Хизер Дейви

Призраки Мерри-Холла

Серия «Новая готика»

Heather Davey

THE GHOSTS OF MERRY HALL

Copyright © 2025 Heather Davey

All rights reserved

Настоящее издание выходит с разрешения Johnson & Alcock Ltd. и The Van Lear Agency

Перевод с английского Евгении Перловой

Оформление обложки Михаила Корнилова

© Е. М. Перлова, перевод, 2026

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Издательство Иностранка®

1

Долли

Ноябрь 2024

Над Мерри-Холлом плотная тишина. Она висит тяжелым облаком, заглушая все, к чему прикасается. Птицы здесь не поют, деревья не смеют шелестеть, лесные звери не приходят охотиться.

Здесь только пыль и тишина. Тишина, которая в ожидании этого дня постепенно сгущалась, становилась плотнее.

И вот в нее ворвались звуки.

Человек идет к дому по рыхлой земле. Руки в карманах непромокаемого плаща, волосы всклокочены, щеки покраснели от бесконечных ноябрьских ветров. Я наблюдаю за ним, опираясь рукой на пыльный подоконник.

Гость останавливается на мгновение, и мне кажется, он меня заметил. Но нет, он просто пошарил в кармане, нащупал, вытащил ключ и вставил его в замочную скважину.

Слышу звук открывающегося замка и отодвигаюсь от окна. Дверь разбухла от старости и долгих проливных дождей. Человек давит плечом, наваливается на нее всем телом, и, наконец, она, содрогнувшись, поддается. Влетают сухие листья, они кружат и рассыпаются по шахматному кафельному полу. Громко топают ботинки, они заляпаны грязью, от них остаются темные следы. Визитер обходит зал, проводя рукой по стенам, сметая пыль, ощупывая изъеденную временем деревянную обшивку.

На пол падает луч света, разрезая пространство пополам, и человек останавливается. Усталое солнце, впрочем, тут же снова скрывается за тучами, и все вокруг погружается в полумрак. Гость кашляет, и звуки эхом разносятся по пустому дому. Он поднимает глаза, замечая отходящие обои, трещины, буйную плесень.

«Да, без ремонта не обойтись», – думает он. Вижу его мысли – они похожи на хаотичные разноцветные всполохи. «Нанять людей, привести все в порядок. Выполнить долг, продать дом и перекреститься. Купить новую недвижимость как можно дальше отсюда». Он не хочет признаваться себе, что этот дом выводит его из равновесия. В картинных галереях его накрывают похожие чувства: ему кажется, что глаза с портретов следят за каждым его движением, что их взгляды проникают в мысли, вызывая невольную тревогу. Человеку страшно, и, осознав свой страх, он раздраженно подавляет это чувство. Иррациональный страх – не про него. Он вовсе не считает себя трусом.

Осматривает тускло освещенный зал.

На стекле остался отпечаток моей руки. Отчетливый и изящный, словно морозный узор. Человек замечает его и мрачнеет, но принимается за измерения. Обходит комнату за комнатой, записывая цифры в блокнот. Его пальцы окоченели от холода, и он дышит на них, пытаясь согреть. Тепло его дыхания касается моей щеки, и я успеваю жадно впитать живую энергию, пока та не растворилась в воздухе.

Я следую за ним. Мне нужно выяснить о нем все.

Что он собирается делать?

И чем это обернется для меня?

Нужно понять, как его использовать.

Потому что я его узнала.

Я точно знаю, кто он.

2

Нелл

Январь 2025

Я сидела на краю кровати, обнимая пальцами кружку со слабо заваренным чаем. Сквозь неплотно задернутые шторы пробивались огни улицы. Ночь была безлунная. Тускло-оранжевая полоска выхватила обои в цветочек, потертый ковер и груду разбросанных на полу вещей Ферн. Где-то в конце улицы громыхал ранний мусоровоз, катались и гремели баки, шипели тормоза. Рабочие кричали что-то друг другу. Яркие фары пробивали темноту. Мимо дома проехал грузовик, и конденсат на внутренней стороне окна засверкал, словно сотня крошечных светлячков, и я смотрела, как капли стекают вниз и собираются в лужицу на раме.

Кутаясь в отдающий затхлостью плед, я попыталась дышать медленно и глубоко, как учила меня инструктор по йоге в Лондоне. Хотела найти внутреннюю опору до наступления нового дня. Но ничего не получалось. Слишком холодно, а я в таком напряжении, что ни на чем не сосредоточишься; когда со стуком ожило центральное отопление, мне это не помогло.

Было начало января, и стоял лютый мороз. Переезжать накануне Рождества само по себе скверная идея, а при минусовых температурах – тем более. Затаскивать вещи вверх по лестнице, втискивать нашу жизнь в чье-то жилье, потому что на большее я была не способна, а потом пытаться превратить его в подобие дома – это просто невозможно.

Адам предлагал помощь, конечно, готов был присылать деньги сверх содержания Ферн. Но я не собиралась ничего у него брать, учитывая, как легко он променял меня на нее. А Ферн так злилась на отца, что и не предлагала мне просить у него больше. На самом деле, таково было обычное состояние Ферн последнее время: злость на отца, на меня, на весь мир. Я посмотрела на нее. Она лежала на узкой кровати, свернувшись калачиком, словно младенец в утробе, что-то бормотала во сне, иногда постанывала. Я вздохнула, прижав кружку к груди. Повернулась к окну. Дочь, конечно, хотела, чтобы все стало по-прежнему, и раздражалась по поводу и без. Наверное, потому, что чувствовала себя совершенно беспомощной, ведь она не могла ни на что повлиять и ничего изменить.

Небо становилось черно-синим, появились звезды. Хлопнула дверь машины. Залаяла собака.

– Мама!

Я резко повернулась, плеснув чай на пижаму.

Ферн сидела на кровати, длинные осветленные спутанные пряди обрамляли лицо.

– Мам, мне опять приснился этот сон. Про мужчину. И про бледную грустную девочку. Она плакала.

Сердце у меня сжалось. Сколько еще это будет продолжаться? Сколько мы обе сможем вынести? Я надеялась, что все закончилось. Эти сны начали сниться Ферн в конце прошлого года, когда у нас с Адамом все стало разваливаться.

– Все хорошо, родная, – мягко сказала я, стараясь скрыть страх и усталость в голосе. Поставив чай на подоконник, метнулась к кровати и присела рядом с Ферн. Дурацкий мягкий матрас прогнулся подо мной. Я отвела волосы от ее лица. На ее висках выступила испарина, капельки ползли по щекам, кожа – ледяная. Когда Ферн снились кошмары, ей требовалось, чтобы я была рядом. – Все в порядке, малышка, ты в безопасности. Никто не тронет тебя, обещаю.

Ферн судорожно вздохнула и потянулась к тумбочке включить лампу. От света в комнате словно стало теплее. Я разгладила пододеяльник.

– Сделать тебе кофе?

– Спасибо, мам. – Ферн приподнялась, поправила подушку под спиной, прислонилась головой к стене. Из-за холода спала она в большой, не по размеру толстовке – забрала у своего бывшего парня еще в Лондоне; из рукавов виднелись лишь кончики обгрызенных ногтей. От мягкой ткани пахло смесью дезодоранта «Линкс» и травки. Но стирать ее Ферн не давала – переживала из-за того, что они с парнем решили расстаться перед нашим переездом. Толстовка была реликвией. Наверное, оно и к лучшему. Нам только дважды в неделю разрешали пользоваться стиральной машиной. Темное и светлое стирать в разные дни. Все из-за счетов на электричество. Хозяйка квартиры Кэрол была непреклонна.

– Я мигом. – Я выскользнула из комнаты на темную лестничную площадку, где воняло собачьей мочой и дезинфектором. Осторожно спустилась по лестнице, стараясь не тревожить Кэрол, морщась от скрипа ступеней под ногами.

Открыла дверь в кухню и напугала Пиклза, пса Кэрол. Зашикала на него, чтобы он успокоился. Пиклз, тощий и всегда возбужденный терьер, обожал носиться вокруг, громко тявкая и часто оставляя лужицы. Он радостно залаял и бросился ко мне, мешаясь под ногами, щелкая зубами. Я изо всех сил пыталась его утихомирить, опасаясь, что он разбудит Кэрол. Но снаружи было тихо.

Я щелкнула выключателем – люминесцентная лампа на потолке, мигнув, загорелась, – поставила чайник и достала из шкафа две разномастные чашки.

