долго и заметил, что цвета, на которые я внимательно смотрю, становятся чуть-чуть ярче, как бы активизируются. На них совсем не обязательно было нажимать! Только смотреть! Догадывался ли об этом король? Скорее всего, нет. Он тыкал указательным пальцем по определённой, раз и навсегда заученной схеме, получал свой труп и был доволен.

Я старался не смотреть на тёмно-красную клетку внизу, она, видимо, означала пуск, и все мои случайные взгляды могли жутким образом воплотиться в жизнь.

«Такую опасную игрушку действительно нужно уничтожить, – решил я, – по крайней мере, нельзя оставлять её в руках этого маньяка!»

Но как же жаль мне было расправляться с ней! Сколько возможностей таила она в себе! Наверняка она могла не только убивать, она могла всё-всё-всё! Просто людям больше всего понадобилось именно это.

– Ваше величество! – усмехнулся я. – Вы так мне доверяете! Вы не боитесь, что я воспользуюсь вашим зеркалом и убью вас?

– Судя по тому, что ты об этом говоришь, ты этого делать не собираешься, – ответил он строго, – но тем не менее я должен тебя предупредить: меня убить нельзя. Я знаю комбинацию цветов, которая защищает меня от покушений. Так что даже и не пытайся.

– Вы бессмертны?

– Я умру от старости, когда мне положено. А до того времени ты будешь моим наследником. Или тебе этого мало?

– Много, – сказал я, – по самую макушку.

Уходя, он закрыл комнату на ключ и спрятал его в карман. Я понял, что свободного доступа к зеркалу у меня не будет.

* * *

На пир я оделся во всё чёрное, как законченный злодей. Жуткая тишина повисла в зале, переполненном яркой толпой и гудевшем как улей, когда я вошёл и сел на свой трон рядом с королём.

– Ну? – спросил я, наклоняясь вперёд и горько смеясь в душе. – Что же вы затихли?

Тогда по залу пополз осторожный шёпот. Все приближённые короля стояли рядом: огромный Мезиа в красно-лиловом костюме с золотыми цепями на выпуклой груди; строгая некрасивая Норелла Навская со своим кавалером; Эсхильо, сонно-обрюзглый, но одетый модно и элегантно благодаря своему портному; тёмно-синий с серебром Сетвин, незаконнорождённый гардеробщик, жук-могильщик, отличный собутыльник, преданный друг, но ещё более преданный сын... только Альфина не было.

Я высматривал его с замирающим сердцем, я находился в самому себе противной тоске по нему и упорно не хотел думать о нём в женском роде. Впрочем, если б эта девица осмелилась явиться сюда в женском платье и положила конец затянувшейся пошлой комедии, я бы простил её. У нас не было бы прежней дружбы и доверия, тем более любви, но я бы её простил!

Он явился, когда уже рассаживались за столы. В мужском костюме, ослепительно белом, перламутровом, позолоченном, изящно облегающем его стройную фигурку, на которой непостижимым образом отсутствовала женская грудь. Он, как всегда, сиял и улыбался, он был вполне счастлив, что задело меня ещё больше. Его шутки неслись через весь стол, и казалось, все только его и слушают.

Кто бы он ни был, он облегчил моё положение. Все забыли про мрачного наследника и смотрели только на него, право, было на что посмотреть. Альфин был неподражаем, и мне хотелось запустить в него индюшачьей ногой или пустой бутылкой.

Во время танцев ко мне подошёл Мезиа с куропаткой на подносе, от которой он отщипывал кусочки и клал в рот. Аппетит у Советника был отменный. Я стоял, прислонясь к колонне, и хмуро следил за танцующими парами, как демон из преисподней.

– Осложнения только с королевской гвардией, – заявил Советник, привалившись рядом, – они считают, что вы ничем не лучше своего отца, а может быть, и хуже.

– Как я могу им доказать обратное? – усмехнулся я.

– Жениться.

– Если я женюсь, король убьёт меня раньше.

– Вам придётся убить короля. Вы сможете?

– Я?

– Я это говорю, потому что, кроме вас, не сможет никто. Это уже проверено. Или вы думаете, никто не пытался?

Он спокойно обгладывал птичью ножку.

– Я попытаюсь, – сказал я, – если не убить, то хотя бы обезвредить его. Дайте мне несколько дней, Советник.

Он отошёл напевая. Ничего не подозревающий король сидел за столом и снисходительно смотрел на праздник жизни, который сам он устроил и который презирал, как и всё, что имеет отношение к жизни.

Я пригласил на танец Нореллу, оттеснив её кавалера, и он не посмел что-нибудь возразить. Меня боялись теперь все. Так же, как короля. Так же, как чудовище. Так же, как стихийное бедствие. Никто не знал, кого мне завтра взбредёт в голову убить и за что.

Норелла была в таком напряжении, что я еле вытерпел до конца танца. Мне хотелось всё бросить и ускакать подальше в лес, к деревьям и дикому зверью, где никто меня не боится.

Альфин подошёл так неожиданно, что у меня похолодело сердце. Он остановился и, не глядя на меня, чётко произнёс:

– Вчера вы так стремительно ушли, наследник, что я не успел вас предупредить... я открыл вам тайну, которая может стоить мне жизни.

– Можно подумать, – усмехнулся я, – что я не открыл тебе тайну, которая может стоить жизни мне.

– Надеюсь, мы оба будем молчать?

– Я не собираюсь тебя выдавать, маленькая лгунья, хоть меня и тошнит от твоих кривляний.

– И всё-таки я ещё раз прошу вас никому не говорить.

Я не ответил, это было излишне. Девчонка всё стояла, глядя в сторону, словно и не со мной беседовала, она едва доставала мне до плеча, и я невольно рассматривал её золотые волосы, завитками ложащиеся на воротник, её изящный профиль и остренькие чёрные ресницы, отбрасывающие лёгкую тень на щёку. Сколько раз я любовался этим лицом и думал, что ничего прекраснее в мире не придумаешь, сколько раз я сожалел, что Альфин не женщина, а теперь всё чудовищно перевернулось и исказилось, как в кривом зеркале.

– Вы всё ещё злитесь на меня? – спросила она, как всегда, нагло. – Или уже готовы к серьёзному разговору?

– А ну брысь отсюда! – сказал я и отвернулся.

Праздник жизни продолжался. И я знал, что чем скорее я отсюда уйду, тем веселее будет всем окружающим. Уходя, я заметил, что Альфин сидит перед королём на краю стола и, болтая ногой, что-то весело ему рассказывает.

* * *

За полночь явился Сетвин с бутылкой, роскошный синий костюм его был залит соусом, рукав вымазан в варенье, глаза блуждающие и утомлённые.

– Традиции нарушать нельзя, – заявил он, безуспешно пытаясь сорвать с меня одеяло и всё время качаясь.

– Чёрт с тобой, – сказал я и не нарушил традиции.

Завернувшись в покрывало, я сидел с ним и тихо пел о бедной Милли и о трёх друзьях, полюбивших красавицу Карлиту.

– Знаешь что, – заявил я потом, – тебе пора выбирать между мной и отцом.

– Да? – спросил он, поднимая на меня затуманенные глаза.

– Да, – сказал я.

– Ты хочешь его убить?

– Я должен его убить.

– Бесполезно, – ухмыльнулся он, – я пробовал.

– Ты пробовал?!

– Конечно! – зло выкрикнул Сетвин. – Или ты думаешь, что мне доставляет удовольствие вытаскивать за ним трупы? За кого ты меня принимаешь? – На лице его появилось отвращение. – Я устал от него, мне хотелось отрезать его, как зловонную опухоль, как собственную гниющую руку... Ты знаешь, на нём словно невидимый колпак. Я пытался всадить нож ему в спину, но лезвие раскрошилось в порошок! За это он и ненавидит меня. Но терпит, потому что я ему нужен.

– Хорошо, мы попробуем иначе, – сказал я, немного осмыслив услышанное, – достань мне ключи, которые он держит в верхнем ящике стола.

– Напрасно ты думаешь, что я вхож к нему в кабинет, – покачал он головой, – я же всего-навсего гардеробщик. Вот ключи от склепа – пожалуйста.

– А когда он выходит, не сможешь?

– Там охрана. Всегда.

– Значит, надо, чтобы он убрал охрану!

– Хотел бы я представить такую ситуацию, чтоб ему понадобилось удалить охрану! – усмехнулся Сетвин. – Разве что Альфина попросить?

– Нет, – сказал я тогда, – только не это!

И всё-таки к утру, после долгих раздумий и поисков выхода, я с презрением к себе понял, что без Альфина нам не обойтись. И от него требовалось как раз то, за что я его так запальчиво осуждал: доходящее до гениальности притворство и такая же привлекательность. Идти к нему на поклон чертовски не хотелось, но я уже привык тут жить по принципу «цель оправдывает средства» и переступать через своё самолюбие.

Рано утром я был у него и чувствовал себя примерно так же, как после купания в помоях. Альфин вышел мне навстречу, свежий и румяный, уже умывшийся, размявшийся, облитый холодной водой и растёртый полотенцем. Так всегда начиналось его утро. Рубашка на нём была розовая, на штанах голубые завитушки по бокам, домашние туфли отделаны рыжим лисьим мехом.

– Я созрел для серьёзного разговора, – сказал я.

– Очень рад, – ответил он просто, без какого-либо торжества или насмешки.

Разговор получился почти официальный. Я сел в кресло, он сел за письменный стол, сложив руки, как младший писарь перед начальником.

– Дело в том, что мне нужна твоя помощь, – сказал я сухо.

– Хорошо, – ответил он.

– Ты ещё не знаешь, о чём речь, – усмехнулся я.

– Я, кажется, обещал вам всё, что в моих силах...

– Мне нужен ключ, – сообщил я, – ключ, который лежит у короля в кабинете, в верхнем ящике стола. Там кругом телохранители, да и сам он из кабинета почти не выходит.

– Вы хотите...

– Чтобы он удалил охрану, – сказал я, желая провалиться сквозь землю, – чтобы ты заговорил ему зубы, как ты это умеешь, или отвлёк его как-нибудь ещё. При этом открыл ящик и взял ключи.

– Я понял.

– Ты сможешь это сделать?

– Я всё могу, – усмехнулся он, – но я должен знать, ради чего я это делаю.

– Всё очень просто, – сказал я, – это ключи от комнаты, в которой находится предмет, способный убить не только любого человека, но и целый город. Его надо уничтожить, и уж во всяком случае вырвать из рук маньяка. Ты обещал когда-то, что мы выиграем эту схватку со Смертью. Считай, что пришла твоя очередь.

– Как выглядит этот предмет? Что это такое?

– Трудно даже объяснить... сплошная игра цветов на пластине, комбинация цветов – код смерти. Это очень опасная вещь и слишком сложная для этого мира. А вот, – я полез в карман за своей пластинкой, – её фрагмент.

Альфин подошёл, взял мою детскую игрушку и вернулся к столу. Он разглядывал её так внимательно, словно мелкий текст.

– Сколько ты видишь цветов? – спросил я.

– Три, – сказал он, – синий, зелёный, красный.

Иного я и не ожидал.

– Я тоже сначала видел три, – сказал я, – теперь уже пять. И все одновременно. Это очень трудно: увидеть их все одновременно.

Когда я говорил, то хорошо себе представил все те пять цветов, как будто держал пластинку в руках. У меня это получилось на удивление легко, как-то само собой. Через полминуты огромная сосулька сорвалась с навеса и разбилась вдребезги о подоконник. Альфин вздрогнул и поёжился, но ему и в голову не могло прийти, что это не случайность.

Мне же показалось, что разбилась она не о подоконник, а об меня, об мою грудь, об моё сердце, об мою непутёвую голову. Застывший кровяной насос захлебнулся кровью, а потом торопливо забился, навёрстывая упущенное.

Я сидел, вцепившись в ручки кресла, бешеная сила просыпалась во мне, как дремавший зверь, приливая жаром к лицу и выступая потом на спине. Жуткая бездна памяти всколыхнулась в моём мозгу тысячами названий, чисел и понятий, и непосильный груз неведомого долга свалился на меня подобно чугунной плите. Я задыхался, моё неведение трескалось, как скорлупа, и из меня вылуплялся какой-то монстр.

Потом всё прошло. Я сидел бледный и тупой, как будто вынырнул из холодной чёрной бездны на спокойный тёплый берег. Альфин ничего не заметил, потому что изучал пластинку.

– Всё это очень странно, – сказал он, – откуда она у вас?

– С детства, – ответил я устало, словно взбежал по винтовой лестнице на колокольню. – Я подобрал её на полу у доктора Орисио, а он почему-то не хватился её.

– Какие вы видите цвета?

– Те же, что и ты. И ещё два, у которых нет названия.

– Странно. А куда же делся доктор?

– Это не он, это я делся. На целых шестнадцать лет. Теперь откуда мне знать, где он?

– Жаль. Можно, я оставлю её пока у себя? Мне нужно показать её Ластеру.

– Ластеру? Его же здесь нет?

– Он здесь. Я хотел вам сообщить это ещё вчера, поскольку это касается вашей жены... но вы не дали мне и слова вставить.

Ластер! Я вспомнил его неприступный самоуверенный вид, неподдельную радость и преданность в глазах Альфина, когда он смотрел на него, мне ещё тогда это не понравилось, а теперь и подавно.

– Что ему здесь нужно? – спросил я хмуро.

Альфин посмотрел внимательно и пожал плечом.

– То же, что и вам. Моделятор эрхов.

– Мне ничего не нужно, – сказал я, – меня просто впутали помимо моей воли. И что значит – моделятор эрхов?

– Теперь я не знаю, как вам объяснить... Был такой народ – эрхи, их сознание развилось настолько, что они перешли из материального мира в мир мысли. Их как бы нет. Они стали богами, если вам так понятнее. Но кое-что от их прежней жизни осталось. То, о чём вы говорите, и ваша пластинка – это принадлежит им.

– Они жили на Земле? – спросил я.

– Они жили на многих планетах и под другими звёздами, – спокойно объяснял Альфин. – И мы находим повсюду их следы. И пытаемся их понять, но это очень сложно.

– А вы кто? – продолжал я расспросы, ничему уже не удивляясь.

– Армины. Я могу показать вам на карте нашу звезду, но она очень маленькая.

– Армины, – проговорил я, напрягая память, и сами собой откуда-то всплыли названия и цифры, которых я раньше не знал, – созвездие Весов, а звезда ваша – Арцемида, ведь так вы её называете? Девять планет, вторая обитаема...

– Так, – изумлённо проговорил Альфин, – но кто вам сказал?

– Никто. Просто знаю, и всё.

