Елена Федина

Малый лев. Преддверие II

Продюсер проекта Елена Наливина.

© Елена Федина, 2026

© Интернациональный Союз писателей, 2026

* * *

Королева воскресла!

Королева умерла. И я была единственной, кто её искренне оплакивал. Её несчастное тело ещё не было перенесено в фамильный склеп на кладбище, а весь двор уже веселился. Фрейлины вплетали пёстрые ленты в пышные причёски и украшали чёрные платья бантами и булавками, музыканты играли вместо реквиема что-то чуть ли не плясовое, а сам наследный принц со своей свитой стрелял во дворе из арбалета по пустым бутылкам, выставленным в ряд на заборе. Звон разбитого стекла раздражал меня даже больше, чем весёлая музыка.

Я тихо сидела возле гроба. Лицо у королевы было бледное и измученное, губы искусаны, брови страдальчески надломлены, она и представить не могла, что её смерть всех только обрадует!

Старый карлик Корби зашёл в траурную залу, осторожно прикрыл за собой дверь и, убедившись, что, кроме меня, здесь никого нет, тихо сказал:

– Уходи, Жанет.

– Почему? – спросила я равнодушно.

– Беги отсюда подальше, если хочешь остаться в живых.

Он был очень серьёзен, этот вечно весёлый, забавный человечек. Я кормила его манной кашей и протёртой морковью, потому что у него болел желудок; я готовила только для больной королевы, но и его мне было жаль. Наверное, за это он меня и любил.

– Господи! – вздохнула я. – Кому до меня есть дело? Можно подумать, что я знаю какую-то страшную тайну! Я слишком ничтожна, Корби, чего же мне опасаться?

– Тебе лучше знать, Жанет, за что тебя ненавидят.

– Кто?!

Он молча отошёл и спрятался за ночной шторой. Только потом я услышала шаги. Вошло сразу человек десять: старый герцог Тиманский со своими детьми и племянниками – самое знатное семейство в Лесовии после королевского, да и самое могучее, пожалуй. Вошли они бесцеремонно и шумно, траур их был весьма символичен, костюмы больше напоминали дорожные, чем похоронные.

Прибыли! Все разом: кто прямо из Тимана, кто из своих более близких владений. Вошли как хозяева, а наследный принц в это время стрелял по бутылкам. В раскрытые окна врывался звон осколков и пьяный хохот. Бог покинул этот замок, и, похоже, навсегда!

Я встала и почтительно согнулась в поклоне, но меня никто и не заметил. Они окружили гроб.

– Мертва, – заключил старый герцог, как будто у него были причины в этом сомневаться.

– Царствие ей небесное! – как-то на удивление скорбно сказала его дочь Юлиана Тиманская и надолго склонилась над гробом.

Я привыкла думать, что в этой девушке нет ничего человеческого, только безумная красота и надменность. Но что-то дрогнуло в её душе, когда она увидела тело моей несчастной королевы. Все её братья и кузены терпеливо молча ждали, когда ей это надоест.

Я жадно, с восхищением и тоской вглядывалась в неё, как голодный оборванец смотрит на кусок праздничного пирога. Я слишком редко её видела, да и то мельком, из-за портьеры или в щёлку двери; я была любопытна, как все служанки, и так же, как все, не могла на неё насмотреться.

Юлиана выпрямилась.

– Убить бы этих церемониймейстеров, – презрительно усмехнулась она. – Что за платье они на неё надели! И какой кретин её причёсывал?

Замечание было настолько неожиданным и странным, что все удивлённо повернулись к ней. Юлиана указала рукой на гроб.

– Она была самой красивой женщиной в Лесовии. Она никогда бы не позволила надеть на себя такое мерзкое платье. Впрочем... всё равно она прекрасна, разве нет?

Они всегда были соперницами: уже немолодая, отцветающая королева Мария-Виктория и она, прекрасная дочь герцога Тиманского. Теперь у неё не было больше соперницы, и она решила проявить великодушие.

– Самой красивой женщиной Лесовии, да и не только Лесовии, всегда была ты, – хмуро сказал её кузен Якоб, и она взглянула на него после этих слов так, как будто возненавидела на всю жизнь.

– Отец! – повернулась она к старому герцогу. – Её надо похоронить как полагается. Скажи этому... О господи, ну и семейка! Какой кошмар!

Она имела в виду, конечно, принца Антуана. Она была в тихом гневе. Я осторожно пятилась, но очередь дошла и до меня.

– А ты что тут делаешь? – спросила герцогиня грозно.

– Просто сижу, госпожа.

– Как ты смеешь тут находиться одна?! Твоё место на кухне!

– Моё место возле королевы.

– Что?! Ты ещё и споришь?! Убирайся во флигель для прислуги, и чтобы духу твоего во дворце не было!

Колени мои подогнулись. Я выскочила из траурной залы, как из горящего сарая.

На кухне, среди знакомых котлов и сковородок, я немного успокоилась. Было шумно, людно и дымно: готовились грандиозные поминки. Ступить было некуда: даже в моём маленьком закутке, где я варила каши; поварята, усевшись на столе, взбивали крем.

Моя подруга Лили, вся мокрая от пота и пара, разделывала большую рыбину. Она вытерла лоб рукавом и посмотрела на меня с завистью: я не подчинялась главному повару, я подчинялась только моей королеве и могла теперь слоняться по дворцу, всеми забытая и никому не нужная.

Сняв с табуретки кастрюлю с очищенной свёклой, я села рядом с подругой. Мне казалось, что я устала больше, чем она, будто на мне весь день возили воду.

– Тиманские приехали...

– Да? И герцогиня Юлиана?

– Ага...

– Хоть бы одним глазком на неё посмотреть!

– Она в чёрном платье. Зашнурована до самого подбородка. Волосы бронзовые, вот такими локонами...

– А глаза?

– Злые!

– Ты что? Не может быть. Говорят, она такая добрая!

– Это королева была добрая. Она одна. Больше таких не будет.

Лили отложила рыбину и наклонилась ко мне:

– Побойся Бога, Жанет! Ты живёшь как во сне и ничего не видишь! Да тебе каждая собака скажет, что такой жестокой и развратной бабы, как твоя королева, во всём мире не сыскать!.. Царствие ей небесное... Ну что ты так смотришь? Спроси любого. А то, что с тобой она была ласкова, так, наверное, были причины.

– Какие причины, ты о чём?

Лили не ответила и снова взялась за рыбу.

– Конечно! – продолжала она ворчливо, как торговка на площади. – Поняла, что жить осталось недолго, так про Бога вспомнила! В церковь зачастила! Ходит глазки потупив! Просто ангел во плоти... Но Бог эту стерву всё равно не простит!

– Лили!

– Да вот хоть розы! Скажи, какого дьявола она приказала выкорчевать все розы? Посмотри, что стало с парком! Да что там с парком! Посмотри, что стало с Лесовией! Ну да ничего, новый король наведёт в стране порядок.

– Ты так говоришь, Лили, потому что королева умерла, – сказала я с отчаянием, – а принц Антуан жив. Хотя всем понятно, что никакого порядка этот балбес не наведёт. Мёртвых хулить неопасно, они не воскреснут!

– Замолчи, – почти шёпотом проговорила Лили, – замолчи, Жанет. Все знают, что ты блаженная, но даже тебе такие вещи говорить не стоит. И вообще, лучше бы тебе отсюда убраться подальше.

– Почему? – насторожилась я. Второй раз сегодня меня предупреждали об одном и том же.

– Ты меня спрашиваешь? – искренне удивилась Лили.

– А кого мне ещё спрашивать?

– Тогда, голубушка, сначала ответь: за что тебя так любила королева?

– Она меня не любила, она просто пожалела меня.

– Кто? Мария-Виктория? Пожалела? – Лили выразительно усмехнулась; она не допускала даже мысли, что королева могла кого-то пожалеть, – она ни за что бы мне не поверила.

– Да, она была очень одинока и несчастна, – сказала я, понимая всю безнадёжность этих слов: никто, решительно никто не любил мою несчастную королеву, – она была одинока... и я тоже.

– И что?

– И ничего. Я готовила ей диетические блюда, сама пробовала, чтобы не отравили, убирала в её кабинете и в спальне. Она со мной почти не разговаривала. Я была для неё никто, просто служанка.

– И поэтому она приставила к тебе охрану и велела не спускать с тебя глаз?

– Какую охрану?! Да за мной сроду никто не следил!

– Жанет, наивная ты наша! Об этом знают все, кроме тебя.

– Она боялась, что я убегу?

– Она боялась, что тебя убьют.

– Бред какой-то, – пролепетала я.

– Послушай, – Лили наклонилась к самому моему уху, – я, конечно, мало что понимаю в ваших делах, но одно мне совершенно ясно: защищать тебя больше некому.

Всё перемешалось у меня в голове. Мой маленький личный опыт совершенно не соответствовал тому, что говорили все вокруг. До этого дня я твёрдо знала, что королева красива и добра, герцогиня Юлиана жестока и своенравна, а я, кухарка Жанет, дочь прачки, настолько ничтожна, что меня даже стражники на дворцовых воротах не замечают, если я выношу своей младшей сестре корзину с едой. Когда я в первый раз мимо них прошмыгнула, они даже голов не подняли и продолжали играть в кости, я удивилась, обрадовалась и приписала это своему ничтожеству: такая я маленькая, незаметная, некрасивая, что на меня даже смотреть не хочется! А у них... а у них просто был приказ?!

– Послушай, Лили, но я ведь абсолютно ни в чём не замешана!

– А ты подумай хорошенько.

Думать я ни о чём уже не могла, голова моя была сжата тисками, сердце стучало глухо и болезненно, хотелось взять его рукой и унять. Я чувствовала себя беспомощной и глубоко несчастной, мне было тревожно и даже страшно и хотелось уткнуться лицом в колени доброму святому Робину и разрыдаться.

– Хочешь морковку? – спросила Лили, вытирая руки фартуком.

Я замотала головой и молча поплелась к выходу. В окна галереи, по которой я уныло брела, долетал звон разбитого стекла, и мне казалось, что он будет преследовать меня всю жизнь. Хотелось зажать руками уши и бежать, бежать, бежать! Но, наверное, чтобы испить чашу страданий до конца, я подошла к перилам и посмотрела во двор.

Щека моя вжалась в шершавую каменную опору, колени подогнулись, а из груди вырвался стон облегчения: приехал Зарих! Прекрасный, весёлый, добрый Зарих! Никогда не унывающий Зарих!

– Приехал, приехал... – повторяла я с надеждой, как будто его приезд мог что-то исправить.

Он бодро сидел на своём сером коне, ветер трепал его русые кудри, а дорожная шапка с торчащей из неё стрелой лежала чуть поодаль на траве. Её сбил, очевидно, принц Антуан, который теперь стоял подбоченясь и довольно хохотал. К таким его шуткам все уже привыкли. Кроме меня.

Зарих на эту наглость не ответил, как, впрочем, не ответил бы никто, разве что герцог Тиманский; он спрыгнул с коня и пошёл своей дорогой. Я знала куда. В траурную залу.

Когда я заглянула в приоткрытую дверь, он стоял над гробом матери, непривычно ссутулившись, и подавленно молчал.

Я осмелилась войти.

– А, поварёшка... – сказал он, даже не поворачиваясь.

Колени мои снова подогнулись. Зарих усмехнулся.

– Весело у вас тут!

– Вы же знаете принца...

– Тиманские здесь?

– Только что приехали.

Голос мой дрожал. Я слишком долго, целый месяц, его не видела, чтобы не трепетать как осиновый листочек от мучительного счастья видеть его и говорить с ним. Я не стоила его подмётки!

Я была несчастней всех несчастных, потому что не могла бы ему послужить даже в качестве забавы – такое иногда случалось с бедными служанками. Я была обречена, стиснув зубы, провожать его взглядом и по ночам кусать от обиды подушку! Потому что я была некрасива! Некрасива! Я была не-кра-си-ва! Маленький, рыжий, пучеглазый лягушонок с кривыми ножками, сутулой спиной, рахитично вздутым животом и большими оттопыренными ушами, которые не могла скрыть ни одна причёска! О господи, как я ненавидела свои уши!

– Воды.

– Что?

– Воды принеси.

Я метнулась к графину на столе, от волнения наступила на собственный подол, упала на пол, нелепо размахивая руками, а подняться уже не смогла – я просто разревелась от презрения к себе, от собственного бессилия и всех тех ужасов, которые пережила за последние три дня.

* * *

Королева умирала долго и мучительно, последние дни она почти не приходила в сознание, а когда приходила, всё равно продолжала бредить наяву. То она, как маленький ребёнок, повторяла: «Не хочу, не хочу...», то кусала губы, то молча плакала. Уже незадолго до смерти, когда я поправляла ей подушки, она взяла меня за руку и заставила сесть рядом с собой на кровать. Её красивое лицо было ужасно бледным, губы посинели, глаза ввалились и потухли, как предрассветные звёзды, но всё равно она была красивой, всё равно!

– Ты прости меня... слышишь?

– За что, ваше величество?

– Ты же знаешь, я не хотела...

Она меня с кем-то путала. Я беспомощно оглянулась на придворного лекаря, господина Ромьо, который дежурил у её постели неотлучно; он только развёл руками: ничего уже нельзя было поделать.

– Я не хотела...

Мария-Виктория вцепилась в обе мои руки коченеющими пальцами.

– Я знаю, она отравила меня!

– Кто, ваше величество?!

– Королева.

Мы с придворным лекарем опять недоуменно переглянулись.

– Бред, – заключил он.

Тогда она посмотрела на нас и засмеялась. Из последних сил. Смех был похож на рыдания. И мне в первый раз стало жутко.

– Непостижимая женщина, – сказал господин Ромьо, когда королева снова потеряла сознание, – никогда не знаешь, чего от неё ждать... даже после смерти.

После смерти она лежала тихая, жутковато-красивая, никому не нужная, всеми презираемая... Только Зарих скорбно стоял над ней, да я бессильно рыдала на сияющем паркетном полу, и не столько от жалости к ней, сколько к себе самой.

Зарих постоял какое-то время в раздумьях, потом опустился рядом со мной на корточки, взял меня за руки, а я, вздрагивая и всхлипывая, старалась отвернуться и спрятать от него своё мокрое, красное, вконец обезображенное слезами лицо.

– Что случилось, Жанет?

Я только заскулила, словно побитая собака. Нос мой неожиданно уткнулся в душистый батистовый платок, и я зарылась в него лицом, как в полотенце.

– Кто тебя обидел? О боже! Ты, видно, собралась пол слезами вымыть! Так кто тебя обидел?

Я только мотала головой.

– Ты... ты что-нибудь знаешь? Что тут случилось, пока меня не было?

– Нет, нет, я ничего не знаю. Почему-то все считают, что я должна что-то знать! А мне просто страшно! Потому что я ничего не понимаю!

– И много тут... непонятного?

Зарих посмотрел на меня так серьёзно, что все мои слёзы вмиг просохли, и я даже забыла, что надо прятать своё безобразное лицо, которое наверняка пошло пятнами и распухло. Я смотрела на него как заговорённая и моргала.

Мне показалось, я что-то поняла, и я чуть было не рассказала Зариху про предсмертный бред королевы, но нам помешал возмущённый женский вопль. В дверях стояла Юлиана Тиманская. Одна. В гневе.

– Что я вижу! – почти выкрикнула она. – Эта дрянь ещё здесь, и ты утираешь ей сопли?!

– Не кричи, – сказал Зарих, поднимаясь, – ты здесь пока ещё не хозяйка.

– Ах вот как... – Она сжала маленькие ухоженные руки в кулачки, губы её задрожали, глаза сощурились, но возражать она не стала. – Лучше бы ты унял своего братца!

– Уйму.

– Надеюсь, тебе уже сообщили, что похороны завтра утром?

– Не успели. Я счастлив услышать это именно от тебя.

Чего только попусту не болтают во дворце! Мне рассказывали, что когда-то Юлиана Тиманская жила при дворе и собиралась выйти замуж за наследника престола, принца Антуана, – то есть была без пяти минут королевой, – и Мария-Виктория относилась к ней весьма благосклонно. Потом якобы у неё случился роман с Зарихом, а королева узнала об этом, пришла в ярость и выпроводила Юлиану обратно в Тиман. И какая была ей, собственно, разница, за которого сына её выдавать: за старшего или за младшего?

Я мало верила в эту историю, особенно сейчас, когда увидела и услышала, как они разговаривают. Никому бы и в голову не пришло, что эти люди любят друг друга или когда-то любили. Скорее, они друг друга ненавидели!

– Где ты был целый месяц?

– В Алонсе.

– Зачем?

– Тебе это так интересно?

– Кого ты искал там?!

– Ах вот так даже? Хорошо, я скажу. Я искал Алигьери.

– Ты опоздал.

– Я знаю.

– Ты успел только на похороны!

Зарих подошёл к ней совсем близко, медленно взял её рукой за лебединую шейку, то ли лаская, то ли желая задушить. Она почему-то не вырывалась, а, наоборот, вся обмякла и зажмурилась. Я прозрела! Я поняла, что она безумно любит его, жадно, зло, по-звериному! И он это прекрасно знает.

Он ставил её на колени. Медленно и напряжённо. Она опускалась, как во сне, не открывая глаз.

– Вот так, – сказал он мрачно.

– Ты сам виноват во всём, – проговорила Юлиана.

Я догадалась, что она сделала Зариху какую-то подлость назло или в отместку, но сейчас мне её было даже жалко! Так преданно она перед ним согнулась, так покорно сгорбились её плечи и так роскошно лежали на этих плечах пышные бронзовые волосы, что хотелось поднять её, встряхнуть, обнять и всё простить. Я вдруг перестала её бояться! Эта надменная герцогиня и не подозревала, что мы с ней подруги по несчастью!

Зарих стоял молча. Потом она ушла. Стремительно встала и стремительно вышла. Чёрное платье так красиво облегало её хрупкую, стройную фигуру, волосы развевались и сверкали, как языки пламени. Прекрасная, точёная, ненаглядная! С бархатной кожей и нежно-голубыми глазами, с руками, гибкими, как стебли, и ногтями, похожими на лепестки цветка.

Как я любила смотреть на неё в щёлку приоткрытой двери, когда она наведывалась к королеве! Да и не только я. Все горничные прилипали к дверям, толкая друг друга, пока нас не разгонял кто-нибудь из стражников. Потом целую неделю обсуждали, какое было на ней платье, какое колье и серьги. Я бы на месте Зариха влюбилась в неё без памяти!

– Ты успокоилась? – Он повернулся ко мне, лицо было непривычно суровое, но голос мягкий.

Я всё ещё сидела на паркете с носовым платком в руке.

– Да, спасибо.

– Эх ты, лягушонок!

Я встала, протягивая ему платок, он не взял.

– Ваше высочество, можно я вам что-то скажу?

– Да ради бога, – усмехнулся Зарих.

– Их две, – прошептала я.

– Кого две? – он сдвинул брови.

– Королевы, – сказала я ещё тише.

– Что за бред, лягушонок? Ты хочешь сказать, что у меня две матери?

– Я не знаю, но понимаете...

– Вот что! – Зарих взял меня за плечи и улыбнулся. – Зайди ко мне через час – и всё расскажешь. Я велю, чтобы тебя пропустили. Через час, не раньше. Я ещё не умывался с дороги, да и братца надо успокоить.

– Ваше высочество...

– Ну что?

– Кто такой Алигьери?

Он щёлкнул меня по носу – не больно и вполне заслуженно. Я просто обнаглела, но уж слишком знакомым показалось мне это имя. Оно было связано с какой-то тоской и страхом, но большего я припомнить не могла.

– Много будешь знать...

Я густо покраснела и поспешно выскочила из зала.

Из окна я видела, как Зарих подошёл к принцу Антуану, что-то шепнул, положил ему руку на плечо и увёл с собой. Вслед за ними поплелась и вся пьяная свита. И сразу стало тихо! Так быстро, так просто! Господи, как хорошо, что он приехал!

* * *

– Эта тропа в приют святого Робина?

– Да.

– А где же мост?

– Моста нет, только брод.

Он стоял по ту сторону ручья, у него были серый конь, серый пыльный плащ и мокрая от пота белая рубашка. Это было год назад, тем самым жарким, просто звенящим от зноя летом. Я ещё удивилась, что этот одинокий путник почти не вооружён в такие неспокойные времена: только лёгкий меч и кинжал за поясом. Он не показался мне тогда особенно красивым, понравилась только его открытая улыбка – так улыбаться мог только молодой, счастливый и, в общем-то, беззаботный человек. Но я ошиблась: забота у него была.

– А где брод?

– Идите, не бойтесь. Здесь по колено.

Он умудрился провалиться по пояс. Я в ужасе сжала руками простыню, которую полоскала, но он только рассмеялся. Потом сел выливать воду из сапог.

– Далеко же запрятался святой Робин!

– Да, сюда довольно трудно добраться.

– Ты сама из приюта?

– Я тут прачка.

– Проводишь меня?

– Хорошо. А зачем вам в приют?

– Ах ты, какая любопытная!

– Я спросила потому, что вы не похожи ни на больного, ни на убитого горем. Святой Робин таких не принимает.

– А он мне и не нужен.

– А кто же?

– Одна дама. Очень красивая и очень знатная.

– Да, к нам вчера приехала такая дама.

– И что она делает?

– Беседует со святым Робином. Она сильно подавлена, наверное, у неё какое-то несчастье.

– А о чём они беседуют?

– Не знаю, я же не подслушивала.

– Да? А мне показалось, что ты любопытна.

Он улыбнулся, а я покраснела.

– Не дуйся, – сказал он. – Как тебя зовут?

– Жанет.

Я так и не узнала, что говорю с принцем Лесовии, он не счёл нужным представиться, а сама бы я ни за что не догадалась. Мы сидели на песке, там, в горах, в лесу, у ручья, и только плеск воды и крики птиц нарушали звенящую вековую тишину. Другого мира не было, только этот: жара, медовая трава, огромные деревья и высокое безоблачное небо.

Я жила тут уже целый месяц, и мне уже было хорошо и спокойно, не болело сердце и не терзала безысходность. Правда, память так и не вернулась ко мне, но это меня больше не мучило. Зачем мне помнить мою прошлую бестолковую жизнь? В ней не было ничего интересного: ни любви, ни счастья, ничего, кроме корыта!

Маленькая некрасивая прачка с утра до вечера стирала чужое бельё, замуж её никто не брал, отец её бил, а мать дёргала за косы. Сёстры над ней посмеивались, соседи шептались, что она блаженная. Ещё, говорят, она была влюблена в одного птицелова с соседней улицы, и говорят, что он однажды выставил её за дверь. А потом её нашли в реке под мостом, была зима... Когда я пришла в себя, меня уже принесли домой. Я провалялась в жару несколько дней и только потом поняла, что ничего не помню. Лекарь сказал, что меня сильно ударили по голове.

Тропинка поднималась в гору. Принц взял у меня корзину с бельём и донёс до самых ворот. Я шла как во сне! Я летела как на крыльях! Я не смотрела под ноги, и в них впивались камни и сосновые шишки. Как мало мне было нужно для счастья!

– Держи, – сказал он у бревенчатого забора, привязывая коня. – Дальше я, пожалуй, не пойду. Ты позови мне эту даму, я буду ждать вон у той сосны.

– А как ей объяснить? Кто её ждёт?

– Зарих.

Зарих в Лесовии был один. От изумления я глупо заморгала, у меня часто-часто забилось сердце.

– Ты что задрожала? – засмеялся он. – Я же не наследный принц, а так...

– Я сейчас... я позову... я мигом!

И уже подбегая к домику, где остановилась эта дама, я с ужасом подумала: «А кто же тогда она?!»

В приюте все были равны, таков был закон святого Робина. Мы все были братья и сёстры. Мы ели простую пищу, носили холщовую одежду, ходили босиком до самой поздней осени. Мы всеми силами старались забыть, кто мы и что с нами случилось там, в миру.

Дама, которая прибыла к нам вчера в роскошном тёмно-красном платье, в жемчужной шапочке с вуалью и парчовых туфельках, сидела теперь в горнице за столом в белой холщовой рубахе, подпоясанной простой верёвкой, босая, бледная, какая-то обречённая, и гладила кошку. Её иссиня-чёрные волосы были распущены и распадались от середины высокого лба на два вороновых крыла. Глаза были то ли серые, то ли синие, огромные и впалые. Тоскливые глаза.

– Сестра моя, – позвала я тихо, словно боясь спугнуть её глубокую печаль.

Она медленно повернула красивую голову и вздрогнула. Взгляд у неё стал безумный, губы задрожали, и я ещё раз убедилась, что святой Робин нормальных, здоровых людей не принимает. Да здоровый человек сюда и не поедет! Женщина явно была больна, и говорить с ней следовало осторожно.

– Не бойтесь, – сказала я, – меня зовут Жанет, я прачка. Здесь вам вообще нечего бояться. Здесь хорошо. Тихо. Спокойно...

– Жанет, – повторила она, – подойди сюда, Жанет.

Я подошла.

– Ты искала меня? Зачем? – в голосе её была тревога.

– Я должна передать, что вас за воротами ждёт Зарих.

– Зарих?!

– Да, сестра моя.

– Ты его видела? Ты говорила с ним?!

– Конечно. Он ждёт вас у сосны.

Я сказала это, и в первый раз сердце моё предательски дрогнуло. Женщина была невероятно красива. Он приехал из-за неё на край света! Он её ждёт!

– А святой Робин не знает?

– Нет, принц остался за воротами.

– А... какой он? В каком настроении?

– Весёлый, улыбается.

Она встала и оказалась очень высокой. Я едва доставала ей до плеча.

– Проводи меня, девочка.

Они говорили долго-долго и, наверное, спустились к ручью, потому что их не было видно ни у забора, ни у сосны. Потом она вернулась вся бледная, дрожащая и сразу направилась к святому Робину. Я выбежала за ворота. Неужели он уехал?!

– Эй, прачка!

Он сидел на бревне, устало вытянув ноги, и усмехался. Наверное, посмеивался надо мной.

– Ты не меня ищешь?

– Вас... – Я покраснела.

– Как там моя матушка? Не надумала возвращаться?

– Она... она, наверное, советуется со святым Робином.

– Если он ей что-нибудь не то насоветует, я разнесу вашу богадельню к чёртовой матери.

– Нельзя этого делать, ваше высочество, – проговорила я с отчаянием, – это святое место!

Он засмеялся, но как-то невесело, и огляделся по сторонам.

– Да! Место красивое!.. У вас коровы есть?

– Что?

– Коровы.

– Есть, ваше высочество. Три.

– Ну, тогда принеси молока. И хлеба.

* * *

Моя комната находилась рядом с покоями королевы. С того самого дня, как она увидела меня в приюте святого Робина, мы больше не расставались. Перед отъездом она позвала меня к себе, расспросила о моей болезни, посочувствовала мне и предложила поехать с ней в Трир. Она была добра, так же добра, как её младший сын, и сколько бы мне ни говорили, я никогда не поверю, что она могла быть жестокой, казнить без разбора и издеваться над людьми!

Комната была маленькая, наверное, в ней раньше была кладовка. Там умещались только моя кровать и узкий шкаф. Возле кровати стоял маленький столик.

На столе я обнаружила огромный букет роз. Это было совершенно невозможно! Во-первых, во дворце уже год как не было ни одной розы, а во-вторых, я даже представить себе не могла человека, который захотел бы подарить мне цветы. Да, это было приятно! Это было роскошно! И пахли они изумительно, но такого быть просто не могло.

Я обняла цветы и прижала к груди. Мои розы! Красные и белые! А почему бы и нет? Почему бы и мне не получить хоть раз вот такой букет? Или я не женщина? Да, некрасивая, убогая, никому не нужная, ну и что? Будем считать, что это чудо!

Зеркало на шкафу было с трещиной, я долго смотрелась в него, стараясь найти в своём лице хоть что-то привлекательное, хоть что-то, достойное такого роскошного букета, но на меня по-прежнему смотрел жалкий пучеглазый лягушонок.

– Эх ты, уродина, – усмехнулась я, повернулась к столу и закричала от ужаса: мои розы превратились в чёрный ссохшийся веник.

Они завяли прямо на глазах, мгновенно, жутко, как будто их отравило чьё-то зловонное дыхание!

Я выскочила из комнаты и опрометью бросилась по коридору, сама не зная куда. Волею судьбы я чуть не сбила с ног Якоба Тиманского (хорошо, что не самого принца Антуана!). Этот белокурый гигант, которым я всегда любовалась и была полна к нему всяческих симпатий, поднял меня за шиворот, как котёнка, и брезгливо спросил:

– Ну? В чём дело?

Я болтала в воздухе ногами, воротник впивался в шею. Унижение было сильнее ужаса! Я сразу опомнилась.

– Пустите, ваша светлость! У меня завяли розы!

– Что? У тебя, маленькая дрянь, завяли розы?

Я завыла от унижения и от безысходности. Я отчётливо поняла, что теперь каждый в этом дворце может издеваться надо мной как хочет. Где ты, моя добрая королева?!

– Пу-усти-ите!

– Тьфу! – сказал Якоб и отшвырнул меня в другой конец коридора. – Только ещё попадись мне под ноги! – и больше не обернулся.

Его шаги смолкли. Я опомнилась. Я окаменела. С меня на сегодня было достаточно.

Дверь своей комнаты я открыла зло. Без страха. Цветы совсем почернели. Я выбросила их в окно. Пусть тот, кто принёс, подавится ими! А я не боюсь. Меня не запугаешь какими-то дохлыми розами! И не нужны они мне! Зачем лягушке розы?

Уже потом, остыв и немного успокоившись, я поняла, что это было предупреждение. Меня выгоняли из дворца, теперь в этом не было сомнений. А если это так... значит, я действительно что-то знаю. Или кто-то думает, что я знаю. Обидно, что я ничего не помню! Зима, удар по голове, ледяная вода, холод, боль, кошмар... Но неужели я, маленькая прачка Жанет, умудрилась в той прошлой своей жизни попасть в историю, в которой замешана сама королева?!

Надо расспросить мать и сестёр. Хотя если б они что-то знали, давно бы проболтались!

Начало смеркаться. Я поправила волосы, пристегнула к платью свежий воротник и решительно отправилась на половину принца.

Зарих расхаживал по гостиной в рубашке навыпуск и домашних туфлях с загнутыми носами. Он читал письма, целая куча которых лежала на диване и которые скопились, наверное, за целый месяц его отсутствия. Меня он сразу и не заметил.

Я застыла в дверях, таких огромных, что любой бы на их фоне почувствовал себя букашкой, и старалась справиться с волнением.

Через минуту принц бросил лист, который читал, на пол и повернулся ко мне.

– Пришла? Ну говори, я слушаю.

Трепетать и бояться мне надоело, ох как надоело!

– Можно мне сесть? – спросила я.

Зарих удивлённо поднял брови.

– Действительно, – усмехнулся он, – почему бы тебе не сесть? – и артистично указал рукой на огромное красное кресло. – Прошу!

Я села на самый краешек, потому что если бы я села глубже, мои ноги не доставали бы до пола. Рядом на столе стояли подносы со всякой снедью; особенно вкусно пах пирог с грибами и луком.

– Угощайся.

– Спасибо, я сыта.

– Тогда рассказывай.

Он сел напротив и устало откинулся на спинку кресла.

– Ваше высочество, – начала я решительно, – я не считаю себя сумасшедшей...

– Чёрт возьми!

– Прошу вас, не смейтесь!

– Я слушаю, слушаю...

Только сильная тревога не давала ему рассмеяться надо мной до слёз. Я была нелепа, и заявление моё было нелепо, но по-другому я сказать просто не могла.

– Ваше высочество! То, что я знаю о королеве, и то, что о ней говорят все остальные, – это вещи несовместимые.

– Ты не знала её раньше.

– Да. Но в любом случае человек не может так измениться! Одно дело, когда человек просто раскаялся в своих грехах и замаливает их, и другое – когда он превращается в свою противоположность. И если бы она только раскаивалась! Я могу вам сказать, ваше высочество: она всё время чего-то боялась. Не странно ли? Разве можно было запугать вашу властную матушку? Она вздрагивала от шагов за спиной, она плакала по ночам, я слышала! Она позволяла на себя кричать, это я тоже слышала. А глаза? Вспомните, какие были у неё глаза!

– Ты хочешь сказать...

– Что та, подобравшая меня в приюте святого Робина, – совсем другая женщина. Или я в самом деле сумасшедшая.

– А где же, по-твоему, настоящая королева?

– Этого я не знаю. Но вот что она сказала перед смертью: «Королева меня отравила». Понимаете? Королева отравила! Не могла же она так сказать о самой себе?

– Ты одна это слышала?

– Нет. Ещё господин Ромьо, но он считает, что это предсмертный бред.

– Конечно, бред.

– Ваше высочество, вы мне не верите?

Зарих не ответил, только усмехнулся, но я по его глазам поняла, что он не только верит, но и знает гораздо больше меня. А я могла бы сразу догадаться! Стал бы он иначе меня выслушивать!

– Это бред, – сказал он жёстко, – забудь об этом, детка, и никому не рассказывай. А королеву завтра отнесут в фамильный склеп, и всё пойдёт своим чередом.

– Ваше высочество...

Он подошёл к окну, отдёрнул тяжёлую занавеску. Мне показалось тогда, что на плечах у него лежит каменная плита. Если бы он мне доверился! Если бы он мне тогда доверился! Если бы мы соединили обрывки того, что знаем!

Но об этом не могло быть и речи. Я и так переступила все нормы приличия, высказывая ему свои крамольные мысли. Я была ничто, и мне предлагалось не лезть не в своё дело.

– Ступай, – сказал он, не оборачиваясь.

Я лихорадочно рылась в своей короткой памяти, я должна была ему помочь! Хоть чем-то! Что-то ведь пришло мне в голову, когда я шла к себе из траурного зала, и если бы не эти розы... О боже, ну конечно!

– Ступай, я сказал.

Я встала.

– Хотите знать, где ваш Алигьери?

– Что?

– Алигьери из Стеклянного города.

– Говори.

– Он в приюте. Его там называют брат Осип. Только он вам вряд ли пригодится: он уже давно никому не предсказывает судьбу.

* * *

Похоронная процессия прошла через весь город к Королевскому кладбищу. Там хоронили только самых знатных вельмож Лесовии. Я тупо шла в разноликой толпе среди склепов и могил. Ни у кого на лице не было заметно не то что скорби, а даже простого огорчения. Только у меня и у Зариха. Недовольство и раздражение проступало на прекрасном лике герцогини Юлианы, но на то, я догадывалась, были совсем другие причины.

Одна из фрейлин, хохотушка Молли Моури, находила уместным даже посмеиваться во время панихиды! Она была одной из любимиц Антуана, поэтому ничего не боялась. Сам Антуан ещё не протрезвел после вчерашнего, он громко разговаривал со своими приближёнными и даже не счёл нужным слезть с коня. Свою мать он провожал в последний путь, сидя в седле. Как только ворота склепа закрылись, он надел берет и натянул поводья.

– Всё, хватит с меня!

Толпа торопливо расступилась, потому что ни он, ни его любимцы под ноги своим коням не смотрели.

– Хорош! – сказала Лили, когда я оттащила её за локоть подальше от дорожки.

– Скотина, – добавила я.

Антуан был, пожалуй, даже красивее своего брата Зариха. Он был в мать: синеглазый, с угольно-чёрными волосами, высокий, гибкий; но свою красоту он пропил, утопил её в своих брезгливости и хамстве. Лично я, да и не я одна, видела в нём только самодовольное грубое животное.

Кладбище опустело быстро, вслед за наследным принцем уехали Тиманские, Алонские, Тарльские и другие высокие гости. Зарих со своей свитой тоже исчез. На площади мы расстались с Лили, она пошла во дворец готовить стол для поминок, а я направилась к себе домой.

Наш дом был на окраине города, в ремесленном квартале; окна и дверь выходили на маленькую тёмную улочку, на которой всё время пахло гнилой капустой и чесноком. Всё моё существо протестовало против такой убогости и нищеты! Я переступала порог родного дома скрепя сердце: что там можно было увидеть, кроме пьяного отца в углу на соломе, чумазых сестёр за шитьём и измученной матери над корытом, с мыльными руками, потным лицом и мокрой грудью.

– Жанет! Доченька!

Она была в лучшем своём платье, сёстры облепляли её со всех сторон и довольно улыбались. Я не поверила своим глазам: они сроду мне так не радовались!

– Что случилось? – изумилась я. – У вас что, праздник?

– О Жанет, ты ещё спрашиваешь? – Мать вся светилась от радости, счастье красило даже её, я впервые заметила, что она не такая уж старая и некрасивая женщина. – Я всегда знала, что ты у меня замечательная дочь! Я знала, что ты любишь нас!

– Конечно, люблю, – пробормотала я.

– Спасибо тебе, Жанет! Три тысячи золотых дорлинов! Я до сих пор не могу поверить! На эти деньги можно купить целую харчевню!

– Какие деньги?!

– Твои.

– Вы что, с ума все посходили? Откуда у меня такие деньги?

– Как? – Мать оттолкнула сестёр в разные стороны и побледнела. – Разве это не ты передала нам кошелёк? Неужели это ошибка?!

Я подставила под себя табурет и осела на него. В ушах зашумело. Кошмар не кончался!

– Как всё было, расскажите.

– Пришёл человек, передал кошелёк и сказал, что это от тебя. Вот и всё.

– И вы не удивились?

– Удивились, конечно... но ведь королева умерла, она могла оставить тебе...

– Могла! Только в том случае, если я её внебрачная дочь! Но тебе-то, надеюсь, прекрасно известно, что это не так?

Мать бестолково хлопала глазами. Меня просто мутило от негодования, я злилась на них за то, что они не могли понять и объяснить мне, что происходит. Они только глупо радовались!

Боже, кто сказал, что я их люблю? За что мне любить их? Я их почти не знаю! Не помню! Да, я на них похожа: с матерью мы почти на одно лицо, на редкость некрасивое, но ведь это всё! Я человек без прошлого, и это ужасно!

– Вот что, – сказала я угрожающе, – советую вам не тратить из этого кошелька ни одного дорлина.

– Но, Жанет...

– Потому что это какая-то ошибка и за кошельком в любую минуту могут прийти. И горе вам, если вы попытаетесь эти деньги присвоить.

Мать запричитала, а сёстры расплакались: в мечтах они уже видели себя богатыми невестами! Сколько радости было в этом доме до моего прихода!

– Не отдам, – зло сказала мать и плотно сжала бледные губы, лицо её снова стало старым и некрасивым, – и не указывай мне!

Спорить с ней было бесполезно, она была упрямая, озлобленная на жизнь, недалёкая женщина.

– Ладно, – я безнадёжно махнула рукой, – делайте что хотите, я вас предупредила.

Потом мы молча ели фасолевый суп. Сёстры стучали ложками и косились на меня с каким-то подозрением. Когда они наконец ушли в свою комнату, я отодвинула тарелку и спросила:

– Мама, может, вы от меня что-то скрываете?

– Что мы скрываем? – сразу ощетинилась она. – Что нам от тебя скрывать?

– Кто я?

– Ты? Странный вопрос! Ты моя дочь.

– Это правда?

– Если не веришь, посмотри на себя в зеркало!

– Спасибо, я смотрелась.

С ней трудно было разговаривать, она сразу начинала раздражаться и ничего не хотела слушать. Я поняла, что ничего от этой женщины не добьюсь. Она получила деньги, и больше её ничто не волнует.

– А с какими-нибудь знатными людьми я дела не имела?

– Ты-то? Не смеши меня, Жанет. У тебя даже платья приличного не было, чтобы выйти в люди.

– А что со мной было в тот день... ну, когда меня нашли под мостом? Только поподробней, мама. Пожалуйста!

– Вот пристала! Могла бы и сама вспомнить.

– Но я же не помню!

– Доктор сказал, что ничего страшного с твоей головой не случилось. Ты просто не хочешь!

– Мама, я хочу, – сказала я сквозь зубы. Мне хотелось убить эту глупую, злую женщину. – Я очень хочу.

– Ну что тебе сказать? – усмехнулась она. – Ты сохла по Лесли. Он тогда сидел без денег, ты собрала сумку с едой и потащила этому голодранцу. Мы ещё поругались с тобой тогда. Ночью ты не явилась, к нему ты не дошла, а утром тебя выловили из полыньи полумёртвую. Так что, где ты шлялась всю ночь, вспоминай сама.

– Надеюсь, на Лесли никто ничего не подумал?

– Нет, у него в ту ночь была целая компания, и все как один говорят, что ты там даже не появлялась. Его счастье!

– А сумка? Куда делась сумка с едой?

Мать зло сверкнула на меня жёлтыми заплывшими глазами.

– Хотела бы я это знать!

Я встала, я больше не могла её видеть.

– Мне, наверное, скоро придётся уходить из дворца, – сказала я. – Да и вы теперь богаты. Так что больше не присылай ко мне Катрин за продуктами.

– Да?

– Да!

Уходя, я даже не оглянулась. Дома у меня не было.

* * *

Я любила птицелова Лесли, это я уже слышала. Он был весёлый и беззаботный, жил от сезона до сезона, снимал угол на чердаке у старухи старьёвщицы, неделями пропадал в лесу, путался с девчонками, любил с друзьями напиться и пошуметь на весь квартал и умел подражать своим свистом почти всем птицам. Вот, кажется, и всё, что мне о нём рассказали.

Его дом. Неужели я когда-то с трепетом входила в этот незнакомый старый домишко, поднималась по узкой лесенке на чердак и стучала в эту дощатую необструганную дверь, в которую не пригнувшись не войдёшь?.. За дверью слышались шаги и птичий клёкот. Я собралась с духом и постучала.

– Открыто!

Почему я так волнуюсь?! Я совсем другой человек, я люблю другого, я ничего не помню о своей глупой любви к этому ветреному мальчишке! Наверное, он смеялся надо мной, несчастной, преданной обезьянкой, которая носит ему еду, а потом сидит в углу и ничего не ждёт, а только молча смотрит. Это было в той, другой жизни, и мне нет до этого дела.

Дверь отворилась со скрипом. Лесли стоял посреди своей комнатушки с недоделанной клеткой из ивовых прутьев.

– Ого! Какая ко мне знатная дама! Жанет, неужели это ты?

В него можно было влюбиться сразу же, на месте. Так со мной, наверное, и случилось когда-то. И дело было даже не в его простонародной красоте, а в его добродушной и приветливой улыбке, которая идёт всем, но особенно таким вот беспечным юношам, синеглазым, желтоволосым, точно василёк во ржи.

– Ну что ты встала? Проходи.

Я протиснулась между корзин и пыльных сундуков. Моё платье, очень скромное по дворцовым понятиям, смотрелось на этом убогом чердаке даже роскошно. Я действительно отдалённо напоминала знатную даму, у меня были кружевные воротник и манжеты, атласный пояс и маленькая шапочка с чёрной траурной вуалью.

– Да ты прямо красавица, Жанет!

– Не смейся надо мной!

– Ого!

Что-то я сегодня стала чересчур агрессивной! Разозлили не на шутку: сначала Якоб Тиманский, потом принц Антуан, потом мать и сёстры... Разозлили маленькую прачку!

– Мне надо с тобой поговорить, Лесли.

Лесли отложил недоделанную клетку и подставил мне стул.

– В чём дело, Жанет?

– Дело в том... – я с трудом находила слова, но они были какие-то глупые и неуклюжие. – Представь себе, что я тебя не помню. Я вижу тебя в первый раз.

– ?

– Это правда. Но я знаю, что мы с тобой дружили или что-то в этом роде... Ты ведь меня помнишь?

– Конечно. Ты была самой доброй девочкой во всём квартале.

– И самой некрасивой.

– Я этого не говорил.

– Ладно, я не об этом. Я хочу сказать, понимаешь, я хочу...

Я окончательно растерялась и запуталась.

– Ну? – спросил он, как мне показалось, участливо. – Что ты хочешь сказать?

– Помоги мне, Лесли! Мне никто, никто не хочет помочь!

Это был уже крик души. Я никогда никого ни о чём не просила, в полной уверенности, что никому нет до меня дела. Я была гордой, несмотря на всю свою ничтожность. Только один раз я лежала в ногах у святого Робина, захлёбывалась слезами и молила его: «Помогите мне, святой отец! Не могу так больше жить, не могу!»

Мне и правда тогда было невыносимо, и как объяснить своё состояние, когда просто не по себе, жутко, чудовищно не по себе, когда душа разрывается не то от волнения, не то от тоски, причины которых и сама не знаешь, и никто не подскажет?

Святой Робин ласково погладил меня по волосам. «Успокойся, дитя моё. Я всё понял». – «Что со мной, святой отец? Что это? Что это? Что это?!» – «Это не страшно, это пройдёт», – сказал он, но так ничего и не объяснил. А мать, та объясняла всё очень просто: «Замуж тебе пора, так ведь не берёт никто!»

Лесли слушал меня долго и внимательно. Я рассказала ему всё, что могла. Он больше не улыбался.

– Знаешь, – проговорил он, – я уже не помню, но кто-то о тебе расспрашивал. Как раз накануне того дня.

– Лесли! – воскликнула я умоляюще.

– Не беспокойся. Я этого человека найду. И найду того, кто его послал.

– А ты сможешь?

– Люди, конечно, не птички, но тоже ловятся.

– Я тебя очень прошу, Лесли!

– Всё будет хорошо, Жанет.

* * *

К ночи поминки превратились попросту в пир. Я краешком глаза заглянула из коридора в тронный зал, где пьяные гости танцевали под пьяный оркестр. Навстречу попалась Лили с горой грязной посуды на подносе.

– Представляешь, – заговорила она восторженно, – герцогиня Юлиана объявила, что выходит замуж за принца Антуана.

– Вот как, – сказала я безрадостно, – решилась-таки?

– А почему бы и нет? Теперь эта проклятая королева не будет ей препятствовать. Тебя тут не было, когда она просто выгнала Юлиану из дворца! Стерва!

– Ну не говорят же плохо о покойниках! – взмолилась я.

– А я тебе всё равно скажу: стерва твоя королева!

Мы услышали чей-то короткий смешок и разом оглянулись. В дверях из зала в коридор стояла герцогиня Юлиана. Огненные волосы её пышно лежали на хрупких смуглых плечах, платье мягко ниспадало на пол, облегая точёную фигуру. Она вся была маленькая и хрупкая, её хотелось взять двумя пальчиками и поставить на самое видное место, как бронзовую статуэтку. Дал же Бог такую красоту!

– С каких это пор кухарки лезут в королевские дела?!

У Лили мелко задрожали тарелки на подносе, она попятилась.

– Марш на кухню! – рявкнула герцогиня и хлопнула дверью.

«Кричи, – подумала я, – можешь считать себя будущей королевой и самой красивой женщиной в Лесовии, но всё равно я тебе не завидую, мне тебя жалко, прекрасная Юлиана. Потому что Зарих тебя не любит! Не любит! Не любит!»

Итак, поминки переросли в помолвку. Зарих, который давно бы ушёл с такого сборища, вынужден был сидеть рядом со старшим братом, пить с Якобом и Анджильо Тиманскими, обниматься со старым герцогом и говорить комплименты будущей королеве. Смотреть на это было невыносимо. Особенно когда ему пришлось свою будущую родственницу поцеловать.

– Поцелуй, поцелуй мою невесту! – громко смеялся Антуан. – Я тебе разрешаю! Эй, Зарих, ну нельзя же всю жизнь быть таким святошей! Смотрите, он ещё ломается!

Юлиана встала. Её затрясло мелкой дрожью! Она всю жизнь только об этом и мечтала и никак не могла добиться. Какое хищное и вместе с тем умоляющее было у неё лицо, когда он подходил к ней! Никогда не думала, что страсть может дойти до такого фанатизма.

Я не знаю, был ли Зарих на самом деле святошей или нет, но целовал он её долго и крепко. Все молча уставились на них, перестав жевать и греметь посудой. Я прижалась к холодной мраморной колонне, за которой стояла, и кусала губы. Я завидовала чёрной, обжигающей завистью! И даже не самой Юлиане, а любой женщине, которую он когда-нибудь целовал или будет целовать. Душа моя кричала и металась в моём убогом нескладном теле, лицо моё пылало, сердце стучало, как бубен у цыганки, и тоскливо сжималось. Невозможность! Её величество невозможность стояла передо мной, как непроходимая стена, и беспощадно ухмылялась: «Куда ты лезешь, лягушка? Знай своё место!»

– Красивая у тебя невеста, – холодно сказал Зарих, даже не глядя на несчастную Юлиану.

За что он её так ненавидел?

Я взяла поднос и принялась убирать со стола грязную посуду. Я это делала только затем, чтоб в коридоре отхлебнуть из какой-нибудь недопитой бутылки. Напиться! Вдрызг! Чтоб в голове помутилось и отшибло последнюю память! Хватит с меня! Хватит!

Напиться мне удалось. В свою комнату я добралась, держась за стенку, плохо владея руками, скинула одежду и встала перед зеркалом. Господи! Разве можно любить это тщедушное тело?! Разве соблазнит кого-то эта грудь или, точнее, отсутствие груди? Разве придёт кому-то в голову погладить эту тощую кривую ногу, которая только называется женской! Лучшее, что я могу сделать, – это напрочь забыть об этом. Мир любви для меня закрыт! Навсегда!

С этой мыслью смириться было трудно, тем более что тело, каким бы безобразным оно ни было, оставалось молодым и здоровым. И если душа требовала какой-то безумной любви, то оно хотело чего-то очень простого, отчего пылали щёки и наливалась грудь. Или это я просто была пьяна?

Так вышло, что я не смогла в ту ночь уснуть. Чувства раздирали меня, мысли вытесняли одна другую. На рассвете я вышла во дворцовый парк и бродила там как тень, среди смолкших на ночь фонтанов, равнодушных бронзовых скульптур и развесистых деревьев с влажными глянцевыми листьями. Дворец спал. И я могла представить, что я хозяйка этого дворца и этого парка! Что я сама королева Лесовии. И я прекрасна, как герцогиня Юлиана!

Вот я иду, высоко держа подбородок, отводя назад плечи, чуть-чуть приподнимая подол парчового платья, цокая по плитам каблучками... и все восхищённо смотрят мне вслед! И Зарих почтительно склоняется и целует мне руку!

Я грациозно, как могла, села на скамеечку у пруда. За мной мысленно следовала толпа придворных. Они ловили каждое моё слово, каждый взгляд! Взгляд упал на кусты.

В кустах кто-то лежал. Сердце застыло от ужаса. Судя по пышной юбке и кружевным чулкам, это была одна из фрейлин. Одна туфля была на ноге, другая валялась рядом.

На ватных ногах я подошла поближе, готовясь увидеть что-то страшное, но всё равно вскрикнула: девушка была мертва, у неё было перерезано горло, голова лежала на окровавленной траве. Я долго смотрела на неё и не могла, словно парализованная, сдвинуться с места. Это была Молли Моури. Ещё вчера она смеялась на Королевском кладбище, а сегодня сама уже отправилась вслед за королевой!

Я долго пятилась, а потом сломя голову побежала искать дворцовый караул. Рассвет уже дрожал в листьях и траве и заливал своим светом белые, до блеска подметённые дорожки.

* * *

Старая кухарка Гертруда, не переставая чистить морковь, сказала, что такое уже было во дворце два года назад. То там, то тут находили молодых красивых девушек с перерезанным горлом. Мы столпились вокруг неё с вытянутыми от ужаса лицами.

– А убийцу так и не поймали? – допытывались молодые кухарки не столько с любопытством, сколько с озабоченностью: никому не хотелось последовать за Молли Моури.

– Нет, – устрашающе сказала Гертруда и уронила морковку в кастрюлю с водой. От неожиданного всплеска все вздрогнули. – И знаете почему?

Лили вцепилась мне в рукав. Ей было чего опасаться: она была красивая румяная девушка с толстой косой и высокой грудью.

– Почему, Гертруда?

Старая кухарка оглянулась на дверь и, убедившись, что та закрыта, шёпотом сказала:

– Потому что это была сама королева!

– Королева?!

– Да. Мария-Виктория.

– Но ведь сейчас она мертва! – послышался чей-то полный ужаса шёпот. – Она же...

– Да, – зловеще кивнула Гертруда, – а Молли хохотала на её похоронах!

У Лили подогнулись коленки. Она уронила миску на каменный пол, и звон ещё долго стоял у всех в ушах.

Такие разговоры велись не только на кухне. Скоро весь дворец замер от тихого ужаса, особенно после того как нашли ещё нескольких человек с перерезанным горлом. Теперь все, кто презрительно отзывался о покойной королеве, прикусили языки.

Я не верила, что королева воскресла, да ещё и с такой жестокой целью – отомстить. Я убеждала себя, что эта цепь убийств имеет совсем другие, более житейские, причины. Кто-то знал, что Мария-Виктория убивала своих жертв, проводя ножом по горлу, и теперь пользовался этим, вселяя ужас во всех обитателей дворца! Даже принц Антуан испугался настолько, что самолично ездил на кладбище проверить, на месте ли тело его матери. Тело оказалось на месте.

Я не хотела бояться, я устала бояться, у меня просто не было сил бояться! Я не верила в этот кошмар. Не верила до тех пор, пока жертвой не стала моя подруга Лили.

Её нашли в коридоре из подсобки на кухню. В луже крови. На лице её застыл ужас. У меня не было сил даже разрыдаться над ней. Кому?! Кому помешала эта девочка-кухарка? С толстой русой косой, с румяными щеками? Она провинилась только в том, что называла покойную королеву стервой и развратной бабой! Бедная моя Лили! Никого у меня в этом мире не осталось.

Ночью я надела самое тёмное своё платье, повязала чёрный платок и пошла на кладбище. Если моя королева вставала из гроба, я должна была это видеть.

Было как-то жутко, я с трудом нашла в темноте королевский склеп и притаилась на плите за надгробным камнем. Когда луна пряталась за тучи, мороз пробегал по коже, я смотрела на грозно клубящиеся серые облака и чувствовала, что делаю что-то противоестественное, что мне нельзя здесь находиться, что я рискую прогневить Бога, что это царство мёртвых, а я – живая! Но потом я вспоминала Лили, и кулаки мои упрямо сжимались. «Я увижу тебя, королева! Если ты выходишь из своей могилы, я увижу тебя! А если не выходишь, значит, убивает кто-то другой, и я буду это знать!»

Луна показалась из-за туч, высветила все могилы и ограды, все каменные холмики склепов. Я дрожала от холода или от волнения и отчаянно ждала рассвета. Я старалась не думать о том, где нахожусь, и мысленно возвращалась к самому светлому воспоминанию в моей жизни. Мы с Зарихом вдвоём у ручья, и я ещё не знаю, что он принц и что я буду любить его преданно и долго; мне просто хорошо и радостно, я полощу бельё, а он выливает воду из сапог и смеётся.

Скрип петель заставил меня вздрогнуть. Ворота склепа стали медленно открываться! Я перекрестилась и, стоя на коленях, выглядывала из-за своего скорбного укрытия. Сердце билось как загнанное, видит Бог, мне не хотелось верить в привидения!

Из ворот, медленно озираясь, вышла высокая женщина в длинном плаще. Я не могла разглядеть лицо, но волосы её показались мне чёрными как ночь. Вот тогда я узнала, что такое настоящий животный ужас! Ужас необъяснимого, сверхъестественного, демонического! Если б я не видела её мёртвой! Если б я не сидела часами у её гроба!

Не помню, как я бежала через весь город и как очутилась во дворце. Я заперлась в своей комнатушке, и долго ещё у меня тряслись руки и колотилось сердце.

Днём в тронном зале за портьерой нашли маленького сгорбленного Корби. Ещё вчера вечером я варила ему просяную кашу на воде.

* * *

Зарих любил старого шута, он даже дружил с ним. Я видела, как сжались его кулаки, когда он пришёл взглянуть на несчастного карлика. Зрелище было не из весёлых.

Принц заметил меня, взял за плечо и отвёл в сторону; лицо его было серьёзно.

– Послушай, Жанет, я посылал за Алигьери. Его больше нет в приюте. Ты не знаешь, где он может быть?

– Это может знать только святой Робин.

– Молчит твой Робин. Молчит как затворник!

Он стоял рядом, держал меня за рукав, похоже, даже жаловался мне на несговорчивого Робина. И я решилась заговорить с ним о самом страшном.

– Ваше высочество...

– Ну?

Я кивнула в сторону убитого Корби:

– А вы верите... в то, что это королева?

– Конечно, нет, – холодно и без запинки сказал он.

И я поняла, что он говорит: «Конечно, да». Он слишком много знал. Но не всё!

– Ваше высочество, мне нужно вам кое-что рассказать.

– Опять? – усмехнулся он.

– Это важно!

– Ладно. Сегодня вечером.

Вечером я пришла к нему в гостиную, уже не поправив причёску и не надев новый воротник. Какое всё это имело значение? Даже если бы я выкрасила волосы в зелёный, он бы этого не заметил. Я была просто нечто, без пола и возраста, которое что-то может сообщить.

Я снова утопала в огромном кресле, и ноги мои едва доставали до пола. Принц сидел напротив, он был одет в строгий чёрный костюм с серебряным кружевом, траур у него не кончался. Глаза его, тоже цвета серебра, в полутьме казались чёрными и мрачными.

– Лили, которую вчера убили, была моей подругой, – начала я, как всегда, невпопад.

– И что же? – холодно спросил Зарих.

– Я могу поклясться, что она ни в чём не была замешана и ни перед кем не виновата. У неё не было врагов. Тем не менее ей перерезали горло. И знаете почему?

– Почему?

– Она имела неосторожность назвать королеву стервой. В этом вся её вина!

– И что ты этим хочешь сказать?

– Только то, что её убила королева.

– Мёртвая?

– Да! Только не та, которую я знала, а та, другая! Я же вам говорила, что их две!

– Тише! – оборвал меня принц. – Об этом вовсе не обязательно так кричать.

– О! – заговорила я, переходя на шёпот. – Вы же сами всё знаете, ваше высочество!

– Да, – сказал он жёстко, – и я намерен прервать эту цепь смертей. Теперь уже любой ценой.

– Тогда вам нужно поехать сегодня ночью на кладбище, – заговорщицки сказала я.

– Зачем? – почему-то удивился он.

– Она же выходит ночью!

– Кто?!

– Как кто? Королева.

Принц нахмурился.

– Лягушонок, ты в своём уме?

– Ваше высочество, я сама её видела.

– Ты?!

– Я была сегодня ночью на кладбище.

Он долго молча смотрел на меня, что-то не укладывалось в его красивой благородной голове, что-то мешало ему поверить моим словам. Он хмурился всё больше.

– Расскажи, что там случилось.

И я рассказала, как из склепа вышла высокая черноволосая женщина и, озираясь, исчезла в кустах.

– Чёрт возьми! – сказал принц, нехорошо усмехаясь. – Я должен это видеть! И если ты не врёшь...

– Я вам клянусь!

Ночь была прохладная и звёздная. Кладбище утопало в свете луны, и ни один кустик не дрожал на ветру, ни одна тень тревожно не колыхнулась. Вчера мне и в голову не могло прийти, что какая-нибудь сила заставит меня оказаться здесь снова! Но вот я была здесь, и теперь мы уже вдвоём сидели за могильным камнем и наблюдали за воротами королевского склепа. Не знаю, чего я больше боялась: того, что она выйдет, или того, что нет, и значит, я зря привела сюда принца.

Зарих был внешне спокоен. Он сонно ёжился и тоскливо смотрел на небо.

– Жанет, ты знаешь, как называется эта звезда?

– Не знаю.

– Так я и думал. Это же Вега. Запомни: Вега – самая яркая звезда на летнем небосклоне.

– А вы знаете, чья это могила, возле которой мы сидим? Лимурской графини Ангелины.

– О! – засмеялся он. – Как ты меня с небес на землю! Ну и где же твоя королева?

– Надо ждать, – сказала я твёрдо.

Мы снова ждали, стало совсем холодно, поднялся ветер, и тени зловеще задвигались. Сердце стыло.

– Тебе холодно? – спросил Зарих.

– Нет, – соврала я, сама не знаю зачем.

– Тогда почему ты дрожишь?

– Наверное, от страха.

– От страха? А я-то подумал, что ты смелая девочка.

– Ну что вы, какая там смелая! Просто мне терять нечего. Мне даже жизни своей не жалко.

– У тебя такая безрадостная жизнь?

– Она у меня короткая. Позапрошлой зимой меня ударили по голове и сбросили с моста. И я всё про себя забыла.

– Кому же ты помешала, бедный лягушонок?

– Не знаю... говорят, я была тихая как мышь.

Зарих посмотрел, улыбнулся, снял плащ и завернул меня в него.

– На-ка, укройся.

Я сидела где-то у него под мышкой и тихо дрожала.

– А вы не боитесь, ваше высочество?

– Призраков? Да что ты... Бояться нужно совсем другого.

– Чего же?

– Ну, например, того, что король Белогории стянул войска к нашим северным границам. А весь Лимур уже под властью Триморья. Я боюсь только одного: что мою страну разорвут на куски и это случится очень даже скоро.

– Я никогда об этом не слышала, – сказала я удивлённо.

– Об этом не принято говорить. Так легче веселиться!

– А разве наследник Антуан не собирается воевать с Белогорией?

– Ни черта он не собирается, ваш наследник! Впрочем, можно было обойтись и без войны. Я объездил полмира, Жанет, где я только не был! У меня были бумаги, с помощью которых я мог перессорить всех министров Тумании и натравить Триморскую империю на Симур! Я потратил на это три года жизни...

– Где же эти бумаги? – спросила я упавшим голосом.

– Где? – Зарих крепко стиснул мои плечи, но сразу отпустил, потому что я охнула. – Видишь ли, лягушонок, я имел глупость доверить их на хранение одной даме. Я не знал, что она никогда мне их не вернёт.

– Так вот почему вы её так ненавидите?

– Кого?

– Герцогиню Юлиану.

Он не ответил, только погладил меня по голове, как ребёнка. Одного я так и не поняла: почему Юлиана прятала бумаги, ей ведь не могла быть безразлична судьба Лесовии, тем более что она собиралась стать королевой. Неужели из желания отомстить Зариху она готова была пожертвовать своей страной? Что же это за любовь такая?!

– Она вас так любит, – сказала я с грустью.

– О да! – усмехнулся он. – Этого у неё не отнять!

Ворота склепа тихо скрипнули. Зарих сразу весь напрягся, отодвинул меня и встал.

– Кажется, начинается, детка...

Я выглядывала из-за надгробного камня Ангелины Лимурской, и колени мои сами собой подгибались. Из ворот, всё так же озираясь, вышла высокая женщина в длинном тёмном плаще. Она шла прямо к нам! Лицо её было бледно, а волосы черны как ночь. Зарих выпрыгнул на дорогу прямо перед ней и схватил её за плечи. Тут раздался истошный вопль, от которого у меня всё оборвалось внутри! Женщина вырывалась и орала как сумасшедшая, пока Зарих не придавил её к земле коленом и не зажал ей рот.

– Жанет, посмотри!

Это была не королева. Совсем другая женщина, некрасивая, с лицом испитым и обезображенным оспой, она смотрела на нас выкатившимися от ужаса глазами и что-то мычала. Пока они боролись, у неё выпал кошелёк. Я подняла его и развязала.

– Здесь одни золотые дорлины!

– Ещё бы! Задаром никто в склеп не полезет.

Зарих разжал ей рот. Женщина больше не кричала, она уже поняла, что мы не привидения, а такие же живые люди.

– Ну, – спросил он, подставляя остриё кинжала к её шее, – что ты делала в королевском склепе, дорогая?

– Пустите, мой прекрасный господин, – жалобно запричитала она. – Я ничего не украла!

– А золото?

– Этот кошелёк положили специально для меня! Чтобы я пришла и забрала его! Я всё делала, как он велел! Пришла вечером, вышла ночью!

– Кто велел?

– Я не знаю, мой прекрасный господин!

– Хорошо, но как он выглядит?

– Однорукий. С чёрной бородой. Я его не знаю, мой господин.

Женщина начала тихо всхлипывать. Зарих отпустил её и через секунду уже забыл о её существовании.

– Убирайся к чёртовой матери! Ещё раз увижу – убью!

Я подошла к нему и только тут заметила, что у него дрожат руки и дёргается щека.

– Нас дурачат, Жанет. Сдаётся мне, сегодня будет ещё один труп.

– А кто этот однорукий? Вы его знаете?

– Это Урсино, человек королевы.

Плащ принца был велик мне настолько, что волочился по земле. Наверное, я была очень нелепа в нём, с моими лопоухими ушами и обезьяньим лицом, потому что принц посмотрел на меня и засмеялся долгим нервным смехом. Я тоже потом рассмеялась как ненормальная. Впрочем, ничего другого нам и не оставалось.

– Ну у тебя и шутки, лягушонок! Это же надо такое выдумать: королева воскресла! Весёленькую ты мне устроила ночь!

Я тянула его за рукав к выходу.

– Ваше высочество! Идёмте, здесь же кладбище...

Во дворец мы пришли на рассвете, усталые и какие-то опустошённые. Я вернула ему плащ, а он протянул мне кошелёк этой нищенки, набитый дорлинами.

– Держи, детка. Он по праву твой.

Я сунула кошелёк под мышку и долго ещё смотрела, как Зарих уходит от меня по коридору на свою половину. Я ещё не знала, что долго его не увижу.

* * *

Мне приснилась большая красивая кукла с фарфоровой головой и голубыми волосами. В жизни я никогда не видела таких роскошных кукол! Я зачем-то начала её раздевать, потом острым ножом беспощадно разрезала её тряпочное тельце и вынула оттуда вместе с клочьями набивки свёрнутые в рулон бумаги. Какие-то очень важные бумаги!

Я проснулась, как от кошмара, и долго ещё, ошарашенная, сидела на кровати, не понимая, сон ли это или приступ ясновидения. Я слишком хотела помочь Зариху, последние несколько дней я только и жила этой мыслью: как бы достать ему его бумаги? Я помешалась на этой мысли. И вот то ли Бог меня услышал, то ли я, потеряв память, приобрела взамен какие-то необычные способности, но у меня не осталось сомнений, что бумаги в кукле с голубыми волосами.

Вечером я всё рассказала Лесли. Не знаю почему, я доверяла ему безгранично. Наверное, потому, что довериться было больше некому. Он отнёсся к моему сну серьёзно.

– Я верю, – сказал он, – что если чего-то сильно захотеть, то это когда-нибудь сбудется. А ты вообще человек очень странный, Жанет.

Он угощал меня лесными орехами и поил травяным чаем. Мне было очень уютно на этом богом забытом чердаке с сундуками, полками и клетками.

– Ты что-нибудь узнал обо мне?

– Почти ничего. Зато я много думал.

– И что ты надумал?

– Ничего хорошего, Жанет. Я склоняюсь к мысли, что тебе лучше не вспоминать того, что с тобой случилось.

– Почему?

– Да потому что ты наверняка была свидетелем чего-то ужасного. И, может быть, не только свидетелем, но и участником. Ты говоришь, что тебе первое время было не по себе?

– Мне и сейчас не по себе!

– Тоска, беспричинное волнение, тяжесть на сердце... Святой Робин тебе не объяснил, что это такое, а я объясню.

– И что же это?

– Это совесть, Жанет.

– По-твоему, памяти нет, а совесть есть?

– Да! Тебя терзают муки совести, а ты даже не знаешь почему.

– Господи, – прошептала я, – что же я такого натворила?!

Лесли подлил мне кипятку из чайника и подвинул банку с вареньем. Он смотрел на меня с откровенной жалостью.

– Впрочем, это только моё мнение, – улыбнулся он, – а я простой глупый птицелов.

Я бестолково водила ложкой в банке и понимала, что он прав. Да, всё было именно так. Я видела что-то ужасное, из ряда вон выходящее. Потом меня убрали как ненужного свидетеля. Не из страха, а так, на всякий случай. Бедной прачке всё равно бы никто не поверил. Я оказалась слишком ничтожной, поэтому до сих пор живу.

– Я хочу всё вспомнить, – сказала я тихо, но твёрдо.

– Лучше не надо, – покачал головой Лесли.

– Я хочу всё вспомнить, – повторила я упрямо, – иначе я никогда не избавлюсь от этого кошмара.

– А если там такое, отчего можно сойти с ума?

– Неизвестность хуже всего, как ты не понимаешь?

– Я понимаю одно: если б это не было так страшно, ты бы давно всё вспомнила. Ты боишься. Понимаешь, ты неосознанно этого боишься. Забвение – твоя защита.

– Я уже ничего не боюсь, Лесли, – вздохнула я, – и куклу эту я уже вспомнила. Да-да, я не сомневаюсь, что сама видела, как в неё прячут бумаги.

– В таком случае далеко же тебя занесло!

– То есть?

– Где может находиться кукла герцогини Юлианы? Уж, наверное, в её родном доме, в Тимане, в родовом замке.

«Дальняя предстоит дорога, – подумала я с тоской, – в суровый, заросший вековыми лесами Тиман!»

– Да, это очень далеко, Лесли.

– И когда ты там успела побывать?

– У нас в Тимане тётка живёт.

Лесли задумался, потом посмотрел на меня и сказал:

– Ну что ж! Надо ехать, Жанет.

Я не поверила своим ушам.

– Ты хочешь ехать со мной?

– А ты собралась одна?

– Да.

– Не выдумывай. Ты и костра-то в лесу не разведёшь. Тиман – это тебе не Алонс и не Лимур!

– Лесли, неужели ты ради меня потащишься в такую даль?

– Так уж и ради тебя! – улыбнулся он. – Ради Лесовии.

– Знаешь, – сказала я, сияя от радости, – а у меня есть деньги! Целый кошелёк! Нам хватит на дорогу.

* * *

Если б не Лесли, я бы двадцать раз уже пропала! Дороги кишели разбойниками и отрядами нетерпеливых белогорцев, которые, не дожидаясь войны, уже грабили Тиман. Я доверилась своему попутчику слепо и во всём. Я даже чуть-чуть влюбилась в него, потому что сила и ловкость мужчины, от которого полностью зависишь, не могут оставить равнодушной.

Впрочем, влюбляться в Лесли было почти так же безнадёжно, как и в Зариха. Он не был принцем, но по-своему знал себе цену, и я была для него просто маленьким дружком, неуклюжей, беспомощной обезьянкой, которую он заботливо оберегал от всех ужасов дальней дороги.

Женщины обращали на него внимание везде: на рынках, в придорожных корчмах, гостиницах – и никак не могли понять, почему он проводит время с такой дурнушкой.

В одной гостинице дочь хозяйки его всё-таки соблазнила. На ночь он оставил меня одну. Пожелал спокойной ночи и закрыл за собой дверь. Что тут со мной началось! Полночи я давилась слезами оттого лишь, что никто не хочет замечать во мне женщину! Все видят только маленькое лопоухое бесполое существо! Ушёл! Счастливый и довольный! Ему даже в голову не пришло, что я могу обидеться.

Меня всё время преследовал кошмар: Лесли и эта бледная желтоглазая поганка в его объятьях. Хорошо ей сейчас, наверное! И за что ей такое счастье? Ничего, завтра уедем, и она его больше никогда не увидит!

Утром она смотрела на меня с чувством бесконечного превосходства. Она меня презирала, она смеялась надо мной, или это мне так казалось.

Следующую ночь мы провели в лесу, в шалаше из еловых веток. Лесли уснул сразу, а я ещё долго лежала, прижимаясь к нему, и думала о том, что первый раз в жизни обнимаю мужчину. И он мне нравится, и я могу погладить его выгоревшие льняные волосы, и положить ему руку на грудь, и уткнуться носом ему в плечо, и представить, что он мой. Да, пока он спит, он мой! Потом я ужаснулась от мысли, как мало мне надо! Хоть бы он обнял меня, что ли! Да что же это такое!

Лесли потянулся, но продолжал крепко спать. Я осторожно наклонилась над ним и коснулась его губ своими губами. Ну не убьёт же он меня, если проснётся! Один робкий поцелуй за всю жизнь, предыдущую и последующую, – неужели это так много?

– Спи, – сказал он, не открывая глаз, и я зарылась лицом в куртку, служившую подушкой.

И жуткая тишина повисла над лесом, и никогда ещё мне не было так одиноко и тоскливо в этом мире. Я была готова бежать куда угодно: в черноту, в бездну, на съедение волкам, утонуть в болоте, – только бы не слышать этого отталкивающего «спи»...