Пока закипал чайник, я ходила взад-вперед, чтобы согреться. Жуткая холодина, несмотря на включенное отопление. В ремонт углового дома викторианской постройки давно никто не вкладывался. Кэрол, казалось, это ничуть не беспокоило, а нас после нашего теплого дома в Лондоне знобило по утрам и вечерам, и мы бесконечно пили горячее, пытаясь хоть как-то согреться.

Я зачерпнула гранулы дешевого кофе и услышала шаги. Обернувшись, увидела Ферн. Она голыми ногами стояла на пороге и дрожала. Толстовка доходила ей почти до колен. Пиклз рванул к Ферн, запрыгал на задних лапах и залаял. Она хмуро оттолкнула пса.

– Решила встать и позавтракать, – пояснила она.

– Важный день, новая школа, – улыбнулась я.

Ферн промолчала. Она была мертвенно-бледной, под глазами серые полумесяцы. Пиклз требовательно гавкал, но Ферн, не обращая на него внимания, направилась к древнему холодильнику и распахнула дверцу. Едко пахнуло заплесневевшим сыром и чесноком. Лампочка в холодильнике моргнула.

– Прокисло. – Ферн, словно это я виновата, помахала передо мной бутылкой молока. Сморщила нос. – Ужасно воняет.

Нас преследуют неудачи – знакомое ощущение накатило на меня. Но я взяла себя в руки: это всего лишь бутылка молока. Холодильник плохо работает. Молоко скисло. Подумаешь, проблема.

Но Ферн уже включила режим агрессивной обороны.

– Что планируется на завтрак? – Она вытряхнула творожистые комки в раковину. – Это место просто отстой.

Я пробормотала что-то насчет тостов и коробки с мюсли-батончиками на буфете. Открыла дверцы кухонного шкафа:

– Или вот, есть ультрапастеризованное козье молоко. Уверена, Кэрол не будет против.

– Гадость какая! – скривилась Ферн. – Оно пахнет козами.

– Слушай, давай ты пойдешь оденешься, – вздохнула я. – Приготовлю пока завтрак, хорошо?

Несколько минут спустя я несла наверх поднос с двумя кружками кофе и тостами, намазанными дешевым магазинным джемом, держа под мышкой снятую с сушилки блузку. Осторожно переступила через Пиклза, грызущего тряпичный коврик на площадке.

Ферн была в комнате. Она собрала темные, почти черные волосы в небрежный пучок и сидела, напряженно выпрямившись в новой школьной форме. Ткань, после того как ее достали из упаковки, сохранила аккуратные складки.

– Выйдем заранее, неизвестно, что там с пробками, – сказала я, мысленно прокладывая маршрут по сетке улиц города. – Доброшу тебя до школы и поеду на собеседование.

Собеседование.

У меня перехватило дыхание. Первое за столько лет. Придется изображать энтузиазм, притворяться, будто я способна держать все под контролем и справиться с любыми задачами. Я должна получить эту работу. Просто обязана все наладить. Только бы не ползти к Адаму, признав, что мы, то есть я не справилась без него.

Ферн не ответила. Проглотила остаток тоста и стряхнула крошки с юбки.

– Все будет хорошо, не переживай. У тебя все будет отлично, – твердо сказала я, ловя взгляд дочери. – Уверена, ничего плохого не случится.

Но она не смотрела на меня.

– Просто дурацкий сон, – наконец пробормотала она, сутулясь так, что грудь впала. – Проехали. Он ничего не значит.

Мне хотелось обнять ее и прижать к себе крепко-крепко, как в детстве. Но реакция шестнадцатилетней Ферн могла быть непредсказуемой. Поэтому я лишь молча кивнула в знак согласия.

Устроившись у крошечного зеркала, она принялась наносить тонну тонального крема и рисовать толстые черные стрелки на веках, а я заметалась по комнате, собирая документы для собеседования. Потянулась за блузкой, которую набросила на кресло, запнулась о школьный рюкзак Ферн, и кофе дугой выплеснулся из кружки. Темно-коричневое пятно расползлось по ткани.

Черт. Схватила блузку и бросилась к умывальнику в углу комнаты. Открыла разболтанный кран и подставила заляпанную ткань под прерывистую струю воды. Это единственная приличная блузка, которую я захватила с собой. Мой лондонский гардероб состоял в основном из спортивной дизайнерской одежды, обтягивающих вечерних нарядов и дорогого твида. Все это вообще не мое. Мне нужен шопинг. Купить что-нибудь...

– Так не получится, папа говорит, пятна от чая и кофе надо замачивать в уксусе. Если тереть, только хуже будет. – Ферн наблюдала за мной с осуждением. – Папа говорит...

– Да мне плевать! – Я остервенело терла блузку. – Папы здесь нет, если ты вдруг не заметила.

Среагировала как подросток, в самом деле. Точь-в-точь как Ферн. И вода, действительно, только ухудшала ситуацию. Адам был прав. Как всегда, чертовски прав. Ладно, придется заправить идиотскую блузку поглубже, чтобы хоть как-то скрыть пятно.

Ферн подошла ближе. От нее пахло ванильным спреем для тела и персиковым блеском для губ.

– Мам, может, лучше...

– Ферн, хватит! Просто прекрати. Я сама разберусь.

– Да, конечно, справишься. Все под контролем, как обычно. – Она отступила, подняв руки в защитной позе. – Я просто помочь хотела.

В горле стоял ком. Сглотнула. Почему я так реагирую? Почему? Ферн и так на грани.

– Прости, – выдохнула я. – Слушай...

– Забей. – Ферн запихивала учебник в старый, потрепанный рюкзак: одна лямка оторвана и привязана к корпусу веревкой. Что я за мать, какого лешего не купила ей новый рюкзак?

– Есть ручка? – спросила Ферн. – Мне нужно чем-то писать.

Я беспомощно оглядела комнату. Вода с блузки стекала на ковер. Взгляд зацепился за косметичку, из которой торчали тоналка с застывшими подтеками и пересохшая тушь с комочками, потом я посмотрела на груду журналов, валявшихся здесь еще до нашего переезда, на полбутылки красного вина и расческу Ферн с несколькими иссиня-черными волосинами, застрявшими между зубцов. Ни одной ручки. Даже карандаша нет.

– Заедем в магазин. – Я сняла юбку с покосившейся вешалки. – На заправке по дороге в город. Там наверняка есть ручки.

3

Долли

Март 1847

Я влюбилась. Чувства мои не были робкими и нежными, напротив – они походили на бурлящий поток, на реку, разливающуюся после зимней спячки и затопляющую луга. Совершенно неуправляемая любовь заполнила все клеточки моего естества, словно вода, поглощающая зелень и несущаяся на улицы Бодвика.

Находилась я тогда тем не менее в Лондоне, в Ист-Энде. В Уайтчепеле. В овощной лавке, переделанной под временный театр, балаган, куда народ приходил за пенни, чтобы посмотреть нелегальное представление. А я, звезда шоу, в яркой пышной юбке и дешевой бижутерии, выходила на сцену снова и снова, номер за номером, а толпа выплевывала мне под ноги непристойные комментарии.

Это был мой третий выход за вечер, и зал ломился от зрителей. Погода стояла скверная, и многие пришли, чтобы за пенни укрыться от грязи и проливного дождя. В балаган набились и дети всех возрастов: скорее всего, стащили у родителей монетку, чтобы попасть сюда. Мокрые тела плотно прижимались друг к другу: кто сидел, кто стоял, все жаждали развлечения – бодрых песен и уморительных фарсов. Воздух искрил эмоциями.

Мне уже осточертели цветные лампы, освещающие отвратительную яму зрительного зала, грязь, грубые возгласы восторга и восхищения, когда публика впервые лицезрела мои белую, как слоновая кость, кожу и волосы. Поэтому я сразу его заметила.

Он – явно не из тех, кого можно встретить в столь мерзкой дыре, – стоял на галерке позади всего этого сброда, держась за веревку, натянутую для зрителей, чтобы не попадали. Не обращал внимания на громкий хохот и облака дыма от дешевого табака. Он был отстраненный и спокойный. Высокий джентльмен в черном. Строгая шляпа, жесткий ворот, шерстяное пальто с большими рукавами, похожими на вороньи крылья. Сидячие места с обеих сторон от него занимали юнцы. Они вопили, перебранивались и швырялись яблочными огрызками в сидевших внизу легко одетых девчонок с распущенными волосами. Джентльмен оставался ко всему равнодушен, его взгляд искал меня, он слегка поворачивал голову, следя за тем, как я ношусь по сцене в шелковых чулках и пышной юбке. Он словно находился в коконе собственной непроницаемой тишины.

Наши глаза встретились. Мимолетно.

Потом снова. И снова.