– Господи! – вздохнул Альфин. – Вы непостижимое существо, наследник! Сколько я вас знаю, столько мучаюсь загадкой, кто вы! Почему вы так не похожи на других и почему меня так тянет к вам, словно и не любила до вас никого... Вы уверены, что вы человек?

– Я уверен, что не человек, – сказал я.

Мне не понравилось, что она снова заговорила о себе как о женщине, но ещё больше не понравилось, что до меня она кого-то там любила. Я догадывался кого.

– Но вы были так уверены, что вы сын короля...

– После Красной комнаты мне так не кажется, – усмехнулся я.

– Что же там было? – допытывался Альфин.

Я вспомнил на секунду и содрогнулся, расписывать подробности мне не хотелось совершенно. Я взглянул на него так, что и ему сразу расхотелось меня расспрашивать.

– Извините, – сказал он серьёзно.

– Я не знаю, кто я, – продолжил я, – и никто не может мне этого объяснить.

– Я могу, – возразил он, – вы армин. Если вы не человек, то вы армин, потому что другие расы слишком отличаются от нас. Вы наш, слышите, вы наш!

– Какая встреча! – усмехнулся я, уже начиная волноваться. – А не можешь ли ты мне сказать, как я очутился на этой планете? В пелёнках под дверью харчевни?

– Нет, – он покачал головой, – этого я не знаю.

Повисла неожиданно долгая пауза, мы смотрели друг на друга.

– Мы отвлеклись, – вспомнил я, – ты поможешь мне достать ключи?

Альфин задумался на минуту, как будто всё взвешивая и уговаривая себя, потом согласно кивнул:

– Конечно.

– И ты догадываешься, – добавил я, ощущая себя полной сволочью, – что от тебя потребуется?

– Мне не везёт на мужчин, – грустно сказал он, – у них слишком великие цели, причём, как выясняется, одинаковые! Сначала меня подставил Ластер, теперь вы. Я помогу вам, Кристиан Дерта, я даже не в обиде на вас. Мы достанем эту адскую машину и уничтожим её. А чего мне это будет стоить, того вам не понять.

– Король знает, что ты женщина?

– Конечно. Он без ума от своей затеи... И потом, – Альфин грустно улыбнулся, – где бы он нашёл такого красивого юношу?

– Нигде, – сказал я обречённо.

Альфин встал из-за стола, подошёл ко мне и опустился рядом на колени.

– Почему это вас так огорчает? Ведь я ещё и красивая женщина, и я люблю вас по-прежнему. И если я оскорбила вас обманом, то не по своей воле, поверьте, и готова всё исправить!

Она положила мне тёплые руки на колени. В другое время мне бы этого хватило, чтобы вспыхнуть, как стог сена, и сжать её в объятьях, срывая одежду, жадно целуя её гладкую кожу торопливыми губами, приходя в неистовство от нежного запаха и теплоты её тела и от пьянящего сознания, что она твоя. Но как только я невольно подумал об этом, тошнотворной волной захлестнули меня омерзение, стыд и жуть от близкого дыхания Смерти. Женское тело было мне противопоказано даже в мыслях.

Я снял её руки с колен:

– Альфин, как женщина ты меня не интересуешь.

– Но почему?!

– Можешь считать меня кем угодно, – сказал я, вставая, – только принеси ключи.

– У меня одно условие, – вздохнула она, – вы покажете моделятор Ластеру, он понимает в нём гораздо больше, чем мы с вами.

– Я должен его уничтожить.

– Что ж, если он не переубедит вас, делайте что хотите.

* * *

Вечером она ключи принесла, и для меня навсегда останется загадкой, как ей это удалось. Возможно, это были только слова, а не действия, но как только я начинал об этом думать, меня охватывал стыд и жгучая ревность.

– Когда пойдём грабить? – спросила она бодро, словно ничего не случилось, оптимизма у этого существа было хоть отбавляй.

– Ты что, хочешь пойти со мной?

– Конечно. Мне кажется, я заслужила такое право?

– Ладно, как хочешь. Встретимся в полночь у главных ворот. Оденься потеплее.

– Зачем?

– Затем, что пойдём через кладбище.

Затея была почти безумная, но другого выхода не было. Мы дошли по скользким подмороженным улицам до кладбища, как беглые каторжники, перелезли через забор и, обходя могилы, добрались до склепа. На минуту я остановился и огляделся вокруг, ища две свежие могилы. Они были недалеко, под большим заиндевевшим клёном. Слева – некая Глория, справа – Доминика Ларос. Я тупо постоял возле неё, так и не смирившись с тем, что произошло, потом вернулся к своей спутнице. Она стояла маленьким озябшим лисёнком, в рыжем полушубке и шапке, надвинутой по самые брови, и смотрела в мою сторону настороженными тёмными глазами.

– Послушай, как тебя всё-таки зовут?

– Альфин, – улыбнулась она.

– Но есть же у тебя женское имя?

– Вам это интересно?

– Просто давно пора узнать.

– Астафея.

Мне стало тоскливо. Нежное, тёплое имя, которое таяло во рту, как воздушное пирожное, которое я бессчётное число раз повторял бы и шептал ей на ухо и которое было не для меня, а для кого-то другого, кого она полюбит потом. А для меня последней женщиной была эта мёртвая девушка, что зарыта там, под клёном.

Сетвин открыл на мой стук.

– Долго ходите, – проворчал он недовольно.

– Скользко, – оправдался я.

Мы спустились в Красную комнату. Она была пуста, ни цветов в ней не было, ни девушек, только всё тот же могильный холод. Альфин даже не понял, куда попал. Потом мы прошли через лиловую комнату в коридор и долго молча топали по мокрому каменному полу обратно во дворец.

Так, минуя многочисленных телохранителей, мы оказались в покоях короля. Было тихо и темно. Ступая на цыпочках, мы с Альфином на ощупь считали двери и повороты. Наконец я медленно вставил ключ в замок. И открыл вожделенную дверь. И вошёл.

Свет от половинки луны слабо освещал полупустую комнату, зелёную обивку, стол и кресло. Никакого зеркала на столе не было.

Потом мне было досадно и смешно. Я возомнил себя хитрее короля! Я решил, что мне так просто всё удастся! С первой попытки! Возвращались мы тем же путём, но гораздо быстрее, почти бегом. И я снова прошёл через Красную комнату, и снова увидел ту могилу, и снова не смог пройти мимо.

– Кто здесь? – тихо спросила Астафея.

Я обернулся к ней в отчаянии:

– Хочешь знать, как всё было? Хочешь?!

– Вам от этого будет легче?

– Никогда, – сказал я.

Думать надо было не об этом, а о том, куда король спрятал моделятор. Ключей у него не было, значит, он это сделал ещё вчера ночью или утром. Осторожный бес! Никому не доверяет!

– Может, вы его просто не заметили? – предположила Астафея, согревая перчаткой замёрзший носик.

– Это же не иголка, – усмехнулся я, – и не лист бумаги. Это довольно большое зеркало, его нельзя не заметить.

– Если вы имеете в виду прямоугольное зеркало в белой раме, – сказала она, остановившись и вцепившись мне в рукав, – то оно у него в спальне.

Я смотрел в огромные тёмные глаза на маленьком лице, опушённом лисьей шапкой в искристых снежинках, и не мог сосредоточиться на самом главном.

– Ты была в его спальне? – пробормотал я.

И получил. И по заслугам.

– А это уже не твоё дело, – сказала она резко.

– Ладно, – согласился я, – ты говоришь, прямоугольное зеркало в белой оправе?

– Вот именно.

– Поздравляю тебя, ты видела моделятор, – сказал я.

– Поздравляю тебя, – передразнила она, – из спальни тебе его никогда не выкрасть. И мне тоже.

Мы долго шли молча по пустому сонному городу.

– Надо его чем-то отвлечь, – проговорила она наконец.

– Чем? У него режим! Должно случиться землетрясение, чтобы он не лёг ночью спать.

Мы прощались в вестибюле у неё на четвёртом этаже. Она выглядела усталой, продрогшей и почему-то не такой юной, как я привык её воспринимать. Наверное, её выдавали глаза, которым надоело смотреть на наш несовершенный мир.

– Иди спать, – сказала она тихо, – я что-нибудь придумаю, иначе зачем я здесь...

– Зачем Ластеру моделятор эрхов?

– Это его работа. Он изучает их следы по всем планетам. И даже каким-то образом общался с ними. Только не подумай, что ему нужно мировое господство, – Астафея усмехнулась, – мы выше этого.

– Ты забыла, что я тоже армин? – напомнил я.

– Ты тоже выше этого, – сказала она уверенно, – когда-нибудь мы все вместе вернёмся на Арцемиду, забудем о Смерти и изучим этот загадочный моделятор.

– С чего ты взяла, – спросил я с тихим раздражением, – что его можно изучить? Там миллиарды комбинаций, и каждая по незнанию грозит катастрофой. С чего ты взяла, что я намерен его изучать? И с чего ты взяла наконец, что я полечу на вашу Арцемиду?

Она досадливо нахмурилась:

– Как много вопросов... Я бы полетела за тобой на край света не раздумывая.

– И напрасно. Я не люблю тебя. И ничего не изменилось, не надейся. Ты всё та же маленькая притворщица, которую я не простил и никогда не прощу. Я общаюсь с тобой только по необходимости.

– Очень жаль, – сказал она, не смутившись и не обидевшись, – сердцу, конечно, не прикажешь, а дружбу жаль. Мы могли бы быть отличными друзьями, наследник.

Я поразился, как высоко она себя ценит, что так свободно говорит о своей совершенно безнадёжной любви, и даже такая наглая и откровенная отставка ничуть не задела её самолюбия. Это я был дураком. Дураком, что не оценил её, дважды дураком, что обиделся, и трижды дураком, что от неё отказался.

– Какая может быть дружба после такой комедии? – усмехнулся я. – А за ключи, конечно, спасибо.

На том мы и расстались.

* * *

Я лёг почти на рассвете, поэтому проспал начало утреннего приёма. Мне повезло, что король тоже задерживался и приём ещё не начался.

Придворные кавалеры подпирали стены и колонны, дамы сидели в креслах и обмахивались веерами, испуганно поглядывая на меня из-за перьев, у самых входных дверей взволнованно толпились чиновники и мелкое дворянство с прошениями.

Я ответил на поклоны и подошёл к Мезиа. Мы как-то двусмысленно поговорили о погоде, пока я не заметил в толпе человека, лицо которого показалось мне очень странным и чем-то знакомым.

Он был небольшого росточка, лысоватый, с острой бородкой и очень близко посаженными грустными глазами. От аккуратной белизны его манжет, жабо и строго сидящего на хрупкой фигуре серого костюма веяло каким-то ученичеством и детской невинностью.

Я хотел спросить о нём у Советника, но он быстро исчез, как юркий серый мышонок, словно испугавшись моего внимания.

– У вас вчера ничего не вышло? – усмехнулся Мезиа. – Или король уже не появится?

– Появится, – сказал я, – не всё сразу.

– Что-то очень долго его нет. Обычно он пунктуален.

От одной мысли, что король опаздывает потому, что Астафея снова находится у него в спальне, меня пробил озноб.

Они действительно появились вместе, этот ястреб с залысинами на лбу и злорадной ухмылкой на морщинистом лице и прекрасная девушка в роскошном платье из тёмно-вишнёвого бархата, вышитого по лифу золотой клеткой. У неё была стройная фигурка сказочной феи, светлые, мягко лежащие на плечах волосы, изящная маленькая грудь, двумя холмиками поднимавшаяся из-за корсажа, и лукавые тёмные глаза, с усмешкой глядящие на притихший зал.

Я не был сражён её красотой, она не стала красивей, чем была, чем я её представлял, но я был сражён её поступком. Это было дерзко даже для Альфина – ввести в замешательство весь дворец!

Король с полным удовлетворением смотрел, как кто-то хохочет, кто-то бледнеет, кто-то скрипит зубами, а кто-то просто ничего не может понять. Мезиа побледнел, потом покраснел, как варёная свёкла, и, ни слова не говоря, удалился. Мне было ясно, что от такого удара он не оправится очень долго, я сам от него ещё не оправился.

Скоро я заметил, что в зале стало тесно. Сбежалась любопытная прислуга и нерадивая охрана. Альфин снова был в центре внимания, он отвешивал свои наглые шутки всем подряд и весело переглядывался с королём. Он был великолепен.

Не люблю замешательств, особенно не люблю, когда кому-то неловко или досадно. Мне не хотелось смотреть на этот спектакль, тем более что надо было немедленно воспользоваться ситуацией. Шумный зал с прекрасной Астафеей остался у меня за спиной.

По странно опустевшим коридорам я прошёл в покои короля. Как я и предполагал, никто меня не задержал, никого просто не осталось в этой части дворца. Произошло землетрясение. Королевский любимчик Альфин, маленький некоронованный король, оказался женщиной, и все побежали на него посмотреть, даже угрюмые телохранители Эриха Четвёртого.

Я быстро оказался в спальне. Зеркало одиноко стояло на столе. Никому бы не пришло в голову, что это не просто предмет туалета или украшение интерьера, а нечто непостижимое, таящее в себе огромную силу и смерть. В серебристом стекле отразилось моё лицо: худое, усталое, с горящими, почти безумными глазами. Во мне, как и в этом зеркале, пряталась неведомая бешеная сила, я это почувствовал и ужаснулся сам себе. События завертелись с катастрофической быстротой.

Голоса в коридоре меня отрезвили. Я раскрыл окно, огляделся, потом просто выкинул зеркало в сугроб и выпрыгнул сам.

Было холодно, но я не сразу это заметил, удирая по подтаявшему снегу через дворцовый парк с зеркалом под мышкой. Это было весьма странно. Странно настолько, что я не рискнул вый-ти даже через хозяйственные ворота для продуктовых повозок и перелез через стену.

Так почти бегом, ловя на себе удивлённые взгляды прохожих, я добрался до Рыбной улицы. Мне открыл Ластер. Он смотрел на меня оценивающе, как будто я пришёл наниматься к нему на работу.

– И долго мы так будем стоять? – спросил я.

Доктор-бог пропустил меня, закрыл дверь и пошёл за мной вверх по лестнице.

– Вы что, так себе нравитесь, что не расстаётесь с зеркалом? – послышался за спиной его насмешливый голос.

Я обернулся:

– Тяжеловато, конечно. Зато как приятно.

Он смотрел на меня снизу вверх исподлобья, синие глаза его были холодными и проницательными, от них хотелось спрятаться в тёмный угол.

– Где Альфин?

– Веселится.

– А вам не до смеха, наследник?

– Да что вы, мне так весело, что обхохочешься...