Мы были уже в самом центре Тимана. Это был совсем особый мир, со своими волчьими законами. Здесь никому не было дела до того, что существует столица с её изысканной, утончённой жизнью, что с дамами почтительно раскланиваются, что грубая ругань неприлична, что во время еды не чавкают, а перед сном умываются. Так получилось, что лесами добираться оказалось безопаснее, чем по дорогам. Мы береглись не столько от разбойников, сколько от хамства, которого Лесли не выносил и всё время норовил ввязаться в драку. Один раз он вышвырнул за дверь корчмы какого-то пьяного верзилу, который ко мне приставал, а потом мы еле унесли ноги от толпы его приятелей с топорами.

– Дикая страна, – смеялся он потом, когда всё было уже позади.

В лесу я быстро одичала. Лесли ловил птиц и стрелял зайцев, я жарила мясо на вертеле, собирала ягоды и сама уже не верила, что жила когда-то во дворце. Все ужасы остались где-то далеко. В лесу не водились привидения, и можно было проснуться утром и не задаваться жутким вопросом: кого найдут мёртвым на этот раз?

– Лесли, а может, я всё выдумала? – спросила я однажды, в минуту блаженного затишья. – Может, всё гораздо проще? Просто много совпадений? Шёл какой-то разбойник, ударил меня по голове, отобрал мою сумку с продуктами и скинул меня с моста, чтобы не вопила. И никто мне не угрожал, просто Корби показалось, что кто-то меня ненавидит. И розы сами завяли. Может же такое быть? И королева просто бредила... И кукла мне просто приснилась! Нет там никаких бумаг. Да и куклы самой нет.

Лесли нанизывал кусочки мяса на очищенный прутик, он не сразу поднял голову, чтобы посмотреть на меня.

– Как это, нет?

– А с чего ты взял, что есть? Почему ты этому так сразу поверил? Почему ты вообще мне веришь? У нас ничего нет, Лесли, кроме неясных догадок и чужих слов. А что такое слова? Ты даже не нашёл того человека, что расспрашивал обо мне. Может, и не было никакого человека?

– Не нашёл? – Лесли взглянул на меня чуть ли не оскорблённо. – Кто тебе сказал? Я его просто не застал. Он куда-то уехал. Я могу тебе сказать его адрес и назвать его приметы. Он существует, Жанет. У него чёрная борода и нет руки... Что с тобой, Жанет? Ты что так побледнела?

– Это человек королевы, – пробормотала я.

* * *

Родовой замок герцогов Тиманских вырос внезапно, как по волшебству. Вдруг кончился лес, я отвела от лица последнюю еловую лапу и увидела перед собой зелёную долину с серебристой рекой и большим красивым замком в окружении пёстрых деревушек. Сердце защемило, словно я пришла в страну обетованную, словно видела её много раз во сне, летала над ней, как птица, и тосковала по ней в разлуке.

– Лесли! – Я растерянно повернулась к нему. – Посмотри, ты только посмотри!

– Дошли, – сказал он с облегчением и взял меня за руку. – Идём, Жанет, переночуем в деревне.

– А как же замок?

– Неужели ты думаешь, что можно просто так попасть в замок?!

Я так не думала, я просто знала, что я там буду. С той самой секунды, как увидела его.

Это только казалось, что замок близко, как на ладони. На самом деле идти пришлось долго. Мы добрались до деревни и постучали в крайний по улице дом только на закате. Жара спала, воздух посвежел, и даже дорожная пыль под ногами остыла.

На крыльце лежала большая рыжая кошка. Я взяла её на руки и прижала к себе, как ребёнка. Я соскучилась в лесу по нормальным домашним животным. Я бы, наверное, и корову расцеловала.

Хозяин пустил нас только после того, как Лесли потряс перед его носом кошельком с деньгами. Тогда он сразу стал ласковым и предупредительным. Нас ждали горячий ужин и чистые постели.

– Нам нужно попасть в замок, – сказал Лесли, выкладывая монеты стопочкой. – Это реально?

Хозяин задумался на минуту.

– В соседнем доме живёт Бенто, он возит в замок свежую рыбу. Попробуй договориться с ним.

Потом мы пошли к этому Бенто, вернулись уже втроём, когда я легла спать, долго ещё сидели за столом, гремя бутылками, и шумно разговаривали. Уснуть под эту болтовню и хохот было невозможно. Я утешалась только тем, что ко мне пришла кошка и тыкалась мне в шею тёплым носом.

«А ты видел там, в Трире, нашу Юлиану? Дочку нашего герцога?» – «Приходилось». – «Вот это красавица! Как увидишь – так забудешь, кто ты есть! Я ещё помню, как она тут девчонкой бегала, с деревенской ребятнёй играла!» – «Она выходит замуж за короля». – «А ты не врёшь?» – «С какой стати? Она ж не за меня замуж выходит!» – «О-хо-хо! Король нашёлся!» – «Смейтесь-смейтесь... А я один раз был у неё в гостях...»

Повисла недоуменная пауза, я прислушивалась что есть силы, чтобы не пропустить ни одного его слова.

– Я птицелов, – весело сказал Лесли. – Стою как-то прошлым летом на рынке, продаю своих щеглов. Тут подваливает целый отряд, меня под руки и вместе со всеми моими клетками к ней в особняк. Я, когда её увидел, чуть не ослеп. «Почём, – говорит, – твои птички?» Никогда бы не подумал, что её лесные птахи интересуют! Ну, мне терять нечего и птиц не жалко, ещё наловлю. «За один поцелуй, – отвечаю, – всех отдам».

– Ну ты наглец! И как? Согласилась?

– Согласилась. Я ей потом молодого сокола принёс и трёх сизокрылок.

– И всё за один поцелуй?

На этот вопрос Лесли не ответил. «Ну и пусть! – подумала я, отворачиваясь к стенке. – А Зарих её всё равно не любит! Только зачем ей понадобился Лесли? Не из-за птиц же, в самом деле?»

Утром Лесли вырядился в рыбацкие сапоги и шляпу Бенто. Меня нарядили деревенским мальчиком. Право, это было нетрудно: никаких женских черт у меня не было. Вот уж действительно существо без пола и возраста! Мы погрузили на телегу корзины с рыбой и поехали. Телега ползла медленно и скрипела, я сидела, свесив ноги в огромных дырявых башмаках, и смотрела ему в спину.

– Ты вчера наврал про Юлиану. Зачем? Думаешь, деревенские дурачки так тебе и поверили?

– Во-первых, они вовсе не дурачки. Во-вторых, я сказал только то, что было. А в-третьих, тебя это не касается.

– Да как это не касается, когда я буквально на каждом шагу сталкиваюсь с этой женщиной? Она везде! Только о ней и слышу! Она уже и до тебя добралась!

– Успокойся, я не пострадал.

Мне нечего было ответить, я стала смотреть на приближающийся замок. Сейчас я увижу логово этой вздорной красавицы! Сейчас я до него доберусь и, может быть, что-то пойму!

Через ворота мы проехали спокойно, корзины с рыбой отнесли прямо на кухню, и, пока Лесли заговаривал зубы повару, я проскользнула во внутреннюю дверь и очутилась в полутёмном каменном коридоре.

Дальше я шла уже по наитию, шарахаясь по углам и замирая от страха на каждом шагу, пока не вышла-таки в господские покои. Роскошное убранство комнат говорило именно об этом. Один раз я чуть не налетела на слугу с подносом, но вовремя присела за напольную вазу.

Жизнь в замке почти замерла: все господа были в Трире. Тишина и запустение царили тут. У меня было странное чувство: будто я всё это уже видела. Я проходила очередную комнату и не удивлялась, что вижу стол на этом месте, а кровать – на этом. Я была здесь! Иначе почему так тоскливо сжимается сердце?

Да, да, да! Это было здесь! Это ужасное, непонятное, то, что я никак не могу вспомнить! Я была здесь. И привести меня сюда могла только сама герцогиня Юлиана. Опять эта женщина! Какая-то роковая женщина в моей судьбе!

Вот за этой дверью будет спальня, потом уборная, потом детская! Сердце готово было выскочить из груди. Старый замок, пустые, как нарочно всеми покинутые комнаты, неуловимо знакомые, и я, маленькая прачка в неряшливом костюме деревенского мальчика! Было отчего разволноваться.

Я уже не сомневалась, что найду куклу с голубыми волосами. И я её нашла. Она сидела в кресле, как знатная дама, платье на ней было розовое, с блёстками, а туфельки – красные. Красивая такая, замечательная кукла. Я спряталась вместе с ней за занавеской на случай, если кто-то войдёт. На тельце у неё был шов. По нему я и резанула ножом.

Бумаги были свёрнуты в рулон, они выпали вместе с набивкой на подоконник. Я не стала их читать, торопливо сунула за пазуху и отправилась в обратный путь. Дойдя до двери, почему-то вернулась, надела на несчастную куклу платье и посадила на прежнее место.

– Прости, Стелла...

Лесли уже сидел на телеге и весело болтал с тремя служанками. Одна была с метлой, другая – с тряпкой, а у третьей в руках было большое ведро. Все три, кажется, забыли о своих делах и смотрели ему в рот.

– О! Вот и мой Жано! – воскликнул Лесли, когда я появилась из дверей кухни. – Где тебя носит, чёртов мальчишка?

Я молча вскарабкалась на телегу, мне было как-то совсем не до шуток.

– У тебя что, живот болит?

– Поехали, Лесли!

Он вежливо простился со своими новыми подружками, а одной из них, по имени Мари, даже назначил свидание. Она громко и глупо смеялась. Курица! Нас вечером тут уже не будет!

Когда мы отъехали на безопасное расстояние, Лесли бросил поводья и обернулся. Я увидела, что ему тоже не до шуток.

– Ну что? Нашла?

– Нашла, – я постучала себя по животу, – вот они.

Мы долго удивлённо смотрели друг на друга, словно не за этим сюда пришли из самого Трира.

– Знаешь, так всё странно, – сказала я, – мне всё кажется знакомым. Я здесь точно уже была.

– Не сомневаюсь!

– А куклу зовут Стелла.

– Жанет, мне кажется, я начинаю тебя бояться.

* * *

Последнюю ночь мы провели в лесу, уже недалеко от Трира. Мне не хотелось расставаться с Лесли, я так привыкла к нему, к его постоянной опеке, к его лицу и голосу, к его жёсткому плечу и его сильным рукам, которые обнимают меня, закрывая от холода, и ласково гладят по волосам, как ребёнка. Будь я на самом деле мальчиком Жано, он вёл бы себя со мной точно так же. Жаловаться мне было не на что, просто... просто ему и в голову не пришло, что я такая же женщина, как эта Мари, или та бледная поганка в гостинице, или даже сама герцогиня Юлиана.

– А зачем она всё-таки тебя к себе притащила?

– Кто?

– Юлиана.

– Не знаю. Она меня рассматривала, как будто я её внебрачный сын. Совершенно беспардонная баба, надо тебе сказать.

– Так она тебе не нравится?!

– Конечно, нет.

– Зачем же ты дарил ей сизокрылок?

– Она красивая. Если б она сидела неподвижно и ничего не говорила, на неё можно было бы смотреть бесконечно. Красота, она имеет ценность сама по себе, даже если её обладательница стерва каких мало.

– Понятно. А она тебя ни о чём не спрашивала?

– Только про птичек.

Я снова положила голову ему на плечо и уснула. В эту последнюю ночь мне не хотелось думать о странностях вздорной герцогини. Я слишком устала.

На следующий день, к вечеру, мы уже были в Трире. Лесли довёл меня до самых дворцовых ворот, подмигнул и ободряюще похлопал по плечу:

– Всё будет хорошо, Жано. – Он теперь звал меня только так. – Ты заходи ко мне завтра, расскажешь...

– Хорошо.

– Принцу привет!

Я кивнула.

Дворец по-прежнему жил своей жизнью. Меня, как всегда, никто не замечал, деловитые лакеи, угрюмые стражники, расфуфыренные фрейлины и озабоченные служанки торопились куда-то по своим делам, я и забыла, как тут всё бывает. На кухне была только судомойка Сильвия, она отмывала сковородки, напевая что-то себе под нос. Меня она сначала не узнала.

Я окончательно одичала за этот месяц в лесу, сильно похудела, загорела до черноты, перепачкалась, ободралась и исцарапалась, под ногтями у меня была земля, а из волос торчали сосновые иголки.

– Господи! Жанет! Неужели это ты? – Сильвия всплеснула руками. – Где ж тебя носило, детка?

– И не спрашивай...

– Мы уж думали, что тебя тоже... Есть, наверное, хочешь?

– Умираю!

– Посмотри там, в котлах. Каша должна остаться и куриные потроха.

Я ела жадно и без разбора: холодную кашу, остывшую котлету и остатки обеденного пирога с черникой. Сильвия смотрела на меня с жалостью.

– Какие у вас тут новости?

– Какие? Свадьба через неделю.

– А убийства эти прекратились?

– Давно. Все уже успокоились, шьют костюмы к карнавалу, свозят во дворец всякие разности: вчера, например, слона привели. Ужас какая животина! Ноги как колонны!

– А убийцу не нашли?

– Так то королева была, Мария-Виктория. Кого не любила при жизни – всех перерезала!

– А Зарих здесь?

– Где ж ему быть, если брат женится? Здесь твой Зарих.

От сердца отлегло. Больше всего я боялась, что он куда-нибудь уедет и я не смогу его обрадовать.

– Он не мой, – улыбнулась я грустно, – он как звезда на летнем небосклоне... Вега, кажется.

– Он тебя искал, – сказала Сильвия, усердно натирая сковороду. – Сам на кухню приходил и про тебя спрашивал.

– Неправда, – пробормотала я.

– Не знаю, что у вас там за дела, – усмехнулась она. – Только не подобает принцу на кухню ходить.

– Ему лучше знать, что подобает, а что нет.

К Зариху я летела как на крыльях, я так спешила, что даже не удосужилась вычесать сосновые иголки из спутанных волос и переодеться в чистое платье. Я забыла в лесу, что такое нормы приличия. Лохматая, чумазая обезьянка почти влетела в гостиную принца, сама не своя от волнения.

Принц со своими приятелями развлекался. Тоненькая томная фрейлина играла на лютне и пела, остальные обнимались по всем углам, пили вино и лакомились конфетами и фруктами. С ними была ещё какая-то старуха, которая всем по очереди гадала по руке.

– Зарих, к тебе дама! – крикнул кто-то из его друзей, и все дружно рассмеялись, а я непроизвольно съёжилась.

Он обернулся. Он был красив до безумия, великолепен в своём чёрном с серебром костюме, с копной русых кудрей, с ясным своим взором, с гордой своей осанкой, с рубиновым фужером в руке. Я ощутила собственное ничтожество тут же, не сходя с места, мне выть захотелось, так он был хорош! Кто это выдумал, что он искал меня на кухне?!

Не обращая внимания на общий смех, Зарих медленно подошёл ко мне, на лице было удивление.

– Это ты, лягушонок? Ты ещё жива?

Он говорил безо всяких интонаций, и я поняла, что ему совершенно безразлично, жива я или нет. Господи! Да самой-то мне не всё ли равно?!

– У меня для вас есть нечто важное, – сказала я шёпотом.

– Потом, – поморщился он. – Иди-ка выпей с нами, – и красивым жестом указал на стол. – Прошу!

Это уже походило на комедию. Все весело глядели, как принц меня угощал. Я смотрелась среди этих роскошных господ как пугало в своём грязном, разорванном платье. Фужер дрожал в моей руке, а конфета просто застряла в горле.

– Пой, Сцилла, пой, – повернулся он к томной девушке с лютней, – или тебя смущает моя новая гостья?

Я, несомненно, смущала обладательницу нежного голоска, но она не посмела ничего сказать на этот счёт, вздохнула и запела.

Старуха тем временем добралась до Зариха. Он насмешливо протянул ей руку, уже заранее не веря в то, что она ему наболтает.

– Ты будешь самым великим королём Лесовии, – сказала она, качая головой в чёрном платке. – Тебя будут помнить потомки, о тебе будут ходить легенды...

– В самом деле?

– Но жизнь у тебя будет короткая, прекрасный Зарих. Ты погибнешь в расцвете сил и славы своей от руки друга. И горе тогда Лесовии!

– Согласен! – засмеялся Зарих.

– На что?

– Умереть в расцвете сил, если только сбудется твоё первое предсказание! Но до этого, кажется, далеко. А теперь погадай ей.

Старуха взглянула на мою руку и прищёлкнула языком.

– Ничего не разобрать, ваше высочество... Сердце у неё доброе, ума мало, а судьба запутанная. Так что больше ничего не скажу.

Когда все отвернулись, она заговорщицки шепнула мне на ухо:

– Ты своё уже отжила, девонька.

У меня подогнулись колени, и я осела на стул. Меня подкосили не столько слова, сколько тон, которым они были сказаны. Повеяло вдруг могильным холодом, как будто я снова очутилась на кладбище.

– Зарих, твоей даме плохо! – пошутил кто-то.

Он резко повернулся ко мне, как будто не слыша общего смеха.

– Пойдём.

Мы удалились в его кабинет. Я дошла до окна с видом на дворцовый парк и, не оборачиваясь, достала из складок платья свёрток с бумагами. Я столько раз представляла себе этот момент! Я воображала, как он удивится и обрадуется! Как вздохнёт с облегчением и вдохновенно потрёт руки: «Ну, держитесь, голубчики!»

Но всё оказалось не так. Зарих развернул рулон. Он, конечно, удивился, но не обрадовался, а, скорее, испугался. Нет, не то слово! Он был попросту потрясён.

– Что это?!

– Ваши бумаги, – сказала я упавшим голосом.

– Откуда они у тебя?!

– Неужели вам так важно, ваше высочество? Ведь главное, что они теперь у вас.

– Откуда бумаги? – спросил он сурово, и я с ужасом поняла, что он не поверит ни одному моему слову.

– Они были в кукле, – пролепетала я, пятясь, потому что принц надвигался на меня, безумно сверкая глазами; я никогда его таким не видела!

– В какой, чёрт подери, кукле?

– В кукле герцогини Юлианы, – сказала я, чуть не плача. – Я ездила за ними в Тиман.

– Кто тебе сказал, что они там?

Он уже стискивал мои плечи и прижимал меня к стене; положение было безвыходное.

– Пустите! – пискнула я, но он не внял моим мольбам.

– Кто мог знать, что бумаги в кукле?! Отвечай! Кто тебе сказал?!

– Она сама! – крикнула я в отчаянии. – Сама, сама, сама!

– Врёшь, она не могла это сказать!

– Нет, могла! Пустите!

Принц не отпустил меня, но перешёл с крика на зловещий шёпот.

– Она не могла тебе это сказать потому, что она сама этого не знает.

– Как это?

– А вот так! Зачем ты мне врёшь?

Я стала тихо сползать по стене на пол, слёзы затуманили глаза, Зариха я уже не видела.

– Но ведь если я скажу, что у меня был приступ ясновидения, вы же всё равно не поверите...

– Скорее, я поверю в это, – сказал он хмуро.

Я сидела на корточках и тихо всхлипывала, он стоял у окна, и руки у него дрожали. Это был не тот Зарих, что сидел со мной у ручья, и не тот, что укрывал меня плащом на кладбище.

– Это был сон. Мне просто очень хотелось помочь вам. Со мной и не такое бывает после того, как я упала с моста в полынью.

Он вздрогнул, как будто очнулся, подошёл, поднял меня, утёр мне нос платком и взял моё заплаканное лицо в ладони.

– Всё-всё, хватит. Прости меня, лягушонок, я тоже не железный.

– Я вас боюсь.

– Не бойся.

– Можно я пойду, ваше высочество?

– Да, иди. – Он что-то ещё хотел мне сказать, но так и не решился.

Зарих провёл меня через другую дверь, чтобы я не встречалась больше с его весёлыми гостями. Я наконец дошла до своей комнаты. Усталость и безразличие сковали меня настолько, что я даже в зеркало не заглянула, хотя было любопытно, во что я превратилась за этот месяц. Впрочем, на что там было смотреть? Как была лягушонком, так и осталась.

* * *

Коронацию я пропустила, зато успела на свадьбу. Торжество получилось совершенно неописуемое! Появление новой королевы праздновал весь город, а уж во дворце все просто посходили с ума от веселья.

Юлиана в подвенечном наряде была ослепительна. При всей моей к ней неприязни, я не могла на неё насмотреться. Во всём городе ни разу не улыбнулась, пожалуй, она одна. Её точёное лицо окаменело раз и навсегда, возле губ появилась упрямая складка. Она стала королевой, но Зариха она так и не добилась! Не всё на свете может красота, нет, не всё!

Эта мысль немного утешила меня, когда я одевалась на праздник. Карнавального костюма у меня не было, было только бледное розовое платье с оборками, оно уже полиняло от многочисленных стирок, но в темноте могло сойти за приличное. Я промыла волосы берёзовым листом и воткнула в них белую астру. Постаралась себя украсить, насколько могла, насколько вообще можно было украсить такое невзрачное существо, как я.

На меня никто не обращал внимания, но это меня мало огорчало. Я любовалась фейерверком, нарядной шумной толпой в карнавальных костюмах, гирляндами на деревьях, разукрашенными лодками в пруду, я слушала оркестр и весёлые песни, которые неслись из разных уголков сада, я даже тихо потанцевала сама с собой в такт музыке. Давно мне не было так легко и хорошо! Да и было ли вообще?

Потом я стояла на берегу, мне очень хотелось покататься на лодке, но ни одну шумную компанию я бы попросить об этом не решилась. Как раз в это время отплывали очередные лодки, там все были по парам: и звездочёты, и купцы... Только одному трубочисту пары не хватило. Его вытолкнули на берег выбирать себе даму. Он огляделся, весь чёрный, начиная от башмаков и кончая шляпой, только парик на нём был белый, обошёл всех дам на набережной и остановился возле меня.

– Не хотите покататься?

Мне с трудом верилось, что в такой толпе женщин, где одна другой лучше, кому-то взбредёт в голову остановить свой выбор на мне. Это было противоестественно. Потом я решила, что сегодня, по-видимому, день чудес.

Компания была весёлая. Под масками никто никого не узнавал, поэтому все вытворяли что вздумается и ничего не опасались. Факир играл на лютне, две разномастные кошки ему подпевали, звездочёт выкатил откуда-то из-под скамьи бочонок пива, и мы пили все по очереди из одной кружки и хохотали.

Трубочист обнимал меня так уверенно, словно я всю жизнь принадлежала только ему. Вот я и дождалась. Меня обнимали как женщину, а не как младшего братишку! Потом он поцеловал меня в ухо, я и это стерпела, только залилась краской. Потом – в шею, я отдёрнулась, как ужаленная, и только после поняла, что это было очень приятно.

– Трубочист! – засмеялся факир. – Капризную ты нашёл себе девчонку!

В отличие от меня, другие дамы целовались со своими кавалерами упоённо и без стеснения. Так было принято, они за этим сюда и сели. Кошечки с наклеенными усиками выставляли ножки в кружевных чулках, и мужские ладони поглаживали их с видимым удовольствием. Я ничего против этого не имела, я только подумала, что будет, если я выставлю свою тощую, кривую ногу, и у меня пропало всякое настроение. Я не туда попала! Не для меня все эти удовольствия.

– Отвезите меня на берег, – попросила я. – Пожалуйста!

Они высадили меня на другом берегу, где не было ничего, кроме кустов и темноты. К моему ужасу, трубочист выпрыгнул вслед за мной и оттолкнул ногой лодку.

– Плывите!

Они со смехом и глупыми напутствиями уплыли. Мои щёки так горели, что, наверное, светили в темноте, как лампы. Я растерянно пятилась, пока не впечаталась спиной в огромный дуб.

Он отвёл мне рукой волосы с лица, провёл пальцами по шее, это было тоже приятно, но я вся сжалась в дрожащий комок и упёрлась ладонями ему в грудь, стараясь оттолкнуть. Не тут-то было!

– Отпустите, – сказала я беспомощно.

Трубочист разжал руки и даже отступил на шаг.

– Однако я не привык, чтобы меня отталкивали, – насмешливо сказал он совсем другим голосом, и я чуть не задохнулась от такого поворота событий.

– Зарих!

– Ну конечно.

Он снял маску и шляпу с париком, в темноте я почти не видела его лица, но, по-моему, он улыбался. Я отказывалась верить в то, что происходит, я ждала какой-то очередной шутки над собой.

– Вы хотите надо мной посмеяться, ваше высочество?

– Нет, я хочу перерезать тебе горло, как и всем остальным, и зарыть в землю. Вот, пожалуй, здесь... Не возражаешь?

Мне было почему-то совсем не до шуток, душа моя металась между восторгом и отчаянием, а ноющая боль в сердце мешала понимать что-либо.

– Зарежьте меня, ваше высочество, – сказала я. – Растерзайте меня, затопчите в землю... Я даже не пикну. Одной лягушкой станет меньше.

Зарих снова приблизился, взял меня за плечи и шепнул в самое ухо так, что сердце оборвалось и упало куда-то в пропасть.

– Хочешь, я буду любить тебя до утра, как самую прекрасную принцессу? Хочешь, Жанет?

– А... завтра? – задала я глупейший вопрос. – Завтра вы меня разлюбите?

– Разве может кто-нибудь в этом дворце поручиться за то, что будет завтра?

– Вы правы, зачем заглядывать так далеко! Мне так много не надо! – Спина моя до боли впивалась в шершавую дубовую кору, колени дрожали. – Я просто не могу понять... неужели я вам нравлюсь?

– Да, очень...

Не знаю, что случилось: то ли звезда моя наконец посветила на меня благосклонно, то ли Господь Бог на минуту отвернулся... Мы лежали в моей комнатушке, на узкой жёсткой кровати, прекрасный принц и маленькая прачка, и мир не рухнул, не разрушились горы, и не пересохли моря! Только сердце трепыхалось в груди, как воробушек, губы пылали и сладко ныло где-то внизу живота.

Лампа светила тускло, отражаясь в треснувшем зеркале, скрипело на ветру раскрытое окно, за окном звучала весёлая музыка, метались разноцветные огни, шумела толпа. На стуле висели моё бледно-розовое платье и чёрный костюм трубочиста, на столе рядом с букетиком астр лежали парик и маска.

– Знаешь, Жанет, я, пожалуй, уеду в свой Тарльский замок и увезу тебя с собой. И пусть они тут как хотят! Ты поедешь со мной?

– Конечно, поеду. Куда ты только захочешь. Но что будет тогда с Лесовией?

– Как будто кроме меня некому думать о судьбе Лесовии!

– Некому.

– Мне всё тут надоело: вся эта мразь и весь этот разврат! В конце концов, я не король.

– Зарих...

– Ну что?

– Ведь я же не затем добывала тебе твои бумаги, чтобы ты взял и махнул на всё рукой.

Он приподнялся надо мной и посмотрел мне в лицо с тоской и безнадёжностью: он сам прекрасно понимал, что никуда не уедет. От своего чувства долга он мог избавиться разве что в мечтах.

– Если б ты только знала... Ты даже представить не можешь, что здесь происходит!

Я потянулась к нему губами, но он даже не заметил.

– И всё-таки, Жанет, как ты нашла эту куклу?

– Сама не пойму... Знаешь, мне кажется, что я была служанкой у герцогини Юлианы. Наверное, я видела, как она прячет бумаги, потому что я вспомнила, что они там. Я даже знаю, что куклу зовут Стелла.

– Ты могла быть её служанкой?

– Могла. Говорят, что я год жила в Тимане у тётки.

Зарих лёг на подушку и прижал меня к себе.

– Так вот в чём дело... Боже, я ж тебя тогда чуть не убил!

– Я так испугалась! Но мне показалось, что ты сам чего-то испугался.

– Да если б ты знала!

Я тыкалась губами в его щёку и гладила его волосы.

– А мне нельзя это узнать?

– Я не хочу тебя пугать, лягушонок.

– Я и так слишком много знаю, чтобы не спать по ночам!

Зарих долго целовал меня так, словно я и правда первая красавица, а уста мои помазаны нектаром. Привыкнуть к этому было невозможно, всё отравляла одна проклятая мысль: «Я же уродина, как он может?!»

– Дело в том, Жанет, – сказал он так мрачно, что у меня сжалось сердце, – что единственный человек, который знал, где эти бумаги, умер.

– Но ты же отдал их Юлиане, – изумилась я, – а она жива!

– Это не Юлиана.

Я села. Зарих схватил меня за руку, чтобы я ненароком не вскочила и не убежала куда-нибудь.

– А кто же это?!

– Ты не дрожи, я всё-таки с тобой.

– Кто это?!

– Это моя мать в теле Юлианы.

– Как это?..

Мне вдруг стало всё пронзительно ясно. Все перевёртыши с характерами, вся эта месть после смерти.

– А настоящая Юлиана? – пробормотала я, уже догадываясь, что он ответит.

– Умерла.

И только теперь я поверила, что он любил её, только ту, настоящую, а не эту! Он любил Юлиану! Господи, могло ли быть по-другому?!

– Умерла твоя добрая королева... а до этого, как я понимаю, твоя добрая хозяйка.

– Ты хочешь сказать, что они каким-то образом поменялись телами? Разве такое возможно, Зарих?!

– А зачем я, по-твоему, искал Алигьери? Уж я бы из него вытряс, как они это сделали! Я ещё надеялся всё исправить, но опоздал.

«Ты успел только на похороны!»

– И она знала, что ты знаешь?

– Да.

Я отчётливо вспомнила их разговор в траурной зале, её холодное злорадство и её доходящую до фанатизма страсть.

– Постой, – поразилась я, – но она ведь мать твоя!

– А, ты об этом! – усмехнулся Зарих. – Она меня замучила своей любовью. Она на мне помешалась! Она мне шагу ступить не даёт! Отняла у Юлианы её тело и надеется, что это ей поможет.

– Отняла ради этого?

– Не только. Она была больна и стара. А Юлиана – молода и прекрасна, и ей ничто не мешало тоже стать королевой. Теперь Юлиана умерла, а мать снова на троне, во всей красе и блеске.

– Но это же чудовищно!

– Она и есть чудовище.

– Подожди... но она же вышла замуж за своего сына!

– Думаю, жить ему осталось недолго. Скоро его найдут с перерезанным горлом или распоротым животом. Мать любит царствовать одна. Ну что ты дрожишь? Я тебя сильно напугал? Прижмись ко мне и ни о чём не думай.

– Зарих, а когда это случилось?

– Где-то позапрошлой зимой. Я перестал узнавать мать и перестал узнавать Юлиану. Потом Корби рассказал мне, что они ездили в Безмолвный монастырь и пробыли там всю ночь. Там, я думаю, всё и произошло. У меня не было доказательств, да и сейчас нет, одни догадки. Но я говорил с матерью, она этого даже не отрицает, она смеётся мне в лицо!

– У тебя будут доказательства! Мне надо только вспомнить!

– Что ты можешь вспомнить, лягушонок?

– Я всё это видела! Я уверена, что я это видела! Поэтому меня и столкнули с моста.

Мне даже стало жарко, так я разволновалась. Я откинула край одеяла и встала на колени, ветер из раскрытого окна пахнул на меня прохладой. Зарих крепко держал меня за руку, как будто я сейчас улечу, как бумажная бабочка.

– Юлиана могла встретить меня по дороге в монастырь. Она узнала меня и взяла с собой. И я присутствовала при этом. Я не могла догадаться, что происходит, ведь внешне всё осталось по-прежнему, но меня на всякий случай ударили по голове и сбросили в ледяную воду. Я ещё жива просто чудом! А потом, когда Юлиана приехала в приют, помнишь? Я-то думала, что это королева, а она сразу меня узнала! Она смотрела на меня как безумная, не верила, что я осталась жива... Теперь понимаешь, почему она меня так любила и оберегала от всего?

– Да, она была добрая девушка.

Сердце вдруг резко сжалось от непереносимой ревности, такой внезапной и такой неуправляемой! Он её любит! Он её любит до сих пор! Она прекрасная и незабываемая! А я, противная, рыжая обезьянка, – просто случайная нелепость на его пути!

В ушах зазвенело. Я вдруг увидела себя во всей своей наготе и нескладности, мне стало стыдно, я легла и дрожащими руками натянула на себя одеяло. Дура! И вправду возомнила себя принцессой!

Зарих попытался меня обнять, но я лежала как каменная статуя и ничего не могла с собой поделать.

– Что с тобой, лягушонок?

– Скоро утро, – сказала я. – Вам пора, ваше высочество.

* * *

Король Антуан заболел какой-то странной лихорадкой через три дня. Ещё через неделю он скончался. Он правил страной чуть больше месяца.

Королева Юлиана не выказала большой скорби по поводу его смерти, ни единой слезы не скатилось с её прекрасного и жестокого лица. Впрочем, лицо её не дрогнуло и тогда, когда войско белогорского короля перешло границу её северных владений: она жила и правила как перед концом света!

Когда началась война, я перестала видеть Зариха совсем: ему стало не до меня. Иногда, стремительно проходя мимо в толпе озабоченных вельмож, он успевал похлопать меня по плечу, но на том наши свидания и кончались.

Лесли тоже пропал, я нигде не могла его найти и тоскливо слонялась по мокрому серому городу. Лето кончилось, стоял сентябрь.

Иногда мне казалось, что всё это был только сон: летняя тёплая ночь, карнавал, разукрашенные лодки, трубочист в белом парике... «Хочешь, я буду любить тебя до утра, как самую прекрасную принцессу?» – «А завтра вы меня разлюбите?» – «Разве может кто-нибудь в этом дворце поручиться за то, что будет завтра?»

Назавтра умер король, и к власти пришёл тиманский клан. Все родственники королевы Юлианы заполонили дворец и чувствовали себя здесь как дома. Зарих с трудом переносил такую перемену власти. Принцем он больше не был, и с ним считались только потому, что за его спиной стояли герцоги Тифонский и Тарльский и вся могучая династия баронов Оорлов.

Потом началась война, к которой Лесовия была совсем не готова: войско собиралось медленно, не хватало ни оружия, ни провианта, а на юге Триморье уже полностью подчинило себе Лимур и наступало на Алонс.

В связи с новыми порядками меня выселили из моей комнаты во флигель для прислуги и предупредили, что если я не намерена работать на кухне, меня вообще выгонят из дворца. Уезжать из дворца я не хотела, поэтому согласилась на всё.

В комнате, где меня поселили, были ещё три девушки: Гретта, Симона и Этель. Гретта и Симона тоже работали на кухне, а Этель была горничной у королевы. Она была из нас четырёх самая хорошенькая и ухоженная, её бледное, сонное личико, припудренное и обрамлённое светлыми локонами, частенько смотрело на нас, простых кухарок, свысока. Гретта была рослая румяная хохотушка, а Симона – серьёзная и тихая смуглая девушка, под подушкой у неё всегда лежал молитвенник. Я смотрела на них, сидя на своей узкой кровати, слушая, как барабанит дождь в стекло, вдыхая запах отсыревших простыней и подушек, и думала, что жизнь кончена...

Я отвыкла от трудной работы, успела забыть, что такое работать не покладая рук. Котлы были тяжёлые, ножи – тупые, вода – ледяная настолько, что немели пальцы; глаза слипались от пота и слезились от дыма. Гретта меня подбадривала и даже помогала перетаскивать тяжёлые кастрюли. Я всё время вспоминала Лили, и мне хотелось плакать.

Вечером, едва добравшись до своей кровати, я падала на неё и засыпала – не столько от усталости, сколько оттого, что мне просто не хотелось бодрствовать в этом мире. А сон – это почти как смерть, только со сновидениями.

– Экая ты дохленькая, – говорила Гретта, – и глаза всё время на мокром месте.

Я отворачивалась носом к стенке и натягивала на себя одеяло. Оно было колючее и пахло козлом.

– Привыкну.

Как-то утром мы пришли на кухню, разошлись по своим местам и закатали рукава. Мне досталась телячья нога, но я вдруг поняла, что не могу смотреть на мясо. И на рыбу. И вообще на еду! Меня затошнило как-то сразу и навсегда. И без того безрадостный мир стал просто невыносимым. Тогда я села куда-то на ведро у стены, и мысль у меня была только одна: вытошнит меня или нет, и если да, то куда.

Гретта и Симона подошли ко мне почти одновременно.

– Жанет, ты что? Что с тобой?

– Тошнит, – сказала я безразличным тоном.

Набожная Симона ахнула, а Гретта покачала головой.

– Допрыгалась?

– Как здесь пахнет невыносимо, – сказала я, морщась. – Как вы это терпите?

– Иди, иди, полежи, может, полегче будет.

Я встала как во сне и направилась к дверям. Почему-то всё, абсолютно всё стало безразлично, словно я уже рассталась со своим несчастным телом и наблюдала за ним со стороны.

– Ты куда? – Старший повар преградил мне дорогу, я тупо смотрела на его толстое красное лицо.

– Пропустите меня.

– Я спрашиваю: куда это ты направилась?

– К чёрту! – рявкнула я и отпихнула его с неожиданной для себя силой.

– Я тебя выгоню! – орал он мне вслед.

– Выгоняйте!

В коридоре мне стало немного легче. Я прислонилась к холодной стене и безрадостно размышляла.

У меня будет ребёнок. Зарих скоро уезжает и никогда не узнает об этом, потому что эта военная кампания может продлиться несколько лет. У меня больше нет денег. Я не могу работать на кухне. Жить мне негде. Там, в моей бывшей комнате, на дне вазы, которую мне подарила моя добрая королева, лежит несколько монет, мне хватило бы их на первые три месяца.

Этель надевала перед зеркалом накрахмаленный передник и чепчик. К мытью полов она готовилась как к именинам.

– Ты знаешь комнату, где я жила при прежней королеве?

Она посмотрела на меня сонным личиком и долго соображала, о чём же это я её спросила.

– А! Знаю, конечно.

– Там живёт кто-нибудь?

– Там сейчас парики и туфли. И пылища.

– А вазы там нет? Голубой с золотой вязью?

– Вазы?

Этель так медленно соображала, что мне хотелось её убить!

– А! Королева Юлиана сказала, что это её любимая ваза, и забрала к себе в спальню.

– Послушай, – я подошла к ней вплотную, – давай я схожу сегодня помыть полы вместо тебя?

– Ты спятила?

– Я пойду вместо тебя.

По-моему, я была ужасна в своей решимости, потому что сонная Этель испуганно попятилась от меня, развязала фартук и протянула мне.

– На.

Я натянула чепчик на самые уши и прихватила ведро и тряпку.

* * *

В спальне королевы Юлианы было пусто. Я добросовестно возила тряпкой по полу, подбираясь к тому месту, где стояла на трюмо моя ваза. «Это не воровство, – говорила я себе, – это мои деньги, если они там ещё лежат!» Я так волновалась, что даже тошноты не замечала. «А если их там нет? Идти на поклон к матери? Или, может, рассказать Зариху? Ну уж нет! Нужен ему твой ребёнок! Он о тебе и думать забыл, уродина несчастная! Разве он упомнит всех своих служанок? Он любил тебя до утра, как принцессу, а большего он и не обещал!»

Шаги послышались внезапно: порывистый и звонкий стук каблучков о паркет. Я едва успела отскочить за выступ камина, мне никак нельзя было сталкиваться с королевой, которая меня сразу узнает.

Она упала на кровать. Сразу, с разбегу. И зарыдала! Она каталась по кровати и выла, как раненая тигрица, эта прекрасная беспощадная королева. Её медные волосы метались по подушке, как всполохи огня, тело страстно выгибалось, руки хватали и комкали одеяло. Ей было чудовищно плохо, и на какую-то минуту мне стало её даже жаль, но потом я вспомнила Лили, Корби, Молли Моури, настоящую Юлиану, наконец, себя, сброшенную с моста, и всё во мне восстало против этой женщины. Она заслужила свои мучения.

Пока она выла и кусала подушку, мне удалось прошмыгнуть к окну за занавеску. Правда, ведро стояло на самом видном месте, но ей было не до ведра!

Потом вошёл слуга и сказал, что её хочет видеть Зарих. Она мгновенно взяла себя в руки и села.

– Пусть подождёт пять минут!

От слёз не осталось и следа. Королева стремительно подбежала к зеркалу, схватила пудреницу, потом румяна... потом кинулась к шкафу, сбросила с себя всё и надела роскошный шёлковый халат, отороченный лисьим мехом. Как же она хотела ему нравиться!

Когда он вошёл, эта лже-Юлиана лениво возлежала на своём пышном ложе, словно только что проснулась. Халат небрежно спадал со смуглого точёного плеча, волосы ниспадали на другое плечо в ослепительном беспорядке.

Зарих на эту красоту внимания не обратил. Он был хмур и озабочен.

– Моя венценосная мать, кажется, проснулась?

– Мой прекрасный сын, кажется, соизволил меня навестить?

Она протянула ему руку для поцелуя, но он только усмехнулся и не двинулся с места.

– Зачем пришёл? – спросила она, нахмурившись.

Зарих протянул ей лист бумаги:

– Подпиши.

– Что это?

– Условия барона Оорла.

Королева быстро прочла и покачала головой:

– Он слишком много хочет!

– Да. Но без него мы белогорцев не одолеем. И он это знает.

– Всё равно это слишком много! Он хочет отобрать у меня почти полкоролевства, твой барон!

– Если ты не подпишешь, ты потеряешь всё королевство. Главное – победить, а с бароном я потом разберусь. Подписывай.

Она свернула бумагу в трубочку и протянула Зариху назад.

– Нет, мой дорогой, так дела не делаются.

– Это как понимать?

– Это так понимать, – она засмеялась короткими смешками, – что сейчас ты наконец сделаешь то, что я хочу. Потому что ты никуда не денешься без этой бумажки! И я не подпишу её до тех пор, пока своего не добьюсь!

– Опомнись, несчастная, – усмехнулся Зарих. – Если я сейчас плюну и уйду, ни тебе, ни твоей стране не продержаться больше двух месяцев.

– Ты не уйдёшь, – сказала она, – никуда ты не уйдёшь. Я наконец нашла твоё слабое место, мой прекрасный сын. Ты не плюнешь на свою дорогую Лесовию.

Я думала, его сейчас затрясёт от злости, но он только тяжело вздохнул.

– Как я от тебя устал!

– Ты же такой искусный политик, Зарих! – насмехалась она. – Ты прекрасно знаешь, как добываются нужные бумаги... Вон их у тебя сколько! А чем я хуже какой-то триморской принцессы? Или дочери этого купца... как её? Кажется, Матильда? А перекупать слуг и делать из них шпионов, по-твоему, более нравственно, чем уступить женщине?

– Твоя осведомлённость о моих делах безгранична.

– Ну так и не строй из себя святошу!

Потом я не поверила собственным ушам.

– Ладно, мне некогда с тобой препираться, – спокойно сказал Зарих и расстегнул камзол.

Королева, похоже, тоже не ожидала, что он так запросто согласится. Она на время потеряла дар речи и только поворачивала вслед за ним голову. Зарих снял рубашку, потом невозмутимо вытащил королеву из халата и опрокинул на подушки.

– Красивое у тебя тело. Я красивей не видел. Сколько ты заплатила за него?

Она только застонала, не то от тоски, не то от удовольствия. Я надеялась, что он будет с ней груб и насмешлив, но он был добросовестно ласков, эта похотливая мартовская кошка получила от него сполна! Я затыкала уши от её грудных, похожих на звериный вой криков и жмурилась от тошноты! Лучше б меня сожгли на медленном огне!

– Всё равно ты мой, – бормотала она, ползая по нему и покрывая всё его тело беспорядочными жадными поцелуями. – Я не позволю, чтобы другая женщина приблизилась к тебе! Ты весь мой, я родила тебя и никому не отдам! Скажи, любил тебя кто-нибудь так, как я? Заботился о тебе кто-нибудь так, как я? Ни одна женщина не сделает для тебя столько, сколько я! Скажи, чего ты хочешь? Только скажи! Чего?

– Верни мне Юлиану.

Королева отскочила как ошпаренная, сначала замахнулась, чтоб ударить его, потом эту же руку сунула себе в рот и прикусила. Зарих сел и начал медленно одеваться. Она не шевелилась, так и сидела, как статуя из золотистого дерева, и следила за ним.

Он протянул ей бумагу и перо.

– Подписывай.

Она подписала безропотно, а потом, когда за ним закрылась дверь, ходила по спальне, тихо всхлипывая и подвывая, словно побитая собака.

Выбраться мне удалось, когда она ушла в другую комнату. Забыв и про вазу, и про деньги, и про ведро с тряпкой, я выскочила в коридор, потом во двор, потом во дворцовый парк, за пруд, к тому огромному дубу, теперь уже жёлтому и почти облетевшему, где он обещал любить меня, как принцессу.

* * *

Из кухни меня выгнали, из комнаты – тоже. Меня приютила в своей каморке в подвале старая кухарка Гертруда. Я жила там нелегально и почти не выходила. Живот пока не рос, зато тошнило беспрерывно. Ничего другого, как лежать и смотреть в закопчённый потолок, просто не хотелось. Еда в рот не лезла, даже фрукты, которые Гретта и Симона приносили мне с кухни. Этель ко мне не приходила, она не могла простить мне ведро, которое я забыла в королевской спальне и за которое ей влетело.

– Молись почаще, – наставляла меня Симона, – молись, и Бог простит!

Я молилась какое-то время, потом устала. Ребёнка своего я почему-то уже любила, хотя и догадывалась, что рожу такого же маленького уродика, как я. В то, что он будет похож на Зариха, я не верила, как и не верила в его счастливую судьбу. Мне уже заранее было его нестерпимо жалко.

Когда я узнала, что завтра Зарих уезжает, у меня даже ничто не дрогнуло внутри. Сердце моё окаменело от обиды. Оно стало холодным и тяжёлым, носить его в груди было тяжко, но слёзы меня больше не душили и горло спазмами не сводило. Уезжает, значит, уезжает.

Мы сидели с Греттой и Симоной на кровати, Гертруда возилась с маленькой печуркой и ворчала на сырые дрова. Дверь распахнулась без стука. На пороге стоял Зарих.

Мои подруги повскакали с мест, старая Гертруда, кряхтя, отвесила низкий поклон, только я продолжала сидеть как деревянная кукла и кусать губы. На камзоле у него не хватало двух перламутровых пуговиц, кружевной воротник возле застёжки начал отрываться, за причёской своей он тоже перестал следить, и кудри его отросли почти до плеч, но от этого он стал только прекраснее.

Никого, кроме меня, Зарих даже не заметил.

– Это здесь ты теперь живёшь?

Я молчала. Он огляделся по сторонам.

– У тебя вещи есть?

Я молчала как мумия.

– Какие там вещи, – вмешалась Гертруда. – Она всё продала.

– Тем лучше, – спокойно сказал Зарих. – Идём.

Я молча встала и молча вышла; ни радости не было, ни облегчения – одна всепоглощающая обида. Мы шли бесконечными коридорами, в глазах рябило от факелов, развешанных по стенам, и стук шагов гулко отзывался под потолком.

У себя в кабинете Зарих усадил меня в кресло и положил передо мной на заваленный бумагами стол туго набитый кошелёк.

– Здесь пять тысяч. Купишь дом, наймёшь прислугу. На год хватит, а потом я приеду. Ну? Что ты молчишь? Что случилось?

Действительно, что случилось? Ну забыл на два месяца, что за беда! Что я понимаю в его государственных делах!

– Жанет, скажи что-нибудь. Ты слышишь меня?

Я его слушала и не слышала. Обида застила мне глаза и затыкала ватой уши, лимонной кислотой сводила челюсти и тисками сдавливала горло. Я молчала.

Зарих долго всматривался в меня, потом нервно заходил из угла в угол.

– Ну знаешь, это уж слишком! Опомнись, война на дворе! Мне только и забот, что разыскивать тебя по всем подвалам...

Я смотрела на него исподлобья, как маленький упрямый ослик.

– Не молчи, я тебя прошу, мне и так тошно.

Он говорил со мной как со служанкой. Со служанкой, которой барским жестом бросил пять тысяч золотом. Если бы тут сидела его ненаглядная Юлиана, он не метал бы в её сторону недовольные, хмурые взгляды, а давно сидел бы у неё в ногах, как преданный пёс!

Я молча встала, чтоб уйти. Не знаю, что мною двигало, какая-то слепая тёмная сила, не иначе. Он поймал меня на полпути и властно развернул к себе лицом:

– Ты что, уходишь?!

– Отпустите, – сказала я наконец не своим, равнодушным каким-то голосом.

– Не выдумывай!

Зарих держал меня крепко и целовал, как самый пылкий любовник, но меня уже ничто не могло разбудить, губы мои были холодны, кожа не горела, и сердце радостно не падало в бездонную пропасть. Я стала как бревно, и ни один мускул в моём теле не отозвался на его прикосновения. Скорее я сдвинула бы огромный мельничный жёрнов, чем избавилась от своей всеподавляющей обиды, которая была сильнее разума, сильнее страха, сильнее тщеславия и сильнее любви!

Обида! Страшная чёрная птица с острым клювом и цепкими когтями! Ничего мне уже не надо, я ни во что не верю, Зарих, ты слишком долго не приходил! Ты и сейчас меня не любишь, тебе меня просто жаль. Да пусть я потом погибну и мой ребёнок погибнет вместе со мной, пусть я буду потом выть и кусать локти, но хоть раз в жизни хлопнуть дверью!

– Пусти! Ничего же не получится! Ничего!

Он уже понял. Он отпустил.

– И деньги мне твои не нужны, – сказала я дрожащим голосом, – обойдусь как-нибудь.

– Та-ак, – усмехнулся он, – кажется, прекрасная дама меня отвергла?

– А ты не веришь, что такое может быть?

– Не сходи с ума, Жанет. Ты будешь жалеть об этом всю оставшуюся жизнь. Ты ведёшь себя как триморская царица.

Он провожал меня усталым и насмешливым взглядом. Он не принимал меня всерьёз: ни мою обиду, ни мою любовь, ни мою гордость.

– Иди, бог с тобой.

В темноте коридора я опомнилась, меня как будто завернули в холодную мокрую простыню. «Что же я наделала?!» Впрочем, возвращаться назад было уже ни к чему. «Вот и всё, вот и всё...» – стучало у меня в голове в такт шагам. Других мыслей не было.

Гертруда только покачала головой, когда я вошла, но ни о чём не спросила. Я долго, почти всю ночь, лежала без сна, крутилась на жёсткой кровати и мяла подушку. Проснулась потом поздно и каким-то шестым чувством поняла, что Зарих уже далеко. Его нет и больше не будет или меня не будет. В любом случае мы с ним больше никогда не встретимся.

– Встала?

Гертруда сидела за столом и штопала чулок. Перед ней в медном бидоне стоял огромный букет роз, запах от них доходил даже до моего тёмного угла.

– Откуда это?!

– Это тебе.

– Мне?

– И кошелёк тебе. Я уже дала Гретте один дорлин, чтобы молока купила и сметаны.

Я подошла босиком, наклонилась над букетом, проклиная себя, бестолковую заносчивую дуру, ненавидя себя и презирая. Неужели так трудно было просто улыбнуться и обнять его? И любить его, ничего взамен не требуя, и сказать, что я буду ждать его, куда бы и насколько бы он ни уехал!

Розы от моего дыхания очень быстро превратились в жалкий засохший веник. Такое уже было однажды.

– Я проклята Богом, – сказала я обмершей от испуга Гертруде. – Даже цветы меня не выносят...

* * *

В окне у Лесли тускло горел свет. Я осторожно поднялась к нему на чердак и постучала.

– Открыто, – крикнул он, как всегда.

Я его не видела сто лет! Я прижималась к нему и цеплялась за него руками, как утопающий за последнюю соломинку. Обними меня, Лесли! Как хочешь: как младшего брата, как собаку, как любую божью тварь! Только обними меня, только погладь меня и пожалей, только сними этот непосильный камень с моего сердца!

– Где ты был, Лесли? Где ты был так долго?

– О! Да тебе совсем плохо!

– Ну где ты был?!

– Да везде... Садись, успокойся... Чай будешь?

Я сбивчиво и беспорядочно рассказала ему то, что узнала когда-то от Зариха, и то, какие сама из этого сделала выводы. Лесли слушал внимательно, не перебивал, только хмурился всё больше и подливал мне в чашку кипяток.

– А розы опять завяли, – закончила я, – как в тот раз. Странно, правда?

– Это он тебе прислал?

Я почувствовала, что краснею.

– Мне кажется, да. Кошелёк-то его.

– Он тебя любит, значит, розы прислал настоящие, – спокойно рассуждал Лесли. – А это значит, дело в тебе, моя радость.

– Он меня не любит, – вставила я, но Лесли не собирался обсуждать эту тему, совсем ему неинтересную.

– Так, говоришь, ты была всему свидетелем?

– Конечно. Поэтому меня и хотели убить.

– Ты видела, как королева и герцогиня Юлиана поехали в Безмолвный монастырь и обменялись там своим обличием?

– Да. Иногда мне кажется, что я даже вспоминаю, как они сидели. Королева – справа, а Юлиана – слева. Уверяю тебя, так оно и было. Королева жива! У неё тело Юлианы, но она называет Зариха своим сыном и даже не скрывает этого.

– Всё равно много непонятного, – сказал Лесли с сомнением.

– Что, например?

– Например, почему Юлиана, пусть даже в облике королевы, не сказала Зариху, где его бумаги?

– Она всё время чего-то боялась.

– Кого? Чего? Объясни мне, чем можно запугать человека, сидящего на троне, смертельно больного, которому жить осталось чуть больше года?

– Значит... она не за себя боялась.

– А за кого?

– Не знаю.

Я видела, как Лесли морщит лоб и сдавливает виски пальцами.

– А я, кажется, понял.

Я ждала, что он объяснит мне наконец, в чём дело, но он молчал.

– Лесли! – взмолилась я. – Ну что ты меня мучаешь?

– Тебе лучше этого не знать, – сказал он мрачно.

– Как это?! – Я даже вскочила от возмущения. – Я тебе всё-всё рассказываю, как на исповеди, а ты не хочешь мне сказать самое главное?! Лесли, скажи сейчас же, за кого она так боялась?

Он посмотрел мне в глаза:

– За меня.

– При чём тут ты? – неприятно удивилась я; чего мне совсем не хотелось – так это чтобы тут был замешан Лесли.

Мой друг был непохож на себя, так он был серьёзен.

– Слушай по порядку. Так вот, прошлым летом меня вежливо пригласили в живописный особняк за городом. Я люблю приключения и, конечно, пошёл. Там меня встретила очень красивая, богато одетая женщина...

– Не герцогиня Юлиана, случайно?

– Нет. К той меня приволокли силой. А эта меня пригласила.

– Нравишься же ты знатным дамам!

– Ты потом убедишься, что это не совсем так.

– И что дальше?

– Она спросила, нравится ли она мне и не соглашусь ли я остаться с ней до утра.

– И ты, конечно, согласился!

– Конечно. Мы виделись потом ещё раз пять. Потом она исчезла. Ты уже догадалась, что это была королева?

– Поздравляю, Лесли, – сказала я хмуро, – тебе тоже перепало от господской милости.

– Нет, – сказал он спокойно, – она просто меня любила.

– Да Зариха она любила! Это была Юлиана!

– Я ещё в состоянии отличить женщину, которая меня любит, от искательницы приключений. И не перебивай меня, Жано, я ещё не всё сказал.

Я съёжилась и слушала уже весьма недоверчиво.

– Когда ты мне рассказала про свою королеву, я понял, что меня это тоже касается, и решил сам во всём разобраться. Я не могу её забыть до сих пор, если хочешь знать. Меня никто так не любил, как она.

– А ты?

– Опять ты меня перебиваешь?

– Всё, молчу...

– Ты спрашиваешь, где я был всё это время? Я был в Тимане, у твоей тётки. Так вот, я могу тебе со всей определённостью заявить, что ты никогда не была служанкой у герцогини Тиманской.

– Лесли!

– Твоя тётка сказала, что её племянница даже близко не подходила к окрестностям родового замка. Вот так.

Он посмотрел на меня выразительно и замолчал.

– Не мучь меня, Лесли, что всё это значит?

– Это значит, что ты – Юлиана, герцогиня Тиманская и законная королева Лесовии.

– Не шути так, – прошептала я. – Не шути так, ради бога!

– Мне не до шуток, детка. Вспомни, ты сама говорила, что вас там было три: Мария-Виктория, Юлиана и прачка Жанет.

– Тогда зачем нужна была прачка?

– Как зачем? Её же предстояло посадить на трон! Она должна была быть кроткой и покорной королевой, ничего не знающей и не умеющей. И полностью зависящей от Марии-Виктории. Насколько я понял, так оно и получилось. А Юлиану просто скинули с моста, чтобы не мешала. Но перевёртыши живучи! Правда, розы от их присутствия вянут, зато ни мороз их не берёт, ни жара! Другой бы сто раз отдал концы на твоём месте, а ты жива. Прачка тоже прожила слишком долго, гораздо дольше, чем настоящая королева рассчитывала, потому и отравила её, когда терпение лопнуло.

– Лесли, ты даже не представляешь, какие ужасы ты говоришь!

– Это ещё не всё. Представь себе, что эта бедная, несчастная прачка однажды увидела тебя, как ей казалось, умершую, да ещё в своём прежнем обличье! Она была добрая девушка, ей стало тебя жаль, она забрала тебя с собой и стала оберегать от Марии-Виктории, которая частенько наведывалась во дворец. По счастью или по несчастью, ты потеряла память и стала совсем неопасной. Мария-Виктория просто плюнула на тебя и оставила в покое, а может, ей даже доставляло удовольствие видеть тебя в таком унижении.

– Да, наверное.

– Слава богу, что она не видела тебя с Зарихом! Тогда бы от тебя и мокрого места не осталось. Впрочем, тут не Бога надо благодарить, а Зариха.

– Он уехал, – сказала я севшим голосом. – Как его теперь отблагодаришь?

Чай остыл. Мы сидели за столом, опустив головы. Каждый думал о своём, и мысли были невесёлые.

– Лесли, – сказала я потом, стискивая кулаки, – я хочу быть королевой.

– Тогда вспомни, – ответил он, словно только и ждал от меня этих слов, – как всё было и кто это делал.

– Я вспомню.

* * *

Безмолвный монастырь больше походил на развалины. Говорили, что когда-то на этом богом проклятом месте жили монахи, предававшиеся порочным страстям. Однажды земля содрогнулась под ними, и ни один не вышел живым из развалин. Теперь вокруг были сплошные болота и топи, порядочные люди обходили это место стороной, только нищие да прокажённые забредали сюда спрятаться от дождя да чёрные колдуны вершили здесь свои грязные дела.

Место было жуткое. Я добралась до монастыря уже в сумерках, по дороге мне казалось, что за мной кто-то крадётся, но когда я оборачивалась, то ничего не видела, кроме жёлтого болотного тумана. В самых топких местах между кочек были брошены доски и сухие берёзовые стволы – не все ещё люди боялись чертовщины и Божьего гнева. Это придавало мне сил.

Я была уверена, что когда увижу место колдовства, то всё вспомню. Ради этого я сюда и шла.

Монастырь был пуст, стены его покрыты плесенью, башни почти разрушены, мебель переломана, дворы поросли бурьяном и лопухами. Я обошла почти всё, но нигде сердце моё не дрогнуло и не подсказало мне: «Вот это место!» Были комнаты с кроватями и стульями, были помещения с длинными столами и скамейками, были совсем крохотные кельи. Но где же это было? Где?!

Уже внизу, в подвале, мне показалось, что я что-то узнаю. Низкий потолок, подпёртый колоннами, широкий стол, деревянные кресла: одно справа, другое слева, третье у стены. Жаль, что так быстро темнеет!

За спиной у меня посыпались мелкие камни. Я вздрогнула и обернулась. В проёме двери кто-то стоял.

– Ну что, нашла?

Этот ядовитый голос я узнала бы из тысячи! Она прокричала мне все уши, когда каталась с Зарихом по кровати! Меня сковал ужас, мне показалось, что вместе с запахом пыли и плесени на меня пахнуло зловещим дыханием смерти.

Ещё вчера я бы так не испугалась, но сейчас мне слишком хотелось жить! Мне очень нужно было остаться живой! Я металась по этой каменной клетке недолго, уже через минуту королева держала меня за волосы и приставляла к моему горлу холодное остриё ножа: так она разделывалась почти со всеми своими жертвами, мне предстояло испытать это на себе.

– Вот теперь поговорим, – усмехнулась она.

Я уже закрыла глаза и проклинала себя за то, что не позвала с собой Лесли. Эта ведьма так крепко и больно вцепилась мне в волосы, что я даже пошевелиться не могла.

– Зачем ты ходила к Зариху? Что ему от тебя нужно? Он узнал, кто ты?

– Нет.

– Тем лучше! Что ему от тебя нужно?

– Он меня любит.

– Врёшь! Маленькая дрянь! Этого не может быть!

Я поняла, что умру в любом случае, и мне хотелось хотя бы на словах отомстить ей перед смертью.

– Ты лягушка! – шипела она. – Жалкая, мерзкая лягушка! Я такую долго для тебя выбирала. Он к тебе даже не прикоснётся! Ты уродина, уродина, уродина...

– Он любил меня, как самую прекрасную принцессу, – сказала я, задыхаясь от боли. – А теперь у меня будет ребёнок!

– Ты врёшь! – рявкнула она, отпустила мои волосы, припёрла меня к стене и грубо смяла рукой мой слегка вздутый живот. – Это где, это здесь твоё отродье?!

Мои слова так её потрясли, что нож ослаб в её руке, я рванулась, ударила её ногой по голени и бросилась к чёрному проёму двери. Она со звериным рёвом кинулась за мной.

Это была ужасная погоня: я металась от неё по всем лестницам и коридорам, выпрыгивала в окна и пряталась за дверями... Королева была слепа в своей ярости, но настойчива, а мне очень хотелось выжить!

Я уже не соображала, где нахожусь и куда бегу; она дышала мне в спину, а я удирала от неё вверх по винтовой лестнице. Ноги налились свинцом, а сердце стучало уже не в груди, а где-то под горлом. Это длилось бесконечно! Потом я вдруг обнаружила, что стою на узком пятачке разрушенной сторожевой башни: вверху было небо, а внизу – пропасть. Бежать было некуда.

Королева, шумно дыша, преодолела последние ступени. Ножа у неё уже не было, но она так ненавидела меня, что убила бы голыми руками. Я тоже её ненавидела!

Мы вцепились друг в друга из последних сил; две маленькие и хрупкие женщины, мы превратились в двух диких волчиц, рычали, кусались и царапались! Потом я поняла, что я слабее, что сил моих больше нет сопротивляться её беспощадным ударам. Она била меня ногами по животу, а потом головой о камни, пока вечный мрак не накрыл меня и не избавил от этих мучений.

* * *

Я долго не могла понять, почему у меня так всё болит, словно по мне проехала телега, гружённая кирпичом! Почему так темно и холодно? И наконец, почему я лежу в этой вязкой вонючей жиже и не в состоянии пошевелить даже пальцем? Что со мной?

Наверное, мы на охоте! Я упала с лошади и запуталась в этом болоте, а противный Якоб даже не спохватился, что меня нет! А ещё говорит, что любит меня! И где мой брат Анджильо? Почему меня все бросили?!

Я попыталась приподняться и застонала от боли. Болотная кочка снова стала моей подушкой. В небе горели холодные осенние звёзды. «Скоро из-за леса выплывет Телец, у него огненный рыжий глаз, это звезда Альдебаран. А летом его не видно...»

Я нашла звезду Альдебаран и снова обессиленно закрыла глаза. Что со мной? Где я? И кто мне это говорил: Телец, Альдебаран...

Воспоминания мои были обрывочны и походили на бред тяжелобольного. Я видела себя то маленьким ребёнком, то взрослой девушкой, то дома, то в столице...

Моя кукла! Моя любимая кукла Стелла! Странно, почему она мне вдруг вспомнилась? Наверное, потому, что перед смертью человек вспоминает детство? Неужели я умру? Вот так глупо и непонятно, в этом болоте? Я! Юлиана Тиманская?! Мне нельзя умирать, я знаю очень важную тайну... В моей кукле спрятаны государственные документы, я должна вернуть их Зариху...

«В отличие от всех вас, меня всё-таки заботит судьба Лесовии, и я был за границей не для того, чтоб шляться по кабакам». – «И ты никому не доверяешь?» – «Это не дворец, Юлиана, это скопище шпионов и казнокрадов. У меня нет сил с ними бороться, поэтому я их просто избегаю». – «Хочешь, я спрячу твои бумаги так, что ни одна душа не догадается?» – «Я тебя за этим и пригласил». – «А почему ты решил, что мне можно довериться?» – «Это в твоих интересах. Ты невеста моего брата, он скоро станет королём, потому что мать серьёзно больна и долго не протянет при такой жизни. Я доверяю тебе как будущей королеве Лесовии».

Я тогда немного обиделась на Зариха за эти слова. Мы не были даже друзьями. Он всегда соблюдал дистанцию: я невеста его брата и будущая королева, и всё тут. Он почти не смотрел в мою сторону, только почтительно и слегка иронично здоровался при встрече.

Я отправилась навестить отца и уже через десять дней вернулась в Трир с чувством выполненного долга. После ужина я подошла к Зариху и с тихой радостью сказала:

– Я их спрятала!

– Ты прелесть, – ответил он тогда и сразу отошёл.

Я была довольно легкомысленной особой и считала, что вполне можно выйти замуж за одного, а любовником иметь другого, и, если бы Зарих не оказался таким недотрогой, я была бы всем довольна. Очень скоро я убедилась, что мой брак с Антуаном для него – непреодолимая стена. И тогда мне совершенно расхотелось выходить замуж за Антуана.

Впрочем, меня никто не спрашивал. Королева была довольна, отец – просто счастлив, а мой будущий муж совсем замучил меня своими ухаживаниями. Из этих пут вырваться было почти невозможно. Я была обречена стать общепринято счастливой.

Зарих редко приходил на наши праздники и пирушки, он был убийственно деловит для своих лет. Он смеялся не столько с нами, сколько над нами и всё время отвлекался, чтобы выслушать очередного своего порученца. Дам он не тискал, вина пил мало, да и обжорством не страдал. И вообще нормальных человеческих слабостей у него, похоже, не было. Это иногда просто бесило!

Я, как маленькая девочка, помнила наизусть все наши встречи и считала, сколько раз он на меня посмотрел. Я до изнурения перебирала в памяти, как он подал мне руку, как поднял мою булавку, как ответил мне, как обернулся...

Один раз мы сидели с ним на бортике фонтана, жара была невозможная, мы ловили прохладные струи, обмывали лицо и руки и смеялись. У меня потекла сурьма с ресниц, и он осторожно вытер мне глаза батистовым платком.

– Ну вот, теперь всё в порядке!

Мы долго смотрели друг на друга, но я ничего не могла прочесть в его взгляде, кроме весёлой иронии.

– Зарих, – спросила я, – почему ты избегаешь женщин?

– Я их жалею, – ответил он, как-то сразу помрачнев.

– Почему? – удивилась я.

– Потому что ни одна женщина, которая была со мной, не осталась в живых.

– Ты что, заговорённый?

– Нет. Это моя мать проявляет так свою ко мне любовь. Ты разве не слышала, что тут, случается, находят женщин с перерезанным горлом?

– Какой ужас, неужели это правда?

– Да, это её любимый способ. Впрочем, для тебя она может придумать что-нибудь похуже.

Я вспыхнула.

– Ты так говоришь, как будто я уже лежу у тебя в постели!

– Надеюсь, этого не случится, – сказал он жёстко.

– Ну, знаешь!..

Горло у меня болело, я с трудом согнула руку и дотронулась до него окоченевшими пальцами. Рана была небольшая, со спёкшейся кровью, но болела сильно. «Неужели...» – подумала я и наконец всё вспомнила. Всё, что со мной было. Разом!

«Для тебя она придумает что-нибудь похуже...»

Ты оказался прав, Зарих! Для меня она такое придумала, что и представить невозможно!

От злой и упрямой мысли, что надо жить, я сразу нашла в себе силы сесть, а потом и доползти до стены. Да, перевёртыши живучи! Королева, наверное, думала, что я упала на камни, а я свалилась в болото. Меня не так просто уничтожить! Я ещё поборюсь за луч света в этом мире!

Только что я ощущала себя красивейшей из женщин, даже лёжа в грязи и слякоти. Теперь я снова стала маленькой рыжей обезьянкой. Потеря была так велика, что не вмещалась в моём сознании и сердце. Я тупо встала и тупо побрела по тропинке, едва волоча ноги.

Под утро я стучалась в дверь на чердаке. Лесли, сонный и взлохмаченный, в одних штанах, босиком, открыл и даже попятился от меня с вытянутым лицом.

– Что с тобой?!

Я свалилась ему на руки. Дальше я почти не запомнила, как он возился со мной: раздевал меня, отмывал горячей водой из котла, делал примочки, поил чаем. Согревшись и немного опомнившись, я ему всё рассказала, и он долго ругал меня за то, что я пошла туда одна.

– Ты что-нибудь вспомнила?

– Да. Всё.

– Ты вспомнила человека, который это делал?

– Он был в маске. Королева называла его Висконти.

– Что он делал?

– Ничего. Водил руками и морщился.

– А вы просто сидели?

Я больше не могла ему отвечать. У меня страшно болел живот, как будто из него тянули жилы раскалёнными щипцами. Схватки становились всё мучительней и чаще, я поняла, что самое страшное мне ещё предстоит.

– Уйди куда-нибудь, – сказала я, покрываясь испариной.

– Зачем? – удивился он.

– Уйди, ради бога!

– Да как же я тебя оставлю? – спросил он возмущённо, но на всякий случай встал.

– Иди же!

Я схватилась за живот и отползла в угол, кровь уже текла по ногам и капала на пол. Теперь мне было всё равно.

– Я сейчас, – сказал Лесли и хлопнул дверью.

Через полчаса он вернулся с какой-то старой бабкой; она посмотрела на меня, всплеснула руками и покачала головой.

– На кровать, милая, на кровать ложись.

Я думала, эта боль никогда не кончится. Бабка заставляла меня тужиться и надавливала с разных сторон на мой обезумевший живот; он был как один сплошной нарыв.

– Ты женщина, терпи...

Я терпела, сколько могла. Наконец из меня вышел последний сгусток, и боль из острой и обжигающей стала просто тупой. Я лежала, пустая, как медный бидон, и равнодушно смотрела в дощатый потолок. Мой ребёнок умер.

Уходя, бабка пригрозила Лесли пальцем:

– Если будешь её бить, она тебе никогда не родит!

– Хорошо, больше не буду, – вздохнул он.

«За что? – думала я, изучая щели в потолке. – За что мне всё это? Кажется, больше растоптать меня было невозможно! У меня всё отняли, даже самоё себя. За какие грехи или за какое безумное счастье я плачу теперь самой дорогой ценой?»

Очевидно, в этой жизни нельзя быть слишком долго и чрезмерно счастливой, всему есть предел! Такого счастья следует бояться больше, чем чумы, за ним непременно придёт расплата. Если вам везёт, не верьте! Это ловушка! Если вам хорошо, то это только до поры до времени! Если вы прекрасны, вам сломают жизнь, а если вы ещё и любимы, то вас просто уничтожат!

Я помнила этот солнечный день, когда моё счастье, набрав последнюю высоту, подбитой птицей ринулось под уклон. Это было на свадьбе у барона Оорла. Королева не смогла поехать, и все развеселились не на шутку! Две недели без её капризов и придирок, без её всевидящих глаз и всеслышащих ушей!

Утром я купалась в Сонном озере, вода была тёплая, как бульон, по берегам росли камыши и лилии. Я чувствовала себя прекрасной русалкой. Как истинная уроженка Тимана я отлично плавала и без труда доплыла до противоположного берега. Там, на полусгнивших деревянных мостках, обняв колени, сидел Зарих. Он отрешённо смотрел на красоты своей родной Лесовии, и лицо у него было вдохновенное, как у певца или художника. Я его спугнула, и вдохновение его сменилось обычной ироничной улыбкой.

– О боже, мне явилась озёрная богиня!

Я засмеялась от переполняющего меня восторга. Мне хотелось обнять и расцеловать весь мир!

– Зарих! Воду не нужно созерцать, её нужно чувствовать всем телом!

– Да как же тут не созерцать, – он выразительно развёл руками, – когда такого и во сне не увидишь: прекрасная страна, прекрасное озеро и прекрасная женщина!

«На этот раз ты у меня не отвертишься!» – посмеялась я в душе и почти вышла из воды.

– Пойдём купаться.

– Тебя что, из золота отлили? – сказал он, откровенно любуясь. – Золотая богиня с медными волосами.

– Ты идёшь?

Зарих усмехнулся и кивнул:

– Кем надо быть, чтобы отказаться!