Как и каждую ночь, я танцевала, распевая «Правь, Британия!»^[1] и «Боже, храни королеву»^[2] под бодрый аккомпанемент дребезжащего пианино и стоны скрипки. Перья развевались, лампы мигали, а мой голос взмывал к стропилам, смешиваясь с дымом, зловонием похоти и немытых тел уличных торговцев. Им нравилось шоу. Они обожали меня. Ура-патриотический пыл песен заставлял толпу выть и реветь, топать ногами и без конца выкрикивать мое имя.

Я была хороша. Я знала это. Слишком хороша. Я была любимицей владельца театра. Некоторые девушки из труппы ненавидели меня. Непотребно обзывали за глаза, сыпали колкостями – словами твердыми, как леденцы. Смеялись в голос, радуясь придуманным в мой адрес оскорблениям, и хохот заполнял пространство гримерки. Но я оставалась выше всего этого, ведь я знала, сама не понимаю откуда, что однажды стану великой. Я хранила свое тайное знание глубоко внутри.

Тот вечер стал началом моего величия.

Я закончила номер и посмотрела в сторону джентльмена. Но он исчез. Место, где он стоял, заняли. Я была слегка разочарована, но быстро отвлеклась. Раскланялась, сделала реверанс и спела финальную песенку, до последнего удерживая внимание публики.

Мое выступление вновь сорвало овации. Зрители выли от восторга, размахивая рваными шляпами и бросая жалкие подарки: кто яблоко, кто пуговицу, а кто и медную монету. Меня накрыло гнусным возбуждением толпы, и, прижимая подарки к груди, я удалилась со сцены. Приготовившись к завистливым ухмылкам, открыла дверь в слабо освещенную гримерку. Но там царила странная тишина, задняя дверь была приоткрыта, и внутрь проникал воздух с улицы. Снаружи доносился шум – обычное дело для этого района Лондона, и я не придала ему значения.

Осмотрелась.

В гримерке сидели семь кошек, которые выступали передо мной. Их номер назывался «Хитрые кошки». Интересно, куда делся их хозяин.

Мне стало не по себе, и краем глаза я заметила какое-то движение сбоку.

Замерла.

Из полумрака шагнул человек, и мне на голову словно вылили ушат ледяной воды.

Через секунду я узнала того самого джентльмена, которого видела на галерке. Молчаливого незнакомца. Меня немного отпустило. Я выдохнула.

– Соберите свои вещи, мисс Долли Дав, – велел он голосом глубоким, как полночь, который струился по моим венам, словно вино. По его губам будто прошлись красной помадой, они были мягкими и полными, и мне захотелось коснуться их, проверить, не провалится ли мой палец в эту бархатистую плоть. – Мы уезжаем.

– Сэр? – Ноги дрожали, но я старалась не показывать страха.

– Некто, – он загадочно улыбнулся, – сообщил об этом балагане, пожаловался на нарушения общественного порядка. Прямо сейчас полиция прочесывает район. Неужели вы не слышите?

Я прислушалась к шуму с улицы. Крики, удары, – очевидно, там шла драка.

– У них собаки и дубинки. Они арестовали нескольких артистов и, конечно, дебоширов из зала, которые рванули через главный вход.

Я судорожно вздохнула. Ладони стали липкими, яблоко выскользнуло, глухо стукнулось об пол и закатилось под стол.

– И вас, звезду шоу, тоже арестуют, если вы немедленно не покинете это место.

– Но...

– Вас оштрафуют или отправят в исправительный дом.

– Но я не могу уйти! Это мой единственный источник дохода. Я должна остаться, сэр. Конечно, у меня есть брат, он работает, но его денег едва хватает, а с тех пор, как умерла наша мать...

– Тогда предстаньте перед судом, мисс Дав, пусть там решат вашу судьбу. – Он выпрямился и сделал шаг к выходу. Меня начали одолевать сомнения. – Или идемте со мной. Я известный антрепренер, и я устрою вашу судьбу. Я пришел в эту хибару, надеясь увидеть вас на сцене, и, надо признаться, не разочарован тем, что увидел. – Он поднял руку и провел ею по воздуху. – И теперь ясно представляю себе... вижу столь отчетливо. О, мисс Дав, я сделаю вас великой, величайшей артисткой! – Его рука опустилась. – А что до вашего брата, мне не составит труда забрать его позже. Когда вы будете далеко отсюда и в безопасности. – Он наклонился ко мне. И, понизив голос, спросил: – Что вы теперь скажете?

– Сэр, я...

В другой руке он сжимал трость с серебряным набалдашником и теперь стукнул ей в пол. Я вздрогнула.

– Вы нужны мне, – произнес он жестко и настойчиво, наклонившись ко мне, и я уловила насыщенный запах портвейна. Я смотрела на его длинные черные ресницы, сверкающие при свете свечи глаза. Его красота казалась не мужской. – У вас поистине необыкновенный талант, и вы растрачиваете его здесь, в этом отвратительном балагане. Ваша ослепительная внешность, ваш дух... – Он положил мягкую, как бархат, ладонь на мою руку и повторил: – Я сделаю вас великой. – Бросил взгляд на окно, и откуда-то от главного входа раздался страшный грохот, послышались вопли и тяжелые шаги. – Скорее, собирайтесь, пока полиция не нашла вас. Они идут. Они уже в театре и через несколько минут явятся сюда.

– У меня ничего нет, сэр, – торопливо ответила я. Бусины холодного пота стекли по лбу. – Разве что яблоко и пуговица. – Монету я припрятала в кармане.

– Возьму с собой кошек, – сказал он, оглядывая комнату. – Они забавные, а в моем доме полно крыс. В чем их обычно держат?

Я показала на большую переноску – корзину, прикрытую мешковиной.

– Но их хозяин... он...

– Его арестовали. Снаружи вместе с другими артистами, он все еще в костюме. И толпа зевак радуется этому зрелищу. – Джентльмен повертел трость в руке, и серебряный набалдашник скрипнул под ладонью. – Понятия не имею, как полиция сегодня вечером вышла на этот балаган. – И он снова улыбнулся загадочной улыбкой, значение которой открылось мне позднее. – В моей карете есть чем подкрепиться. Кекс с изюмом и пирог с телятиной... – продолжил он, ловко отлавливая разбежавшихся по комнате кошек, игнорируя их вопли и когти. Схватил Лиона, огромного кота, засунул его в короб и плотно затянул кожаные ремни. – ...Выдержанный сыр, фундук.

Мой пустой желудок заныл и заурчал в ответ. Я оглядела бардак, царивший в комнате: липкие от пролитого пива голые половицы, дырявые занавески, горы немытой посуды, пустые бутылки из-под джина, а вокруг побеленные стены. И вот это – мое настоящее и будущее. Или...

Я повернулась к джентльмену. Он широко улыбался, а в его глазах горел огонь, знакомый мне словно с рождения. Стоит ли мне бежать с ним? Вот так взять и уйти. Оставить родной город и брата Корнелиуса, который выбивается из сил на текстильной фабрике?

– А мой брат? – спросила я. Это тревожило меня сильнее всего.

– Я заберу его позже, даю слово. Его тоже ждет великая судьба.

Волнение и любопытство охватили меня. Снаружи послышался резкий крик, хлопнула дверь экипажа. Скорее всего, это моих товарищей по сцене, скованных наручниками, отправляют в тюрьму.

– Ну? – спросил он.

Кошки жалобно мяукали – казалось, кто-то пиликал на скрипке.

Я сняла украшенный перьями головной убор и положила его возле смятого наряда. Мой номер – самый грязный и гротескный во всем шоу. Если Корнелиус станет частью приключения, все будет хорошо.

Снова где-то раздался стук. Крики. Полиция ворвется сюда через секунды.

Я вскинула подбородок.

– Я готова, сэр.

4

Нелл

Январь 2025

– Ты выглядишь как-то по-другому, – объявила Ферн, когда мы наконец вышли из дома. И это не было комплиментом.

По-другому. Ну да, деловая одежда, я ведь собираюсь к потенциальному будущему работодателю. В узкой юбке-карандаш я засеменила пингвиньей походкой к машине, покачиваясь на каблуках. По бедру постукивала элегантная коричневая сумочка, набитая снеками. Я думала о том, что сказала Трейси, леди, которая пригласила меня на собеседование. Она написала, что ей понравилось мое резюме и она с нетерпением ждет нашей встречи. Ее слова вдохновляли меня. Я и правда старалась стать другой. Понять, какой именно. Найти ту, что спрятана где-то там, глубоко внутри. Я дошла до машины, и волна оптимизма сошла на нет: ключи-то остались наверху. Пока ковыляла за ними, осознала главную проблему: я понятия не имею, кто я на самом деле. Но в одном была абсолютно уверена: женщина, живущая в съемной комнате и бегущая в неудобных туфлях и мокрой блузке, неприятно липнущей к спине, на собеседование, точно не я.