В комнате с горящим камином меня бросило в жар. Я раскрыл окно, чтобы отдышаться, а заодно проверить, не следит ли кто за мной. Узкая улочка была пуста и уныла, как все городские улицы в пасмурное утро ранней весны.

– А где аптекарь? – спросил я рассеянно.

– Пошёл к вашей жене, наследник, делать инъекцию. Я завтра осмотрю её, а сегодня у меня другие дела.

– Разумеется. Сегодня у нас обоих другие дела.

– Что вы хотите этим сказать?

– Только то, что перед вами моделятор эрхов.

Я следил за его лицом. Глаза его не вспыхнули злорадным торжеством или алчностью, он был по-прежнему полон холодного достоинства, только слегка удивлён.

– Вот это зеркало?

– Да. Можете на него полюбоваться, прежде чем я его уничтожу. Так хотела Астафея.

Он многое понял из одной только моей фразы. И то, что я знаю, кто такая Астафея, и то, что я исполняю её желания, может, даже то, что я люблю её безумно, но главное, то, что у меня свои планы относительно моделятора. Впрочем, смутить его, пожалуй, не могло ничто.

– Садись, – сказал он, поразмыслив и поставив для меня стул посреди комнаты.

– Зачем? – спросил я, но тем не менее сел.

Доктор подошёл сзади и повёл надо мной руками, я почувствовал над собой горячую волну, как будто на меня собираются вылить кипящий котёл.

– Сначала я сниму твоё напряжение, – сказал он, – а потом мы поговорим. Ты комок нервов.

– Ещё бы, – усмехнулся я, – с самого утра ничего не пил.

Конечно, он был бог и поднимал мёртвых, но того, что творилось у меня внутри, он понять не мог. И никто не мог.

– Брось ты это дело, Ластер, лучше взгляни на свой моделятор, потрясающая штука... Или не за ней ты прилетел с Арцемиды?

– Успею, – сказал он спокойно.

Через минуту мне стало легче, но ненадолго. Да и не считал я себя больным, мне надо было решить свои проблемы, вырвать свои занозы с корнем, а не снимать напряжение.

– Тебя надо лечить, – заключил Ластер, – у тебя серьёзный сдвиг в психике.

– Могу подсказать какой, – усмехнулся я и дождался, пока он посмотрит мне в лицо, – я некрофил.

– Понятно, – кивнул он, отвечая мне такой же кривой усмешкой, – это тоже лечится, и даже проще, чем ты думаешь.

И достал из буфета бутылку. У меня как-то сразу пересохло во рту, но я решил воздержаться.

– Что вы, доктор... мне такую микстуру сейчас нельзя. Для моделятора нужна ясная голова.

– Это у тебя-то ясная голова?

– Во всяком случае, та её половина, которая отвечает за память.

– Если б у тебя была ясная голова, наследник, тебе никогда бы не пришло в неё, что моделятор эрхов можно уничтожить. Неужели ты думаешь, что эрхи были так наивны, что не защитили его от всех напастей нашего мира? Интересно, каким образом ты собираешься это сделать?

– Я найду способ, – сказал я уверенно.

Моё заявление его насмешило.

– Ты будешь искать его всю оставшуюся жизнь... На-ка выпей, некрофил, будет совсем даже неплохо, если из твоей памяти кое-что сотрётся.

– Для этого надо выпить хотя бы бочку.

Как бы там ни было, но Ластер своего добился. Через полчаса я стал безразлично спокоен и сосредоточен. Голова моя была ясной как никогда, в ней мелькали тысячи понятий, цифр и формул, как будто приоткрылся клапан, из которого они посыпались, как горох из рваного мешка.

Мы отодвинули пустые бокалы и поставили зеркало перед собой на столе. Оно безразлично отразило наши сосредоточенные лица.

– Смотри внимательно, – предупредил я, но это было излишне, Ластер и так забыл про всё на свете.

Я коснулся прохладной поверхности пальцем. Через секунду наши отражения исчезли, и появилась яркая мозаика переливчатых цветов. У меня захватило дух, словно я смотрел в бездонную пропасть, в которую в любую секунду могу упасть. Этот небольшой предмет, такой простой и изящный, был словно окном в другую вселенную.

Про тёмно-красный квадрат внизу я предупредил Ластера сразу, чтоб он случайно не претворил в жизнь какую-нибудь комбинацию цветов.

– Теперь ты видишь, насколько он сложен, – сказал я, – если моё желание его уничтожить вызывает у тебя смех, то твоё желание его изучить вызывает у меня истерический хохот. Вспомни комбинаторику: сколько здесь может быть вариантов комбинаций? И это притом, что ответ может дать только эксперимент.

– Должны быть закономерности, – ответил Ластер хмуро, – это упростит задачу на несколько порядков.

– Пока ты их найдёшь, ты уничтожишь полпланеты. Один уже попробовал перебрать варианты... в результате вымерли Араклея и Тиноль. Больше я этого допустить не могу.

– Ты рассуждаешь как Господь Бог или его наместник на Земле.

– Может, так и есть, – сказал я вполне серьёзно, именно такую ответственность чувствовал я на своих плечах, и именно она отравляла мне жизнь с самого детства.

Ластер же только усмехнулся:

– Наследник, у вас ещё и мания величия!

– Это я уже слышал, – буркнул я в ответ, – и не раз.

– Ну, вот что, – сказал он потом, после недолгой паузы, – подождём Астафею, возможно она сумеет тебя убедить, что армины – не люди и не используют силу во зло. Мы давно уже вышли из этого детского возраста.

– Я сам армин, – отозвался я, – и не приписываю тебе человеческих пороков... но как ты не понимаешь, что дело не во зле, а в неведении? По сравнению с эрхами мы всё равно дети! И это не наша игрушка.

– Никакой ты не армин, – услышал я, – это Астафее хочется так думать... она ещё ребёнок. А ты – просто землянин со сдвинутой психикой. Поэтому для тебя моделятор – опасная игрушка. Для меня же это ключ к великим тайнам. Пойми, есть не только алчность, месть, жажда власти и прочие отклонения от нормы, среди которых ты и живёшь всю свою жизнь, есть ещё и наука, ради неё тоже можно пойти на многое.

Доктор прикоснулся к стеклу, и оно погасло.

– Здесь не только смерть, – сказал он вдохновенно, – здесь ещё и жизнь, и спасение, и счастье, здесь всё! Конечно, уничтожить всегда легче, чем понять, тем более – чем создать. Но надеюсь, что тебе и это не под силу.

Я угрюмо молчал.

– Ты отупел здесь, – продолжал Ластер почти агрессивно, – тебя окружают маньяки и предатели, ты ничего хорошего в жизни не видел, поэтому всего опасаешься, как битый пёс. Кто бы ты ни был, ты неправ. И если ты всё-таки армин, тебе нелегко будет перешагнуть через себя. Думаешь, это так просто – разрушить, разбить, растоптать? Вот на это, – он взял зеркало в руки, – ушли миллионы лет чужой эволюции: и физической, и умственной, и духовной. Бог знает сколько судеб за этим стоит, а ты возьмёшь и растопчешь всё раз и навсегда! Ты этого хочешь? Смотри!

С этими словами Ластер решительно бросил зеркало в камин. Я вскочил от неожиданности. Это действительно было чудовищно видеть, как на глазах в считаные секунды исчезает немыслимая по сложности и по возможностям вещь. Первым моим порывом было вытащить её прямо из огня. Потом я вспомнил, что она не горит. Моя маленькая пластинка тоже не пострадала во время пожара в Тиноле.

– То-то же, – усмехнулся Ластер, видя моё смятение, и каминными щипцами вытащил зеркало обратно.

Оно даже не нагрелось. Я сжал его дрожащими руками и в отчаянии прислонился горячим лбом к прохладному стеклу.

* * *

Вечер наступил незаметно. Вернулся аптекарь, ушёл по своим делам Ластер, а я всё сидел, напряжённо глядя в моделятор, не обращая внимания на скрип повозок и крики детворы за окном. Как его уничтожить, я уже понял, это было до одурения просто! Осталось только решиться на это, а перед этим ещё и снять с короля защиту, лишить его того невидимого кокона, который предохраняет этого маньяка от нечаянной смерти.

Решения приходили сами собой. Моделятор словно подсказывал мне, когда я сосредоточивался до такой степени, что весь внешний мир исчезал. «Снять защиту, снять защиту, снять защиту...» Цвета активизировались сами: алый, два синих, фиолетовый, розовый и фиалковый по диагонали прямоугольника. Мне очень страшно было активизировать «пуск», а вдруг я ошибался? Потом очень вовремя я вспомнил, что не указал, с кого же всё-таки снять защиту. Коснулся стекла, вернулся к зеркалу и очень хорошо представил себе надменное ястребиное лицо короля с залысинами на лбу. Я пока его не убивал, я только снимал защиту, чтобы он стал такой же игрушкой в руках судьбы, как и все мы.

Потом я мог бы его и убить так же, как он поступал с другими, но какой-то внутренний закон запрещал мне убивать и вообще использовать моделятор в своих целях.

Это превышало бы степень отпущенной мне свободы. Никто: ни я, ни Ластер, ни кто-то другой, более умный и порядочный, почти что святой, – не смел пользоваться этой вещью. И я понимал это остро, как сам Господь Бог, сотворивший этот мир. Одним движением пальца или глаз я мог спасти всех больных в холерном бараке, но кто бы мог поручиться, что это не выльется в страшное наводнение или засуху, если не в столкновение планет? Равновесие – очень шаткая вещь в мире. Раз мы живём в этом мире, мы всё должны делать сами, своими руками, своими нервами, своими слезами, своими жизнями! А чудо – оно слишком дорого обходится!

Ластер появился, когда уже стемнело.

– Астафея не пришла? – удивился он. – Странно, мы с ней договаривались.

– Наверно, у неё свои дела во дворце, – предположил я.

– Что ей там делать, если моделятор здесь? – почти с презрением сказал он. – Мы завтра же улетим отсюда.

– Послушай, – тон его мне не понравился, – у неё могут быть свои личные интересы, тебе не кажется? Может, она и вовсе никуда не полетит?

Тут и мне досталось от его надменности.

– Астафея полетит со мной, когда я скажу, – заявил он жёстко, и я понял, что в своём праве на неё он даже не сомневается и ставит меня в известность.

Я как будто увидел историю их отношений. Они были прозрачны. Юная девушка, талантливая, красивая и способная любить самоотверженно и преданно, и мужчина намного старше её, помешанный на своей работе, знающий себе цену и, видимо, уставший от женской любви до полного равнодушия. Он не любил её, просто не отказывался и хладнокровно использовал её в своих целях. Она изо всех сил старалась ему угодить, и это уже стало нормой.

Я только одно перестал понимать: при чём тогда здесь я? Ради меня она тоже шла на жертвы. Но ради меня ли? Или ради этого проклятого моделятора, который нужен Ластеру? Мне показалось, что лицо моё покрылось плёнкой, так оно одеревенело, во рту стало кисло.

– Вы любовники? – спросил он равнодушно.

Очевидно, ради великой цели у них допускалось всё. Это его, конечно, не радовало, но и возмутить особо не могло.

Я проглотил кислоту и усмехнулся:

– Что вы, доктор. Я женат. И к тому же некрофил.

По-моему, мой ответ его всё-таки успокоил.

– Твои шутки уже повторяются, – заметил он беззлобно, – и вообще у тебя измождённый вид, как будто на тебе потоптались.

Я отряхнулся:

– Только не надо меня лечить, мне вполне хватит крепкого чая.

Чай мы пили вместе с аптекарем. Невозмутимый старик был в курсе всех событий и ничему не удивлялся. Альфин жил у него уже три года и приучил ко всему. Аптекарь только подтвердил, что его приёмный сын должен был прийти сегодня не позже восьми. Я мог объяснить отсутствие Астафеи только одним: вмешательством короля, от этого хотелось перебить все чашки и запустить чайником в окно.

Мы снова поднялись наверх. Я был разочарован и зол.

– Мне надо во дворец, – сказал я, – пойду проверю, что с ней.

– После того, как украл моделятор? – Ластер посмотрел на меня насмешливо. – Тебе на пятьсот светолет нельзя приближаться ко дворцу. Или не понимаешь?

– Интересно, ты всех принимаешь за болванов или только меня?

– Знаешь, – он удобно расположился в кресле и даже раскрыл книгу, как будто судьба Астафеи его вовсе не волновала, – может, ты и армин, но порядком испорченный земными нравами. Тебя всё время тянет на безумные поступки: уничтожить моделятор, сунуться во дворец, поехать в Тиноль, заражённый Чёрной Смертью... Я тебя не осуждаю, но призываю иногда думать, прежде чем что-то делать.

– Ум – не всегда лучший советчик.

Мне кажется, мы бы разругались вдрызг, если б нас не прервали шаги на лестнице. Сердце сжалось, как всегда при неожиданном появлении Астафеи. Она остановилась в дверях, откидывая капюшон с меховой опушкой, тёмные глаза её смотрели замученно и удовлетворённо.

– Ну, вот и всё, – улыбнулась она, увидев нас всех троих: Ластера, меня и моделятор. – Комедия окончена.

Я подошёл снять с неё шубу. Астафея повернула ко мне бледное усталое лицо:

– Ведь ты этого хотел?

Я сжал её плечи вместе с шубой. Пальцы мои впились в мех, словно это он был во всём виноват.

– Почему так долго? – спросил Ластер недовольно.

– Из дворца никого не выпускали, все ищут наследника.

– Я же говорил, – усмехнулся Ластер, – а он собрался за тобой идти!

– Ни в коем случае! – Она покачала головой. – Король в бешенстве, я ещё никогда не видела его таким! Удивляюсь, почему тебя до сих пор не нашли?

– Если бы Мезиа захотел, меня бы давно нашли, – сказал я, – но он этого не захочет.

Астафея прошла вглубь гостиной, с ногами забралась на диванчик и прилегла на подушки. На ней было всё то же вишнёвое платье из тифонского бархата, белоснежные чулки вымокли от слякоти, и она быстро прикрыла ступни широким подолом.

– Хочешь взглянуть на свой моделятор? – спросил я.

– Хочу, – ответила она, – только устала...

Я поднёс к ней зеркало вместе со столом. Меня не волновало, что подумает Ластер о моих стараниях. Какое-то время мы сидели рядом, плечо к плечу и рассматривали цветную мозаику. Кто-кто, а уж она имела на это право. Ради неё, собственно, я и откладывал то, что давно должен был сделать.

– Астафея, – заметил Ластер недовольно, – ты устала, а завтра утром улетать. Может, пойдёшь спать?

– Спать? Но мне же интересно!

– На корабле у тебя будет достаточно времени для этого.