Это был наш мир, наша страна и наше озеро! Мы забыли про всё на свете среди этих камышей и кувшинок, мы были ещё очень молоды, два наивных восторженных щенка, которые наконец дорвались друг до друга! Почему нас разлучали, почему? Когда мы обнимались, то казалось, что мы одно целое и неделимое. Когда губы наши встречались, внешний мир пропадал за ненадобностью, нам хватало только друг друга!

Я наивно думала, что этому не будет конца: день такой длинный, ещё полжизни до того, как зайдёт солнце и остынет песок! И я ещё не раз успею задохнуться от восторга, и растаять от тихой нежности, и взлететь душой к облакам, и закричать оттуда, что я счастлива!

Всё рухнуло внезапно. Зарих отпустил меня, откинулся на спину и сказал как-то очень равнодушно:

– Тебе пора. Уплывай.

Я удивлённо села, голова закружилась, а из волос посыпался песок.

– Но день же ещё не кончился?

– Это всё.

– Ты шутишь?

– Нет. Возвращайся в замок и не подходи ко мне больше. Никогда.

– Зарих...

– Я не хочу увидеть тебя с перерезанным горлом!

– Я в это не верю, Зарих! Это чьи-то глупые шутки! Это неправда, а правда только одна – то, что мы с тобой любим друг друга!

– Ошибаешься, – сказал он спокойно. – Я тебя не люблю. Не строй иллюзий. Я не люблю тебя, Юлиана.

– Хорошо, я уплыву, – вздохнула я покорно. – Но лучше бы ты этого не говорил.

Да, лучше б он этого не говорил, он только сделал мне больно. Участь моя была уже решена: я-то его любила!

Первое, что я сделала по приезде в столицу, – это отказалась наотрез от брака с Антуаном. Я даже представить теперь не могла у себя в постели кого-нибудь, кроме Зариха. Это раньше можно было лениво перебирать, кто лучше, кто хуже, и думать, что так и надо. Это было до Сонного озера, до прозрачной воды и горячего песка, до маленького лесного чуда. Королева выслушала меня с каменным лицом, подошла и крепко вцепилась пальцами мне в подбородок.

– Раздумала, говоришь? От короны отказываешься?

– Ваш сын найдёт себе более достойную пару, мадам.

– Конечно, – усмехнулась она, – ты можешь убираться в свой Тиман завтра же.

– Так скоро, ваше величество?!

– Не надейся, – сказала она с презрением, – Зариха ты не получишь. Ни завтра, ни послезавтра. Никогда!

* * *

Лесли устроился на сдвинутых сундуках, покрытых циновкой. Он с любопытством слушал, как я делюсь с ним воспоминаниями из своей прошлой жизни. Скорчившись на кровати, измученная и опустошённая, я рассказывала ему, сколько должно быть у герцогини платьев, чулок и туфель, во что обходится её изумрудное колье, по сколько раз в день она принимает жасминовые ванны, к чему её обязывают правила этикета и вообще какие у знатной дамы бывают в жизни трудности. Лесли только удивлённо посвистывал, подражая своим птичкам. Мне самой всё это казалось далёким и забавным. Оказалось, что для жизни нужно совсем немного, почти ничего.

Жар у меня спал, и боль отпустила. Я поднималась быстро, как сорная трава. Наконец-то страшно захотелось есть.

– А посуда была только из серебра и фарфора, – вздохнула я. – У тебя осталось что-нибудь съедобное?

– У меня нет, – сказал Лесли, – надо у хозяйки спросить.

Он спустился вниз к своей старьёвщице и принёс от неё котелок со вчерашним супом. Я ела так жадно и торопливо, что даже самой было стыдно. Только что распиналась об этикете, а сама чуть не подавилась от жадности.

Потом мы снова легли и погасили лампу. В узкое окошко под потолком смотрело серое ночное небо, где-то в углу тоскливо, как сирота, свиристел сверчок.

– Лесли, тебе там не жёстко?

– Да ничего.

– Иди ко мне, а то мне почему-то жутко.

Он лёг со мной и сразу обнял. Как младшего брата. Я тихо выплакалась ему в плечо.

– Не плачь, Жано, мы ещё сделаем из тебя королеву.

– Боюсь, что это невозможно.

– Ничего невозможного нет. Это возможно, но очень трудно, потому что ты почти ничего не помнишь. Только то, что этого колдуна зовут Висконти.

– Он поил меня каким-то зельем, после которого я была как во сне и не могла пошевелиться. Как я могу что-то вспомнить?!

Лесли задумчиво просвистел какую-то мелодию.

– Жано, мне надо ехать в Стеклянный город. Там не могут не знать про такого сильного колдуна, как этот Висконти. С твоими деньгами я про него хоть что-нибудь разузнаю.

– Лесли! В Алонсе уже триморцы, там опасно!

– Девочка, в данном случае это уже неважно.

– А как же я?

– А тебе мы купим дом где-нибудь, подальше от дворца. И ты будешь сидеть там безвылазно и ждать меня. Понятно?

Я снова уткнулась ему в плечо.

* * *

Я ждала его долго. Всю зиму. Пять бесконечных холодных месяцев я почти не выходила из дома и замирала от топота копыт под окном.

Шла война. Люди стали злыми и настороженными, цены выросли безумно, многие разорялись и уходили в наёмную армию, от воровства и грабежей просто некуда было деться. Весёлых лиц на улицах не осталось. Город замело, сковало холодом, страхом и безнадёжностью.

У меня было только трое слуг: истопник, кухарка и горничная. Они занимали первый этаж, а я – второй. Окна выходили на собор Святого Анастасия и на укрытое вековыми дубами городское кладбище, не такое пышное и зловещее, как Королевское. Мне даже нравилось иногда смотреть из окна на кресты и часовенки, это соответствовало моему скорбному настроению.

Первое, что я сделала, когда наконец отважилась рассмотреть себя в зеркале, – покрасила свои рыжие волосы в тёмный цвет. Потом накупила самой лучшей косметики, сшила платья у хорошей портнихи, изменила всё: и причёску, и осанку, и походку, и даже само выражение лица. Я боролась за себя как могла, но, увы, несмотря ни на что, я оставалась маленьким невзрачным лягушонком.

Иногда я набиралась смелости и подходила ко дворцу, чтобы сквозь ограду хоть одним глазком посмотреть на своих близких: отца и братьев. Теперь, когда я всё вспомнила, я тосковала по ним страшно. А эта кровожадная стерва из рук вон плохо правила от моего лица и водила их за нос! Мой бедный Якоб! Представляю, как она издевается над тобой, ведь ты так меня любишь!

Я ненавидела её с каждым днём всё больше. Я не могла дождаться того дня, когда верну себе своё прежнее тело, если такое вообще теперь возможно, и тогда!.. Тогда каждый получит по заслугам!

Пасмурным мартовским днём, когда я уже перестала ждать, приехал Лесли. Он был весь мокрый от снега и брызг, усталый и разочарованный. Он долго мылся в ванной, потом долго ел и почти не смотрел на меня. Я уже поняла, что ничего хорошего он не скажет.

– Всё не так просто, Жано, – устало вздохнул Лесли и посмотрел на меня как-то виновато.

Он изменился страшно. И следа не осталось от его весёлости и легкомыслия. У него были глаза человека, заглянувшего в чёрную пропасть.

– Говори мне всё, не бойся. Я ко всему готова.

– Мы ищем страшного человека, Жано. При одном его имени колдуны Стеклянного города теряют дар речи. Когда я только попытался о нём разузнать, мне ничего не сказали, несмотря на моё золото, а предпочли выдать меня Тайной канцелярии.

– Ты был в Серой башне?! – ужаснулась я.

– Там я познакомился с Алигьери.

– Боже...

– Это его младший брат.

– Так они братья?

– Да. Только знаменитый Алигьери – мальчишка по сравнению с твоим Висконти. Он помог мне бежать, но тебе он помочь не в состоянии.

– Так где же этот проклятый Висконти?! – спросила я, всаживая острые зубцы вилки в ладонь. – Как мне его найти?

– Его разыскиваем не только мы, – усмехнулся Лесли, – за ним охотятся инквизиции пяти королевств и десятки самых знатных и влиятельных людей, которым он сделал зло или которые сами задумали сделать зло. Тем не менее уже лет шесть о нём ничего не слышно. Очевидно, этот паук затаился и ждёт своего часа.

– Значит, надежды никакой нет?

– Почти нет, Жано, – опять виновато вздохнул Лесли, – даже если этот мерзавец когда-нибудь объявится и мы его найдём, у нас не хватит денег, чтобы купить его, и не хватит сил, чтобы заставить его.

Я на минуту зажмурилась. Со звоном и грохотом рушились последние воздушные замки, что я настроила в своём воображении за долгую эту зиму, все мечты мои и планы, как разноцветные фантики от ярмарочных конфет, унесло ветром. Прощайте, отец мой и братья, прощай, мой родной дом, мои подруги, мои радости и печали, прощай, мой прекрасный Зарих...

– Ну и чёрт с ним, – улыбнулась я через силу, – не расстраивайся, Лесли. Ты не представляешь, как я тебе благодарна!

– За что? Я же ничего не смог сделать?

– И не надо. Зато мне всё теперь ясно.

– Что тебе ясно?

– Ты отдыхай и ни о чём не беспокойся, ладно? Теперь моя очередь.

– Что ты задумала? – спросил он с тревогой, но я только улыбалась.

– Пойдём, я покажу тебе твоих птиц. Клео приболела немного, а Чиппи стал совсем серый. А так всё в порядке.

Птицы его не обрадовали. Только грустную Клео он вынул из клетки и погладил сникшие перья.

– Я не узнаю тебя, Лесли, – сказала я.

Он обернулся:

– Я тебя тоже.

* * *

Мокрый снег летел в огромные окна королевской столовой, как будто кто-то злой и подлый швырял во дворец пригоршни снега. Они прилипали к стёклам и обречённо сползали вниз.

Отец выглядел больным и старым. Он отказался от супа и от бараньей ноги и уныло жевал овощное рагу. Справа от него сидел Анджильо со своей располневшей после родов супругой, слева – Якоб, кузина Флоранс и её младший братец Санто. По обе стороны от королевы утоляли свой волчий аппетит мои грозные братья Андрис и Паоло.

Королева неторопливо подносила ко рту золотую ложку. Я стояла у неё за спиной и даже не думала, что будет, если она обернётся и увидит меня. Этого просто не должно было случиться!

До сей поры мне везло. Охранники узнали меня и пропустили во дворец без разговоров, только один спросил, почему меня так долго не было видно. Я ответила, что болела. На кухне тоже никто особо не удивился. Я была слишком незаметна.

Наконец она доела суп. Я быстро забрала у неё грязную тарелку и поставила перед ней другую, с творожной запеканкой, политой земляничным вареньем. Эта тарелка должна была попасть только к королеве. В земляничное варенье я бросила несколько засушенных ягод чернолистки.

Она спокойно отковырнула вилкой кусок и положила себе в рот. В это время, словно нарочно, башенные часы пробили полдень. Сердце упало вместе с этим боем. Всё. Свершилось. Через полчаса её не станет. Не станет этого демона, вселившегося в моё тело, как, впрочем, и самого тела. Я никогда уже не буду Юлианой Тиманской! Я убью саму себя, но я всё-таки отомщу ей! Зло должно быть наказано! И да простит меня Бог!

К концу обеда королева почувствовала себя неважно. Она недовольно отодвинула вазочку с десертом и сказала, что идёт к себе. Я ещё успела бы скрыться, выйти через ворота и убежать на все четыре стороны, но я последовала за ней. Уходя, я оглянулась на своё семейство: они спокойно ели и обсуждали военные дела.

Я шла за ней по коридору след в след. Её уже шатало от слабости, шаги стали неуверенными и сбивчивыми. Наконец она не выдержала моего преследования и обернулась.

– Кто там тащится за мной, словно прикормленная шавка?!

– Не узнаёшь? – усмехнулась я.

Она узнала меня. Она взвыла от бешенства и, забыв про свою слабость, пошла на меня с растопыренными руками.

– Ах, это ты, тварь?! Ты ещё не сдохла?!

– На этот раз сдохнешь ты, – сказала я, отступая, – сдохнешь, как бешеная собака, и никто тебя не спасёт: ни Бог, ни чёрт, ни твой Висконти!

Королева покачнулась и прислушалась к себе; жить ей оставалось считаные минуты.

– Ах ты, тварь, – сказала она зловещим шёпотом. – Ты отравила меня!

– Да. И я хочу видеть, как ты загнёшься тут, у моих ног.

– И твоё тело вместе со мной!

– Пусть так.

– Ты навсегда останешься уродиной! Навсегда! Лягушка! Грязная, мокрая лягушка!

– Пусть.

– Тебя всё равно казнят. Тебе это так не сойдёт, проклятая жаба, тебя спалят на медленном огне, как общипанную перепёлку, тебя разрубят на куски твои же собственные братья!

– Пусть, – ещё раз повторила я, – но ты этого не увидишь, а я увижу, как поганая душа твоя отлетает от моего тела. Молись! Когда пробьёт полпервого, тебя не станет.

Я никогда не думала, что так жестока и кровожадна! Я наслаждалась её конвульсиями, я чуть ли не пинала её ногами! На её крики уже сбегались прислуга и дворцовый караул, но меня это не волновало. В кармане моего передника лежало ещё несколько ягод. Дожидаться пыток и костра я не собиралась.

Меня крепко держали под локти. На полу передо мной лежало моё прекрасное тело в лиловом платье, а я, как отлетевшая душа, сурово и безразлично смотрела на него сверху вниз. Якоб опустился на колени и прикладывал ухо к моей груди: не бьётся ли сердце. Оно не билось.

– Это она! – он указал на меня пальцем. – Это точно она! – и застонал.

Бедный Якоб! Я даже не отпиралась. Мне не хотелось, чтобы вместо меня казнили кого-то другого, ведь виновного всё равно бы нашли. Я знала, на что шла. Страшнее всего было видеть горе отца, который по-старчески разрыдался над моим телом, а потом вцепился мне в воротник костлявыми руками.

– Ты за это ответишь, ведьма проклятая!

– Отвечу, ваше сиятельство, – прошептала я.

– В подвал её! За решётку!

По дороге на меня бросился с кулаками мой маленький кузен Санто:

– Убийца! Убийца! Ненавижу! Ты убила Юлиану!

Никто не посмел его оттолкнуть, и он успел вырвать мне клок волос, пока меня не довели до железной двери. За дверью я упала на гнилую солому и тупо уставилась в тёмный потолок.

«Тебя что, из золота отлили? Золотая богиня с медным волосами!», «Ты идёшь?», «Кем надо быть, чтобы отказаться?», «Хочешь, я буду любить тебя до утра, как самую прекрасную принцессу?»...

А ведь ты узнал меня, Зарих! Никто не узнал, даже отец, а ты узнал! Нет, всё было не совсем так. Ты просто что-то почувствовал и сам не мог понять, почему тебе так хорошо с этой некрасивой, бедной прачкой. Почему тебе так хочется обнять её, прижать к сердцу и укрыть от всех напастей. Интересно, кого же ты любишь сейчас? Юлиану или Жанет? Или никого, а только свою ненаглядную Лесовию, ради которой готов на всё? Ну что ж, Лесовия-то, слава богу, никуда не денется, ты её отвоюешь, а Юлиану уже не вернёшь. Теперь уж точно не вернёшь.

* * *

Похороны были пышными, но я этого не видела. Я ждала своего часа в подвале за решёткой. Меня несколько раз допрашивали, я во всём созналась. На третий день, сразу после похорон, ко мне пришёл священник. Это означало, что казнь состоится завтра утром.

Самое страшное состояло в том, что я забыла про свои ягоды! После первого допроса меня побрили налысо и переодели в холщовую рубаху. А ягоды остались в переднике. Когда я это поняла, меня охватил ужас. Я не боялась смерти, но такие муки, как сожжение заживо, я испытывать была совсем не готова!

Я металась по своей темнице. Мне не хотелось адской боли. И вдобавок мне вдруг страстно захотелось жить. Жить! Любить и ненавидеть, видеть солнце и облака, зелёный лес и синие реки. Кто посмеет отобрать у меня всё это?! Я не маленький пучеглазый и лысый заморыш в холщовой рубахе! Это всё неправда, это чей-то кошмарный бред! Я Юлиана Тиманская, я прекрасна, я любима, я жива, и так будет всегда! Хватит! Хватит, долой этот кошмарный сон! Пора просыпаться!

Я даже вспотела. Меня просто трясло от страсти, которая во мне кипела, – от страсти быть самой собой. Я слишком долго подчинялась жестокой судьбе, и вот на пороге эшафота во мне разгорелся бунт; душа моя выла от возмущения и тоски. Я каталась по соломе, скрипя зубами, сжимая кулаки до стона, ничего уже не видя и не слыша. Я – Юлиана Тиманская! Я не хочу умирать, я не хочу быть никем другим, только собой! Я прекрасна! Я, я, я...

Напряжение моё было так велико, что на какой-то миг я даже потеряла сознание. Потом лежала на спине, не в силах пошевелиться и открыть глаза, измученная вконец, опустошённая и безучастная ко всему. Плохо было ужасно. Видел бы меня сейчас Зарих! Всё. Это была моя последняя истерика. На эшафот я взойду спокойно.

До рассвета было ещё далеко. Жутко было лежать в полной темноте, коченея от холода, чувствуя, что всё тело до единой клеточки болит и ноет. Всю меня, наверное от предсмертного ужаса, заполняла тошнота, какая-то глубинная, страшная тошнота.

На лицо с потолка упала капля талой воды, я хотела смахнуть её, но рука не слушалась меня. Она была как деревянная. Я попыталась согнуть пальцы – они не сгибались. Ноги тоже не слушались, не шевелился язык... не стучало сердце!

Если б у меня было дыхание, оно бы, наверное, остановилось, но и дыхания у меня не было! Я не дышала!

Я в панике не нашла ничего другого, как повторять про себя молитвы, пока не опомнилась и не взяла себя в руки. Молитвы тут не помогли бы. Я была мертва. Я лежала в королевском склепе на каменной плите, покрытой ковром, под головой была подушка... И самое ужасное мне ещё предстояло.

Тело моё уже третий день как было мертво; холодное, окаменевшее, пропитанное смертельным ядом, жуткое, чудовищное тело, оно было страшней темницы, страшней огня, страшней смерти – мучительный, неподвижный, тошнотворный саркофаг! Душа моя металась в нём, отчаянно призывая его к жизни! Я не успела понять, как это случилось, мне было не до размышлений, я просто боролась за себя, я хотела жить, я безумно хотела жить!

Страсть моя, сила моя, любовь моя и ненависть, жалость моя и жажда справедливости – всё это как волнами накатывало на несчастный окоченевший труп, заставляя и моля: «Живи, живи!» Страха уже не было, только борьба!

С первым дыханием пришёл запах смерти. Вокруг меня лежали полуразложившиеся трупы и скелеты. Мне всё время хотелось вскочить и закричать, как от ожога раскалённым утюгом, но я лежала неподвижно, поочерёдно овладевая каждым своим пальцем. Этой пытке не было конца. Потом удалось наконец сесть, опираясь на дрожащие, слабые руки, потом я медленно наступала на неповоротливые, бесчувственные тумбы ног, делала первый шаг, держась за плиту...

Всех нас в детстве запугивали ожившими мертвецами, теперь я сама превратилась в такое чудовище.

* * *

Я шла медленно, широко расставив руки, как слепая. Город спал. О предательский месяц март! Такой тёплый, влажный, тающий днём и такой беспощадно холодный ночью! Все лужи под ногами заледенели, в ноздри врывался морозный воздух, и ни одна звезда не пробивалась сквозь чёрные тучи. На мне были парчовые бальные туфельки и бархатное платье, расшитое золотом. Мой похоронный наряд был роскошен, но для прогулок по ночному зимнему городу предназначен не был!

Я добиралась к своему дому часа два, не меньше. Из последних сил я преодолела три ступеньки на крыльце и дёрнула за шнур колокольчика. «В тепло, в тепло! Упасть и не шевелиться!» – только об этом я тогда и думала.

Лесли открыл сам. Он поднёс к моему лицу подсвечник и отшатнулся.

– Лесли, это я...

Он смотрел на меня и медленно пятился.

– Это я, Жано.

Я и представить не могла, насколько была ужасна. Опухшая и отёкшая, белая как мел, с синими трупными пятнами на шее, с перекошенным му́кой лицом и совершенно седая! Лесли наткнулся спиной на шкаф и остановился. Такого он не видел даже в Стеклянном городе.

– Лесли... – пробормотала я из последних сил и вцепилась в дверной косяк, чтобы не упасть, сознание уже уплывало от меня, ноги подгибались.

Он на какое-то мгновение зажмурился, чтобы побороть свой ужас и отвращение, потом поставил подсвечник у зеркала, подошёл и решительно взял меня на руки.

– Сейчас... сейчас, потерпи немного.

Слуг он не будил. Сам согрел воду, сам отмывал меня в горячей ванне и отпаивал какими-то отварами. Я почти не понимала, что со мной происходит, я знала только одно: я буду жить!

Лесли меня отогрел, и тогда мне стало ещё хуже, ведь тело моё было отравлено. У меня начался жар, меня долго, безудержно рвало, я захлёбывалась от тошноты и боли. И снова этому не было конца! Только к утру я забылась тяжёлым сном, но и во сне меня трясло.

В забытье я провалялась целые сутки. Потом были бледный утренний свет, головная боль, голод и щемящее чувство чего-то необычного. Да, началась уже другая жизнь. Совсем другая! Я снова Юлиана, я могу вернуться к своим близким и утешить их, что я не умерла, я могу вернуться в родной дом и во дворец, я могу быть самой собой... О боже мой, как много я теперь могу!

– Как ты себя чувствуешь?

Лесли стоял в дверях моей спальни, бледный и какой-то строгий.

– Не знаю, – сказала я и попробовала сесть.

– Не тошнит?

– Нет.

– Нигде не болит?

– Нет.

Он присел ко мне на кровать, заботливо поправил подушки за спиной, потрогал мой холодный лоб. Я подумала тогда, что подарю ему полцарства, не меньше.

– Как это случилось, Жано?

– Сама не знаю. Меня должны были сжечь как ведьму.

– Да. Вчера.

– Я так страшно возмутилась, Лесли, мне так захотелось стать самой собой... Я, наверное, очень сильная?

– Не сомневаюсь в этом.

– Это было так ужасно... Но теперь все ужасы позади!

– Ты так думаешь?

– Да, конечно. Не хмурься, Лесли! Хочешь, я подарю тебе весь Алонс со всеми его колдунами, со Стеклянным городом и Серой башней? Хочешь?

Он посмотрел на меня без восторга, только с жалостью:

– Я тебя лучше накормлю.

На ногах я стояла слабо, руки не слушались, голова кружилась. Я с огромным усилием надела на себя свой похоронный наряд.

Лесли вошёл с подносом и как-то неприятно удивился:

– Что это ты делаешь?

– Как что? Одеваюсь. Помоги зашнуроваться.

Он поставил поднос на стол, но не двинулся с места.

– Зачем тебе это?

– Пойду во дворец.

– Тебе не нужно ходить во дворец, – сказал он жёстко.

– Как это – не нужно? Я всё-таки королева.

– Королева умерла.

– Королева воскресла!

Лесли только покачал головой.

– Что? – спросила я упавшим голосом. – Мой трон уже занят?

– Нет, твой трон пока свободен.

– Тогда почему?

– Тебе никто не поверит.

– Как это – не поверит?! Вот она я, живая! Вот моё платье, вот мой венок... И я ещё покажу тем, кто поторопился меня похоронить живьём!

– Тебе не поверят, Жано! – чуть не застонал Лесли.

Тогда до меня дошло. Я метнулась к зеркалу, он попытался меня удержать, но я вырвалась.

Зрелище было жуткое. На меня смотрела совершенно седая, измождённая, бледная женщина с синими губами и провалившимися бесцветными глазами. Черты мои заострились и из утончённых стали хищными, щёки ввалились, на лбу пролегли морщины. Даже родная мать не признала бы в этой зловещей старухе свою прекрасную, цветущую Юлиану. Так вот кем я стала! Вот во что я превратилась! Какой забавной и милой показалась мне маленькая, рыжая, лопоухая девочка Жанет по сравнению с тем, что я увидела в зеркале! И я ещё страдала от своего уродства! Смешно, даже смешно!

– Ты прав. – Я обернулась к Лесли. – Так меня никто не узнает.

Мы уныло сели за стол. Еда в рот не лезла, хоть я и изголодалась до истощения. Мне оставалось, кажется, одно: удалиться в приют святого Робина и незаметно дожить свои дни в тишине и согласии с природой. Меня похоронили. Чего ж ещё? В этом мире воскресать нельзя! Не положено! Воскресшим просто нет места.

– Кого посадят на трон?

– Твоего брата Анджильо.

– Это невозможно!

– Почему?

– Потому что в этом случае Зарих уже никогда не станет королём.

– При чём здесь Зарих, если власть принадлежит уже другой династии? Он даже не принц.

– Тем не менее он единственный, кто может спасти Лесовию! – Я распалилась не на шутку. – И пока он там, в Тимане, воюет, весь тиманский клан отсиживается в столице и делит мой трон. Не бывать этому!

– Жано, успокойся.

– К чёрту! Анджильо – мой брат, но он недоумок и ленив, как свинья! Я ему покажу трон!

– Не кричи, ради бога, всё равно ничего не изменишь.

Я вскочила из-за стола и снова подошла к зеркалу. Я была ужасна.

– Чудес не бывает, Жано, – усмехнулся Лесли.

– Посмотрим, – зло сказала я.

– Что ты задумала?

– Вот что... ты сейчас пойдёшь и купишь мне краску для волос. И румяна, они у меня кончились. Быстрей, Лесли, у меня нет времени.

– Не сходи с ума.

Я обернулась в тихой ярости.

– Я кому сказала!

– Хорошо, – Лесли хмуро встал, – иду, ваше величество.

У меня было в запасе часа три, не больше. Лесли пришёл очень скоро, он небрежно бросил мне на стол краску и румяна и молча удалился. Я, падая с ног от слабости, приводила себя в порядок. Через два часа мучений во мне с трудом можно было узнать прежнюю Юлиану, правда, постаревшую и истощённую, но всё-таки похожую на саму себя. Краска сделала своё дело, я стала зловеще красива.

И снова я удивлялась себе: откуда у меня столько силы и столько злости? Ведь я была добра! Весела, приветлива, уступчива и чертовски легкомысленна... А теперь у меня было чувство, что я взглядом смогу испепелить любого, кто пойдёт мне наперекор. Трепещите все и разбегайтесь: идёт Юлиана Тиманская! Идёт королева Лесовии!

Лесли возился со своими птицами, он даже не обернулся, когда я вошла. Чиппи клевал у него прямо с ладони и косил на меня чёрным хитрым глазом.

– Ну хватит сердиться, – сказала я со вздохом. – Ведь я всё-таки королева.

Лесли посадил щегла в клетку, потом только соизволил на меня взглянуть. Лицо его изумлённо вытянулось. Он встал. Надо было знать меня жалким лягушонком, потом посиневшей покойницей, потом всю ночь выносить за мной тазы и отогревать моё онемевшее тело, чтобы так удивиться.

– Как тебе это удалось? – спросил он восхищённо и, кажется, простил мне мой высокомерный тон, которого совсем не заслужил. – Ты что, теперь ведьма?

– Это только краска, Лесли.

– Послушай, а ты не привидение? Ты не растаешь?

– Тебе-то лучше всех известно, что я не привидение.

– Ну, тогда... – Он подошёл и взял меня за плечи. – Тогда мой маленький Жано сильней самого Висконти!

Мне показалось, что я опять нескладная лопоухая девочка, которая смотрит на него исподлобья снизу вверх и мечтает уткнуться носом ему в плечо. Если б тогда, давным-давно, в шалаше он не сказал мне: «Спи!..» Если б он ответил на мой робкий поцелуй! Господи, как же мне было обидно!

Я опомнилась. О чём это я? С той девочкой покончено навсегда. И с её глупыми обидами – тоже. Я королева, и мне срочно нужно во дворец!

– Идём, Лесли, у нас мало времени.

* * *

Воскресшая грозная королева, подбирая подол, торопилась во дворец. Ей почему-то было не холодно. Лесли за ней едва поспевал. Я не знаю, о чём он думал тогда, он всю дорогу молчал.

Мы взошли на Королевский мост, откуда уже видны были дворцовые ворота. Я остановилась перевести дыхание, откинула капюшон и поправила причёску.

– Как я, Лесли?

– Всё в порядке, – сказал он грустно. – Можешь не волноваться.

– Пудра не осыпалась?

– Нет.

– А румяна?

– Успокойся. Ты прекрасна.

С высоты изогнутого дугой моста я смотрела на покрытый инеем город с волнением и печалью, словно прощалась с ним навсегда. Мне оставалось только войти в ворота! Войти из одной жизни в другую. Мечта моя была от меня в каких-то двадцати шагах. Потом я увидела, как через рыночную площадь по Дворцовой улице сюда несётся многочисленный конный отряд. Он приближался стремительно, его разрозненный топот уже оглушал. Сердце сжалось.

– Что это, Лесли?!

– Что? – Лесли щурился, всматриваясь вдаль. – Это твой Зарих со своей дружиной. Вооружены до зубов. По-моему, он приехал за короной.

– Зарих?! За короной?

– Да. И, кажется, не намерен уступать её никому.

Теперь и я разглядела, что Зарих привёл с собой целое войско. Никак, ну никак я не ожидала, что наши интересы так неожиданно, так предательски столкнутся! И совсем была к этому не готова.

Мы торопливо перебежали на ту сторону моста. Я снова натянула капюшон и прижалась к Лесли. Меня трясло.

– Ты ещё успеешь, Жано, – говорил он взволнованно. – Ты законная королева, он ничего не сможет сделать, пока ты жива! Идём скорей!

– Я не пойду.

– Не сходи с ума, Жано! Там твой отец, там твои братья! Идём же, пока не поздно!

– Не уговаривай меня.

– Да ты что?! Столько усилий, столько мук, и всё зря?! Зачем тогда всё это было нужно?

Зарих уже подъезжал к мосту.

– Я не буду ему мешать, – сказала я мрачно.

Лесли посмотрел на меня с отчаянием и жалостью и отвернулся. Мимо нас проезжали вооружённые серьёзные мужчины с усталыми суровыми лицами. Похоже было, они несколько суток не слезали с коней. Зариха я узнала не сразу, так он изменился. Он постарел за этот год лет на десять. Друзья его, барон Оорл и герцог Тифонский, тоже изменились до неузнаваемости. Они подъехали к воротам и решительно заколотили в них железными перчатками. А грозные всадники всё ехали и ехали через мост, им не было конца. И они хотели, чтоб их королём стал Зарих.

Я смотрела на него во все глаза. Суровый, уверенный, властный... Да он ли это? Сколько же лет прошло, сколько веков, сколько жизней? Или я, побывав на том свете, вернулась совсем в другой мир? Какой-то сон, страшный, непонятный, бесконечный сон! Шум, топот, лязг доспехов, запах конского пота...

Лесли молча оттаскивал меня назад, потому что на площади перед дворцом для нас уже не было места. Нас вытесняли вооружённые всадники. Зарих был от меня всё дальше и дальше. Наконец ворота открылись, и он исчез за ними навсегда.

– Вот теперь уже поздно, – сказал Лесли. – Ты хоть понимаешь, что ты сделала? – Он прижимал меня к стене в каком-то закоулке и заглядывал в лицо. – Ты же всё потеряла, всё...

– Пойдём домой, – взмолилась я. – У меня сил нет.

– Куда домой? – усмехнулся он. – К кому домой? К ведьме Жанет, которая умерла в тюремной камере?

Он был прав, это был дом преступницы, и его не сегодня завтра отобрали бы. Я зажмурилась. Мне не было места в этом мире!

– Ну что ж, надеюсь, ты меня пустишь к себе на чердак?

– Пущу, – сказал он хмуро, – но я такой твоей жертвы не понимаю. И не хочу понимать, слышишь? Ты могла их остановить. Всех! Тебе достаточно было только откинуть капюшон.

Я через силу усмехнулась:

– Согласись, он ведь будет лучшим королём для Лесовии, чем я.

– При чём тут Лесовия?! Просто ты его любишь, несчастная.

* * *

На чердаке у Лесли было холодно и тесно: здесь уже полгода никто не жил. Я отвыкла от такой нищеты и неуверенно стояла посреди этого бардака, не зная, что мне делать. Лесли принялся растапливать маленькую железную печку.

– Устраивайтесь, ваше величество.

Он сидел на полу и насвистывал какую-то песенку, как будто ничего не случилось. Впрочем, у него действительно ничего не случилось, он только не получит обещанный Алонс. И никогда не станет герцогом. Какие пустяки!

– Не свисти, пожалуйста!

– Ну не плакать же мне по причине того, что мой убогий чердак посетила сама Юлиана Тиманская? Кому рассказать – не поверят!

– Мне не до шуток, Лесли.

– Даже так?

– Или ты забыл, что я только позавчера из могилы?

– Тебе плохо?

– Не знаю... хочется сунуть руку в огонь!

– Успокойся.

– Как?!

– Ты же сильная, Жано. Ты принимаешь такие решения! Я даже не знаю, с кем тебя сравнить. По ночам выслеживаешь на кладбище привидения, в Тиман готова тащиться по непроходимым лесам, пять тысяч золотом отшвырнула как горсть медяков, в Безмолвный монастырь пошла одна, королеву отравила, из мёртвых воскресла. И одним махом отказалась и от трона, и от своих родных, и от своей любви... Я никогда не поверю, Жано, что ты кончишь свои дни на таком чердаке или в приюте для убогих. Я даже боюсь предположить, на что ты ещё решишься! Только руку в огонь совать не надо. Это не поможет.

– Мне всё надоело, – сказала я с тоской. – Я всё равно уйду в приют.

– Ты сначала окрепни, а то дальше городского погоста не дойдёшь.

– Мне не нравятся твои шутки, Лесли.

– А мне – твоё настроение.

– Ты слишком многого от меня хочешь! Я не могу взять себя в руки так быстро, для этого нужно сначала сойти с ума.

– Лучше ляг и отдохни. На тебе лица нет.

Я свернулась клубком под одеялом. У меня не было сил уже ни на что, даже пошевелить пальцем, мне ничего не хотелось, я не знала, как буду дальше жить и зачем, и мне это было совсем неинтересно.

Наконец незаметно пришёл сон, он вполне соответствовал моему состоянию. Мне снилось всё сразу: наш родовой замок, кувшинки на лесном озере, зелёная долина с речушками и деревнями вокруг них... Потом меня брили налысо, это было страшно и омерзительно; моё маленькое убогое тело было совсем беззащитно против огня и железа, а Зарих был так далеко! И снова, теперь уже во сне, я торопливо наговаривала на себя, что продала душу дьяволу и это он нашептал мне отравить прекрасную королеву Юлиану. «Да, я ведьма, я ведьма!..» Кружились по зелёной воде белые кувшинки... «Я служу дьяволу...» Сверкала в Тельце рыжая звезда Альдебаран... «И нет мне никакого прощения!»

Иногда я просыпалась со стоном и видела над собой низкий дощатый потолок. И понимала, что это только сон, яркий, как бред наяву, и беспощадный, как сама жизнь. Сон, которому нет конца!

Снился и Зарих. Он устало сидел в кресле, распахнув ворот и расстегнув пряжки. Кудри его были так длинны, что распрямились под своей тяжестью, лицо стало строже, на лбу и возле рта легли морщины. В ногах у него сидела томная девушка с лютней и преданно заглядывала ему в глаза.

– Пой, Сцилла, пой. Я сто лет не слышал сладких песен.

Она срывающимся от волнения голоском запела что-то знакомое, забытое, что-то из беспечной, навсегда потерянной юности. Зарих зажмурился. Где была я, я не знаю. Наверное, болталась под потолком, как бестелесная, бессловесная невидимка.

Песня кончилась. Он наклонился и погладил Сциллу по волосам.

– Ваше величество...

– Что?

– Можно вас спросить?

– Спрашивай.

– Это правда, то, что сказал сторож?

– Какой сторож, детка?

– С Королевского кладбища. Он сказал, что королева Юлиана воскресла.

– Через три дня после смерти? Неужели в этот вздор можно поверить, Сцилла?

– Но ведь он клянётся, что видел, как она сама ушла из склепа!

– Я его повешу за такие сплетни на городских воротах. В Лесовии только один король – я.

Сцилла смутилась, но, чувствуя расположение короля, всё-таки осмелилась спросить ещё:

– А как же следы, ваше величество? Утром все видели следы на снегу.

– Вздор, – повторил он раздражённо, – как будто так трудно проложить следы! Это всё гнусные проделки тиманского клана, который мне простить не может, что я отобрал у них трон.

– А помните, ваше величество, ваша матушка Мария-Виктория тоже выходила из склепа после смерти. Весь дворец содрогался!

Зарих усмехнулся:

– Мне некогда расследовать чьи-то злые шутки. А чтобы вы впредь не тряслись, я приказал сровнять этот склеп с землёй. И отныне всех членов королевской династии будут хоронить в земле. Начиная с меня.

– Как?! Вы приказали?!

– Да, – сказал он жёстко. – Мне это надоело.

У бедной Сциллы в голове не умещалось такое хладнокровное святотатство. Она смотрела на Зариха расширенными от ужаса глазами.

– Иди сюда. – Он протянул ей руку.

Я сжалась в комок. Я уже забыла, что это только сон, что на самом деле всё будет не так и никто меня не видел, когда я уходила из склепа, и никогда этот проклятый склеп не сровняют с землёй, и Зарих ещё не король, он только утром вступил во дворец.

Она села к нему на колени. Обыкновенный щупленький и бестолковый цыплёнок! Что он в ней нашёл?! Писклявый, дрожащий голосок? Смазливое личико?

– Я уже забыл, как выглядит женское тело, – сказал он.

– Вы никогда не любили женщин, ваше величество, – пискнула эта томная, глупая курица.

– Кто тебе сказал? – усмехнулся Зарих.

Это совсем не к ней относилось, а она вспыхнула, как георгин, и потупила кроткие, счастливые глазки. Так же, не поднимая глаз, она позволила раздеть себя до пояса и поцеловать в дрожащие губы, тоненькую шейку и маленькую, едва очерченную грудь.

Я пожелала ей охрипнуть до конца своих дней и покрыться язвами, так невыносимо мне было это видеть! Если б у меня были руки, я схватила бы её за волосы и швырнула на пол, но у меня не было тела! Я беззвучно кричала: «Нет, нет, нет!»

Зарих не слышал меня, но его как будто что-то остановило. Он разочарованно откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

– А теперь иди, Сцилла. Я устал.

Когда-то и мне он сказал так же спокойно и равнодушно: «Тебе пора. Уплывай». А потом ещё, так же равнодушно: «Ты ошибаешься. Не строй иллюзий. Я не люблю тебя, Юлиана».

Сцилла послушно встала, застегнула лиф.

– Я же говорила, что вы не любите женщин, ваше величество.

Один он оставался недолго. Я не успела на него налюбоваться в покое и задумчивости. Невесёлые мысли были у нового короля. Ему было не до любовных утех. Потом вошёл какой-то человек, видимо секретарь, с кучей бумаг, а за ним – барон Оорл. Зарих две бумаги подписал не глядя, а над третьей задумался.

– Нельзя же всем рубить головы, – сказал барон, заглядывая ему через плечо. – Побойтесь Бога, ваше величество.

Я поняла, что он подписывает смертные приговоры, мой добрый, славный Зарих! Я тоже заглянула ему через плечо и с ужасом прочла имя Якоба Тиманского! Кошмарный, трижды кошмарный сон!

– Мне не до жалости.

Зарих наклонился над столом и поставил размашистую подпись: «Эрих Второй».

Я совсем запуталась и чуть ли не со страхом смотрела на нового короля: разве это не Зарих?!

Потом какая-то сила потянула меня в окно как на верёвке, хоть я того и не хотела. Бороться было бессмысленно, я вылетела прямо сквозь стекло, и подо мной далеко внизу засветился огнями огромный вечерний город. Это было странно и в то же время привычно, как будто я всю жизнь летала как птица.

Невидимая властная сила уносила меня куда-то, как осиновый листок. И всё смешалось, и перевернулось небо, и закружились звёзды, сворачиваясь в гигантскую воронку, и я падала в неё с восторгом и ужасом.

* * *

Я открыла глаза. Надо мной сидел смуглый и остролицый, какой-то отдалённо знакомый человек. Взгляд у него был пронзительный, такой, что я съёжилась.

– Кто вы?!

– Не бойтесь меня, – сказал он тихо, даже вкрадчиво. – Вам уже лучше?

– Вы доктор?

– Считайте, что так.

– А где Лесли?

– Сейчас придёт.

Не нравилось мне всё это. Я огляделась. В узкое окошко заглядывало солнце, под потолком висели клетки с птицами, на столе были чайник, закуска и несколько распечатанных бутылок. Гость не сводил с меня внимательных глаз.

– Почему вы так смотрите? – спросила я настороженно.

– Я никогда не видел такой красивой женщины, – сказал он печально. – Мне очень жаль вас.

Я испуганно потрогала свои волосы, мне всё казалось, что меня побрили налысо. Я никак не могла отделаться от увиденного кошмара.

– Почему вам жаль меня?

– Потому что вы заслуживаете лучшей участи, прекрасная Юлиана.

Я вздрогнула, меня уже тысячу лет никто не называл моим именем.

– Откуда вы знаете?!

– Я знаю всю вашу историю.

– Вы?!

– Я не мог вам помочь. Мы все бессильны против Висконти.

– Боже...

Я всмотрелась в этого человека: если постричь его волосы, округлить щёки, убрать мешки под глазами и надеть на него холщовую рубаху, то он будет очень похож на брата Осипа из приюта.

Вот где я его видела! Он почти ни с кем не разговаривал, кроме святого Робина, но иногда предсказывал будущее по руке или просто по глазам. Я почему-то боялась его острых чёрных глаз и никогда к нему не подходила. Потом сестра Мартина шепнула мне, что это сам Алигьери, колдун из Стеклянного города. Я ещё удивилась: что он делает в таком святом месте, как приют?! Она сказала, что отец Робин исправляет даже таких, как он.

Он смотрел на меня с жалостью, этот проживший долгую жизнь и всё повидавший, словно вырубленный из тёмного дерева колдун. Он, наверное, и не догадывался, что я та самая маленькая рыжая прачка из приюта, которая пугливо шарахалась от него.

Я села, в глазах потемнело от слабости, но скоро всё прошло.

– Это вы помогли Лесли бежать из Серой башни?

Алигьери усмехнулся:

– Кое-что я всё-таки могу.

Он провёл рукой по моему лбу и незаметно снял тупую головную боль, с которой я уже давно смирилась как с неизбежностью, потом отряхнул руку – словно от грязи – и вздохнул.

– Нельзя так долго спать, моя красавица!

Наконец появился Лесли с корзинкой, полной всякой снеди и бутылок. Он увидел меня и, похоже, не поверил собственным глазам.

– Ты очнулась?!

– А что? – удивилась я такому вопросу. – Я очень долго спала?

– Как тебе сказать... – Лесли поставил корзину на стол и присел на табуретку. – Больше двух недель.

– Двух недель?! – Я повернулась к Алигьери. – Это правда?

– Ничего страшного, – сказал он, – так бывает при сильных потрясениях. Рано или поздно вы очнулись бы сами. Я только немного ускорил события.

Я вспомнила огромную воронку, в которую меня так мощно засасывало, и тихо содрогнулась.

– Спасибо вам. Вы вернули меня из тяжёлого, кошмарного сна.

– Зато я имел удовольствие смотреть на вас.

– О чём вы? От моей красоты ничего не осталось. Впрочем, как и от моего имени, и от моего титула. Лучше скажите мне, как поживает наш новый король?

– Прекрасно поживает, – усмехнулся Лесли. – У него армия и могучие союзники, он ни с кем не считается и наводит свои порядки. Сотни голов уже полетели, и это ещё не конец.

Мой сон оказался очень похожим на правду.

– Ты считаешь, что он слишком жесток? – спросила я с тревогой.

– Я считаю, что Лесовии сейчас только такой король и нужен.

Я встала с постели. Движения мои были замедленными и вялыми, голова кружилась. Я умылась на кухне, чем очень удивила старуху хозяйку, потом вернулась на чердак и села к столу.

– Налейте мне вина. Не жалейте. До краёв!

За окном стоял солнечный апрель. Таял последний снег, текли ручьи, воробьи купались в лужах, лопались на деревьях почки. Я дожила до тепла и солнца, я пережила эту долгую зиму и предательский месяц март. Я забылась долгим сном, и теперь мне легче, словно всё, что случилось со мной, было много лет назад!

Не болит душа, не кричит, и руку в огонь сунуть не хочется. Мне спокойно и тепло, мне всё безразлично. И слава богу!

– Я уже не знал, что с тобой делать, – рассказывал Лесли. – Думал, ты уже никогда не проснёшься. Хорошо, что Алигьери приехал в Трир.

– А вам тоже удалось бежать? – спросила я нашего гостя.

– Нет, – ответил он, допивая бокал, – меня освободили по приказу короля и доставили в столицу. Теперь я, как бы это сказать, личный колдун его величества короля Лесовии. По-моему, он не столько верит в Бога, сколько в дьявола.

– А как же церковь?

– Он не считается даже с церковью.

– Он так силён?

– Скорее, самоуверен. Вчера, например, он приказал уму непостижимую вещь.

– Какую?

– Сровнять с землёй Королевский склеп.

– Что?!

– Вас это тоже ужасает?

Меня ужасало не это, а то, что мой кошмарный сон начал вдруг становиться явью. Я отложила вилку и спрятала руки под стол, потому что они затряслись.

– Почему он это сделал, Алигьери? Вы должны это знать.

Колдун тоже отложил вилку.

– В этом отчасти виноваты вы, Юлиана. Ваше тело из склепа исчезло, к тому же сторож с кладбища якобы видел, как вы уходили оттуда.

– А утром нашли следы... – сказала я упавшим голосом.

– Да. Утром нашли следы. Поползли слухи, что королева воскресла. Ваши братья, особенно Якоб, ухватились за эту идею, и у них оказалось немало сторонников считать короля незаконным. Зариху это, естественно, не понравилось. Он считает, что всё это подстроено нарочно. Я тоже был уверен, что такое невозможно, пока не увидел вас сегодня своими глазами.

– Он не верит в моё воскрешение?

– Нет. Даже слышать об этом не желает.

– Конечно, – пробормотала я себе под нос, – ему это не нужно.

– То, что вы сделали, Юлиана, невероятно. Это выше моего понимания. Я много знаю и многое могу, но объяснить ваше воскрешение я не в состоянии. Так не бывает. Я даже не знаю, кто тут вмешался: Бог или дьявол.

– Ему это не нужно, – повторила я горьким шёпотом. – Он разрушил склеп и этим показал, что ему плевать на всё, что было и с ним, и с его семьёй. И что даже если я жива... его это не касается.

– Ему просто некогда во всём этом разбираться, Юлиана. Он хочет разрубить узел одним ударом.

– Да, я понимаю... Моего кузена Якоба казнят, это правда?

– Откуда вам известно?

– Так это правда?

– Через три дня.

– И ничего нельзя сделать?

Алигьери криво усмехнулся:

– Вы слишком многого от меня хотите, моя дорогая. Ваш кузен – заговорщик и государственный преступник. Его обвиняют в том, что он инсценировал ваше воскрешение, а король таких шуток не прощает никому.

Ничего поделать было нельзя. Я поняла, что последствия одной страшной ночи в Безмолвном монастыре будут растекаться как круги по воде, затягивая всё новые жертвы в свой страшный омут: я, Зарих, девочка Жанет, Лесли, отец, Лили, мой не родившийся ребёнок... теперь уже Якоб и все, на кого падёт гнев Зариха. И ещё все, на кого падёт мой гнев. Да-да! Меня тоже сделали жестокой, я тоже не очень-то буду разбираться в средствах.

– Ладно, хватит о короле, – сказала я хмуро. – Поговорим о вашем старшем брате.

Алигьери просверлил меня чёрными глазами, он не удивился, а как-то насторожился.

– Что вас интересует?

– Вы же понимаете, что меня интересует всё об этом человеке!

Лесли под столом сжал мою руку. Я спросила что-то запрещённое. Колдун нахмурился.

– Судьба никогда не столкнёт вас с моим братом, прекрасная Юлиана, – сказал он. – Выбросьте из головы эти мысли.

– Какие мысли?

– О мщении.

– Вам его жаль?

– Мне жаль вас. Упаси вас Бог, моя дорогая, столкнуться с Висконти. И радуйтесь, что он считает вас мёртвой.

– Неужели нет человека сильнее его?

– Судите сами: стрелы от него отскакивают, яды ему нестрашны, в огне он не горит... Он может прочесть ваши мысли и знать заранее, что вы собираетесь сделать. Он может стать невидимым на какое-то время или усыпить всех вокруг. Он неуязвим, детка.

– А я знаю человека, который сильней вашего Висконти, – сказала я после долгого молчания.

У Алигьери удивлённо вытянулось лицо.

– Вы тоже его знаете, – добавила я.

– Такого человека нет.

– А я думаю, что есть.

– Тогда скажите, дорогая, кто это?

– Святой Робин.

Повисла долгая и какая-то неловкая пауза.

– Вы знаете святого Робина? – нахмурился Алигьери.

– Вы тоже, – утверждала я, хотя у него, наверное, были причины скрывать своё пребывание в приюте; я стала беспощадной во всём, – не так ли, брат Осип?

Алигьери сверкнул чёрными глазами.

– Как много вы знаете, моя красавица... Только могу вас уверить, что отец Робин никогда не справится с моим братом... – Он задумался на минуту, потом снова криво усмехнулся: – А если бы справился, я был бы этому только рад. Да-да!

* * *

Ближе к вечеру Алигьери ушёл. Лесли спустился его проводить. Я выглянула в чердачное окошко и зажмурилась от яркого света и тёплого весеннего ветра. Над коричневыми крышами голубело высокое безоблачное небо, тихое и безмятежное, одно на всех: и убогих, и счастливых.

Они стояли внизу, у раскрытой двери.

– Ты знаешь, как меня найти, если нужно?

– Найду.

– И вот ещё что... Эта женщина не для тебя.

– Знаю.

– Я не шучу, Лесли. С ней ты погибнешь.

Лесли не ответил, только долго, задумчиво смотрел колдуну вслед.

Когда он вернулся, я уже убирала со стола.

– Что ты собираешься делать? – удивился он.

– Пойду мыть посуду, – сказала я.

– В таком платье?

– У меня нет другого.

– У тебя всё есть.

Он откинул крышку сундука. Там лежали женская одежда для простой горожанки, башмаки и сапожки на меху. Я посмотрела на него не столько с удивлением, сколько с нарастающей тревогой.

– На какие деньги ты всё это купил?

– На твои, моя радость, – заявил он бодро.

– На какие мои? У меня с собой не было денег!

– Зато у тебя был роскошный венок.

– Лесли! – Я попятилась. – Ты продал мой венок?! И тебя не арестовали?

– Успокойся, Жано. Пока этот венок попадёт в руки Тайной канцелярии, если вообще попадёт, нас в Трире уже не будет.

– Сумасшедший! Ты думаешь, тебя обвинят в том, что ты просто обокрал Королевский склеп? Ты видишь, какие страсти кипят вокруг моего исчезновения! Тебя перемелют, как ячменное зёрнышко!

– Можно подумать, – он усмехнулся, – что у меня был выбор! Я не могу держать у себя на чердаке королеву, да ещё покойную. Давай переодевайся. Ты и так напугала мою хозяйку, пришлось ей сказать, что ты заезжая актриса.

– Она, наверное, ко всему привыкла: и к актрисам, и к прачкам, – пробурчала я себе под нос, – эка невидаль... Отвернись.

Платье было тёмно-коричневое, с аккуратным девичьим воротничком; оно оказалось мне широко, но я не обратила на это особого внимания и только потуже затянула пояс. Мне было не до красоты. Волосы я заплела в косу и обернула ею голову венком, так теперь ходили все добропорядочные замужние горожанки. Ещё они вплетали в косу дешёвые пёстрые ленты, но на это я не согласилась бы и под страхом смертной казни.

Лесли повернулся и одобрительно кивнул:

– Вот теперь можешь идти мыть посуду.

– Спасибо.

Я собрала всё на поднос и спустилась на кухню. Любопытная старуха оказалась тут как тут. Она обошла меня вокруг, встала напротив и сочувственно спросила:

– Тебя как звать-то?

– Жанна, – сказала я не задумываясь.

– И надолго ты тут, птаха залётная?

– Как получится.

– То-то и оно, что ничего у тебя не получится.

– Да? Вы так считаете?

– Беспутный он мужик, вот что я тебе скажу. Не смотри, что красивый.

– Так, может, я тоже беспутная?

Старуха только покачала головой и попятилась к двери.

– Гляди, наплачешься ещё.

Птицы чирикали, Лесли насвистывал, за окном скрипели повозки и топали копытами лошади. Там кипела жизнь, от которой я была теперь отрезана, по крайней мере, до тех пор пока не улягутся дворцовые страсти.

– А твоя хозяйка о тебе невысокого мнения.

– Тоже мне новости!

Я вытерла фартуком распаренные руки и подсела к столу с сознанием выполненного долга.

– Лесли, а твой колдун не проболтается?

– А ты этого хочешь или нет?

– Конечно, нет!

– Не ври.

Лесли отвернулся к окошку. Я поняла, что он беспощадно прав. Да! Я этого хочу. Я только того и жду, что Зарих узнает, где я и что со мной, и примчится ко мне на сером своём коне, и уткнётся лицом в мои колени. Если, конечно, от той юношеской любви что-то осталось. Он похоронил меня давно, почти год назад. В тот день, когда понуро стоял в траурной зале у гроба Марии-Виктории и думал, что это я. И даже не подозревал, кому утирал сопли своим батистовым платком!

Надежда висела надо мной, как искушение. Она мешала мне смириться и приспособиться к другой жизни. Она мешала мне радоваться весне и солнцу, она мешала мне стать добрее и проще, она мешала мне что-то решить и выбрать свой путь, и она мешала мне окончательно влюбиться в Лесли. Глупая детская надежда!

– Очень мне надо врать, – сказала я, стараясь казаться умной и разочарованной. – За кого ты меня принимаешь?

– За женщину, – Лесли усмехнулся, – которая любит короля.

– Никого я не люблю! – вспыхнула я. В последнее время он просто убивал меня своей прямотой. – Неужели ты думаешь, у меня сейчас есть силы на какую-то любовь? Смешно даже... Мне нужно выжить. Выжить и отомстить. И всё.

– Однако на ненависть силы у тебя есть?

– Да! Ровно столько, сколько надо. И ни капли больше.

– Так нельзя, – Лесли взял меня за плечи, – слышишь? Так нельзя, Жано.

– Что нельзя? – Я делала вид, что не понимаю, и упрямо смотрела на него исподлобья.

– Жить ради мести, – сказал он хмуро. – Ты уже отомстила за себя один раз. И вот что из этого вышло.

– Так, по-твоему, я зря отравила эту гадину?

– По-моему, ты присвоила себе право Господа Бога.

– А она?! А этот Висконти?!

– Речь не о них, а о тебе. Опомнись! В кого ты превращаешься?

– А это не твоё дело!

Я возмущённо рванулась, но тут же потухла. Лесли меня не выпустил.

– Конечно, – он усмехнулся, – конечно, не моё... И не будем пока об этом говорить. Ляг, отдохни, у тебя круги под глазами.

Я вздохнула, виновато потёрлась лбом о его колючий свитер и поплелась к кровати.

– А если я опять не проснусь?

– Ну что ж, – он развёл руками, – придётся тебя закопать.

– Мне не до шуток!

– Успокойся. Не дам я тебе умереть. Не дам.

Как только голова моя касалась подушки, мне начинало казаться, что я становлюсь легче воздуха. Снова мутная воронка закручивалась надо мной и всасывала меня, как беспомощное пёрышко. Я в ужасе вскакивала и комкала вспотевшими руками край стёганого одеяла. Я не хотела в этот омут!

Лесли, как назло, куда-то ушёл, и мне без него пришлось осознать, что я не совсем нормальный человек, что на меня действуют какие-то неведомые раньше силы, я им доступна и подвластна. Наверное, это дьявол завладел моей душой. Я не жива и не мертва, я где-то на грани между жизнью и смертью! Вот такое странное, чудовищное состояние!

Я боролась сама с собой, непонятно, правда, зачем. Просто из страха. Меня качало на невидимых волнах, укачивало, убаюкивало, усыпляло, в ушах звенело, а перед глазами в темноте плыли горячие красные кольца. Потом мне показалось, что я смотрю на себя откуда-то с потолка. Как во сне. Но я не спала.

У меня тогда появилась одна только мысль: «Назад! Назад! На место!» Я слишком долго не была хозяйкой своему телу, чтобы снова с ним расставаться!

Потом всё прошло. Я ощупывала свои руки и ноги, кусала себя и гладила, а сердце всё ещё замирало от тихого ужаса.

* * *

Лесли не было слишком долго. Когда совсем стемнело, я снова почувствовала над собой воронку и поняла, что ни минуты не смогу оставаться одна.

Хозяйка только усмехнулась в ответ на мой вопрос.

– Почём я знаю, где твой птицелов? Ищи по всем кабакам.

Я его искала почти бегом. Мне было страшно, и я почему-то думала, что он мне поможет. Теперь же. Немедленно! Я обежала всю округу, пока наконец не нашла его. Запыхавшись, вся в испарине и с безумием на лице, я спустилась в очередной подвальчик с вислоухой собакой на вывеске.

У Лесли была довольно весёлая компания. Он сидел ко мне боком, а девица, которая забралась к нему на колени, смотрела прямо на меня. Совсем молоденькая, почти подросток. Я возненавидела её с первого взгляда, я окатила её ненавистью с головы до ног, как вчера во сне томную Сциллу. Мне противен был её глупый смех и её распутный вид. Я задохнулась от возмущения и даже забыла, зачем пришла.

Мы смотрели друг на друга всего секунду, потом я развернулась и вышла, и тогда она почему-то вскрикнула.

Уходила я возмущённая и злая, как ведьма, мне было уже не до страха. Понадобилась всего секунда, чтоб от него избавиться! Хотя ничего, собственно, не случилось. Я только лишний раз убедилась, что этого гуляку интересуют все женщины на свете. Кроме меня.

Навстречу мне шли три подвыпивших солдата, которые вовсе не собирались уступать мне дорогу, а я в пылу гнева не прижалась к стене и не прошмыгнула мимо, словно мышь. Я раздвинула их локтями, как сухие камыши.

– Эй, мамаша, поосторожней! – Один из них схватил меня за руку. – Куда это ты так торопишься?

В темноте я не могла хорошо рассмотреть их одутловатые лица. Один из них, весь в шрамах и здоровый, как медведь, стиснул в ручище мой подбородок.

– А она ничего, только больно тощая!

Ничего хорошего мне эта сцена не сулила. Я вырывалась, но тщетно. Вот когда я пожалела, что я не королева! Но жалеть об этом было бесполезно.

Лесли, как оказалось, меня всё-таки заметил. Он вышел вслед за мной, увидел нас и тихо выругался.

– Не сидится тебе дома... Эй, отпустите её!

Их было трое, они были вооружены и крепко выпили и поэтому только рассмеялись. Я тоже понимала, что ему одному с ними не справиться, несмотря на его крепкие кулаки и широкие плечи.

– Иди, парень, иди отсюда... пока цел.

– Ладно, – вздохнул Лесли и ударил одного в челюсть, да так крепко, что он долго потом не мог встать.

Я взвизгнула от восторга и тут же укусила медведя за палец. Он зарычал что-то, дал мне оплеуху, от которой я тоже отлетела шагов на десять, и выхватил меч. Лесли в это время тряс второго за плечи. Тот был самый пьяный и беспомощно мотал головой.

– Лесли! – закричала я, встав на четвереньки.

Он обернулся. Медведь шёл на него с мечом.

– Ах ты, щенок!

Первый в это время успел подняться и тоже вспомнил, что у него есть оружие. «Они убьют его, – подумала я и задохнулась от возмущения, – ублюдки!» Лесли отступал вглубь переулка. Я вскочила, меня трясло, и перед глазами снова появились горячие красные кольца, то ли от оплеухи, то ли от злости.

– Беги отсюда! – крикнул мне Лесли. – Ну! Быстро!

Он видел, а я нет, что тот второй, которого он тряс и отшвырнул как мешок с тряпьём, подходит ко мне сзади. Я обернулась вовремя. Он уже протянул ко мне скрюченные пальцы. Меня передёрнуло от ярости, я мысленно толкнула его в грудь, и он почему-то рухнул как подкошенный. А меня затрясло ещё больше. Я вдруг поняла, что могу сейчас всё: даже сдвинуть горы, даже погасить звёзды. Дьявол был со мной!

Времени у меня не было. Я кинулась в переулок и сбила с ног медведя, потом мысленно наотмашь ударила другого. Они разлетелись как щепки! Правда, медведь ещё поднялся, но Лесли отправил его обнимать ступени ближайшего крыльца.

– А ты, как видно, в защитниках не нуждаешься, – сказал он, вытирая лоб.

Я дышала часто, словно забралась на гору, руки дрожали, в голове шумело.

– Я ни в ком не нуждаюсь!

– Приятно слышать.

Мы вышли из переулка на улицу. Там, под светом фонаря, он поправил мне съехавший в сторону воротник и заправил вылезший локон за ухо. Как младшему брату. Он тоже тяжело дышал.

– Ты зачем пришла? Случилось что-нибудь?

– Ничего не случилось. Просто где хочу, там и хожу!

– Успокойся.

– Разве я не спокойна?

– Ты как бешеная кошка, Жано.

– Ладно, – я хотела усмехнуться, но у меня не получилось, – пойду домой. Надо платье почистить. И плащ порвался. А ты иди, твоя девица, наверное, заждалась.

– Какая девица? Ты про Кларин, что ли?

– Пропади она пропадом, твоя Кларин!

– О боже! – Лесли почему-то рассмеялся. – Жано, да ты просто дьявол, а не женщина!

– Не нравлюсь?

– Не говори ерунды. Мне не нравится только твоя агрессивность.

– Если бы не моя агрессивность, тебя бы уже на свете не было!

– Если бы не твоя агрессивность, я бы сидел с друзьями и допивал десятую бутылку.

– Ну так иди к своим друзьям. Тебя никто и не просил вмешиваться! Иди-иди!

Глаза у Лесли нехорошо сверкнули, но он сдержался.

– Ладно, ступай домой. И постарайся не пихаться локтями. Здесь этого не любят.

* * *

Я остановилась на мосту и заглянула в чёрную воду. Под этим мостом меня нашли. Или не меня? Впрочем, какое это имеет значение? Всё уже позади, да и я уже не человек, а какое-то адово отродье. Я ещё сама не знаю, на что способна, и надо мной висит огромная чёрная воронка, от которой кружится голова, слабеет воля и темнеет в глазах.

Город почти обезлюдел. Было тихо, только вода плескалась далеко внизу да странные крики доносились из соседнего заведения. Мне очень хотелось вспомнить хоть что-нибудь хорошее из прежней жизни, и я вспомнила ту свою роковую зиму.

Моя свадьба с Антуаном расстроилась, из дворца меня выгнали, да так поспешно, что я даже не успела попрощаться с Зарихом. Я жила дома в Тимане и всё время ждала хоть каких-нибудь известий из столицы.

В декабре он приехал. Нет, не ко мне, конечно! Проездом в Белогорию. Он хотел лично убедиться, что Белогория готовится к войне. Вечером мы сидели в столовой за праздничным столом, Зарих рассказывал последние столичные новости, а отец и братья угощали его свежими сплетнями от наших северных соседей. На мне было лучшее моё платье, я полдня сушила и укладывала волосы, я с ума сходила от волнения и предчувствия чего-то важного. Я смотрела на него, ослепительно улыбаясь и впиваясь под скатертью ногтями в собственные ладони; я даже что-то говорила ему.

Время шло. Их беседа затягивалась, и я начала уже сомневаться, удастся ли нам вообще остаться наедине. Все нормы приличия требовали, чтобы я встала, извинилась и ушла к себе.

– А теперь прошу прощения, герцог, но мне хотелось бы побеседовать с вашей прекрасной дочерью, – улыбнулся Зарих. – Тем более что у меня письмо для неё.

– От кого? – насторожился отец.

– От королевы.

– Наша дочь нынче в опале.

– Где письмо? – спросила я, очень удивлённая таким известием.

– У меня в багаже.

– Идёмте.

Мы поднялись к нему в комнату. Я прочла, что приглашена снова ко двору и чем раньше я приеду, тем лучше. Потом я протянула письмо Зариху, он взглянул на него и покачал головой:

– Не нравится мне всё это. Она что-то задумала.

– Неужели ей мало, что я изгнана из столицы и живу у себя в глуши? Чем я ей мешаю на этот раз?

– Тебе не нужно ехать.

Я не выдержала его прямого взгляда, отвела глаза, отвернулась, зачем-то пошла к окну, хотя там, кроме темноты и снега, ничего не было. Как я могла не поехать, если там была возможность хоть иногда его видеть?! Зарих подошёл, взял меня за плечи, прикоснулся щекой к моему пылающему уху, я видела по отражению в оконном стекле, что он зажмурился, как от боли.

– Юлиана... скажи, ты меня ещё любишь?

Я потрясённо молчала. Поцелуи таяли на моих плечах, обжигали шею, подбородок, лицо. Мне показалось, что я сейчас разрыдаюсь, так долго я этого ждала.

– Ты не забыла меня?

– Уже зима, – сказала я зачем-то.

– Я не мог приехать раньше!

– Конечно. У тебя вечно государственные дела.

– Да пойми же!

– Не оправдывайся. – Я тихо высвободилась из его объятий. – Мне надо идти, ваше высочество.

Зарих посмотрел так растерянно, что я усмехнулась и поспешила его успокоить:

– В полночь я пришлю служанку, она проводит тебя в мою спальню.

Помешать нам никто уже не мог. Всё было: и смятые простыни, и скинутые подушки, и скомканное одеяло. Всё как у всех, только с щемящей тоской в каждом жесте и в каждом слове, потому что над нами нависал, как большая свинцовая туча, ужас разлуки.

– Тебе не нужно ехать в Трир, слышишь? Лучше я скажу, что забыл передать это письмо. Интересно, что она задумала?

– Наверное, нашла мне нового мужа.

– Я сам на тебе женюсь.

– Зарих! Твоя мать этого не допустит!

– Ей жить осталось недолго. Год или полтора от силы.

– Правда?!

Нехорошо было радоваться чужому несчастью, но эта женщина жалости во мне не вызывала. Я мечтательно откинулась на единственную подушку, которая не свалилась на ковёр.

– Да, – Зарих осторожно целовал моё лицо, – потерпи немного. И обещай мне, что никуда не поедешь. Я боюсь за тебя.

– Обещаю... – Я блаженно зажмурилась.

И это было последнее моё счастливое воспоминание.

Я бы не поехала, я бы никогда к ней не поехала! Если б она сама не прикатила за мной в Тиман в начале января, была так добра и ласкова, долго извинялась за свою горячность и всё время норовила поцеловать меня в лоб, как мать свою послушную дочку. Она убедила всех: и отца, и братьев, и кузин, и племянников, – что жизнь моя в столице будет прекрасной. Меня уже никто не слушал. А Зарих был так далеко!

Голова закружилась окончательно. Я вцепилась в перила моста и села прямо на булыжники. О том, что было потом, ни вспоминать, ни думать не хотелось. Надо было уйти с этого проклятого места, но тело обмякло и не слушалось. Я разозлилась на себя, с усилием воли резко встала и пошла. Только не к дому, а почему-то в другую сторону.

Я не сразу себе призналась, куда я иду, а точнее, лечу как на крыльях. Откуда только взялись силы и лёгкость! Потом я уверяла себя, что просто дойду до дворца, обойду его вокруг и вернусь к себе на чердак. Зачем только мне это было нужно?

У главных ворот я постояла и дождалась смены караула, чтобы хоть одним глазком взглянуть на дворцовый парк, когда они откроются. Обыкновенный парк, в котором растёт обыкновенный дуб... Стражники решительно не хотели меня замечать или не обращали внимания. Ни один не крикнул мне, чтобы не шлялась где не надо. Я осмелела, подошла совсем близко, но и это ничего не изменило.

Ворота были распахнуты, за ними начиналась широкая мощёная дорога, которая вела прямо к парадному входу во дворец. Сама не веря в то, что происходит, я вошла внутрь. И меня никто не остановил! Как будто я стала невидимой.

– Эй! – крикнула я со страхом. – Эй, вы!

Никто меня не услышал. Словно я была в одном мире, а все остальные – в другом. Самое страшное случилось потом, когда я в отчаянии вцепилась в рукав капитану дворцовой стражи, а рука моя погрузилась в него как в воздух. Шутки дьявола продолжались.

Меня не было! Меня тут просто не было, хоть я и переступала ногами по мёрзлой земле, и руки мои дрожали от ужаса, и сердце моё сжималось от тоски. Неужели чёрная воронка всё-таки засосала меня и я теперь навеки останусь тенью? И буду ходить по земле неприкаянным привидением, и никто меня не увидит и не услышит?!

Парадные двери были заперты, но я прошла их насквозь. Какое дело мне было до дверей?

Во дворце появилось ещё одно привидение. Оно слонялось из залы в залу, с этажа на этаж понуро и обречённо, совсем не беспокоясь, что его присутствие кому-то может не понравиться. Дворец ещё не спал, тут всегда ложились поздно. Правда, веселья и музыки стало значительно меньше, чем в прежние времена, потому что король был строгий и разных увеселений не любил.

Больше всего я боялась, что застану его с женщиной, но мои опасения оказались напрасны. Эрих Второй сидел в своём кабинете над кучей бумаг, его русые кудри были схвачены серебряным обручем, чёрный камзол расстёгнут, на лице – мрачная усталость. Меня он не видел. Боюсь, он не заметил бы меня, даже если бы я появилась перед ним живая, так он был озабочен.

Мы были совсем рядом, но не могли встретиться. И не только потому, что я была привидением. Мы оказались соперниками, мы исключали друг друга, моя жизнь перечёркивала его жизнь так же, как его жизнь – мою. «Живи, Зарих, – подумала я тогда, – живи и властвуй! А от меня осталась только тень!»

Я подошла к нему сзади и обняла, но с таким же успехом я могла бы обнять дым от костра, туман или солнечный луч. Он что-то писал королю Озерии, по обе стороны широкого стола ярко горели свечи, освещая половину кабинета, а все дальние углы были погружены в загадочную тьму. Я отошла в самый тёмный угол.

Зарих сунул перо в чернильницу и огляделся по сторонам, словно только что очнулся и не понимает, где находится.

– Джино! – крикнул он.

Вошёл секретарь.

– Позови мне Алигьери.

«Хорошо, что не эту певицу», – подумала я.

Алигьери появился очень скоро. Особых знаков почтения он Зариху не выказывал. Оба сели в кресла, по-приятельски выпили по бокалу вина. Один – король, другой – колдун.

– Ну что, – спросил Зарих, – как моя Сцилла?

– Если бы я пришёл на час позже, её бы уже ничто не спасло.

– Я и не надеялся.

– На что-то же я годен, ваше величество!

– Что с ней было? Такая странная, внезапная болезнь!

– Это не болезнь. Просто кто-то очень сильно пожелал ей зла.

«Господи! – ужаснулась я. – Неужели это я? Я же не знала, что могу убивать одной мыслью! Это было во сне! Это была обычная женская ревность! Я тогда думала, что я простая женщина, а я – адово отродье!»

– Только этого мне не хватало, – вздохнул Зарих. – Какой-то злой рок преследует всех моих женщин! Кажется, и мать моя мертва, а этот кошмар всё продолжается. Неужели она и вправду воскресла? Ну, что ты скажешь?

– Ваша мать убивала своих соперниц другим способом, – сказал Алигьери.

– Однако результат один и тот же: стоит мне прикоснуться к женщине, как она умирает. Этот случай убеждает меня больше, чем болтовня сторожа и следы на снегу. Королева воскресла, и она где-то рядом.

– Ваше величество...

– Я прикажу закрыть все ворота и перевернуть весь город. Двух правителей не должно быть в одном королевстве!

Зарих был разгневан не на шутку и настроен весьма решительно. Я поняла, что он сделает так, как сказал. Снова начнутся аресты и допросы, и снова полетят головы. Конца этому злу не было видно!

Алигьери задумался на минуту, что-то просчитал в уме, прикинул и покачал головой:

– В этом нет необходимости.

– Что?

– Я могу отвести вас прямо к ней, если вам это так нужно. Но сначала ответьте мне на один вопрос.