Схватила ключи от машины, спустилась и засеменила к машине. Я должна все уладить, получить работу, найти нам с Ферн постоянное жилье...

– Мам, мы опаздываем. – Ферн задергала ручку, не дожидаясь, пока я открою дверь.

Небо, прорезанное жидкими красными полосами, светлело. Я взглянула на часы. Времени в обрез, я молча села за руль, завела машину.

Включила печку и теплый обдув лобового стекла, чтобы растопить иней. Не дожидаясь, пока машина прогреется, начала выруливать со стоянки. Ферн отвергла успокаивающий концерт Моцарта для кларнета, и, меняя радиостанции и выкрутив громкость на максимум, остановилась на том, что ей нравилось. Глухой, нарастающий ритм музыки раздувал в моей голове воздушный шар, но я сдержала раздражение, осторожно выезжая на улицу. Окна запотели. Машина подпрыгнула на выбоине, и прямо перед нами дорогу перебежала кошка. Я резко надавила на тормоз.

– Мам! – слегка театрально дернулась Ферн. – Это просто кошка!

Я провела пальцами по волосам. Все-таки зря не помыла. Но на них не хватило времени: происшествие с блузкой, а потом я консилером Ферн замазывала мешки под глазами. Синие туфли на каблуках-рюмочках натирали так, что к вечеру точно будут волдыри. Я сделала глубокий вдох и выехала на дорогу, показав Ферн на автобусную остановку, мол, если хочешь, давай сама. Никак не отреагировав, она уткнулась в телефон.

Мы прибыли в центр города. Над ним возвышалась массивная церковь с двумя башнями; ее, как морские блюдечки, облепили со всех сторон здания. Я представила мощеные улочки, кофейни, маленькие бутики с элегантной одеждой и дорогой обувью. Подумала, что неплохо бы прогуляться после собеседования. Офис, куда я направлялась, располагался недалеко от центра. А вот Бодвикская средняя школа – на окраине. Рейтингом она не блистала, но оказалась единственной, где нашлось место, так что выбора не оставалось. На подъезде мы увидели группы идущих к школе детей в такой же желто-черной форме, как у Ферн. Я заметила, как дочь отвела взгляд и глубже вжалась в сиденье, бешено стуча пальцами по экрану.

Ферн не хотела, чтобы я ее провожала, и, поскольку времени было в обрез, меня это только порадовало, но что подумает директор школы? Какой родитель не провожает ребенка в день, когда он окажется в незнакомой обстановке? Но Ферн стояла на своем.

– Все нормально, – твердила она, когда я пыталась возражать. – Прекрати меня контролировать.

Так что тему закрыли.

– Мы на месте. – Я заехала на парковку позади школьного автобуса, из которого сыпались ученики. Очень похоже на пчелиный улей: черно-желтая форма, взволнованное жужжание-болтовня. Желудок у меня сжался. Вот оно. Настоящее начало новой жизни. Я в самом деле ощущала это. Потянула ручник, не выключая двигатель.

– Мам, ты ведь не высадишь меня здесь? На остановке автобуса! – Ферн во все глаза смотрела в окно, наблюдая, как толпа учеников идет к воротам. – Не отъедешь немного?

Конечно. Она стесняется. Первый день. Ее привезла мать. Она тут новенькая. Форма непривычная. Ну да.

Я молча вырулила с парковки, заехала на маленькую тихую улочку. Время поджимало. Я представляла, как ползу в пробке обратно в центр. Непонятно, что там с парковкой. Неловко возилась с телефоном, настраивая Гугл карты.

Ферн схватила потрепанный рюкзак, распахнула дверь, повеяло свежей мятой.

– Все наладится, – сказала я, поймав себя на мысли, что говорю это, возможно, самой себе. – Хорошего дня, горошинка.

Хотела добавить «люблю тебя», но Ферн хлопнула дверцей и, не оборачиваясь, зашагала по тротуару к школе.

И я вспомнила, что забыла остановиться на заправке, чтобы купить ей ручку.

* * *

Собеседование прошло неважно. На самом деле ужасно. Я провалила его с самого начала, когда зашла в офис и поняла, что забыла документы в машине. «Я сбегаю и принесу их», – сказала я Трейси, менеджеру. Но Трейси, подтянутая и деловая, на шпильках, в дизайнерских очках, ответила, что посмотрит документы, если я подойду на должность. В этом «если» были вся тяжесть мира и решение по моей кандидатуре.

Меня провели в маленький стеклянный офис и учинили допрос с пристрастием по поводу моих навыков работы с компьютером и ИТ-технологиями, опыта и карьерных планов. Я чувствовала, как соскальзываю по спирали в самоуничижение, пока не достигла дна, запинаясь, теряя нить повествования. Я зависала и с трудом произносила хоть что-то уместное и подходящее. Трейси поджимала губы и писала в блокноте, не поднимая глаз.

– Позвоню до конца дня, – объявила она, получив ответы на свои вопросы, и проводила меня до двери.

И я отправилась бродить по городу, чтобы убить время до окончания уроков Ферн. Возвращаться в съемную комнату и торчать там было бы слишком печально. Я присела на скамейку у церкви и съела свои снеки. Похолодало. По всем прогнозам ожидался снег, температура неуклонно падала. Я смотрела в сизо-серое небо. Слабые лучи леденистого света прорезали тучи. Те тяжелели с каждой минутой, а над церковным кладбищем гулял ветер, резкий, как лезвие бритвы. Становилось зябко.

Получше замотавшись в шарф, я свернула пакет с остатками обеда, поднялась со скамейки и отправилась исследовать лабиринт мощеных улочек. Заглянула в несколько магазинчиков в тюдоровских зданиях с низкими потолками и просевшими деревянными половицами. В отделе распродаж крошечной лавки у городской площади купила брюки. Широкие, в технике пэчворк, на резинке. Бесцельно бродя по музею с плотным бумажным пакетом в руке, я пыталась убедить себя, что, возможно, именно сейчас и начинается что-то новое. Я ищу себя и учусь жить без Адама. И вот в этом странном переходном состоянии я пялилась в витрины с древними керамическими черепками, старой обувью и пряжками, читала описания, не вникая в смысл. Потом позволила себе кофе в кафе музея. Удивительно, как покупка брюк способна изменить восприятие. Поднять настроение настолько, что я позволила себе мечтать.

Когда я выходила из музея, телефон завибрировал. Пришло сообщение от Ферн. После школы она собиралась в город – пройтись и выпить горячего шоколада, потом поедет домой на автобусе. Я улыбнулась. Все будет хорошо. Конечно. Ферн нашла друзей. Она уже устраивает свою жизнь. Я неторопливо шла от магазинчика к магазинчику, откладывая возвращение в съемную комнату. И, прогуливаясь, позволила себе представить идеальный мир, в котором будет протекать моя новая жизнь. Я найду достойное место, стану зарабатывать, куплю дом, как только подам на развод и получу причитающуюся мне сумму. Дом где-нибудь за городом, в окрестностях Бодвика. Совсем не такой, как в Лондоне.

Ферн будет счастлива. Мне просто нужно пережить короткий период неопределенности, и все наладится. Не брюки стоило себе покупать, а что-то для Ферн. Что-нибудь милое – загладить колючее начало дня. Я взглянула на часы. Если поторопиться, успею в канцелярский магазинчик. Увидев в эркерной витрине множество дорогущих ручек, блокнотов, модные пеналы и огромные наборы маркеров «Шарпиз», я решила, что куплю Ферн для школы все, что нужно. И исправлю утренний провал с ручкой. Добрые пятнадцать минут я разглядывала в магазине фломастеры и ароматизированные ластики, соображая, что сейчас нравится подросткам. И еле сдержала приступ ностальгии, увидев пенал в виде лягушки с выпученными глазами. Маленькая Ферн была бы в восторге. Когда-то она обожала лягушек. Зазвонили церковные колокола, я вышла из магазина. Едва ступила за порог, как продавщица решительно перевернула табличку на двери на «Закрыто». Само собой. Наверняка, ей хотелось поскорее свернуться и пойти домой.

Домой.

Слово царапнуло меня. Я подумала о том, что меня ждет: макароны с соусом из банки, полплитки молочного шоколада, остатки вина. Кэрол станет задавать вопросы, а я – уклоняться от ответов. Потом сбегу в нашу тесную комнатенку, почитаю в неудобном кресле, всеми порами ощущая паршивое настроение Ферн.