У них всё было давно решено, и её даже не удивили слова об отлёте, и не возмутили, и не заставили задуматься. Я оставался, она улетала на край света, и в этом не было ничего особенного. Как же мне надоело разбираться в чужой лжи!

Я встал и взял зеркало.

– Вы, конечно, улетите, но без этой штуки.

– Не говори ерунды, – отмахнулся Ластер, – ты помог нам получить моделятор, так же как и мы тебе, но на Земле ему действительно делать нечего, он тут слишком опасен.

– Он опасен везде.

– Но здесь в гораздо большей степени. Так что ты противоречишь сам себе. Я же предупреждал тебя, думай, прежде чем...

– Ты забыл ещё об одной возможности, – сказал я, не отвечая на его надменное хамство, которое уже стало утомлять.

– Какой? – спросил он с насмешкой.

– Уничтожить его.

– Ты однообразен.

– Кристиан... – пробормотала Астафея, но я так взглянул на неё, что ей расхотелось просить, чтобы я передумал.

– А теперь послушайте меня, – сказал я зло, – я натерпелся страха, я нахлебался дерьма, я растоптал свою душу, я позабыл свою гордость, я всё потерял... вовсе не ради того, чтобы ваша наука постигала то, что ей не принадлежит. И не для того, чтобы стать богом на земле, а чтобы приостановить поток зла и смерти, который несёт эта вещь, в чьих бы руках она ни находилась.

– Ластер, разве мы не того же хотели? – тихо спросила Астафея. – Разве он не прав?

– Он, конечно, прав, – помрачнев, согласился Ластер, – но поскольку уничтожить моделятор он всё равно не сможет, это просто пустые слова.

Я решился. Подошёл к камину и бросил зеркало в огонь.

– Это уже фарс, – заметил армин с ледяной усмешкой, – не понимаю только для кого, для неё, что ли?

Ответить ему у меня не было возможности. Я смотрел на моделятор эрхов, напрягая последнюю волю. Он подчинялся мысли, а не физическим воздействиям, это было ясно как полдень. Если я хотел, чтобы он сгорел, надо было очень хорошо представить, что он горит. И больше ничего!.. Потрясающая была вещь, умная, непостижимая!

Запаха не было. Просто края медленно оплавились, стекло почернело и треснуло. Моё всемогущество доживало последние секунды. Я не стал богом на земле и, может быть, только сейчас понял, от чего я отказался.

Рядом со мной потрясённо стояли изумлённые армины: Ластер и Астафея. Я даже не заметил, когда они оказались возле меня. Потом она опустилась на колени рядом с огнём, а он сказал всё так же невозмутимо:

– Ты или маньяк, или святой.

– Конечно, маньяк, – усмехнулся я, – у меня психический сдвиг.

Надо отдать ему должное, он не бился головой об стенку и не вопил, что всё пошло прахом из-за какого-то психа, не хватал меня за грудки, чтобы проломить мною буфет, и не заходился истерическим хохотом. Всё вышло довольно обыденно. Он выпил бокал, похлопал меня по плечу и предложил лететь вместе с ними. Я отказался. Астафея внимала этому равнодушно, и это было больнее всего.

Комнатка у неё была крохотная. Свечи горели тускло, в окно смотрела непроглядная ночь. Прекрасная арминка выглядела усталой и как будто даже немолодой, не такой юной, как я привык её воспринимать. Мы стояли очень близко и смотрели друг на друга.

– Я восхищаюсь тобой, – сказала она грустно.

– Ты должна меня ненавидеть, – возразил я.

– Я тебя люблю.

– И поэтому ты завтра улетаешь?

– О боже! – улыбнулась она. – Тебя это расстраивает? Не ты ли говорил, что не хочешь меня знать?.. Мне всегда казалось, что это неправда! Только скажи, что я нужна тебе, и я останусь. Всё же так просто!

Я прекрасно видел пропасть между нами: и физическую, и нравственную. Я помнил и о своей несчастной Эске, и о мёртвой девушке, после которой у меня нет желаний, одна тошнота, и то, что жить мне, судя по всему, осталось недолго... но здравый смысл отказал мне напрочь. При одной мысли, что я не увижу её больше никогда, меня охватывала паника. Бросить зеркало в камин оказалось гораздо легче, чем отказаться от неё.

Я молчал, векторная сумма всех моих порывов равнялась нулю, я стоял как пограничный столб и не мог сказать ни «да», ни «нет», но за меня сказало моё лицо, о котором я совсем забыл.

Астафея положила мне руки на грудь, тёмные глаза её вспыхнули тем дерзким вдохновением, что всегда парализовывало меня как лягушонка, изящные губы полураскрылись в улыбке, предназначенной для поцелуя, нежного и упоительного. Ничего красивей её лица в мире, как всегда, не было и быть не могло. Я задохнулся, но невольно возникшая у меня мысль о женском теле вызвала непереносимую тошноту и отвращение к самому себе.

А я ещё надеялся, что этого не будет! Всё получилось непроизвольно и избавило меня от тяжкого выбора. Я содрогнулся, я оттолкнул её. И отвернулся. И страстно пожелал себе провалиться сквозь землю.

– Всё, – сказала она у меня за спиной, – с меня довольно. Сколько можно вешаться тебе на шею? Представление окончено, пора домой.

Я не видел её глаз, поэтому очень скоро и самообладание, и рассудок вернулись ко мне. Голова моя снова была ясна, только сердце ныло, как бездомная собака. Искушение прошло.

– Извини, – сказал я, снова поворачиваясь к ней, – ты прекрасна, ты молода, ты здорова, ты совсем из другого, более совершенного мира, и у тебя всё будет хорошо. Из вас двоих я выбираю ту, что несчастней. Разве непонятно?

– Ты святой, – сказала она грустно.

– Я маньяк, – усмехнулся я.

Она только покачала головой. Мы ещё поговорили немного, я рассказал ей, как унёс зеркало, она добавила, что было потом... но это было слишком тяжело: говорить, словно ничего не произошло. Надо было бежать. От неё, от себя, от своего проклятого рока! На прощанье я взял её маленькую горячую руку и приложил ко лбу.

– Ты очень много для меня значишь, это правда.

– Спасибо и на этом, – улыбнулась она.

Такой я её и запомнил, маленькую, стройную, пронзительно красивую, в вишнёвом платье, с шапкой золотых волос, с горящими вишнёвыми глазами и с грустной улыбкой на лице.

* * *

На счастье таких, как я, существуют кабаки, где можно торчать хоть до утра. Я не знал, кто мои собутыльники, они менялись уже третий раз за ночь, не знал даже толком, где я, на какой хотя бы улице, и по-прежнему не знал, кто я.

Вчера я был наследником престола. Вчера у меня был моделятор, который слушался только меня, словно для меня и предназначен. Вчера у меня была Астафея. Сегодня меня ищет полиция, я никто и ничто и ничего не могу, даже пойти вон с той потаскушкой, которая давно на меня косится. И чего бы ей не коситься, если у меня камзол за три тысячи дорлинов и кислая рожа жертвы несчастной любви.

Она всё-таки подсела, соблазнительно открывая плечико:

– Господин скучает? Или у него горе?

– А что, можешь помочь? – усмехнулся я.

– Конечно! Если хорошо заплатишь.

– Хорошо заплачу, – сказал я, полез в кошелёк и высыпал ей целую горсть монет.

– Щедрый господин! – обрадовалась она. – И такой богатый! Я буду любить тебя, как сама триморская царица! Клянусь, ты забудешь все свои печали!

– Не надо меня любить, – поморщился я, – лучше найди мне лопату.

– Что? – удивилась она.

– Лопату, – сказал я мрачно и так зыркнул на неё, что она сразу вскочила и попятилась.

– Хорошо-хорошо... я принесу, господин...

Пьяные физиономии едоков смотрели на меня недоуменно, потом вообще вытянулись. Я оглянулся на входную дверь и без всякого удивления узнал капитана Урильо со стражей. Королевская гвардия охотилась за наследником престола.

Капитан посмотрел на меня, узнал, конечно, но вида не подал. Я сам к нему подошёл:

– В чём дело?

Он только шепнул мне на ухо:

– Вам следует поискать более надёжное место, ваше высочество, нам приказано вас отыскать и доставить во дворец.

– Я и сам приду, – сказал я, – передай Советнику, что прятаться я не намерен. Но короля пусть не трогает, это моё личное дело. Ступай.

Я не собирался пока во дворец, душа рвалась в другое место. Ещё выпил, не закусывая, получил свою лопату и щедро расплатился.

Рассвет застал меня на кладбище. Я копал. Копал уже долго и стёр кожу на руках: отвык от грубой работы. Я был туп и полон безысходного отчаяния, меня всё время преследовала мысль, что девушка, которую похоронил Сетвин, живая. Она была жива тогда, её не смог убить даже король, значит, она не могла умереть и сейчас... ей холодно в этой мёрзлой земле, ей тесно и страшно!

Я был на грани безумия. Или уже безумен. Мне казалось, что я должен спасти её, как она спасла меня, я должен освободить её и освободиться сам. Или убедиться, что она мертва.

Сетвин закопал её неглубоко, поленился долбать промёрзшую землю, и я был ему за это премного благодарен. Сдирая окоченевшие руки, я вытащил гроб и лопатой же сковырнул крышку. Потом медленно сдвинул её.

Девушка была мертва. И уже давно. Бледное запудренное лицо, тусклые каштановые волосы, сиреневое платье с оборками, маленькие руки... Вот тут я в самом деле начал сходить с ума, я не мог понять, что произошло.

– Не та... – пробормотал я потрясённо. – Не та!

И как будто увидел себя со стороны, роскошно одетого маньяка, пришедшего ночью на кладбище раскапывать чужую могилу. Дальше заходить было просто некуда.

– Не та, – тупо повторял я с удивлением и небывалым облегчением, – не та, не та...

– Конечно, не та, – услышал я над собой грозный и презрительный бас, от которого всё оборвалось внутри, – а ты что думал?

Я даже не мог встать с колен, только поднял лицо на говорившего. Передо мной стояла огромная фигура Охтании, она была в одном платье с передником и, видимо, только что вышла из подвала склепа.

– Я сама её обряжала. Я всегда их обряжаю. А она велела заказать два одинаковых платья и парик подобрала... Ужас и подумать, чего она из-за тебя натерпелась!

– Охтания! – взмолился я. – Пожалей ты меня, что ты такое говоришь...

Но старая служанка не собиралась меня жалеть. Она меня ненавидела.

– Она это была, – сказала она беспощадно, – Астафея твоя, и нечего зря могилы ворошить... лучше бы новую вырыл.

– Как новую? – пробормотал я и только теперь понял, что не зря открыт склеп и бродит по кладбищу Охтания. – Какую новую?!

Она посмотрела на меня так, словно хотела раздавить как червяка.

– Загубил девчонку, кровопийца!

– Я?!

– Чем она тебе не угодила? Зачем заставил её рядиться в женское платье? Или не знал, что королю она после этого и не нужна живая? Или знать не хотел?!

– Король не мог её убить, – сказал я, отчаянно мотая головой, – у него нет зеркала!

– Вчера утром оно у него было, ваше дьявольское зеркало! – осекла меня Охтания.

– Ты врёшь, – сказал я, – ты просто хочешь позлить меня, да? Зачем? Ты видишь, я и так растоптан, как огрызок, я стою на коленях, я прах... зачем ещё меня мучить? Она жива, я видел её вчера вечером, она была у Ластера!

– Она лежит в склепе, – холодно ответила огромная старуха, – можешь посмотреть на неё, пока этот изверг не пришёл.

Шагов десять я прополз на коленях в неизвестном направлении. Под моими руками с хрустом ломалась корка на снегу, и, если б кто-то шарахнул меня дубиной по хребту, это было бы весьма кстати. Это я, я сам убил её: моя глупость, моя тупость, моё чрезмерное самомнение! Я сам убил её и сам уничтожил моделятор, который только и мог её спасти! Я сам убил её, свою помощницу, свою спасительницу и свою любовь.

И я взвыл от досады, и мне уже плевать было на мировую гармонию, на судьбу человечества, на свои принципы, на свой долг, и свой страх, и на свой сдвиг в психике. Лишь бы жива была она, эта отчаянная девочка с вишнёвыми глазами и губами, нежными как лепестки роз, это чудо природы, которое смеётся, когда Смерть дышит ей в затылок, которая во сто крат лучше, сильнее и умнее меня и которая никогда уже не узнает, как сильно я её люблю.

Потом я встал, отряхнулся. Обвёл невидящим взором кладбище.

– Зачем она вернулась во дворец?

– За ней пришли.

– О чём же думал Ластер?!

– Ластера позвали к припадочному. Он ничего не знает. Да он бы ей и не помог. От этого не воскресают. Она очень быстро умерла, через полчаса, как её привезли. У меня на руках.

– Мучилась?

– Шутила. Говорила, что уже была на этом ложе и ей это поднадоело... Я бы сама этого упыря убила, да он бессмертный!

– Это его последняя шутка, – сказал я, – будь добра, закопай пока эту могилу, я думаю, тебе это под силу.

– Иди, – буркнула она басом, – если не боишься его.

Я посмотрел на неё, и она поняла, что сказала глупость. Это было то же самое, что спросить утопленника, не боится ли он, что его обрызгают.

Я спустился в подвал. Красная комната была всё такой же красной и убранной свежими цветами из оранжереи. Одинокая фигурка Астафеи лежала на ложе, застеленном фиолетовым бархатом. На ней было голубое шёлковое платье, небесно-голубое, с облачно-белым воротником, широкий подол пышной юбки свисал до самого пола, туфельки были серебристые, с брошками в виде цветков. Из кружевных манжет выглядывали её изящные, кротко сложенные на животе руки с ровно подстриженными ноготками, глаза были закрыты словно под тяжестью чёрных ресниц, светлые волосы разбросаны по подушке, щёки бледны, розовые губы улыбались.

Больше всего меня кольнула в сердце её улыбка. Чему она так радовалась в жизни, что даже умирала смеясь? И где был предел силе её духа? Я думал, она весела и беззаботна, а она просто была сильна и ничего не боялась. Я думал, она никогда не страдала, а она три года жила, ожидая в любой момент смерти. Я думал, наконец, что она будет счастлива, а она... мертва.

– Мечта моя, – сказал я, гладя её холодные беспомощные руки, – боль моя, жизнь моя и смерть моя. Я не знаю, кто я и зачем я на этой земле, может, я преступник и ничтожество, трус, пьяница, упрямый болван и полный идиот... но всё, что мне отпущено, я из себя выжму. Ты слышишь?!