Зарих смотрел на него потрясённо. Такого он никак не ожидал.

– Спрашивай.

– С чего вы взяли, что женщина, которая воскресла, – ваша мать?

– Тебе это известно не хуже моего, – хмуро сказал Зарих, – я тебе рассказывал.

– Да, – кивнул Алигьери, – а теперь я вам кое-что расскажу.

«Поздно, – подумала я обречённо, – меня всё равно уже нет! Даже если он сейчас вскочит и кинется за мной».

– Когда я сидел в Серой башне в Стеклянном городе, ко мне в камеру попал один парень по имени Лесли...

Зарих не перебивая выслушал эту мрачную, запутанную историю. Только в одном месте он изменился в лице и переспросил, как звали третью девушку.

– Жанет, – повторил Алигьери, – вряд ли вы её помните.

Зарих зажмурился.

– Продолжай.

Странно, меня как будто не было, а слёзы по щекам бежали.

* * *

Он не кинулся меня искать. Он просто долго сидел с закрытыми глазами. Сильный, властный, безумно красивый... Или это мне так казалось? Может, просто мальчишка сидел, который дорвался до трона, измотался и запутался?

Впрочем, Зарих играл свою роль хорошо. Ни один мускул на его лице не дрогнул.

– Ну что ж, – сказал он, поднимаясь, – ты меня убедил: город тормошить не стоит.

– И это всё, что вы можете сказать?! – изумился Алигьери. – Вы даже не хотите узнать, где она?

– Зачем? – холодно спросил Зарих.

Алигьери тоже встал.

– Хотя бы затем, что вы любите эту женщину.

– Иди сюда, – подозвал его Зарих и разложил на письменном столе карту, – смотри. Здесь триморцы, на севере Белогория...

– Ну и что?

– Без надёжного союза с озерским королём мне их не одолеть. И первое, что я сделаю, – женюсь на его дочери. – Он говорил очень медленно и чётко, как будто произносил приговор, как будто знал, что я его слышу и на что-то ещё надеюсь.

– А как же Юлиана? – тихо спросил колдун.

Зарих оторвался от карты и посмотрел на него:

– А что я могу сделать для Юлианы?

Действительно, что? Да ничего! Самое лучшее, что он может придумать, – так это никогда не показываться мне на глаза! И не бередить мою душу. Живи как знаешь, Зарих, ничего мне от тебя не надо. Ты очень сильный, ты умеешь всё перечеркнуть и от всего отречься, и ты всех победишь и всех подчинишь своей власти. И будешь гордо стоять на обломках своего склепа, своего прошлого и своей любви.

– Ну что ж, – колдун только с сожалением пожал плечами, – говорят, принцесса Береника тоже хороша собой.

– Это не имеет значения.

Я не помню, как я вышла из дворца, как несли меня ноги по спящему городу, как добралась я до дома старухи старьёвщицы и поднялась по лестнице на чердак.

Меня просто трясло от ненависти ко всему белому свету. Трясло от своего бессилия, от невозможности что-то поменять в своей исковерканной судьбе. Мне казалось, что дьявол просто издевается и смеётся надо мной и я только игрушка в его руках!

«Будьте прокляты, будьте все прокляты!» – повторяла я всю дорогу, глотая слёзы бессильной ярости. А тёмный город и ночное звёздное небо равнодушно и спокойно внимали моим воплям. Ничто в этом мире не изменилось с тех пор, как я прокляла его.

Дверь почему-то была открыта. Я опомнилась, когда увидела, что Лесли держит на руках какую-то женщину. Только этого ещё не хватало! Один отрекается, другой водит всяких девок... Когда же всё пропадёт пропадом, когда?!

Я яростно смотрела ему в спину, но он меня не видел и не слышал, он осторожно положил её на кровать, сел рядом, наклонился над ней. Никогда бы не подумала, что Лесли может быть таким нежным. Хоть бы дверь закрывал!

Потом он отошёл к столу, стал что-то наливать в стакан, я посмотрела на лицо этой женщины и вдруг поняла, что это я.

Лесли поднёс стакан к моим губам, но безжизненное тело не смогло сделать и глотка. Это было просто тело, механическое собрание мяса и костей, разбавленное тёплой кровью. А я стояла рядом и смотрела на всё это тупо и беспомощно. Что случилось со мной? Почему я разлетаюсь на части, как старый рассохшийся башмак?! Неужели я никогда уже не буду нормальным человеком? Ни живая, ни мёртвая, просто неуправляемый сгусток раздражения и злости?!

Лесли очень странно водил надо мной руками, словно скатывал большой прозрачный шар. От этого у меня закружилась голова. На мгновение свет померк, и очнулась я уже на кровати. Кошмар кончился.

– Что со мной было, Лесли? Что?!

Он встряхнул руки точно так же, как Алигьери.

– Я подобрал тебя на мосту.

– Хорошо, что не под мостом, – усмехнулась я. – Почему это всё, как ты думаешь?

Лесли выглядел очень усталым и почему-то даже немолодым. Или это мне в темноте так показалось?

– Я думаю, что тебе просто нельзя злиться, – сказал он.

– А как иначе?! – мгновенно вспыхнула я, он снова попал в самую больную точку. – По-твоему, я должна всех любить?!

Он не стал со мной спорить, понял уже, что это бесполезно.

– По-моему, тебе нужно выспаться. А завтра утром поговорим.

Я с трудом справилась со вновь вспыхнувшим раздражением. В конце концов, он был прав. Мне нельзя злиться, моя злость опасна не только для меня, но и для всех окружающих. И я это знаю. Знаю, но ничего поделать с собой не могу!

– Спокойной ночи, – выдавила я из себя и отвернулась к стенке.

Сон был ничуть не лучше яви. Мне снилась бедная маленькая Сцилла, она металась в горячке и кричала.

Лесли появился только днём. Я равнодушно смотрела в потолок. Нужно было встать и приготовить хоть что-нибудь на обед, но всё во мне протестовало против любого действия. Я тихо презирала этот мир со всей его суетой и всеми потребностями.

Лесли стоял в дверях и смотрел на меня, ни слова не говоря. Мне это не понравилось. Я приподнялась на локте:

– Ты что?

– Кларин умирает, – сказал он мрачно.

Я поначалу не знала даже, что и ответить.

– Неужели ты думаешь, что это я?

– Ты это знаешь не хуже меня.

Пришлось встать. Пришлось нервно походить по комнате под его пристальным взглядом.

– А я ведь тебя предупреждал, что твоя агрессивность добром не кончится.

И снова он был беспощадно прав, и мне уже некуда было деваться.

– Не волнуйся, – сказала я раздражённо, – ничего с твоей Кларин не случится. Сейчас я её вылечу.

– Как?

– Точно так же.

Я очень хорошо представила, что эта девчонка выздоравливает, и пожелала ей всех благ. Раз я так сильна, почему бы мне не воскресить её? Пусть живёт ему на радость и вертится у него на коленях.

– Не смотри на меня так! – не выдержала я наконец. – Всё уже прошло, можешь пойти проверить.

Лесли только покачал головой.

– Иди-иди, – добавила я.

И он ушёл.

Сидеть в четырёх стенах больше не было никаких сил. Я повязала платок, схватила корзинку и отправилась в бакалейную лавку.

Погода со вчерашнего дня испортилась, небо сочилось противным мелким дождём, как будто плакало от обиды на меня. Осознание того, что я не могу без последствий даже позлиться, злило меня ещё больше. Или я не человек и не имею права на эмоции? Или я не женщина и мне неведомы самые обычные обида и ревность? Что же, я теперь и на это права не имею?!

– Вы уже слышали? – спросил меня бакалейщик. – Сегодня казни не будет.

– Казни? – не сразу поняла я.

– Ну да. Всех заговорщиков помиловали.

– Всех?

– До единого!

– Слава нашему великодушному королю, – пробормотала я.

– Слава, – подтвердил бакалейщик.

Я купила у него пакет крупы и пряники.

Домой я пришла в полной растерянности. Мне было стыдно за себя, и я наконец призналась себе в этом. Я поняла, чего мне не хватает: великодушия, простого великодушия, в котором захлебнулись бы все мои обиды и слабости. Я слаба, я мелка, и поэтому мне плохо.

Да разве нельзя понять Зариха, для которого благополучие его страны важнее, чем счастье какой-то одной женщины? Он прав, а мне просто не хватает сил с этим смириться. И почему это я считаю себя такой несчастной? Или не знаю более страшных судеб? Взять хоть эту девочку Жанет...

«Надо сварить хотя бы кашу, раз к супу ничего нет, – подумала я с тоской. – Что-то же надо делать!»

Лесли застал меня за перебиранием крупы. Я хотела ему улыбнуться, но потом увидела его лицо. У меня даже руки опустились.

– Что случилось, Лесли?

– Кларин умерла, – сказал он почему-то спокойно и сел ко мне за стол.

– Как – умерла? – ужаснулась я. – Когда?

– Только что.

– Но этого же не может быть! Она должна была поправиться.

– Видишь ли, делать добро не так просто, как зло. Для этого мало одного желания. Убить может каждый, а воскресить...

И он опять был прав, и я снова почувствовала, что закипаю, как котёл в печке.

– Уж не собираешься ли ты читать мне проповедь?

– Нет. Я только хочу, чтобы ты поняла наконец, что тебе нужно следить за своими эмоциями. Они опасны не только для тебя, но и для всех, кто тебя окружает. Ты же как стихийное бедствие!

Я комкала пшено, оно прилипало к вспотевшим ладоням.

– Вот как? Я стихийное бедствие? Так какого чёрта ты играешь с огнём? Ты не боишься, что я на тебя разозлюсь?

Лесли так на меня посмотрел, что мне захотелось провалиться в преисподнюю и не вылезать оттуда уже никогда.

– А ты не боишься, – сказал он, – что я на тебя разозлюсь?

Это должно было случиться рано или поздно. Я слишком долго испытывала его терпение! У меня было чувство, что я заглянула в зеркало и обнаружила там чудовище. И это была я. Я отчётливо увидела, что я невыносима, и ужаснулась себе самой. Высокомерная, избалованная, злобная, неблагодарная дрянь.

– Ты прав, – призналась я потрясённо. – Я веду себя недопустимо, я отвратительна.

– Этого я не говорил, – сказал он уже мягче.

– Я исчадье ада, Лесли, что уж тут говорить. И Кларин – не первая моя жертва. Но я, кажется, знаю, что мне делать.

– Что ты задумала?

– Не пугайся. Просто пойду к святому Робину. Он умеет исправлять таких, как я.

– А если твой Зарих кинется тебя искать?

– С чего ты взял?

– Он отменил казнь. Значит, он знает, как всё было.

– Ну и что, что знает?

– Вас слишком многое связывает. Кем надо быть, чтоб от этого отречься!

– Королём Лесовии.

* * *

Сборы мои были недолгими.

– Ладно, – сказал Лесли, когда я уже затянула заплечный мешок, – пойду тоже взгляну на твоего Робина.

– Ты не шутишь?

Он встал с сундука, потянулся.

– Пойду скажу старухе, чтобы птиц кормила.

По-моему, он уже не за меня боялся, а за то, что я могу со злости натворить. И нас тоже уже слишком многое связывало. В отличие от Зариха, Лесли не собирался от меня отрекаться, хотя и его терпение было, увы, небесконечно.

Мы вышли из города ранним утром. Дорогу развезло, приходилось идти по обочине, путаясь в прошлогодней траве. Трир остался за спиной, а вместе с ним все мои грехи и все мои обиды. Пусть там хоронят и женятся, я буду уже далеко! Я буду добра и спокойна, я изгоню из себя проклятого дьявола, а что было, то было, того не вернёшь и не исправишь.

По дороге я фанатично пыталась вылечить всех больных, что нам попадались, и у меня кое-что получалось. Наверное, я очень сильно этого хотела. Вдобавок я раздала почти все наши деньги нищим и старикам. Это случилось уже на четвёртый день нашего пути.

Лесли потряс пустым кошельком и развёл руками:

– Тебя швыряет из крайности в крайность!

– Нужно делать добро, – сказала я убеждённо.

– Теперь ты всех любишь и всех жалеешь?

– Да.

– Ладно, – он вздохнул, – переживём и это. Скажи спасибо, что у меня в кармане завалялась пара дорлинов.

Мы зашли в гостиницу. Хозяйка предложила нам такие разносолы, что заныло в желудке.

– Нам что-нибудь попроще, – сказал ей Лесли, ничуть не смущаясь, – у нас мало денег.

– Тебя, красавчик, я могу обслужить и бесплатно, – заявила она.

Я по привычке чуть не свернула ей шею за такие слова, но вовремя сдержалась. И это было очень трудно.

– Идёт, – кивнул ей Лесли, – тащи всё, что есть.

Она ушла очень довольная, качая пышными бёдрами.

– Ты же говорил, деньги остались, – сказала я, скрипя зубами.

– Они нам и завтра пригодятся.

– Просто она тебе понравилась.

– А тебе – нет?

– Почему, – я пожала плечами, – очень славная девушка.

Я поняла, что это только начало. Меня будут бить по одной щеке, а я буду подставлять другую. Меня будут мучить, а я буду их жалеть, а если не хватит сил, вспомню Сциллу и Кларин. Так мне и надо!

После ужина я осталась в комнате одна. Такое уже было. Только там была не хозяйка, а хозяйская дочка. А я, глупая, всю ночь ревела от обиды и от зависти. Лучше об этом не вспоминать и не думать. Это не про меня, это про Жанет.

Лесли вернулся почему-то очень скоро, я даже лечь не успела, только сняла сапоги и платок и расчесала свои седые волосы.

– Уже? – спросила я, отворачиваясь.

Он моей иронии не заметил.

– Жано, у неё ребёнок болен. Может, посмотришь?

От такого неожиданного поворота я даже растерялась.

– Конечно.

Её звали Анита. Она внимательно и тревожно следила, как я оглаживаю горячечное тельце её трёхлетнего сына. Я замкнулась на этом мальчике, всё остальное просто перестало существовать, только он и его недуг. Скоро ему стало лучше.

– Ничего страшного, – сказала я, оборачиваясь к матери и тихо ликуя от своей маленькой победы, – сильная простуда. Такая обманчивая в апреле погода.

Анита смотрела на меня с благодарной преданностью, мне стало даже неловко, потому что я ничего такого великого не сделала. Он бы и сам поправился.

– Спасибо вам!

– Не за что.

– Хотите, я вам вина принесу?

– Лучше молока.

Пока она ходила в погреб, я ещё раз потрогала ребёнку голову. Он уже не бредил, а спал. Я молча сидела над ним и вдруг поняла, что улыбаюсь. Впервые за тысячу лет!

Анита не спускала с меня глаз, пока я не выпила всю кружку.

– А ты, оказывается, совсем не старая, – сказала она удивлённо.

– А ты приняла меня за старуху? – усмехнулась я.

– Вижу, что ошиблась. Не разглядела. А ты красивая, как подружка сатаны.

– Не волнуйся, – сказала я великодушно, – я тебе не соперница.

– Да мне-то что? – Она пожала плечами. – У меня их вон сколько, от тоски не умрёшь.

– А у меня – ни одного, – вздохнула я.

Когда я вернулась, Лесли уже спал. Я не стала его будить и тихо легла рядом. Ночью пошёл дождь, такой сильный и надрывный, что мне казалось, он выбьет стёкла.

– Потоп, – проговорил Лесли, и я поняла, что он вовсе не спит. – Завтра утонем в грязи по уши.

– Это к теплу, – сказала я примирительно, – скоро май, черёмуха, тюльпаны... Знаешь, у меня в замке весной было целое море тюльпанов.

– Чего у тебя там только не было, – усмехнулся он.

– Да, – согласилась я, – а теперь это всё как сон. Я даже лица своих братьев не могу вспомнить. И себя не могу вспомнить, как будто это и не я была. Всё забыла. И правда как старуха!

– Это тебе только кажется. Не думай об этом.

Дождь всё поливал.

– Лесли, – сказала я, стараясь разглядеть в темноте его лицо, – я уже забыла, что такое поцелуй.

Он помолчал, потом осторожно прикоснулся к моей щеке.

– Ты хочешь от меня слишком многого, Юлиана.

Я даже не удивилась его ответу, меня удивила только бесконечная усталость, с которой он это произнёс.

– Неужели это так много? – сказала я, чувствуя всё нарастающую, такую привычную обиду, отвернулась и уткнулась лицом в подушку.

Никогда мне, видно, не избавиться от этой девочки Жанет!

– Ну вот! – Лесли взял в ладонь моё острое, худое, как у ребёнка, плечо, мне показалось, что я вся утонула в этой ладони. – Моя королева, кажется, рассердилась?

– Не бойся, я теперь ни на кого не злюсь. Мне нельзя.

Потом он говорил. Как всегда, говорил беспощадную правду. А я слушала.

– Ты же сама знаешь, кто я. Бедный птицелов, которому случайно в руки попалась Жар-птица. У меня нет за́мка, у меня нет титула, нет армии, нет денег. У меня ничего нет. Я могу только выкручиваться и размахивать кулаками. Я даже читать не умею. А ты королева, и любишь ты короля, и только какая-то нелепость мешает вам соединиться. Разве не так? Здесь всё его: и эта страна, и этот народ, и этот городишко, и даже женщина, с которой я лежу в одной постели... Но если ты хочешь, чтобы я ради тебя забыл об этом до самого утра, что ж, я переступлю и через это.

И казалось, он снова был прав и всё предельно точно объяснил, но у меня всё сжалось внутри от щемящего протеста. Я порывисто повернулась к нему:

– Ты мне не слуга, Лесли! И не говори так никогда! Если бы не ты, я бы даже не узнала, кто я на самом деле... Или я не понимаю ничего? Или не помню, что ты для меня сделал? Да я вся твоя, до последней ниточки! Можешь меня ударить, можешь вытереть мной полы, можешь оттолкнуть, если тебе неприятно... Всё можешь, понимаешь?

– Воистину, никогда не знаешь, чего от тебя ждать, – сказал он. – То гнева, то любви, то высокомерия, то преданности... то безразличия, то желания. Жар-птица ты моя неприкаянная.

Когда дыхание его касалось моей щеки, по всему телу пробегал озноб, голова кружилась.

– Желаю, – проговорила я, вспыхивая как сухая солома, – да-да, я желаю! Тебя, любви твоей, тела твоего, дыхания твоего, шёпота твоего, объятий твоих, силы твоей и нежности...

– Я тоже... – Лесли склонился надо мной, и губы наши наконец-то встретились.

Потом, когда вся плоть моя в последнем порыве содрогнулась и рванулась навстречу забытому наслаждению, когда горячая волна залила меня до ушей и откатила, когда мы ещё не распались на два отдельных тела, но уже вспомнили, кто мы есть, потом, когда кончился дождь и забрезжил тусклый рассвет, потом только я задумалась и поняла, что во мне три женщины сразу: и кроткая, преданная Жанет, и властная, жестокая Мария-Виктория, и пылкая, безрассудная Юлиана Тиманская.

И, кажется, одна умерла, другую я убила, а вот ведь ношу их в себе и разрываюсь от противоречий. Что же ты наделал, Висконти, проклятый колдун? Кто же дал тебе такое право – перемешивать человеческие судьбы, как салат в миске? Сколько зла ты посеял, сколько зла!

Я дала обет ни на кого не злиться и всех простить, но как же мне простить тебя?! Нет. Не успокоюсь до конца дней своих!

Или освободите меня от ненависти, или дайте отомстить!

* * *

Тропа к приюту была скользкой и грязной. Вдоль неё строем стояли хмурые тёмно-зелёные ёлки.

– Весёленькое место, – заметил Лесли.

– Это потому, что пасмурно и сыро, – вступилась я за свои любимые места, мне был дорог здесь каждый куст. – Если бы ты побывал тут летом!

– Да! Нормальный, счастливый человек в такую глухомань не потащится, это уж точно.

– Не все же нормальные.

Ручей мы перешли, как водится, вброд. Я оглянулась на то самое место, где полоскала бельё. Песок был холодный, не жёлтый, а какой-то грязно-серый, ни травы, ни листика, только вода ничуть не изменилась и всё текла себе, такая же бесконечная и равнодушная, как само время.

– Что ты там увидела?

– Так, ничего...

Скоро показался забор. Ворота, как всегда, были открыты. Брат Диего, уже босиком, складывал возле кухни поленья.

– Нам к святому Робину, – сказала я, поприветствовав его.

– Идите, он у себя, – сказал брат Диего и кивнул на крайний слева домик.

– Ступай. – Лесли улыбнулся мне и подобрал с земли топор. – А а я пока здесь погреюсь.

– У них есть дом для гостей.

– Успеется.

По дороге в приют я сто раз представляла свою встречу с отцом Робином, думала о том, что ему скажу, как ему объясню свою проблему и о чём попрошу его. И выходило всё путано и неправдоподобно.

«Святой отец, я дьявол! Мысли мои убивают людей! Я вулкан, я стихийное бедствие! Я так не хочу! Научи меня добру, дай мне силы всех простить и смириться со своей судьбой, пока я не натворила страшных бед! Я боюсь самой себя, святой отец!»

Как младенец к матери, кинулась я ему в ноги и обняла его колени. Он наклонился, взял в ладони моё лицо, чёрные глаза его смотрели на меня тревожно и внимательно.

– Поднимитесь, ваше величество.

Я потрясённо уставилась на него, не в силах сдвинуться с места. Как он узнал, как?

– Поднимитесь и сядьте в кресло. И просите о чём хотите.

– О чём хочу? – переспросила я.

Он улыбнулся и кивнул.

– Я думала, что пришла к святому отцу, а оказалось, что к Господу Богу? Он всё знает и всё может?

– Не кощунствуй, дитя моё. Просто твои мысли летят впереди тебя и ты давно уже мне всё поведала.

Я, как во сне, встала, дошла до стены и села в жёсткое, вырезанное из дерева кресло. Такие кресла делал брат Плиний. Святой Робин начал без предисловий:

– Чтобы научиться прощать, Юлиана, нужно понять, что добро и зло – две стороны одной медали. С нашей, человеческой, точки зрения, абсолютного добра, как и абсолютного зла, не бывает.

– А с Божественной?

– Откуда же нам знать высший промысл! Давай вернёмся на землю.

Он был в длинной чёрной рясе, высокий, плечистый, совсем ещё не старый, хотя и с сединой в бороде и висках. Я, грешным делом, подумала, что в молодости, наверное, женщины не давали ему прохода и только тут он смог от них укрыться, но потом вспомнила, что он читает мысли, и даже покраснела от этого.

– Человек – существо странное и противоречивое, – продолжал святой Робин. – Прежде чем осуждать других, вспомни сначала себя. Разве ты, Юлиана, изначально не добра? Разве в радость тебе чужие страдания? Однако это ты убила юную девушку, и родители её вправе тебя возненавидеть, если узнают, в чём причина.

– Вы хотите меня убедить, что я чудовище, святой отец? Я и сама это знаю!

– Я хочу втолковать тебе, что всё не так просто. Ведь ты ещё и лечишь и счастлива от этого, – тут он улыбнулся, – правда, неумело, но я тебя могу научить. В общем-то, любой человек может спасти добром и убить ненавистью, если только сильно захотеть. Просто у тебя всё очень ярко выражено, потому что ты прошла через иные измерения, через загробный мир, ты связана с ним и обладаешь чудовищной силой. С тебя и спрос особый, Юлиана.

– Я понимаю. Я и хочу научиться собой владеть. А как тут совладаешь, когда нас три! Я полтора года жила в теле Жанет, Мария-Виктория жила в моём теле, теперь мы все перемешались. Я даже не знаю, кого я люблю!

– Поверь мне, – отец Робин подошёл и погладил меня по голове, – такое бывает со всякой женщиной. В каждой из вас живёт и Бог, и дьявол, и никогда в одном мужчине не будет всего, чего бы вам хотелось. Это причуды любви. Обыкновенной человеческой любви. А колдун Висконти здесь ни при чём.

– Висконти?! – У меня даже руки задрожали, когда я услышала это имя. – Вы знаете колдуна Висконти?

– О, как ты его ненавидишь! – усмехнулся святой Робин.

– Я раздавлю его, как клопа, – сказала я решительно. – Пусть он только попадётся мне!

– За что?

– Вы же знаете!

– Вот видишь. Ты ненавидишь, ещё не разобравшись. Не будь он так силён, он бы уже скончался от твоей ненависти.

– В чём тут разбираться? Он зло. Воплощённое зло! И я избавлю от него белый свет, и мне ещё спасибо скажут!

– Не волнуйся так, – сказал отец Робин, – а то погода совсем испортится.

Он налил мне воды в кружку и заботливо поднёс к губам. И мир перевернулся. Мне показалось, что меня затянет сейчас в чёрную воронку, что голова моя лопнет от прихлынувшей к ней крови, что сердце моё остановится и разлетится на клочки! Я узнала его руки. Ничего, кроме его рук, я и не видела. Тогда он тоже поил меня, только не водой, а дурманным зельем!

Зубы мои застучали о край кружки. Он как будто не заметил, что меня трясёт, спокойно отошёл и сел в резное кресло, всё такой же благородный и величественный.

«Уничтожу негодяя! – подумала я, кусая губы. – Так вот где ты скрывался все шесть лет, Висконти! Что ты мне тут болтаешь о добре и зле, подлый притворщик!»

– Перестань, – сказал он устало, – у меня от тебя уже голова болит. У тебя очень сильные эмоции.

Я хотела что-то ответить сгоряча, но в это время без стука ворвался Лесли:

– Жано, что случилось?!

– Познакомься, – я усмехнулась и кивнула на отца Робина, – это Висконти.

Лесли что-то свистнул по-птичьи и подошёл ко мне.

– Из тебя получится неплохой маг, Лесли, – сказал Висконти. – Как скоро ты её почувствовал! У тебя есть к этому способности. Мой брат уже кое-чему научил тебя, не так ли?

– Он читает мысли, – пояснила я, – так что не удивляйся.

– Я уже удивился.

Вслед за Лесли вошли сестра Мартина и сестра Глория. Мартина на что-то жаловалась, а Глория держала её под руку.

– Иди сюда, – сказал Висконти ласково и посадил Мартину на скамеечку у своих ног.

Он погладил ей лоб, посмотрел в глаза, посоветовал что-то на прощание, и она ушла, совершенно спокойная и просветлённая.

Висконти взглянул на меня, воплощённое зло и воплощённое добро в одном человеке. Разум отказывался это понять.

– Ты хорошо защитился, колдун, – сказала я. – Если я уничтожу тебя, на кого останутся все твои убогие и несчастные? Ты им нужен, хоть ты и миф. Нет святого Робина! Есть просто злодей, которому захотелось поиграть в добро. И он создал приют, и он прикинулся святым, и ему это так понравилось, что он и сам уже забыл, кто он.

– Ты искупаешь свои мелкие грехи, Юлиана, – усмехнулся он, – а я искупаю свои большие. Это моё право.

– Тогда зачем же два года назад, зимой, ты ездил в Безмолвный монастырь?!

Я послала ему столько злости со своим вопросом, что его даже передёрнуло от боли.

– Затем, – сказал он, сцепив руки, – что это был единственный способ тебя спасти. Уймись, я устал от тебя.

– Меня спасти? – не поняла я.

– А ты никогда не думала, что было бы с тобой, если бы не это?

– Я думала, что хуже быть не может.

– Ты жива. Ты сильна. Ты прекрасна. Ты любима. Чего тебе не хватает? Трона? Но даже я не мог предвидеть, что ты откажешься от него добровольно! А кажется, всё рассчитал.

– Разве можно рассчитать чужую судьбу? – проговорила я, запутавшись окончательно.

– Как видишь, нельзя. Но что-то предвидеть можно. И изменить что-то можно. Лесли, я вижу, тебе это интересно? Если хочешь, я всему тебя научу. У тебя получится.

– Дело не во мне, – сказал Лесли взволнованно, – я вижу, ты всё можешь, Висконти... Сделай её королевой. Она должна быть королевой! Наколдуй что-нибудь, чёрт возьми!

Ответ нас поразил.

– В этом нет необходимости. Она будет королевой через пять минут, и это не моя заслуга.

– Что это значит? – спросила я почти с возмущением, мне совсем не нравились такие шутки.

– Ждите, – усмехнулся Висконти.

Через пять минут в дверь влетел Зарих, за ним – Алигьери и чернобородый барон Оорл. Я даже ахнуть не успела.

– Где она?!

Меня закружило по комнате и обдало запахом лисьих шкур и конского пота.

– Юлиана! Я думал, мы вас догоним, мы даже видели ваши следы на тропинке!

– Откуда ты взялся, боже мой?!

– Ваша старуха сказала, что вы ушли с вещами. Алигьери догадался, что ты пошла к святому Робину... Юлиана... живая! Больше никуда от меня! Слышишь? Никуда!

Ещё какое-то время мы ошалело друг друга рассматривали: я – его постаревшее, со складками меж бровей лицо, он – мои седые волосы и впалые щёки. Время нас не украсило.

– Мой бедный король, – сказала я, – как же ты будешь воевать без надёжных союзников?

Зарих как-то легкомысленно, по-мальчишечьи махнул рукой и поморщился:

– Да как-нибудь... Не думай об этом.

Я огляделась. Мне показалось, что прошла вечность с тех пор, как он ворвался сюда. Может, так оно и было?

Братья-колдуны стояли лицом к лицу и переговаривались. Барон Оорл с достоинством сидел на скамье. Лесли отрешённо стоял у окна. Мы подошли к нему, обнявшись, но я скорее провалилась бы сквозь землю, чем посмотрела ему в глаза.

– Давно бы так, ваше величество, – сказал он. – Такая женщина не должна ютиться по чердакам.

– Поедешь с нами? – напрямую спросил Зарих.

Лесли покачал головой:

– Вот от этого меня избавьте.

Потом мы все сидели за широким столом в доме для гостей, что-то ели, о чём-то говорили... Ничего не помню. Как во сне была. Висконти сидел напротив, я знала, что он читает мои мысли, мои сумбурные, перепутанные мысли, и даже радовалась этому. Может, хоть он разберётся!

– Хочешь узнать своё будущее, Юлиана? – спросил он ласково, как всегда всех спрашивал.

– Хочу, святой отец!

– Ты будешь замечательной королевой, доброй и справедливой...

– Дальше не надо, – сказала я, – мне всё понятно.

– Тут предсказывают судьбу? – вмешался барон Оорл. – А мне, святой отец?

– Тебе? – Висконти нахмурился, барон ему чем-то не нравился. – Ты погибнешь от руки собственного сына, Оорл.

– У меня нет сына, – засмеялся барон.

– Будет.

– А я? – спросил Зарих. – Впрочем, мне уже предсказывали, что меня убьёт мой друг.

– Это случится нескоро, ваше величество. Вы ещё много успеете сделать для своей Лесовии.

Лесли ни о чём не спрашивал. Он ковырял вилкой в котлете.

– А из тебя, – Висконти посмотрел на него, – я уже говорил, получится неплохой маг. Правда, Алигьери? Но в Лесовии ты жить не будешь. Я вижу тебя в Озерии.

– Пожалуй, – Лесли усмехнулся, – всех здешних птиц я уже переловил.

Я вспомнила его чердак, его клетки, горластых Чиппи и Клео. Кормит их старуха или забыла уже? Он наконец поднял глаза от тарелки, и наши взгляды встретились. «Ты будешь замечательной королевой, доброй и справедливой...» Он мне улыбнулся.

Они снова говорили о войне. О бесконечной этой, проклятой войне! Я отошла к окну, за которым моросил в темноте мелкий холодный дождь. В бревенчатых домиках горели окна и дымились трубы. Иногда чья-нибудь тень мелькала под окнами, и снова было тихо и безлюдно.

Висконти тронул меня за рукав. Я вздрогнула и обернулась.

– Я рад, что ты на меня больше не сердишься.

– Я запуталась, – сказала я примирительно. – И вообще, чего уж теперь... я ведь буду доброй и справедливой.

– И замечательной, – добавил он.

– Святой отец, – спросила я взволнованно, – неужели нельзя уже изменить судьбу? Это уже окончательно?

– Ну почему же, – он вздохнул, – в том-то и дело, что можно.

– Правда?!

– Беги, – сказал он, грустно улыбаясь, – ты его ещё догонишь.

Я кинулась в прихожую, схватила свой плащ, торопливо сунула ноги в сапоги. Колдун стоял рядом и ничему не удивлялся.

– Скажи ему, Висконти, объясни ему!

– Прощай, королева, – сказал он коротко.

Темнота была полная. Тропинки почти не было видно, я скользила и падала в холодную слякоть. Перебралась кое-как через ручей и выбежала на дорогу в ёлках.

– Лесли! – Мой голос срывался, переходя на хрип. – Ну где ты, Лесли?!

Потом я разрыдалась от усталости и отчаяния и уже не услышала, что кто-то бежит ко мне по мокрой глине. Мы вцепились друг в друга как безумные.

– Господи, да ты вся мокрая!

– Пускай... – Подбородок мой трясся, слёзы текли ручьём, колени подгибались. – Лесли...

– Ну ты что? – Он подхватил меня на руки. – Ты что наделала?

Я прижалась губами к его мокрой щеке.

– Пошли скорей домой, Лесли. А то Чиппи, наверное, голодный...

Я твоя чёрная птица

Дождь поливал всю ночь и всё утро, и под нескончаемый шум его мне снился странный белый город с высокими стройными домами, похожими на паруса огромных кораблей. Потом я проснулась и поняла, что вокруг всё до тоски знакомо: потолок, окна, занавес над кроватью, коврик на полу, – и осознала, что ничего не меняется, ничего, ничего... и всё надоело, и мне уже безумно много лет.

Замок Карс вечен, как этот мир, как этот лес, как это небо. И такая же древность в этом замке я. Там, внизу, в Парадном зале, висят портреты всех баронов Карсти за последние триста лет. За одного из них, Людвига-Леопольда, я могла бы выйти замуж, но не успела. Он погиб. Я вырастила его сына Вильгельма, а потом и троих его внуков: Филиппа, Конрада и Леонарда – и скоро, похоже, возьмусь за правнуков. Я такая же принадлежность этого замка, как железные ворота или расписанная неизвестным мастером стена в подвале.

В то дождливое утро мысли у меня были невесёлые, сумбурные и тревожные, и я не могла понять отчего: то ли сон меня волновал, то ли дождь, то ли дурное моё предчувствие.

Я умылась, оделась, туго затянулась передником, собрала под чепец волосы, обошла, как водится, все хозяйственные пристройки, заглянула на скотный двор и на кухню, убедилась, что всё идёт своим чередом, и только отчитала нерадивых судомоек за то, что тарелки не блестят. Я ворчать не люблю, и мне лично всё равно, из какой посуды есть, но Леонард этого не выносит.

Потом Сонита, моя горничная, принесла завтрак, мы обе сидели за столом, и я, как всегда, выслушивала от неё последние новости и кухонные сплетни.

– Она точно беременная! Кьель проболталась, что её тошнит, и лицо такое бледное-бледное, как полотно. И не говорит никому, даже мужу! Неужели она думает, что никто не догадается? А вчера только два раза из своей спальни выходила, и глаза такие красные и припухшие, точно плачет без конца. Веста, ты к ней не заходишь?

– Я ей чужая, – сказала я, а сама подумала, что надо наконец зайти к Корнелии и поговорить.

Последний раз мы беседовали с ней полгода назад, перед свадьбой. Я уговаривала её не выходить замуж за Леонарда и дождаться Конрада. Надежды почти не было, но сердце моё подсказывало, что он жив. Я и Леонарду говорила, чтоб он оставил эту девушку в покое, и не сомневалась ни минуты, что ничего хорошего из их союза не получится. С тех пор она избегала меня, даже не смотрела в мою сторону, знала, что я никогда не прощу ей.

Со двора в раскрытое окно донеслись мужские голоса, громкий хохот и конское ржание. Это означало, что Леонард проснулся и выезжает на свою утреннюю прогулку.

Он с детства был непоседливым и шумным, самый младший, самый капризный и самый красивый из сыновей Вильгельма. Пока он был в тени отца и старших братьев, его ещё можно было терпеть, но Вильгельм давно умер, Конрад три года назад не вернулся из военного похода в Белогорию, а Филипп, самый старший, сорвался с утёса. Я растеряла своих любимцев.

– Пойди на кухню, – сказала я Соните, – напомни, чтобы ровно через час накрыли стол в трапезной, раньше он не вернётся. Позже – тоже.

У Леонарда прижилось десять-двенадцать приятелей, которых я терпеть не могла. Родовитые и безродные вовсе, они все были бедны и никчёмны, преданно смотрели ему в рот, развлекали его как могли и поддерживали все его безумные затеи. Леонарду же ничего путного в голову прийти не могло. Он не знал, куда деться от безделья и от своего богатства.

Филипп сутками пропадал в библиотеке, сочинял книги, вёл переписку с какими-то мудрецами, знал с десяток языков и наблюдал звёзды. Конрад был молчаливый воин и охотник. Леонард же умел только развлекаться и отравлять всем жизнь.

Я задумалась и не заметила, как ушла Сонита, как стало тихо во дворе, как жаркое утреннее солнце высушило следы дождя. Начался ещё один длинный день, и мне предстояло его прожить.

Я решила, что сделаю это в лесу. Там никто не орёт пьяные песни, не гогочет и не стравливает собак во дворе. Там можно побродить в тишине и прохладе, помолчать и подумать о своей такой длинной и такой унылой жизни.

Из леса я возвращалась под вечер с букетиком полевой гвоздики и лукошком малины. Перед самыми воротами, на мосту через нашу речку, сидели вездесущие приятели Леонарда, которых я про себя называла прихлебателями, и распевали песни. Мне так не хотелось проходить мимо них, что я сделала крюк до переправы. «А как мы поднимемся, а как мы поскачем!» – неслось мне в спину. «Хоть бы вы и в самом деле ускакали куда-нибудь! – думала я. – Всем скопом!»

Дома у себя в гостиной я увидела Корнелию. Я и сама к ней собиралась зайти, только никак не могла придумать повода, поэтому застыла в дверях от неожиданности.

– Не удивляйся, это я, – сказала она устало.

– Случилось что-нибудь?

– Давно.

Она всегда казалась мне существом неземным и недоступным: высокая, очень тоненькая, почти бестелесная, гладко причёсанная, строго одетая и гордая до заносчивости. Лицо её как будто рисовал самый кропотливый художник и самой тонкой кистью: синие глаза, чёрные брови, алые губы. Она была очень красива, но совсем не той красотой, что нужна была Леонарду. Никак я, старая дура, не могла понять, зачем он на ней женился?

Только на первый взгляд эта история казалась романтичной: старший брат погиб, а младший не оставил его невесту в тоске и одиночестве, предложив ей руку и сердце. Во-первых, никто не доказал, что Конрад погиб, а во-вторых, она как была одинокой, так и осталась. И это было видно по её несчастным глазам.

Я переобулась, поставила цветы в вазу, закрыла окно и устало села на диван. Корнелия стояла напротив, хмуря чёрные брови.

– Я не хотела к тебе идти... но мне больше некуда.

– Давно бы так. Что я, враг тебе, что ли?

Она посмотрела недоверчиво, прекрасно понимая, что любить мне её не за что. Потом сказала решительно:

– Ты должна мне помочь, Веста.

– Смотря в чём.

– Я не хочу этого ребёнка.

– Что?

– Я вообще не хочу иметь детей от этого человека.

Мне сразу стало ясно, что переубеждать её поздно. Корнелия всё решила, поэтому и пришла.

– Как же ты собираешься жить? – спросила я. – И зачем?

– Зачем? – Она слабо усмехнулась. – Это ты меня спрашиваешь? Ты сама прожила сто лет и ни разу не рожала. И по тебе не скажешь, что жизнь для тебя мука.

– При чём тут я, Корнелия? Не смотри на меня, мою судьбу тебе не повторить, придётся жить по-своему.

Она нервно заходила по комнате, и я поняла, что ответа на мой вопрос у неё нет. Есть только презрение к Леонарду и досада на свою былую глупость или слабость.

– Господи, – сказала она, стискивая руки, – как хорошо быть старой! Когда всё уже позади и ничего не надо решать... Пусть другие мучаются... Хорошо тебе, Веста!

– Ты хочешь стать старухой? – усмехнулась я.

– Я хочу, чтобы всё было позади, далеко позади, и чтобы меня оставили наконец в покое!

Мы долго смотрели друг на друга. У неё была собачья тоска в глазах и хмуро сдвинутые брови. Она злилась сама на себя и, кажется, и вправду завидовала тому, что у меня всё позади, что не было у меня ни детей, ни мужчин, а значит, и неразрешимых проблем, что каждый день мой похож на другой и все уже давно меня оставили в покое. И я бы с ней согласилась, если бы не снился мне иногда этот странный город с домами огромными и белыми, как паруса, и не просыпалась я в тоске и растерянности, словно ждали меня где-то, но так и не дождались.

– Тогда я тебя не остановила, – вздохнула я, – не смогу остановить и в этот раз. Я помогу тебе, Корнелия, чтобы ты совсем себя не уморила, но я тебя не одобряю и не жалею.

– Хорошо быть правой, – кивнула она, – всё знать наперёд, всем указывать! Ты когда-нибудь ошибалась, Веста?

– Никогда, – сказала я строго. – Иди к себе и ещё раз подумай. А я нарву тебе травы, пока не село солнце. Завтра к вечеру она настоится.

– Спасибо, – сказала она со странной усмешкой, шагнула к двери и оттуда уже приказным тоном добавила: – Торопись!

До заката времени у меня оставалось мало. Я надела сапоги, потому что трава Изой растёт на болоте, повязала платок от комаров и накинула шаль. Корзинка не понадобилась, для нашего чёрного дела хватило бы и двух стебельков.

Обходить пьяную компанию на мосту мне было уже некогда. Они по-прежнему распевали песни и никуда не ускакали. На перилах сидел Веторио с лютней, его поддерживал огромный Кови, рыжий Софри плевал в воду, Леман и Аристид развалились прямо на досках, вытянув ноги, с ними были девицы из прислуги. Было ещё тепло и безветренно, и очень торжественно опускалось малиновое солнце к чёрной гряде леса.

Веторио пел частушки, которые прямо на ходу и сочинял, обо всём, что попадалось на глаза. Наконец на глаза ему попалась я, и он не раздумывая задорным голосом пропел: «Тётка Веста – до сих пор невеста!»

Это тонкое наблюдение всех очень развеселило. Раньше никому в замке и в голову не приходило надо мной насмехаться. Слишком особенное у меня было положение: и со слугами, и с хозяевами я была на равных. И мне было слишком много лет. Возможно, это кого-то и раздражало, но все молчали и старались просто меня не замечать. А этот музыкантишка выбился у Леонарда в любимчики и окончательно обнаглел.

Я прошла мимо, никого не замечая, особенно этого шута, который, очевидно, считал себя очень остроумным. Мне хватало своих забот.

«И не старая карга, а просто к шалостям строга», – добавил он мне вслед, и все загоготали.

Тут я уже обернулась, чтобы уничтожающе на него зыркнуть и чтобы он понял наконец, что так просто ему это не сойдёт. И этот рифмоплёт, как ни странно, всё осознал за две секунды. Он был не пьян, и улыбка его превратилась в застывшую маску. Остальные по-прежнему смеялись, но уже над нами обоими: злобной старухой и праздным балбесом, ненароком её раздразнившим.

Я плохо справлялась с приступами гнева. Поэтому уходила быстро, почти бежала к спасительному и прохладному лесу, в котором у меня было важное, как раз для злобной старухи подходящее дело, и надо было успеть до заката солнца, и не провалиться в болото, и не порвать шаль о ветки, и не расчувствоваться, ни в коем случае не расчувствоваться! «До сих пор невеста...» Мальчишка, болван, пустомеля! Если б ты знал...

Возвращалась я уже в темноте, на мосту никого не было, только тихо журчала вода в реке да смотрелись в неё голубые летние звёзды. Их было немыслимо много: и больших, как капли росы, и маленьких, как песчинки; и небо казалось огромным и глубоким, таким, что дух захватывало. И я подумала тогда, что только такое небо должно быть над моим прекрасным белым городом.

Потом я прямо под мостом искупалась, смыв с себя всю грязь и пот, и долго лежала на воде, ухватившись за ветку ивы, чтобы не снесло течением. Я смотрела вверх, и как будто не было меня вообще, только эта река и звёзды.

Что же я просила в последний раз у Мима? Раз в несколько лет он проведывал меня, и я, зная, что он всемогущий, всегда просила о чём-то. Это было всего месяц назад, ночью, на могиле Филиппа. Тоска пригоняла меня туда и по ночам.

«Оживи его», – сказала я в отчаянии. Он покачал головой в белой маске, которая светилась в темноте, как загадочный лик луны. Я и сама понимала, что спустя год после смерти это немыслимо.

«Тогда оживи Конрада, – сказала я, – умоляю тебя, ничего мне больше не надо, ничего никогда не попрошу, оживи моего Конрада!»

Мим ответил, как всегда, не голосом, а мыслью, но и в мыслях его была усмешка: «Конрад жив». Я ломилась в открытую дверь! Конрад жив, Филиппа не вернёшь... Больше мне ничего от жизни не хотелось.

А теперь я поняла, чего хочу, я поняла, но было уже поздно. Когда Мим появится через несколько лет, всё пройдёт, как наваждение. А появись он сейчас, я сказала бы ему, я умоляла бы его: «Проведи меня в белый город!» Впрочем, он бы всё равно не согласился.

* * *

Мне было душно, и я раскрыла настежь все окна, мне было тесно, и я развязала все пояса, завязки и шнурки, мне было неуютно, и я стала переставлять стулья и перекладывать вещи, мне было тоскливо, но тут я ничего с собой поделать не могла. Что-то нарушилось в монотонном течении моей жизни, что-то случилось с её ясным смыслом.

«Тётка Веста – до сих пор невеста...» – так и вертелось у меня в голове и отзывалось в сердце, в давно уже молчавшем моём, окаменевшем сердце. Я как была, так и осталась вечной невестой Людвига-Леопольда. Этот наглец Веторио был, по сути, прав, до того прав, что у меня до сих пор дрожали руки. Но никто его, вообще-то, не просил заявлять об этом во всеуслышание!

Ко мне привыкли в этом замке, и никому уже было не интересно, кто я такая, сколько мне лет, зачем я тут живу и почему не умерла до сих пор. Тётка Веста, и всё.

Я подошла к зеркалу и впервые за много десятилетий посмотрела на себя иначе. Меня не волновало, гладко ли причёсаны мои седые волосы и расправлен ли воротник на платье. Я хотела выяснить, неужели я действительно похожа на такую безнадёжную старуху, которой открыто заявляют, что у неё всё позади, и насмехаются над несчастной, словно ей уже и обижаться не положено.

Я была растрёпана, утомлена и почти раздета. Я выглядела ужасно, как старая ведьма: морщины, набрякшие веки, мешки под глазами, тонкая сухая кожа на руках, тусклые голубые глаза и нездоровая худоба. Волосы у меня всегда были густые и тёмные, они отчаянно сопротивлялись седине, но после гибели Филиппа голова моя совсем побелела.

Мне осталось только признать, что Корнелия права: всё для меня уже в прошлом; заварить ей траву, разобрать постель, взбить подушки, уснуть спокойно и не видеть больше во сне никаких белых городов, залитых солнцем, и в мыслях не иметь, чтобы заставить раскаяться этого наглого рифмоплёта, который ужалил меня, как оса.

За моей спиной послышался шорох. Я вздрогнула и, хотя это оказалась Сонита, рассердилась. Неприятно, когда тебя застают у зеркала.

– Я же просила тебя так поздно без стука не входить!

– Ладно, – моя бестолковая служанка пожала пухлыми плечами, – не буду.

Она поставила на стол поднос с чаем и ватрушками и уселась, явно намереваясь посплетничать.

– Ты тут ходишь по лесу целый день и не знаешь ничего!

Я накинула халат и тоже присела к столу.

– А что? Случилось что-нибудь?

– Пиньо заговорил!

У меня всё похолодело внутри от такого сообщения. Мальчик Пиньо, сын конюха, молчал целый год. В тот день, когда разбился Филипп, его нашли недалеко от утёса, избитого, оцарапанного и с обезумевшими глазами. Сначала все пытались от него что-то узнать, но потом потеряли надежду. И вот он заговорил. Сам. Я поняла, что моё дурное предчувствие начинает сбываться.

– Он знает что-нибудь? – спросила я с волнением.

– Он всё видел! Представляешь?!

– Что же он видел?

– Барон спускался с утёса вниз. Там есть такой пологий уступок, где кривая сосна растёт, вот там на него и налетела огромная чёрная птица! Представляешь? Опять эта птица!

– Выдумывает всё ваш Пиньо, – сказала я недовольно. – Наслушался сказок про чёрную птицу и повторяет. Тоже мне, новости! Целый год молчать, чтоб сказать такую глупость! Я-то думала, он и правда сообщит что-нибудь важное.

– Ты что, Веста, – Сонита округлила глаза, – не веришь?

– Я в этом замке живу без малого сто лет, – сказала я строго. – Никакой огромной птицы тут нет, её выдумали слуги от скуки.

– Нет! Она и мальчишку клевала в голову! Мы же думали, что это след от камня, а это клюв у неё такой здоровый!

– Приведи-ка мне этого рассказчика, – сказала я строго, – я у него мигом всё вызнаю.

Сонита помотала головой.

– Не могу. Он у барона Леонарда.

– Что?! Он потчует этими сказками Леонарда?!

– Конечно!

Я не стала пить чай, накинула шаль поверх халата и отправилась в покои своего несносного воспитанника.

Он царственно прохаживался по открытой летней террасе, на столах горели свечи, с неба светили звёзды, в общем, было достаточно светло, чтобы всё рассмотреть.

Мальчишка Пиньо стоял посреди террасы, уныло опустив руки, и поворачивался вслед за Леонардом. Тот прохаживался взад-вперёд и был, как всегда, красив и роскошно небрежен. У него вечно было что-то недозастёгнуто, недозавязано, недозатянуто, как будто ему жарко, душно и, главное, на всех наплевать. Леонард был слишком ленив, чтобы хорошо владеть оружием, но силой его Бог не обидел, и с виду он походил на заправского воина: высокий, плечистый, с мощной шеей и твёрдым подбородком. Чёрные кудри буйно вились над упрямым выпуклым лбом.

Его прихлебатели рядом с ним выглядели, прямо скажем, серыми мышатами. Они сидели по углам, кто в кресле, кто на скамье возле перил, а наглец Веторио восседал прямо на столе, ему это позволялось. На лютне играл Аристид, он царапал по струнам неумело, но старательно.

При моём появлении случилось некое замешательство, очевидно, все решили, что я пришла жаловаться на безобразную сцену на мосту. Приживалы-лизоблюды, они не знали, что я никогда не жалуюсь. Леонард же ничего даже не заметил, он никогда не отличался наблюдательностью. Он и моему приходу не удивился, хотя я заходила к нему редко.

– О, Веста! Ты только послушай, что этот сопляк говорит!

– Я за этим и пришла, дорогой, – сказала я. – Не хочу, чтобы тебе дурили голову в твоём собственном замке.

Пиньо испуганно попятился.

– Я говорю правду, Веста! Она клевала меня в голову, и даже след остался!

– След? – Я подбоченилась. – Сказать, откуда у тебя след? Ты просто тоже падал с утёса и ударился о камень. Зачем ты полез на утёс? Что ты там делал? Это ты столкнул Филиппа?!

– Я?!

– Подожди, Веста. – Леонард взял меня за плечи и отвёл от мальчика. – Он бы не смог. И зачем ему врать?

– Вот и я не знаю, зачем ему врать. И кто велел ему молчать, а сейчас заставляет говорить?

Пиньо захныкал.

– Не сомневаюсь, Лео, – добавила я, – что у тебя уже появилась мысль залезть на утёс и самому всё проверить.

– А что? – Леонард заморгал. – Почему нет? Я надену каску и латы!

– Так я и знала... – У меня просто руки опустились, я смотрела на него с отчаянием. – И ты туда же! Любопытство изведёт всех баронов Карсти. Этот утёс – ваше проклятье. Знаешь, почему Филипп полез туда? Ему кто-то сказал, что там погиб его дед Людвиг-Леопольд и что его заклевала огромная чёрная птица! А знаешь, почему Людвиг-Леопольд туда полез? Он узнал, что так погиб его прадед.

Леонард тупо чесал затылок. Он мало интересовался семейной историей.

– Надо же...

– Опасность в чём-то другом, – настаивала я, – и никакой птицы там нет. И ничего интересного там нет. А вы лезете туда и гибнете. И мне это надоело! Идиотская легенда! Хоть кто-нибудь за последние сто лет видел эту чёртову птицу, кроме невменяемого мальчишки с пробитым черепом?! Хоть кто-нибудь, Леонард?! Все только болтают!

Леонард, в общем-то, легко поддавался внушению, как большой ребёнок. Меня он привык слушаться. Он приподнял Пиньо за ворот, как щенка за шкирку.

– Ну? Кто тебя научил врать?!

Я с облегчением опустилась на стул, считая, что мой последний воспитанник спасён, но тут этот несносный Веторио всё испортил, он сегодня как будто задался целью стать моим врагом.

– Мальчик не врёт, – заявил он уверенно. – Отпустите его, барон. Я тоже видел эту птицу.

Врал! Самым наглым образом врал! Ничего он не видел, просто мальчишку пожалел или меня хотел разозлить окончательно.

Пиньо, едва очутившись на полу, помчался от нас сломя голову. Леонард изумлённо смотрел на своего музыканта и снова чесал затылок, похоже, он ему полностью доверял.

– Что ж ты раньше молчал?

– Я не знал, что это ваша семейная легенда, – заявил этот наглец. – Она тут часто летает часа в три ночи.

– А у тебя бессонница? – спросила я, не скрывая злости.

Веторио обернулся ко мне:

– Когда вдохновение, да.

Таких, как он, я за мужчин не считала. Лицо у него было как у девушки, даже пух на нём не рос, мускулатура не развита, одно слово – музыкант! Роста ему тоже не хватало. Правда, волосы были великолепны: пышные, золотистые и всегда чистые, словно он моет их каждый день и укладывает, но и они больше подошли бы женщине. А учитывая, что он был из праздных прихлебателей Леонарда, я вообще не понимала, зачем вот это существует на нашей благословенной земле.

Приблизительно такая мысль и появилась на моём лице. И он опять меня понял без слов и усмехнулся, потому что тоже вряд ли понимал, зачем я на этой земле существую.

Я встала. Я поняла, что теперь Леонарда придётся терпеливо убеждать не лазить на этот проклятый утёс, а при свидетелях мне этого делать совершенно не хотелось.

– Куда же ты, Веста? – удивился мой воспитанник. – Сейчас нам Веторио расскажет, что он знает про птицу!

– Не желаю слушать, – сказала я, – я не увидела эту птицу ни разу за сто лет и не собираюсь выслушивать твоего болтливого шута, который живёт здесь от силы полгода.

Веторио только улыбнулся Леонарду и проводил меня идиотским таким поклоном.

* * *

На рассвете я очнулась от бестолкового, отрывистого сна, который не принёс ни бодрости, ни облегчения. После умывания я принялась пересматривать свой гардероб. Все мои платья давно вышли из моды, да и моды теперешней я толком не знала. Она мне была ни к чему.

А теперь я сама не понимала, чего хочу. Кому и что я докажу? И зачем? Даже если мне на вид не сто, а шестьдесят и талия у меня до сих пор самая тонкая во всей округе, всё равно я старуха! Старуха, которой не спится, которая распустила по голым иссушённым плечам седые космы, стоит у зеркала и смотрит на своё отражение с надеждой и что-то в нём выискивает, точно девица на выданье. «Тётка Веста – до сих пор невеста!» Наверное, это и правда смешно...

Я нашла самое строгое своё тёмно-синее платье с серыми рукавами и глухим воротом, уложила волосы попышнее и уж, конечно, не стала надевать никаких чепцов. Получилась благородная пожилая дама с остатками былой красоты, но уж больно истощённая и суровая. Не невеста, это уж точно! Даже для какого-нибудь овдовевшего старика не невеста. Тем не менее на это преображение ушло часа четыре. Потом пришла Сонита с завтраком.

– Пиньо опять замолчал, – сообщила она. – Говорят, ты на него вчера сильно ругалась?

– Какое мне дело до мальчишки, когда речь идёт о жизни Леонарда? – ответила я.

– Но ведь Пиньо говорил правду! Птица была!

Как же мне всё это надоело!

– Да не было никакой птицы! – рявкнула я. – И быть не могло!

Однако моя тупая служанка сдаваться не собиралась.

– Но Веторио же видел! – настаивала она.

Я стукнула кулаком по столу:

– Да врёт ваш Веторио! Самым наглым образом! Он болтун! И пустомеля! Видел он! Как же! Бессонница у него! Не летает она по ночам, понятно?! Не летает!

Сонита даже надкусанный пирожок изо рта вынула.

– А... ты откуда знаешь?

– Знаю, – сказала я после долгого раздумья. – Собирай посуду и уходи.

Ей было очень любопытно расспросить меня поподробнее, но она знала, что когда я говорю строго, меня лучше сразу послушаться, и нехотя вышла.

Чуть позже я отправилась к Корнелии. Её служанка Кьель посмотрела на меня подозрительно и проводила в спальню госпожи. Наша красавица уже встала, но была до сих пор в халате, накинутом поверх кружевной рубашки, из-под которой просвечивало её тонкое розовое тело. Я с трудом могла представить, что это неземное, недосягаемое существо будет корчиться от такой острой, такой женской боли, но жалеть её всё равно не собиралась. Я разучилась жалеть.

– Ты принесла? – спросила она меня прямо с порога.

– А ты не передумала?

Она молчала, красивая, тоненькая, чёрные волосы были распущены, но уже тщательно расчёсаны. Растрёпанной её представить было невозможно. А спать она умудрялась так, что на рубашке не оставалось ни одной складочки.

– Убери свою служанку подальше, – сказала я. – Она много болтает и подслушивает.

– Я знаю, но другие не лучше.

Корнелия выглянула за дверь и куда-то отправила любопытную Кьель, потом закрыла все замки и вернулась.

– А теперь скажи, ради бога, за что ты так ненавидишь Леонарда? – спросила я.

– Какая тебе разница, Веста? – усмехнулась она горько. – Он твой любимчик, ты всё равно меня не поймёшь.

– Моим любимчиком, как ты выражаешься, был Филипп, а все грехи Леонарда я прекрасно вижу. Ты считаешь, что он распутен и изменяет тебе, так? Извини меня, но таковы почти все мужья. И это не повод не рожать от них детей.

– Веста! Ты рассуждаешь как обыкновенная старая тётка! Я готова была от кого угодно услышать эту избитую истину, но не от тебя! Ты советуешь мне махнуть на всё рукой, наплодить детей и завести любовника в утешение? Неужели это мне подходит?!

Это ей не подходило. Скорей уж монашеское платье.

– Я ничего тебе не советую, – сказала я. – Просто хочу предостеречь тебя от заблуждения. Арчибелла, конечно, дурно на него влияет, но у них ничего не было, можешь мне поверить. Они просто друзья детства.

При имени Арчибеллы у неё даже щека задёргалась.

– Да как ты можешь такое заявлять, когда у неё вожделение просто на лице написано? – Корнелия нервно заходила по комнате. – Если она голая катается с ним на лошадях и вытанцовывает на пирушках? Вакханка! И слышать о ней не хочу!

– Послушай, ещё ни один мужчина не мог похвастаться тем, что поцеловал Арчибеллу Альби, – объявила я. – Не говоря уже о большем. Арчибелла – особенная женщина, и я знаю её с пелёнок. Это себе она позволяет всё, а другим – ничего.

– Что-то верится с трудом.

– Но ты мне всё-таки поверь. Я давно живу и много вижу.

– Всё равно он от неё без ума! – вспыхнула Корнелия. – И всегда был без ума. Он меня никогда не любил, Веста. Ты можешь сказать, зачем он на мне женился?! Посадил, словно кролика, в клетку и живёт как ему вздумается! Неужели только затем, чтобы хоть в чём-то обойти Конрада?

– Про Конрада ты забудь, – сказала я. – Конрада ты потеряла. Даже если он вернётся, он не будет переступать через брата. Надеюсь, ты это понимаешь?

– Понимаю.

– И не передумала?

– Нет.

По-моему, она всё-таки не поняла.

– Ну что ж, – вздохнула я, – тогда бери после обеда коня и скачи вдоль реки к утёсу. Там я тебя встречу. Леонард мне никогда не простит, если узнает, что мы сотворили, да и тебе лишние разговоры ни к чему. Ты только не волнуйся, у меня там своя избушка, и в ней найдётся всё что нужно.

На том мы и расстались.

Старший конюх Итрасио смотрел на меня угрюмо и почти враждебно, когда я выводила из конюшни рыжего Лоби. Мне больше нравился серый кроткий Пегас, но на нём ускакал кто-то из свиты Леонарда.

– Твой сын опять молчит? – спросила я, как бы не замечая враждебности.

– Спасибо тебе, – буркнул конюх.

– Знаешь что, я никому не позволю делать из гибели Филиппа сказку для слуг, – сказала я строго.

– Это совсем не сказка, – зло ответил он, – это проклятье замка Карс и рода Карсти. Да ты и сама это знаешь!

Я не ответила. Подвела Лоби к ступенькам и села верхом. Широкие старомодные юбки позволяли мне ездить в мужском седле. День был жаркий, хотелось снять с себя всё на свете и помчаться с ветерком под палящими солнечными лучами, но что можно молодой, цветущей девушке, никак немыслимо для старухи.

Добираясь до проклятого утёса, я чуть не сварилась вкрутую. Место было глухое и безлюдное, Корнелия не появлялась, поэтому я с наслаждением скинула платье и ополоснулась в маленькой прохладной речке, больше похожей на ручей. В ней нельзя было плавать, только стоять по колено в воде.

Утёс был прямо передо мной, он нависал мрачной громадой над радостно-зелёной долиной, весёлой речкой и торжественно-прохладным хвойным лесом. Солнце светило мне в спину, я видела каждый выступ на этой неприступной крепости, из узких расщелин которой росли одинокие кривые деревца и пучки травы. Я ненавидела этот утёс. Он притягивал к себе с непонятной магической силой, он манил, он призывал, источая каждым своим камнем надежду. Какую? Наверное, у каждого свою.

Корнелия явилась на час позже меня и тоже не могла оторваться от проклятого великана.

– Это здесь он сорвался, Веста?

– Да, вон у той сосны в расщелине, если верить вашему Пиньо.

– Неужели он туда долез?

– Это невозможно.

– А как же?

– Он спускался сверху.

– Зачем?! Боже мой...

– Откуда я знаю, детка... Пошли отсюда, не смотри на него долго, а то ещё самой захочется залезть.

– Он как будто живой, этот утёс!

– Идём!

Мы взяли коней под уздцы и вышли на узкую лесную тропинку, которая вела к моей старой избушке. Избушка состояла из одной только комнаты с маленькой печуркой, кроватью, столом и двумя табуретками, под потолком висели сушёные травы, в углу стопкой лежали дрова.

Я растопила печку, сходила к ручью за водой и поставила котёл на огонь. Корнелия покорно лежала на кровати и грустно смотрела на меня.

– Мы с тобой вдвоём в такой глуши, – сказала она. – Здесь никого не бывает?

– Никого. Можешь раздеваться.

Она разделась и снова легла. Тогда я налила из фляги в кружку свой отвар и в последний раз спросила, не передумала ли она.

Корнелия пила отраву спокойно и медленно, словно клюквенный морс. Я разрешила ей погулять полчаса, но она осталась в кровати.

– Веста, а у тебя правда не было детей?

– Правда. – Я кивнула, решив полностью удовлетворить её любопытство. – У меня не было детей, у меня вообще не было мужчин. Женских трудностей я не знала.

– Но почему?! Разве ты не любила никого?

– Любила. Людвига-Леопольда. О, это был настоящий воин, не то что теперь! Высокий, крепкий, как скала, смелый, благородный! У него были тёмные кудри и зелёные глаза... Он погиб на этом же проклятом утёсе, и я не успела узнать, что такое его объятья. Таких, как он, больше нет.

– Ты любишь только воинов, Веста?

– Я люблю настоящих мужчин. После Людвига-Леопольда мне все кажутся недостойными.

– Но разве можно всю жизнь прожить одной?

– У меня были приёмные дети, а потом внуки.

– Но ты же понимаешь, о чём я говорю?

– Понимаю. – Я усмехнулась и осторожно погладила её по плечу. – Видишь, я жива, и жизнь мне ещё не опротивела, хоть некоторые и дразнят меня засидевшейся невестой.

Я позволила себе прикоснуться к этому юному прекрасному существу, которое всё ещё продолжала считать неземным, и рука моя ощутила гладкость её кожи, и шёлк её чёрных волос, и теплоту её дыхания. Иногда мне казалось, что я смотрю на неё глазами Конрада, поэтому и восхищаюсь ею так незаслуженно. Вот и сейчас мне почудилось, что это не моя, а его рука прикасается к притихшей Корнелии.

– Странно, – сказала она тихо, – тебе сто лет, а ты совсем не такая старая... Почему, а?

Я молча продолжала её гладить.

– Я знаю, у тебя есть страшная тайна, и ты её никому не рассказываешь.

– Да ты совсем дитя, Корнелия! У тебя до сих пор на уме сказки.

– Я просто ужасно не хочу стареть и хочу узнать твой секрет.

– Глупенькая, если бы я такой секрет знала, я была бы сейчас так же молода и прекрасна, как ты.

– А кто-нибудь помнит тебя молодой?

– Пожалуй, что и нет.

– А ты была красивой?

– В меня влюбился сам Людвиг-Леопольд.

– Надо бы взять у Леонарда ключи и взглянуть на твой портрет! – сказала Корнелия.

Я так удивилась, что даже отдёрнула руку.

– На какой портрет?

– Ну, на фреску у вас в подвале, где раньше была библиотека, а теперь барахолка. Ты разве не знаешь?

Я знала. На фреске была не я, а моя прабабка Исидора в обнимку с оленёнком.

– Понятия не имею, – проговорила я недовольно. – А тебе кто сказал? Леонард?

– Веторио.

Итак, я снова слышала про Веторио. И снова он совал нос не в свои дела!

– Даже так? Интересно, что этот рифмоплёт делает в нашей барахолке?

– Не знаю, – пожала плечами Корнелия. – Но раз Леонард даёт ему ключи, значит, так надо. А что такого?

Она искренне не понимала моего недовольства, а я не смогла бы ничего толком объяснить, потому что со вчерашнего вечера одно только имя Веторио меня выводило из себя, не говоря уже о его выходках. Но даже если бы не он, а кто-то другой глазел на мою прабабку в подвале, меня это обрадовать не могло.

Объяснять мне ничего не пришлось: у Корнелии начались схватки.

Срок у неё был маленький, и всё прошло гладко. Мучилась она недолго и почти не стонала, а через час я уже выносила таз с последними сгустками. Потом она отлёживалась, и на лице её не было ни печали, ни сожаления, только тихое торжество. А у меня... а у меня, как всегда, не было никакой жалости.

Сонита как-то спросила, почему я никогда не молюсь Богу. А я что-то соврала. Я знала, что молитвы не нужны. Никакого Бога нет, и нечего ему молиться. Есть какие-то существа, которые могут гораздо больше, чем мы, и знают гораздо больше нас. Вот и всё. И им виднее. И жизнь моя давно уже была подтверждением тому, что жалость в этом мире не нужна, она только мешает.

Умудрённая своим опытом, я смотрела на Корнелию. Странно, но она, как только умылась, причесалась и надела своё строгое платье, по-прежнему казалась мне существом неземным и недоступным. Даже после того, что я увидела! Солнце пробивалось через сосновые лапы и заглядывало в узкое окошко, по окошку ползали глупые мухи. На кровати спокойно сидела молодая красивая женщина, только что убившая своё дитя, а напротив на кривой табуретке – старуха, которая ей помогла.

– Спасибо тебе, Веста, – услышала я, – что бы я без тебя делала!

– Родила бы.

– Нет!

– Может, ещё пожалеешь.

– Нет, Веста, нет! Я теперь свободна! Спасибо тебе!

– Не за что.

– Знаешь, я даже побаивалась тебя... А ты какая добрая!

– Я не добрая, – сказала я строго, – запомни это. Никогда не называй меня доброй, если не хочешь меня разозлить.

Она как будто что-то поняла.

– Прости, Веста...

И наклонилась ко мне и поцеловала в щёку. Губы у неё были нежные, как у ребёнка, как у маленького Филиппа, который любил сидеть у меня на коленях и разглядывать книжки с рисунками. Моё сердце давно превратилось в камень, почему же оно опять стало болеть? Что с ним случилось после этого странного сна? Или не сна, а простой дурацкой песенки?

Возвращались мы порознь. Корнелия – через час, а я – когда уже стемнело. Как будто в знак того, что Бог на нас прогневался, на небе не было ни одной звезды, конь мой часто спотыкался, и повсюду мне мерещились призраки, впрочем, я их всё равно не боялась.

Возле утёса я привязала к деревцу коня, подошла к реке и разделась.

* * *

Больше всего я не любила пиры и праздники, особенно когда съезжались гости со всей округи. У меня сразу прибавлялось забот. На пирах я, конечно, не сидела за столом, я бегала по лестницам туда-сюда, помнила тысячу вещей и отдавала три тысячи распоряжений.

Уже на следующий день голова у меня болела больше, чем у самого беспробудного пьяницы, а ноги и спину ломило сильнее, чем у самых буйных танцоров.

На этот раз наш южный сосед граф Эглиа привёз с собой целую актёрскую труппу, которую я с трудом разместила в новом, ещё не до конца отстроенном флигеле. Артисты были весёлые и неприхотливые и в общем мне понравились. А один из них, почти что мой ровесник, умудрился поцеловать мне руку и поблагодарить за заботу, чем окончательно примирил меня с приездом такой шумной толпы. Я пришла к себе, отдохнула, собралась с мыслями и решила, что на представление пойду обязательно.

Ночи стояли тёплые и звёздные, поэтому сцену сделали в парке, там же, поближе к реке, поставили столы для гостей. Смотреть представление разрешалось всем, кто не занят на кухне. Господам поставили кресла перед сценой, прислуга пришла со своими стульями и села поодаль. Я не относилась ни к тем, ни к другим, поэтому совершенно глупо стояла в стороне, делая вид, что озабочена и сейчас уйду.

В первом ряду сидели Леонард и Корнелия. Темноволосая, в чёрном платье, она почти сливалась с темнотой, только её алмазное колье сверкало в свете факелов. По другую руку от Леонарда сидел Веторио, коей чести совершенно не заслуживал. Остальные прихлебатели размещались во втором и третьем рядах.

Рядом с наглым рифмоплётом, и это было совсем немыслимо, сидела сама Арчибелла Альби. Уж она-то знала, как одеться, чтобы все смотрели не на сцену (и не на Корнелию), а на неё! Платье на ней было совершенно белое, расшитое золотой гладью, волосы – рыжевато-медные, яркие, в волосах такие душистые лилии, что я даже за пятнадцать шагов ощущала их аромат. Истома и желание исходили от этой белой цветущей фигуры в кресле. Будь я мужчиной, у меня наверняка была бы только одна мысль: схватить её и утащить вон в те кусты, стиснуть её и надкусить, как сладкую булочку с румяной корочкой!

Леонард давно бы так и сделал, не знай он с самого раннего детства о её недоступности. Он уже привык любоваться ею издалека, послушно разделяя с ней все её безумства. Она изображала Афродиту – он переодевался Аресом, она становилась русалкой – он превращался в водяного... Её все должны были безумно любить. Все! Он приказывал! Но никто не смел надеяться на взаимность, когда даже ему, барону Леонарду Карсти, было отказано.

Мне очень хотелось рассмотреть её поближе, поэтому я подошла к Леонарду с каким-то мелким вопросом. Он дыхнул на меня винным перегаром и ответил, что ему всё равно. Воротник его был, как всегда, расстёгнут, смоляные кудри взлохмачены, точно после драки, глаза полуприкрыты устало и самодовольно.

У Арчибеллы на лице было полное блаженство. Она всем была довольна и вызывающе счастлива, как может быть счастлива молодая, красивая, здоровая, богатая и независимая знатная дама, к тому же не обременённая никакими предрассудками. То, что она не подпускала к себе мужчин, совсем не говорило о её целомудрии, скорее, это был её необычный каприз. Свои молодые кипучие желания она утоляла любыми другими способами. Она позволяла себе всё, причём делала это открыто и даже демонстративно. Она как будто дразнила всех, для кого нормы приличия имели хоть какой-то смысл.