Нет. Я решила, что не в состоянии идти домой. Не сейчас.

5

Долли

Март 1847

Джентльмен вышел из балагана в переулок, и я последовала за ним. Дождь превратился в морось, влажность обострила уличную вонь, усилила какофонию смуты. Шлепанье подошв по лужам, взволнованные голоса, звенящие в промозглом воздухе, пронзительные свистки полицейских. Мой спутник спешил, и громоздкая переноска с «Хитрыми котами» билась о его ногу. Коты отчаянно мяукали и скреблись. Я бежала следом, стараясь не отставать. В темноте ночи уличный фонарь освещал нам путь до конца переулка. Там висел глухой туман, скрывающий выход на улицу. Оттуда доносился ужасный шум, он усиливался: крики, проклятия, грохот тяжелых ботинок по каменной мостовой, шлепки дубинок.

Я остановилась и замерла.

Кошки скреблись и мяукали. Громче, чем раньше.

– Пойдем другой дорогой, – спокойно, словно все происходящее – пустяк, незначительная помеха, предложил джентльмен. – Мы же не хотим попасть в руки полиции и всяким головорезам, это не входит в наши планы. Вперед. – Он поднял руку, и словно гигантское плотное шерстяное крыло закрыло от меня слабо освещенный мир. – Я уберегу вас от бед, мисс Дав. Мы доберемся до кареты более длинным путем. Я нанял кларенс^[3], так что наше путешествие пройдет с комфортом.

Он повел меня по паутине узких переходов, и, хотя я неплохо знала Уайтчепел, сообразить, куда мы направляемся, мне никак не удавалось. Было слишком темно, подмораживало, и я бежала в тонкой блузке и легких туфлях, пытаясь согреться и не отставать от красавца, который шел широким шагом. Он поторапливал меня, и я спешила изо всех сил, нижняя юбка путалась в ногах, подолом шлепая по грязи и навозу – обойти это все не представлялось возможным.

Наконец, мы добрались до кареты, и джентльмен усадил меня на заднее сиденье. Я забилась в угол. Свет фонарей проникал внутрь, создавая причудливые тени, и меня посетили сомнения: что же я делаю? Зачем увязалась за этим незнакомцем? До боли сжала переплетенные пальцы, влажные от пота. Посмотрела на джентльмена, и он тепло улыбнулся мне. Сердце забилось в радостной уверенности, что я выбрала верную дорогу. О, как мне хотелось убраться из дрянного балагана! Друзей – ни единого, а удача и не попыталась повернуться ко мне лицом. Корнелиуса, брата, я так любила, что не допускала и мысли навлечь на него несчастья, втянув в судебные разбирательства. Это лишь усугубило бы его мрачное состояние духа, в которое он впал после смерти нашей матери.

Я стала для брата испытанием. Он с самого начала не хотел, чтобы я выступала в балагане, но как еще заработать с моей-то внешностью? Мама за гроши сортировала тряпье. А когда она умерла, мне пришлось найти способ поддержать скудные доходы нашей семьи. Иначе мы бы просто сдохли с голода. Решение ко мне пришло само: ведь я, где бы ни появлялась, всегда приковывала к себе все взгляды. А если Господь создал меня такой, то почему бы не сделать внешность своим ремеслом?

Я стала репетировать: петь и танцевать тайком от брата, всякий раз, когда он уходил из дома. Затем, когда решила, что готова, отправилась в бывшую овощную лавку, сжимая в руке блестящий пенни, подобранный в канаве, и посмотрела шоу. Оно крайне меня разочаровало: номера были пошлыми и плохо отрепетированными. Но владелец балагана пригласил меня к себе после окончания представления. Моя внешность поразила его. А то, что я пела и танцевала намного лучше его артистов, добавило привлекательности нашей сделке. Правда, вскоре я осознала, какая мне выпала тяжкая доля. Корнелиус возмущался и протестовал, а сама я зачастую ощущала себя игрушкой, созданной ради увеселения толпы. Балаган действовал нелегально, а значит, мое место в нем висело на волоске – тонкой нити, готовой лопнуть в любую минуту. А о последствиях такого исхода и думать не хотелось. Но тайная уверенность в том, что я рождена для лучшей судьбы, поддерживала меня.

И вот она открыла передо мной двери.

Я поерзала на кожаном сиденье, откинула с плеч на спину молочно-белые волосы и отвернулась от окна. Корнелиусу будет лучше без меня, а я, когда сумею обеспечить наше будущее, вернусь и заберу его из Лондона, если это не случится раньше, как обещал мой спаситель. У меня не возникало ни малейшего желания возвращаться в трущобы, с их отвратительными крысами и грязью. Мы жили в тесной каморке на четвертом этаже переполненного доходного дома в беднейшем районе для низших слоев общества, но ничего лучшего не могли себе позволить: заработка Корнелиуса не хватало. Мистер Брокли, хозяин фабрики, был хорошим человеком – справедливым и добрым, – и это дорогого стоило, но никак влияло на жалкие условия, в которых мы вынуждены были ютиться. Я верила, что со временем вытащу нас из этого бедственного положения.

Я откинулась на спинку сиденья, а джентльмен стукнул круглым набалдашником трости в крышу кареты.

Лошадь фыркнула и заржала, и мы тотчас тронулись, подпрыгивая по брусчатке; стук копыт эхом разнесся над мостовой. От резкого движения я врезалась затылком в стенку и едва сдержала вскрик. Карету отчаянно мотало, мне никогда не доводилось так ездить. Джентльмен не сводил глаз с моего лица, и на губах его играла улыбка, словно он забавлялся, глядя на меня.

– Куда мы направляемся, сэр? – переведя дыхание, спросила я и посмотрела в окно. Мы стремительно неслись по лондонским улицам.

– В Мерри-Холл. В Бодвик, я там живу.

– Бодвик? – Слово походило на ком, я с трудом проглотила его, и оно сдавило мне горло.

– Именно. Я, когда не гастролирую, останавливаюсь в Мерри-Холле, это моя основная резиденция. Вам понравится. Мерри-Холл далеко отсюда, и там нет лондонского тумана, – он махнул рукой на белесые клубы за окном. – По дороге мы остановимся на ночлег, и завтра будем в пути весь день, чтобы к сумеркам прибыть в Мерри-Холл. – Я молчала. – Перед вами откроется весь мир, мисс Дав. И вам суждено стать великой его частью. Вы увидите потрясающие вещи, побываете в далеких странах, обретете славу, богатства и, возможно... любовь. – Он кашлянул. – Но сначала мы прибудем в Мерри-Холл, чтобы отдохнуть и довести ваш номер до совершенства. А затем, разумеется, мы заберем вашего брата.

Он говорил, и тепло разливалось по моим жилам, а внутри пружинками трепетало волнение. Я обхватила себя руками, чтобы унять дрожь. Мой спутник, как и обещал, предложил мне поесть, но у меня от переживаний так скрутило желудок, что я, хоть и была голодна, проглотила совсем чуть-чуть. А потом от усталости задремала, склонив голову на грудь. Карета подпрыгнула на колее, и я проснулась. Мысли неслись вскачь. Бодвик. Мерри-Холл. Обещания будущего. Корнелиус будет рядом. А я стану большой, нет, великой актрисой, ведь так говорит этот талантливый антрепренер.

Здания редели. Щупальца тумана разжались, сажа и смог развеялись, и чернота полей разверзлась перед нами. Добравшись до бедного постоялого двора, мы переночевали на неудобных кроватях. Затем ехали весь день.

* * *

– Проснитесь, мисс Дав! Ну же, просыпайтесь!

Карета загрохотала, замедлив ход, и остановилась. Меня качнуло, и я открыла глаза. Спросонья я не сразу поняла, что происходит, но замешательство быстро рассеялось, когда я увидела перед собой лицо моего спутника. Бархатные глаза, опушенные длинными ресницами, ловили мой взгляд. Он улыбался.

– Мы приехали в Мерри-Холл, сэр? – Я повернула голову к окну, но за ним стояла такая тьма, что разглядеть признаки жилья не представлялось возможным. Я была совершенно измучена, кости – и те ломило от усталости.

– Еще нет. Мы в Бодвике, у «Черного медведя». Уже поздно, и нам необходимо передохнуть и развеяться. Возница заберет нас на брогаме^[4]. А пока мы здесь...

– Но, сэр...

– Наверняка вы голодны и хотите пить.

Я подумала о прокуренных пабах Лондона, где порой мне приходилось петь и танцевать за деньги. Там все тыкали в меня пальцами и зло подшучивали. Громкие пьяные голоса, грубости и непотребщина, идущие из темных потаенных глубин. После дешевых балаганов пабы – самые ужасные забегаловки, какие только можно вообразить.