Жуткая сила просыпалась во мне. Не в теле, а в душе и в гудящей, как улей, голове. Каждый стресс всё больше расшатывал в моём мозгу стену, которая отделяла меня от истины. Только раньше я бессознательно боялся этой силы и этой истины, я боялся сам себя. Теперь я не боялся ничего.

Я видел тысячи цветов, я знал все законы и понимал все причины, я предчувствовал и предвидел, я знал, что изменится в мире, если я разобью чашку или убью комара, и как это может отразиться через тысячу лет на чьей-то судьбе. Я как будто стал сразу Всем и отвечал за Всё. И только тогда, когда я осознал это, то почувствовал, что у меня есть свобода воли. И я могу всё.

– Воскресни! – завопила моя душа. – Оживи! – прошептали мои губы. – Вернись ко мне, вернись! – прохрипел мой голос. – Я не могу без тебя!

Она не воскресла. Я просто не умел этого делать, не был обучен с детства, с пелёнок, как все эрхи, пока не обретут достаточную силу мысли. Для этого им нужен был моделятор. Пособие для детей, как палочки для счёта, чтобы потом считать в уме. Я уничтожил своё пособие. Я был велик и беспомощен, как слепой слон.

Напряжение моё постепенно спало, цвета погасли, предчувствие исчезло. Правда, напоследок я успел понять, что король уже идёт по коридору и скоро будет здесь. И что я убью его.

У меня хватило времени, чтобы зайти в другую комнату, подойти к алтарю, увидеть чашу, в которой ещё не высохла до конца моя кровь, взять жертвенный нож, которым я вскрывал себе вены, потом вернуться назад и поцеловать Астафею.

Я встал у стены, возле самой двери. Когда король вошёл, я закрыл её и вырвал с корнем ручку, отрезая ему путь к спасению. Он обернулся на шум, приседая от неожиданности, как будто на него сейчас прыгнет леопард, потом, видимо, вспомнил, что бессмертен, и самодовольно распрямился. Глаза его стали злыми и презрительными.

– Как ты посмел сюда явиться?

– Почему бы нет? – усмехнулся я. – Или я не ваш наследник, ваше величество?

– Ты вор и предатель, мерзкий обманщик и неблагодарная дрянь! Ты умрёшь страшной смертью, Кристиан Дерта.

– Видит Бог, – сказал я с ненавистью, – я не хотел тебя убивать, Эрих Четвёртый, я вырвал твоё жало, а царство твоё мне не нужно. Но ты посмел убить её. Её! Неужели ты думаешь, что я тебе это прощу? И неужели ты думаешь, что я позволю тебе прикоснуться к ней?

Он слушал с кривой усмешкой, уверенный в своей неуязвимости.

– Она моя. Потому что здесь всё моё. Потому что я король. Ты украл моё зеркало, но под пытками ты расскажешь, где оно. Ты говоришь, что вырвал моё жало? Дурак. Чтобы убивать, зеркало не нужно. Можно обойтись и палачом. Скоро ты с ним познакомишься.

Я вынул из кармана нож и крепко сжал его в руке.

– Хватит болтать. Не пора ли принести твоей богине ещё одну жертву?

Его и это не смутило. Он хладнокровно ждал, пока я подойду к нему, и только презрительно усмехался:

– Она моя, я ждал этого три года, я убил всех, кто её домогался. И не пытайся мне помешать, щенок!

Я резко схватил его сзади за волосы и полоснул ножом по шее. Нож соскользнул и только оцарапал кожу, но кровь просочилась и потекла ему за воротник.

– Смотри, – я показал ему окровавленное лезвие, – видишь это?

– Что это? – прохрипел он, вырываясь.

– Твоя кровь, упырь.

Глаза его чуть не вылезли из орбит. Он понял, что от его неуязвимости не осталось и следа, а я в эту минуту испытал такое торжество и злорадство, о которых раньше и понятия не имел. Мне никогда не приходилось мстить.

Потом всё пошло как-то не по плану. Я ждал агонии и истерики, отчаянного сопротивления и воплей о помощи, но он вдруг обмяк и как подкошенный опустился на пол у неё в ногах. Он мотал головой и хватался окровавленными руками то за лицо, то за край её подола, лежащий на полу.

– Ты... убьёшь меня?

– Можешь даже не сомневаться.

– Хорошо.

– Что?

– Хорошо, – повторил он с облегчением, – я и сам пытался, но у меня не получается... Какое счастье, что меня тоже можно убить. Зачем мне, собственно, жить?.. Что я без неё?

– Ты?! – Я несколько опешил и даже руку с ножом опустил, только теперь я заметил, что король в чёрном.

Он поднял на меня испачканное лицо, жуткое и жалкое одновременно, он по-прежнему криво усмехался.

– Я боготворил её, – заявил он мрачно, – что ты знаешь о моей любви? Что ты вообще в этом понимаешь?!

– Ты любил её? – проговорил я потрясённо.

– Я любил её безумно, я бы женился на ней, если б она только согласилась. Но она отказала мне. Отказала, понимаешь?! Мне, королю Лесовии!

– И поэтому ты... – Дальше у меня язык не повернулся сказать, что он сделал, я только взглянул на неподвижную Астафею и покрепче сжал рукоять ножа.

– Убей меня, – взмолился он, – раз ты это можешь, избавь меня от проклятой жизни, моё солнце померкло.

– Моё тоже, – сказал я, уже не чувствуя ни торжества, ни злорадства, только брезгливую жалость и отвращение.

Я поднял его, посмотрел ему в глаза и с силой всадил нож в его тугой живот. Король не сопротивлялся, мне показалось даже, что он мне несколько помог, подавшись вперёд. Потом он упал на колени, издавая протяжный стон, потом растянулся на полу, вцепившись коченеющей рукой в подол голубого платья, словно надеялся, что догонит её на пути в загробный мир.

Несколько минут я стоял неподвижно, осознавая, что только что убил человека. Короля Лесовии Эриха Четвёртого.

* * *

Времени на размышление у меня не было. Чувства, эмоции, сомнения... всё это должно было быть потом, когда-нибудь. Я торопливо отрезал кусок платья, потому что король держал его мёртвой хваткой, взял Астафею на руки и вынес из подвала.

Охтания уже кончала закапывать могилу. Она увидела меня и ужаснулась:

– Ты что! Ты куда её тащишь?!

– Не вопи и слушай меня, – сказал я зло, – сначала пойдёшь к Мезиа и скажешь, что король убит. Поняла?

Она охнула и прикрыла рот рукой.

– Потом пойдёшь к Ластеру, всё ему расскажешь и приведёшь его в шестой дом на Кошачьей улице. Иди подземельем, здесь быстрее.

Охтания покачала огромной головой и бегом кинулась к склепу. Раньше мне казалось, что эта исполинша бегать вообще не умеет.

Я шёл по утреннему городу, в синеющем небе ещё догорали ночные звёзды, и первые прохожие испуганно шарахались от меня по закоулкам. Астафея лежала у меня на одеревенелых руках и улыбалась как во сне. Ничего дороже этой ноши у меня не могло быть. Я прижимал её уверенно и бережно и вспоминал её стихи, которые так не понравились мне когда-то и которые были настолько про меня, словно поэт побывал в моей шкуре. «Я баюкал тебя как дитя, только звёзды мешали, светя...»

Она спала, тихо улыбаясь, и никак не хотела просыпаться, и даже я ничего не мог поделать, разве что облить её слезами.

Я баюкал тебя и просил,

Я беспечные звёзды гасил,

Я в пустыни загнал все ветра,

Я весь мир изменил до утра.

Я баюкал тебя как дитя,

Я столкнул бы планеты шутя,

Я бы дьявола смог победить...

Но не мог я тебя разбудить.

Открыла мне заспанная Линоза.

– Пусти, – сказал я, чтобы она опомнилась, и прошёл прямо в гостиную.

Эска вышла из своей спальни. В отличие от служанки она почти не спала и была, как всегда, скромно одета и причёсана, исхудавшее тело её было туго затянуто в коричневое платье, в руках всё то же вышивание. Она посмотрела на меня, потом на Астафею, покачала головой:

– Какая красивая девушка...

– Она мертва, – сказал я жёстко.

Эска только склонила голову, а вместе с ней и плечи, словно я ударил её. В отличие от её выдуманной, перед ней была настоящая Смерть, и деваться от этого было некуда.

– Чем тебе помочь, Кристиан?

– Ничем. Оставьте меня все.

Я прошёл в боковую комнату слева, которой никто не пользовался, и закрыл за собой дверь. Диванчик был слишком узкий. Я положил Астафею прямо на ковёр. Позволив себе всего несколько торопливых поцелуев, скорее от жалости, чем от любви, я снова взял себя в руки. Мне нужен был ясный ум и чудовищная память. Мне нужен был мой моделятор, который я должен был представить себе во всей его сложности и всех его цветах. Я уничтожил его в физическом мире, но в памяти моей он остался.

Мы лежали на полу, раскинув руки, как распятые на одном кресте. Я касался щекой её щеки и ладонями её ладоней, я выпал из внешнего мира и видел перед собой разноцветную мозаику так ясно, словно сидел перед зеркалом, только это требовало гораздо большего напряжения. Я помнил код смерти и набирал его в обратном порядке. Несколько раз я ошибался, или мне казалось, что сбиваюсь, но вот наконец появилось какое-то удовлетворение. Я понял, что всё сделал правильно, и мысленно нажал на тёмно-красную клетку.

Время шло, ничего не менялось. Я впадал в отчаяние, но в душе всё-таки доверял своей интуиции. За окном уже стало совсем светло, в гостиной послышался рыдающий бас Охтании.

Я перенёс Астафею на диван, осторожно подложив ей под голову подушку, и открыл дверь. Ластер взглянул на меня непроницаемым, холодным взглядом, вручил свой полушубок Линозе и прошёл в комнату. Можно было восхищаться его самообладанием, если допустить, что он живой человек, а не каменный истукан. Ни один мускул не дрогнул на его лице, ни одним жестом не выдал он отчаяния или гнева.

Он проверил её пульс, он потрогал её лоб, он провёл над ней рукой, описывая ладонью вытянутую восьмёрку.

– Мертва, – сказал он коротко и повернулся ко мне, – чего ты от меня хочешь?

– Попытайся хотя бы что-то сделать, – сказал я, – ты же врач.

– Я не бог, – отрезал он и добавил со своим ледяным презрением: – Раньше надо было думать!

– Конечно, – согласился я с тихой яростью, – ещё три года назад, когда ты втянул её в эту историю.

– Разумеется, доля риска была, – горько усмехнулся он, – это ты заставил её забыть об осторожности, и это ты королевским жестом отрезал ей путь к спасению! Кто бы мог предположить, что нам встретится такой фанатик!

Я лишил его всего: и моделятора, и любимой женщины, и, похоже, главной цели в его жизни. И он до сих пор не убил меня и даже не возненавидел. Он говорил со мной с терпеливым презрением, как с надоедливым ребёнком, который не ведает, что творит.

– Хорошо, – сказал я, – вина моя. Не отказываюсь. Я виноват, мне и исправлять. Раз ты ничем не можешь помочь, выйди и не мешай.

– Что ты собираешься делать? – спросил он настороженно.

– Воскрешать, – заявил я мрачно и, видя, что он смотрит на меня как на помешанного, добавил, усмехнувшись: – Не бойся, хуже ей уже не будет.

Проходя мимо, он остановился, глядя мне прямо в глаза, пронзительно и недоверчиво:

– Кто ты?

– Во всяком случае, я тебе не враг, – сказал я.

Я сидел на краешке узкого дивана и держал Астафею за руки. Я сделал всё, что мог, и теперь оставалось только ждать. Я думал, я вспоминал, я молился. И как-то уж слишком спокойно отнёсся к появившейся в углу прозрачной женской фигуре в покрывале. Наверное, я ждал её.

– Зачем пришла? Я всё сделал, как ты просила, чего тебе ещё?

– Как ты смеешь оживлять? – холодно спросила она. – Что с того, что ты уничтожил моделятор эрхов, если продолжаешь своей волей вмешиваться в ход событий?

– Раз я это могу, значит, это допустимо, – сказал я уверенно.

– Не здесь! – повысила голос Смерть. – Не в плотном мире! Он слишком неповоротлив и несовершенен! Ты эрх, вот и ступай к эрхам, там всё возможно.

– Тогда зачем я здесь?

– Спроси своих эрхов.

– Разве не затем, чтобы уменьшить долю страдания в этом мире и заткнуть твой ненасытный рот?

– У тебя мания величия, Кристиан Дерта. Ты не бог. И если ты ещё раз позволишь себе таким образом вмешаться в плотный поток времени, я не ручаюсь за последствия.

– Значит, убивать можно, а воскрешать нельзя? – спросил я презрительно, вспомнив, сколько раз вмешивался в ход событий Эрих Четвёртый.

– Воскрешение – антиэнтропийный процесс, который требует локального временного сдвига... – заговорила она, но я понял, что всё это уже знаю, и перебил её.

– Ты ни о чём со мной не договоришься, пока не вернёшь Астафею.

– Я здесь не за этим, – сказала она глухо, – а за тем, чтобы предупредить тебя. Ты становишься слишком опасен.

Смерть исчезла. В комнате было светло от яркого солнца. Я подошёл к окну и раскрыл его, отдирая утепляющие прокладки. Небо было ясное и высокое. На улице стояла июльская жара, снег таял на глазах, превращаясь в ручьи, лужи и серые кучки грязи. Удивлённо переговаривались соседки, восторженно носились раздетые до рубашек дети, грелись на солнышке ленивые собаки и кошки.

«Слишком много перемен для Лесовии в один день, – подумал я, – новый король и лето в начале весны».

Тёплый воздух накатывал на лицо, как из духовки, я позволил ему ласково погладить моё измученное тело, сознавая наконец, до какой степени я устал. И до какой степени я несвободен!

Астафея дышала ровно, склонившись над ней, я с трепетом смотрел, как пробуждается она от своего страшного сна, как розовеют её губы и дрожат её ресницы. А жара всё усиливалась.

Моя рубашка начала прилипать к телу. То же можно было сказать и о штанах. Я вытер лоб рукавом и открыл дверь.

Они все терпеливо ждали в гостиной: Эска, Ластер, Охтания и Линоза. Всем было жарко, тошно и мучительно непонятно, что же происходит.

– Она жива, – сказал я спокойно, – Линоза, вылей на меня ведро воды, пожалуйста....

Я не знал, куда мне надо было смотреть: в остекленевшие синие глаза Ластера, в измученные зелёные глаза Эски или в заплаканные маленькие глазки Охтании.

– Она очнулась? – нарушил общее молчание Ластер.

– Ещё нет. Но скоро очнётся. Иди к ней.

Я обернулся к Эске. Она стояла у раскрытого окна, распустив седые волосы и расстегнув узкий ворот. Бледные щёки её порозовели от жары.