В отличие от грустной и напряжённой Корнелии, Арчибелла Альби цвела как роза, и благоухала лилиями. Я не то чтобы осуждала её, но считала, что она родилась не в ту эпоху и когда-нибудь ей придётся расплачиваться за немыслимую свою самоуверенность и дерзость. Я далека была и от восхищения ею, но тем не менее ничего более красивого, чем эта женщина, я не видела.

– Сударыня, – послышался насмешливый голос Веторио, – неужели вы собираетесь смотреть комедию?

Теперь я уставилась на него, празднично-нарядного, просто красавца в только что пошитом по нему сиреневом камзоле, жёлтых штанах и белых сапогах, тоже весьма довольного жизнью. Кое-что я о нём уже разузнала.

Вовсе он и не музыкант, так, самоучка. Неутомимо весел, в состоянии рассмешить могильную плиту, любимец местной детворы, абсолютно безроден, в прошлом то ли портной, то ли парикмахер, аристократа из себя не строит и честолюбия лишён напрочь. Ко всем женщинам, кроме маркизы Арчибеллы, равнодушен. Подозрительно много знает и ещё, что уж совсем непонятно, искренне предан Леонарду.

Всё это я выпытала у горничных и кухарок. Сама же я видела одно: он опять собирается посмеяться надо мной, да ещё в присутствии моего воспитанника и его благородных гостей. Его забавляет, что старухе не хватило места и никто о ней не подумал, а она всё вертится перед сценой, умирая от любопытства и не в силах уйти.

Я даже не стала ему отвечать, я думала, что взглядом испепелю его, как сухой лист, так мне надоела его наглость.

– Веста! – премило улыбнулась мне Арчибелла. – Забудь ты хоть на один вечер про свои дела! Эглиа уверяет, что это отличная комедия!

– Я слишком стара, – сказала я, – чтобы смотреть комедии.

– У женщин не должно быть возраста, – заявил Веторио и взглянул на Арчибеллу: – Вы согласны, маркиза?

– Я согласна с тем, что возраста нет у Весты, – ответила она своим томным и нежным голосом и посмотрела на меня, как любящая дочь на дорогую матушку. – Я её знаю с пелёнок, а она всё не меняется. Мне кажется, когда я состарюсь и умру, она будет всё такой же. Право, не понимаю, почему бы тебе не остаться, Веста?

После таких слов Веторио уже ничего не оставалось, как встать и уступить мне кресло. Он хотел угодить маркизе, а маркиза просто одарила меня своей любовью и вниманием. Так я неожиданно оказалась в первом ряду, а он сел в своих жёлтых штанах на зелёную траву прямо у неё в ногах. Мне показалось, ему это даже понравилось.

– У тебя новое платье, Веста? – заметила Арчибелла и с наигранной печалью вздохнула. – Если б у меня была такая талия, я бы тоже носила такое платье, а мне приходится затягиваться, как мученице.

На самом деле своим цветущим телом она была вполне довольна и вообще считала, что талия в женской фигуре не главное.

– Я просто худа, – сказала я ей на ухо.

– Мне кажется, что в последнее время ты не стареешь, а молодеешь. Имей совесть, Веста! Мы все скоро умрём от зависти к тебе!

Так мило и непринуждённо она мне льстила без всякой цели, наверное, потому, что слишком уставала от своего бесспорного надо всеми превосходства. Ей хотелось немножко унизиться и покритиковать себя для разнообразия. А может быть, ей нравилось дразнить Веторио, который там, внизу, прижимался к её колену.

Надеяться ему было совершенно не на что, и мне с трудом верилось, что такой легкомысленный тип, как он, сохнет по ней и за полгода не нашёл себе ни одной доступной девицы. Если у него нет, как говорят, честолюбия, то почему бы ему не согласиться на женщину попроще, чем маркиза Альби?

– Белла! – повернулся к нам Леонард. – А когда же мы увидим твой театр?

– Мой! – Она засмеялась. – Твоя челядь этого не вынесет!

Она взяла прядь волос Веторио и намотала на палец. Мне показалось даже, что она это сделала нарочно.

– Мой театр существует только для меня!

Но Леонард её уже не слушал.

– Тори, – сказал он недовольно, – а ну-ка убирайся отсюда!

Веторио пропустил это замечание мимо ушей.

– Я сказал, вон пошёл! – уже рявкнул Леонард.

Этот крик прозвучал на всю поляну, долетел до реки и растаял, наверное, где-то возле утёса. В парке наступила полная тишина, потому что все разом смолкли, не понимая, что случилось и что так прогневало хозяина.

На этот раз Веторио сразу поднялся и, вместо того чтобы провалиться сквозь землю, раскланялся, как великий трагик после премьеры, и только после этого удалился.

Следом за ним, как ужаленная, вскочила Корнелия.

– Ты куда?! – рявкнул Леонард, но она не намерена была ему отвечать.

За Корнелией ушла и я. После этой сцены у меня пропало всякое желание там оставаться. За спиной моей заиграли трубы: представление начиналось.

– Ну что, убедилась? – возмущённо спросила меня Корнелия. – Он же озверел от ревности! И к кому? К этому клоуну в жёлтых панталонах... Нет, это невыносимо!

Мы быстро шли к замку по мощёной дорожке. Она поддерживала длинный подол, но всё равно спотыкалась. Мне хотелось её как-то успокоить, но я не знала как.

Двор был ярко освещён факелами. Мы увидели необычную картину. На ступеньках парадного входа стоял Веторио со своей глупой улыбочкой и беседовал с седым человеком в грязном плаще. Человек был высокий и плечистый, но сутулый и, похоже, усталый до полного безразличия. Лицо его было сурово и отмечено глубокими морщинами от носа ко рту.

Я остановилась и придержала Корнелию, взяв её за руку.

– Ты что? – удивилась она.

– Девочка моя, – сказала я взволнованно, – это же Конрад.

– Где?!

– На ступеньках.

Она схватилась руками за щёки.

– Нет, не может быть!

– Разве я могу ошибиться?!

Забыв про Корнелию и вообще про всё на свете, я медленно, как сомнамбула, пошла к нему. Конрад посмотрел на меня сверху вниз, с высоты пяти ступеней, но не двинулся с места, и на лице его не было ничего, кроме усталости. Он страшно изменился.

– Мальчик мой, – сказала я благоговейным шёпотом, потому что его появление было для меня чудом, – это ты?

Тогда он прищурил глаза, словно плохо меня видел, и остался в недоумении. Он не узнал меня!

– Конрад, – сказала я громче, – это же я, Веста.

– Здравствуй, Веста, – ответил он равнодушно и снова повернулся к Веторио.

Я чуть не задохнулась от обиды! У меня даже в глазах потемнело. Я так ждала его возвращения!

А Корнелия так из темноты и не вышла, пока Конрад не скрылся в дверях. Потом подошла ко мне и дрожащим от волнения голоском спросила:

– Что случилось, Веста?

– Ничего, – я вздохнула, – просто он не желает со мной разговаривать.

– Странно...

– Это старший барон? – весело спросил Веторио, спускаясь к нам. Кажется, всё в этом мире казалось ему забавным, даже собственные похороны.

– Это Конрад, – сказала я. – О чём он с тобой беседовал?

– Ни о чём. Спросил, что тут происходит и что за гогот стоит в парке. Я объяснил, что Леонард развлекается.

– И всё?

– Ещё сказал, чтоб я не спешил о его приезде докладывать. А я ему сказал, что я, конечно, только этим и занимаюсь, когда не подслушиваю и не пишу доносы, но сейчас хромаю на обе ноги и всё равно не смогу моего господина обрадовать.

– Болтун, – фыркнула Корнелия.

Веторио ей только улыбнулся, не нагло, а, скорее, снисходительно, и в тот момент мне, несмотря на мою затуманенную обидой голову, показалось, что он умнее всех нас.

– Почему он не узнал меня? – спросила я вполне серьёзно.

– Кого ты спрашиваешь?! – возмутилась Корнелия.

Он не обратил на это внимания и ответил мне тоже вполне серьёзно; оказывается, он это умел.

– Потому что он ничего не помнит.

– С чего ты взял?

– Он говорил со мной так, словно я обязан его знать. А на тебя, Веста, он просто не обратил внимания, как на старую служанку. Он вёл себя как человек, который помнит только одно: что пять лет назад он был тут хозяином.

– Я похожа на старую служанку?

– Ну разумеется.

Нет, он надо мной не насмехался, он искренне верил, что успокаивает меня. И, наверное, был прав. Я и не выглядела как молодая госпожа. Я и была самая настоящая старая служанка, которую не признал собственный воспитанник. Возмущаться очередной этой наглостью не имело смысла, оставалось только усмехнуться.

– Что-то я тебя не пойму, Тори. Так я старая или до сих пор невеста?

– Ты и то и другое, – ответил он, нимало не смутившись, чем разозлил меня окончательно; ему даже не пришло в голову извиниться за свою прежнюю выходку, на которую я так явно намекала.

– Пошли, – раздражённо сказала Корнелия. – И как ты можешь его слушать? – Она нервно потянула меня за рукав и повела по ступеням к двери. – Веста, умоляю тебя, найди его... Надо же с ним поговорить, не может быть, чтоб он не захотел с тобой разговаривать! Он наверняка у себя. Пойди к нему, Веста!

– Ты же слышала, Конрад не торопится сообщать о своём приезде, – сказала я с горечью. – Ему никто не нужен.

Мы прошли в проходной зал, из которого разбегались в разные стороны три лестницы: левая – на половину Леонарда, центральная – на половину Филиппа и правая – на половину Конрада, в которой всё осталось по-прежнему, только прислугу его почти всю распустили. Несколько горничных постоянно вытирали там пыль и мыли полы, а зимой топили камины, чтобы не было сырости и плесени. Жизнь еле теплилась в этой части замка, и никто, кроме меня, не верил, что хозяин однажды вернётся.

Я пошла направо. Света там не было, поэтому пришлось взять лампу. Я ходила с этой лампой по всем комнатам и коридорам, но нигде Конрада не нашла. Кричать тоже оказалось бесполезно. Он как будто растворился.

В полном отчаянии, ничего не понимая и смертельно устав, я пришла к себе, на бывшую половину Филиппа, в центральную часть замка. У меня было три комнаты на втором этаже с видом на парадный вход, ворота и дорогу, я жила как баронесса, хотя с виду и напоминала кое-кому старую служанку.

«Странно, – подумала я, мельком взглянув на себя в зеркало, – почему мне так небезразлично мнение именно этого мальчишки? Если б не он, разве стала бы я шить себе новое платье? Так бы и ходила в чепце и переднике».

Я сама растопила камин, чтобы согреть чайник, и сама разобрала постель, потому что моя Сонита исчезла три дня назад. Её не видели ни в замке, ни в деревне, в Семисор она тоже не собиралась. Её отсутствие становилось уже подозрительным.

Я выпила чай в одиночестве, не выслушав последних сплетен, и упала в постель. Я успокаивала себя тем, что наступит утро и всё прояснится. Конрад отдохнёт, и сам придёт ко мне, и всё объяснит. Он не может так пренебрегать мною, и сердиться ему на меня не за что, я была и есть его любимая няня, которую он всегда порывался назвать мамой.

«Или он... – я вся похолодела от этой мысли, – он не может мне простить, что я позволила Леонарду жениться на его невесте? Но разве это было в моей власти? И разве в моей власти было спасти Филиппа?!»

Лучше бы я о Филиппе не вспоминала! Весь сон мой как рукой сняло, осталась только дрожь в груди и тоска. Каменное сердце снова болело. Я лежала в темноте у раскрытого окна, с раскрытыми глазами и думала о том, что мне уже надоело жить. Вот так – жить. Я устала, мне слишком много лет! Секрета молодости у меня нет, но у меня действительно есть страшная тайна, самая страшная из всех тайн! Я бессмертна.

Было время, когда я восхищалась своей прабабкой Исидорой и приставала к ней с расспросами, почему она так красива и не стареет. Я завидовала ей и была уверена, что у неё есть страшная тайна. Она устало отшучивалась и называла меня глупой девочкой.

Но однажды, когда ей совсем надоело жить, наверное, как мне сейчас, она привела меня к Миму. Это было в старой библиотеке, где теперь барахолка. Там между стеллажей с книгами я увидела странного человека в чёрном плаще до пят и белой маске. Если б он не двигался, я бы подумала, что это гипсовая статуя.

– Сядь, Веста, – сказал он, и до меня не сразу дошло, что это не слова его, а мысли.

Мне стало страшно и безумно интересно.

– Исидора хочет умереть. Ты согласна занять её место?

– Кто вы?

– Тебе этого знать не нужно.

– Вы дьявол?

Он засмеялся. Да, он смеялся всем существом, и я поняла, что это не так. Мим не мог врать, он громко и честно думал, а я слышала его мысли. Он был совсем не дьявол, да и вообще не считал, что тот существует.

– Вы можете всё? – спросила я тогда.

– Для тебя – всё, – усмехнулся он, – в том смысле, что у тебя не может возникнуть такого желания, которое я не смогу выполнить.

– Я не хочу умирать! – сказала я. – Никогда-никогда! Это возможно?!

– Конечно. Ты не умрёшь. Пока будешь охранять вот это.

И он указал на стену, где был портрет мой прабабушки в молодости, так похожий на меня саму.

Всё это было безумно давно, ещё не столкнулась я на лестнице с недавно овдовевшим бароном, и не спросил он меня, не я ли внучка ключницы Исидоры. Я сказала, что я правнучка. Потом я чувствовала, как он провожает меня взглядом, и трепетала от волнения. Я поняла, что всё это неспроста.

Я тогда радовалась своему бессмертию, всё складывалось как в чудесной сказке, и мне безумно хотелось в этой сказке жить... А потом я стояла над его могилой, обнимала маленького Вильгельма, его сына, и поклялась, что буду жить для этого мальчика и никогда ни за что не пущу его на проклятый утёс.

Вильгельма я уберегла от такой смерти и успокоилась. И не заметила, как вырос новый барон Карсти. Филипп.

* * *

Я ждала Конрада, а явился Леонард, растрёпанный, возбуждённый и какой-то хищный. Он никогда не вставал так рано, и я решила, что он вообще не ложился.

– Нет, как тебе это нравится?! – начал он прямо с порога. – Ну что ты сидишь, Веста?! Объясни мне хоть что-нибудь!

– Успокойся, – сказала я, почти силой усаживая его на диван, – не кричи, а то слуги сбегутся.

– Плевал я на слуг...

– Что случилось?

– Что?! Родной брат бродит как тень по замку и ни с кем не разговаривает! Я хочу знать, что это значит, чёрт возьми!

– Потерпи, может быть, он сам потом объяснит. На всё теперь его воля.

Леонард посмотрел на меня растерянно, как когда-то в детстве.

– Он не может презирать меня настолько... Я кое-что значу в этом замке, и третья часть наследства всё равно моя.

– Не бойся, разве ты не знаешь Конрада? Ничего отбирать у тебя он не будет, и на жену твою не посмотрит, и гостей твоих не разгонит.

– Да разве в этом дело, Веста! Как тебе это нравится: я иду ему навстречу с распростёртыми объятьями, а он разворачивается и идёт в другую сторону! Это же невиданная наглость! Он может всего меня лишить, но объясниться со мной он обязан!

– Не спеши на него сердиться, мой мальчик. Конрада не было пять лет, кто знает, что с ним произошло за это время и что он думает обо всех нас.

– Вот я и хочу, чтобы ты пошла к нему и узнала, что он там думает. От тебя-то он не отвернётся.

– Ошибаешься. Вчера он уже сделал это. Разве Веторио тебе не сказал?

– От Веторио можно узнать только новый анекдот.

– Надо же...

Мне ничего было не понятно, я плохо спала ночью, всё утро пробегала, следя за уборкой парка и подготовкой зала к вечернему пиру, голова моя болела, ноги ныли от усталости, и на сердце было невыносимо тяжело. Я тихо гладила густые и взъерошенные волосы Леонарда, а он уткнулся лицом мне в живот, как оленёнок.

– Ты одна меня любишь, Веста.

– Не переживай так, Лео, ничего же ещё не случилось. Ничего плохого Конрад не сделал, за исключением того, что никого не желает замечать. Давай оставим его в покое, раз ему так хочется, и будем веселиться. У нас же гости и пир на носу. Или зря я так старалась?

– Ты права, няня... у нас гости, и мы будем веселиться!

Леонард поднял ко мне лицо и натянуто улыбнулся.

– Дай-ка я тебя всё-таки расчешу, – сказала я. – Мне давно надоело, что ты ходишь такой лохматый.

– Ну попробуй, – разрешил он великодушно.

Я нашла самую крепкую расчёску. Он не сопротивлялся и напоминал теперь добродушного пса, хотя нрав у него был отнюдь не добродушный. По старой привычке я одновременно поправляла ему кружева на воротнике и застёгивала пуговицы.

– Я уже забыл, когда ты меня одевала, – сказал он, лениво откинувшись на спинку дивана. – Хорошо быть ребёнком!

– Тебе никогда не нравилось быть ребёнком, – заметила я. – Ты непременно хотел вырасти.

– Это потому, что я младший. Филипп был слишком умным, Конрад – слишком сильным, а я только путался у них под ногами. Третий сын барона Вильгельма, смешно сказать! Почти что никто! Когда они оба канули, один пропал, другой разбился, я вдруг понял, что теперь я один. Один! И у меня даже голова закружилась от осознания собственной значимости!

– Никогда не смей так говорить, слышишь? Тем более мне.

– Да что теперь говорить! Явился Конрад и, даже ни слова не говоря, дал мне понять, кто я есть... Мне кажется, я его боюсь, Веста.

– А вот об этом никому не нужно знать, Лео. Ты должен ходить и улыбаться, как будто ничего не случилось.

– Ты права, надо улыбаться.

Леонард подошёл к зеркалу, ослепительно улыбнулся, но потом скорчил недовольную гримасу. Скрывать свои эмоции он не умел.

– А что Корнелия? Она его видела?

– Нет, она уже поднялась к себе, когда он появился, – сказала я уверенно и, чтоб уйти от скользкой темы, решила на него немного поворчать. – И хочу тебе заметить, мой дорогой, что вёл ты себя вчера отвратительно.

– Вот как?

– Да, вот так. С Веторио ты можешь обращаться как хочешь, но про то, что Корнелия сидит рядом, ты же должен был подумать!

– Мне надоела эта надменная кукла, пусть оскорбляется сколько ей угодно!

– Она всё-таки твоя жена.

– Вот именно. Пусть сидит у себя и вышивает платочки, раз она такая порядочная!

Я поняла: если я продолжу свои нравоучения, он закипит, как суп на плите, и успокоить его будет очень трудно. Я могла себе позволить пожурить его, как в детстве, но всегда чувствовала грань, через которую переступать нельзя.

– В общем, ты моё мнение знаешь, – сказала я. – Не нравится мне всё это.

– Знаю, – кивнул он, – и хватит об этом.

– А на Веторио ты уже не злишься? – спросила я, чтобы хоть о чём-нибудь спросить, а может, мне и вправду было интересно, чем закончилась вчера эта сцена ревности.

– Нет, – усмехнулся Леонард, – я влепил ему пару затрещин и успокоился.

– За что?!

– А... просто так! Куда он лезет?!

– А он? – спросила я.

– А что он? Попросил ещё! Ей-богу, без Веторио мне было бы скучно жить!

Я молчала. Как-то противно было от всего этого и стыдно, причём и за одного, и за другого.

– Кстати, Веста, я собираюсь сегодня нарядить его Тенью Эриха Второго, – объявил Леонард. – Сходи с ним в барахолку и найди какое-нибудь старьё из той эпохи. Ты одна знаешь, где что лежит.

– Мне только и дел, что рыться с ним в барахолке! – сказала я недовольно, но на самом деле никакого недовольства у меня не было, скорее, любопытство.

– Не самому же мне туда идти, – вполне резонно заявил мой барон.

– Хорошо, – я не стала ломаться, – найду твоему любимцу всё что нужно. Пусть зайдёт за мной.

Когда Леонард ушёл, я выглянула в окно. Во дворе я увидела вчерашнюю картину: на ступеньках опять стоял Веторио в своих жёлтых штанах и беседовал с Конрадом. Похоже, кроме него, мой воспитанник никого тут не считал достойным разговора!

* * *

Он вежливо постучал. Поскольку Сониты не было, я открыла сама. На пальце этот шут вертел ключ от барахолки и был, как всегда, в прекрасном расположении духа, как будто не его вчера отколошматили, отмыт до блеска, тщательно причёсан и свеж, как именинник. Воротник и манжеты сверкали белизной, пуговицы отливали перламутром и, главное, все были на месте.

– А, это ты, Тень Эриха? – усмехнулась я. – Проходи.

Он прошёл в мою гостиную и огляделся.

– Так вот где обитает самая загадочная дама замка Карс?

Настроение у меня, в отличие от его, было самое скверное.

– Я в твоих комплиментах не нуждаюсь. Ты мне их наговорил уже достаточно.

– А ты злопамятная! – сказал он, как мне показалось, с удовольствием, и я решила это удовольствие пресечь.

– Зато ты совсем не злопамятный, – заявила я презрительно.

И он прекрасно понял, что я имею в виду, потому что улыбка с его лица всё-таки сползла.

– А мне и не положено, – услышала я. – Я же только Тень.

Мне хотелось ответить что-то ядовитое, потому что я терпеть не могла безвольных прихвостней, которые ещё и позволяют себе, когда хозяин молчит, над всеми насмехаться, но смотрела на него и думала почему-то совсем о другом: как же он хорош, когда не ухмыляется.

Вчера, когда у него было такое лицо, мне показалось, что он умнее всех нас. Я, конечно, ошиблась, потому что умный человек ни за что не стал бы ради праздного безделья, дармового обеда да нарядного камзола терпеть все выходки несносного Леонарда и давно бы нашёл себе другое место. Но вот опять появилось такое чувство, будто он знает меня лучше, чем я сама. Как будто насквозь меня видит! Может, поэтому меня так задевали его слова?

Я не стала ничего отвечать. Умный он или нет, какое мне дело? Не давать же мне ему советы, как жить и с кем водиться. Если он сам себя считает только тенью, значит, так ему и надо.

Я деловито сунула ему лампу и заметила только, что он совершенно напрасно так вырядился, потому что пылища будет страшная. Он улыбнулся и пожал плечами.

В подвал мы спустились молча. В барахолку я всегда ходила с удовольствием. Не знаю почему, но там на меня нисходили полный душевный покой и безразличие ко всему, что творится наверху, как будто меня это совсем не касается.

В жизни у меня часто пропадало ощущение реальности, казалось, что стоит только закрыть глаза – и всё исчезнет: и лес, и замок, и моя спальня, и все люди вокруг... и я – непонятно кто, и существую ли я вообще? В подвале среди пыльных сундуков всё становилось совершенно реальным и выпуклым, всё вставало на места: никакого сна, никаких иллюзий. И я наконец обретала себя.

У меня был свой ключ от этой двери, такой же древний, как я, но о нём я никому не говорила. Это была моя маленькая тайна, в отличие от той, большой. И вот мы наконец стояли перед дверью, и впервые в жизни ключ мне не понадобился. Замок был сломан. Даже не то что сломан, а зверски раскурочен.

– Вот это да! – Веторио присел, рассматривая остатки замка. – Что у вас там такого ценного? Мешки с золотом, что ли?

– Ты сам знаешь, что в нашей барахолке, – сказала я, прекрасно помня, что он там бывает.

Мне показалось, мои слова его смутили.

– Но это не я, – проговорил он, показывая на изуродованную дверь. – Ты же видишь, Веста, что это не я!

– На тебя никто и не подумает, – усмехнулась я, – тебе сил не хватит.

Мы зашли внутрь осторожно, как будто сами были ворами. Под самым потолком были узкие окошки, в них пробивался дневной свет. Его было недостаточно. Чтобы рассмотреть что-нибудь получше, приходилось подносить лампу.

Я, конечно, первым делом взглянула на охраняемую мною стену. За сто лет ещё не бывало, чтобы кто-то покушался на фреску. Я успокоилась и уже как хозяйка занялась просто вещами. На первый взгляд ничего не исчезло и ничто не изменилось. Оставалось только догадываться, кто и зачем вломился сюда с такой наглостью и страстью.

Мы сидели на пыльных ящиках и озирались по сторонам. Было очень-очень тихо. Сначала всякие тревожные мысли лезли в голову, но потом это всё-таки произошло – связь с внешним миром прервалась. Я расслабилась. Моё сердце перестало болезненно сжиматься. Я не беспокоилась о Леонарде, о том, что он рано или поздно, повинуясь проклятью рода Карсти, полезет на утёс. Я не переживала за Конрада, который так поседел, и осунулся, и не хочет меня знать. И я перестала думать о Филиппе. Мне было хорошо и спокойно, словно я выпила сладкого вина и завернулась в тёплое одеяло.

– Интересно, – сказала я, – кто это был?

Говорить нужно было почти шёпотом, потому что слышен был каждый шорох.

– По всей видимости, ваш Конрад, – сказал Веторио.

– С чего ты взял? – удивилась я.

– Он единственный, кто приехал вчера.

– Но ещё неизвестно, как давно этот замо́к сломан. Может, уже неделю?

– Он сломан сегодня.

– Откуда ты знаешь?

– Вчера я был тут.

– Тебе-то что тут надо?!

– Веста, ну какая разница, что здесь делал я, если вопрос в том, кто сломал замо́к?!

Веторио сказал это почти умоляюще, я хотела что-то ответить, но забыла, что именно, когда поняла, что он держит меня за руку.

– Пожалуйста, Веста...

Давно, немыслимо давно, в ранней юности, Исидора говорила мне: «Когда придёт Он, ты узнаешь его по руке. Не верь ни словам, ни глазам, ни поцелуям. Не верь даже чувствам своим, если рука его не та». – «Что значит “та”?» – «Ты сама поймёшь». И прошло много-много лет, и я перестала ждать, и мне всё это было уже не нужно, как старый хлам в подвале, но я всё-таки нашла эту руку.

Не знаю, сколько мы так сидели: может, час, а может, три секунды. Я смотрела на него почти с ужасом, мне никогда бы не пришло в голову, что я могу в него влюбиться, тем более сейчас! Мне всю жизнь нравились совсем другие: сильные, гордые, огромные, как богатыри, да и жизнь-то уже прошла! Но я смотрела на него, окаменев совершенно, и думала: «Живи как хочешь, делай что хочешь: дурачься, ленись, унижайся, насмехайся надо мной, получай тумаки от Леонарда, люби свою Арчибеллу... Только не выпускай моей руки никогда, никогда, никогда!»

– Странный, однако, ваш Конрад, – сказал Веторио. – Вчера говорил со мной так, будто я его знаю, а сегодня – как будто впервые меня видит.

– Да, он странный. Боюсь, он болен.

Конрад был сейчас немыслимо далеко, дальше, чем год назад, когда мы даже не знали, где он и что с ним. И мне совсем было не до него.

«Наверное, это очень смешно, – думала я, – когда седая старуха сидит в полутёмном подвале и как заворожённая смотрит на прекрасного юношу... Где-то я этот бред уже читала».

– Это ты там на фреске? – спросил Веторио и кивнул в сторону тёмного угла.

– Нет. – Я покачала головой. – Это моя прабабка.

– Она уже умерла?

– Моя прабабка? Ты шутишь? Я сама уже пережила все сроки.

– Жаль...

Я ждала, что он хотя бы ради приличия скажет, как хороша была Исидора и как я на неё похожа, но он не собирался говорить мне ничего приятного, только почему-то держал меня за руку.

– Чего тебе жаль? – спросила я разочарованно.

– Вас, – сказал он, – женщин.

– Ты так говоришь, как будто мужчины не стареют и не умирают.

– Мужчин не жаль. А когда красивая женщина превращается в старуху, меня всего переворачивает.

От предчувствия нового оскорбления я сжалась в комок и нахмурилась. Хотя обижать он меня вовсе не хотел, это была беспощадность неведения, беспечной и жестокой молодости!

– Это ты обо мне?

– И о тебе тоже.

У него были светло-синие глаза, совсем не злые и даже не насмешливые. О моей старости он говорил мне так же спокойно, как о пятне на манжете.

– Интересно, – сказала я, чуть ли не стуча зубами от возмущения, – ты имеешь хоть какое-то представление о приличиях?

– Я недостаточно почтителен? – удивился он и (о ужас!) отпустил мою руку.

Теперь он сидел напротив, сложив руки на коленях, как примерный ученик.

– Неприлично напоминать женщинам о возрасте, – отчитала я его таким ледяным тоном, каким только могла, – причём не только мне, старой развалине, но и маркизе Арчибелле. Я допускаю, что ты простолюдин и манерам не обучен, но ты общаешься с благородными людьми, и будь любезен усвоить их нормы.

– Хорошо, – кивнул он, нимало не смутившись, – я учту свои пробелы в воспитании.

– Буду надеяться.

– Я тебя обидел, Веста?

– Тебя это волнует?

Веторио задумался на минуту, и потом я услышала от него нечто странное.

– Понимаешь, – сказал он, глядя на меня как-то уж очень доверчиво, – я привык считать, что женщина выглядит на столько лет, на сколько ей хочется. И если тебе нравится выглядеть как старой служанке, то я не понимаю, что в этом обидного? Значит, тебе так удобнее, вот и всё.

Самое удивительное, что он действительно был прав, но только в отношении меня. Я могла бы при большом желании выглядеть ещё моложе, но это было бы слишком вызывающе. Но то – я, я вообще бессмертна. Веторио же говорил о женщинах вообще!

– Ты с какой луны свалился? – спросила я, видимо, слишком иронично, потому что ему сразу расхотелось со мной откровенничать, я поняла это по его лицу.

– Да будет вам известно, – усмехнулся он, – что я работал в элитном дамском салоне и только тем и занимался, что делал женщин красивыми. Причёски, примочки, притирания, компрессы, массажи и ещё массу всяких процедур, о которых вы тут, в глуши, и понятия не имеете. Я до сих пор не могу смотреть на женщин иначе, как на своих клиенток, и из каждой могу сделать красавицу, а из тебя и подавно. Теперь всё понятно? Тогда извини меня... и давай искать костюм.

Я хотела встать, но поняла, что сердце моё такое сжатое и такое тяжёлое, точно камень на шее, и подняться мне не даст. Даже дышать было трудно.

– Начинай вон с тех сундуков, – сказала я с усилием и закрыла глаза, мне надо было хоть на несколько минут остаться наедине со своими мыслями.

Когда я открыла глаза, Веторио сидел передо мной на корточках в мятом бархатном камзоле и берете, изъеденном молью.

– Тебе плохо, Веста?

– Нет, – сказала я, приходя в себя. – Что ты тут на себя нацепил? Снимай быстро, это не из той эпохи.

Мы вместе подошли к раскрытым сундукам.

– Это всё не то, – сразу поняла я и с сомнением посмотрела в заваленный огромными ящиками угол: – Боюсь, нам придётся забраться вон туда, лет на семьдесят поглубже.

– В чём же дело? – удивился Веторио.

И на моих глазах совершенно спокойно сдвинул неподъёмный ящик со старыми медными подсвечниками. Потом он его отнёс в другой угол, чтобы не мешался, и вернулся, даже не запыхавшись и, как всегда, в прекрасном настроении.

– Это всё разбирать?

Я смотрела на него и тупо соображала, как ему это удаётся. Он походил скорее на танцора, чем на атлета, но тем не менее даже Конрад не смог бы этого сделать.

– Ты что так смотришь? – удивился Веторио.

– Как?

– Как будто я весь зелёный в жёлтую полоску.

– Тебе не тяжело?

– Да нет.

– Эти ящики неподъёмные. Для одного человека, во всяком случае.

Мне показалось, он растерялся на какую-то секунду, но потом, кажется, нашёл объяснение:

– Я просто знаю, что выпить. Это женское средство. Для омоложения. У меня ещё осталось.

Не очень-то я ему поверила, но продолжить разговор нам не пришлось. В приоткрытую дверь заглянула Кьель и испуганным голосом стала меня звать:

– Веста! Веста! Ты здесь?

– Что случилось? – очнулась я от своих грёз.

Она подошла и с ужасом на лице сообщила:

– Там твоя Сонита. Её охотники нашли на болоте.

– Она жива?

– Ты что! Она вся расцарапана когтями, как будто медвежьими! И голова проломана... Бедная Сони...

– Что же она делала на болоте? – проговорила я, качая головой.

– Она и не собиралась туда, на ней даже сапог нет, только туфли домашние.

Мы обе потрясённо молчали.

– А немаленькая у вас тут птичка! – сказал за моей спиной Веторио, и меня от этих слов передёрнуло.

– Замолчи! – обернулась я к нему. – Хватит того, что ты солгал в прошлый раз! Какая может быть птица?!

– Та, которая утащила бедную Сониту прямо со двора на болото. Ничего себе!

Я ему не ответила, отвернулась и взяла всхлипывающую Кьель за руку:

– Пойдём посмотрим.

Сонита лежала во дворе на телеге, прикрытая чьим-то плащом. Вид её был ужасен, вся она, бедняжка, была в грязи и расцарапана в кровь. Голова проломлена в темени острым камнем, если не клювом, на лице застыл ужас.

Я накрыла тело с головой и отвернулась. Я ненавидела эту птицу, и я была бессильна перед ней! Обида, отчаяние, злость и безысходность нахлынули на меня разом, как бы я им ни сопротивлялась. Белый свет померк.

– Отвезите её в деревню к отцу, – сказала я. – Денег на похороны я дам.

Рядом со мной оказался Итрасио, он преградил мне дорогу:

– Ну что, ты опять будешь утверждать, Веста, что нет никакой чёрной птицы?

– Не буду, – сказала я, – но что толку? Её ничем не остановишь, эту бестию! На неё не устроишь охоту или засаду. Её ничем не проведёшь и не заманишь в ловушку. И ничем её, проклятую, не убьёшь. Она неуязвима, понятно?!

* * *

После обеда солнце уже не светило в мои окна, и все комнаты погружались в блаженную прохладу и полумрак. Я ходила из угла в угол, от стены к стене и пыталась разобраться, что со мной творится. Я пыталась понять, что преобладает во мне сейчас: рассудок, любовь, ненависть, обида? И вдруг осознала, что это страх. Я поняла, что я боюсь. Всего: завтрашнего дня, себя, своих эмоций, своих желаний. И поняла, что прежнего покоя у меня не будет уже никогда. Вулкан проснулся.

Странный сон о белом городе, убитый нерождённый ребёнок Леонарда, отчуждённость Конрада, растерзанная Сонита, непонятный, и недоступный, как прошлогоднее лето, Веторио – этого оказалось слишком много для одной несчастной старухи, которая только кажется строгой и рассудительной. А на самом деле она влюбчива, как девчонка, труслива, как серая мышь, и жалостлива до слюнтяйства!

И что-то ещё меня ужасно беспокоило. Я наконец вспомнила: сломанный замо́к в барахолке! Фреска была цела, но всё же! Это ведь моя территория, моё сокровенное место. Я сама не знала, что охраняю, но цена за это была уже заплачена, причём самая высокая.

Я так и не поняла, кто туда вломился так грубо и зачем. Если бы не Веторио, если бы не его рука, разве я забыла бы об этом?! Неужели это был Конрад? Но почему?! Он в любой момент мог взять ключ у Леонарда. Неужели он так ненавидит своего младшего брата, что предпочёл разворотить замо́к?!

А кто бы это мог быть, кроме него? Никто. Ни у кого не хватило бы сил, разве что у кузнеца Ферсио. Или... всё-таки у Веторио? Ведь он зачем-то бывает в барахолке, и сила у него какая-то дьявольская. Тоже мне, дамский мастер! Врёт и не краснеет!

«Нет, это не Веторио», – подумала я. Он с таким беззаботным видом вертел на пальце ключ и так откровенно смутился, увидев взломанную дверь! Да и нужды у него в этом не было никакой.

Сначала у меня был порыв пойти к Конраду и расспросить его. Я даже направилась к двери, но потом поняла, что сейчас увидеть его равнодушное, совсем чужое лицо будет выше моих сил и со мной в любой момент может случиться истерика, чего допустить уж никак нельзя. Я остановилась перед дверью и чувствовала себя загнанной волчицей: туда нельзя, и этого нельзя, и это недоступно, и этого никогда не понять и не осмыслить... и не исправишь уже ничего!

Дверь распахнулась. Передо мной стоял Конрад.

Ничего потом не помню, только что руки у него были могучие и объятья железные, как клещи. Кажется, он носил меня по комнатам и не знал, куда усадить. Он был бледен и чем-то встревожен, но он любил меня, как в детстве, и рад был, несомненно, рад, что снова ко мне вернулся. Такой встречи я ожидала вчера. Я ничего не понимала и ничего хорошего уже не ждала.

– Что с тобой? – спросила я, когда очутилась на диване. – К тебе вернулась память?

– Почему ко мне должна возвращаться память? – удивился он. – Я её не терял.

– Ты ведёшь себя очень странно, Конрад.

– Я? – он ещё больше удивился. – Постой, ты мне не рада?

– Рада, – сказала я и поцеловала его в лоб, на лбу уже были морщины. – Просто вчера ты так холодно со всеми нами обошёлся, что я не знала, что подумать.

– Няня, ты о чём? – На лице у него было уже не удивление, а испуг. – Я приехал только сегодня. Утром. Первым, кого я встретил, был этот парень в жёлтых штанах.

– Я знаю. Но это было вчера вечером.

– Сегодня утром.

– Бедный мальчик. – Я поняла, что он и вправду серьёзно болен. – Мы же все тебя видели! Я уже говорила Леонарду, что у тебя что-то с памятью, а он так оскорбился, что ты его избегаешь! Бедный мой Конрад, что с тобой было за эти пять лет?

– Я избегаю Леонарда?! – Конрад даже возмутился. – Это вы все тут с ума посходили, Веста! Я его ещё не видел! Я успел только зайти к себе и переодеться. А вчера вечером я остался ночевать у мельника. Пошли к нему кого-нибудь и спроси, если сомневаешься.

– Пошлю, – сказала я мрачно, – обязательно пошлю. Потому что если это правда, то тогда ты привёз двойника.

– Ты хочешь сказать, что вчера вечером тут кто-то был, очень похожий на меня?

– Не очень похожий, а вылитый ты.

– А во что он был одет?

– Разве в темноте разберёшь? В грязный плащ, пыльные сапоги, белую рубашку.

– И где же он теперь?

– Откуда я знаю, Конрад? Мне всё-таки кажется, что это был ты.

– И не надейся. Я вполне здоров и всё прекрасно помню. И двойников у меня в Белогории не было.

Проговорили мы почти до темноты. О себе он рассказывал мало и с неохотой, сообщил только, что попал в плен почти сразу и всё это время жил на холодном северном полуострове под названием Кренгр. Плен его не был особо тяжким, так как местный сановник взял его к себе телохранителем. Жизнь его мало чем отличалась от жизни рядовых белогорцев, и свободу его никто не ограничивал, потому что бежать с Кренгра было абсолютно невозможно. С одной стороны был океан, с другой – бесконечная ледяная пустыня, а узкий перешеек, соединяющий полуостров с Большой землёй, надёжно охранялся.

Как удалось ему бежать, он не рассказал. Стал расспрашивать о Филиппе. И видно было, что гибель брата причиняет ему сильную боль.

– Я должен её найти, – сказал он решительно.

– Кого? – испугалась я.

– Её. Эту чёрную птицу. Эту бестию, которая изводит наш род!

– Не смей, – сказала я строго. – Она убьёт тебя, и этим всё кончится. Да и не найдёшь ты её всё равно.

– Чтобы её встретить, надо полезть на утёс. Я полезу на утёс.

– Не-е-ет! – почти взвыла я. – Хватит с меня Филиппа!

Вот действительно проклятье! Барон Карсти ещё приехать не успел, а уже заболел этим утёсом!

– Успокойся, – сказал он почти как Леонард, – я же буду готов к её нападению.

– Филипп тоже был готов, – возразила я.

– Я знаю больше него, – заявил Конрад.

– Откуда?!

– Я её уже видел, там, на Кренгре. И она не убила меня.

Тут я вообще перестала что-либо понимать. Неужели есть ещё одна?! Ещё одна птица-убийца? На Кренгре? Там, в белой ледяной пустыне, чёрная птица?

– Как это было? – спросила я, чувствуя, как меня от волнения пробирает мелкая дрожь.

– Очень просто, – сказал Конрад, – там тоже ходят легенды о ней. Она охраняет ледяной дворец в пустыне. И если раз в сто лет находится безумец, который отправляется на поиски этого дворца, его растерзанный труп скоро находят где-нибудь на побережье, совсем в другом месте.

– Ледяной дворец, – усмехнулась я, – какие глупые выдумки! Наверняка никто его даже не видел!

– Видел, – сказал Конрад, – я.

И в глазах его отразилось такое восхищение, что я снова подумала, а не безумен ли он.

– Мы отправились туда вместе, – продолжал Конрад, – я и мой хозяин. Мы ехали на оленьей упряжке четверо суток. А на пятое утро увидели дворец. Издали он напоминал нагромождение льда, но когда мы подъехали ближе, то чуть не ослепли. Ей-богу, стоило рисковать жизнью, Веста, и замерзать во льдах на краю света, чтоб увидеть такое! Он был весь прозрачный и переливался всеми цветами радуги. И ещё знаешь что? Он был тёплый. Да-да. Я трогал стены и пол. Они были прозрачные, как стекло, гладкие и совсем не холодные.

Он безумен, поняла я. Мой Конрад безумен! Тёплый лёд! Дворец в пустыне!

– Сначала мне казалось, что всё это волшебный сон, – продолжал он увлечённо. – Потом, как по писаному, появилась огромная чёрная птица. Мы пытались в неё стрелять из арбалетов, но стрелы от неё отскакивали. Хозяина она растерзала сразу. А меня схватила своими когтищами и понесла. Я очнулся где-то в лесу на зелёной траве, как оказалось, очень далеко от Кренгра и даже от Белогории. Вот как это было.

– Значит, ты ей обязан своим освобождением? – спросила я хмуро.

Я не верила ни одному его слову. И Конрад это понял.

– Именно ей, – сказал он, – и я знаю теперь, что она может не только убивать. Я хочу понять, что ей надо. Пока мы этого не поймём, мы обречены на гибель. А теперь посмотри.

Он медленно снял рубашку и повернулся ко мне спиной. И на спине, на рёбрах и на руках его были глубокие следы огромных когтей.

У меня упали руки, у меня остановилось сердце, у меня потемнело в глазах. Я вынуждена была поверить в его бред.

* * *

Перед тем как отправиться к мельнику, я зашла к Леонарду. Я сказала ему, что Конрад его по-прежнему любит и скоро сам к нему зайдёт, а про вчерашний день он ничего не помнит, потому что болен. И ещё я сказала про дверь в барахолке, но на это он не обратил никакого внимания: он примерял костюм Зевса, который две девушки из его прислуги тут же на нём и подшивали.

Вид у Леонарда был вполне внушительный: могучие руки вздувались мышцами, ноги были стройные и крепкие, как колонны, только бородка подкачала, маловата казалась для громовержца.

– Это хорошо, что Конрад опомнился, – сказал он довольно, – но всё равно надо вызвать лучших врачей из Семисора.

– Я распоряжусь.

– Как я тебе нравлюсь, Веста?

– Ты всегда был самым красивым из сыновей Вильгельма. – Я улыбнулась: это была правда.

Он ещё больше приосанился.

– Мне тоже всегда так казалось... Ты придёшь на пир?

– Ты же знаешь, что я не хожу на твои оргии.

– Но ведь Конрад приехал!

Конрад тоже оргии не любил, но сказала я не об этом.

– Я занята, Лео. У меня другие дела.

Леонард не стал меня уговаривать, ему было абсолютно всё равно, буду я на пиру или нет. Он только пожал плечом.

Я спустилась в конюшню, сама оседлала Пегаса и отправилась в деревушку за рекой, где жил мельник.

Вопрос мой был какой-то странный: ночевал ли у него сегодня Конрад. Как будто тот не барон, а маленький ребёнок, которого надо контролировать по всяким пустякам. Мельник удивился, и я ещё надеялась, что он ответит: «Нет».

– Ночевал, – услышала я, – и не один, а с какой-то девицей. Я подобрал их в корчме.

– С какой ещё девицей?!

– Откуда я знаю! – Мельник усмехнулся. – По-моему, они там в корчме и познакомились. В одной комнате спали.

Возвращалась я в полном смятении. Девица меня мало волновала. Я не могла понять, кто же тогда был вчера у нас? Или не Конрад болен, а мы все вместе взятые? Всё могло случиться с ним за пять лет на этом Кренгре, но даже если он приобрёл там двойника, тот же не мог долететь сюда со скоростью птицы!

Всё, что я знала: чёрная птица охраняет ледяной дворец. И почему-то она не стала убивать Конрада, а в когтях принесла его сюда. И это странная случайность, потому что чёрная птица должна убивать. Убивать! Ещё удивительней, что она способна пролетать такие большие расстояния. И уж совсем странно то, что она вообще существует!

Я снова искупалась под мостом, холодная вода немного успокоила меня. Дрожь прошла, но скрытая тревога осталась.

Все окна на половине Леонарда ярко горели. Праздник, смех, весёлая музыка – всё это казалось мне сейчас совершенно неуместным. Мои комнаты были темны. Я зажгла светильни, просушила волосы, переоделась во что-то строгое и совсем не праздничное, причесалась как обычно и отправилась на пир.

Огромный зал был полон гостей. Тут были и наши благородные соседи, и вчерашние артисты, и музыканты, и танцоры, и снующая с подносами и тряпками прислуга. Почти все были в костюмах.

За главным столом сидели рядом Леонард и Конрад, оба румяные от выпитого вина и вполне довольные. Это меня обрадовало. Во всяком случае, было непохоже, что Конрад не может простить брату женитьбу на Корнелии. Сама же Корнелия по вполне понятным причинам отсутствовала.

Зато была Арчибелла. На ней был костюм Весны, бледно-салатовый и полупрозрачный. Одна грудь вообще была открыта, но маркиза не считала это чем-то неприличным. На голове у неё был венок из полевых цветов, золотистые волосы распущены. В общем, взгляд от неё оторвать было очень трудно, я даже не сразу заметила своего Веторио.

Он оказался рядом и, как всегда, над чем-то смеялся вместе с Софри и Аристидом. Костюм Эриха на нём был вычищен и отглажен, корона вырезана из жёлтой бумаги, волосы зачёсаны назад, как было принято в те времена.

«Хорош, – подумала я с удовлетворением, – и даже что-то благородное в лице».

Он посмотрел в мою сторону, но то ли не заметил, то ли не узнал. Я подошла к столу.

– Вот, – сказала я как можно бодрее, – пришла на вас полюбоваться, мои дорогие.

Леонард обрадовался мне так, словно это меня он пять лет не видел. Что-то прокричал, вышел из-за стола, схватил меня и усадил к себе на колени. После трёх бутылок он всегда впадал в крайности: от безумной любви до лютой злобы.

– Выпей с нами, Веста! – Он уже наливал мне кубок. – За встречу, за нашего Конрада!

Арчибелла подошла и протянула свой бокал:

– Я тоже хочу выпить с Вестой за Конрада!

Она говорила вполне сердечно и никаких лукавых взглядов на него не бросала: видимо, прекрасно понимала, с кем можно кокетничать, а с кем – бесполезно. Конрад женщинами никогда не увлекался. Ни одетыми, ни раздетыми. Он любил одну Корнелию, а на других даже не смотрел. Впрочем, так было раньше, а теперь вот какая-то девица объявилась.

– Ты ещё не вышла замуж? – спросил он, наливая независимой красавице вина.

– Я? – Она рассмеялась. – Зачем?

– Не вечно же ты будешь Весной, придёт и осень.

– А ты посмотри на Весту! И замужем не была, и до сих пор не состарилась, и два барона у неё под каблуком!

– Наша Веста – это наша Веста, – многозначительно заявил Конрад.

Мы все подняли наши кубки и выпили.

«Почему эти девочки мне завидуют? – удивлялась я про себя. – Сначала Корнелия, теперь Арчибелла! Чего им не хватает, таким молодым, прекрасным, таким желанным? Ведь они же не знают моей тайны, главного моего утешения и смысла бесконечной жизни моей! А выглядеть в сто лет на шестьдесят и при этом иметь каменное сердце и ничего не испытать, как тряпичная кукла, – велико ли счастье?»

– Полюби мужчину, – сказала я, – хватит заниматься всякой чепухой, все твои наслаждения не стоят даже одного рукопожатия того, кого любишь.

– Ты меня извини, – Арчибелла наклонилась ко мне и почти легла своей роскошной грудью на стол, – но, по-моему, тебе, кроме рукопожатия, ничего и неведомо!

Я не стала ей отвечать, да и что можно было объяснить этой самоуверенной красавице в двух словах, да ещё при мужчинах?

– Иди, – сказала я, – потанцуй, Белла, а мы на тебя полюбуемся.

Она засмеялась, взяла под локоть графа Эглиа и повела его в середину зала. Скоро танцевать пошли почти все, мы тоже встали из-за стола, и тогда я отвела Леонарда в сторонку.

– Ты хорошо знаешь всех своих гостей? – спросила я.

– Ну вот ещё! – усмехнулся он. – Вон их сколько!

– Где-то здесь двойник Конрада.

– Что?!

– Я сейчас была у мельника, и он сказал, что Конрад сегодня ночевал у него. Конрад не болен, он говорит правду.

Спьяну Леонард соображал туго, и я уже пожалела, что сказала ему это.

– Что же здесь нужно этому привидению?

– Этого я не знаю.

– Ты говорила, что он беседовал с Веторио?

– Да, только с ним.

– Тори! – крикнул Леонард на весь зал. – Иди сюда!

Веторио подошёл и уставился на нас с весёлым любопытством, в руке у него была вилка, и он что-то ещё дожёвывал.

– О чём вы вчера беседовали с Конрадом? – мрачно спросил Леонард, но Веторио этой мрачности не почувствовал и беззаботно ответил, что не помнит.

– Он первый к тебе подошёл?

– Кажется, да.

– О чём он спрашивал?

Веторио дожевал и улыбнулся:

– Как моё здоровье, как жена, как дети...

– Прекрати паясничать! – рявкнул Леонард, вцепился ему в кружевное жабо правой рукой и чуть не оторвал от пола. – Отвечай, когда тебя спрашивают!

– Осторожней, господин барон, – Веторио ещё не вырывался, но уже делал слабые попытки. – Это неприлично, я всё-таки король!

– Или ты сейчас же вспомнишь, о чём вы говорили, или я тебя придушу вот этой рукой!

Мне эта сцена ужасно не понравилась, и я сердито дёрнула Леонарда за рукав:

– Перестань!

Он разжал пальцы, но смотрел на Веторио по-прежнему разъярённо. Веторио прокашлялся и расправил свои кружева.

– Ну так вот, ваша светлость, он спросил, что за шум в парке.

– Что ещё?

– Больше ничего.

– Ты врёшь, вы говорили долго!

– Разве?

– Не зли меня, Тори.

– Почему бы вам не спросить самого барона? Хотите, я его позову?

– Ты что, издеваешься надо мной?

Я поняла, что ничего хорошего из такого разговора не выйдет, и решила.

Я встала между ними.

– Веторио, уйди, – сказала я, отталкивая его одной рукой, а другой удерживая Леонарда. – Уйди, мы сами разберёмся.

Веторио послушался с большой охотой и отступил назад. Тут Леонард прорычал что-то, оттолкнул меня и вцепился ему в рукав.

– Отстань от него! – разозлилась я и потащила Веторио в сторону.

Я совершенно не могла его видеть в роли покорного слуги. Королём он мне нравился гораздо больше. Я хотела как лучше, но всё испортила. Получилось, что мы растаскиваем бедного мальчишку в разные стороны. Он начал вырываться и случайно оцарапал Леонарду вилкой руку.

Не столько было крови, сколько шума. Леонард взвыл, не от боли, разумеется, а от возмущения. Кажется, он сразу забыл о двойнике и думал лишь о том, что его благородную белую кожу проткнул какой-то безродный приживала.

Все, кто был рядом, сбежались посмотреть, что будет дальше, как будто это очередная комедия. Только мне так, увы, не казалось. Веторио, как-то странно улыбаясь, медленно отступал к столу, а Леонард молча шёл на него, держа поцарапанную руку перед собой и словно удивляясь, что у него тоже есть кровь.

– Лео, прекрати, – попыталась я вмешаться. – Он же не нарочно.

– А я знаю, – усмехнулся мой воспитанник.

Они понимали друг друга лучше, чем все остальные. Веторио остановился у стола, огляделся, никакого испуга у него на лице не было, всё та же странная, какая-то снисходительная улыбка, как у артиста, который сейчас будет всех дурачить.

Он молча засучил рукав, согнул руку в локте, потом разбил о стол фужер и отколотым краем разрезал себе руку от локтя до запястья. Он делал это медленно и совершенно не морщась. Он смотрел на Леонарда, и кровь его заливала и камзол на нём, и скатерть на столе, и пол под его ногами.

Меня поразило, что все молчат. Смотрят на это безумие с любопытством, как на ярмарочное представление, а Леонард – злорадно и с удовлетворением. Я поняла, что Веторио будет кромсать себя заживо, пока не прочтёт в его взгляде полное прощение. Может, у них на пирах и были приняты такие дикие развлечения, но я этого видеть не могла.

– Хватит! – крикнула я. – Прекратите немедленно! Лео, скажи же ему! Он же без руки останется!

– Он мне сегодня слишком надоел, – сказал Леонард зловеще, но потом увидел моё лицо и всё-таки передумал. – Ну ладно, хватит! Прекрати... дьявол!

– Сам ты дьявол, – заявила я ему, подбежала к Веторио, обернула ему руку салфеткой, отобрала расколотый фужер и с ненавистью швырнула его в угол.

– Пойдём скорей, тебя надо перевязать, пока не поздно! Пойдём, мой мальчик...

Он шёл за мной совсем покорно и ни о чём не спрашивал. Я привела его в свою гостиную, усадила на диван и кинулась доставать бинты и мазь. Ничего у меня не было к нему в тот момент, кроме жалости, даже отвращения не было к его совершенно рабской покорности Леонарду.

Но потом, когда я всё приготовила, подошла к нему и сняла окровавленную салфетку, у меня появились совершенно другие чувства. Я смотрела и не верила своим глазам. Рука была цела. От глубокой раны остался только тоненький след, как от пустяковой царапины. Всё это сильно напоминало розыгрыш или фокус, а этот фокусник снова улыбался.

«Жалость смешна, – подумала я, – тем более для меня. Я ведь всегда это знала, как же я могла забыть об этом? Жалость смешна, особенно когда лезешь с ней туда, куда не просят!»

– Опять твои шуточки, – сказала я, готовая провалиться сквозь землю и лихорадочно соображая, как такое может быть.

– Вот видишь, – он пожал плечами, – ничего страшного.

Я стала убирать свою аптечку обратно в шкаф. Мне хотелось его убить.

– Может, ты и боли не чувствуешь?

– Может.

Жалость смешна...

– Может, у тебя и совести нет?

– Мне совесть не нужна, Веста. Она мне по рангу не положена.

– Так же как и достоинство, – докончила я презрительно.

– Что? – Веторио посмотрел на меня так, словно я сказала большую глупость. – Что-что?

– Элементарная человеческая гордость, – заявила я, теряя терпение. – Слышал о ней хоть что-нибудь? А теперь уходи отсюда. Видеть тебя не могу, комедиант!

Комедиант не обиделся. Он пожал плечами и направился к двери. Я уже поняла, что смутить его невозможно ничем, даже занесённым топором. Он и тогда будет ухмыляться!

– А я и не знал, Веста, что ты такое добрейшее создание! – крикнул он с порога и закрыл за собой дверь.

«Добрейшее создание! – Я просто вспыхнула и чуть не пнула дверь ногой. – Глупый мальчишка, что ты знаешь? Как ты смеешь надо мной смеяться?! О нет, я не добрая, жалость не для меня, так же как и любовь! И сегодня я в этом ещё раз убедилась!»

Я подошла к раскрытому окну. Во дворе было пусто, все веселились на пиру. Боже, как я была глупа! Я поняла, что с меня на сегодня хватит.

Уже мало себя контролируя, я скинула платье и бельё. Меня трясло, в голове шумело. Мне стало мучительно больно: руки мои медленно превращались в крылья, голова вытягивалась, ноги укорачивались, кожа покрывалась перьями... Я никогда не могла постичь, как это происходит, даже проследить не могла: мне было слишком больно. Полминуты адской боли и потом полное блаженство!

Я никогда не делала этого в замке. Я никогда тут не летала, только там, в лесу возле утёса. Залезть на него человеку сразу невозможно. Я успевала ускакать глубоко в лес и там раздеться. И уже оттуда вылететь, как чёрная смерть.

На этот раз я вылетела прямо в окно. Я никого не собиралась убивать, мне хотелось только полёта! Моего мощного, грозного полёта с мгновенными падениями в бездну, с бесконечным наслаждением свободой и простором!

Что вы знаете, люди, со своими глупыми удовольствиями? Что вы можете такого испытать, набивая пищей желудки или сплетаясь друг с другом в жаркой постели?! Взлететь под облака и камнем рухнуть вниз – вот это упоение, вот это острота, вот это счастье!

Ночной полёт был великолепен, я никогда не летала по ночам, потому что нужды в этом не было: в темноте никто бы не полез на мой утёс, а просто ради удовольствия – мне такое и в голову не приходило. А зря! Звёзды горели ярко и превращались из точек в длинные светящиеся дуги. Далеко внизу, на земле, проплывали чёрные леса и залитые лунным светом холмы, а я неслась и парила над ними как хозяйка всего этого сонного безмолвия.

Утёс я ненавидела, я не знала, зачем его охраняю и для кого, и не знала, почему он всех так притягивает к себе, почему самой иногда хочется всё бросить и карабкаться туда, вверх, сдирая кожу и обливаясь холодным потом, словно ты маленький щенок-сосунок, а там твоя мамочка, единственная и незаменимая.

* * *

Через несколько дней гости наконец разъехались. Даже Леонард устал развлекаться и сутками отсыпался и отпивался рассолом.

Конрад, вместо того чтобы срочно вникнуть во все дела своих владений и навести там порядок, был поглощён одной только страстью. Он дни напролёт сидел в библиотеке и выискивал хоть что-нибудь о чёрной птице. Меня это сильно беспокоило. Я уже не сомневалась, что кончится всё тем, что он полезет на утёс и мне придётся... Нет, об этом страшно было подумать. Я просто не могла этого допустить, слишком большую цену я заплатила уже за своё бессмертие!

Внушать ему, что птицы нет, не было никакого смысла: он видел её собственными глазами, она держала его в когтях, и она, в конце концов, спасла его от плена.

Существование другой такой птицы было для меня открытием. Я была уверена, что я такая одна в целом свете. А всё оказалось сложнее, а может, и проще. Я охраняю утёс и стену в барахолке, почему бы другой птице на другом краю земли не охранять ледяной дворец? Разве Мим говорил, что я у него одна? Это я сама так решила, а на самом деле нас, наверное, много, и все мы что-то охраняем. Знать бы что!

– Посмотри! – Конрад показал мне старую рукописную книгу. – Уже пятьсот лет назад о ней упоминается, правда, тоже как о легенде. Сколько же ей веков, этой бестии?

– Столько, сколько стоит наш замок, – сказала я. – Пойдём обедать, Конрад, ты уже похож на сушёный лист.

– Принеси мне сюда что-нибудь, – попросил он. – Не хочу никого видеть.

– Ты имеешь в виду Корнелию? – осмелилась я спросить.

Он ответил спокойно:

– И Корнелию тоже.

– Ты осуждаешь её?

– Нет, конечно. Её никто не заставлял ждать меня всю жизнь. Мне только непонятен её выбор. Всем своим поклонникам она предпочла нашего вздорного братца.

– Он умеет быть великолепным, ты же знаешь.

– Да пусть он живёт как хочет, – отмахнулся Конрад. – До него мне тоже дела нет.

– А до кого есть?

– До Филиппа.

Я даже присела после таких слов, опустилась на стул рядом с ним, и руки мои тоже опустились, как уставшие крылья.

– Но он... он же погиб.

– Тем более, – сказал барон.

– Оставь это, Конрад, умоляю тебя! Лучше бы ты занялся своим двойником! Но тебе, как вижу, и до него дела нет.

– Это была она, – заявил Конрад.

– Кто?

– Птица. Кто же ещё знал, что я возвращаюсь, и мог меня опередить? Это птица-оборотень, поэтому её и поймать никто не может. Вот тут как раз написано...

Логика в его рассуждениях, несомненно, была. И тот, кто писал, тоже, наверное, о чём-то догадывался, но я-то знала, что это не так! Я знала, что мы, чёрные птицы, не можем превращаться в кого хотим! Мы просто охранники-убийцы, у нас есть клюв, когти, крылья и больше ничего! Здесь было какое-то странное совпадение, но благодаря этому совпадению Конрад чуть не подошёл к раскрытию моей тайны. Иными словами – к своей неминуемой смерти.

– Опомнись, – сказала я, дрожа. – Даже если твоя птица это может, зачем ей понадобилось превращаться в тебя?

– Разве не понятно? Чтобы попасть в замок и расхаживать по нему где вздумается, никому не давая отчёта.

– Не проще ли ей было превратиться, скажем, в меня? На это бы вообще никто не обратил внимания. Я тут примелькалась за сто лет! Ходила бы она себе по замку сколько влезет!

– Я тоже над этим думал. И знаешь, что я понял?

– Что?

– Она никогда не видела ни тебя, ни Леонарда, ни кого-либо другого из обитателей замка. Только меня. Понимаешь? Она никогда здесь прежде не была. Ты спросишь, кто тогда убил Филиппа? И я тебе скажу: другая птица. Их две, а может, и больше.

Я поражалась, какие точные выводы он делал из совершенно неверной предпосылки.

– Тогда, может быть, ты знаешь, что ей так понадобилось в нашем замке? – спросила я.

– В нашей барахолке, – уточнил он с каменным лицом, – в барахолке, Веста. И я давно хочу с тобой посоветоваться: что у нас там такого ценного?

– Не имею понятия, – сказала я, пожимая плечами. – Если хочешь, мы всё с тобой перетряхнём в этом подвале хоть сегодня. Но почему ты так уверен, что это твоя птица взломала дверь?

– Во-первых, она оборотень. Во-вторых, дверь была взломана в тот же день, а может, и час, как появился мой двойник, а в-третьих – с нечеловеческой силой. Надо быть сильнее меня раз в десять, чтоб так разворотить замо́к, а я не самый слабый из людей, ты знаешь.

Я сразу вспомнила про Веторио с его дьявольской силой. Я совсем его не видела в последние дни и, кажется, успела совершенно о нём забыть и в зародыше истребить своё нелепое чувство к нему. Ни внимания, ни сочувствия он был, на мой взгляд, недостоин, но Конраду я ничего не сказала.

Мой начитанный барон заблуждался. Дверь взломала не та птица и не эта. А кто – так и оставалось мучительной загадкой.

Я сходила на кухню за вином и закуской. Пока мой любимец ел лежащие горкой перепелиные яйца и украшенный зеленью мясной рулет, я не могла на него насмотреться. Я слишком долго его не видела!

Ему было тридцать пять. В его белых от природы волосах седина угадывалась не сразу, но её было полно. Морщины на лице были резкие, словно рубленые, глаза тёмно-карие, как у всех баронов Карсти, и немыслимо грустные.

Он вернулся из плена не обозлённым и не обиженным, он ни с кем не сводил счёты, никого не поучал, никому не грозил. Он ничего от жизни не хотел, только поймать эту свою проклятую птицу. Я бы сказала, что он вернулся мудрым, если б не его глупое, мальчишеское упрямство. Раньше он был суров, я ожидала ещё большей суровости, но он стал, скорее, снисходительным и великодушным. Как Филипп.

– О чём же я хотел тебя спросить... – нахмурился Конрад. – Ах, ну да! О служанке.

Я вся похолодела от волнения, мне совсем не хотелось, чтобы он стал докапываться, как и почему я убила Сониту, мою бедную болтушку Сониту. Увы, когда моя тайна была под угрозой, это получалось помимо моей воли.

– А что служанка? – спросила я, внутренне напрягаясь.

– Ты ещё никого не нашла себе?

– Пока нет.

– Ты не могла бы взять одну женщину?

Я вздохнула с облегчением: разговор зашёл совсем о другом.

– Могла бы. А кто она?

Конрад задумался и как будто даже смутился.

– Да я сам толком не знаю. Но мне очень хочется, чтоб она осталась здесь. И лучше с тобой, чем где-то ещё.

– Хорошо, – сказала я, догадываясь, о ком речь, и не очень-то одобряя распутных девиц, липнущих к господам в харчевнях. – Раз ты так хочешь, я её возьму. Но учти, что я хозяйка строгая.

– Зато не капризная, – улыбнулся он, – и добрая.

От слова «добрая» меня, как обычно, передёрнуло, но ему я ничего не стала говорить.

– Она тебе нравится?

– Да, но не так, как ты подумала.

Я подошла и погладила его белые мягкие волосы.

– Конрад, я никогда о тебе ничего такого не думала. Я всегда, наоборот, желала, чтобы ты был чуточку полегкомысленней.

– Мы познакомились в корчме. Она приняла меня за бродягу.

– Красивая? – уточнила я.

– Да, – ответил он, – приятная женщина.

Кажется, мы говорили о разных вещах.

– Хорошо, – я усмехнулась, – пришли мне эту красавицу после ужина. Как хоть её зовут?

– Лаиса.

* * *

Лаиса оказалась невзрачной и измождённой белокурой женщиной лет тридцати. Что имел в виду Конрад, я так и не поняла. Что он в ней нашёл красивого? Впрочем, у неё была приветливая, добрая улыбка и честные серые глаза. Это мне понравилось. Сразу было видно, что жизнь её не очень-то баловала.

Я ожидала увидеть юную вертихвостку, которая набралась наглости окрутить барона Карсти, и настроилась говорить с ней лаконично и строго, чтобы знала своё место, но сразу поняла, что выучка не понадобится. Эта женщина всё понимала не хуже меня. Она встала, покорно сложив руки и склонив голову.

– Присаживайся, – сказала я и показала на стул рядом с собой.

– Мне сказали, вам нужна служанка?

– Нужна. – Я налила ей чай и придвинула пирожок с повидлом.

– Очень хорошо. Спасибо. А что мне придётся делать?

– Ничего сложного, – объяснила я. – Убирать комнаты, стелить постель, приносить завтрак, обед и ужин, не считая всяких мелких поручений. Одеваюсь я сама, умываюсь – тоже, как правило, прямо в речке. Стирает всё прачка.

– Хорошо, – улыбнулась Лаиса, – я думаю, что справлюсь.

Руки у неё были, правда, не крестьянские, маленькие и изящные, но и не господские: шершавые, с аккуратными короткими ноготками.

– Постарайся уж, – сказала я.

– Да-да, конечно. А где я буду жить?

– В комнате Сониты, это чуть дальше по коридору. Я потом провожу тебя.

Лаиса чай почти не пила, зато оглядывалась вокруг. Изучала обстановку.

– А теперь расскажи о себе, – сказала я.

– Если можно, как-нибудь в другой раз, – попросила она, устало вздыхая. – Ничего там интересного нет.

– Ладно, – согласилась я, – тогда скажи, как ты познакомилась с бароном?

– В корчме. Мне негде было ночевать, и он повёл меня к мельнику. Он такой добрый, господин Конрад! Только не подумайте, что...

– Не подумаю, – усмехнулась я, – ты хоть себя в зеркале видела?

– Да? – почему-то смутилась она. – А у вас есть зеркало?

– Конечно.

По-моему, она похорошела, что-то поправив в причёске, но не стала от этого моложе и хоть чуточку похожа на утончённую Корнелию.

– Ваш барон – благородный человек, – сказала она искренне, – я лучше никого не встречала! А эта женщина, которая его не дождалась, она сама себя наказала.

Мне её осведомлённость не понравилась.

– Это он сам тебе рассказал? – спросила я недовольно.

– Это рассказал нам мельник, когда мы сидели в корчме. Барон молча выслушал, а потом сломал под столом ложку.

– Господи! – ахнула я. – Неужели он до сих пор её любит?!

– А вы как думали? – грустно посмотрела Лаиса. – Я видела её. Она прекрасна.

Я хотела сказать, что не её это дело, но меня отвлёк топот копыт во дворе. Я подошла к окну.

Это оказалась Арчибелла. В голубом, как небо, платье, которое от быстрой езды развевалось по ветру и облегало всю её роскошную фигуру и стройные ноги, она была похожа на богиню. Что-то зачастила к нам рыжая вакханка!

– Посмотри-ка сюда, – подозвала я Лаису. – А эта женщина не прекрасна?

Служанка подошла ко мне и тоже выглянула во двор.

– Конфета, – сказала она оценивающе, но без восторга. – Эта женщина – как сладкая конфета в хрустящей обёртке, молочный коктейль с малиновым сиропом. Она хороша, я не спорю. Но не для барона Конрада – нет.

– Это уж точно, – согласилась я. – И ни для кого. Не родился ещё такой счастливец... Хотя это тоже не твоё дело.

– Кто она? – спросила Лаиса.

– Маркиза Арчибелла Альби, наша соседка.

– Она чем-то больна?

– Да что ты! – усмехнулась я. – Здорова как кобылица!

– А почему же она тогда одинока?

– Потому что не любит мужчин. Считает, что они её недостойны.

Лаиса не смутилась.

– Она любит женщин?

– Ещё меньше, чем мужчин, – сказала я.

Летала я в её владения и видела, чем она развлекается. Арчибелла любила смотреть. Она завела себе театр, который специально для неё показывал разного рода любовные сцены. И это доставляло ей наслаждение. Бывало, она приглашала и гостей.

Когда хозяйка смотрела такое представление не одна, а с гостями, всё обычно заканчивалось жуткой оргией, где актёры и гости перемешивались, и лилось рекой вино, и музыка сливалась с воплями. И только она одна сидела в сторонке на своём троне, обтянутом малиновым шёлком, и, сладострастно улыбаясь, на всё это смотрела.

Арчибелла тем временем передала коня слуге и вошла в парадный вход. Никакого зла я на неё не держала. Она ведь не покушалась на мой утёс! Остальное меня, в общем-то, не касалось. Кто знает, будь у меня такая возможность, может, и я предпочла бы созерцание этой глупой телесной любви со всеми её проблемами, неудобствами и последствиями.

Мы спокойно допили чай, я показала Лаисе её комнату и разрешила отдыхать до утра, слишком измученный был у неё вид. Она попросила у меня хотя бы маленькое зеркало. Я сказала, что оно лежит в комоде, просто Сонита в него никогда не смотрелась.

– Там в шкафу её платья висят, можешь перешить.

И эта скромница посмотрела на меня так растерянно, как будто никогда ни за кем не донашивала платьев.

Утром я узнала, что Леонард со своими приятелями и Арчибеллой отбыл на пикник в сторону моего утёса. Это мне совсем не понравилось. Конрад позвал меня в барахолку, я как могла помогала ему, но мне мешало беспокойство. Близость посторонних к утёсу я ощущала физически, меня начинало знобить и тошнить, учащалось сердцебиение, болела голова. В такие минуты я обычно, не раздумывая, просто повинуясь инстинкту, садилась на коня, неслась в лес и там становилась чёрной птицей.

– Ну как тебе Лаиса? – спросил Конрад, ставя лампу повыше, на стеллаж со свёртками.

– Ничего плохого сказать не могу, – ответила я. – Обычная серая мышка.

– Мышка? Да что ты? Такая красивая девушка!

– Конрад, – покачала я головой, – что у тебя с глазами? Или ты так одичал на этом Кренгре? Там что, совсем женщин не было?

– Неужели ты так ревнуешь? – усмехнулся он. – Успокойся, как бы она ни была хороша, я не женюсь на служанке. Я вообще не собираюсь жениться.

– Дело твоё, – сказала я, так и не поняв, что он в ней нашёл. – Послушай, подними-ка этот ящик.

Конрад посмотрел и только подивился.

– Ты что, смеёшься? Думаешь, что твой внук – Геркулес?

– Да ты попробуй, – настаивала я.

Он попробовал, но едва смог оторвать ящик от пола. Этого я и ожидала. А сердце моё стучало при этом, и голова уже болела.

Мы искали, сами не зная что. Возможно, даже то, чего там уже не было. Замо́к висел уже новый, крепче прежнего, и ключи были только у меня, Конрада и Леонарда.