Красавец положил ладонь мне на предплечье.

– Я не заставлю выступать вас сегодня, мисс Дав, если вы переживаете по этому поводу. Хотя хозяин заведения бывает весьма доволен... – Он слово прочитал мои мысли. В темноте глаза его сияли, как драгоценные камни. Он сложил указательный и большой пальцы. – Когда я приезжаю с выступлениями. Ведь это увеличивает его доходы, понимаете? Но не сегодня, мисс Дав. Не сегодня. Мы просто поужинаем, и затем нас повезут дальше. В Мерри-Холле сейчас никого, встречать нас не будут. Видите ли, слуг у меня нет. – Я изумленно подняла бровь. – В них нет необходимости. Меня прекрасно обслуживают артисты.

– Артисты?

Вместо ответа он открыл дверцу, поговорил с кучером, взял переноску с кошками и жестом велел мне выйти. Мы очутились на улице напротив «Черного медведя», внушительных размеров красного кирпичного здания. В желтых задымленных окнах горели масляные лампы. Изнутри доносился шум – песни, крики; эту какофонию перекрывал пронзительный собачий лай. Я глубоко вдохнула теплый запах пирогов, и мой желудок сжался: я почти ничего не ела в дороге, лишь совсем немного перекусила в начале поездки.

– Пирог и эль, – эхом отозвался на мои мысли джентльмен. Поднял корзину с кошками, толкнул дверь «Черного медведя» и, пригнув голову, переступил порог. Переноску он беспечно оставил на входе, словно пальто или зонт, а не емкость с живыми существами. Я прошла за ним в душное прокуренное помещение, набитое людьми. Они кричали, поднимали кружки, грудились за столами, оживленно беседуя. Кто-то сидел на старых бочках, кто-то на длинных скамьях. Многие стояли на засыпанном песком полу, плечом к плечу с кружками в руках.

Я почувствовала, как все взгляды обратились на меня. Люди толкали друг друга, возбужденно перешептывались, показывая на меня. Я старалась не обращать внимания: их пристальные взгляды не должны вывести меня из равновесия. И вообще, это для меня дело привычное.

Малышкой я, бывало, танцевала на грязных улицах Уайтчепела, представляя себя снежной феей, и мои друзья хлопали в ладоши и свистели от восторга, а мальчишки постарше дразнили и бросались камнями. Корнелиус всегда защищал меня, и я казалась себе сильнее, чем на самом деле. Брат преподнес мне бесценный подарок: благодаря ему я гордилась своей внешностью и верила в себя. По крайней мере, сумела нарастить толстую броню, спасающую от насмешек и издевательств. Так что, решила я, отодвинув в сторонку воспоминания о лондонских пабах и пьяных мерзавцах, компании «Черного медведя» не под силу вывести меня из себя. Я видела перед собой доброе лицо брата и слышала его голос: «Долли, будь собой».

Я постучала каблуками, сбивая городскую грязь, и осмотрелась: потемневшее красное дерево на стенах, барная стойка облицована грязно-зеленой плиткой и матовым стеклом; освещение слабое – мерцающие лампы и свечи. Несколько укрепленных на стенах зеркал порождали иллюзию, что посетителей как минимум вдвое больше, чем на самом деле; в огромном камине за стальной решеткой горел чудесный огонь. Над каминной полкой висел портрет королевы, с двух сторон его охраняли два громадных пса из фарфора, инкрустированного медью. Теплый, пропитанный табачным дымом воздух проник в мои легкие, и я закашлялась.

– Уэнхем!

Крупный мужчина в старомодных шароварах пробивал локтями дорогу к нам сквозь толпу, бесцеремонно распихивая пьяных. Они грязно ругались, когда из кружек выплескивался эль. Добравшись до нас, мужчина похлопал моего спутника по спине, а затем с интересом посмотрел на меня рыбьими глазами. Его щеки испещряла паутина вен. Пошевелив губами, обвисшими и влажными, будто устрицы, он спросил моего спутника:

– И кто это с вами, добрый вы мой человек? Очередной чудик? Тут есть один ваш, ждет уже. Поразвлекал народ покамест. За денежку, конечно.

– Это сегодня мой возница, – подмигнул мне обретший имя джентльмен – мистер Уэнхем. – Изворотливый тип. – Он положил руку мне на плечи. – Мой друг, мисс Долли Дав. Имя чрезвычайно идет ей, не так ли? Долли – куколка, восковая кожа, а Дав – голубка, хорошо сочетается с нежным нравом. – Он взмахнул рукой, демонстрируя меня с головы до ног. – Как вы видите, она изящнейшая из сильфид, и ей суждено совершать величайшее новое действо, коего еще не видел мир. Прекраснее всего, что вы в силах вообразить.

Меня распирало от гордости, и я благоговела, ожидая момента, когда я стану той самой. Которая, безусловно, совершит величайшее действо.

Но человек, которого я приняла за хозяина заведения, бесцеремонно оглядел меня и расхохотался.

– Довольно самонадеянное заявление, – фыркнул он, потирая подбородок. – А что с тем вашим протеже, который умеет завязываться узлом и прыгать, как мяч? – и он мотнул головой в сторону. Я увидела пристроившегося в уголке высокого человека, который ковырял корочку пирога. Подбородок его блестел от жира, одежда была грязной и поношенной, а взгляд, быстрый и настороженный, как у черного дрозда, метался из стороны в сторону, пока, полный недоверия, не задержался наконец на мне. Я отвела глаза и посмотрела на хозяина. Тот одарил меня широкой улыбкой.

– Так что, пирог и эль для вас обоих? – Он похлопал мистера Уэнхема по плечу. – Или вашей девушке лучше налить джина?

Но меня было не так-то легко списать со счетов. И пусть этот трактир вонял кислым пивом и сомнительными надеждами, я решила, что буду выступать. Образ Корнелиуса заполнил мое сознание, и, повинуясь неведомому импульсу, я пошла отточенным танцевальным шагом, шурша песком, устилающим пол. Волосы, спускавшиеся ниже пояса, словно кружево, волновались вокруг меня, а тонкие бледные руки взмывали к потолку, словно я вот-вот взлечу.

«Долли, будь собой».

Разговоры прекратились, все впились в меня взглядами. Я была грациозна и легка, вертелась и кружилась все быстрее и быстрее, забыв о том, кто я и где я. Кто-то затянул моряцкую плясовую, кто-то стал отбивать ритм по столу, и постепенно остальные стали подхватывать, петь, стучать ногами. Некоторые даже попытались присоединиться к моему танцу. Хозяин трактира удивленно созерцал все это, а высокий мужчина в углу помрачнел и нахмурился.

– Господи, – воскликнул хозяин, – и верно, она сильфида! Она словно отлита из серебра, так и сияет. Уэнхем, мой друг, она сделает тебе целое состояние!

«Черный медведь» настолько отличался от лондонских пабов, что я разрешила себе плыть по течению, не думая ни о ком и ни о чем. Когда я остановилась, всё смолкло – пение, танцы, стук. На меня смотрели с благоговением.

Мистер Уэнхем захлопал в ладоши. Чуть позже к нему присоединились и остальные. Аплодисменты заполнили задымленный трактир, подтверждая то, что я уже знала. Мое предназначение. Меня ждала величайшая премьера. И лишь высокий мужчина, возница, хранил молчание. Но мне было все равно.

Судьба и удача встретили меня той ночью, и я с готовностью взяла их за руки.

6

Нелл

Январь 2025

Сжимая пакет с канцтоварами, я побродила по извилистым улочкам, заглядывая в витрины: любовалась синей стеклянной банкой в одной, антикварной чашей в другой. Последние отсветы заката погасли, тротуары искрились инеем. Я с удовольствием смотрела на парочки и семьи, сидящие в уютных кафе и ресторанах, держа в руках кружки какао или бокалы с вином, на столах перед ними стояли деревянные доски с пиццей и тарелки с ризотто; все счастливы, смеются, будто в параллельном безмятежном мире. Мне захотелось подобных ощущений, и я нервно огляделась. Заметила на углу площади аккуратный кирпичный паб – с его окон еще не сняли рождественские гирлянды, и они ярко сияли за чистыми стеклами. «Черный медведь». Заведение выглядело уютным, несмотря на вывеску, изображавшую прикованного к столбу зверя на задних лапах. «Пережиток мрачного прошлого», – решила я и направилась к пабу. Немного помедлила у входа, пытаясь заглянуть в окно и прикинуть, как там внутри. Но царивший в пабе полумрак позволил мне рассмотреть только двух собак из фарфора на подоконнике и маленькую записку за стеклом: «Требуется персонал! Ищем барменов. Присоединяйтесь к нашей дружной команде».