– Эска, а ты приготовь ей постель и ночную рубашку.

Она понимающе кивнула. На кухне я разделся по пояс, и Линоза добросовестно окатила меня из ведра. Из дальней комнаты доносился рыдающий бас Охтании, который действовал мне на нервы.

Я вошёл туда. Ластер сидел на диване и держал Астафею за руку, она смотрела перед собой изумлённо-жутким взглядом, ничего ещё не видя и всё ещё пребывая где-то там. Наконец она узнала его, а потом и меня. И как будто даже испугалась этого.

– Всё будет хорошо, – сказал он ласково, – ты жива, а это главное, теперь мы улетим домой, и всё будет хорошо. Успокойся.

– Этого не может быть, – проговорила она как под гипнозом, – потому что я... я же умерла! Я мертва! Так не бывает!

– Ты жива!

Это сказала Эска. Она резко подошла к Астафее, опустилась перед ней на колени и страстно заговорила:

– Ты жива, девочка, не говори так никогда! Ничего не случилось, ты просто спала, спала, понимаешь? А сейчас ты проснулась, и мы все с тобой. Мы любим тебя, ангел мой... Ты живая! Посмотри, какие тёплые у тебя руки, посмотри, какая нежная у тебя кожа, послушай, как бьётся твоё сердечко! Разве ты умерла? Ты самая живая и самая прекрасная...

Астафея слушала её, медленно приходя в сознание и становясь от этого всё серьёзнее и печальнее.

– А ты счастливая, Эска, – грустно улыбнулась она потом.

Они обнялись как две сестры. Ластер подошёл ко мне:

– Кто сказал, что ваша жена безумна, наследник?

Что я мог ему ответить? Что и сам всё понимаю не хуже его?

– Вообще-то я король, – сказал я.

– Ты вообще чёрт-те кто! – взорвался он. – То ли бог, то ли дьявол, то ли святой, то ли фанатик...

– Я эрх, – усмехнулся я, – тот самый эрх, которых ты так стремишься изучить.

– Эрх?!

– Впрочем, вряд ли я типичный представитель.

И он бы, наверное, опять заявил, что у меня мания величия, но Астафея-то была жива!

– Тогда что ты здесь делаешь, эрх? – буркнул он.

Я вздохнул. Меня самого замучил этот вопрос.

– По-моему, просто живу.

Мы встретились глазами с Астафеей. Мы долго смотрели друг на друга, как будто никого вокруг нет. Давно ли я думал, что эти тёмные глаза уже никогда не откроются? Чудо свершилось, она смотрела на меня и улыбалась мне, и ничего важнее этого на свете не было.

– Кристиан, я приготовила ей свою спальню, – сказал Эска, – там сейчас нет солнца.

– Ластер! – Астафея, словно очнувшись, обернулась к нему. – Но как ты это сделал?!

– Не приписывай мне чужих заслуг, – спокойно отозвался этот надменный тип, – вон твой спаситель, у него и спрашивай.

В спальне было прохладнее. Я положил её на разобранную кровать и поплотнее задёрнул шторы от яркого света.

– Значит, это ты? – проговорила она.

– Это длинная история, – сказал я, снимая с неё туфли, – давай я тебя сначала раздену, иначе ты умрёшь от жары.

– А откуда такая жара?

– Я же говорю, это длинная история.

– А почему ты мокрый?

– Облили из ведра.

Не могу сказать, как долго мы целовались, сминая простынки и скидывая подушки, пожалуй, на её теле не осталось ни одного местечка, которое я не перецеловал, пока снимал с неё одежду. Я расстёгивал ей ворот и утыкался лицом в её грудь, я распутывал её корсет и покрывал поцелуями её спину, я снимал с неё чулки, и губы мои бежали вслед за ними по гладкой, словно детской, коже её ног. Не знаю, сколько раз я успел отчаянно сжать её в объятьях и сколько раз торопливо перебрал губами мягкие пряди её волос, прежде чем опомнился и сообразил, что мы не одни во всей вселенной.

Я отчаянно сполз на пол, на колени, обнял её ослепительные ноги и уткнулся в них лицом. Она дрожала как от холода, а меня просто трясло.

– Прости... я совсем потерял голову.

– Я тебе всё прощаю, разве ты не знаешь?

– Я ничего не могу изменить, понимаешь?

– Я тебя за это и люблю...

Я подобрал подушки и подал ей ночную рубашку. Она медленно, как во сне, оделась и поправила распушившиеся волосы, я ловил каждое её движение, чтобы запомнить навсегда.

– Расскажи же мне, как ты спас меня. Это же какое-то чудо!

Возвращаться к этому кошмару не хотелось.

– Всё было мерзко, – сказал я хмуро, не собираясь себя ни щадить, ни оправдывать, – я раскопал могилу Доминики Ларос, там меня нашла Охтания и сказала, что ты мертва. Я долго ползал на четвереньках и бился головой об ограды... потом спустился к тебе и дождался короля.

Я говорил медленно, чтоб она успела понять, о чём речь.

– И что же?

– Я убил его. Я проткнул ему живот, как свадебному петуху.

– О боже!

– Да. Я убийца и не очень-то разборчив в средствах. Потом я нёс тебя на руках. И принёс к своей жене. Мне было всё равно. Потом мы лежали с тобой на полу, и у тебя была холодная щека и ледяные руки, и я был так потрясён всем этим, что во мне проснулся чёрт знает кто. Я не человек, Астафея. И не армин. Я эрх.

– Ты эрх?! – Она удивилась как-то иначе, не раздражённо, как Ластер, а скорее восхищённо, впрочем, она всегда меня переоценивала.

– Да, – усмехнулся я, – поломанный. Мудрый, всезнающий, всемогущий, просветлённый эрх в грешном плотном теле и в вашем безумном мире! Я давно пропил свою просветлённую душу и растоптал свои благие порывы, я так и не понял, зачем я тут появился, только окончательно запутался... но кое-что я всё-таки могу.

– Ты бог, – сказал она уверенно, – я безумно тебя люблю!

– О чём ты говоришь! Мне с детства было дано больше, чем другим, но я не смог этим даром воспользоваться. Меня, конечно, возмущало несовершенство мира, потому что я подсознательно это чувствовал, но ни о чём большем, чем свой дом и куча детей, я и не мечтал! Не смешно ли?

– Где же он, твой дом? – грустно улыбнулась она.

– Не знаю. Я даже этого не смог. Меня носило по свету, как сухой лист, потому что я не боролся, а всегда предпочитал уйти. И я недостоин той силы, которая во мне спит.

– Откуда ты знаешь, чего ты достоин?

– Мне много дано. Значит, с меня и спрос больше. А я живу как... Впрочем, что об этом говорить!

Я не мог ей объяснить, какой стыд я испытал, когда понял всю глубину своей мощи. Какими жалкими мне показались мои обиды, мои страхи, мои нервные срывы, мои амбиции и мои крошечные мечты. Я ненавидел Смерть, я огрызался на неё как шавка, не умея с ней бороться, я боялся быть смешным и обманутым, притворялся и унижался вместо того, чтобы просто всё осознать и всё изменить. Как бог. Как эрх. Я тупо забивал гвозди микроскопом, не желая знать, что у меня в руках.

Астафея склонилась надо мной и взяла моё лицо в ладони.

– Что, что мне делать?! Скажи! Ну, хочешь, я останусь? Я не могу быть твоей женой, но я буду твоей тенью, я буду твоим ангелом-хранителем, я буду твоей служанкой... а хочешь, я опять стану Альфином? Разве он не нужен тебе?

– Ты прекрасно знаешь, чем это всё кончится, – сказал я через силу, – улетай, Альфин. Улетай!

С каменным лицом я вышел в гостиную. Эска сидела одна за круглым столом, сложив тонкие руки на вышитой скатерти. Я сел напротив:

– А где Ластер?

– У соседки приступ от жары. Он пошёл к ней.

Я любил её. Кто сказал, что я не люблю её? Это была какая-то странная, выматывающая, похожая на проклятье любовь, то ли братская, то ли сыновья, то ли отцовская... Просто я с детства знал, что люблю её, что лучше её никого нет... Я и сейчас знаю и чувствую, что это моя женщина и мне с ней должно быть хорошо и спокойно. А Астафея – боль, затмение, безумие, она другая, чужая, случайная, хоть и желанная до судорог в ногах. И разве я мальчишка, чтобы поддаваться внезапным порывам?

– Как она? – тихо спросила Эска.

– Всё в порядке, – сказал я, – скоро уснёт.

– Бедная девочка... Ты очень любишь её, правда?

Я смотрел в её зелёные измученные глаза, такие знакомые, такие родные и грустные. И разве мог я не солгать ей в тот момент?

– Тебе показалось.

– Я не хочу мешать вам, Кристиан. Разве смеет кто-нибудь отнять у тебя эту девушку?

– Я же сказал, тебе показалось.

Мы обнимались у раскрытого окна. Я уже забыл, какими ласковыми и заботливыми могут быть у неё руки, как умеет она целовать, отчаянно и нежно, совсем не как призрак с того света. Где же были раньше эти губы, где же были эти руки, когда я был слаб и беспомощен, как щепка в океане?!

Ластер появился неожиданно и сразу выпил полграфина воды.

– Жара по твоей милости страшная, – заявил этот неблагодарный тип, – между прочим, весь город уже знает, что король убит, я бы на твоём месте поторопился во дворец.

Я оставил Эску, подошёл к нему и очень тихо, но очень твёрдо сказал:

– А я бы на твоём месте поторопился на Арцемиду, – и добавил совсем уж яростно: – Пока я не передумал!

* * *

Видимо, у королей не бывает личной жизни, если они хоть как-то пекутся о своей стране. А я, на свою беду, ещё и предвидел. Сначала мне хотелось всё бросить, отречься и уехать с Эской в какую-нибудь глушь, где ничто не будет напоминать о прошлом, но я отлично знал, что станет через год, через пять, через десять лет с несчастной Лесовией, если на трон сядет герцог Навский. Я знал и другое: кто нападёт на нас и когда. И что будет, если мы ответим так или иначе. Я не вмешивался своей волей в события, я просто предвидел все варианты и выбирал лучший.

Положение Лесовии было настолько критическим, что два года я почти не вылезал из седла и не бывал в столице, пока мы не освободили Тиман и не отвоевали Лемур. Но Лавтаннию я потерял. Наши победы сменились таким крупным поражением под Аблом, что мои полководцы долго не могли опомниться.

Пришлось отступить в Алонс, аж до самого Стеклянного Города. Герцог Алонский встретил меня вполне почтительно и дружелюбно, хотя радости мало – встречать в своём городе наполовину разбитую армию. Я выжидал, запершись в отведённых для меня покоях, пока не залижут раны мои потрёпанные войска и пока не соберут в провинции осенний урожай. Через неделю в Стеклянный Город как по вызову слетелись все герцоги: Тиманский, Тифонский, Тарльский и даже Навский со своей огромной свитой.

Герцогам явно не понравился передел земель только что отвоёванного Лемура, потому что весь Лемур я отдал Сетвину. Им многое во мне не нравилось, в том числе и то, что я липовый наследник и фактически самозванец, но пока я побеждал, я был им нужен. Они делали вид, что собрались поддержать меня, но на самом деле совещались за моей спиной, как меня убрать.

– Клянусь, они убьют тебя, – сказал Сетвин, когда мы закончили объезд лагерей вокруг города, картина была не из весёлых: измотанные солдаты, сотни раненых, стоны, вздохи, отчаяние, – я бы тебя сам убил за такое! Куда ты полез раньше времени!

Почтением он, как всегда, не отличался.

Я спешился возле лазарета. На носилках у входа метался в агонии молодой юноша, почти мальчишка, над ним тихо утирала слёзы такая же юная сиделка в белой косынке и переднике. Я устал видеть кровь и смерть. И устал соблюдать свои принципы.

– Умирает?

Девушка не ответила, только разрыдалась в голос. Я опустился рядом на колени и склонился над раненым.

Наверное, это был цинизм – спасти одного, после того как сознательно погубил десятки тысяч в кровавой бойне, но я его всё-таки спас. И увидел далеко впереди длинную цепочку его детей, внуков и правнуков, от которой закружилась голова. И что-то неуловимо изменилось в мире, может быть, в ветре, а может, в запахе травы.

– Береги его, – сказал я изумлённой девушке, – всё должно быть хорошо.

– Кто вы, господин? За кого мне молиться?

– За него. А мои грехи уже никто не замолит.

Сетвин был в ярости. Он ждал меня, не сходя с коня, и бледное лицо его белело ещё больше от возмущения. В нём, как и в его отце, появилось что-то ястребино-хищное.

– Какого чёрта, – фыркнул он, – ты изображаешь из себя святого? Ещё найди ребёнка, погладь его по головке и сунь ему конфетку!

– Заткнись, – ответил я хмуро, но его уже прорвало:

– Если б ты не назначил наступление на шестое августа, ничего бы этого не было! Говорил я тебе! И Дастер говорил, и Урильо тебе внушал. Куда только подевалась твоя проницательность!

Он не способен был меня понять, но мне просто надоело отмалчиваться. Мы медленно ехали по пыльной просёлочной дороге, заходящее солнце светило нам в затылок и подсвечивало алым розовые цветки иван-чая по обочинам. Хотелось просто затеряться в этих полях, в этих перелесках, на берегу этого озера и ни о чём не думать.

– Кто тебе сказал, что я не знал исход битвы?

– Что?!

– Я знал всё, – сказал я устало, – и кто победит, и почему, и какие будут потери.

По-моему, он чуть не выпрыгнул из седла.

– И ты отдал приказ?!

– Конечно.

– Это уже интересно, ваше величество! С каких это пор вы подыгрываете триморцам?

– Моя беда в том, герцог Лемурский, что я предвижу всё, а не только исход битвы. Лавтанния никогда не была исконно нашей территорией. Всем будет лучше, если она останется за Триморьем.

– Ты что, с ума сошёл?

– Это слишком лакомый кусок. Нам придётся воевать за него каждые десять лет, и потери от этих войн будут несравнимы с сегодняшними. Нам надо было проиграть эту битву. С треском. С потерями, чтобы неповадно было впредь соваться в Абл. Это я знаю.

Сетвин смотрел на меня со всё возрастающим возмущением.

– Ты страшный человек, Кристиан Дерта. Завтра ты решишь, что полезнее будет вообще подчиниться Триморской империи, потому что через сто лет меньше будет жертв! А мне плевать на то, что будет через сто лет, тем более через триста! Я живу сейчас, у меня есть гордость, и я привык побеждать, а не проигрывать! Я ещё думал, что это твоя глупость, твоя ошибка... но если ты сделал это умышленно, то ты...