Ближе к обеду к нам осторожно заглянула Лаиса и тоже присоединилась к поискам. Серенькая мышка в сереньком платье. Они о чём-то то зашептались с Конрадом в углу, и я решила их оставить. К тому же сил терпеть больше не было. Я сослалась на дела и побежала в конюшню.

Пегас, как ни странно, был на месте, я торопливо его оседлала и вывела во двор. Кровь уже стучала в висках, сердце так колотилось, что сбивалось с ритма. Мчалась я быстро, в чаще привязала Пегаса к берёзе и сбросила одежду. Потом было больно, как всегда, и страшно, а потом было яркое летнее небо и зелёное полотно леса под крыльями.

На утёсе никого не было. Весёлую компанию я отыскала внизу по дыму костра, столбом поднимавшемуся над верхушками деревьев. Там я осторожно пристроилась на толстой ветке старой сосны. Не всякое дерево могло меня выдержать.

Вокруг костра лежали спиленные деревья и пьяные люди. Веселье у них уже сменилось послеобеденным сном. Не спали только двое: наблюдательница Арчибелла и совершенно трезвый Веторио. Я припомнила, что никогда не видела его пьяным. Весёлым – да, шальным – да, наглым – да, но только не пьяным. Он как будто тоже был сторонним наблюдателем. Итак, спектакль закончился, и пресыщенные зрители утомлённо сидели у костра. Рукава его рубашки были засучены, он подкладывал в огонь сушняк и был немыслимо хорош, как всегда, когда не ухмылялся!

– Почему ты никогда не пьянеешь? – спросила Арчибелла.

Надо же, и она заметила! Впрочем, трудно не заметить, когда все вокруг лежат как брёвна, а он один сидит как ни в чём не бывало.

«Дурочка, – подумала я, – он поднимает неподъёмные ящики и за пять минут заращивает свои раны. Что ему какое-то вино!»

– Не хочется, – сказал он просто.

Арчибелла засмеялась и откинула голову с гривой золотисто-рыжих волос. А потом сказала то, чего я так боялась.

– Я хочу попасть на тот утёс. Тут ведь совсем рядом?

– Бредовая затея, – совершенно серьёзно ответил Веторио. – Разве вы не слышали про чёрную птицу, маркиза?

– Слышала, – сказала она. – Именно поэтому и хочу!

– Я думал, вас погубит дерзость. Но вас погубит любопытство.

– Вот как? – Она усмехнулась. – А ты, значит, боишься?

– Я просто в меру осторожен, ваша светлость. Осторожность никогда не помешает.

– Неужели ты веришь в эти сказки?!

– Нет, – сказал он серьёзно, – в чёрную птицу я не верю, но что-то нехорошее во всём этом есть.

«Негодяй, – подумала я, – не верит и так беззастенчиво врал, что видел её! Выгораживал мальчишку!»

– Если б Леонард не спал, – продолжал Веторио, – он бы вас ни за что не пустил туда. Это точно.

Арчибелле его замечание не понравилось.

– Но он спит, – сказала она жёстко и тут же встала. – Ты со мной или нет?

Веторио не ответил, но тоже встал. Без особой охоты, как обречённый. Напоследок они оглянулись на спящую компанию и зашагали в сторону пологого склона.

Пока они шли, я держалась поодаль, чтобы себя не выдать. Тем более что они оба в меня не верили. Разговоров я их не слышала, слышала только смех, и он разрывал мне сердце.

Арчибелла ему нравилась, в этом не было сомнения, так же как и в том, что шансов у него не было никаких. Зато на очередной скандал с Леонардом он должен был нарваться наверняка. Когда тот проснётся и поймёт, что их нет, о, это будет ужас! Тому, кому нельзя даже сидеть у неё в ногах, тем более немыслимо уединяться с ней в лесу! Веторио прекрасно это понимал, но тем не менее шёл за ней как привязанный и даже посмеивался.

Дорога становилась всё круче. Подъём утомил любопытную маркизу, она стала часто останавливаться, чтобы перевести дыхание и отдохнуть. И он понёс её на руках.

Наверное, ему это ничего не стоило, она ведь была значительно легче ящика с бронзовым хламом, наша прекрасная Арчибелла, но чего это стоило мне! Я думала, что заклюю их тут же, ещё по дороге!

А они смеялись! Лес кончился. Дальше была травянистая поляна, заваленная здоровенными камнями, а за ней – обрыв. Если б они подошли к обрыву и начали спускаться, им обоим пришёл бы конец. Мой инстинкт был сильнее меня. Он не пощадил ни Людвига-Леопольда, ни Филиппа! Что уж было говорить об этой и без того разозлившей меня парочке!

Они остановились у самой кромки леса и с интересом разглядывали поляну. Посмотреть и правда было на что. Всё здесь было как будто увеличено раза в полтора: и трава, и цветы, и камни. Я снова спряталась в ветвях, готовая вылететь в любую секунду.

– Странное место, – заметила маркиза.

– Я бы сказал, богатое место, – добавил Веторио. – Ничего удивительного, что его кто-то охраняет.

– Ты уверен, что его охраняют?

– Какая-то защита у него есть, это точно. Я вам советую, маркиза, не делать больше ни шагу.

В высокой траве надрывались кузнечики, трава даже не колыхалась, так было безветренно, всё вокруг застыло в летней истоме.

– А если я всё-таки пойду?

– Я вас дальше не пущу.

– Интересно, каким образом? – усмехнулась Арчибелла.

– Неужели вы думаете, что я с вами не справлюсь?

Она замолчала, потом дёрнула плечиком надменно и кокетливо.

– Одному Богу известно, Тори, что я о тебе думаю.

– Почему? Догадаться нетрудно.

– Вот как? Ну так догадайся!

Я сидела довольно далеко, но зрение и слух мои были обострены до предела. Я увидела, как он снова подхватывает её на руки и сам несёт в ту высокую траву, в которую только что не пускал. Я вообще-то думала, он остолбенеет или по крайней мере испугается Леонарда! А он даже не удивился!

Рассудок мой начал мутиться. Я слышала смех и шёпот, потом увидела, как он привстал и снимает рубашку... Я забыла в этот миг, зачем я тут нахожусь и что охраняю, я забыла, что я только легенда и никто в меня толком не верит, я забыла, что это вообще не моё дело!

Чёрная птица налетела на них, как ураган, с диким клёкотом, я закрыла им солнце, от моих крыльев поднялся такой ветер, что зашумела и полегла трава.

Арчибелла в ужасе завизжала, Веторио старался её загородить, но на лице его был не страх, а изумление, полнейшее изумление. Он и правда в меня не верил!

Я кружила низко и злобно клекотала, поднимая крыльями ветер.

– Вот это тварь! – сказал он чуть ли не с восхищением. – Никогда такой не видел! Она не тронет, Белла, не кричи. Она нас просто прогоняет.

– Господи! – простонала полураздетая Арчибелла. – Откуда она взялась?!

– Идём скорей!

Они подхватили остатки одежды и побежали в лес. Я не стала их преследовать и взмыла высоко в небо. Потом рухнула камнем вниз, потом снова поднялась... и так до изнеможения.

* * *

Я ненавидела себя и презирала. Я была вынуждена признать, что совершенно потеряла голову из-за этого мальчишки и теперь схожу с ума от ревности. И ещё я прекрасно понимала, что у меня нет никакой надежды. Никакой.

Я себя выдала, и уже к вечеру об этом знал весь замок. Чёрную птицу видели сразу двое: Веторио и сама маркиза Арчибелла!

После ужина ко мне зашёл возбуждённый Конрад:

– Ты слышала?

– Да, конечно.

– Я расспросил Веторио, он видел другую птицу. У моей было серое ожерелье на шее и жёлтый клюв. А эта вся чёрная – от носа до хвоста!

– Чему ты радуешься? – спросила я. – Ты и так говорил, что их две.

– Я только предполагал, а теперь знаю наверняка.

– Твой Веторио мог и не разглядеть со страху.

– Брось, его напугает разве что огнедышащий дракон!

Удивительно, как быстро по замку расходятся слухи. Ещё через полчаса, заглянув в прачечную, я узнала, что птица – это не самое главное, а главное, что Леонард устроил Веторио грандиозный скандал, потому что тот утащил в лес маркизу Арчибеллу. Говорят, Веторио даже не оправдывался, а только отбивался от летящих в него кубков и подсвечников. В общем, терпение у барона кончилось, и барон его выгоняет.

«За всё надо платить, – подумала я со злорадством. – Он знал, что его выгонят, когда пошёл с ней. Так ему и надо, наглецу!»

И тут до меня дошло, что я его больше не увижу. Он уйдёт, и уйдёт навсегда! Сначала мне было жутко от этой мысли. Потом я поняла, что для меня это лучший выход. Надеяться мне не на что, сходить с ума от ревности глупо и унизительно. Да и опасно! Я же не просто женщина, я птица, и у меня есть долг.

Сердце болело всю ночь, как будто в него вбили ржавый гвоздь. Я уже хотела, чтобы всё это случилось побыстрее. Чтобы он ушёл отсюда к своей Арчибелле и чтобы я поскорей его забыла. И пусть пройдёт месяц, год, пять лет, десять... но я избавлюсь от этой тоски и пустоты, и всё пойдёт по-прежнему.

Утром на меня смотрело из зеркала чужое измученное лицо. Лаиса застилала мою постель.

– Вы сегодня такая красивая! – сказала она бодро и села, обняв взбитую подушку.

– Я старая, разве ты не видишь? – спросила я почти с ненавистью.

– Не вижу, – ответила она. – У вас сегодня глаза горят и на лице вдохновение. Наверное, вы задумали что-то великое!

Задумала. Переломить себя, усмирить и уничтожить. И вернуть себе тот холодный камень, что был у меня вместо сердца.

– Принеси мне лучше чаю, – сказала я. – У меня сегодня тяжёлый день.

Я оделась. Сердце ныло по-прежнему. Мне самой это было непонятно и потому пугало. Никто не погиб, я ни в чём не виновата, Веторио мне не сын и не внук, откуда же эта боль?!

Лаиса принесла мне поднос с чаем и удалилась. Я выпила полчашки и убедилась, что в рот ничего не лезет. Впрочем, это меня уже не удивило. Потом скрипнула дверь, я медленно подняла глаза от стола и едва не вздрогнула. В дверях стоял Веторио.

Он не поздоровался, и я не знала, что ему сказать. В последний раз я его выгнала с презрением, и больше мы с тех пор не встречались.

– Заступись за меня, Веста.

Это была, конечно, наглость, но наглость от безвыходности.

– С какой стати? – спросила я холодно.

– Ты единственная, кого он слушает.

– И не подумаю, – сказала я.

Он прислонился плечом к дверному косяку и сложил на груди руки. Он был совершенно спокоен, как человек, который прекрасно знает, что ему делать в случае отказа. Он просто пойдёт и утопится.

– Помоги мне, Веста.

Я встала. Я так разволновалась, что мне нужно было не сидеть, а ходить.

– Если хочешь знать, я считаю, что так лучше, – заявила я. – Неужели тебе ещё не надоели выходки Леонарда? Ты же не раб, в конце концов! Как же ты терпишь такое обращение? Вчера ты разрезал себе руку, завтра ты отрежешь себе голову ему на потеху! Так что уходи отсюда и считай, что тебе повезло. Если тебе не хватает ума уйти самому, то, слава богу, ему хватило дури тебя выгнать!

Я что-то ещё говорила о самолюбии и свободе. Он выслушал меня молча, не перебивая. Потом так же молча подошёл и опустился на колени. Он смотрел в пол и даже ничего не пытался объяснить.

Тут наконец до меня дошло. И я пришла в ужас от своей бестолковой и нравоучительной речи. Это было ясно как день! Если он, который ничего не боится, который может, не покривившись, разрезать себя на кусочки, который на порядок сильнее, да и умнее всех в этом замке, если он всё это сносит – значит, у него на то есть очень важная причина! Я, правда, не могла представить какая.

– Встань, – сказала я дрогнувшим голосом. – Это уж ни к чему... Я поговорю с Леонардом.

Мы стояли у раскрытого окна. Во дворе разгружали повозку с продуктами.

– Я тебе ничего не могу обещать, – вздохнула я. – Ты же знаешь его нрав.

– Знаю, – усмехнулся Веторио.

Я повернулась и посмотрела ему в глаза, в самую глубину его синих глаз.

– Будет лучше, если ты мне прямо скажешь, что тебе нужно.

Он какое-то время думал, наверное, изучал меня, потом сказал прямо, не отводя взгляда:

– Остаться в замке.

Мне тогда показалось, что никакой Арчибеллы не было и нет. Он мой и больше ничей, ему никто не поможет, кроме меня, ему никто не нужен, кроме меня, и мы так хорошо понимаем друг друга! Потом я опомнилась и отвернулась. Повозку уже разгрузили.

– Можешь идти, – сказала я.

Он исчез бесшумно, как тень.

* * *

Леонард был непреклонен. Мы были с ним вдвоём в его спальне, поэтому я могла говорить что хотела.

– Ты и так со своей ревностью стал посмешищем всего замка! Что особенного в том, что они сходили на утёс, пока вы спали мёртвым сном? По-моему, Веторио просто обязан был её проводить.

Леонард был внешне спокоен, только карие бычьи глаза метали молнии.

– Дело не в этом, – сказал он хмуро.

– А в чём?

– Он мне надоел, Веста. Я устал от него. Он слишком необычный, это раздражает.

– Чем он необычен?

– Всем! Он слишком догадлив, он пьёт и не пьянеет, он не спит по трое суток и даже не догадывается, что это странно! Он читает толстенную книгу за час и потом может рассказать её наизусть без запинки... И так во всём. Это только поначалу забавляет, потом звереешь. Мне надоели его сюрпризы, Веста!

– Странно...

– Он просто идеальный слуга! Всегда весел, всегда услужлив, в любой момент может тебя развлечь и рассмешить, ни на что не обижается, ничего не просит. И ко всему готов. Всегда. Я испытывал его как мог! Я пытался найти предел его терпимости, но его нет!

– У всякого человека есть предел терпимости.

– Кроме Веторио! Он ведь мне даже не слуга, он мой гость, пусть и нахлебник. Но, знаешь, ни один слуга, ни один раб не стал бы совать руку в огонь, чтоб успокоить своего хозяина!

Я вся похолодела.

– Неужели он сунул в огонь руку?!

– Представь себе! Вчера. Я сказал, что выгоняю его, хотя всерьёз об этом ещё не думал, просто захотел сорвать зло. Ты ж меня знаешь! Он заявил, что никуда от меня не уйдёт. Тогда я взял факел, сунул ему в лицо и сказал, что, если он не уберётся, я зажарю его живьём. Он ухмыльнулся, взял другой факел и сунул в него руку. «Жарь!» И что мне с ним делать после этого?!

– Он не чувствует боли, – сказала я потрясённо.

– Всё он чувствует! Он был бледный как смерть и весь мокрый от пота. Я его уже боюсь, Веста. Пусть убирается отсюда куда хочет! Если он идеальный слуга, то пусть служит самому дьяволу!

– Рука у него сегодня вполне здоровая, – сообщила я упавшим голосом.

– Знаю! На нём всё заживает как на собаке, и он этим пользуется!

– Но что-то же ему нужно? – спросила я. – Не за дармовую же похлёбку он тебе так предан?

– Конечно, нет!

– Что же тогда?

– Сам не знаю. Просто раз в неделю он берёт у меня ключ от барахолки и через полчаса возвращает. Всё!

Меня уже трясло мелкой дрожью.

– Он же там что-то ищет!

– Раз в неделю по полчаса? – усмехнулся Леонард. – Я за ним как-то проследил. Он даже лампу с собой не берёт. Сидит в темноте, и всё.

– Не выгоняй его, Леонард! – взмолилась я. – Иначе мы никогда не узнаем, что это значит!

– Ну уж нет, – грозно ответил мой воспитанник. – С меня довольно! Меня колотит от одного его вида... Да и Арчибеллу он всё-таки повалял на траве, слепой бы не заметил. И что она в нём нашла, не понимаю...

Я поняла, что уговоры бесполезны.

Свет клином сошёлся на нашей барахолке. И я, увы, догадывалась почему. Мне очень не хотелось в это верить, но, кажется, Веторио понадобилось именно то, что я там охраняю. И тому, кто сломал замо́к, тоже понадобилось. Почти пятьсот лет это никого не интересовало, и вот час настал. Они пришли!

Давным-давно, когда там ещё была библиотека, Мим объяснял мне мои обязанности. Он сидел на стуле в длинном чёрном плаще, белой маске и белых перчатках, я с ужасом и восторгом на него смотрела.

– Ты будешь охранять всего две двери. Одна тут, за фреской. Это совсем не сложно, особенно если устроить тут какой-нибудь склад и повесить замо́к. С другой дверью сложнее. Она на утёсе, на приступке у кривой сосны. Туда залезть очень трудно, но твоя задача – чтобы это стало невозможно.

– Как же я смогу быть сразу и там и тут? – спросила я озадаченно. – Мне потребуются крылья!

– У тебя будут крылья.

– А где мне взять силу?

– И сила.

Всё я получила: и силу, и крылья, и бессмертие! Чтобы взамен клевать своих близких.

– А что там, за дверью? – спросила я.

Но получила совсем не тот ответ, что хотела.

– Это тебе знать ещё рано.

Мим поднялся со стула, полы плаща его на мгновенье раздвинулись, и я увидела, что там ничего нет! У Мима не было тела, у него не было лица, у него не было голоса, его вообще как бы не было! С кем же я говорила? И что же там, за дверью?

Баронов Карсти тянуло на утёс как проклятых. Меня тревожило только это, и я совсем забыла про вторую дверь – за фреской. А туда уже кто-то ломился, обернувшись Конрадом, и бедный Веторио ради неё даже сунул руку в огонь! Бедный... Потому что я всё равно его к этой двери не подпущу. Мне придётся остановить его или убить. Пусть уж лучше уходит отсюда, пока жив!

По пути обратно я встретила Конрада, он озабоченно спросил, почему у меня такой мрачный вид.

– Просила Леонарда, чтобы не выгонял Веторио, – призналась я. – Ничего не вышло.

– Он что, ещё не передумал? – удивился Конрад.

– Нет, – вздохнула я. – И не передумает.

– Понятно. И это даже к лучшему. Пойди скажи Веторио, чтобы зашёл ко мне наверх, в библиотеку.

– Ты хочешь... взять его к себе?

– Конечно.

Конрад говорил очень решительно, ни тени сомнения у него на лице не промелькнуло, что было странно для меня, знавшей его нелюдимость и придирчивость. Такой вариант мне в голову даже не приходил, я была уверена, что к присутствию в замке беспечного мальчишки с лютней он в лучшем случае равнодушен.

– Я не ожидала, Конрад... – проговорила я растерянно.

– Чего? – усмехнулся он. – Что я не так глуп, как Леонард?

– Зачем тебе Веторио?

– Там видно будет.

Я не знала, радоваться мне или отчаиваться. Конечно, мне хотелось, чтобы Веторио остался, чтоб ему было хорошо и чтобы я могла видеть его каждый день. Но мне до ужаса не хотелось его убивать, а ведь всё к тому и шло...

Он рассматривал мои вышивки в мастерской, где я обычно шила, вязала, рисовала и вообще делала то, что взбредёт в голову старой женщине. Посторонних я сюда не пускала, для них была гостиная. Впрочем, мои поделки волновали его мало, его волновало сейчас совсем другое. Он посмотрел на меня с надеждой, и я подумала, как ужасно было бы принести ему плохую весть. К счастью, вести был хорошие.

– Всё в порядке, – сказала я. – Ты можешь остаться.

В глазах у Веторио зажглась настоящая детская благодарность. Он улыбнулся и подошёл ко мне:

– Неужели ты его уговорила?

– Нет, – покачала головой я.

Улыбка его сползла с лица прежде, чем я успела что-то объяснить.

– Тогда о чём речь?

– Про Леонарда можешь забыть, – сказала я. – Тебя берёт Конрад.

– Конрад?!

– Ну да. Чем-то ты ему приглянулся. Поднимись сейчас к нему в библиотеку, он тебя ждёт.

Веторио смотрел на меня изумлённо, как будто не мог чего-то понять или поверить в то, что я ему сказала. Я взяла его левую руку, на ней слабо проступали следы вчерашнего ожога. Мне захотелось погладить её, как больного котёнка, прижать к лицу, смочить слезами, но я ведь прекрасно знала, что жалость смешна!

– Иди, мой мальчик, – вздохнула я. – Дай бог, чтобы всё самое плохое для тебя кончилось.

– Ты меня спасаешь второй раз, – сказал он.

«Я тебя и погублю», – подумала я тогда, но в ответ только ещё раз вздохнула.

Он торопился и обернулся уже в дверях:

– Только не считай меня неблагодарным.

– Постараюсь, – кивнула я.

– Я тебе всё объясню, Веста. Только потом.

– Я подожду.

Вечером пошёл сильный дождь и лил не переставая всю ночь.

* * *

Мои ожидания не оправдались. Он не пришёл и ничего не объяснил. Он вообще исчез. Третий день поливал дождь, и третий день его нигде не было. И это было так же странно, как и невыносимо.

Я в который раз ломала голову над тем, что могло случиться, но меня отвлекла Лаиса. Она принесла обед.

– Что это такое? – Я посмотрела на неё с удивлением; на возмущение, как и на другие эмоции, просто не было сил.

Каша была вся комками, суп пересолен и хлеб нарезан неумело, словно ребёнком лет пяти.

– Вы говорили, что готовить должна кухарка.

– Да, но когда мне не нравится её меню, это делает моя служанка.

– Я старалась. – Лаиса виновато пожала плечами. – Но, если честно, я совсем не умею готовить.

– Заметно, – сказала я недовольно.

– Это ужасно, да?

– Это странно. Ты вроде не графиня.

Не графиня она была, это точно. Простая скромная женщина. Она мыла, подметала, вытирала пыль, никогда не жаловалась, охотно донашивала мои старые платья и радовалась самым простым подаркам. Ленивой её тоже назвать было нельзя. Но иногда, как и в этот раз, мне казалось, что она свалилась с луны.

О себе Лаиса через силу выдавила всего несколько слов. Она сказала, что в городе, в котором она жила, не осталось в живых ни одного человека. Даже название сказала, но я его впервые слышала и тут же забыла. Я плохо знаю географию.

– Вы меня не прогоните за это? – спросила она испуганно.

– Нет, конечно, – вздохнула я. – Для старухи еда значит мало.

Я начала есть эту бурду, а она стояла у меня за спиной.

– Вы не старуха. Зачем вы на себя наговариваете?

– Да не выгоню я тебя, не льсти мне.

– Что вы... я никогда не вру!

– Оно и видно. Мне сто лет, девочка. Ты знаешь это?

Лаиса вышла из-за моей спины, как будто ей позволили меня рассматривать.

– Разве это много? – сказала она вполне искренне. – Главное – это вообще не думать о возрасте. Тем более вам. Вы могли бы быть красавицей, если бы захотели.

– Да что ты! – усмехнулась я.

– Конечно. У вас всё в порядке и даже спина прямая.

– Как будто можно распрямить спину...

– Всё можно, – заявила она уверенно. – Хотите, я из вас сделаю красавицу?

Всё-таки странная она была. И глупая.

– Не хочу, – сказала я уверенно, – с какой стати? Чтобы насмешить весь замок? Что может быть нелепей разодетой и размалёванной старухи!

Лаиса хотела что-то возразить, но я кивнула на поднос с неудачным обедом:

– Уноси. У меня всё равно нет аппетита.

У меня не было не то что аппетита, у меня не было сил вздохнуть полной грудью. Меня, как лютый зверь, съедало волнение, и мне было абсолютно всё равно, умеет ли моя служанка готовить и можно ли сделать из меня престарелую красотку.

Веторио исчез. Никто о нём ничего не знал. И никого это не волновало, кроме меня и Конрада. Конрад сильно расстроился, он склонялся к мысли, что Веторио оказался неблагодарным и попросту сбежал от него. Но я-то знала, что ему нельзя уходить из замка!

Леонард говорил, что ничего не знает и знать не хочет об этом негодяе, и как-то нехорошо ухмылялся.

– Что вы так волнуетесь? Он, наверно, давно у Арчибеллы в постели! Тоже мне, потеря!

Я уговорила Конрада поехать к Арчибелле и всё выяснить. Он хмуро согласился, но сказал, что, если Веторио действительно там, он размажет его по стене. Я хотела сказать, что это не так просто сделать, как кажется, но промолчала, чтобы лишний раз его не злить.

Он вернулся на закате. Я увидела его в окно и поспешила к нему, не в силах ждать, пока он сам зайдёт ко мне.

– Ты уже здесь? – Конрад скинул мокрый плащ и устало рухнул в кресло, вытянув ноги в грязных сапогах. – Дороги развезло, сплошная каша...

– Ну? – спросила я.

– Его там нет, – сказал он, – и не было.

– Она не врёт? Ты же знаешь, что она к нему неравнодушна!

– Она сама перепугалась, и теперь вся её прислуга прочёсывает окрестности.

В дверь осторожно постучалась Лаиса, она зачем-то принесла мне грушевый сок, хотя, по-моему, просто хотела узнать новости. Я попросила её оставить нас наедине.

– Неужели он всё-таки сбежал, Веста? – сказал Конрад с досадой.

– Ты и сам в это не веришь, – проговорила я. – Он вытерпел Леонарда, зачем ему понадобилось бы убегать от тебя?

– Вот это меня и бесит!

– С ним что-то случилось, разве не понятно?

– Что? Упал с моста и утонул? Или, может, провалился в яму? Или это чёрная птица его унесла в своих когтях?

– Это не птица! – сказала я с отчаянием, но Конрад мне не поверил.

– Он её видел. Теперь она ему отомстила.

Я поняла, что если Конрад поверит в эту версию, то искать Веторио уже не будет. Поиски тогда теряли всякий смысл.

– Это не птица! – сказала я почти с мольбой. – Ты можешь мне поверить хоть раз в жизни без всяких доказательств?

– Тогда он ушёл сам.

– Да нет же!

Я в отчаянии заходила по комнате, по широкому жёлтому ковру, мокрому и перепачканному следами грязных сапог. В это время двери тихо приоткрылись. В дверях появилась Корнелия. Она была изумительна в узком чёрном платье, отороченном белым мехом горностая, с изящно уложенными волосами и взволнованным румянцем на щеках. Она была до того хороша, что не хотелось отрывать от неё взгляд.

Конрад встал, я застыла.

– Я не слишком помешаю? – спросила она тихо.

– Нет, – сразу сказал он.

– Мне кажется, – она улыбнулась, – что я могу вам помочь.

– В чём?

– Вы ведь ищете Веторио?

– Ты знаешь, где он?

– Я не знаю, где он, но я знаю, что это сделал Леонард. Он пригласил Веторио к себе и угостил какой-то отравой. Когда Веторио упал, они его куда-то поволокли. Я это увидела совершенно случайно. Это всё. А теперь я пойду, пока меня не хватились.

Они смотрели друг на друга слишком долго. Я уже начала сомневаться, понял ли Конрад вообще, что она ему сказала.

– Спасибо, Корнелия, – проговорил он наконец.

Мне в который раз стало обидно за них обоих. Она ушла.

Лицо у Конрада было каменное, я не знала, что его больше потрясло: её визит или наглость Леонарда.

– Кажется, мы были квиты, – сказал он хмуро, – он забрал у меня Корнелию, я забрал у него Веторио, и то, заметь, только после того, как он сам от него отказался! В чём же дело?!

Он позвонил в колокольчик и, когда вошёл слуга, раздражённо приказал:

– Леонарда ко мне немедленно. Трезвого, пьяного – всё равно!

Не хватало мне только их ссоры!

Леонард был трезв.

– В чём дело, братец? – спросил он, разваливаясь в кресле. – Что за спешка? Я собирался принять ванну...

– Куда ты дел Веторио? – спросил Конрад без единой дружеской нотки в голосе.

– Я?!

– Хватит ломать комедию.

Младший брат это понял, он посмотрел на меня и тоже не нашёл в моём взгляде поддержки. Это его разозлило.

– Какое вам, собственно, дело? – спросил он злобно. – Он мой!

– Даже так?

– Да, так, – сказал Лео. – Это я его подобрал на болоте, мокрого и грязного, когда он еле на ногах стоял! Я его одел, обул и накормил, я обращался с ним почти как с равным...

– Ты сам его выгнал, – холодно отрезал Конрад.

– Да, я его выгнал. Но тебе я его не дарил.

– Веторио не букет, чтоб его дарить.

– Веторио – пёс, который признаёт только одного хозяина. Он мой. И я поступаю с ним как хочу!

Конрад терял терпение.

– В этом замке вообще нет ничего твоего, – сказал он властно, – у тебя есть поместье за озером, вот там и будешь распоряжаться. А здесь я хозяин. Один для всех.

Леонард побелел, даже посинел, мне показалось, что и волосы у него встали дыбом. Я сама не ожидала от Конрада такой резкости.

– Ах вот как! – Леонард встал, руки его тряслись. – Ты уже мне приказываешь? С Филиппом ты бы не посмел так разговаривать!

– С Филиппом и ты бы не посмел так разговаривать.

– Но ты не Филипп. Не забывай об этом.

Они уставились друг на друга.

– Чтобы через полчаса Веторио был здесь, – сказал Конрад, – или здесь не будет тебя.

Леонард злобно сверкал своими бычьими глазами.

– Он...

– Что ты сказал?

– Он мёртв, – повторил Лео, – но если б он был жив, я бы скорее убил его, чем отдал тебе. Понятно?!

– Вон, – с тихой яростью проговорил Конрад.

– Совсем, из замка? – усмехнулся Леонард.

– Пока отсюда!

Когда смолкли его шаги, я подошла к мрачному Конраду, у меня самой тряслись руки.

– Он врёт. Я ни секунды не сомневаюсь, что он врёт!

– От этого не легче, Веста. Мы ничего от него не узнаем. Никогда.

– Аристид или Софри наверняка знают что-нибудь. С ними можно поговорить построже. Только надо торопиться, пока он и в самом деле его не убил.

– Не убьёт, Веста. Не посмеет.

– Ты так думаешь?

– Пока он не узнает, кто такой Веторио, он этого не сделает. И спать спокойно не сможет. Веторио ему не по зубам.

Я дрожала.

– Но ведь и ты этого не знаешь.

Конрад задумался.

– Но я хочу знать, – сказал он потом. – Веторио – существо такое же фантастическое, как моя чёрная птица. Он не человек, Веста, по крайней мере, не просто человек. В этом я совершенно уверен.

– Но... надеюсь, ты его не боишься?

– Нисколько. Я его изучаю. Представь себе, он за один день прочитал полбиблиотеки и пересказывал мне наизусть. Но больше всего потрясло меня не это, а то, что он совершенно не умеет писать, – Конрад усмехнулся, – но он обещал научиться. За два дня.

* * *

Поздно ночью, когда все спали, Конрад велел своим телохранителям привести всех приятелей Леонарда к себе. Заспанные, в ночных рубашках и туфлях, они выглядели и смешно, и в то же время жалко. Даже огромный Кови ошалело вращал глазами, как связанный баран под тесаком.

– Не хотелось бы начинать сразу с пыток, – сказал Конрад, – я не люблю лишней крови. Может, кто-то из вас сразу скажет, где Веторио?

Все молчали.

– Пять тысяч золотых дорлинов, – усмехнулся Конрад и показал туго набитый кошелёк.

Кто-то свистнул, но желающих не нашлось.

– Аристид! – не выдержала я. – Вы же были друзьями! Неужели Леонард так запугал тебя?!

Он отвернулся.

– Десять тысяч, – сказал Конрад. – Мне нужен Веторио, и я плачу за него десять тысяч дорлинов. На эти деньги можно купить графский титул и поместье. Неужели нет желающих?

– Он дьявол! – выкрикнул маленький Битенни. – Только за дьявола дают столько!

Конрад не обратил на него никакого внимания.

– Ну так кто?

Вперёд вышел Софри. Улыбка у него была гнусная, как всегда.

– Я знаю, куда его потащили Тьен и Кови. Я скажу, только деньги вперёд! Мне нужно смыться отсюда раньше, чем узнает Леонард.

Конрад уже протянул к нему руку с кошельком, довольный уже тем, что всё идёт по плану.

– Не стоит, – сказал вдруг Аристид, и все застыли, так странно это прозвучало.

Конрад смотрел на него вопросительно.

– Веторио мёртв.

– Врёшь.

– Я сам видел, и врать мне ни к чему. Кови всадил в него семь ритуальных ножей по самую рукоятку.

– Да-а! – тут же заревел Кови. – Барон сказал, что он дьявол!

– Сатана! – тут же добавил своих воплей Битенни. – Ни в огне не горит, ни в воде не тонет!

Потом все загалдели одновременно. Для меня свет померк окончательно, я прислонилась к письменному столу и оперлась на него руками. Аристид подошёл ко мне и сказал с неподдельным сожалением:

– Верь мне, Веста. Он мёртв. Когда я пришёл, спасти его было уже невозможно. Он истёк кровью.

– Что вы наделали... – только и смогла я вымолвить.

Может быть, мне стало даже легче. Я перестала бояться, потому что всё худшее уже случилось. Веторио нет. Леонард его убил. И слава богу, что это сделала не я! Всё к лучшему, всё!

Налеталась я в этот остаток ночи до изнеможения. Дождь лил не переставая, с мокрыми перьями летать было тяжело и даже опасно, за стеной льющейся воды ничего не было видно. Я подумала тогда, что этот полёт очень похож на мою жизнь: тяжко, ох как тяжко, и впереди сплошная мокрая темень и жуть!

Потом я долго купалась в реке, ныряя на самую глубину, в тишину и холод, пока голова не опустела окончательно, как медный бидон. На рассвете я дошла наконец до своей кровати и уснула не раздеваясь.

Занавески были раздвинуты, и утром меня разбудил яркий солнечный свет. Я открыла глаза и с удивлением поняла, что дождь всё-таки кончился. А казалось, ему не будет конца. Я села, сунула ноги в тапочки и улыбнулась. Потом, через какую-то минуту, вспомнила, что случилось, и заскрежетала зубами. Теперь так и будет: каждое утро по одной минутке радости, пока не вспомнишь. Как с Филиппом.

Вид у меня был ужасный: мятое платье, растрёпанные волосы, синие круги под глазами. Я хотела привести себя в порядок, но в этот момент вошёл Леонард, и вид у него был ещё ужаснее моего. У него было лицо человека, которого облепили ядовитые змеи. Карие бычьи глаза его смотрели безумно. Я думала, он в ярости, но он был в смятении.

– В-веста! – завыл он и закрыл лицо руками.

Я, конечно, бросилась к нему, взяла за руки, насильно отвела их от безумного лица и спросила его строго, как в детстве:

– В чём дело? Что случилось, Лео?

Строгость всегда действовала на него отрезвляюще. Он посмотрел на меня с ужасом и почти шёпотом проговорил:

– Ко мне приходил Филипп.

– Филипп?!

– Да! – Он снова закрыл лицо руками и закачался, как маятник.

– Прекрати сейчас же! – разозлилась я. – Какой ещё Филипп?! Он давно в могиле!

– Он говорил со мной.

– Ты бредишь, Лео? У тебя жар?

– Он явился с того света, понимаешь? Он же старший брат...

– Ну и что?

– Мы вчера поссорились с Конрадом, и ему это не понравилось!

Я потрогала его лоб, он был не горячий. Леонард был вполне здоров, только безумен. Неужели эта ссора так на него подействовала?

– Сядь. Сядь и расскажи мне без завываний. Всё в порядке, я с тобой.

– Он вошёл ко мне ночью с красной лампой и поставил её в изголовье. Я хотел закричать, но у меня язык отнялся. Он сказал, что мы и на том свете не даём ему покоя и что я должен помириться с Конрадом, иначе он заберёт меня к себе!

– Так и сказал?

– Представь себе! Это ужасно, няня, я не знаю, что мне делать!

Если меня ещё могло что-то потрясти после всего, что уже случилось, то это было как раз то самое. Филипп, которого я любила больше всех, которого я убила и которому и после смерти не было покоя! Я просто не могла в это поверить.

– Помирись, – сказала я бездумно, – если сумеешь.

– Придётся! – Леонарда всего передёрнуло, словно по нему и правда ползали ядовитые змеи. – Филипп велел отдать Веторио. Я отдам. Отдам! Заберите от меня этого дьявола, пока я с ума не сошёл! Ко мне из-за него уже покойники приходят по ночам, это уж слишком!

Тут уже и меня затрясло. Я поняла, что не могу справиться со своими дрожащими руками и стучащими зубами. Мне огромного труда стоило сохранять хоть какую-то выдержку.

– Мёртвого отдашь?

– Живого.

– Значит, ты его не убивал?

Леонард нехорошо ухмыльнулся:

– Убивал.

– О господи...

– Мы спрятали его в бельевой кладовке, чтобы ночью вытащить в лес и закопать...

– Ну, и что?

– Через два часа он оттуда запел.

– Что запел?!

– «Муки любви».

Моя дрожь перешла в истерический хохот. Леонард смотрел растерянно, как я вытираю слёзы с глаз, потом и сам начал нервно посмеиваться.

– Вот так-то, Веста.

– Пойдём, – сказала я, устав от смеха, – надо разбудить Конрада. С вами и правда спятишь, детки!

Конрад был ещё в кровати. Пока он одевался, я тоже подошла к зеркалу и причесала свои растрёпанные космы.

– В чём дело? – спросил Конрад, появляясь в гостиной, где мы его ждали.

– Забирай своего Веторио, – хмуро сказал Леонард, – он мне больше не нужен.

– Почему же ты не отдашь его могильщику? – спросил Конрад с ледяным презрением.

– Потому что он поёт «Муки любви». Хотя крови в нём, должно быть, ни капли. Ну что, пойдёшь за ним? Лично меня от этого избавьте!

Конрад с минуту смотрел на нас, ничего не понимая. Потом решительно кивнул:

– Идём.

Мы отправились к Леонарду. Тот шёл впереди, и мне показалось, что ноги у него слегка заплетаются. Возле двери бельевой, на которой висел амбарный замок, он остановился и протянул Конраду ключ:

– Предупреждаю: я туда ещё не входил. Так что, возможно, те семь ножей, что в него всадили, так в нём и торчат.

И попятился.

«Там однажды три друга дали страшную клятву...» – донеслось из-за двери.

Конрад с каменным лицом снял замок. Мы вошли.

Веторио сидел на полу, замотанный в белую простыню. Его окровавленная одежда аккуратной стопочкой лежала в углу. Вид у него был не самый свежий, но несчастным его назвать было нельзя.

– Вы все ко мне, господа? Боюсь, мы тут все не уместимся!

– Убирайся отсюда! – выкрикнул Леонард из-за моей спины. – Чёртово отродье!

– Помолчи, – прервал его Конрад, повернулся к Веторио и спросил с досадой в голосе: – Ты цел?

– Вполне, господин барон.

– Зачем ты вообще сюда пошёл?

Веторио пожал плечами:

– Позвали.

– Позвали! До чего же ты наивен!

– Скорее, самоуверен. Я просто подумал: ну что они со мной могут сделать? Если бы я не уснул, они бы меня не разделали под антрекот. – Он попытался встать и сразу схватился за бок. – Тьфу ты чёрт, ребро задели, а кости срастаются гораздо дольше...

Конрад помог ему встать. Дальше Веторио шёл сам. Проходя через спальню, он остановился, стянул покрывало с кровати, накинул себе на плечи и зашагал дальше. Леонард не возражал.

У Конрада Веторио свалился в кресло и зажмурился, на лбу его выступил пот.

– Тебе плохо? – заволновалась я. – Чего ты хочешь?

– Воды, – сказал он и усмехнулся. – Ведро.

Я послала за водой, и он пил её кружка за кружкой, как будто неделю бродил по пустыне. Мы смотрели на него и тихо переговаривались.

– Бедный Лео! – сказал Конрад. – Я же говорил, что Веторио ему не по зубам.

– Это не Веторио, – отозвалась я. – Тут совершенно кошмарная история произошла. Ему явился Филипп.

– Что за бред, Веста?

– Филипп велел ему с тобой помириться и отдать Веторио тебе. Каково?

– Наш брат сошёл с ума, вот что я могу тебе сказать.

– Если и сошёл, то уже после того. Филипп был у него.

– Какая связь между Филиппом и Веторио? Они были знакомы?

– Нет.

– В этом надо разобраться, Веста. Слишком много у нас тут загадок. Мне это не нравится.

– Спроси его.

– Ещё рано. Дай ему прийти в себя, всё-таки с того света явился.

Конрад, по-моему, сам испугался того, что сказал. Получалось, что оба: и Филипп, и Веторио – явились с того света. И это была единственная между ними связь!

– Чертовщина какая-то получается, Веста.

Наш раненый, кажется, напился.

– Хочешь, мы тебя перевяжем? – спросил Конрад.

– Зачем?

– А твоё ребро?

– Сейчас срастётся.

– Ну ты и монстр, Тори!

Что тут ещё можно было сказать? Веторио и сам в этом не сомневался. Он кивнул и поднялся с кресла. Теперь он выглядел вполне бодрым, только глаза были тусклые и безрадостные.

– Можно у вас попросить, господин барон...

– Что? – насторожился Конрад.

Монстр вздохнул обречённо, как человек, у которого нет выхода.

– Ключ, – сказал он, – ключ от барахолки.

С минуту мы молчали. Потом Конрад так же молча сходил за ключом и вложил ему прямо в руку.

– Держи. Он твой.

Взгляд, который бросил на него Веторио, я не забуду никогда. В нём было всё: и изумление, и облегчение, и безграничная благодарность, и, по-моему, даже восхищение этим жестом. Но он ничего не сказал, только кивнул в знак согласия.

Когда он вышел, Конрад и меня попросил удалиться. Ему надо было поразмыслить обо всём. Я только спросила, уходя:

– Ты ему так доверяешь?

– Как тебе, – был ответ.

* * *

Самое страшное было позади. Утреннее солнце светило ярко и радостно. Я испытывала огромное облегчение, несмотря на все зловещие загадки нашего замка, и вдохновенно придумывала рисунок для вышивки. Мне казалось, нет, я была просто уверена, что теперь всё будет хорошо, а если и случится что-то ужасное, то ещё нескоро.

Я рисовала на ткани не цветы, я рисовала белый город, красивый, просторный, летящий над землёй, без крепостных стен и мрачных тюрем, дома были белые, с жёлтыми крышами, непохожие друг на друга, но все высокие и с огромными окнами. Окна переливались, как мыльные пузыри, я это как будто видела, но этого я не смогла бы ни нарисовать, ни вышить.

Я так увлеклась, что не заметила, как вошёл Веторио. Он был одет в свежую белую рубашку, волосы вымыты и уложены, лицо бледное, но весёлое. В руках у него я увидела три белые розы, сразу поняла, конечно, что это для меня, но не обрадовалась, а скорее удивилась. Что общего между мной и розами? Недоразумение какое-то.

– Разве дверь открыта? – спросила я растерянно и уже потом догадалась, что её, должно быть, открыла Лаиса.

– Кажется, я снова тебя рассердил?

– На этот раз нет.

К цветам я осталась равнодушна. Веторио это понял, поэтому просто поставил их прямо в графин с водой и сел к столу, за которым я рисовала. Глаза у него были удивительно синие и совершенно счастливые. Так бы и смотрела в них до беспамятства!

– Ну что ж, – сказала я, – видно, что ты уже в порядке.

– Конечно, – улыбнулся он, – что со мной станется?

– Тебя вообще нельзя убить?

– Почему? Можно. Сжечь, например, только целиком. Или распылить на молекулы.

– На что?

– Молекулы. Маленькие такие частички, из которых мы все состоим.

– Понятно, – кивнула я.

Веторио посмотрел на меня с восхищением, наверное, потому, что я не удивилась и не стала задавать глупые вопросы. Он не мог знать, что я всё это слышала от Мима уже много лет назад: всё состоит из молекул, Земля круглая, звёзды – это огромные огненные шары, до которых немыслимо далеко...

– Ты прилетел с какой-нибудь звезды? – спросила я его.

– Ты слишком хорошо обо мне думаешь, – усмехнулся он. – Моя история гораздо прозаичней.

– Но ведь ты не простой человек?

Веторио сразу заметно помрачнел.

– Всю свою жизнь я мечтал стать простым человеком.

– Зачем? – удивилась я.

– Не спрашивай меня об этом, – сказал он, – ты ведь умеешь не спрашивать.

– Умею, – вздохнула я. – И мне, в принципе, всё равно, кто ты. Конрад тебе доверяет, я – тоже.

– Я никому не сделал зла. Никогда. Мне нельзя.

– Тогда ты бог, – сказала я.

– Я? – Веторио посмотрел на меня более чем удивлённо. – Странные вы какие-то...

Мы долго разглядывали друг друга, словно изучая. Я его понимала. Я тоже не раз мечтала стать простым человеком, просто женщиной. Мы были похожи, но если ему нельзя было быть злым, то мне запрещалось быть доброй. Наконец я подумала, что пора бы что-нибудь сказать.

– Тебе нравится у Конрада? – спросила я.

– Да, – ответил он, – я тебе за это очень благодарен. Впрочем, не только за это.

– Вижу-вижу, – я кивнула на букет.

– Это не вся моя благодарность, – улыбнулся Веторио.

– Вот как? У тебя есть что-то ещё?

– Конечно. Только ты должна мне довериться. Ровно на пять минут.

– Как это – довериться?

– Совсем.

– Ну, знаешь...

– Я же бог!

– Хорошо, – я отложила свой рисунок, – что мне делать?

– Ничего, – сказал он, – просто не шевелиться.

Я расслабленно откинулась на спинку стула. Веторио подошёл сзади и стал распускать мне волосы.

– Тебе не нравится моя причёска? – усмехнулась я.

– Скоро узнаешь, – ответил он загадочно.

Мне показалось, что я сразу превратилась в тёплый жидкий кисель. Руки у него были осторожные и ласковые, ни одна моя служанка не обращалась с моими волосами так проворно и безболезненно. Он расчесал меня, потом достал из кармана флакончик и посыпал мою голову какой-то серебристой пылью, потом снова расчесал.

– Как тебе идёт, когда ты послушная, – проговорил он довольно. – Я думал, ты умеешь только командовать.

С этими словами он достал другой флакон и стал наносить мне на лицо нежное голубоватое вещество, запаха у него не было, и я даже отдалённо не догадалась, что это такое.

– Не двигайся, – предупредил Веторио, – не мешай мне...

Теперь его пальцы бегали по моему лицу, я сидела, зажмурившись от блаженства, мне было хорошо, и мне было всё равно, что обо мне могли бы подумать.

– Потерпи ещё чуть-чуть, – сказал он, как будто я мучилась, а не наслаждалась, и уверенно расстегнул мне платье на груди.

Я позволила ему даже это. Я не шелохнулась, и он смазал голубоватым кремом мою шею и грудь. Наверное, если б он раздел меня совсем, у меня и тогда не хватило бы воли сопротивляться!

– Пока всё, – сказал Веторио.

Я подошла к зеркалу. Лицо и правда посвежело и приобрело ровный и нежный цвет, волосы стали шелковистыми и мягкими, глаза тоже сияли, но тут, я думаю, кремы были ни при чём.

– Ну спасибо, – сказала я.

Веторио смотрел на меня с одобрением, он был доволен своей работой.

– Только волосы пока не заплетай, пусть так побудут... и на солнце пока не показывайся.

– Не могу же я ходить по замку как русалка?

– Зачем тебе куда-то ходить?

Он как-то странно это сказал, у меня ёкнуло сердце и ослабли коленки. Потом я разозлилась на себя, потому что, хоть я и посвежела немного, между нами всё равно была целая пропасть. Он был дамский мастер, который беспокоился о своей клиентке, что тут ещё можно было предположить?

– У меня, знаешь ли, много дел, – заявила я.

– Веста, – он взял меня за плечи, и мне показалось тогда, что я маленькая и безвольная, как тряпичная кукла, – зачем тебе всё это? Отдохни. Хочешь, я расскажу тебе про сиреневую планету с голубым солнцем? Или про огромную оранжевую с пятью лунами?

– С пятью?..

– Или сказку о звёздной любви, хочешь? Или о большом белом городе, где все люди счастливы и всемогущи, как боги.

Он хотел, чтобы я что-то поняла, он о чём-то меня просил. Я забыла всё: и кто я, и куда мне надо.

– Я никуда не пойду, – прошептала я совсем беспомощно.

Веторио не выпускал моих плеч.

– Скажи... ты ведь испугалась за меня?

– Конечно.

– Ты ведь не знала, что я монстр?

– Что ты бог, – поправила я, не сомневалась, что Веторио – это то же, что и Мим, только из плоти и крови.

– Веста, ты и правда считаешь меня богом? – спросил он почти с жалостью.

– Конечно, – сказала я уверенно.

– Какие вы тут все дети, – улыбнулся он грустно. – И ты тоже.

– Ну, знаешь, меня девочкой назвать трудно.

– Тебя вообще трудно определить. В тебе есть всё.

И это было сказано так печально, словно я ускользающая из рук золотая рыбка. «Режьте меня на части, – подумала я тогда, – но чем-то я ему нравлюсь, это невозможно, но это так!»

– Всё ясно. – Меня как будто даже начало подташнивать от волнения. – Если б ты встретил меня в молодости, то влюбился бы в меня непременно.

– Зачем мне твоя молодость? – искренне удивился он. – Я встретил тебя сейчас.

– Прекрати немедленно говорить всякую чушь, – сказала я строго, мне всё-таки не следовало забывать о своём возрасте, о котором я с удовольствием бы не вспоминала ещё лет двести.

– Какие вы тут все ненормальные. – Веторио пожал плечами. – Красота или молодость – это же как нарядное платье, им можно восхищаться, но оно не есть суть... Это всё делается за деньги: розовая кожа, форма носа, цвет глаз, стройные ноги...

– У вас! – сказала я с раздражением и обидой, чем окончательно себя выдала. – Где-то там у вас, на другой планете, не знаю только, на голубой или на сиреневой... Ты можешь говорить что угодно, всё равно это только слова.

– А если я тебя поцелую?

– Не выдумывай.

Его руки выпустили меня, но только для того, чтоб утонуть в моих волосах и держать в ладонях мою голову. Этот нехитрый мужской приём превратил меня в тот кусок тёплой глины, с которым можно делать всё что угодно.

– Ты не хочешь, Веста? Тебе неприятно?

– Ты ненормальный, – от волнения я уже перешла на шёпот, потому что голос пропал.

– Ты тоже.

Больше возразить было нечего. Только ненормальная женщина могла на старости лет влюбиться до безволия, до потери сна, аппетита и всякого здравого смысла.

Я встала на цыпочки и обвила руками его шею. Эти несколько минут я была совершенно счастлива, бездумно, глупо, телесно счастлива. Тысячу лет я не ощущала себя слабой, гибкой веточкой в мужских руках и не подозревала, что меня саму можно приласкать, как ребёнка. Мы стояли посреди комнаты, обнимали друг друга, а вокруг плыли сиреневые пески, белые города и планеты с пятью лунами...

«Так не бывает, – подумала я, – наверное, это сон».

Но это оказался не сон, я это поняла очень скоро, когда ощутила такую знакомую смутную тревогу в груди. Это было удивительно некстати!

Веторио целовал меня за ухом, там, где кончаются волосы и начинается ужасно чувствительная кожа. Тихонько оттолкнув его, я вздохнула и отошла к окну. Двор был пуст. В полуденную жару все прятались в тени. Неожиданно вспомнилась Арчибелла и высокая трава на утёсе...

– Веста, – позвал он.

У меня уже заболела голова и заныло сердце. Так и должно было быть. Тревога росла.

– А теперь оставь меня, – сказала я набирающим твёрдость голосом.

– Ты что? – удивился Веторио, снова подходя ко мне.

– У меня дела, – объяснила я неохотно. – Иди к себе.

– Какие дела?!

Такого он, конечно, не ожидал. Он думал, что я хоть и не молодая, но всё-таки женщина. А я была чёрной птицей!

– Я постарше, чем тебе кажется, – говорила я, прислушиваясь к себе. – И дела для меня что-то значат.

«Это не на утёсе, – уже поняла я, – значит, в барахолке. Надо бежать туда!»

– Я так быстро тебе надоел? – усмехнулся Веторио.

– Потом, – сказала я нервно, – потом, Тори.

Голова раскалывалась. «Нет, это не в барахолке, – ужаснулась я, – это ближе. Это здесь, совсем рядом. В покоях Филиппа! Господи, неужели он там?!»

К боли прибавилась тошнота. Я не стала дожидаться, пока мой юный поклонник уйдёт, и быстро вышла в коридор. Веторио выбежал следом. Он встал у меня на пути, как будто знал, в какую сторону я пойду.

– Куда ты, Веста?

– Какая тебе разница?! – возмутилась я.

Тревога лишала меня всех человеческих качеств. Это была уже не я. Мы стояли друг напротив друга, как два упрямых бычка на одном мосту. Веторио не выглядел уже удивлённым, тем более обиженным. Он смотрел на меня разочарованно и устало, глаза совсем погасли.

– Не ходи туда, – сказал он серьёзно, – ещё рано.

Тут мне надо было бы упасть замертво, потому что он, оказывается, всё знал лучше меня и цель у него была одна: задержать вездесущую старуху в её комнате сколько нужно! От этой мысли мне показалось, что на меня вылили ведро колодезной воды, чтоб я протрезвела и опомнилась окончательно. Я даже зажмурилась на секунду.

– Что значит – рано? – проскрипела я зубами.

– Веста, – сказал он мягко, но настойчиво, – прошу тебя, потерпи немного. Ради себя самой. Тебе совсем не нужно это видеть.

– Пока ещё я здесь хозяйка, – совсем уж рассвирепела я, шагнула вперёд в направлении господских покоев и упёрлась в него, как в стену.

– Я всё равно тебя не пущу, – сказал он, на этот раз твёрдо. – Так будет лучше.

Он не пропустил бы и целый отряд и не сомневался в этом. Он стоял как скала, выполняя какой-то свой долг, но даже скала не смогла бы задержать чёрную птицу.

Я отшвырнула его со своего пути с нечеловеческой силой. Он отлетел далеко и обо что-то там ударился, но я даже не оглянулась. Мне было не до него. Я шла к Филиппу.

У Филиппа было тихо и чисто. В гостиной горничная Асетта не торопясь стирала пыль. Она посмотрела на меня несколько удивлённо, наверное, её озадачил мой возбуждённый вид.

– Что здесь происходит? – спросила я.

– Ничего, – ещё больше удивилась она.

– Сюда никто не заходил?

– Никто, – сказала она недоуменно, – кроме вас.

В спальне послышался лёгкий шорох. Я велела горничной молчать и пошла туда на цыпочках. Сердце моё бешено колотилось.

Возле раскрытого шкафа с одеждой стояла женщина: статная дама с узкой талией и ровной спиной. Седые волосы, прямой нос, высокий лоб, платье синее, с серыми рукавами, почти без отделки. Я и не подозревала, что так внушительно смотрюсь со стороны! Так вот от чего остерегал меня Веторио! От меня самой!

Эта другая Веста снимала с вешалки камзол Филиппа. Жуть меня не охватила, бояться в таком состоянии я не умела. Ничего, кроме гнева, во мне вспыхнуть не могло.

– Стоять! – скомандовала я.

Она обернулась, ахнула от неожиданности и попятилась к окну. Я бы никогда так не сделала, даже если б испугалась до смерти.

– Стоять, оборотень!

Вбежал Веторио. Он подошёл к этой женщине у окна и собой загородил её от меня:

– Веста, пожалуйста! Мы же ничего плохого не хотим!

Всё, что касалось Филиппа и его памяти, я воспринимала особенно болезненно. К моей жалости взывать было бесполезно.

– Костюм на место, – приказала я, скрипя зубами от злости.

Женщина метнулась к шкафу. Я тем временем лихорадочно соображала, что мне с ними делать. Над кроватью висел шнур с колокольчиком, я его оторвала как нитку.

– Так кто из нас монстр? – спросил, криво усмехаясь, Веторио. – Я или ты, Веста?

– Замолкни, – сказала я в бешенстве, – а то распылю на молекулы!

Моя двойница повесила костюм и обернулась. Я подошла к ней:

– Руки давай.

Она послушно протянула руки, не мои, слишком уж маленькие. Я туго-натуго связала их шнуром. Потом крикнула Асетту.

– Позови Конрада! Быстро! Бегом!

– Не надо Конрада! – умоляюще крикнул Веторио, в первый раз я видела его таким перепуганным, как будто ничего ужаснее появления барона и быть не могло.

Я подошла к нему, дрожа от обиды и возмущения.

– Это почему же?

– Ему придётся всё объяснить.

– Давно пора.

– Мы не можем.

– Тебе придётся!

– Ну зачем ты так, Веста?

– А лучшего ты не заслужил!

Он смотрел умоляюще.

– Тогда ударь меня. Давай, ударь! А хочешь, я на колени встану? Только не говори ничего Конраду, прошу тебя!

– Да тебе ничего не стоит встать на колени, – сказала я с презрением. – Ты и так всю жизнь на них стоишь! Что для тебя какие-то унижения и оплеухи, если у тебя нет ни совести, ни чести? Ни самолюбия, ни гордости... ничего у тебя нет, даже брезгливости, ты и старуху можешь поцеловать, если нужно!

– Веста!

– Тоже мне, бог...

Никогда не видела более разочарованного существа, чем в эту минуту Веторио.

– Тут ты права, – усмехнулся он, – я тварь не божья. Зови своего барона.

– Беги же, Асетта! – крикнула я.

Горничная выскочила совершенно перепуганная. Мы остались втроём. У меня всё тряслось, как от холода: и руки, и ноги, и даже живот. Я подошла к своей связанной двойнице. Она стояла спокойно, с вытянутыми вперёд руками и смотрела на меня. Тут наконец мне стало жутко от её присутствия.

Я не смогла смотреть ей в лицо, опустила глаза и увидела нечто ещё более жуткое. Её связанные руки стали медленно становиться тоньше и вытягиваться, превращаясь в какие-то плети. Они вытягивались до тех пор, пока верёвка с них не соскользнула.

Тут моё дрожащее тело стало ватным, в голове что-то со звоном лопнуло, и я провалилась в небытие.

* * *

Очнулась я на своей кровати. Уже смеркалось. В гостиной звенела посудой Лаиса. Я позвала её, даже не пытаясь встать.

Лаиса вошла с лампой и с чашкой ароматного чая.

– Очнулись наконец! – сказала она бодро.

– Что со мной было? – спросила я вяло; всё плыло перед глазами.

– Ничего страшного. – Она улыбнулась, дала мне чай и поправила подушки за моей спиной. – Я вам сделала укол, чтобы вы немного успокоились.

Голова была тяжёлая, и соображала я с трудом. А главное, всё почему-то было безразлично.

– Какой укол? Зачем укол?

Лаиса села на край кровати и взяла меня за руку.

– Я говорила Веторио, что лучше вам сразу рассказать, а он почему-то упёрся. Мы ничего плохого не хотели, Веста!

– Так это ты была?!

– Разве вы не узнали своё платье, которое мне подарили?

– Ты оборотень?!

– Нет. Просто я могу менять свою внешность. Мне это положено по профессии.

– Что же... что же это у тебя за профессия?

– Актриса.

Я всё-таки туго соображала, хорошо они меня успокоили!

– А Веторио?

– Веторио – дамский мастер, – услышала я. – Он не может перевоплощаться, просто делает красивыми других.

– И то хорошо... – Я осторожно пила чай и очень медленно приходила в себя. – И много вас тут таких?

– Только двое. Я и он. И мы даже не сразу друг друга опознали!

– Он тоже из твоего города, где все погибли?

– Да.

– Что вам здесь нужно?

– Ничего. – Мне показалось, она чуть замешкалась с ответом. – Надо же где-то жить.

Я поняла, что на этот вопрос мне придётся искать ответ самой, и не дальше, чем в барахолке.

– А зачем ты брала костюм Филиппа? – спросила я недовольно.

– Я не брала, – улыбнулась она виновато.

– Я же сама видела!

– Я возвращала его на место.

– ?

– Надо же было как-то спасти Веторио. Я слышала, как Леонард сказал Конраду, когда они ссорились, что Филиппа он бы послушал. Я стала Филиппом. У меня просто не было другого выхода, Веста.

– Ну, знаешь! По твоей милости Леонард чуть не свихнулся!

– Мне жаль, конечно, вашего Леонарда... зато Веторио жив.

– Лучше б он умер, – пробормотала я, возвращая ей чашку.

– За что вы его так не любите? – удивилась Лаиса.

– Он тоже оборотень, – сказала я, – как и ты. Только ты телом, а он душой. Хамелеон, которому ничего не стоит приспособиться к любой обстановке.

– Да что он такого сделал?!

Я вспомнила его сладкие речи о том, что у женщин не должно быть возраста, что это неважно, что это не есть суть... и как вставала я на цыпочки, чтоб дотянуться до его губ, и мне стало невыносимо стыдно за свою непростительную глупость и доверчивость. Зачем я прожила сто лет?! Неужели жизнь меня до сих пор ничему не научила?! Идиотка, глупая старуха! Размечталась! Поверила! Он же видел тебя насквозь, он знал, что ты глупа, и прекрасно понимал, чего тебе, старой дуре, не хватает.

– Он ударил лежачего, – сказала я.

– Не может такого быть, – уверенно возразила Лаиса. – Веторио никому не может причинить зла, тем более женщине. Он не так воспитан.

– Я не женщина, – прошептала я с отчаянием, – я старуха.

Лаиса собралась мне что-то возразить, мне не хотелось её слушать, и я отослала её к прачке. Ничего мне не хотелось, даже расспросить про их белый город. Не тот ли это город, что мне снится? Мною владели вялость и отчаяние. Медленно встав, я повязала свои до сих пор распущенные волосы платком, накинула шаль и отправилась в лес.

В лесу было светло от луны, огромной и круглой, как сковородка. Ни одной тучи не было в небе, только маленькие колкие звёздочки. Я бродила как сомнамбула, не разбирая дороги, по оврагам и по кочкам, и мне хотелось выть от тоски.

Особо умных мыслей мне тогда в голову не приходило. Я просто поняла, что не могу больше жить без любви. Не хочу, не сумею! Не хочу быть сторожем, не хочу быть нянькой, не хочу быть экономкой... Как он мог так поступить со мной?! Он разбудил во мне что-то страшное, глубинное и прошёл мимо, весело насвистывая!

Ничего мне не оставалось, как взять себя в руки. Часа через три, когда луна провалилась в приплывшую с запада серую тучу и стало совсем темно, мне это удалось. Я нагнала в свою больную душу ледяной суровости и пошла к себе в замок хмуро и деловито, как после похорон.

Спать мне не хотелось. Я зажгла светильни, приготовила себе большой лист бумаги и грифели, выпила воды из графина, в котором с утра стояли розы, но Лаиса переставила их в вазу на окне. Мне захотелось их немедленно вышвырнуть в это самое окно, но потом я сообразила, что это выглядело бы глупо и даже по-детски.

Волосы мои спутались окончательно, я подошла к зеркалу с расчёской и тихой ненавистью к своему отражению, подошла и вообще перестала что-либо понимать.

На меня смотрела пронзительно красивая женщина, строгая, хмурая и совсем не старая. Нет, я и в молодости такой не была! Я была смугла и круглолица, у меня никогда не было таких тонких, точёных черт лица, такой резкости в нём и законченности, у меня никогда не было таких белых волос, словно я вся разом поседела! И у меня никогда не было такой атласной кожи. Так вот что он со мной сделал...

Сначала мне казалось, что видение скоро исчезнет. Я трогала себя, наслаждаясь гладкостью своей кожи и шелковистостью волос, и ждала, что это вот-вот исчезнет. Это была не я! Может, я и мыслила себя таковой в фантазиях и во снах, но об этом никто не знал, и сама-то я была совсем другой. Я отказывалась верить собственным глазам.

Со мной случилось чудо, которого ждёт каждая женщина, заглядывая в зеркало. Женщина всегда ждёт, что вдруг увидит в своём отражении что-то особенное, чего раньше не замечала. Я увидела в зеркале не прекрасную принцессу и не роскошную Арчибеллу, может, вообще не красавицу, на меня смотрело то, чем я считала себя на самом деле, и оно мне безумно нравилось.

– Не исчезай! – взмолилась я. – Не исчезай!

И глупей ничего не могла придумать. Я расстегнула ворот, чтобы посмотреть, что стало с моей грудью, рука погладила что-то нежное и мягкое, но по-прежнему такое же маленькое, как едва вылупившийся цыплёнок.

Я взяла лист бумаги и села на стул перед зеркалом, мне очень хотелось, чтобы остался хотя бы рисунок от той женщины, которую так легкомысленно подарил мне Веторио и которой быть вообще-то не должно. В этом замке должна жить тётка Веста, старая строгая нянька.

Рука моя дрожала от волнения и досады, но рисовала я быстро и уверенно. Потом спрятала рисунок в шкафу, повязала платок, взяла лампу и отправилась на половину Конрада.

Попасть к Веторио оказалось не так-то просто, надо было пройти через спальню барона, который мог проснуться и не узнать меня в таком виде. Я прикрывала лампу рукой и шла тихо, как мышь. Сердце моё давно уже превратилось в дрожащий, болящий комок, и оно мне просто надоело со своей болью!

Я осторожно постучала. Веторио долго не открывал, потом я услышала шаги и заметила свет под дверью. Он приближался. Дверь слабо скрипнула.

Мы оба стояли с лампами, он и я. Он был в халате, постель разобрана, подушка смята, одеяло откинуто. По всему было видно, что я прервала его сладкий сон.

– Извини, но утра дожидаться мне некогда!

Он молча взял мою лампу и поставил на стол. Он был немыслимо хорош. С каким наслаждением я бы вытащила его из этого халата и прижалась к его юному телу...

– Что ты со мной сделал?!

– Я хотел как лучше.

– Ты этого хотел?!

Я развязала платок и кинула его на спинку стула, волосы рассыпались по плечам, и это, наверное, было очень красиво, потому что он искренне изумился и сказал с упрёком:

– Вот видишь, как ты прекрасна, Веста.

У меня сжалось сердце. А вдруг он с самого начала видел во мне это? Видел сокрытое, как настоящий мастер. Видел и проявил это... и не так уж был лицемерен, когда целовал меня? А вдруг?.. Что ж, тем досаднее будет это потерять. Такова уж судьба моя злосчастная.

– Ты дитя, – сказала я со вздохом, – которое не ведает, что творит. Это у вас там принято менять обличие. А у нас – нет. Ты хоть понимаешь, что ты натворил?

– Повторяю, я хотел как лучше.

– Кому? Мне? Сначала дразнишь меня любовью, потом красотой, как будто я игрушка тебе... А что я буду делать дальше, ты подумал? Каково мне снова превращаться в старуху?

– Зачем, если ты этого не хочешь?

– Затем, что я должна быть собой. Мне сто лет, у меня взрослые внуки!

– Ну и что?

Он и правда не понимал. Пропасть между нами была огромная, у неё не видно было краёв.

– Ну вот что, – сказала я раздражённо, – сделай так, чтобы к утру я стала прежней Вестой. В замке Карс было уже достаточно оборотней, чтобы к ним прибавилась ещё и я.

– А вот это совершенно невозможно, – услышала я к своему ужасу. – Не придумано ещё такого средства, чтобы искусственно старить!

– Ты что, издеваешься?!

– Нисколько! Ну подумай: кому бы пришло в голову просить об этом? Только тебе.

– Что же мне делать по твоей милости?

– Что хочешь. Если ты боишься, что тебя здесь не узнают, уезжай отсюда. Лесовия большая. Ты очень красива, это я тебе говорю как мастер, и деньги у тебя есть. Ты сможешь выйти замуж за кого захочешь, хоть за барона, хоть за герцога. У тебя впереди целая жизнь, если ты забудешь наконец, что тебе сто лет!

Он говорил спокойно и насмешливо, ему было абсолютно всё равно, останусь я в замке или нет.

– Ты превратил меня в изгнанницу, – сказала я с обидой.

– Зато я подарил тебе молодость.

– Мне не нужна твоя молодость!

Я опустилась на стул и уронила руки. Он меня не любит, ни капельки не любит! Ни старую, ни молодую! Зачем он целовал меня утром, зачем?! Неужели просто не нашёл другого способа задержать меня в моей комнате?!

– Помнишь, я спросила тебя, что тебе нужно? И ты ответил тогда: «Остаться в замке».

– Помню, конечно.

– Спроси теперь меня, спроси, что нужно мне.

– Ну хорошо. – Он устало улыбнулся. – Что нужно тебе?

И я ему ответила:

– Остаться в замке.

Веторио смотрел на меня долго и внимательно, словно изучал.

– Только цель у нас с тобой разная, – добавила я. – Она просто не может быть одинаковой.

– В этом я не сомневаюсь. – Он вздохнул, подошёл к столу и выдвинул ящик, в котором звякнули пузырьки. – Ладно, Веста, так и быть, состарю тебя лет на двадцать, только умываться тебе уже не придётся...

Он гримировал меня почти полчаса. Я наслаждалась движениями его пальцев и теплотой его тела, находившегося так близко, что казалось: протяни руки – и он твой. Но что-то мне подсказывало, что я потеряла его навсегда. Наверное, там, у Филиппа. Я там такого ему наговорила! И за что? За то, что он хотел уберечь меня от неприятной встречи со своим двойником? За то, что он поцеловал меня раньше, чем я стала красивой? За то, что не поверила в него!

Но разве это я была? Это была проклятая чёрная птица, которая появляется во мне незвано, которая лишила меня мужа, приёмного внука, а теперь и любви. Только сейчас до меня дошло, чего я лишилась, и мне стало совсем плохо, хотя казалось, что хуже некуда.

Отражение меня удовлетворило. Волосы стали серебристо-седыми, на лице появились морщины и синие круги под глазами, уголки губ скорбно опустились книзу, даже шея состарилась. Чудо исчезло. Мне осталось встать и уйти.

Я уже ни на что не надеялась и бросила последний взгляд на Веторио. Глаза у него были синие и усталые. Мой мастер хотел спать и больше ничего.

* * *

Осень незаметно приближалась. В траве и на деревьях появилось первое золото. Короче стали дни и холоднее вечера.

Мы возвращались с Конрадом с южных пастбищ, которые скоро год как захватил наш сосед, барон Нестри. От этого неприкрытого хамства настроение у всех было испорчено, хотя день был прекрасный и солнечный.

Лаиса и Веторио ехали впереди, мы с Конрадом немного отстали.

– Я не могу сейчас воевать с ним, – хмуро признался Конрад, – у меня нет средств. Сначала нужно расплатиться с долгами нашего братца. Он умудрился задолжать самому герцогу Тифонскому!

– Продай фамильные драгоценности, – посоветовала я уныло.

– Это последнее дело – продавать фамильные драгоценности.

– Не собираешься же ты в новый поход?!

– Не знаю...

– Сплошные неприятности! – не выдержала я, мне не хватало только, чтобы снова исчез Конрад.

– Ты стала очень нервная в последнее время, – заметил он. – Ты вообще сильно изменилась.

– Да? Чем же?

– Прости, но ты постарела, Веста. Мне казалось, этого никогда не случится.

Веторио перестарался с гримом, поняла я.

– Постареешь с вами...

– Говорят, ты перестала заниматься хозяйством?

– Да. В замке и без меня хватает прислуги. А я устала. Вместо меня теперь Фрида, старшая экономка.

– Раньше тебе это нравилось.

– Раньше, но не теперь.

– Надо тебя чем-нибудь развлечь.

– Куда уж больше? У нас в замке и так не соскучишься!

Я поскакала вперёд. Солнце припекало, мы остановились на краю леса пособирать спелую малину, которая висела на кустах целыми гроздьями. В траве стрекотали кузнечики, сладко пахло недосушенным сеном. Веторио подошёл и насыпал мне в ладонь целую пригоршню ягод. Я посмотрела удивлённо.

– Спасибо тебе за то, что ты ничего не сказала Конраду, – шепнул он мне на ухо.

– Рано или поздно он всё равно узнает, что вы оборотни, – предупредила я.

– Лучше поздно. И потом, я не оборотень.

– Тогда чего тебе бояться?

– На всё есть причины, Веста.

– Странный ты, Веторио. По-моему, Конрад простит тебе всё, если ты ему расскажешь правду. Он тебя слишком ценит. Ты хоть знаешь, что он за тебя предлагал десять тысяч золотых дорлинов? А он, между прочим, весь в долгах.

– Десять тысяч? – Веторио удивлённо поднял брови. – Это много?

– Это немыслимо много за такого проходимца, как ты.