Я попятилась, вспомнив, как когда-то работала в баре.

Не сейчас.

Нужно идти дальше.

Даже не хотелось думать об этом.

Вывеска скрипнула на ветру, и у меня в животе похолодело: я вдруг вспомнила собеседование, пристальный взгляд Трейси, мои влажные ладони, нервы, натянутые как струны.

Я расправила плечи. Кто знает? Может, все-таки получу работу. Случится чудо. «Новая я, – напомнила себе. – Иду своим путем». Поддавшись импульсу, я толкнула дверь и шагнула внутрь.

И сразу пожалела.

Помещение было темным и душным: тяжелая деревянная обшивка, низкие балки под потолком, мрачная зеленая плитка за стойкой. И ощущения не из приятных – будто за тобой кто-то следит. Я огляделась: потускневшие картины, жуткая деревянная маска охотника с пустыми глазницами и искривленным ртом, голова какого-то несчастного оленя. Его стеклянные глаза безучастно смотрели в пустоту. Фоном звучал легкий джаз, нелепо веселый в угрюмой атмосфере. Я напряженно шла по узорчатому ковру к стойке, и мне казалось, что две оранжевые фарфоровые собачки на подоконнике насмешливо провожают меня нарисованными глазами.

Красивая молодая девушка за стойкой смотрела так, будто мне нечего здесь делать. Я бросила взгляд на выход. Нет, слишком просто. Да и пора учиться справляться самой. Быть собой. Я поправила блузку и, прижимая к себе пакет, постаралась выглядеть уверенно.

У камина, недалеко от стойки, сидел мужчина с бокалом в руке и, попивая белое вино, наблюдал за мной. Над ним висел темный портрет серьезного джентльмена в старомодном костюме, и его взгляд тоже, казалось, следил за каждым моим движением.

«Везде глаза», – подумала я, и меня кинуло в дрожь.

– Что вам налить? – у девушки в носу поблескивало серебряное кольцо, отражая тусклый свет над стойкой. Она смотрела на меня, будто испытывая – решусь ли я сделать правильный выбор.

«Не очень похоже на “дружную команду”», – с досадой мелькнуло в голове.

Я бегло пробежалась взглядом по меню за спиной барменши. Судя по нему, я попала в дорогой гастропаб с кухней и баром высокого класса. Я сглотнула, пытаясь найти что-нибудь подешевле. Звуки джаза становились громче, наполняя помещение хаосом.

– Вот это неплохое, если любите белое, – посоветовал мужчина. Я повернулась к нему. Он был по-своему хорош собой: резкий подбородок, легкая щетина, темные глаза с длинными черными ресницами, каштановые волосы с проседью; в лице какая-то особенная асимметрия, которую хотелось понять и разгадать.

Он поднес бокал к свету.

Я замялась. Этим зимним вечером мне хотелось красного, плотного и насыщенного. Но разбираться в меню оказалось выше моих сил.

– Налейте мне немного этого белого, пожалуйста, – попросила я, невольно повысив к концу фразы голос, будто задавая вопрос. Внутри я проклинала себя: даже напиток заказать не могу как следует.

– Мы продаем только бутылками. – Девушка за стойкой испытующе приподняла бровь.

– Тогда... что-нибудь другое. Я за рулем. – Я чувствовала, как заполыхали щеки.

Мужчина кашлянул. Я обернулась.

– Прошу, присоединяйтесь. – Он кивнул на бутылку перед собой, четверть ее уже опустела.

Я покачала головой. Стыд и ощущение бессилия толкали меня на улицу. Но мужчина уже просил у девушки, назвав ее Бекки, еще один бокал, дескать, ему все равно не следует вливать в себя целую бутылку и угостить меня вовсе не в тягость. Даже приятно.

«Он пытается меня соблазнить?» Не уверена. Но мне стало неловко. Очевидно, теперь придется сидеть тет-а-тет с незнакомцем. Хуже того – вести светскую беседу и притворяться интересной личностью.

Я заняла стул напротив незнакомца, спрятав пакет под стул и скрестив ноги, а он неторопливо налил мне вина. Юбка предательски обтягивала бедра. У камина было жарко. По груди потекла струйка пота, и я с ужасом заметила стрелку на чулке. Барменша пристально наблюдала. Я заерзала на стуле – пальцы стали такими влажными и скользкими, что я не осмелилась взять бокал.

– Что ж, меня зовут Джаред.

– Нелл.

– Я видел вас сегодня утром. Вы заходили в «Би».

Я нахмурилась, потом вспомнила пакет у ног. Название «Бохо Би» было выведено на нем замысловатыми завитушками.

– Хиппи-стиль, – рассмеялся он.

Я пожала плечами.

Джаред крутил ножку бокала, и мы довольно долго молчали.

– Я живу неподалеку и сегодня заезжал в город по делам, – наконец произнес он.

Я невольно посмотрела на улицу, где выстроился ряд особняков. Мягкий свет уличных фонарей просачивался сквозь окна паба, а с площади доносились смех и разговоры.

– Хороший район для жизни, – признала я.

Жить на площади могли лишь такие, как Джаред, – мужчины, покупающие вино бутылками.

– На самом деле я живу немного дальше, – рассмеялся он, – в паре миль от Бодвика. Приехали на зимние каникулы или?..

– Мы... мы только что переехали сюда. Моя мама... – Я помотала головой. Сейчас не время для воспоминаний. Мое внимание привлек портрет над головой Джареда: серьезный мужчина с черными глазами и резкими чертами лица. «Абель Уэнхем, Бодвик, 1847», – гласила подпись под картиной.

– У нас временное жилье. – Я переплела пальцы на коленях. – Но скоро найдем что-нибудь постоянное.

Я не стала рассказывать о чувстве вины и о том, насколько неподходящим и временным было все в моей жизни.

– А кто это «мы»? – Он что, хочет выяснить, есть ли у меня партнер? Я почувствовала себя глупо. Конечно нет. Он просто пытается завязать разговор, поскольку я отмалчиваюсь. Наверное, уже жалеет, что стал инициатором неловкой ситуации, и с нетерпением ждет, когда я допью вино. Я заметила, как он мельком взглянул на часы. Джаред осушил бокал и налил себе еще. – Ну и?..

Уж не собирается ли он после этого садиться за руль?

Я отпила немного вина. Оно согрело живот. А после пары глотков я вдруг заговорила о Ферн, о том, как мы переехали из Лондона и она начала учиться в школе неподалеку. Я не упомянула о съемной комнате, подумав, что такой образ жизни не вписывается в картину моего собутыльника.

– Нам нужно найти что-то попросторнее, – пояснила я, стараясь придать голосу уверенность. Едва сдерживала дрожь. – Пришлось переехать, понимаете, и свободного жилья почти не было.

Меня отбросило в кухню лондонского дома, в тот момент, когда Адам спокойно и рассеянно сообщил мне, что встречается с кем-то и они собираются съехаться, а для меня в его жизни больше нет места. После шестнадцати лет. Шестнадцати проклятых лет. Мы ругались, пытались договориться. Я словно отбывала срок, пока мы не решили вопрос со школой для Ферн. Я бродила по дому как тень, считая дни до освобождения. Именно тогда начались сны...

– Вообще-то, я ищу... ну, не совсем арендатора, – произнес Джаред, резко возвращая меня в настоящее. Где-то сбоку звякнуло. Барменша вытаскивала посуду из посудомоечной машины и развешивала бокалы на стойке, и они покачивались и мерцали в тусклом свете.

– Простите? – Я выпрямилась.

– Ну, точнее, это скорее должность. Видите ли, мне нужен смотритель на пару месяцев. Просто пожить в доме. Арендная плата минимальная – тысяча в месяц, включая все счета. Вы бы мне очень помогли, правда.

Я наклонилась вперед, прокручивая бокал за ножку. Абель Уэнхем смотрел на меня. Будто бросал вызов. Мое внимание привлек задний план портрета: там я заметила бледную, словно призрак, словно порождение другого измерения, девушку. Она замерла за спиной мужчины. От этого изображения мне стало не по себе, и я сконцентрировала внимание на словах Джареда.

– Я недавно въехал в этот дом, – продолжал он. – И, признаюсь, он в довольно запущенном состоянии. Принадлежал моей бабушке. Она умерла в прошлом году и оставила его мне по завещанию. Мне кажется, она годами им не занималась, и это очень заметно. Но весь дом будет в вашем распоряжении.

– Так почему же...