– То я?

– То ты не король Лесовии. Ты или юродивый, или маньяк на троне. Бедная Лесовия! Как она устала от маньяков... – Сетвин обернулся и указал рукой в сторону переполненного ранеными лагеря. – А это – это на твоей совести, Кристиан Дерта! И это ты заберёшь с собой в могилу.

Он пришпорил коня и скоро скрылся впереди. Он не понимал меня, но я понимал его прекрасно. В короли я не годился. Я слишком много знал, чтобы иметь хоть какую-то власть, и последующие столетия были для меня так же реальны, как и сегодняшний день. Это великое счастье – жить и не знать будущего. И не отвечать за него, словно сам этот мир придумал.

Я поднялся в свои покои и сказал слугам, что никого не хочу видеть. Сумерки незаметно подбирались, где-то в левом крыле дворца герцоги совещались о том, как лучше меня убить, и я знал, что теперь к ним примкнул и Сетвин. Мешать им не хотелось.

Я думал не о заговоре. Мысли мои увели меня далеко, в недосягаемый декабрьский вечер, когда я, небритый и лохматый, ввалился в родную харчевню и увидел своих старых друзей, и весёлую Эску, и её пугливого сына с тряпкой в руках. И жива была ещё Гринциния Гальма, и прелестная Лориан, и старая нудная Ведбеда, и все несчастные жители моего Тиноля. И это было всего два с половиной года назад. Два с половиной. Так мало! Так безумно много.

От моих мыслей оторвал меня мой гардеробщик. Не Сетвин, конечно, он давно стал герцогом, хоть и остался таким же самозабвенным пьяницей и хамом. Я обернулся недовольно, но встретил его перепуганно-виноватый взгляд и ничего не сказал.

– Ваше величество, королева.

– Проси.

Я встал и привёл себя в порядок: застегнул все пуговицы, одёрнул камзол и поправил ремень, провёл ладонью по взлохмаченным волосам и даже мельком взглянул на себя в зеркало. Пока я ещё оставался королём Лесовии.

Моя королева была прекрасна. Лучшие слуги, портные, парикмахеры, врачи, массажисты были к её услугам. Её нарядам могла позавидовать даже жена триморского императора, её драгоценности были достойны её красоты, а её осанка – её высокого положения. Эска привыкла быть женой победителя, она не стеснялась знатных дам, которых раньше и в глаза-то не видела, быстро усвоила все приёмы и манеры и даже ввела свою моду при дворе. Пока я воевал, она управляла страной так же смело и уверенно, как своей харчевней.

– Ты один? – удивилась она. – Странно...

– У проигравших друзей всегда меньше, – усмехнулся я.

– Не понимаю, как ты мог! – начала было она, но я требовательно сжал её плечи.

– Не надо об этом.

– Извини... – Она села на кровать, сминая широкие бирюзовые юбки, вышитые жемчугом, – я ведь не затем приехала, чтобы тебя упрекать. Просто хочу понять, что с тобой творится.

– Да ничего особенного. Воюю.

– И когда кончится твоя война? – вздохнула Эска обречённо. – Ты же не хотел убивать, ты ненавидел Смерть! Почему ты всё время воюешь?

– Потому что так надо, – ответил я ей, – я один знаю, как надо, только мне никто не верит. Всем кажется, что я делаю что-то не то... Может, они и правы, если живут сегодняшним днём.

– Я тоже живу сегодняшним днём. У меня одна жизнь, и я хочу быть счастливой в этой жизни.

– Я тоже, – сказал я уверенно, – я тоже хочу, чтобы ты была счастливой.

– Знаю, – усмехнулась она, – ты сделал всё, что в твоих силах: ты спас меня от смерти и вытащил из пучины безумия, ты чуть ли не каждый день шлёшь гонцов в Трир справиться о моём здоровье, ты самый заботливый муж на свете. И у меня есть всё... кроме тебя.

– Эска!

– Опомнись, Кристиан, – грустно улыбнулась она, сжимая мои руки в своих, – разве это жизнь? Разве этого мы хотели? Думаешь, мне нужна эта роскошь: балы, званые обеды и конные прогулки с герцогиней Алонской? Я умираю с тоски в твоём дворце, пока тебя носит по всей стране, как будто ты нарочно от меня убегаешь.

– Я несвободен, Эска, я погряз в каком-то своём долге. Но я же люблю тебя! Я не смогу вынести ни одной твоей слезы! И ты это прекрасно знаешь. Что мне сделать, чтобы ты была счастлива, что?

– Это выше твоих сил, – усмехнулась она, – хоть ты и король Лесовии.

Я целовал её, путаясь в драгоценностях, сминая её причёску и осторожно укладывая её на кровать, у меня не было к ней похожей на затмение страсти. С той поры, как я увидел её безумной в сгоревшем Тиноле, я боялся на неё дышать. Я смертельно боялся её испугать и тем более обидеть.

– Ну, скажи, чего ты хочешь?

Я был осторожен с ней, как кошка со своим котёнком, но мне показалось, что я всё-таки причинил ей боль, так изменилось вдруг её лицо.

– Тебя, – сказала она обречённо. – Тебя! – почти выкрикнула она, срывая с себя цепочку гранатовых бус. – Тебя!

Что-то зашумело в голове, наверное, кровь. Никогда моя нежность к ней не перерастала в страсть, и никогда я не видел у неё таких отчаянных и влекущих глаз.

– Тебя, – повторила она уже шёпотом.

– Так в чём же дело?

Я расстегнул камзол, я снял ремни, я скинул рубашку, я вспыхнул, как сухое сено, крепко сжимая её в объятьях и позволяя наконец своим губам и рукам действовать самостоятельно. И как будто тёплые волны подняли меня с холодного дна, закружили и понесли по течению, и в этом было что-то тоскливо-знакомое и пьянящее. Я закрыл глаза, и мне казалось, что само солнце обнимает меня своими лучистыми руками. «Астафея! – вспыхнуло у меня в расплавленном мозгу. – Астафея! – защемило моё сердце. – Астафея! – прошептали мои безумные губы, – Ас-та-фе-я...»

И всё померкло.

– Не переживай, Заморыш, – сказала Эска спокойно, – для меня это не такая уж неожиданность.

– А для меня – неожиданность, – честно признался я, ища глазами, куда бы провалиться, – потому что я в самом деле тебя люблю. Можешь мне не верить, но это так, от этого никуда не денешься.

Она мне не верила:

– Если б я знала тогда, я бы никогда не позволила ей улететь. Я же не враг тебе, Кристиан.

– Я люблю тебя, – упрямо настаивал я, – я знаю, что ты моя!

– Господи, что ты наделал?!

Эска отвернулась, но я взял её за плечи и повернул к себе.

– И что же я наделал? Что?

– Ты хотел как лучше, я понимаю... Ты всегда хочешь как лучше, ты добрый. Только получается у тебя чёрт-те что!

Я смотрел на неё с немым отчаянием, сознавая, что она права. Я всегда хочу как лучше, мои чувства расходятся с моим долгом, я вяжу себя в три узла, а это ещё и никому не нужно!

– Я несчастлива с тобой, Кристиан, – сказала она обречённо и беспощадно, – я ни в чём тебя не виню, я за всё тебе благодарна, но я с тобой несчастлива. Мы живём не так, как мы хотели, и не для того, зачем родились. Мы не на своём месте, понимаешь? И я, и ты... Я была счастлива только в детстве и в своей харчевне со своими друзьями и своим незаконным сыном, когда просто ждала тебя. Всю жизнь ждала. И не дождалась.

Тёплый летний вечер ласково заглядывал в окно. Я тупо сидел на смятой кровати, сжав голову руками. Я знал, что могу превратить это томное лето в лютую зиму, но я боготворил этот мир, я относился к нему с таким же трепетом, с такой же осторожностью и жалостью, как к своей Эске. Только этому миру, как и ей, нужно было от меня что-то совсем другое.

* * *

Королева уехала на следующий день назад в Трир. Я проводил её до реки, потом вернулся во дворец. Там у моих врагов всё было уже готово, и я мрачно обрадовался, что Эска уже далеко.

Все отвернулись от меня: и моя страна, и мои друзья, и мои военачальники, и моя жена. Я знал, что, идя по коридору из тронного зала в свои покои, получу удар кинжалом в спину, но и не подумал защищаться. Зачем мне было жить? Мне это надоело до отвращения.

Шаги гулко отдавались под сводом. Пять, шесть, восемь... Кто-то стоял за портьерой, готовый на всё. Я желал ему успеха. Мы медленно сближались.

– Эй, король! А как же традиции?!

Крик был похож на вопль о спасении. Я удивлённо обернулся. В конце коридора показался Сетвин с бутылкой в поднятой руке:

– Или ты совсем зазнался, Кристиан Дерта?

Я стоял как каменная опора, холодный, бесчувственный и тупой, и только слёзы туманили глаза, и я уже не видел, как он быстро подошёл, схватил меня за рукав и потащил за собой в свои покои.

Его трясло. Меня тоже. Быстро разлив вино, он сунул мне бокал и залпом выпил сам.

– Ты что это, герцог? – усмехнулся я.

– Я? Ничего... Какого чёрта ты ходишь один? Где твои телохранители?

– Зачем они мне?

– Затем, что тебя хотят убить.

– В самом деле?

– Тебя чуть не убили!

– Разве меня могут убить, – сказал я, качая головой, – когда герцог Лемурский так любит соблюдать традиции?

Он отвернулся и втянул голову в плечи.

– Так ты всё знал?

– А ты к этому ещё не привык?

– Ты не мог этого знать! – Сетвин повернулся и посмотрел на меня с отчаянием. – Не мог!

– Почему? – удивился я.

– Потому что Советник Зорлез сказал, что всё получится. Тебя убьют. И какого чёрта ты там шёл, если знал?!

Зорлез! Тот самый Зорлез, проклятье моего отрочества!

Он был в свите герцога Навского и теперь уже где-то совсем рядом. Я узнал, где он расположился. Пора уже было поговорить с этим ясновидцем!

Он был один. Похоже, ждал меня или предвидел, что я приду к нему. В конце концов, это должно было когда-то случиться. Этот человек роковым образом повлиял на мою судьбу ещё в ранней юности и, как оказалось, вмешивался в неё до сих пор.

Мне недолго пришлось стучать в его дверь. Она со скрипом отворилась. На пороге стоял маленький аккуратный человек в мышино-сером костюме со скромным белым воротничком. Лицо его было совершенно правильно, но лишено всякого выражения и красивым не казалось, скорее скучным. Я ожидал увидеть какого-то демона во плоти и приготовился к схватке, поэтому просто застыл от неожиданности, затвердел, как сосулька на морозе. Я вспомнил, где видел его. И я узнал его.

– Здравствуй, Кристиан, – сказал он спокойно.

– Здравствуйте, доктор Орисио, – ответил я.

– Проходи.

Я прошёл в большую светлую комнату с высоким лепным потолком, там на светло-зелёном фоне были нарисованы голубые и оранжевые цветы. Рыжая занавеска, как язык пламени, дёргалась от ветра в распахнутом окне. Жёлтая мебель была очень старой.

Советник спокойно сел в кресло и скрестил ноги. Он не был похож на демона, но, когда заговорил, я понял, что схватка нам всё равно предстоит. И, может быть, более жестокая, чем я предполагал.

– Мания величия – вот твоя беда, – начал он без предисловий, – и не я первый тебе об этом говорю.

Я молча стоял и смотрел на него, чувствуя скорое приближение долгожданной развязки.

– Как ты посмел вмешиваться в ход истории? – спросил он строго. – Как ты посмел возомнить, что тебе это позволено? Ты убил короля, ты захватил чужой трон, ты ввязался в войны и побеждаешь там, где это исторически невозможно. И проигрываешь там, где просто обязан был победить. Кто ты такой, я тебя спрашиваю?

Как мне надоел этот вопрос!

– Прежде всего тот, кто хочет помочь этому больному миру, – сказал я твёрдо, – и кто может это сделать.

– Похвально! – усмехнулся Зорлез. – Мыслишь верно. Но с чего ты взял, что должен это делать в одиночку?

Такая мысль мне в голову не приходила. Никогда. Я даже попятился, пока не уткнулся в подоконник.

– Все эрхи уже несколько столетий бьются безуспешно над этой задачей, а Кристиан Дерта решил, что он может и должен всё сам! Это то же, что бросать песчинку в океан. Всё равно утонет, а от тебя только круги по воде!

– Это я сам понимаю.

– А что толку, что ты это понимаешь! Нас должно быть много, не меньше пяти процентов на этой планете, каждый двадцатый. Только тогда мы сможем что-то изменить. А пока мы не смеем ничего тут трогать и ничего менять. Не имеем права, понятно? Мы должны быть кристально чисты и честны. И терпеливы! И больше пока ничего.

Это ставило с ног на голову все мои предположения и убеждения. Я действительно выглядел в такой ситуации глупо и самонадеянно. И главное, получалось, что все мои жертвы были зря. Даже во вред. Я почти захлебнулся от стыда и раскаяния, но что-то мешало мне с ним согласиться. Мой внутренний голос, моё беспощадное чувство долга, который я так до конца и не понял.

– Вы были честны, доктор Орисио, – усмехнулся я, – знаете, к чему привела ваша честность? Напомнить вам? К тому, что меня оклеветали. Кроме меня ведь некому было донести Навскому о заговоре. А знаете, к чему привело ваше невмешательство? К тому, что меня чуть не убили сейчас. Это вы им сказали, что у меня нет защиты?

– Разумеется, – гордо заявил он, – я эрх. Я не умею врать, как ты. И я считаю, что тебя давно пора убрать отсюда.

У меня не было к нему ненависти, не было даже возмущения. Он мне просто не нравился.

– Вот как? – сказал я, пожав плечом. – Тогда какой смысл? Ведь я же ещё не выполнил своей космической задачи.

– И никогда не выполнишь, – холодно сказал Зорлез, – теперь уж точно. Ты наша неудача, это надо признать. Сложный мир! Противоречивый мир! Неповоротливый мир! Эрхам безумно трудно сюда внедриться. Ничего у нас с тобой не получилось. В шестнадцать лет ты взял и сбежал из дома. Потом было вернулся, но какой-то рок занёс тебя во дворец. Почему-то ты решил, что твоя цель – обезвредить моделятор. Потом ты решил воскресить девушку и чуть не испортил климат на планете. А потом ты вообще возомнил, что надо спасать Лесовию! Ты делал всё, только не то, что от тебя требовалось.

– Так что же, чёрт возьми, от меня требовалось? – спросил я почти в бешенстве. – Что?!