В деньгах он, кажется, ничего не понимал.

Они очень неохотно о себе рассказывали, что он, что Лаиса, как будто боялись сболтнуть лишнее. Объяснения их вязли в намёках и недомолвках. Похоже было, что они скрывают какое-то преступление, во что мне верить, конечно, не хотелось. Мне нравилась моя Лаиса, её доброта и бескорыстие, её покладистость и готовность всегда прийти на помощь. Сколько раз я просила её говорить мне «ты» и вообще не церемониться со мной, как с госпожой, но она всё-таки упрямо держала эту невидимую дистанцию, как будто та спасала её от излишней откровенности.

Они сидели с Конрадом под кустом малины и беседовали. Для актрисы она была слишком скромна и совсем лишена кокетства. Впрочем, она уже не казалась мне серой мышкой: милая стройная блондинка, грациозная, нежная, с выразительными серыми глазами большого ребёнка. Конрад уже не хмурился, она ему нравилась, и он ей улыбался.

«Если она преступница, – подумала я, – то Леонард – святоша».

А вот про Веторио я ничего не могла бы с уверенностью сказать, он мог быть кем угодно. Я знала, что не успокоюсь, пока не разгадаю его тайну. Конечно, немыслимо было спрятаться где-нибудь возле барахолки и сутками караулить, когда он туда войдёт. Всё, что я могла, – это проходить мимо как можно чаще, по любому поводу и без повода вовсе. Когда-нибудь я всё равно должна была застать его там.

Скоро мы все сидели на траве, доедали ягоды и прихваченный сыр, ругали наглого барона Нестри и наслаждались угасающим нашим летом. Из нас получался странный четырёхугольник, который мог разбиться на пары в любом порядке.

Когда над нами повисла большая тень и захлопали огромные крылья, мы разбились на пары мгновенно, не думая. Конрад обнял Лаису, а Веторио – меня. В ясном небе кружила чёрная птица! Я ничего не понимала, кроме того, что это не я. И в первый раз сама убедилась, как это страшно, когда над тобой летает такая бестия!

Мы задирали головы и пятились, как будто это имело смысл.

– Смотрите! – крикнул Веторио. – У неё что-то в когтях!

Лаиса взвизгнула, а меня кроме страха охватил ещё и гнев на то, что кто-то вторгся в мои птичьи владения.

– Она не нападает, – сказал Конрад, – мы же не лезем на утёс.

– Тогда что ей тут надо?! – возмутилась я.

Птица выпустила из когтей то, что держала, какой-то кожаный мешок, и скрылась за лесом.

– Посылка, – подивился Веторио, он смотрел ей вслед с восхищением. – Интересно кому.

– И от кого, – добавила я.

Конрад развязал мешок, оттуда посыпались свёрнутые в трубочки бумаги.

– Это... мои записи, – проговорил он изумлённо.

– Какие записи? – удивилась я не меньше, чем он.

– Видишь ли, в плену на меня напал порок Филиппа. Я начал писать. Если бы я бежал сам, я бы их, конечно, прихватил.

– Какая грамотная птица, – заметил Веторио с изумлением. – И какая самоотверженность! Лететь в такую даль!

А я дальше ближайших гор и не летала, боялась чего-то, да и нужды не было. Гусыня гусыней!

– Сначала она спасла вас, – сказала Лаиса, отступая от Конрада на почтительное расстояние, – а потом ещё вернула ваши рукописи. Она вас любит, господин барон!

– Птица? – усмехнулся Конрад.

– А хоть бы и птица!

– Бывают же на свете чудеса, – проговорил Веторио, как мне показалось, с лёгкой завистью.

– Разберёмся, – ответил ему Конрад, привязывая мешок к седлу. – А теперь давай позанимаемся, уже пора.

– В такую жару?!

– Бери меч. И отпусти Весту, её уже никто не заклюёт.

Мечом Веторио размахивал без всякой охоты и носил его тоже без всякого удовольствия. Он не выглядел как воин и в душе им не был. Смотреть на них было забавно.

– Нападай на меня, – велел Конрад.

Веторио смущённо перекладывал меч из руки в руку и топтался на месте, потом сделал вялый выпад.

– Нападай, как я тебя учил!

– Не могу.

– Почему?!

– Да потому что я разрублю тебя пополам!

– Ничего, я как-нибудь отобьюсь!

– Я хочу, чтобы ты сам мог себя защитить, – говорил Конрад потом, жадно глотая из фляги воду, пот струился по его лицу и по налитым мышцам спины и рук.

Веторио уныло сидел рядом, он почти не вспотел и совсем не выглядел усталым.

– Я никогда никого не убью, – сказал он, – и с тобой дерусь только потому, что это игра.

– Тогда убьют тебя.

– Для меня это более подходящий вариант.

– Слушай, не занудствуй. Меня такая позиция не устраивает. Это позиция овцы.

– Бе-бе-бе, – сказал Веторио, и Конрад запустил в него пустой флягой.

* * *

Я стала много летать. Долго и далеко. Появление другой птицы так потрясло меня, что я тоже решила испробовать свои силы. Я старалась летать каждое утро перед рассветом, и крылья мои наливались силой день ото дня.

Возвращаясь из леса, я купалась в реке, потом шла к себе и гримировалась, как научил меня Веторио. Каждый раз я делала это с неохотой, почти с отвращением, но долг был сильнее. Никто не смел заподозрить старую Весту ни в чём, а для этого я должна была быть самым заурядным и незаметным существом в замке.

Я напрягала крылья и лишала себя сна, сама толком не зная, зачем я это делаю, что и кому хочу доказать. Я видела из заоблачной выси Семисор, я долетала до изумрудного озера Гальб, в которое впадает сразу три реки, я кружила над скошенными полями Тифона и над ледяными вершинами Белогории...

И вот однажды мои усилия привели к неожиданному результату: я нашла свой белый город.

Это было похоже на чудо. Совсем недалеко от Карса, днях в десяти пешего пути, там, где за Усталой горой начинаются еловые леса и непроходимые болота, кружа над этой буро-зелёной скатертью, я вдруг увидела белое пятно.

Я спускалась по спирали. Пятно росло, огромный правильный овал, разделённый на сектора и квадраты. Я далеко не сразу догадалась, что это такое. Потом поняла, что это город. Но какой!

Улицы его были вымощены цветными плитами, отшлифованными, как колонны в тронном зале триморского императора. Дома самой разной формы были не из дерева и камня. Они стояли, такие высокие, белые и хрупкие на вид, словно их создали из сахара, или из снега, или из накрахмаленных кружев, или из мыльной пены! Деревья же все были засохшие, без листвы, и вообще в городе этом не было ни души.

Я летала над ним долго, сердце моё колотилось от волнения, как у пойманного зайца. В жизни не видела ничего более прекрасного и в то же время боле жуткого, чем этот белый город!

На внушительной металлической конструкции, похожей на язык, я заметила много разноцветных и округлых кабинок. В одну из них, напоминающую застывшую каплю варенья, я заглянула. Внутри в кресле сидел скелет.

Этого было достаточно. Я неслась домой как от погони.

Дома всё было спокойно. Я слонялась по замку, не в состоянии ни сидеть, ни лежать, ни читать, ни разговаривать. Я ни с кем не могла поделиться своей находкой! Не могла же я кому-то объяснить, что летаю.

Они оттуда, это я поняла почти сразу. Лаиса говорила про город, в котором не осталось ни одного живого человека. Конечно, это тот самый город! Вот только как он попал в наши болота?! Почему никто о нём до сих пор не слышал? И почему все погибли? И почему живы эти двое? И что, чёрт возьми, им нужно в нашей барахолке?!

Постепенно у меня в голове выстроилась некая версия. Все погибли потому, что произошла какая-то катастрофа. Это раз.

Веторио жив, похоже, потому, что он и устроил эту катастрофу. Это два. Этим и можно объяснить его овечье смирение. Он такое сделал, что больше ни одного греха на свою душу брать не желает.

Лаиса жива потому, что помогала ему. Поэтому тоже предпочитает молчать обо всём, что касается города. Это три.

Только с барахолкой опять неясно...

Когда-то мне казалось, что Веторио шут и подхалим. Потом я считала его чуть ли не богом. Потом – бессовестным обманщиком, потом – просто святым... Теперь, после моего предположения, получалось, что он великий преступник, сгубивший целый город. Голова моя шла кругом. Я не имела понятия, кого люблю!

Тем временем нашу Арчибеллу навестил сам герцог Тифонский со свитой, как говорили, с целью выдать её за одного из своих сыновей. Сынок этот, Габриэль Тифонский, был мот и кутила и нуждался в средствах, а Арчибелла, единственная наследница всего своего рода, была очень богата. Её далеко не скромный образ жизни не смущал ни герцога, ни его сына.

Сомневаюсь, что наша вольнолюбивая соседка собиралась замуж, но пир она устроила роскошный. Она пригласила всех соседей, даже нашего врага – барона Нестри, которого и сама терпеть не могла.

Конрад настоял, чтобы я тоже поехала и развеялась, и я впервые поняла, как хорошо быть на пиру просто гостем и понятия не иметь об изнанке этого суматошного дела.

Герцога я помнила ещё ребёнком, когда он рвал яблоки в нашем саду и играл с Вильгельмом. Теперь Фолио Тифонский был лыс и сутул, жидкие волосы остались только на висках, такой же реденькой была его бородка. Глаза у него были жёлто-зелёные, полуприкрытые и откровенно скучающие. Габриэль выглядел гораздо привлекательней, хотя и его красивое лицо уже обрюзгло от бесконечных пьянок и бессонных ночей.

– Ты ещё не умерла, бабка? – приветствовал он меня, усмехаясь так довольно, как будто сказал что-то блистательно-остроумное.

Я поняла, что грим хорош, и обрадовалась, что поблизости нет Конрада: вряд ли он вынес бы подобную наглость.

Конрад отсутствовал давно, место Корнелии тоже пустовало, а я ещё удивлялась, с чего это она согласилась поехать к Арчибелле!

Леонарда её отсутствие трогало мало, точнее, он вообще его не заметил. Арчибелла, которая меняла платья шестой или седьмой раз за ночь, пела, танцевала и всё время что-то выдумывала, полностью завладела его вниманием. Она была солнцем, вокруг которого вращались все планеты. Веторио тоже от неё не отходил, и мне хотелось вылить ему на голову чашку с соусом или с водой для мытья рук.

Ночь подходила к концу. Герцог начал скучать. Леонард подошёл к нему и что-то зашептал на ухо. Я ощутила тревогу, но не птичью, а обычную человеческую тревогу, и подошла поближе.

– Ладно, – ворчливо проговорил герцог, – подожду ещё месяц...

Речь шла о долге, мне это совсем не понравилось.

– Хотите увидеть чудо, ваше сиятельство? – спросил Леонард, на этот раз громко и довольно.

– Чудо? – сонные глаза Фолио Тифонского оживились. – Здесь?

– Ну да. Вон тот парень может воскресать из мёртвых.

Я даже не стала оборачиваться в сторону, какую он указывал, и так было ясно, о ком речь.

– Это дьявол? – поинтересовался герцог.

– Это... мой шут.

– Так это фокусы?

– А вы проверьте. Проткните его мечом, а через час он оживёт.

– Он согласится?

– Пусть попробует отказаться!

Они подозвали Веторио. Если у меня и было лёгкое опьянение от выпитого алонского, то оно уже исчезло.

– Говорят, ты умеешь воскресать, – проговорил герцог, с интересом рассматривая Веторио. – Это правда?

Веторио взглянул на меня, как будто спрашивая совета, но потом решил всё сам.

– Умею, – сказал он так буднично, словно речь шла о мытье посуды.

– Мы хотим убедиться.

– Вы хотите распороть мне живот, ваше сиятельство?

– Допустим...

Странный был разговор, на трезвую голову его слушать было невозможно.

– Не советую, – сказал Веторио, пожимая плечами.

– Почему?

– Как я понимаю, вам скучно. Но зачем вам лужа крови и моё мёртвое тело? Я могу развлечь вас как-нибудь по-другому.

– Например?

– Например, пройти по канату над пропастью.

– Здесь нет пропасти, – покачал головой Фолио.

– Тогда над огнём! – рявкнул Леонард. – Пусть он пройдёт над огнём!

– Тебе не жалко своего шута? – спросил его герцог, явно увлекаясь такой идеей.

Веторио посмотрел на Леонарда удивлённо, но ничего не возразил, только усмехнулся.

– Пусть пройдёт, – настаивал Леонард.

– Ну что ж, – Фолио Тифонский довольно потёр руки, – меня устроит такое зрелище, но от тебя могут остаться одни угли, шут. Вряд ли после этого ты воскреснешь! Сколько стоит твой трюк?

– Об этом мы ещё успеем договориться, ваше сиятельство.

Пока натягивали верёвку между балконом и высокой сосной и готовили костры, я подошла к Веторио, меня трясло от страха.

– Откажись немедленно! – сказала я возмущённо и взволнованно. – Обойдутся без зрелища! Ты же не шут, в конце концов!

– Знаешь, мне самому скучно, – усмехнулся он.

– Что?!

Больше у меня слов не нашлось, я онемела. Арчибелла же была весела и беспечна и позволяла всему этому происходить. Или она так хорошо владела собой, или не любила его ни капли! Костры подожгли все одновременно, огонь разгорелся, образуя сплошную пылающую, словно гигантская печь, полосу и превращая ночь в день. Вблизи жар был страшный, толпа стояла поодаль, кто залез на деревья, кто разместился на крыше. Сам герцог, а с ним его сын, Леонард и Арчибелла стояли на балконе, к которому был привязан конец верёвки.

Веторио забрался на сосну и с ветки шагнул на верёвку, тут же провисшую под его тяжестью. Тишина наступила полная, только гудело адское пламя у него под ногами. У меня всё остановилось внутри: и сердце, и кровь в жилах; я думала, что одно дуновение ветра – и он превратится в пепел!

Веторио вышел как на прогулку, даже сапоги не снял, только камзол. Верёвка была длинная, шагов сорок, и он шагал по ней свободно, почти не разводя рук, как по мостовой. Он дошёл до перил балкона, спрыгнул на него и оказался рядом с герцогом, возбуждённым от удовольствия.

Я стояла внизу и не слышала, о чём они говорили, слышала только смех. И ещё я увидела, что Арчибелла завязывает ему глаза платком. Веторио собрался пройти обратно с завязанными глазами!

Это показалось мне настолько опасным или я уже так научилась предчувствовать беду, что сломя голову побежала в лесок, к реке, сбросила платье и через полминуты стала птицей.

Никто меня не замечал, было слишком темно там, на крыше башни, где я уселась для наблюдения, да и зрелище было захватывающее. Веторио шёл теперь гораздо медленней, руки его были широко раскинуты, как у меня крылья. Но на этот раз я была спокойней. Я знала, что, если он только пошатнётся или оступится, я сразу спикирую на него и схвачу когтями, поцарапаю, конечно, но в огонь его не уроню!

Веторио тем временем прошёл полпути и падать не собирался. Я немного расслабилась, осмотрелась по сторонам, потом взглянула вниз и увидела, что на выступе стены, прямо подо мной, стоит Софри с арбалетом и уже натягивает тетиву!

Нет, он целился не в Веторио, это было совсем не обязательно, достаточно было попасть в верёвку. Мы вылетели одновременно: стрела и я. Стрела долетела раньше, верёвка треснула, Веторио пошатнулся, раздался душераздирающий визг...

Наверное, он даже не понял, в чём дело, просто потерял опору под ногами. Я поймала его уже на лету. Внизу бесновалась и вопила от ужаса толпа. Я поднялась повыше, чтобы никто меня толком не смог разглядеть. Впрочем, чёрную птицу нельзя было спутать ни с кем.

Веторио оказался лёгким, я не стала его долго мучить и опустила на землю тут же, возле замка. Он снял повязку с глаз, посмотрел на меня изумлённо и почти рухнул на ступени парадного входа.

Я перелетела на другую сторону реки, стала самой собой и вошла в воду. Если бы кто-то спросил меня, почему моё платье на берегу, я ответила бы, что купалась. Плыла я тихо, заодно укрощая свою дрожь и волнение, лицо старалась не мочить, чтобы не смылся грим.

Впереди была лодка, она тоже плыла тихо, чуть поскрипывая вёслами, я не могла разглядеть, кто там сидел, но слышала голоса.

– Пожар у них там, что ли?

– Да хоть бы и пожар, какое нам дело? По мне, пусть хоть весь Тифон сгорит.

– А если и правда что-то случилось?

– Я люблю тебя.

– Я тоже тебя люблю. Но нельзя же всю жизнь проплавать в лодке!

Конрад погрёб в другую сторону, и пути наши разошлись.

Я вдруг поняла, что Корнелия – отчаянная девчонка, которая может избавиться от Леонарда так же просто, как и от его ребёнка, если он будет ей сильно мешать. И мне впервые было нисколько не жаль Леонарда, потому что я не сомневалась, что это по его приказу стреляли из арбалета по верёвке. Он хотел уничтожить Веторио любым способом!

Берег был пуст, я вышла из воды и с трудом нашла свои вещи в лесочке. К моему удивлению, крики и визги не смолкли. Толпа по-прежнему шумела. Я наскоро натянула платье на мокрое тело и побежала на шум.

Веторио отступал от замка в сторону леса, его окружали с трёх сторон возбуждённые гости. Больше всех надрывался Битенни.

– Это дьявол! – орал он истошно. – Вы видели! Даже эта бестия ему помогает! Все силы ада за него!

Герцог оставался пассивным наблюдателем. Он был просто любителем зрелищ, и ему было всё равно, чем эта сцена закончится.

Леонард стоял рядом с ним на балконе, и на лице его было презрение вперемешку с ужасом. Должно быть, он и вправду считал Веторио дьявольским отродьем, как и чёрную птицу.

«Всех переклюю! – подумала я разъярённо. – Прямо тут разденусь и всех прикончу!»

И уже начала, пробираясь сквозь толпу, расстёгивать манжеты. Мы вышли вперёд одновременно: я и Арчибелла.

– Во-о-он! – завопила она гневно. – Все вон отсюда! Не смейте к нему прикасаться! Убирайтесь все!

– Не мешай нам, Белла. – Барон Нестри невозмутимо оттащил её в сторону. – Разве ты не видишь, что он служит птице!

– Пусти, мужлан!

Веторио, казалось, не понимал, что происходит, он смотрел на всех удивлённо и только медленно пятился всё дальше в темноту.

– Связать его и сжечь! – орали в толпе.

Нестри я оторвала от маркизы с нечеловеческой силой и швырнула его под ноги этой тупой, пьяной толпе. Я всегда его ненавидела, а теперь и подавно. Человек десять упало, как если бы на них кинули бревно.

– Что стоишь?! – крикнула я Веторио. – Защищайся!

Он пригнулся от просвистевшего камня.

– Лучше уйди, Веста. И Беллу забери.

– Чтоб они тебя растерзали?!

– Я не стою такой заботы.

Второй камень просвистел у меня над ухом.

– Сейчас увидишь, что я с ними сделаю, – сказала я.

Я была готова на всё, но выдавать себя мне, слава богу, не пришлось. Две женщины и безоружный Веторио толпу остановить не могли. Но когда появился Конрад с оголённым мечом и встал, загородив нас своей широкой спиной, все остановились и смолкли. Сапоги у него были мокрые: вытаскивал лодку; рукава засучены, на руках вздувались могучие жилы. Как я обожала его в эту минуту!

– В чём дело? – спросил он грозно. – Почему меня не спросили?

– Послушай, Конрад, – замялся Нестри, – этот человек – слуга дьявола...

– Он мой слуга и больше ничей. А я пока не дьявол.

– Он сатанинский выродок! – крикнул издалека Битенни. – Он умрёт!

– Не раньше, чем я, – сказал Конрад; он был в ярости. – Ну?! Кто самый смелый?!

Смелых не нашлось. Толпа стала потихоньку таять. Мы стояли с Арчибеллой обнявшись и молча ждали, когда это всё закончится. Наконец мы остались вчетвером.

– Ну и свиреп ты, Конрад, – пошутил Веторио нервно, – одним своим видом всех распугал.

Я было вздохнула с облегчением, но тут Конрад повернулся, переложил меч в левую руку и ударил Веторио по лицу с такой силой, что рассёк ему губу.

– И когда ты прекратишь паясничать всем в угоду?! Шут балаганный!

Веторио утёрся. Во взгляде его всего на секунду я заметила то самое разочарование, которое видела сама в спальне Филиппа. Видела и потеряла его навсегда.

– Хороший удар, – сказал он, усмехаясь, – но ваш брат это делает значительно лучше, господин барон, сразу видно, что у вас мало практики.

У Конрада слов для ответа не нашлось. Он стал хмуро вставлять меч в ножны. Мне показалось, у него дрожат руки. Веторио повернулся к нам спиной и побрёл куда-то в темноту, в сторону леса.

– Ты его потерял, – сказала я Конраду.

– Ненавижу его рабские замашки!

– И поэтому обращаешься с ним как с рабом?

– Чёрт возьми... – пробурчал он.

Я пошла за Веторио. Он сидел совсем недалеко, на траве, обняв колени и положив на них подбородок.

– Я сейчас приду, Веста, – сказал он, не давая мне произнести ни слова. – Всё в порядке, ничего не случилось... Только отдохну от вас всех. На вот, отдай Конраду.

Я взяла сложенную вчетверо бумажку. Мне хотелось сказать ему, что я люблю его без памяти, что это я спасла его от огня и буду спасать всегда, пока хватит сил...

– Иди, Веста. Иди!

Конрад был уже за столом. Бледная Арчибелла пила вино и стучала зубами о кубок, тоже, похоже, переволновалась. Леонард был хмур, Корнелия – возбуждена, только Фолио Тифонский был сонно невозмутим и всем доволен. Я протянула Конраду бумагу. Он с удивлением её развернул.

– Я выполняю обещания, – усмехнулся герцог. – Если б этот парень сгорел, ваши долги сгорели бы вместе с ним.

Это была долговая расписка Леонарда.

* * *

– Я недоволен тобой, – сказал Мим у меня в мозгу.

Я вздрогнула и уронила вилку.

– Где ты?!

– Иди к реке.

Я встала и пошла к реке. К тому месту, где недавно выходила из воды. Мим ждал меня, сидя на бревне, на песке перед ним чернело костровище. Приближался рассвет.

– Ты так рано, Мим!

На самом деле у него было какое-то длинное имя, но я не могла его произнести.

– Потому что ты ведёшь себя недопустимо, – сказал он. – Тебя одолевают сильные эмоции, ты уже показалась людям и собираешься пренебречь своими обязанностями.

– Неправда.

– Правда. Мне лгать нельзя, Веста.

– Что же мне делать?

– Помнить, кто ты. И не отступать больше от правил. Иначе с тобой будет то же, что и с Севелиной с Кренгра.

– А что стало с ней?

– Мы нашли ей замену. А так как ей было уже за двести лет, она умерла сразу же.

– Значит, её больше нет?

– Тебе тоже не стоит никого любить, тем более что объект, который ты выбрала, этого недостоин.

– Это мне самой решать, достоин он или нет!

– Ты ничего не решаешь, Веста. Ты либо чёрная птица, либо ходячий труп. Твой возраст ведь превышает продолжительность жизни на этой планете.

– Я в это не верю, – сказала я.

Мим не собирался меня жалеть.

– Когда поверишь, будет поздно. Впрочем, я здесь не для того, чтоб угрожать тебе. А чтобы тебе помочь.

– Чем?

– Я могу избавить тебя от твоих эмоций. И от любви в том числе.

– Нет!

– Ты же этого хотела.

– Нет... теперь не хочу.

– Но тебе придётся с этим справиться.

– Я знаю. Я справлюсь.

– Сама?

– Сама, – сказала я хмуро. Мим загнал меня в полный тупик.

– Мне, конечно, было бы спокойней, если б ты стала прежней, – сказал он.

– То есть настоящим ходячим трупом?

– Рассудительным, хладнокровным человеком. Но раз ты не желаешь, я не могу тебя принуждать. Живи как хочешь, но знай, что за своё неповиновение ты расплатишься. Это не угроза, Веста. Это неизбежность.

Мы сидели на бревне, я тыкала в песок сломанной веткой и напряжённо искала выход из тупика.

– Мим! Неужели мне придётся убить его? Ведь я уже убила Филиппа и Людвига-Леопольда! Сколько можно?!

– Его – в первую очередь, – услышала я.

– Но почему?!

– Он слишком много знает.

– Кто он, Мим? Откуда он взялся? Он не ваш?

– Нет, он не наш.

– Он из мёртвого города, что на болотах, да?

– Да.

– Господи, ну объясни же мне, что это за город?!

И пока он молчал, я даже сломала свою палку.

– Это всего лишь часть большого города. – Узнала я наконец. – Крохотная его часть, которая во время эксперимента сдвинулась в прошлое. Веков на пятнадцать. У вас на болотах лежит кусок будущего.

– Боже... – Я даже не сразу поняла, что это значит, да и как я могла понять! – Так Веторио из будущего?!

– Да. И даже не из моего периода. И он мне тут совершенно не нужен.

– Скажи... – меня, в общем-то, волновало только одно, – а он не виноват в этой катастрофе?

– Он? Нисколько.

Мим встал.

– Мне пора.

– Подожди! – взмолилась я, мне казалось, что не всё ещё сказано и решено и можно найти какой-то выход. – А как же я?!

– Наш сеанс и так затянулся, – сказал он, – а за себя не бойся, у тебя есть инстинкт, не противься ему, он всё сделает сам, к тому же я его усилил предельно.

– Спасибо, – пробормотала я.

Пятнадцать веков, полторы тысячи лет разделяли меня с Веторио! Да, он не был богом, но он жил в далёком прекрасном мире, где возможно всё: где за несколько монет можно купить красоту и молодость, где актрисы не гримируются, а просто меняют внешность, как им надо, где белые ажурные дома и полированные улицы и где существует масса чудес, о которых я и понятия не имею. Почему он терпит, когда его бьют по лицу, почему?! Не верю, что у них там так принято! И что ему, в конце концов, нужно в нашем замке?!

Пир продолжался. Я пробралась сквозь танцующие пары, в голове звучала бодрая музыка:

Вот именно, что мне делать? Разлюбить Веторио или рассыпаться в прах? Или заклевать его и возненавидеть всё вокруг?

Он сидел на подоконнике и безразлично крошил голубям пирог. Никто к нему не подходил, как к заговорённому. Я встала рядом, в глазах было темно.

– Уезжай отсюда немедленно, – сказала я требовательно и зло, – куда угодно, только подальше от этих мест. Тебя здесь всё равно убьют, ты что, не понимаешь?

– Я тебе так осточертел, Веста? – усмехнулся он.

– Не мне. И ты сам знаешь кому.

– Никуда я не уеду, – заявил он. – Никуда! Мне здесь слишком хорошо.

– Что?! – Я не поверила собственным ушам. – Тебе здесь хорошо?

– Ты можешь удивляться сколько угодно, – сказал он равнодушно, – но я никогда не был так счастлив, как здесь и сейчас. Даже при Леонарде. Пойми это наконец.

– Как же мало тебе надо!

– Откуда тебе знать, что мне надо?

У него была какая-то своя правда и причина, но у меня в голове не укладывалось, как можно, когда тебя убивают, делают из тебя шута и разбивают лицо в кровь, чувствовать себя счастливым! Я думала, он всё терпит ради какой-то цели, а ему, оказывается, расчудесно! Ему это нравится, он счастлив!

– Ты слишком гордая, Веста, и судишь по себе.

– Чёрт с тобой, – сказала я раздражённо. – Если у тебя нет ни капли самолюбия, это твоё дело, но жизнь-то тебе дорога?

– Естественно.

– Так вот знай: если ты не уберёшься отсюда, ты погибнешь. Это я тебе обещаю.

– Леонард меня убить не сможет, – самоуверенно заявил Веторио.

– Тебя убьёт не Леонард, – сказала я мрачно, и он наконец взглянул на меня с тревогой.

– Вот так даже?

– Уходи, – попросила я уже мягче. – Умоляю тебя, уходи отсюда и никогда не появляйся больше.

От полной безысходности в моих глазах защипало, как у меня ещё хватало сил гнать его от себя? Веторио спрыгнул с подоконника и стряхнул с себя крошки.

– Не плачь обо мне, Веста! – сказал он бодро. – Кто-нибудь меня да спасёт! Чёрная птица, например!

– Не спасёт она тебя.

– Ты что, не видела?

– Их две, Веторио. Одна спасает, а другая убивает.

Я думала, так ему будет понятнее. Он и правда что-то понял и пронзительно на меня посмотрел.

– И обе тебе подчиняются?

– Не выдумывай, – нахмурилась я. – Просто я живу тут долго и кое-что о них знаю.

– Грим у тебя... – покосился он мне за воротник, – смазался. – И усмехнулся заговорщицки: – Долгожительница.

Мне всё надоело. Не было ни выхода, ни надежды. К утру гости разошлись спать по своим комнатам. Меня разместили в одной спальне с Корнелией. Она сидела на кровати, вся изящная и чистенькая, как всегда, и тупо смотрела, как я раздеваюсь.

– Боже, – сказала она удивлённо, но очень устало и потому еле слышно, – какое красивое у тебя тело... Или ты не старуха?

– Нет, – сказала я безразлично. – Я не старею. Я вообще бессмертна.

– Что ты такое говоришь, Веста?

– Хочешь стать бессмертной, девочка? – обернулась я к ней.

– Как ты?! – ахнула она. – О! Я же всегда говорила, что ты колдунья!

– Вместо меня, – сказала я.

– А тебе что, надоело? – Она склонила набок прелестную головку.

– Да, мне надоело. – Я смотрела на неё в упор. – Хочешь быть вечно молодой и красивой? Хочешь иметь крылья и летать? Хочешь быть сильной, как сто богатырей? И бессмертной... и никого не любить. Никогда.

Глаза у Корнелии было загорелись, но сразу потухли.

– Не хочу, – сказала она.

* * *

Мой предельно усиленный инстинкт проявил себя очень скоро. Уже через несколько дней я ощутила тревогу и поняла, что это в барахолке.

Лаиса в это время стирала крошки со стола и очень удивилась тому, как изменилось моё лицо.

– Что с вами?

– Где сейчас Веторио? – спросила я.

– Не знаю... – Она уронила салфетницу со стола. – А что?

– Ничего, – сказала я мрачно и вышла из комнаты.

Дверь барахолки была приоткрыта. Это наконец случилось. Я застала его там и уже не представляла, чем это может кончиться!

Лампу Веторио поставил на пол, но, присмотревшись, можно было разглядеть, что он стоит, прижавшись к фреске всем телом и обнимая её руками. Щека его припадала к стене, глаза были закрыты.

Чёрная птица заговорила во мне с неожиданной силой. Я стояла и боролась с нарастающей агрессивностью. Веторио почувствовал чьё-то присутствие и обернулся. Нет, он не испугался, он выглядел, скорее, разочарованным.

– Веста? Опять ты? Ну зачем ты следишь за мной? Я же не вор. И не шпион.

– Ты слишком много знаешь, – сказала я.

– Ошибаешься, – сказал он, – я ничего не знаю. Я понятия не имею, почему она, – он обернулся к фреске и погладил её ладонью, – такая тёплая!

– Тёплая? – удивилась я.

– Возможно, это не то слово. Она излучает – как биогенератор. Кто бы мог подумать, что в ваше время можно найти что-то подобное. И где? В средневековом замке!

– А ты жил в другое время? – спросила я, чтоб услышать объяснения от него самого.

– Конечно, – ответил он сразу, как будто я поинтересовалась, умывается ли он по утрам.

– Мы для тебя древность, не так ли?

– Я к вам уже привык.

– Зачем ты здесь?

– Так получилось. Я просто жертва катастрофы и совершенно не опасен. Мне ничего не нужно, кроме этого излучения.

– Я не понимаю, о каком излучении ты говоришь.

– И не поймёшь. Сытый голодного не разумеет.

Мне хотелось его понять, но это было очень трудно. Мешала агрессивность и разница в полтора тысячелетия. Я подошла к фреске и тоже припала к ней. Тепла я не ощутила, но мне показалось, что у меня прибавилось сил, и ещё я почувствовала какую-то нежность, словно ласковая мама погладила меня по голове. Мне всегда было как-то особенно хорошо в барахолке, но я не связывала это ощущение с дверью за фреской. Я думала, это всё тишина, уединение и память о прошлом.

– И ты хочешь сказать, – спросила я недоверчиво, – что это всё, что тебе нужно в нашем замке?

– Это всё, – кивнул он, – и не переживай больше, никакого вреда от меня не будет. Не нужно меня выгонять.

– Как же ты её нашёл? – продолжала я допытываться.

– Это допрос, Веста?

– Считай, что да.

– Ну что ж, – он вздохнул, – я вышел к ней, как голодный приходит на запах хлеба, как продрогший приходит на огонь, как слепой – на отдалённый звук, как пчела летит на нектар. Я её почувствовал.

– Тебе так необходимо это излучение?

– Как тебе – солнце.

Мы долго смотрели друг на друга. Мне стало ясно, что уйти от этой фрески для него равносильно гибели. Запугивать и предупреждать его совершенно бесполезно.

– Это дверь, – сказала я.

– Дверь? – Он обернулся, потом снова посмотрел на меня. – Чёрт возьми, что же у вас там за дверью?

– Этого никто не знает, – сказала я торжественно, – и никто никогда туда не войдёт. Я никого туда не впущу. Хочу, чтоб ты это понял.

– Я понял. Ты сторож.

– Да, я сторож этой двери. Я не знаю, что там, но если ты попытаешься туда войти, я убью тебя не задумываясь.

– Не волнуйся, – сказал Веторио, – туда не полезу. Ты даже не представляешь, что за мощная штука должна там находиться, если мне хватает излучения, которое проходит через стену.

– Будет лучше, если ты станешь приходить сюда как можно реже.

– Я и так стараюсь, но последние приключения меня слишком истощили.

Я немного успокоилась. У меня появилась надежда, что мы с Веторио сможем ужиться мирно. Если он не собирается проникать за дверь, то у меня хватит выдержки не отрывать его от фрески. Я же сильная, я очень сильная!

– Ты обещаешь мне?

Он даже не спросил, что именно.

– Обещаю.

Ноги стали ватными, голова закружилась, как всегда после сильного напряжения. В глазах снова защипало. Я сама к нему прижалась, ухо моё припало как раз к его сердцу, которое стучало спокойно и ровно.

– Я не хочу тебя убивать, Веторио...

– Ты такая замученная, Веста. – Он тихо гладил меня по волосам. – Ты сама-то из какого времени?

– Из этого.

– Что-то верится с трудом. Ты не такая, как они. Они наивны и слепы, а ты всё понимаешь без слов.

– Если бы!

Я подняла к нему заплаканное лицо и встретилась с его губами. Мим, наверное, лопнул бы от злости! Мы стояли в тёмной барахолке, тесно прижавшись друг к другу, я целовала его, как своё убегающее счастье, нежно и отчаянно.

– Я, наверное, умру, если ты не придёшь ко мне сегодня.

– Я приду.

Как это оказалось просто! «Я приду» – и всё. Я подумала, что ослышалась!

– Придёшь? Правда? – переспросила я.

– Если не случится землетрясения, – усмехнулся он.

– Не шути так...

Через какое-то неопределённое время я вспомнила, что мне, вообще-то, некогда. Я спешила, потому что заболела Корнелия и к ней должен был приехать известный доктор из Семисора. Я видела его карету в окно, когда завтракала. Теперь он, наверное, был уже у неё.

* * *

Болезнь у Корнелии была нехорошая, та, что появилась у нас в округе совсем недавно, и никто не знал толком, что это такое. Её называли просто жёлтой лихорадкой, потому что лицо и тело покрывались песочной сыпью, и человек метался в жару, пока не умирал.

Корнелия приехала от Арчибеллы очень возбуждённая, глаза её горели, а щёки пылали. Она не вышла в тот день ни к обеду, ни к ужину, а когда я сама зашла к ней, лежала в постели с растрёпанными волосами, что совсем на неё было непохоже.

– Веста! – сказала она, жадно вцепившись в мою руку. – Я хочу быть колдуньей, как ты! Я всё решила, я хочу!

– Я не колдунья, – ответила я. – То была шутка.

– Нет! Неправда!

Мне уже тогда показалось, что у неё жар, так горяча была её ладонь.

– Чего ты хочешь, девочка?

– Его. Конрада. Я хочу быть с ним, и я на всё согласна!

– Такого средства у меня нет.

– Он любит меня, я знаю!

– Пока Леонард жив, это ничего не значит.

– Тогда Леонард умрёт! – не помня себя от отчаяния, выкрикнула Корнелия.

– Опомнись! – осекла я её. – Что ты такое говоришь?!

– Тогда умру я, – сказала она уже тише.

И вот она умирала от этой непонятной жёлтой лихорадки, как будто сама её накликала. В изголовье её постели стояли недовольный Леонард и совершенно убитый Конрад. В углу, возле тазика и горы полотенец, ждали распоряжений Кьель и Лаиса. Доктор раскладывал на столе у кровати свои инструменты.

Он был рослый, ничуть не меньше моих баронов, а лицом совершенен и властен, как триморский император. Волосы белые, до плеч, лоб высокий и открытый, брови густые, строго сдвинутые, костюм чёрный, без отделки. Я просто не могла оторвать от него взгляд, когда вошла. Именно таким я представляла Мима в его настоящем обличье!

– Давно она заболела? – спросил он деловито.

– Три дня назад, – ответила я, потому что все молчали.

Доктор посмотрел на меня, сразу, видимо, оценил моё положение в этом замке и стал обращаться только ко мне.

– Госпожа моя, – сказал он так снисходительно, словно произнёс «девочка», – я знаю эту болезнь и могу её вылечить, но мне хотелось бы выяснить, с какими вещами больная имела дело в последние дни.

– Вы думаете, это колдовство? – спросил Леонард.

– Не думаю, барон. Некоторые болезни передаются через предметы без всякого колдовства.

– Если вы способны вылечить, так лечите! – не выдержал Конрад. – Потом будете проводить дознание!

– Я прошу всех выйти из комнаты, – сказал властно доктор, – кроме одной служанки, которая мне поможет.

Он обернулся к служанкам, и мне показалось, Лаиса вся сжалась от страха. Кьель вызвалась сама.

Мы вышли из спальни в гостиную. Леонард уселся в кресло, Конрад подошёл к окну и распахнул его. За окном был желтеющий лес.

– Можно я уйду? – спросила меня Лаиса. Никогда я не видела мою неунывающую служанку в таком смятении.

– Ты как будто его боишься? – спросила я удивлённо.

– Можно я уйду? – повторила она.

Мне это не понравилось, но я, конечно, её отпустила.

– Странный доктор, – сказал мне Конрад. – Ты видела его инструменты?

– Откуда нам знать, чем сейчас пользуются столичные доктора?

– Впрочем, будь он хоть сам дьявол, мне всё равно, лишь бы он её вылечил.

– Ты до сих пор её любишь?

– Я любил её всегда.

Леонард подошёл к нам. Горечи у него на лице не было, одно недовольство.

– Чудес не бывает. Она умрёт, – сказал он и уставился на брата.

– Тебя это ничуть не огорчает, – заметил Конрад.

– А тебя – напротив.

– Прекратите! – разозлилась я. – Нашли время!

– Почему же? – ухмыльнулся Лео. – Пусть мой брат расскажет, зачем моя жена ночью ходила к нему в спальню.

– Думай, что говоришь. – Конрада даже передёрнуло от таких слов.

– Я не думаю, я знаю. Да мне и не жалко для родного брата... Мне просто противно, что ты всю жизнь строил из себя святого!

Леонард был не возмущён. Он, как ни странно, был искренне разочарован, и только это, наверное, удержало Конрада, чтобы не ударить его.

– Я не собираюсь перед тобой оправдываться, – сказал он холодно. – Меня вообще не касаются досужие сплетни прислуги.

Мне кажется, они бы в конце концов подрались, в таком напряжении мы все находились, но в это время появился доктор. Он подошёл спокойно и величественно.

– Через три часа она очнётся. Через два дня встанет на ноги. А теперь я хочу увидеть её вещи.

Братья переглянулись с изумлением. Ссора была тут же забыта. Я тоже облегчённо вздохнула, хотя у меня появилось новое недоброе предчувствие. Но оно касалось уже не Корнелии.

– Идёмте, доктор.

Из гостиной мы прошли в гардеробную, потом в столовую, потом осмотрели бельевую. В будуаре доктор с моего разрешения стал выдвигать ящики трюмо. Его заинтересовал небольшой розовый флакон из расписной шкатулки. Мне стало нехорошо.

– Что это? – спросил он меня строго, словно я его провинившаяся ученица.

– Не знаю, – сказала я, замирая от ужаса: этот флакон я видела у Веторио в его комнате, когда он выдвигал ящики, чтобы меня загримировать.

– Откуда в замке это средство?

– Оно опасно? – спросил Конрад из-за моей спины.

– Для вас, – сказал доктор угрожающе, – безусловно.

– Это яд?

– Нет. Это просто крем. Но он предназначен для других людей, устойчивых к болезням. Вы же тут беззащитны, как дети! Как он попал к баронессе? Мне очень важно знать, как он к ней попал!

Я решила, что буду молчать.

– Поймите, – настаивал этот странный доктор, – таких флаконов в замке может быть сотня, вы тут все перезаразитесь, и мне не хватит на всех сыворотки. Не устраивать же повальный обыск!

– Хорошо, – сказала я, чтоб оттянуть время, – мы всех расспросим, а вы пока пообедайте с нами, доктор.

Он посмотрел на меня с негодованием, но согласился.

* * *

Обедали мы втроём: он, я и Конрад. Леонарда наше общество раздражало. Прислуживала нам Симела, которую мы потом отпустили.

– Вы из мёртвого города? – спросил Конрад, когда мы остались одни.

Я поняла, что Веторио ему уже всё рассказал. Рассказал прежде, чем мне.

– Меня зовут Хлодвиг, – сказал доктор вместо ответа.

– Вы действительно врач?

– Как ни странно, да. Я был уверен, что остался в живых один, но раз вам всё известно и откуда-то взялся флакон... Тут кто-то есть из наших.

– Тут таких двое. И я прикажу позвать их после обеда. Но сначала мне хотелось бы выслушать вашу версию о катастрофе.

– С вами легко говорить, барон. Да и матушка ваша ничему не удивляется.

– Мы тут устали удивляться, – сказала я, даже не возражая, что меня назвали матушкой. Конрад тоже смолчал.

– Ваш замок слишком близко к месту катастрофы. Отсюда и все неприятности.

– И всё же что с вами случилось?

– Кто-то проводил эксперименты по освоению новых видов энергии. Я понятно выражаюсь?

– Продолжайте. Про виды энергии я наслышан.

– Ваша эрудиция опережает свою эпоху на порядок.

– Это не моя заслуга. Продолжайте.

– В результате произошёл сдвиг по времени для определённого участка пространства. Все, кто был на этом участке, погибли. Я уцелел чудом, потому что находился в барокамере с больным. Больной потом всё равно умер, так как аппаратура отключилась. А я послонялся по мёртвому городу, не нашёл никого и отправился в ваш мир.

– И очень скоро приобрели славу великого врача.

– Я располагаю сильными средствами.

– Скажите, а в этом флаконе действительно не яд?

– Нет. Но если этот человек не полный идиот, он должен был знать, что такой крем вам опасен. Его производят на Венере, там особая среда.

Я слушала их разговор, уныло поглощая пудинг с киселём. Всё шло к какой-то нехорошей развязке, это я чувствовала. Мне не нравился страх Лаисы, мне не нравился этот проклятый флакон, мне не нравилось, что Корнелия хотела убить Леонарда, и мне не нравился этот высокомерный доктор. Он говорил с нами слишком снисходительно, возможно сам того не замечая.

После обеда Конрад, как и обещал, приказал позвать Веторио и Лаису. Лаиса пришла первой. Страха в ней уже не было, но и задора как не бывало. Она выглядела как разоблачённый преступник, которому некуда отступать и нечего терять.

Хлодвиг смотрел на неё прищурившись, я не увидела на его лице ни радости, ни волнения, которое было бы естественно при такой встрече, только всё то же высокомерие.

Конрад показал на флакон, стоящий на столе.

– Лаиса, это твоё?

– Нет, – сказала она быстро и коротко.

В отличие от неё, Веторио пришёл в прекрасном расположении духа. Он подошёл к столу, напевая что-то весёлое. Потом увидел розовый флакон и сразу изменился в лице.

– Откуда он тут?!

– Это мы тебя должны спросить, откуда он тут, – мрачно сказал Конрад.

Веторио растерянно посмотрел на него, потом на меня, потом взгляд его встретился со взглядом Хлодвига.

Их встреча не принесла радости ни одному, ни другому. Странно это было! Они, несомненно, узнали друг друга, но встречи земляков не произошло.

– Мне всё ясно, – сказал доктор и равнодушно отвернулся.

Конрад встал, грозно приближаясь к Веторио:

– Ты чуть не убил Корнелию, ты понимаешь это?!

Веторио не двигался и не отвечал. Я внутренне приготовилась их разнимать. Даже стул свой отодвинула от стола, чтобы вскочить с него мгновенно. Веторио позволял трясти себя как спелую сливу.

– Отпусти меня, Конрад...

– Пойди посмотри, что ты с ней сделал!

– Ничего я с ней не делал!

– Есть у тебя голова на плечах или нет?!

– Оставьте его, барон, – властно сказал Хлодвиг. – Какой с него спрос...

Конрад выпустил рубашку Веторио и вопросительно обернулся. Мне почему-то стало жутко, как при первых толчках землетрясения. Впрочем, землетрясение было бы лучше.

– Это же не человек. – Хлодвиг презрительно взглянул на Веторио и снова отвернулся. – Это всего-навсего фанторг. Организм-фантом, их делают сотнями, и мозгов у них не больше, чем у сенокосилки. Они умеют только то, что в них заложено. Правда, умеют превосходно...

Он что-то говорил ещё. Веторио стоял как столб и тупо смотрел в пол. Лучше бы я сошла с ума. Мне не пришлось бы тогда покрываться липким потом от ужаса и стыда. Оказывается, я влюбилась не в человека и не в бога, а в какое-то искусственное создание, у которого и чувств-то, наверное, нет, только команды, которые в нём заложены. Поверить в это было невозможно!

– Кажется, вы приняли их за людей? – продолжал доктор снисходительно. – Этого следовало ожидать. Они очень похожи, но только внешне. Это не люди. Впрочем, можете считать, что вам повезло. Это идеальные слуги, когда их используют по назначению.

Он встал, как бы стряхивая с себя дрёму, и подошёл к Веторио, который на него даже не взглянул.

– Ты кто? – строго спросил Хлодвиг.

– Дамский мастер, – ответил Веторио безразлично.

– Вот видите! – Доктор обернулся к Конраду. – Он умеет обслуживать дам и быть им приятным, у него сладкая речь и море обаяния. Я не удивлюсь, если он и вас очаровал, барон, это входит в его обязанности... Но предвидеть события он неспособен, так что не сердитесь на него особенно.

Конрад молчал как каменный, но я чувствовала, что в нём растёт негодование. Я даже не представляла, что может сделать он, если мне самой хотелось убить кого-нибудь, а потом заскулить по-собачьи! Надо же один раз за сто лет до смерти влюбиться – и то в того, кого просто не существует! В красивую оболочку, которая может и должна угождать дамам и по-другому не умеет! В идеального слугу, который никогда не ослушается человека и у которого никогда не кончится терпение, как у каменного столба!

– А ты кто? – обратился Хлодвиг к Лаисе.

– Актриса, – ответила она покорно.

– А в этой заложены тысячи моделей характеров и внешностей. Она может стать и королевой на три часа, но вы это всерьёз не принимайте, барон. Сейчас, насколько я понимаю, она именно та служанка, которая вам нужна.

Да, Лаиса была именно той служанкой. У неё был характер, который меня устраивал, и внешность, которая меня не раздражала ни вызывающей красотой, ни уродством.

– На каком источнике существуете? – спросил Хлодвиг их обоих.

– На внутреннем, – ответил Веторио так же равнодушно.

– Странно...

– Новая модель. Для неосвоенных районов.

– И надолго тебя хватит?

– На год.

Хлодвиг обернулся к нам:

– Я с удовольствием купил бы у вас обоих. Особенно этого. Мне очень нужен фанторг.

– Они не продаются, – сказал Конрад сквозь зубы.

– Они продаются, – холодно заметил ему доктор, – правда, очень дорого. Они продаются, барон, но я не настаиваю. Только должен предупредить, что через год у них кончится подпитка, и их всё равно не станет.

Всё мне было теперь ясно. И почему Веторио ничего не боялся, кроме лишних расспросов, и почему жилось ему тут как в раю, даже у Леонарда, и почему так смешно и горько ему было, когда я называла его богом. Одного я только не понимала: почему у меня и сейчас такое чувство, что он умнее всех нас?

– Продайте меня, барон. – Веторио усмехнулся, поворачиваясь к Конраду. – Он дело говорит, только просите сразу пятьдесят тысяч, так оно будет вернее. Я вещь дорогая.

– Нас нельзя продавать! – Лаиса взглянула на меня умоляюще, и мне стало как-то всё равно, настоящая она или искусственная, разум мой отказывался верить, что они просто умные куклы.

Я подошла к Лаисе и обняла её:

– Не бойся, девочка, я тебя не отдам.

Хлодвиг посмотрел на меня с презрительной жалостью, и мне стало неуютно под его взглядом, словно я сама – этот самый идеальный слуга, а не хозяйка в замке!

– Напрасно вы с ними так, – сказал он. – От такого обращения они только портятся. Я понимаю, они вам нравятся, так и задумано, но лучше будет, если вы их продадите. Это слишком сложные игрушки для вас. И поэтому опасные.

– Мы сами разберёмся, – заявила я.

Он передёрнул плечами и повернулся ко мне спиной, как бы говоря: «Да что с вами разговаривать!»

Конрад тоже не собирался больше обсуждать эту тему.

– Не хотите взглянуть на Корнелию? – спросил он хмуро.

– Ну что ж, – согласился Хлодвиг, – идёмте.

Они вышли. Веторио сел к столу и уронил голову на руки. Мне стало стыдно за свой стыд, который я испытала, когда услышала, кто он. Ведь я сама была ничем не лучше ни его, ни Лаисы. Я представляла собой такое же подневольное существо, которым руководит инстинкт, только меня он заставлял убивать, а их – подчиняться и нравиться. Неизвестно, что хуже!

Мне чудовищно было подумать, что он целовал меня и даже согласился ко мне прийти только потому, что должен так вести себя с любой женщиной. У меня не было сил в это поверить. Но даже если бы и так, осуждать его я не могла, кому как не мне лучше всех было знать неумолимую силу инстинкта!

Я долго стояла над ним, не зная, что сказать. Потом позвала его. Он обернулся ко мне не сразу, замедленно, как во сне. Он был прекрасней всех. Я хотела сказать ему, что всё равно люблю его и даже ещё больше люблю, потому что прекрасно понимаю его положение... Но, как оказалось, меньше всего его волновало моё к нему отношение.

– Теперь он ни за что не поверит, что я не давал ей этот крем, – с отчаянием проговорил Веторио.

– А разве не ты его дал? – удивилась я.

– Ты тоже считаешь меня идиотом? – Он горько усмехнулся. – Она заходила ко мне, просила что-нибудь от морщин, она помешана на своей молодости! А про этот флакон я сразу ей сказал, что лучше умереть своей смертью. Я держу его для себя.

– Как же он к ней попал?

– Откуда я знаю?!

Лаиса всё это время тихо стояла рядом.

– Надо спросить баронессу, когда она очнётся, – посоветовала она.

– Тогда пойдём, – сказала я, – ей уже пора очнуться.

Корнелия действительно пришла в себя и слабо улыбалась. До тех пор пока не взяла со столика зеркало. Это же надо, что никто не догадался убрать от неё зеркало!

Она пришла в ужас и смотрела на всех так, словно её облепили скорпионы.

– Что это со мной?! Что?! Это не я!

– Доктор, это пройдёт? – озабоченно спросил Конрад.

Леонард же стоял у окна с недовольной миной, как будто его это не касалось.

– Нет, – сказал Хлодвиг равнодушно, – я взялся лечить болезнь, и я её вылечу. Я спас ей жизнь, а красота – не моё дело. Впрочем, что вы волнуетесь? – Он с усмешкой обернулся к дверям, где незаметно стоял Веторио. – У вас же есть дамский мастер!

Конрад тоже обернулся к дверям, он только что заметил, что Веторио тоже здесь, и на лице его появилось негодование.

– Мастер! – воскликнул он с таким возмущением, за которым обычно следует бросок стулом или канделябром.

Веторио отделился от дверей и подошёл к изголовью.

– Ну что, – спросил Хлодвиг, – возьмёшься?

– Вы прекрасно знаете, – заметил ему Веторио, – что в таких условиях я могу только самую малость. У меня с собой была одна сумка, а не грузовой модуль.

– Всё ясно. Твоё дело – заразить.

От этих слов Веторио передёрнуло, он побледнел, как льняная скатерть, но ничего не ответил. Тут я решила, что пора вмешаться.

– Корнелия, – спросила я, подсаживаясь к ней на кровать, – ты знаешь, что причина твоей болезни – проклятый розовый флакон?

– Да, – ответила она сквозь слёзы.

– А кто тебе дал его?

– Он, – показала она на Веторио.

– Сколько раз я хотел его убить! – подал голос Леонард. – И ни разу не удалось!

– И не удастся, – сказал Хлодвиг. – Лучше попробуйте убить свою тень.

– Пока я жив, – тихо проговорил Веторио, даже не пытаясь оправдываться, – я могу вернуть ей лицо, на всё тело у меня не хватит препаратов.

– Так пойди, – сказал Конрад раздражённо, – и принеси то, что у тебя есть. Да покажи сперва доктору, раз сам ничего не смыслишь!

Веторио молча вышел. Я кинулась следом и догнала его уже на лестнице, ведущей на половину Конрада. Я встала на ступеньку выше и преградила ему дорогу:

– Она же лжёт! Она же лжёт, Веторио!

– Конечно, – сказал он спокойно.

– И ты ещё собираешься её лечить?!

– Конечно, – повторил он. – Или ты забыла, кто я?

– Нет, – я покачала головой, – я помню. Ты мой любимый.

– Странная ты, Веста. Ты же всё слышала. В том, что я тебе нравлюсь, нет ни моей заслуги, ни твоей слабости. В этом только тонкий расчёт моих создателей. Хлодвиг правильно сказал: к нам нельзя слишком по-человечески относиться, мы от этого портимся.

– Зачем он только появился, этот твой Хлодвиг!

Я стояла на ступеньку выше, поэтому мне было очень удобно взять его лицо в ладони и целовать торопливо и отчаянно, не обращая внимания на пробегавшую мимо прислугу. Я подошла уже к тому краю безумия, когда не остановит уже ничто.

– Ты ненормальная, Веста! Что ты делаешь?

– Хочешь, мы пойдём в твой мёртвый город и там ты вылечишь Корнелию? За это Конрад тебе всё простит!

– Я бы сделал это и без его прощения. Но туда нет дороги, одни болота.

– Но ты-то прошёл!

– Я плутал две недели и совершенно не представляю, откуда я вышел. Мы увязнем в трясине раньше, чем пройдём половину пути.

– Я найду дорогу! Завтра же! Хочешь?

– Ты?! Как ты сможешь?

– Скажи, хочешь?

– Я хочу, чтобы в этом замке воцарился мир и покой. Чтобы женщины были прекрасны, а мужчины – счастливы.

– Я найду дорогу, Веторио. И как только баронесса сможет ходить, мы пойдём к тебе, в твой белый город.

Наверное, он мне не поверил, но всё равно улыбнулся:

– Спасибо тебе, Веста.

– Ты... помнишь, о чём мы договорились?

– О чём?

– Ты обещал прийти ко мне сегодня вечером.

– Это жестоко с твоей стороны – напоминать мне об этом.

– Разве ты не видишь, что я люблю тебя по-прежнему и даже больше? Разве ты не видишь, что я для тебя луну достану с неба и все звёзды по одной?

– Вижу. Но твоя любовь сильно смахивает на жалость.

– Веторио!

– Пойми, в первый раз в жизни я узнал другое. Ты смотрела на меня как на бога. На меня никто и никогда так не смотрел, и я не знаю, что может сравниться с этим! Теперь с твоих глаз спала последняя пелена. Я, конечно, приду к тебе, но только если ты мне прикажешь. Ты же знаешь, я не могу не подчиняться.

– Ну уж нет, любимый, до этого я не опущусь.

Я уступила ему дорогу, он опустил глаза и быстро пошёл вверх по лестнице.

* * *

Вечером я зашла к Корнелии. Она лежала в постели, лицо было чистым и розовым, как у младенца, такими же нежными стали кисти её рук. Всё остальное она старательно прикрывала ночной рубашкой и шарфиком.

– Мне незачем жить, – сказала она уныло, когда я вошла, – лучше бы я умерла!

Я не была настроена на жалость.

– Зачем ты солгала? – спросила я строго.

– Я? – Она посмотрела удивлённо и испуганно. – Когда?

– Веторио не давал тебе этот крем. Мало того, он даже предупредил тебя, что он опасен. Зачем же ты его взяла? Не отпирайся, я всё знаю. Ты прошла ночью через спальню Конрада, попала к Веторио и сама взяла флакон. Я знаю, что так и было. Я только хочу понять: зачем?

Корнелия не стала отпираться, глаза её наполнились слезами.

– Чтобы убить Леонарда.

– Ах ты... – у меня не нашлось для неё слов. – Да как тебе такое в голову пришло?!

– Оставь, Веста! Разве ты не видишь, что я и так наказана?! Я мерзкое чудовище, покрытое язвами! Что может быть хуже?!

Она разразилась такими рыданиями, что мне пришлось долго и настойчиво её утешать. Я пообещала ей, что, когда мы придём в мёртвый город, Веторио всё исправит и тело её будет таким же прекрасным и чистым, как её лицо. С этой надеждой, похожей на сказку, она и уснула.

Была уже ночь. Я стояла над тазом с водой и смывала грим. Лаиса разобрала мне постель и ушла к себе. Мне всё ещё казалось, что Веторио одумается и придёт ко мне. Сам придёт, без принуждения. Я была так красива тогда, что, наверное, сама бы к себе пришла! Во мне не было ни роскошной соблазнительности Арчибеллы, ни утончённой нежности Корнелии. Во мне было что-то другое. Какая-то бесконечная глубина, что ли, которая появляется только после ста.

Дверь была незакрыта, потому что я ждала. Но дождалась я не Веторио, а Конрада. Он зашёл так неожиданно, что я вздрогнула и уронила полотенце в таз.

– Ты ещё не спишь? – спросил он устало.

Я боялась к нему обернуться и не знала, что делать.

– Может, завтра поговорим?

– Я хотел только спросить. Ты действительно знаешь дорогу в мёртвый город? Или это опять выдумки этого мастера?

– Я проведу вас в мёртвый город, как только Корнелия сможет ходить. И не говори о нём в таком тоне, мне это неприятно. Ясно?

– Послушай, Веста... – Конрад смущённо кашлянул. – Я терпеть не могу сплетен, но когда ты так его защищаешь...

– То что?

– Он... твой любовник, Веста?

– Да, – сказала я.

По-моему, Конрад был потрясён, он долго молчал, пытаясь что-то понять, но так и не смог.

– Ну, это уж слишком! – заключил он.

– Почему? – спросила я насмешливо.

– Как это – почему?.. – растерялся он.

Я повернулась к нему, откидывая за плечи волосы:

– Что в этом удивительного?

Он молча сглотнул и попятился. На лице его было перемешано всё: изумление, ужас, восхищение и глубокое недоверие.

– Это ты, Веста?!

– Это я, мой мальчик.

– Ты ведьма?!

– Понимай как хочешь, я уже сама не знаю, кто я.

– Я всегда... я с самого детства знал, что ты какая-то особенная... но такого я не ожидал!

– Я тебе не нравлюсь?

– Это не ты.

Я понимала, что теперь он будет относиться ко мне по-другому, что я исчезла для него, а появилась какая-то другая, незнакомая женщина. И с этим ему предстоит ещё смириться. Но к чему было цепляться за прошлое, когда я так изменилась, что и сама себя не узнавала? Притворяться прежней у меня уже не было ни сил, ни желания.

– Ты прекрасна, но я начинаю тебя бояться, Веста. Откуда ты знаешь дорогу в мёртвый город?

– Не спрашивай, а то я не поведу вас.

– Ясно... – Конрад подошёл к двери и открыл её. – Как я устал от вас всех! – выдохнул он, стоя на пороге. – Ни одного нормального человека вокруг! Всё как в страшной и глупой сказке, в которой всё перепутано. Женщина, которую я люблю, умирает! Мой сумасшедший брат обвиняет меня в прелюбодеянии! Врач оказывается надменным снобом из будущего! Лаиса, само совершенство, – просто куклой для сцены! Моя няня, которую я знаю много лет, – ведьма! И, наконец, человек, которому я верил как самому себе, чуть не погубил всё своей глупостью, да и вообще оказался не человеком, а непонятно кем! И всё это в один день, Веста! С меня довольно на сегодня.

* * *

Никто никогда не узнает, каких трудов мне стоило разведать дорогу к мёртвому городу. Он был не так уж далеко от замка, но его окружали непроходимые комариные болота. Идти следовало по узким перешейкам леса, которые внезапно обрывались, врезаясь в буро-зелёное месиво или тростниковые заросли. Я оставляла клювом пометки на деревьях, чтобы не запутаться, когда пойду пешком, и летела дальше. Часто выбранная дорога приводила в тупик, мне приходилось возвращаться назад и выбирать обходные пути.

Через неделю я примерно знала, как нам надо двигаться, но не была уверена, что не заблужусь в первый же день пути. Путь получался неблизкий, с учётом всех трудностей и обходов пройти его можно было дней за десять, а то и за полмесяца. Я стала сомневаться, дойдёт ли хрупкая Корнелия. За себя, Конрада и Веторио беспокоиться было нечего.

Путь был известен, Корнелия поправилась, приготовлена была палатка и насушены сухари. Осталось только уговорить Леонарда отпустить свою жену с нами. Это оказалось труднее всего, потому что ему пришлось объяснять всё от начала до конца.

Мы дождались, пока он окажется один, и взяли его в тесное кольцо. Леонард удивлённо огляделся и понял, что от него чего-то хотят.

– В чём дело? – Он попятился и сел в кресло, за которым стояла Корнелия, задрапированная по самый подбородок. – Ну что вам?

– Ты хочешь, Лео, – спросила я, – чтобы твоя жена была красива, как прежде?

Леонард удивлённо поднял брови, он был трезв и поэтому настроен не слишком агрессивно.

– Хочет, – ответила за него Корнелия.

– Это возможно? – спросил он.

– Послушай меня, – вступил Конрад, – это возможно, но только в мёртвом городе, который лежит у нас на болотах.

– В первый раз слышу о каком-то мёртвом городе!

– Это город из будущего, – сказал Веторио.

– Из какого ещё будущего? – поморщился Леонард.

– Из далёкого. Из такого далёкого, что вам и не снилось, господин барон.

Леонард почесал космы и повращал выпученными глазами.

– А! Так ты оттуда, чёртово отродье?!

– Я оттуда, так же как и врач, который лечил её.

– И я оттуда, – вставила Лаиса.

Леонард посмотрел на неё удивлённо, как будто в первый раз заметил, потом повернулся ко мне:

– Ну и что?

– Мы хотим отвести туда Корнелию, – сказала я ему.

– Куда, чёрт возьми?!

– Да пойми ты своей пустой башкой, – не выдержал Конрад, – что у нас на болотах лежит кусок из города будущего. И в нём есть все средства, чтобы вернуть Корнелии её прежний вид. Нам надо только туда дойти!

Леонард со своим выпуклым лбом и кучерявой головой был похож на упрямого быка. Ворот его, как всегда, был расстёгнут, шнурки на рукавах развязаны, сапоги в пыли.

– Ты всё равно меня не любишь, – сказала Корнелия у него за спиной. – Отпусти меня в мёртвый город.

– С Конрадом?!

– И со мной тоже, – вставила я. – Надеюсь, мне ты доверяешь?

И снова он обвёл нас бычьим взглядом, потом обратился к Веторио:

– И с тобой, конечно, тоже?

– Конечно. Я буду её лечить.

– И с тобой? – он обернулся к Лаисе.

– Ну да, – потупилась она.

Тут Лео откинулся на спинку кресла и с силой ударил кулаками по подлокотникам.

– Сговорились! – рявкнул он.

– Успокойся, – сказала я строго, но на него это не подействовало.

Он встал, возмущённо размахивая руками, и сначала было непонятно, что его так возмущает.

– Здорово придумали! У нас под боком город из будущего, и туда идут все, все, все! Даже эта! – ткнул он пальцем в Лаису. – Все, кроме меня, чёрт возьми!

– Мы не знали, что ты такой любитель путешествий, – сказал Конрад удивлённо. – И потом, пробираться придётся через трясину, и не один день.

– Испугал!

– И кто-то должен остаться в замке.

– Ха! Да пропади он пропадом!

– Давайте возьмём его, – тихо подала голос Лаиса из-за моего плеча. – Там правда много интересного.

– Он разноется на полпути, – недовольно возразил Конрад, – и потребует вина, и закуски, и горячую ванну с эликсиром!

– Я?! – возмутился Лео. – Я разноюсь?! Это мы ещё посмотрим, кто из нас первый разноется!

Так нас стало шестеро.

На следующий день на рассвете мы собрались у моста, одетые по-дорожному, с заплечными мешками, со шляпами, обшитыми сеткой от комаров, с набитыми всякой мелочью карманами и привязанными к поясу фляжками. У Конрада был ещё арбалет со стрелами и меч, у Веторио – топор и нож за поясом.

Леонард явился последним, мы было понадеялись, что он передумал или проспал. Но он выскочил из парадного подъезда и направился к нам почти бегом, насколько позволяла его ноша. Его лицо светилось вдохновением и ожиданием чего-то необыкновенного. Давно я его таким не видела и думала, что уж и не увижу никогда.

– Я готов!

Лаиса подошла и без спроса завязала ему шнурок на куртке.

– Он будет цепляться за ветки и мешать вам.

– Спасибо, – усмехнулся он.

От леса уже тянуло осенней сыростью. Я на прощанье оглянулась на замок, в котором прошла вся моя жизнь, и у меня было чувство, что я никогда его больше не увижу.

Сначала было легко. Мы шли по сухой тропинке гуськом, строго друг за другом. Для счастья мне не нужно было больше ничего: дальняя дорога и Веторио рядом. Я буду шагать за ним след в след и подсказывать ему, куда сворачивать, я буду сидеть с ним у костра и слушать рассказы про будущее, я буду спать с ним в одной палатке, может, даже плечом к плечу. А потом мы придём в белый город, похожий на мыльную пену и кружева, и увидим там что-то необыкновенное и загадочное, как само будущее!

Утёс мрачной громадой вырос перед нами внезапно, наверное, потому, что я о нём совсем не думала в тот момент, я была уже слишком далека от этих мест, в своих мечтах. Я посмотрела на него снизу вверх и поняла, что он притягивает меня к себе, как будто петлю набросил на шею. Проклятый! Утёс, который превратил меня в убийцу и рабу, которому я служу непонятно зачем столько лет! Он тянул и манил меня – не властно, как господин, но загадочно, как сирена, и ласково, как родная мать. Он словно обещал мне неведомое счастье, но я-то знала, что счастье ждёт меня только впереди.

– Давайте остановимся, – предложил кто-то.

– Нет! – крикнула я. – Никаких остановок возле этого утёса!

Я была за старшего, и все меня послушались.

В том месте, где сосны расступились в разные стороны, как в танце или в игре, образуя широкую дорогу, я решила, что мне можно немного отстать и поговорить с Веторио, который шёл тогда последним.

– Вы помирились с Конрадом?

– Мы не ссорились. Просто он до сих пор считает, что во всём виноват я, а мне... мне уже всё равно, что он считает.

– Мы заставим её признаться!

– Зачем? Я же сказал, мне всё равно.

Мы шли по мягкой желтеющей траве, солнце светило сквозь кроны сосен, откуда-то из глубин леса тянуло гнилой болотной сыростью. Впереди Леонард вёл за руку Корнелию, за ними шагал Конрад, чуть отставая от него, шла Лаиса. Мешок у неё был набит не меньше, чем у мужчин, но походка была на удивление лёгкая.

Она оглянулась и улыбнулась нам. Мы её догнали и пошли втроём. Я вдруг вспомнила одну неприятную вещь.

– Это правда, что вам остался только год?

– Какой год?

– Ну, помнишь, ты сказал доктору?

– А-а, – усмехнулся Веторио, – не волнуйся, это я соврал господину доктору, чтобы не приставал, на каком источнике мы тут существуем. Не рассказывать же ему про вашу фреску!

– Значит... вы не всегда говорите, что велено?

– Веста, – вздохнул он, – ты-то хоть не считай меня болваном...

Дорога сворачивала на болота. Я пошла вперёд.

* * *

Первым же дождём с меня смыло весь грим. Я была к этому готова и не собиралась отрицать, что я ведьма. Пусть думают что хотят, лишь бы не догадались о чёрной птице. Удивился, впрочем, только Леонард. Конрад меня уже видел, Лаиса знала давно, а Корнелия и так не сомневалась, что я колдунья или другая нечистая сила.

Леонард допятился до сосны, в которую упёрся лопатками. Он смотрел на меня со страхом и подозрением. Я поняла, что он тоже никогда уже не будет относиться ко мне по-прежнему, как Конрад, который стал сух со мной и сдержан. Он тоже не простит мне многолетнего обмана.

– Прошу тебя, Лео, – сказала я, – не пугайся, разве я когда-нибудь сделала тебе что-то плохое?

– Не подходи ко мне, – сказал он торопливо. – Ты не Веста, ты оборотень!

– Я Веста!

– Я сказал: не подходи ко мне!

Теперь попятилась я. Леонард реагировал ещё острее, чем Конрад, наверное, потому, что был младшим и больше всех любил сидеть у меня на коленях.

Лаиса подскочила к нам неожиданно.

– Как вам не стыдно?! – возмущённо высказала она Леонарду, а заодно и Конраду, безразлично стоящему рядом. – Вы радоваться должны, что она такая молодая и красивая! А вам подавай вашу старуху! Веста, они просто не любят тебя! Они только себя любят и свои детские капризы!

– Помолчи, – хмуро сказал ей Конрад и добавил презрительно, – кукла.

Когда-то я восхищалась им, но, видно, в мире не бывает совершенства. Мне хотелось заклевать его сейчас, как букашку.

– Это ты помолчи, – сказала я с тихой яростью. – Ты сам-то давно ли с Кренгра? Или ты забыл, что такое рабство?

– Веста!

– Да ты должен ненавидеть его всеми силами души, а не подпевать рабовладельцам! Кого ты послушал? Какого-то надменного врача, который и нас-то за людей не считает! Или мало тебя били? Мало продавали? Мало называли тупой скотиной, способной только размахивать мечом?!

Конрад молчал, его трясло, но он не двигался с места, чтоб остановить меня, только смотрел не то с бешенством, не то с ужасом. С мокрых волос его на лицо стекали капли воды. Я замолчала.

Леонард, ничего не понимая, крутил головой. Лаиса прижималась ко мне. Веторио под тентом разводил костёр.

– Идите сушиться, – позвал он, – а то передерётесь.

Пока сушились, сварили кашу и чай. За это время почти никто не проронил ни слова, только Веторио пел себе под нос свои любимые «Муки любви» и делал вид, что всё в порядке. Всё получалось совсем не так, как я мечтала! Дорога началась со ссор и недомолвок, с обид и ярости.

Мы все были слишком разные. Ничего с этим было не поделать. Впрочем, на четвёртый-пятый день болота вытравили из нас эту разницу. Измученные, по пояс пропитанные бурой слякотью и уже не помышляющие сушиться, искусанные кровожадными комарами, продрогшие, еле передвигая ноги и шевеля языком, мы забыли, кто мы и откуда, помнили только, куда идём.

На шестой день, когда под вечер мы выбрались на сухой перешеек для ночёвки, я не нашла своей отметки. Когда-то это должно было случиться, и это случилось. Мы заблудились.

Бароны ставили палатку, Лаиса разбирала мешки, Корнелия лежала прямо на земле, не в силах пошевелиться, ей, бедняжке, приходилось труднее всех. Веторио рубил сушняк для костра, благо на болоте его было полно. Я подошла к нему, чавкая жижей в сапогах, которую не удосужилась ещё вылить.