Зорлез посмотрел на меня снисходительно, даже с лёгким презрением, он не собирался меня щадить. И врать не умел.

– Как будто ты сам не знаешь, Кристиан Дерта.

– Я? Если б я знал, я свернул бы горы, доктор Орисио. Но я слеп, как земляной червяк.

– Ты не слеп. Просто ты уже слишком человек, а люди не видят того, чего не хотят видеть. Есть у них такая несовершенная черта.

– Что вы хотите этим сказать? – спросил я мрачно.

Он встал, подошёл ко мне и заглянул в глаза. Он стоял так близко, что и отвернуться от него было невозможно.

– Скажи-ка мне, Кристиан Дерта, чего тебе хотелось всю жизнь? Только честно. Ну?

– Ничего, – буркнул я, – просто жить спокойно, иметь дом и кучу детей. Всё!

– Так какого чёрта! – сказал он с отчаянием. – Какого чёрта у тебя нет ни дома, ни детей, ни спокойной жизни?! Что ты выдумываешь себе вселенские задачи и всё время куда-то лезешь? Где тебя носит, чего ты хочешь?

Он ещё не закончил, а я уже почувствовал себя раздавленным, мне захотелось вырваться и убежать. И не слышать его последних слов.

– Я же говорил, что нас должно быть много, – усмехнулся доктор, – плодиться и размножаться – вот была твоя космическая задача.

Потом я уныло сидел в кресле, а он ходил вокруг меня и рассказывал, как было у них задумано. Меня родила одинокая женщина с Тополиной улицы, звали её Ведбеда. Почти в тот же день у хозяина харчевни напротив родилась девочка-эрх. Моя судьба. Я был привязан к ней ещё раньше, чем родился. Мы неминуемо должны были полюбить друг друга и пожениться в конце концов. И жить долго и счастливо. Ведбеда оказалась сектанткой, и её аскетичная секта никогда не простила бы ей рождение ребёнка. Она просто подкинула его Юзесту. Впрочем, это не помешало. Мы с Эской очень скоро привязались друг к другу гораздо больше, чем брат и сестра. Помешало другое. Сам же доктор Орисио со своей честностью. Я ушёл от Эски и, как оказалось, навсегда.

– Значит, она тоже эрх?

– Конечно. Только она испугалась сама себя. Во время Чёрной Смерти она пережила сильный стресс, ей слишком много открылось сразу, но она предпочла сойти с ума. Ты оказался смелее. Но от неё, по крайней мере, никакой опасности, а ты – всё равно что разбуженный вулкан.

– Эска эрх! – повторял я потрясённо, вспоминая с какой тоской и обидой смотрел вслед её удаляющейся карете там, у реки, как немыслимо тяжело мне было расстаться с ней, словно опутан канатами и прикован к ней тысячью цепей.

– Ты мог бы догадаться сам, – наставительно продолжал Зорлез. – Тебя не удивило, что она выжила в Тиноле? И что она выжила потом? Но ты даже не задумался над этим.

– Я думал, что это... от моей любви к ней.

– Опять мания величия, Кристиан Дерта!

– Хватит! – не выдержал я, вскочил и заходил по комнате, как укушенный осой. – Хватит!

Зорлез не давал мне времени подумать, он словно вылил на меня ведро ледяной воды и теперь наблюдал за моей растерянностью, но недолго. Скоро мой ответ был готов.

– А теперь послушайте, что я вам скажу, доктор Орисио, – я встал напротив него, – слушайте и не перебивайте. У меня нет никакой мании. Просто я – не эрх. Не мерьте меня своим аршином и не решайте за меня, что я должен делать в жизни, с кем жить и кого любить. А велик я или мал, это не вам судить.

– Мальчишка...

– Я не эрх! – усмехнулся я. – Какой же я эрх, если я по уши в дерьме, дорогой доктор? Я уже человек. Я бешеная смесь человека и эрха, который может и соврать, и убить, и изменить жене, и подставить своё войско, и растоптать свою любовь, и даже труп изнасиловать может, если так нужно! А я один знаю, что мне нужно! Сами плодитесь и размножайтесь, только ничего у вас не получится в этом мире с вашей честностью и стерильностью! Я не выполнил своей задачи? Да что вы понимаете в моей задаче? Я всю жизнь расхлёбываю ваши же грехи, плоды ваших благих порывов, как навозный жук! Откуда здесь взялся моделятор? Ну? Откуда, я вас спрашиваю?!

– Для обучения наших детей, – хмуро сказал Зорлез, – но это было давно, ещё триста лет назад. Тогда у нас ничего не вышло. Впрочем, как и теперь...

– Вы дважды наступили на свои же грабли, – усмехнулся я зло, – здесь нельзя быть честным и нельзя быть бескомпромиссным. Здесь всё сложнее. Надо просто иметь совесть, а она уже подскажет, как поступить. А моя совесть подсказывает мне, что герцогу Навскому совсем не нужен такой всезнающий Советник, который ещё и не умеет лгать! Ты отдаёшь себе отчёт, что ты слишком опасное оружие в его руках, ты, тепличный филодендрон?!

Я потянулся к поясу за кинжалом.

– Не смей, – повелительно сказал Зорлез, отступая в угол, – и не пытайся даже!

И я почувствовал на себе его силу. Он словно надел на меня чёрный колпак и связал верёвками. Чужая воля давила на меня, как упругая подушка, заставляя пятиться, упасть в кресло и всё глубже вжиматься в него. Потом мне показалось, что он хочет вышелушить меня, как орех, и добраться до самой моей сути, где спрятана и гордыня моя, и безумие.

Цветная мозаика вспыхнула у меня перед глазами. Впрочем, цвета мне были уже не нужны, мне хватало моей воли. Я собрал её в пучок так мощно, что загудел изнутри как медный гонг, по которому вдарили молотком.

– Я не трону вас, – сказал я, мгновенно разрушая тот удушливый кокон, в который он меня вогнал, – мне, конечно, ничего не стоит вас убить, но я обойдусь без этого. Я знаю, что мне делать, и помешать мне вы не сможете. Я не эрх, я гораздо больше, чем эрх, и я сильнее вас. Вы даже не представляете насколько.

Он тяжело дышал и отступал к стене, разрисованной оранжевыми цветочками. Он смотрел на меня почти с ужасом, как на порождённое самим собой чудовище.

– Ты наша самая большая неудача, Кристиан Дерта.

– Я ваш наследник, – вздохнул я, – какой уж получился. И мне разгребать всё то, что вы тут до меня натворили.

* * *

Я брёл через Стеклянный Город к реке. Удивительный был город, весь построенный из цветных стеклянных кирпичей, и удивительно красивые шли мне навстречу люди – жители этого города. Они улыбались мне, не подозревая, что я их несчастный король, который проиграл битву при Абле, тем более что одет я был как бродячий подмастерье: в жёлтые башмаки, потёртые штаны и видавшую виды куртку. Какой-то мальчишка угостил меня грушей, а одна девушка отдала свои цветы.

Мир был прекрасен, несмотря ни на что. Я безумно его любил. Я подарил этот день себе. Потому что остался жив. И потому что, как умирающий раненый зверь, уже не чувствовал боли, одно облегчение.

А к вечеру я лёг на берегу реки, на остывающий песок, под огромное звёздное небо, раскинул руки и закрыл глаза. Я был велик, как вся вселенная, и не собирался считать себя простым скромным обывателем, способным только плодиться и размножаться да выпить бутылочку вина на досуге. Моя память была безмерна, каждый атом в атмосфере стал моим мозгом, мешались в голове цвета и измерения, выгибалось от усталости и напряжения тело, и сжималось от волнения и страха за этот мир сердце.

Я поворачивал вспять локальный поток времени, я изменял тысячи судеб, и все их должен был проследить, чтобы не нарушить хрупкую гармонию мира, который так люблю и которому хочу только добра. Я исправлял ошибки самонадеянных эрхов, в том числе и свои, и, наверное, сам Бог помогал мне, потому что силы не оставляли меня до самого последнего мгновения. Пока я не убедился, что всё совпало и совместилось без парадоксов, и не понял, что ничего не боюсь и ни о чём не буду жалеть и не нажал мысленно на тёмно-красную клетку.

Потом меня долго носило по всем вселенным, плоским и многомерным, я был песчинкой и звёздным скоплением, выл от боли и вопил от страха, ломался, как хрупкий лёд, и лопался, как долька чеснока в мясорубке. Я всё это заслужил и не противился. И только под утро очнулся на влажном песке у самой воды, совершенно разбитый, потрясённый и дрожащий от холода.

Светало, закатывался в невидимость Меркурий, поднимался туман над водой, плескалась рыба, задумчиво смотрелся в зеркало залива золотой тростник, жалобно попискивали комары над самым ухом. Я не мог убить даже комара, так любил я этот хрупкий мир.

Мне больших трудов стоило встать и ещё больших – вспомнить, кто я такой. Ещё вчера я был королём Лесовии, но об этом никто не знает, кроме меня. Здесь всё иначе. А я – просто беспутный бродяга, который не был дома восемнадцать с половиной лет. Подумать только! Целую жизнь!

Две недели я шёл в Тиноль по жарким и пыльным дорогам Алонса и Навскии. Мой маленький город, такой белый, цветущий и прекрасный, встретил меня весёлым криком мальчишек и радостным лаем собак. Здесь никогда не было Чёрной Смерти. Не было её и в Араклее, и не было больше проклятого моделятора, который мог бы её вызвать. Обгорелые руины ещё стояли у меня перед глазами, но я гнал прочь эту картину, медленно привыкая к мысли, что этого никогда не было.

На Тополиной улице было тихо и солнечно. Я зашёл в раскрытые двери харчевни, сел на лавку в углу, устало вытянул ноги, бросил к ногам дорожный мешок, упиваясь прохладой. Какие-то незнакомые люди сидели за столами и гремели посудой. Робкий красивый мальчик лет двенадцати старательно мыл окно и косился на меня с любопытством.

Потом появилась Эска. В засаленном переднике, с подносом для грязной посуды и тряпкой. Она была усталой, но довольной и по-хозяйски ворчала на своих завсегдатаев. В её чёрных, беспорядочно распущенных волосах не было седины, измученные морщинки не легли ещё на её смуглое лицо, и соблазнительно проглядывала в круглом вырезе кофточки прекрасная грудь, не съеденная истощающей худобой. Я долго любовался её движениями, пока она не заметила меня.

– Эй! Ты чего там уселся?

Я молчал и грустно улыбался.

– Хочешь выпить?

– Хочу, хозяйка.

Она торопливо принесла мне бокал вина и ждала, пока я выпью, внимательно и тревожно рассматривая моё лицо. Я был космат, два дня не брит и стар. Слишком стар.

– Послушай... а ты не Кристи-Заморыш? – спросила она с надеждой.

Я улыбнулся ей и покачал головой:

– Нет, хозяйка. Ты ошиблась.

Эска смущённо дёрнула плечом и отошла от меня в задумчивости. Я подобрал мешок и быстро ушёл, чтобы не смущать её и убеждённый, что всё у неё хорошо, как она того и хотела. А я хотел теперь только одного – увидеть наконец свою любимую Астафею.

Во дворец я пробрался через хозяйственные ворота с тележкой арбузов. Я повёз её прямо в парк, где развлекались придворные. У них было что-то вроде маскарада с наряженными осликами и полураздетыми акробатками, и моя телега пришлась как раз кстати.

Астафея была, как обычно, в мужском костюме, она сидела в беседке, закинув ноги в белоснежных сапожках на перила, как и положено дерзкому мальчишке. Она была прекрасна, как всегда, весела, надменна и недоступна. Я облился жарким потом, прежде чем решился показаться ей на глаза.

Она взглянула на мой арбуз, а потом только на меня и перестала смеяться.

– Фларьо, сходи за ножом!

Фларьо мигом послушался и выпрыгнул из беседки через перила.

– Смешной, – сказала она мне, – бесплатно всех угощаешь? И как ты попал сюда? Кто ты?

– Волшебник, – улыбнулся я.

Она встала и подняла на меня свои тёмные глаза, в них было удивление и тревога. Губы её были так близко, что не поцеловать их казалось пыткой.

– Зачем ты здесь? – спросила она испуганно.

– Я люблю тебя, – сказал я просто и взял её за руку. – Пойдём со мной, Астафея.

– Разве мы встречались раньше? – пробормотала она в замешательстве, но руки не вырвала.

– Это очень длинная история, – усмехнулся я.

Мы смотрели друг на друга. Я слишком долго её не видел, а она не видела меня никогда.

– Сто тысяч лет метель мела, – вспомнил я её стихи, —

Но был же миг и без метели!

И небеса, как зеркала,

Вдруг распахнулись, заблестели,

Всего на миг пролился свет,

Чтоб мы увидели друг друга,

И снова тьма, и снова вьюга

Сто тысяч лет, сто тысяч лет...

Лицо её исказилось от боли, но потом на него снова вернулась удивлённая улыбка.

– Кто ты, волшебник? Откуда ты всё знаешь? И почему смотришь на меня так, словно я тебе принадлежу?

– Пойдём со мной. Когда-нибудь я всё тебе расскажу.

– Знаешь... я бы пошла с тобой, честное слово, – со своей изумительной искренностью сказала она, – но не могу. У меня тут слишком важное дело.

– Знаю, – кивнул я, – тебе нужен моделятор. Ну так его уже нет. Я его уничтожил.

– Ты?! Уничтожил?!

– Да. Его больше нет, поверь мне.

Она задумалась, потом усмехнулась и посмотрела на меня, удивлённо пожимая плечами.

– Странно... я тебе не только верю. По-моему, я ещё и влюбилась в тебя с первого взгляда. И готова идти с тобой, куда ты только захочешь и кто бы ты ни был. Смешно, правда?

– Это не смешно, – сказал я, прижимая её к себе крепко, чтоб не потерять уже никогда. – Это просто слишком длинная история.

17 августа 1993 г.

Об авторе

Елена Федина родилась в Москве в семье инженеров. С пяти лет жила в городе микроэлектроники Зеленограде. Окончила Московский институт электронной техники. Работала программистом.

Сочиняла истории с самого детства. Писала стихи, а когда освоила гитару, то и песни. Прозу начала писать, учась в институте. Задыхаясь в рамках главенствующего в те годы материализма, она стала придумывать свой мир, живой, многогранный, одухотворённый. Книги были нестандартны и печатались самиздатом. За чередой сказок-фэнтэзи для взрослых последовало их продолжение и вылилось в целую эпопею «Малый лев».

Член Интернационального Союза писателей.

Елена ФединаМалый лев. Преддверие I

* * *

Белая тигрица

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Наследник

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Об авторе

Елена Федина
Малый лев. Преддверие I