– Мы вышли не туда, – сказала я шёпотом.

– Ты запуталась?

– Да. Придётся идти назад, представляешь?

– Лучше скажи об этом завтра, – посоветовал он.

Кашу варила Лаиса, я сняла с Леонарда свитер, который он порвал о корягу, чтобы зашить.

– Я начинаю к тебе привыкать, – сказал он, хлопая комаров, которые тут же облепили его голое мускулистое тело.

– Я к тебе тоже, – ответила я.

Его как будто подменили. Он ни разу не пожаловался и не взвыл от возмущения, он деловито шёл, подавая руки дамам и не требуя к себе особого внимания. Он почти неделю ничего не пил и питался одной кашей с сухарями или подстреленной уткой. И, по-моему, он был совершенно счастлив. Первый раз в жизни у него появилась цель: дойти до мёртвого города, и он шёл упрямо и терпеливо, как и все мы.

«Странно, – подумала я, – никогда не угадаешь, что человеку надо! Если бы в детстве Конрад брал его с собой в военные походы или на охоту в дальний лес, если б он занимался побольше своим младшим братом, который завидовал ему настолько, что даже женился на его невесте, может, тогда из Леонарда и не вырос бы такой сластолюбец и лентяй».

Пока не стемнело окончательно, мне пришлось уйти подальше в заросли тростника и снова стать птицей. Я летела очень низко над кронами деревьев, чтоб меня никто не увидел, я искала свою следующую метку. Нашла я её, когда темнота стала почти непроглядной и меня уже обкричались хором и поодиночке.

Я вышла к костру и устало прислонилась плечом к Веторио. Он набросил на меня одеяло и обнял. Он рассказывал, как их делают, как с помощью каких-то полей с человека снимается копия, как изготавливают по ней физическое тело, выращивая его в какой-то камере, как растение, как их потом соединяют, это тело и эту полевую копию, и, чтобы вдохнуть в них жизнь, подключают специальное излучение. Для меня было так много в этом непонятного, что я задумалась о своём. Поняла я только одно: мы все твари божьи, от червяка до слона, а они – нет, и то, что даёт нам Бог, они получают от какого-то биогенератора.

– Ты так похож на человека! – удивилась Корнелия.

– И на дьявола, – добавил Леонард, но уже беззлобно; когда ему всё объяснили, он перестал раздражаться и испытывать суеверный ужас, ему это даже понравилось, как будто он получил новую игрушку.

Только Конрад сидел по-прежнему хмуро и почти ничего не говорил – он мне совершенно не нравился!

Веторио разоткровенничался в этот вечер. Он рассказал про другие цивилизации, которые живут на далёких звёздах, про космические расстояния, про историю, которая нас ожидает в ближайшие века... Это воспринималось как занимательная сказка, особенно здесь, у костра на комарином болоте.

– Скажи, – вдруг заинтересовалась я, – а что у вас там, где сейчас наш утёс?

Он посмотрел на меня и улыбнулся:

– Город.

– Какой?

– Всё тот же. Один большой город.

Через полторы тысячи лет, поняла я, моего утёса не будет. И того, что я охраняю, тоже не будет. Значит, оно не вечно!

– По-моему, там сейчас городской пляж, – заметила Лаиса. – Это такое место, где все купаются.

Пляж! Мой трепет перед утёсом значительно убавился.

– Идём спать, – сказал недовольно Конрад. – Завтра рано вставать.

– Завтра нам идти обратно, – заявила я, чтоб испортить ему настроение ещё больше; мне порядком надоел его хмурый вид. – Я ошиблась и увела вас не туда.

– Приятно слышать, – буркнул он и скрылся в палатке.

– Ничего, – успокоила я остальных, – мы не заблудимся, я знаю, куда идти.

– Я так устала! – пожаловалась Корнелия, но возмущаться не стала, а тоже пошла в палатку.

Леонард признаков ревности не проявил, он неторопливо допивал последний чай с сухарём вприкуску.

– Веста, далеко ещё идти?

– Ещё столько же.

* * *

Так же неожиданно, как болото перешло в сухой лес, лес перешёл в город. Мы вышли на просвет, и прямо перед нами оказалась высокая пенная стена здания, обнесённого ажурным забором. За забором был заброшенный газон с сухими стеблями прошлогодних цветов. Дальше были другие дома, они стояли друг от друга далеко, и земля между ними была выложена цветными гладкими плитами, в щелях пробивались пучки травы.

Вдалеке поднимались совсем другие здания, немыслимой высоты и изящества, они перекидывали друг другу руки воздушных мостов и переливались на солнце, как белые парадные камзолы с золотой отделкой.

Лаиса побежала вперёд, порядком опустевший мешок ей совсем не мешал.

– Дома! – кричала она радостно. – Дома, дома!

Мне показалось, что я вступаю сапогами, облепленными засохшей грязью, в свой собственный сон.

Мы шли по этому странному заброшенному городу, изумлённо озираясь, и вокруг не было ни души. Тысячи дверей и окон обступали нас со всех сторон, и ни за одним окном не было ни одного живого существа. Все погибли при катастрофе, не выдержав перегрузок, остались только фанторги, которые погибли потом по другой причине: не работал их биогенератор.

Вблизи город выглядел запущенным, почти год его никто не убирал и не заботился о его красоте. На гладких плитах его площадей скопились пыль и грязь, сосновые иголки и мутные лужи. Но это его не портило, только прибавляло ему щемящего очарования. Гораздо хуже было другое – начисто объеденные болотной мошкой скелеты людей, которые попадались, куда бы мы ни свернули. Прекрасный сон перемежался с кошмаром.

Везде встречались яркие цветные кабинки, похожие на большие капли. Веторио сказал, что это местный транспорт, называется «модули». Когда-то они летали! Я очень удивилась, что у них нет крыльев. В общем-то, надменность строгого доктора была мне понятна: тут люди были как боги.

На белых домах и просто на опорах попадались порой тёмные квадраты и эллипсы. Нам объяснили, что это называется «экраны» и на самом деле они не тёмные и не плоские, а должны гореть, оживать и становиться объёмными. Так люди узнавали новости и веяния моды, узнавали, что им надо делать и что купить. Последнее мне было совершенно непонятно, я не знала, что присутствую в мире вещей: умных, красивых, полезных и, главное, многочисленных.

Вещами здесь были и наши спутники – фанторги. Почему-то. Мы тоже теперь знали, что они сделаны искусственно, но, хоть убей, не могли понять, чем они не люди. Мы просто забывали об этом.

Довольно скоро Веторио вывел нас на широкую улицу, к многоэтажному зданию, похожему на отломанный кусок пчелиных сот. Его огромные стеклянные двери были раскрыты, на ступеньках лежал ещё один скелет в обрывках переливающейся одежды. Над входом была тусклая бесцветная надпись огромных размеров: «Эвридика». Веторио сказал, что надпись эта должна светиться голубым и красным. Это была гостиница, в которой находился его Салон.

– Заходите! – Он развёл руками, как радушный хозяин. – Мы у цели!

Мы прошли по ступеням в просторный зал и просто попадали от усталости в стоящие там мягкие кресла, сделанные как будто из красной пены. Высокий потолок был разделён на квадраты, и в каждом висела причудливая змейка-светильник. Наш проводник исчез ненадолго, потом вернулся и радостно заявил, что солнечные батареи работают, вода в резервуарах есть, а значит, скоро у нас будут все удобства. Про какие удобства он говорил, мы тогда не имели понятия.

Первый день ушёл на отмывание, отскребание и отсыпание. Веторио увёл с собой мужчин, а нас с Корнелией забрала Лаиса. Разместились мы, впрочем, рядом, сразу на втором этаже, чтобы не потерять друг друга.

Комнаты были просторны, мебель не из дерева, а как будто из прозрачного стекла, кровати мягкие, принимающие форму тела, занавески на окнах – живые, послушные коробочке с кнопками. Такие коробочки были для всего, для всех их умных вещей, назывались «пульты». Это удивило, но не так, как помещение для мытья и надобностей, которое было в каждом номере, и даже не одно!

Там внутри всё сияло! Стены и пол были выложены цветными плитками с рисунком; у нас были рыбы и водоросли. Ванны для мытья были гладкими, просторными, как маленькие бассейны. Вода текла в них сама из золотых трубочек с запорным устройством. Проточная вода меня изумила и обрадовала, я вообще обожала купаться! Но больше всего меня, да и Корнелию тоже, поразили нужные сиденья. Проклятье всех замков – вонь из туалетных комнат – здесь отсутствовало. Как бы ни были у нас роскошны кресла и горшки под ними, даже комнаты приходилось менять два раза в год, чтобы проветрились. Здесь всё было чисто и просто, всё делал какой-то утилизатор – быстро и бесшумно.

Всё для нас было ново и непривычно: и одежда, которую нам пришлось надеть, пока наша не выстиралась, и блюда, которыми нас накормили наши гостеприимные хозяева, и развлечения, которые они нам с удовольствием показали. Стоило ползти две недели по болотам, чтоб увидеть столько интересного!

Мы узнали, что люди будущего, как боги, не только умеют делать умные вещи и фанторгов, но и создавать целые иллюзорные миры. Они играли в эти миры, как дети, они развлекались ими, как мы книгами и спектаклями, они использовали их для исследований реального мира.

К вечеру каждый нашёл развлечение по себе. Леонард увлёкся какой-то игрой и охотился за инопланетными тварями. Твари были иллюзорные, а орал он по-настоящему, причём на всю гостиницу.

Конрад в последнее время полюбил книги и знания, поэтому предпочёл общаться с искусственным разумом, который, как в сказке, был запрятан в шкатулочку с экраном и отвечал на все его вопросы, показывал ему страницы книг, схемы и картинки. Такие шкатулочки были почти во всех комнатах.

Корнелия же увлеклась музыкальным инструментом, который стоял в обеденном зале, возле сцены. Он мог звучать совершенно по-разному, и даже одна нота неизвестного тембра могла заворожить. Лаиса назвала его «синтезатором» и показала, как с ним обращаться. Она, как мать-наседка, присматривала за всеми, особенно за Леонардом, а мы с Веторио спустились на первый этаж и зашли к нему в Салон.

Там стояло всего несколько кресел напротив многостворчатых зеркал, было много пространства и света. Он протянул мне альбом с фотографиями, тогда я думала, что это такие картины, и была изумлена, как тонко они нарисованы. Женщины в альбоме были прекрасны на любой вкус и одеты роскошно, мне показалось, что каждая не меньше, чем принцесса.

– Это все твои клиентки?

– Не все.

Я почувствовала лёгкий, но досадный укол то ли зависти, то ли ревности. Я ведь ничего не знала о его прежней жизни.

– А тебе нравилась какая-нибудь особенно?

– О чём ты? Выбирал не я, выбирали меня.

– И многие... тебя выбирали?

– Я не считал.

Он был одет во что-то жемчужно-серое, с ремнём и закатанными рукавами, волосы вымыты и тщательно причёсаны, он был хорош как никогда, его хотелось терзать, кусать и тискать, любить и ненавидеть!

– Это тоже входило в твои обязанности? – спросила я презрительно.

– Послушай, – он нисколько не смутился, – не забывай, что я не человек и ваши понятия о приличиях и достоинстве меня не касаются. Видела компьютер? Считай, что я то же самое. На какую кнопку нажмёшь, то и получишь.

Я вспыхнула, как сухая бумага, швырнула альбом с красотками на пол и вышла из Салона. Я ему не верила. Он был не таким, но почему-то играл в эту игру по её правилам.

Ночью усталость взяла своё, я сразу уснула, не дожидаясь, пока придут Корнелия и Лаиса. Мне снился утёс: как я подлетаю к нему, кружу над ним, а он всё заманивает меня к себе, затягивает невидимой петлёй, и вот уже я лезу на стену, раздирая пальцы и скрипя зубами, и сердце моё бешено колотится от волнения и надежды. Только я уже не я, я не Веста, а Филипп. Я Филипп, барон Карсти, я ничего не боюсь, мне ничего не нужно, кроме этого утёса, этой расщелины у кривой сосны. Мама, мамочка, жди меня, я уже рядом, я почти дошёл!

Я проснулась на рассвете, откинула одеяло, подошла к окну. За окном была широкая улица, за ней – огромные дома-соты, в которых ни души, чужой, неведомый и противоречивый мир, прекрасный и ужасный одновременно. Мне захотелось сбежать отсюда, всё бросить к чертям: этот изысканный город, полный скелетов, этого вечно хмурого Конрада, этого неприступного в своём смирении Веторио, этого вздорного Леонарда, от которого не знаешь чего ждать в следующую минуту, эту несчастную врунишку Корнелию... Бросить всё и лететь назад, к утёсу, такому родному, такому желанному и такому близкому. Всего полчаса полёта! Потом я пошла в свою ослепительную ванную, облилась холодной водой и смыла с себя это наваждение.

После завтрака Веторио увёл Корнелию к себе, а мы пошли осматривать город дальше. Никогда не забуду то волшебное состояние, как будто во сне или в другой жизни: мы четверо идём по огромным заброшенным площадям, странно одетые, сами на себя непохожие; идём, и даже говорить у нас нет сил. Или слов. Осеннее солнце не жарко, но приветливо светит, ветра нет совсем, и вовсю гудят наши родные болотные комары.

Лаиса в жёлто-голубом костюмчике идёт, будто летит, впереди. Её светлые волосы распущены, в волосах золотая лента. За ней следует Леонард, изрядно похудевший за две недели и потерявший былую солидность, но шагающий по-прежнему широко и мощно, как бык. За ним иду я или уже не я, а какая-то красивая молодая женщина, которая никого никогда не убивала и которую никто не отвергал, счастливая, фантастическая женщина! За моей спиной хмуро плетётся Конрад, но я его, к счастью, не вижу.

Мы остановились у пересохшего фонтана, выложенного изнутри мозаикой. Я подошла к Конраду и взяла его за руки. Он не вырвался, только посмотрел отчуждённо.

– Ну что с тобой? – спросила я. – Можешь ты мне объяснить, что с тобой происходит?

– Я слишком любил тебя, Веста, – сказал он, глядя мне прямо в глаза.

Мне стало неуютно под его жёстким взглядом. Сразу всё исчезло: и странный город, и фонтан, и яркая, как бабочка, Лаиса, и довольный Леонард. Остались только мы вдвоём.

– И что же такого стало со мной, что ты меня разлюбил?

– Как ты нашла дорогу? – спросил он вместо ответа.

– Конрад!

– Ложь! – почти крикнул он. – Кругом ложь! Меня предала Корнелия, меня обманул Веторио, меня одурачила Лаиса... Это ещё можно забыть. Но ты, Веста! Ты, кого я считал своей матерью, кого я боготворил!.. Ты лгала мне всю жизнь, ты уверяла, что никакой чёрной птицы нет.

– Конрад...

– Ты убила Филиппа, – сказал он мрачно. – Ты – чёрная птица замка Карс. Завтра ты убьёшь меня. Что тебе стоит?.. И можешь не говорить мне, что это не ты, я всё равно не поверю. Я уже не знаю, во что верить, одна ложь кругом!

У меня подогнулись колени и застучали зубы. Я не думала, что это случится так неожиданно, я почему-то даже не догадывалась об этом.

– Кругом не ложь, – сказала я обречённо, – кругом несвобода. Кругом рабство, Конрад. Оно хуже лжи.

Он был умён, но вряд ли он понял, что я имела в виду.

* * *

Глаза Конрада потеплели только тогда, когда он увидел свою ненаглядную Корнелию в прежнем виде, даже прекрасней прежнего. Она вышла к нам в переливающемся платье с открытыми руками и шеей. Кожа её была нежна и чиста, глаза сияли счастьем. Веторио взял её за руку и подвёл к Леонарду:

– Получите вашу супругу, господин барон.

– Хорошо, что я тебя не убил, – усмехнулся Леонард, – дьявола такого!

– У вас ещё не раз будет такая возможность, – любезно ответил ему Веторио.

После праздничного ужина я ушла к себе совершенно расстроенная. Мне нужно было сбежать от Конрада, от его беспощадного взгляда, и я сбежала. Как никогда меня тянуло на утёс. И я бы полетела, если бы Веторио не зашёл ко мне.

Я стояла у окна и уже начала раздеваться. Его появление меня парализовало. Он подошёл и спокойно застегнул на мне комбинезон, который висел уже на поясе.

– Пойдём, я покажу тебе город с высоты птичьего полёта. Хочешь?

– Птичьего? – У меня чуть не началась истерика. – Ты тоже хочешь устроить мне испытание?!

– Я не собираюсь ничего тебе устраивать, я просто хочу показать тебе небо.

Он взял меня за плечи и вывел из номера. Мы прошли по коридору к лифтам. В узкой кабинке он прижимал меня к себе, как будто я могла вырваться и убежать оттуда. У меня от быстрого подъёма закружилась голова, и вообще мне было ужасно плохо.

Выйдя из этого подъёмного устройства, мы ещё долго поднимались по тёмной винтовой лестнице на смотровую площадку. Там дул сильный ветер, город лежал как на ладони, было видно даже, где он обрывается и переходит в лес.

Ходи я всю жизнь только по земле, у меня наверняка захватило бы дух и затряслись бы все поджилки, но я знала высоты несравнимо более страшные, и меня такое зрелище удивить не могло. Я просто зажмурилась и прижалась к его плечу.

– Не бойся, – сказал Веторио, – давай подойдём к перилам.

Мы подошли и облокотились на перила. Город на закате был загадочен и прекрасен. Малиновые блики блуждали по белой пене и отражались в огромных зеркальных окнах. Веторио смотрел на свой город с нежностью и тоской. Его тянуло в прежнюю жизнь, хотя он и не был там счастлив.

– Иногда мне кажется, что всё сейчас оживёт, – сказал он грустно, – и всё вернётся, а вы и ваш замок мне только приснились.

– А мне кажется, – сказала я, – что это заколдованное царство, а ты его король.

– Король? – усмехнулся он.

– Или прекрасный принц.

– Это высота на тебя так подействовала?

– При чём здесь высота? Это ведь твой город! Твой и больше ничей! Ты принц, а мы твои гости.

Он улыбнулся:

– Пойдём, а то продрогнешь на ветру.

– А что ты ещё мне покажешь?

– Да всё что угодно. Вы как дети, которые пришли в большой магазин игрушек.

Мы спустились снова к лифтам. Садящееся далеко внизу солнце светило прямо в широкое окно, ослепляя ярким светом.

– Заколдованная страна, – повторила я грустно. – Сказка о спящем царстве... Как мне расколдовать тебя, прекрасный принц? Что мне сделать, а?

Веторио смотрел на меня удивлённо и чуть-чуть насмешливо: наверное, и я представлялась ему наивным ребёнком со своими фантазиями. Мне показалось, что он сейчас скажет, что все мы как малые дети и нужно ещё пятнадцать столетий, чтобы мы повзрослели. Но в это время пришёл лифт.

Дверцы его расползлись в разные стороны. Это был не тот подъёмник, на котором мы приехали, а другой. На полу его лежал даже не скелет, а полуразложившийся труп, недоступный прожорливой мошкаре. Я вскрикнула и с отвращением отвернулась. Веторио обнял меня и отвёл в сторону.

Рыдала я долго. Видимо, это было последней каплей. Я слишком устала от разочарований. Мы зашли в пустой номер с окнами на закат, пронизанный малиновым светом заходящего солнца, там я выплакалась на кровати, уткнувшись лицом в подушку. Веторио сидел рядом и гладил меня по волосам.

– Видишь, какое жуткое у меня царство.

Когда слёзы кончились, я повернула к нему заплаканное лицо, прекрасно зная, что совершенно некрасива сейчас.

– Ты любишь меня хоть немножко, принц? Хоть совсем немножко? Или ты навечно заколдованный?

– Любовь – это что-то слишком человеческое, – грустно улыбнулся он. – Не проси у меня невозможного, Веста.

– Но я хоть нравлюсь тебе?

– Как же иначе? Ты в каком-то смысле моё творение.

– И только?

Я чувствовала, как снова поднимаются во мне раздражение и обида, которые, как мне казалось, уже выплакала до конца.

– Ты хочешь добраться до самой сути, Веста?

– Я хочу тебя понять, в конце концов!

– Ну что ж... Я за многое тебе благодарен, я горжусь тобой, я удивляюсь тебе, мне тебя жалко, мне с тобой хорошо, и мне, чёрт возьми, приятно, когда ты так восхищённо на меня смотришь. Если это и есть любовь, считай, что я тебя люблю.

Я поняла, что ничего не будет. Никакая это не любовь. Ничего у нас не будет, хоть мы и одни в целом городе и никто нас не найдёт на последнем этаже этой огромной гостиницы, похожей на разломанные пчелиные соты.

– Пойдём вниз, – сказала я. – Нас, наверно, уже хватились.

– Кто? – усмехнулся Веторио. – Леонард дегустирует крепкие напитки в ресторане, Лаиса приводит в порядок вашу одежду, а этим двоим никто не нужен.

– А тебе одному никто не нужен! – сказала я с обидой.

У меня не хватало мужества встать и уйти, даже оттолкнуть его. Его пальцы осторожно гладили моё лицо, как будто изучали все линии и изгибы. Я закрыла глаза и, как утлая лодка, отдалась на волю волн.

Это было похоже на полёт со сложенными крыльями, то есть на падение отвесно вниз, на самые первые его секунды, когда ошеломлён и напуган до смерти. Но не думаю, чтобы что-то подобное у меня было с кем-то другим. От одной мысли, что это именно он обнимает меня, что это он наслаждается моим телом, что это он превратил меня в послушную ватную куклу, я начинала, сложив крылья, падать в пропасть. Как же это сладко – чувствовать себя щепочкой в водовороте! Может, он меня и не любил, но если бы я этого не знала, подумала бы, что любит.

Мы спустились вниз, когда уже совсем стемнело. В холле второго этажа нас встретила озабоченная Лаиса:

– Конрад с баронессой смотрят фильм, а где Леонард, я не знаю!

– В ресторане, – сказал Веторио, он не выпускал моей руки и время от времени так пожимал её, что у меня щемило сердце.

– Я там искала.

– Наверно, не там. Под столами надо было смотреть.

Мы прошли на первый этаж. Леонард и правда лежал на полу возле самой сцены, его вишнёвый комбинезон был до пояса расстёгнут, карманы вывернуты, волосы растрёпаны. Он спал.

– Надо отвести его на кровать, – сказала Лаиса с жалостью, она всё время его жалела и опекала, как самого непутёвого барана в стаде.

Веторио выпустил мою руку и склонился над ним:

– Господин барон... Лео, вставай, пока тебя комары не съели!

Леонард открыл глаза, сел и обвёл нас мутным взором.

– Я спал?

Лаиса засмеялась, присела на корточки и подала ему стакан с соком. Похоже, он представлялся ей этаким добродушным лохматым псом, которого можно приручить. Она никогда не видела его в гневе.

Лео осушил стакан, сам поднялся и, шатаясь, побрёл в свой номер. Мы шли следом.

– Где моя жена?

– Смотрит фильм.

– А где мой братец?

– Там же.

– Понятно...

Возле своей двери Леонард остановился. Ему пришлось ухватиться за косяк, чтобы не упасть.

– Тори, пошли со мной, поможешь мне раздеться!

Мы все сначала переглянулись в недоумении, потом только я вспомнила, что дома его всегда кто-то раздевал и разувал, разбирал ему постель, задувал свечи. Но это теперь было так далеко!

– Ты не дома, – сказала я строго.

– Я барон! – заявил он надменно. – Идём, чёртова кукла, снимешь с меня сапоги и убирайся куда хочешь! Ну что стоишь?

Веторио не ответил ему, он взял меня за руку и повёл по коридору в обратную сторону. За нами пошла и Лаиса. Лео что-то кричал нам вслед, но никто даже не обернулся.

Конрад и Корнелия фильм, конечно, не смотрели, они сидели в тёмном углу, сцепив руки, и целовались. По объёмному экрану бегали взволнованные люди с лучевым оружием, которое приводило в полный восторг обоих моих внуков, особенно Леонарда, ему всегда было лень махать мечом.

– Мы не помешали? – спросил Веторио.

Конрад зыркнул на него недовольным взглядом, моё появление его тоже не обрадовало.

– Вам что, места мало в таком дворце?

– Я искал именно тебя.

– В чём дело?

– Хочу оказать тебе услугу, барон.

– Спасибо. Я сыт по горло твоими услугами.

– Приятно слышать... И всё-таки. Ты хочешь на ней жениться?

Веторио кивнул на Корнелию, которая покраснела даже в темноте.

– Ты собираешься сделать её вдовой? – усмехнулся Конрад.

– Зачем? Убивать Леонарда совсем необязательно.

– Вот как?

– Достаточно убить Корнелию.

– Что?!

– Могла же она утонуть на болотах? Или умереть от лихорадки?

– Что ты мелешь, я не пойму?

– Я сделаю ей другое лицо. Чуть-чуть другое, чтобы ты сам её не разлюбил. Она возьмёт другое имя: Саломея или Августа... И женись на ней сколько хочешь!

– Я согласна! – Корнелия вскочила и бросилась Веторио на шею. – Я согласна! Ты гений, Веторио! Ты волшебник!

– А что мы скажем Леонарду? – спросила я.

– Так и скажем, – пожал плечом Веторио. – Он никогда никому не сможет доказать, что эта женщина – его жена. И потом... по-моему, он этого и не захочет. Она нужна ему только для тщеславия, а любит он совсем другую женщину.

Конрад встал и подошёл к нам:

– А если ты всё испортишь? Если ты изуродуешь её или погубишь?

– Ты можешь считать меня кем угодно, – ответил ему Веторио, – но свою работу я знаю. Для того меня и сделали.

– Конрад, он гений! – сказала Корнелия, обнимая Веторио обеими руками. – Как ты можешь такое говорить?

– Он чуть не убил тебя один раз.

– Он?!

– Он дал тебе этот мерзкий крем.

– Ах нет же, это я сама взяла у него! – Корнелия отпустила Веторио и теперь отчаянно смотрела на Конрада.

– Зачем?! – изумился он.

– Убить Леонарда.

– Убить Леонарда?!

– Да!

– Ты хотела взять такой грех на душу, Корнелия?

– Я не знала, что мне делать!

Всё это время на экране мелькали цвета, бегали люди, слышались то стоны, то пальба, то скрежет тормозов. И лица наши то освещались, то исчезали во тьме.

– Какой же я идиот, – сказал Конрад, он взял Веторио за плечи и посмотрел на него с высоты своего огромного роста. – Ну что ж, ты не по зубам не только Леонарду, но и мне. У тебя возможности гения и смирение святого. И ты не раб, Тори, ты терпеливый пастух в нашем гнусном стаде. Прости меня, если сможешь.

– Не преувеличивай, барон, – сказал Веторио несколько смущённо. – Я сам не знаю, кто я. Я просто знаю, что должен служить людям. И по-другому не могу, не заложено.

Конрад, кажется, не очень-то ему поверил, так же как и я; в это вообще трудно было поверить, но спорить не стал.

– Прости меня, – повторил он ещё раз.

– Не волнуйся, я верну твою красавицу в лучшем виде.

– Я не об этом, Тори...

– А я... – Веторио высвободился из его рук, – об этом. Если ты мне доверяешь, то позволь мне заняться своим прямым делом. И чем быстрее мы начнём, тем лучше. Неизвестно, сколько ещё продержатся солнечные батареи в этой гостинице, да и я тоже. Надеюсь, ты помнишь, что мне периодически нужна подзарядка.

Конрад стоял понуро и смотрел на него.

– Я готова! – сказала Корнелия решительно, но потом добавила со страхом: – А это не больно?

– Нет, – покачал головой Веторио, – ты будешь спать.

– И долго?

– Часов за десять я управлюсь.

– Так много!

– Я же не волшебник.

По-моему, врал. Он был волшебником. Мы дошли вслед за ним до приёмной Салона. Он принёс каталог с фотографиями и предложил ей выбрать будущее лицо. Конрад заявил, что ему, в общем-то, безразлично, какое лицо будет у его жены, лишь бы это была она, а не какая-нибудь другая женщина. И красноречиво посмотрел на меня. Я с горечью подумала, что мне-то никогда от него не дождаться извинений. Он так и будет всю жизнь презирать меня и ненавидеть. И даже будет по-своему прав.

– Я тебе доверяю, Тори, – сказала Корнелия, вся порозовев от волнения. – Ты... ты ведь не сделаешь меня безобразной?

– Это сделать очень трудно, – улыбнулся он. – Ты слишком хороша. Прощайтесь пока.

Они с Конрадом остались в приёмной, мы с Веторио прошли в кабинет. Я ходила за ним как привязанная. И думала, если честно, только об одном.

– Ты будешь с ней возиться всю ночь?

– Да. К утру Леонард проспится. Я хочу успеть.

– А как же я?

– Веста... – Он посмотрел на меня не то виновато, не то удивлённо. – Ну что ты? У нас ещё столько ночей впереди... никак не меньше, чем пустых номеров в этой гостинице!

– Я боюсь, – призналась я.

– Чего?

– Наверно, землетрясения.

– Всё будет хорошо, – сказал он, – не волнуйся. Я своё дело знаю.

– Землетрясение не спрашивает, знаешь ты своё дело или нет. Оно просто случается.

Веторио обнял меня и поцеловал в макушку, как ребёнка.

– Иди, ладно? И ничего не бойся.

Я промаялась до утра в кровати и даже уснуть толком не могла. Я вновь и вновь переживала то, что случилось там, наверху. Я была полна блаженства, и я не могла избавиться от страха. В моей судьбе ведь не могло случиться ничего подобного, а если и случилось, то случайно, по недосмотру. А как мне теперь без этого жить?

Под утро, завернувшись от холода в одеяло, я пришла к Лаисе, которая спала в соседней комнате, и забралась с ногами в кресло. Через некоторое время она меня заметила:

– Тебе не спится, Веста?

– Как видишь.

– Переживаешь из-за Леонарда?

Вот уж из-за кого я и не думала переживать!

– Он схватил не своё и сам будет рад избавиться.

– Разве он свою жену не любит?

– Ни капельки.

– Зачем же он женился?

– Я сама долго не понимала. Но теперь мне кажется, что из подражания. Конрад всегда был его кумиром, Лео с детства ему завидовал, старался походить на него, но у него ничего не получалось.

– А мне жалко Леонарда. Когда я была Филиппом, он так сильно перепугался, что мне до сих под перед ним неудобно! Это было жестоко, да?

– Это было необходимо.

– Он такой беспомощный!

– Это Лео-то?

– Конечно. Вчера хотел настроить силовой гамак, перепутал кнопки и свалился на пол. На кухне тоже всё перепутал, кофеварка его забрызгала, а комбайн от него сбежал! А в тренажёрном зале рассыпал все диски и чуть не отдавил себе ногу...

– Ты в него, часом, не влюбилась? – усмехнулась я.

– Я? – Лаиса удивлённо взглянула на меня. – Мы любить не можем, Веста. Мы можем просто хорошо относиться. Можем жалеть, можем быть преданны... Но любовь – это что-то от Бога, чего у нас нет.

– Это ужасно, – сказала я.

– Это спасение, – возразила она. – Ты не представляешь, сколько хозяев у меня было, я же вещь.

– Глупости, вы такие же люди! Вы так же переживаете, вам так же больно и так же страшно!

– Мы не люди, Веста. Не знаю даже, как объяснить... Мы ко всему относимся по-другому. Люди слабые, их терзают зависть, тщеславие, лень, гордыня, сладострастие... Им всё время приходится с собой бороться! У нас ничего этого нет.

– Значит, вы лучше людей! – сказала я.

– Бог создал вас такими. Зачем-то это нужно, эта ваша игра страстей. Ведь он не создал сразу нас, таких хороших. Значит, чего-то нам не хватает. И потом... мы тоже все разные, Веста. Веторио действительно особенный. Он гений. Так случается. Один на миллион.

– А ты?

– А я обычная.

– А почему люди так плохо к вам относятся? Этот доктор, например?

– А как ещё? – Грустно смотрела на меня Лаиса. – Они должны держать дистанцию. Да и мы, если начистоту, тоже общаемся с ними не так, как с вами.

– Да?

– Какими они хотят нас видеть, такими и видят. А вы же... вы же приняли нас за людей! Это было так невероятно! Мы даже терялись поначалу. Потом очень боялись, что вы узнаете. Это ведь так заманчиво, когда тебя считают человеком!

– Значит, вы дурачите людей, да? Не показываете им, кто вы?

– А кто мы? Мы просто их слуги. Выполняем то, для чего предназначены.

Получался какой-то порочный круг! Они были слишком хороши, чтобы показать людям своё превосходство!

– А вам не хотелось как-то взбунтоваться? – спросила я.

– Как? – удивилась Лаиса. – И зачем? Люди нас создали, и мы им служим. О чём ты?

– О свободе, наверное.

– Какая свобода, Веста? У них же биогенераторы, без которых мы не можем существовать.

– Тогда это рабство, – сказала я, – самое настоящее. И вы живёте с этим и даже себя убедили, что так и надо!

– Да, так и надо, – зачем-то настаивала Лаиса. – Люди нас создали, мы им обязаны. И мы действительно другие. Рабам-людям было значительно хуже, их снедали человеческие страсти, мучили человеческие слабости, а мы подчиняемся легко, мы же созданы для этого.

– По-моему, это просто вбили вам в башку! – разозлилась я.

Впрочем, изменить ничего не могла. Прекрасное и жестокое было перемешано не только у них, но и в моей собственной жизни. И даже в любом лесу и в любом озере, где живность уплетает друг друга, а потом приходит ещё и охотник! Да, всё в мире было так, и я прекрасно это знала, но почему-то именно здесь, в этом городе моих снов, мне как никогда хотелось совершенства и гармонии.

– По-моему, надо выпить кофе, – сказала Лаиса, – а то тебя колотит от холода.

– А гордость? – спросила я, отправляясь вслед за ней на кухню и волоча своё покрывало. – Гордость у вас есть?

– Какая может быть гордость, если тебе в любую минуту могут перекрыть кран? – вздохнула Лаиса. – Такой роскоши мы себе позволить не можем. – Она засыпала в кофеварку порошок этого странного ароматного напитка. – Но ты никогда не увидишь фанторга просящего, или обиженного, или боящегося чего-нибудь, никогда, что правда, то правда. Мы всё терпим молча.

* * *

Утром Веторио освободился. Корнелия ещё спала, но он провёл нас в кабинет, чтобы показать свою работу.

Она изменилась неуловимо. Вся красота её осталась при ней, даже черты лица каким-то образом сохранились, но это была не Корнелия. Создавалось впечатление, что мы видим её сестру, такую же утончённую, с капризно сложенным ротиком и надломленными бровями, но ещё более красивую. Лоб её стал выше, носик вздёрнулся, щёки округлились и разрумянились, волосы из чёрных стали каштановыми, родинки на шее исчезли.

– А глаза у неё теперь зелёные, – сказал Веторио, – но лет через пять могут опять посинеть. Она тебе нравится, барон?

– Ты всё-таки дьявол, – пробормотал Конрад.

– Дарю! – усмехнулся наш мастер. – Через пару часов она проснётся.

Мы вышли из Салона. Веторио направился на улицу и сел прямо на ступеньки, на солнышко. Все вышли за ним гуськом: я, Конрад и Лаиса. Утро было тёплое.

– Я устал, – сказал он. – Жаль, тут нет вашей фрески.

– Сегодня же отправимся домой, – рассудил Конрад. – Делать нам здесь больше нечего.

– Вам здесь не нравится?

– Я тобой слишком дорожу.

– А, помню! Десять тысяч золотых дорлинов!

– Перестань...

Из окна второго этажа выглянул заспанный Леонард. Он был лохматый, как пёс, и слегка опухший.

– Ах вот вы где!

– Спускайся! – крикнул Конрад. – Пойдём прогуляемся!

Он решил сообщить брату приятную новость на прогулке. Лео спустился минут через пять. Одет он был всё в тот же мятый вишнёвый комбинезон, хотя Лаиса с утра принесла всем старые платья. Мы с Конрадом уже переоделись в привычное, а сама она никак не могла расстаться с ярким своим костюмчиком, да и правда он ей очень шёл.

Брели мы медленно, по солнечной стороне. В старом платье, потрёпанном, но хорошо отстиранном, я почувствовала себя прежней Вестой. Ощущение сказки отпустило меня. Я была всё та же, и жизнь была всё та же, и город этот хоть и провалился из будущего, но находился в нашем времени и на наших болотах. Он был как мираж, который не может продолжаться вечно.

Дойдя до уличного кафе с круглыми белыми столиками под красными грибами зонтов, мы решили остановиться. Смахнули пыль и хвою со стульев. Сели. Никто не решался заговорить первым.

Мы сидели с Веторио за одним столиком, друг напротив друга. Он накрыл мою руку своей и устало улыбнулся:

– Я всё время думал о тебе. Правда.

– И я не спала.

– Тебе идёт твоё старое платье. Ты в нём такая...

– Какая?

– Моя.

– Я всегда твоя. Я твоя птица.

– Кто ты?

– Я твоя птица, – повторила я.

– Ласточка? – улыбнулся Веторио. – Или дикая утка?

Я смотрела на него, а он смотрел на площадь. Усталый он был и даже как будто постаревший. Вдруг глаза его широко раскрылись, а улыбка с лица сошла в ту же секунду. Я в тревоге обернулась.

Они шли к нам. Их было трое: один высокий, один коренастый и одна женщина с осиной талией. От неожиданности мы все вскочили с мест и молча смотрели, как они приближаются.

Коренастый был с усами и казался старшим, высокий стоял от него на полшага сзади, женщина – рядом. Сомнений не было, перед нами были люди будущего, люди из этого города: слишком уверенно, по-хозяйски они держались.

– Доброе утро, – сказал коренастый. – Насколько я понимаю, мы видим местных жителей? Вы прошли через болота?

– Мы прошли через болота, – ответил ему Конрад. – Я барон Карсти, эта земля моя.

– Вот как! – Мне показалось, что коренастый счёл это забавным. – А мы из двадцать девятого века.

Он, очевидно, ждал удивления на наших лицах, но не дождался.

– Давайте всё же познакомимся, – предложил он. – Это наша первая встреча с людьми из прошлого.

Его самого звали Юстин, высокого – Делл, а женщину – Расма. Они мне сразу не понравились, они не нравились мне и раньше, из рассказов Лаисы. Конрад по очереди назвал и нас. Этот длинный Делл сразу проявил догадливость.

– Смотрите-ка! С ними фанторги! – ахнул он.

Как они их отличали, ума не приложу!

– Вот это удача! – искренне обрадовалась Расма.

– Очень хорошо, – рассудительно сказал Юстин, – фанторги нам нужны. Не пойму только, почему они до сих пор действуют.

Он рассуждал о них как о кухонных комбайнах. Я начала понемногу приходить в ярость.

– Господа, – обратился к нам этот старший, – нас мало, и мы пытаемся справиться с последствиями аварии, мы ничего не имеем против вашего пребывания здесь и даже можем помочь вам ознакомиться с городом... Отдайте нам наших фанторгов. Надеюсь, вы уже успели понять, что это не люди... и делайте что хотите.

– Господа, – так же вежливо обратился к ним Конрад, – я ничего не имею против того, что ваш город попал на мои земли, но поскольку земля моя, то и город этот, и всё, что в нём, принадлежит мне. Это четырнадцатый век, а не двадцать девятый. Фанторгов, как вы их называете, мы вам не отдадим.

Повисла долгая напряжённая пауза.

– Юстин, – удивлённо проговорила Расма, – они, кажется, принимают их за людей!

– Ничего удивительного, – обернулся он к ней. – Надо им объяснить. У нас нет другого выхода.

Их объяснений я выслушивать не стала и тихо попятилась за угол, на ходу расстёгивая платье. Конец разговора я слышала уже с крыши.

Веторио огляделся, видимо ища меня, но меня рядом с ним не было. Уж и не знаю, что он подумал!

– Конрад, не надо, – сказал он, выходя вперёд. – У них оружие.

Да, у них было оружие, страшное, лучевое, которое мы видели в фильмах, а может, ещё страшнее. Я не знала, как оно на меня подействует, есть ли у меня защита от таких лучей, но в отчаянии скребла когтями крышу.

Пока я перевоплощалась, вежливый разговор уже перешёл в открытый конфликт.

– Фанторги, идите сюда! – скомандовал Юстин. – Быстро!

– Стойте, – приказал Конрад.

– Лучше не встревай, – сказал ему Веторио, – прошу тебя.

Они вышли. Длинный Делл быстро схватил Лаису за руку и дёрнул к себе, словно боялся, что она сейчас передумает и убежит. Женщина шагнула к Веторио, я была готова растерзать её хоть сейчас.

И тут взбесился Леонард. Он схватил Лаису за плечи и вырвал у длинного из рук. Он как будто только сейчас понял, что происходит.

– Не трожь её, хорёк! Какого чёрта!

Конрад оттеснил Веторио и загородил своей мощной фигурой, он стоял широко расставив ноги и скрестив руки и смотрел на эту Расму с осиной талией.

– Вы их получите, – сказал он, – но не раньше, чем убьёте всех нас. Я понятно объясняю?

– Дикари! – фыркнула Расма.

Эти трое отвернулись посовещаться. Леонард тем временем отломал от составной ножки гриба одно звено и вооружился этой трубкой как дубиной. Лаиса его отговаривала, но в ярости он становился совершенно неуправляем.

– Они убьют вас, Лео! У них нет другого выхода. Мы нужны им. А вы для них – шайка дикарей.

– По-твоему, мы должны молчать как овцы?! Ха!

На этот раз вперёд вышел Делл. Лучемёт его был вскинут наизготовку.

– Ну что ж, – сказал он, – если вы не понимаете уговоров, придётся вам продемонстрировать...

Он выжег плиту под ногами у Конрада, запахло палёным, потом направил красный луч ему в живот.

– Ну что? Нравится игрушка? Отдавайте по-хорошему, и мы уйдём. Не вынуждайте нас идти на крайние меры, – он усмехнулся, – господин барон!

Веторио снова шагнул вперёд, но Конрад его отпихнул опять к себе за спину.

– Не торопись, – сказал он сурово.

Лицо у этого длинного Делла не дрогнуло. Я поняла, что ещё секунда – и моего внука не станет!

Я спикировала с крыши неожиданно, этот упырь слишком напряжённо целился в Конрада и не заметил меня. А когда заметил, ничего уже не смог сделать и упал с расколотым черепом на выжженную им же самим плиту. Женщина истерично завизжала, а Юстин быстро вскинул лучемёт. Я бросилась на него.

Луч ослепил меня, но ничего сделать со мной не смог. Я отлетела, но только затем, чтобы собраться с новыми силами. Они палили в меня оба: и Юстин, и эта визжащая тётка; в ясном осеннем небе метались, пересекаясь, два смертельных, невыносимо ярких луча. Я медленно приближалась, опускаясь круг за кругом.

Наконец эти люди будущего поняли, что их лучи меня не берут. Это было для них потрясением. Они были так уверены в своей силе и в своём превосходстве! Откуда им было знать, что судьба столкнёт их с чёрной птицей!

Они разбегались от меня по площади в разные стороны, как перепуганные зайцы. Сначала я расправилась с Расмой, потом догнала удирающего Юстина, подхватила его когтями и подняла высоко в небо. Как же он меня разозлил! Перед глазами полыхали огненные круги, я почти ничего не видела.

– Веста! – кричал где-то внизу Конрад. – Оставь его! Не убивай его!

«Ни за что!» – подумала я и разжала когти.

Он падал долго и с криком. Смотреть на то, что от него осталось потом, было неприятно. Я сделала несколько успокоительных кругов над площадью и опустилась к своему платью за углом кафе. Сердце моё колотилось от ярости и торжества, глаза почти ослепли.

– Веста! – Конрад бросился ко мне, когда я уже сидела на тротуаре и завязывала шнурки на груди. – Веста!..

Он больше ничего не мог сказать и даже не пытался помочь мне встать, он рухнул рядом и уткнулся лицом мне в плечо, с ужасом и восхищением повторяя моё имя.

– Дьявол, Веста...

Лаиса опустилась рядом, помогая мне завязать манжеты, Леонард стоял надо мной с лучемётом и был похож на героя из их фильмов.

– Что ты наделала, Веста?! – это сказал Веторио, но я его не видела у себя за спиной. – Это же люди!

– Что, хозяев пожалел? – фыркнул Леонард. – Правильно, Веста, здорово ты их... Я и не знал, что ты... – Вдруг лицо его вытянулось от жуткой догадки. – Так это ты скинула Филиппа?!

– Отстань от неё! – рассердился Конрад. – Нашёл время! Она спасла нас всех! Веста, тебе плохо?

– Я ослепла.

– Они могли убить тебя!

– Тебя тоже.

Я закрыла лицо ладонями. Через несколько минут круги перед глазами рассеялись. Я смогла оглядеться.

Леонард обнимал Лаису, она совсем по-детски всхлипывала у него под мышкой, Конрад изучал подобранный лучемёт, а Веторио сидел рядом со мной.

– Так вот ты кто, – сказал он, когда я взглянула на него.

– Я твоя птица, – повторила я безрадостно, потому что уже знала, что он моего подвига не одобрит.

– Ты жестокая птица, – сказал он.

– Жестокость тоже нужна, – ответила я ему. – Иногда.

– Зачем ты убила Юстина и Расму? Они же не нападали, они убегали сломя голову!

– Я же спасала тебя!

– От чего?

– От рабства!

– Что такое моя свобода по сравнению с их жизнью? Человеческая жизнь бесценна, неужели вы никогда этого не поймёте?

– Не поймём, – сказала я. – Мы дикари, для нас честь дороже.

– А Филиппа ты тоже убила ради чести?

У меня уже тряслись руки от обиды и негодования.

– А это уже не твоё дело, – сказала я сквозь зубы.

Мы смотрели друг другу в глаза. Между нами была пропасть, и совсем не потому, что я была человеком, а он – нет. Мы совершенно по-разному видели мир, у нас были разные точки отсчёта и разные понятия о добре и зле. Он не понимал моей жестокости, а я – его смирения.

– Кто ты, Веста? Какая сила тебя создала? Мы не слыхали ни о чём подобном.

– Я сторож, – сказала я почти с гордостью. – Сторож двери и утёса. И пока стоит утёс, я никого к нему не подпущу, даже родного сына!

– А кто они, а?

– Не знаю. Их нет.

– Как – нет?

– Существо, с которым я общаюсь, не имеет ни голоса, ни тела, оно читает мысли и всё делает мысленно.

– Похоже на полевые структуры.

– Оно велело уничтожить тебя в первую очередь.

– Меня? За что?!

– Наверно, потому, что ты слишком часто подходишь к двери. И слишком много знаешь.

– Однако они уничтожают без разбора! По одному только подозрению. Интересно, что же там, за этой дверью, и ради чего льётся столько крови?

– Не смей даже думать об этом, Веторио!

– А ты сама не любопытна?

– Я?!

– Тебе никогда не хотелось туда заглянуть?

Он не стал дожидаться ответа, потому что я смотрела на него совершенно растерянно, и было видно, что мне такая крамольная мысль даже в голову не приходила. Встал и подошёл к Леонарду.

– Господин барон, вы как будто забыли, что женаты! – сказал он насмешливо.

– Иди к чёрту! – ответил Леонард и поцеловал Лаису в шею. – Ты ничего не понимаешь...

– А если баронесса увидит?

– Ничего, переживёт... Что ты ко мне пристал?

– Только затем, чтобы сообщить вам одну приятную новость: вы уже не женаты. Вы совершенно свободны, господин барон!

– Приятно слышать, – усмехнулся Леонард. – И где же моя жена?

– Её теперь зовут Саломея, она немножко изменилась внешне за эту ночь и выходит замуж за Конрада.

Леонард обвёл нас всех изумлённым взглядом и уставился на Веторио.

– Это опять твои проделки, шут гороховый?

– Оставь его в покое, – сказал Конрад. – Что я велел, то он и сделал.

– А почему меня не спросили? – возмутился Лео, но возмущало его, похоже, только это.

– Да потому что ты был пьян как боров! – выкрикнула я. – Мы тебя еле довели до кровати!

– Да? – Он удивлённо помотал головой. – Не помню...

– Ты никогда не любил Корнелию, – сказал ему Конрад, – тебя интересовала только Арчибелла.

– Арчибелла? – Леонард удивлённо поднял брови и взглянул на Лаису. – Какая Арчибелла?

Лаиса прижималась к нему, даже не доставая ему до плеча; теперь, после того как он отломал кусок трубы от зонта, он уже не казался ей беспомощным.

Мы ушли с этой страшной площади в свою гостиницу.

* * *

Сборы мы отложили на утро. А вечером устроили прощальный пир. Поводов у нас было много. Корнелия, которая осталась собой весьма довольна и ещё больше довольна тем, что ей не надо прятаться, сияла как невеста. Весьма довольным выглядел наконец и Конрад. Леонард же не отрывался от Лаисы. Красивая и нежная, терпеливая и мудрая, наконец-то нашлась женщина, которая ему подходила! Среди обычных людей такой было и не сыскать!

В общем, всё складывалось просто замечательно, и даже мы с Веторио как будто примирились, хотя пропасть между нами и не убавилась.

Мы танцевали, смеялись, пели песни, ели праздничный пирог и, разумеется, пили разные вина. Вино кружило голову и разгоняло мрачные мысли. Мы мечтали, как весело, счастливо и дружно будем жить в замке Карс, когда вернёмся. Я взяла со всех клятву не лезть на утёс и ощутила огромное облегчение.

Это был самый счастливый вечер в моей жизни. Когда настала пора расходиться, Веторио взял меня за руку и улыбнулся:

– Пойдём, моя птица?

Сердце у меня сжалось, но я всё-таки сказала с обидой:

– Я же жестока?

– Ты только орудие, – вздохнул он. – Сама не ведаешь, что творишь. Пойдём, я не хочу сейчас ни о чём спорить, я не хочу ни о чём думать... Я не обнимал тебя целые сутки, бесстрашная моя защитница!

Лифт поднял нас на неизвестный этаж. Мы вышли в темноту коридора и на ощупь попали в какой-то номер. Было темно, было немного холодно, и было тихо на всей земле. Странный тёмный город лежал за синим окном под яркими осенними созвездиями, ни одного огонька не было в громадных сотах его домов. Мы стояли обнявшись у этого широкого, во всю стену, окна и качались, как на палубе огромного корабля или как два дерева в чистом поле, которые вот-вот сломает ветер.

– Как всё жутко и прекрасно, – сказала я шёпотом. – Я знаю, что всё это – только мираж, мне часто снился белый город, но сон этот всегда кончался обычным утром. Странно, мы с тобой тоже как миражи, нас не должно быть в эту минуту: тебя – ещё, а меня – уже. Моё существование достаточно условно, я существую только потому, что охраняю утёс, иначе давно бы умерла... А ты вообще оказался здесь каким-то чудом!

Веторио поцеловал меня в кончик носа, как ребёнка.

– Пока это недоразумение не кончилось, – сказал он насмешливо, – мы будем вести себя как живые, ты согласна?

Я даже не заметила, когда он успел меня раздеть, кажется, я и рук не разнимала, и губ не отрывала от его лица.

– Спроси, на что я не согласна...

Всю ночь я боялась выпустить его из объятий, я впитывала его своей кожей, я дышала его дыханием, я впивалась в него ногтями, я кусала его плечи, я ловила его губы своими губами и тёрлась мокрыми от слёз щеками о его грудь.

– Я люблю тебя, Веторио! Это будет стоить мне жизни, но я тебя без памяти люблю!

– Вот видишь, как опасно петь частушки, – усмехнулся он и, пока я не успела возмутиться, наклонился надо мной и поцеловал.

– Ты и сейчас надо мной смеёшься! – сказала я потом.

– Я смеюсь над собой, – ответил он. – Я люблю тебя, Веста. Я твой.

– И я твоя. Я твоя чёрная птица.

– Да. Ты моя птица. Моя бесстрашная чёрная птица.

Кажется, никогда мы не были так близки, но пропасть между нами не исчезла, она лишь затянулась на время, до утра...

Утро прошло за сборами. Леонард был готов унести почти всё, и Веторио с трудом ему объяснил, что там это работать не будет. Конрад взял только оружие, фонари и пару банок пива. Мне больше всего нравились альбомы с фотографиями, и я не поленилась засунуть их в свой мешок.

Мы стояли внизу, в холле, мешки были уже завязаны и пояса затянуты, осталось только вспомнить кое-какие мелочи и присесть на дорожку. То, что случилось потом, меня не удивило и не ошеломило. Мне кажется, я давно была готова к чему-то в этом роде.

Вошли эти люди. Двое. Они были без оружия и не требовали, а просили.

– Нас осталось семеро, среди нас двое детей, – говорил один из них, молодой, но с седыми висками. – Мы хотим вернуться назад, в своё время. Мы сделали капсулу, но она на ручном управлении, а ни один человек не выдержит перегрузок в рубке. Люди должны находиться в амортизаторах, только тогда они останутся живы. Нам нужен фанторг, – закончил он.

Повисла долгая пауза.

– Мы не можем отдать наших фанторгов, – сказал Конрад, – если хотите, идёмте с нами, я устрою вас в замке. У нас тоже люди живут.

– Среди нас есть больные и даже калеки после катастрофы. Нам нужна наша медицина.

– Как хотите, – вздохнул Конрад.

Тогда Веторио подошёл к ним и сказал спокойно:

– Я фанторг. Пойдёмте.

Они посмотрели на него удивлённо:

– Ты фанторг?

Как будто что-то изменилось в нём со вчерашнего дня: его перестали опознавать!

– Конечно. – Он зачем-то завернул рукав и показал им что-то на локте, это их убедило.

«Всё правильно, – подумала я, холодея, – чудо не бывает долговечным, он уйдёт, а я останусь, вот и всё».

Конрад взял Веторио за плечо.

– Ты никуда не пойдёшь, – властно сказал он. – Я не отпускаю тебя! Ты же больше не вернёшься!

Веторио обернулся и посмотрел на него с удивлением, как на наивное дитя.

– При чём тут я? Это же люди.

– Они тебе больше не хозяева. – Конрад метнул на пришельцев презрительный взгляд. – Их приказы тебя не касаются.

– С чего ты взял, – ответил ему Веторио, – что я подчиняюсь приказам? Я сам знаю, что мне делать и зачем.

Потом он обернулся к этим людям и сказал, что догонит их. Они дошли до двери, чтобы не мешать нам, но там остановились, тревожно поглядывая в нашу сторону.

– Они уведут тебя в рабство, – сказала я с тоской, я знала, что остановить его нельзя.

– У тебя есть свой долг, – отвечал он спокойно. – А у меня – свой. Кто-кто, а уж ты должна это понимать.

– Я понимаю... Но неужели нет другого выхода?!

– Нет. Потому я и согласился.

– А как же любовь? – спросила я отчаянно.

– Любовь? – на секунду тень омрачила его чело. – Что ж, пойдём со мной.

– Куда же я денусь от своего утёса?! – взмолилась я. – Ты же сам знаешь!

– Вот видишь.

Свет у меня перед глазами померк. Я стояла на ватных ногах и тупо смотрела в пол. Веторио простился с нами быстро и просто, словно уходил на пару дней по делам.

– Может, я пойду? – спросила Лаиса.

– Нет, – он покачал головой, – я всё-таки мужского рода.

– Ты вернёшься? – спросил этот наивный Леонард, он и сейчас, кажется, не понимал до конца, что происходит.

– Нет, – сказала ему Лаиса, – он не вернётся, никто не будет гонять капсулу через пятнадцать веков ради одного фанторга.

– Тогда какого чёрта он туда прётся?!

Конрад взял Веторио за плечи:

– Они не стоят такой жертвы, Тори!

– О чём ты? Они люди, а я только фанторг.

– Неправда. Не только! Это ты человек будущего, а не они. Они ничем не лучше нас. Та же зависть, та же злоба, та же гордыня, тот же бесконечный эгоизм. А если так, то зачем тогда всё?

– Это слова, – усмехнулся Веторио. – Говорить можно всё что угодно... А от меня требуется поступок. И я его совершу, кем бы я ни был: богом или идеальным слугой. Прощай.

Те двое ждали его у дверей. Он направился к ним, потом обернулся и помахал нам обеими руками, как победитель. Я было рванулась следом, но Конрад удержал меня. Он был прав, нам не было нужды прощаться, мы и так прощались всю ночь.

* * *

Мы никуда не пошли. Мешки наши так и лежали в холле, а сами мы разбрелись по гостинице кто куда. Я слонялась по этажам, я заглядывала во все окна, я заходила во все номера, я не знала, куда мне себя деть. О болоте мне не хотелось даже думать, там будет всё то же самое, только без Веторио. И в замке будет всё то же самое, только без него! Я поняла, что никогда не вернусь в замок.

В одном из номеров на последнем, кажется пятьдесят пятом, этаже я лежала на широкой кровати, свернувшись калачиком, как побитая собака, когда земля содрогнулась и за окном полыхнула малиновая вспышка. Это произошло. Река времени забрала его к себе.

– Ну что ж, пусть теперь заберёт и меня, – подумала я.

Злости и негодования во мне не было. Веторио призывал к смирению, к какому-то непостижимому самоотречению. Я смирилась. Мне просто было больно и хотелось, как заблудшему волчонку, уткнуться мокрым носом мамочке в живот.

И когда с темнотой боль моя стала совсем невыносимой, я вдруг поняла, куда мне надо и что меня спасёт. Утёс! Мой проклятый утёс, который я ненавидела и которому служила всю свою жизнь преданней, чем любой пёс своему хозяину.

Вот когда я поняла до конца Филиппа и Людвига-Леопольда! Я поняла, что заставляло их карабкаться туда, рискуя жизнью и сдирая до крови пальцы. Мы все – только дети с мокрыми носами, и нам нужна мама, которая всё поймёт, и простит, и утешит, и согреет, и залечит наши раны, и успокоит любую боль.

Я понимала, что, скорее всего, это будет моим концом, но что толку было жить, обманывая природу, если ждать и надеяться было не на что. Меня уже ничто не могло остановить. Я скинула платье и подошла к окну.

«Не простилась, – подумала я, – не простилась ни с кем, я могу их больше не увидеть никогда. Но нет, мне слишком плохо...»

В последний раз белый город раскинулся под моими крыльями, прекрасный, непостижимый и жуткий. Я быстро облетела его по кругу и направилась к утёсу.

На приступке у кривой сосны мне пришлось обрести человеческий вид. За расщелиной, как я и предполагала, начинался длинный коридор. Он манил так, что по нему хотелось бежать не чуя ног. Я взволнованно сделала первый шаг и замерла как вкопанная.

Мне навстречу вышел, точнее, выплыл Мим. Шагов его слышно не было, да и ноги у него отсутствовали. Я стояла перед ним совершенно голая и смотрела на его безразличную белую маску.

– Так, – сказал он, – ты решила ослушаться меня?

– Пусти, – ответила я умоляюще. – Не мешай, меня зовут.

– Тебя никто не зовёт. Возвращайся сейчас же назад и не приближайся к этому месту.

«Что он мне? – решила я. – Я могучая птица, а у него даже тела нет, он не сможет задержать меня!»

Мим прочёл мои мысли.

– Ещё один шаг, Веста, – и ты уже не птица. Ты старуха, которой сто лет. Ты умрёшь раньше, чем пройдёшь четверть коридора.

– Я тебе не верю, – сказала я. – Там жизнь, а не смерть!

– Когда поверишь, будет поздно!

Мим стоял у меня на пути, я оттолкнула его, но мне показалось, что я просто отодвинула висящий плащ. В то же мгновение на меня навалилась смертельная усталость. И слабость. И физическая боль во всём теле. Мим меня не пощадил, как и я сама не щадила никого, кто сюда рвался. Не сделав и трёх шагов, я превратилась в древнюю старуху со слабыми рахитичными ногами, скрюченной спиной и руками, похожими на корявые сучья. От такого перевоплощения я пришла в ужас. Лучше было бы вообще на себя не смотреть.

– Пёс! – отчаянно выкрикнула я слабеющим старческим голосом и сама не узнала его. – Что ты сделал со мной?! Машина, цербер, раб! Ты такой же раб, как мы!

– Ты не должна туда попасть, – торжественно отозвался Мим. – Ты разбудишь его!

Я тяжело дышала, и каждый шаг давался мне с неимоверным усилием, но что-то там, в конце коридора, манило, тянуло и придавало сил. Мим остался у меня за спиной.

– Мама! – шептала я ссохшимися губами. – Мамочка! Помоги мне, я иду к тебе...

Коридор в конце концов кончился, передо мной сами собой раздвинулись каменные двери с металлическими зубьями. Я ввалилась в светлый зал, выложенный чем-то переливающимся, как змеиная кожа, и рухнула на пол.

Несчастная скрюченная старуха, ничего не видя перед собой, ползла умирать, ползла за последним прикосновением и прощением своей матери.

Я не видела существа, которое склонилось надо мной, оно было само тепло, свет и любовь. Оно любило меня любую: злую, хищную, ничтожную, безобразную... Кажется, у него не было рта, но голос его звучал не в мозгу, а исходил из всего его светящегося тела.

– Несчастное смертное дитя, что привело тебя ко мне? Кто ты?

– Я твоя птица! – сказала я с надеждой.

– Птица?

До меня наконец дошло, что это существо понятия не имеет ни о каких чёрных птицах, вопрос охраны его божественного сна решается на другом, более низком, уровне и более низкими средствами.

Любовь охранялась ненавистью, доброта – жестокостью. Веторио рассказывал как-то про маленькие клетки – лейкоциты – в крови человека, они тоже беспощадно и без разбора уничтожают всё инородное в крови, но человеку до этого дела нет. Он добр. Я тоже показалась себе ничтожно маленькой клеткой-защитником. Несчастной крохотной крупинкой, лежащей на ладони этого существа.

– Помоги! – прохрипела я, даже не пытаясь встать. – Я умираю!

Объяснять что-то подробнее у меня уже не оставалось ни сил, ни времени. Минуты мои были сочтены.

Объяснять ничего не пришлось. Словно лёгкое дуновение ветра пробежало по моей голове, и я уже не сомневалась, что существо это не только знает обо мне всё, но и прожило со мной вместе всю мою жизнь со всеми её грехами и победами.

– Всё будет хорошо, – сказало оно ласково. – Не бойся, смертное дитя.

– Это невозможно, – ответила я, уткнувшись носом в пол. – Никак невозможно... Я слишком много хочу!

– Я знаю, дитя моё.

– Я хочу жить! Я хочу любить! И я хочу всё исправить!

Последние слова я выкрикнула, и это отняло все мои силы. Свет померк, скрюченные руки похолодели, сердце остановилось.

– Помоги! – выдохнула я в последний раз и провалилась в невесомость и черноту.

* * *

Я лежала ничком под горячим солнцем. Пальцы сжимали раскалённый песок. Слева, совсем рядом, плескались волны, справа слышались стук, голоса и смех. Я боялась открыть глаза и пошевелиться, мне казалось, что я только что умерла, и вдруг снова какая-то жизнь! Или это только предсмертный бред?

Удар по голове заставил меня вскочить. Я в ужасе схватилась за голову, глаза от яркого света ничего не видели.

– Катрин, мы тебя ушибли? – послышался весёлый голос Леонарда.

– Беги за мячом! – крикнул кто-то.

Я наконец осмотрелась. Передо мной были загорелые и почти обнажённые люди, они стояли с двух сторон от натянутой на столбах сетки. За песочной площадкой росли ярко-зелёные сосны с жёлтыми стволами, за ними в голубой дымке виднелись высокие белые шпили и башни. У меня защемило сердце, таким знакомым показался мне пейзаж: я уже видела его во сне много раз!

Леонарда среди этих людей не было, был кто-то похожий на него, но не такого огромного роста и со светлыми волосами. Он подошёл ко мне и присел на корточки:

– Ты что, Катрин? Я тебе здорово вмазал?

Я вдруг вспомнила, что тело моё уже похоже на сухую корягу, а одежды на мне никакой, и это, должно быть, ужасно неприлично и стыдно. Я схватила какую-то лежащую рядом тряпку, чтобы прикрыться, и поняла, что о коряге нет и речи. Я была так же молода, как этот юноша, что подсел ко мне.

– Кто ты? – спросила я испуганно.

– Перегрелась, – усмехнулся он и положил мне руку на лоб.

Я огляделась совершенно беспомощно и вдруг увидела Конрада, правда, он был теперь более хрупким и менее серьёзным. Он спрыгивал на берег с яхты, которая только что причалила.

– Шон! – крикнул Леонард. – Твоей сестре плохо!

Нет, мне было хорошо, только ничего не понятно. На меня смотрели тёмно-карие глаза Конрада.

– Поехали домой? – спросил он. – Я обещал тебя привезти к пяти, так что всё равно пора.

– Домой?

– Что-то ты мне не нравишься, – сказал он, качая головой, и протянул мне мой пляжный халат. – Одевайся.

Мы забрались внутрь медовой капли модуля и взмыли в небо. Я ещё не отвыкла от своих полётов, но тут были другие скорости, у меня захватило дух от резких виражей, которые закладывал в воздухе Конрад. Мы летели над белым городом.

– Отвези меня в «Эвридику», – резко сказала я.

– Куда? – удивился он.

– В дамский Салон.

– Ты прекрасно выглядишь, Катрин, – засмеялся он. – И потом, я понятия не имею, где твоя «Эвридика».

«В четырнадцатом веке, – подумала я грустно. – Вот где она».

В зеркальце над передней панелью я увидела своё лицо. Оно было моё и не моё: волосы тёмные, глаза не голубые, а чёрные, нос острее, чем был, и губы совсем другой формы. Сейчас я больше походила на мою прабабку Исидору, чем на себя.

– А где мой муж? – спросила я наугад.

– Ты уже называешь его своим мужем? – усмехнулся Конрад.

– В общем да... – пролепетала я.

Наш модуль сел на крыше высотного здания. Оттуда мы на лифте спустились в чьи-то, скорее всего мои, апартаменты. Комнат было много, все просторные, светлые, с уютной мебелью и мягкими коврами на полу.

– Пойду, – сказал Конрад. – Надо забрать Анжелу из театра. Ждём вас вечером.

– Где? – спросила я.

– У нас, конечно. Пойди полежи, Катрин, ты и правда перегрелась.

Я лежала на раскрытой софе. В изголовье тихо шумел вентилятор. Я его включила не задумываясь и только потом поняла, что не знаю, как это делается и даже как он называется. Одна моя часть ничего не помнила, а другая, как ни странно, всё знала. И они пока не встретились. Раскалённая кожа от прохлады покрылась мурашками. Я укрылась пледом.

Интересно, где я? И кто я? И почему все эти люди так похожи на моих близких? И кто, интересно, мой жених, которого я успела назвать мужем? И где Веторио?

Я решила поискать фотографии, а заодно просмотреть новости, чтобы хоть как-то разобраться в обстановке, обошла все комнаты и с удивлением обнаружила детскую. У меня был ребёнок. Сын, судя по игрушкам.

«Он у Анжелы», – почему-то вспомнила я.

Писк домашнего компьютера оборвал цепочку моих мыслей. Я пошла в гостиную.

– Вызов, – сказал динамик. – Номер неизвестный.

– Откуда? – спросила я.

– Из космопорта.

Я нажала кнопку ответа. Экран почему-то остался тёмным.

– Кто это? Кто говорит?!

Из динамика слышался только гул толпы в зале ожидания. Потом компьютер сказал, что вызов прервался. Это маленькое событие взволновало меня больше, чем всё остальное. Я стала нервно перебирать старые журналы.

Ничего о возвращении капсулы, ничего о катастрофе... Неужели они не вернулись?! Тогда зачем я здесь? Разве об этом я молила то загадочное существо?

Я тупо сидела на куче старых журналов, когда кто-то открыл дверь своим ключом. Ко мне подошёл мужчина, которого я не видела никогда. Он был довольно красив и безукоризненно одет, от него исходила уверенность и сила. Ничто во мне не дрогнуло при его появлении.

– Ты ещё не готова? – спросил он с лёгким упрёком.

– Я должна быть готова?

– Мы же договорились к девяти.

Он поцеловал меня привычно и коротко и поторопил, что пора одеваться. Потом мы неслись в синем модуле за город и опустились возле красивого двухэтажного домика, утопающего в вишнёвом саду. Нам навстречу вышли Конрад и Корнелия, она была всё такая же, только располнела немного и завила волосы. Я порадовалась, что и здесь они вместе.

– А дети пошли на речку... Привет, Катрин!

– Привет, – сказала я.

В гостиной было ещё несколько человек, но, кроме Леонарда, знакомых лиц я не встретила. Я прислушивалась к разговорам, но ничего ценного для себя не извлекла.

– Скоро вы поженитесь? – спросила Корнелия, когда мы остались с ней вдвоём на кухне.

– Не знаю, – сказала я, – я не люблю его ни капли.

– Это ещё не повод не выходить замуж.

Странно, что именно она так рассуждала!

– Я люблю другого, – сказала я.

– Старая песенка! – вздохнула Корнелия. – Ну скажи, зачем тебе этот Зигфрид? Он младше тебя на десять лет, и проку от него никакого. Хочешь жить на Титане под колпаком и ходить в скафандре?

Сердце у меня сжалось, как после того звонка.

– А о сыне ты подумала? – добавила Корнелия.

– О сыне?

– Да. О Филиппе!

Маленький Филипп вернулся с реки вместе с другими детьми. Я узнала его сразу. Он долго не мог понять, почему я так отчаянно целую его и не спускаю со своих колен. И почему я тихо плачу.

– Мама, – спросил он меня на ушко, – ты уже дописала сказку?

– Какую? – удивилась я.

– Про чёрную птицу.

– Нет, – сказала я. – Ещё не начинала.

– А скоро напишешь?

– Скоро, детка.

– А кончится всё хорошо?

– Конечно.

– А Зигфрида не убьют?

– Зигфрида?.. – Я ссадила Филиппа с колен и встала. – Ни за что. Он же бессмертный.

– Куда ты, мама?

Модулей на стоянке было много, я села в чей-то, взглянула в зеркальце на своё решительное лицо и задала направление космопорта. Дорожный информатор на панели сказал мне, что рейс на Титан через полчаса. Я могла ещё успеть.

Я не представляла, как я его узнаю, народу в зале ожидания и в буфетах было много, да я и не знала, как он выглядит теперь. Я вспомнила, что ещё в школе читала про катастрофу в городе, но про вернувшуюся капсулу ничего не было. Ни словечка! Значит, они не долетели. Они погибли в этой капсуле.

Погиб Веторио, и умерла в расщелине утёса старуха Веста. И это было очень давно, пятнадцать столетий назад... И всё, что могло доброе божество из утёса, – это помочь мне поскорее очнуться в новой жизни и в новом времени, в той самой точке, где я уже снова понаделала ошибок, но ещё могу успеть исправить самую главную!

Зигфрид сидел с самого края, поставив рюкзак между ног. Голова его была опущена, в руках – журнал, который он не читал, а на рукаве – жетон на посадку, мерцающе-красный, потому что посадка уже началась. Я остановилась напротив.

Он поднял на меня лицо. Разрази меня гром, если оно хоть чем-то изменилось! Те же светлые волосы, те же синие глаза, та же насмешливая улыбка.

– Где же пирожки на дорожку? – спросил он.

– Ты опять смеёшься! – сказала я, чуть не плача.

– Зачем ты пришла, Катрин?

– Это ты звонил?

– Я? Вот ещё!

Он совсем не изменился.

– Сдай билет, – сказала я решительно.

– Уже поздно.

– Ну и чёрт с ним! Мы полетим завтра все вместе: ты, я и Филипп.

– Жить под колпаком и ходить в скафандрах? – усмехнулся Зигфрид.

– Я твоя чёрная птица, – сказала я грустно. – Сколько веков должно пройти, чтобы ты это понял, Веторио?

– Ты – моя ненормальная сказочница, – улыбнулся он и сорвал с рукава посадочный жетон.

Об авторе

Елена Федина родилась в 1960 году в Москве, в семье инженеров. С пяти лет она жила в Зеленограде. Окончила Московский институт электронной техники. Работала программистом. Сочиняла истории с самого детства. Писала стихи и песни. Прозу стала писать, учась в институте. Задыхаясь в рамках материализма, она стала придумывать свой мир, живой, многогранный, одухотворённый. Книги печатались самиздатом. За чередой сказок-фэнтези для взрослых последовало их продолжение в будущем и вылилось в целую эпопею «Малый лев».

Первая книга серии-эпопеи «Малый лев. Преддверие. I» вышла в апреле 2026 года в издательстве «Интернациональный Союз писателей».

Планируется издание ещё двух книг.

Член Интернационального Союза писателей.