– Я художник, – вздохнул Джаред. – У меня заказ в Блэкуотер-Тарн, в Озерном крае, непросто организовать все в сжатые сроки, мягко говоря. Сегодня я развешивал в магазинах объявления о поиске человека, который присмотрит за домом, в надежде кого-нибудь найти... И у меня возникло странное предчувствие, что удача мне улыбнется. Интуиция или еще что-то?.. Боже, как странно звучит. То есть...

Джаред сделал большой глоток. Неужели напился? Я бросила взгляд на телефон. Звонка от менеджера Трейси все нет.

– Так в чем подвох?

– Его нет, – улыбнулся Джаред и откинулся на спинку, закинув руки за голову. – Места предостаточно, много спален, у вашей дочери появилась бы своя комната. Даже несколько, если захочет. – Он смотрел мне в глаза, словно пытался прочесть мои мысли.

Я отвела взгляд.

– Ну, это вариант, если вам интересно и если вы совсем в тупике. Вот... – Он потянулся за коричневым пиджаком, перекинутым через спинку. Тот оказался поношенным, с заплатами на локтях. Порывшись в кармане, Джаред достал листок бумаги и золотую перьевую ручку. Быстро что-то набросал, подписался «Джаред Рейн», протянул мне. Его почерк состоял из резких точек и штрихов, сильно наклоненных вправо. – Загляните, если появится возможность. Мерри-Холл, дорога на восток от Бодвика. Никаких обязательств, конечно. – Он убрал ручку в карман.

Я поблагодарила, аккуратно сложила листок, не имея ни малейшего намерения пользоваться его содержимым. Не хотела быть кому-то обязана – особенно незнакомцу. Я быстро допила вино и спрыгнула со стула. Комната Кэрол пока что вполне нас устроит.

* * *

Звонок от Трейси застал меня за рулем по дороге домой. Она извинилась и сказала, что, к сожалению, я не совсем подхожу на эту должность, но добавила, что оставит мои данные – вдруг у них появится что-то подходящее. Звонок был коротким, сухим и пустым.

Надежды стали грудой мелких осколков. Я припарковалась у дома Кэрол, в груди ворочалась паника. А что, если я так и не найду работу? Вдруг никто не захочет меня брать? Вдруг придется ползти к Адаму, униженно просить помощи? Я хлопнула дверью и пошла к дому. Мне не хотелось, чтобы Ферн в чем-то нуждалась. Я должна стать той матерью, о которой сама мечтала в детстве.

Ферн сидела на верхней ступеньке лестницы, впиваясь пальцами в экран телефона.

– Наконец-то, – процедила она, не поднимая глаз, – я-то думала, ты забыла, что у меня есть домашка. Я уже тысячу сообщений написала.

Юбка сковывала движения, и я, спотыкаясь, поднялась по ступеням. Ключ от комнаты был один и, как обычно, в моем кармане. Кэрол обещала сделать дубликат, но, разумеется, забыла.

– Прости, – выдохнула я, мельком глянув на часы. – Не думала, что так поздно, в Бодвике ужасные пробки. Просто после собеседования нужно было сделать пару дел.

Я попыталась улыбнуться, но лицо Ферн оставалось каменным.

– Например, купить молоко?

– Боже, нет... забыла. Но кое-что взяла, – и вдруг вспомнила: пакеты остались в «Черном медведе». Какая я дура! Придется возвращаться.

Ферн вздохнула и отошла в сторонку, пропуская меня.

– От тебя вином несет, – бросила она, пока я протискивалась к двери.

Воздух в комнате оказался спертым, насыщенным запахами пота, мокрой ткани и вонючей собачьей шерсти. Я распахнула окна, но из-за пронизывающего холода почти сразу захлопнула их.

– Ну, как школа? – спросила я, стараясь говорить бодро.

Ферн плюхнулась в кресло.

– Нормально, наверное.

– Как я поняла, ты с кем-то подружилась. Вместе пили какао?

– Можно в субботу в город съездить? – пожав плечами, вместо ответа спросила она. – Просто пошататься.

– Конечно.

– Мне надо постирать черную футболку.

Я бросила взгляд на гору грязного белья у кровати.

– Я собиралась на руках постирать после ужина. Стиралку можно использовать только на следующей неделе.

– Что на ужин?

– Макароны. – Я мельком посмотрела на Ферн и поспешно предложила: – Или сосиски с фасолью?

– Неужели нельзя приготовить что-нибудь нормальное?

Память подбросила образ Адама на лондонской кухне: суши, тайский карри, бань-ми. Ароматы специй, яркие краски, легкая суета. Два бокала вина на столешнице – мы болтали, пока он готовил. Я наряжалась, потому что ему нравилось, когда я выглядела «как надо». Он требовал этого. А я в ответ весело рассказывала истории – приукрашивала, выдумывала, превращала быт в спектакль: кофе с подругами, тренажерный зал, шопинг. Ни одной настоящей минуты. Я трудолюбиво притворялась. Старалась не отстать от людей, чей мир вращался по другим законам. Адам смеялся, проводил пальцами по моим плечам, бросал в сковороды экзотические ингредиенты, давил чеснок, открывал упаковки круп, о которых я и слышать-то не слышала. Хотя... в последнее время он редко это делал. Наверное, мои истории иссякли. Скорее всего, я устала от роли «веселой жены». Недавно я отрастила волосы, распрощавшись с гладким каре, и купила фиолетовые «мартинсы». Пусть хоть что-то будет моим.

– Сейчас что-нибудь приготовлю. – Я направилась к двери. Только бы успеть, пока Кэрол не начала жарить мясо с хрящами и варить овощи.

Ферн включила ноутбук. Он заворчал и ожил; она вытащила из-под стола учебник по истории и через минуту объявила:

– Вай-фай вообще не работает. И как я сделаю домашку? Всё в интернете!..

– Скоро заработает. Подожди минутку.

Но когда я вернулась с двумя тарелками, на которых лежали тосты с фасолью, вай-фай так и не появился. Молчание стало густым, тяжелым. Мы ели, почти не глядя друг на друга. Ферн не спросила про собеседование, я не призналась в провале. Попыталась завести разговор о школе – ответы были отрывистыми, и вскоре беседа наша сошла на нет. Я постирала одежду в умывальнике и вынесла вниз – разложить на подвесной сушилке. Ферн уткнулась в книгу, а я уселась на кровать с ноутбуком и принялась искать работу.

За окном зашумел дождь. Написание резюме вогнало меня в ступор. Что я умею? В чем хороша? Есть у меня хоть какой-то опыт? Кто я, черт возьми? Курсор мерцал, будто издевался. Перешла на сайты вакансий – интернет был нестабильным, но такого хватило, чтобы понять безысходность положения. Подходящих объявлений не обнаруживалось: «опыт не соответствует», «требования – высшее образование», «личностные качества – стрессоустойчивость, коммуникабельность». Все, что я умею, – заказать обезжиренный латте и развернуть коврик для йоги. А до этого я отлично наливала пинты. Дождь усилился. Крупные капли лупили по стеклу, будто пули. Я тяжело вздохнула.

– Мам, одеяло мокрое.

– Что? Серьезно?

– Да, потрогай.

Я вскочила и подбежала к кровати Ферн. С потолка, где красовалось желтое заплесневелое пятно, мерно капала вода.

– Черт. – Ферн посмотрела на меня. – Надо сказать Кэрол.

– Сейчас? – Ферн бросила взгляд на улицу: дождь атаковал стекло, яростно, безжалостно. Скоро пойдет мокрый снег.

Я покачала головой.

– Она уже спит. Да и толку-то? Завтра поговорю. Иди на мою кровать. Я подстелю полотенце, а утром...

* * *

Утром стало еще хуже. Я проснулась и увидела Ферн: она стояла у изножья моей кровати, сжимая в руке что-то черное.

– Посмотри!..

Я приподнялась. Одеяло подо мной было мокрым, полотенце не помогло. Я потерла веки, сбрасывая сон, в котором мне виделся Адам. Так живо, так четко, словно оказался в этой самой комнате. Я прижала пальцы к вискам, потом открыла глаза.

Сначала все плыло. А потом я поняла: Ферн держит в руках любимую футболку.

– Погляди, что Пиклз натворил! – воскликнула Ферн, протягивая футболку. В глазах ее стояли злые, горькие слезы. – Наверное, с веревки упала. Видишь?

Ткань совершенно изодрана: дыры, растянутые нитки, пятна вонючей слюны.

– Купим новую, – быстро сказала я. – До субботы точно. Обещаю. Встретимся в городе после школы. Сходим...

– Нет!

Я вздрогнула.

Ферн швырнула футболку на пол, рванулась к другой кровати, схватила телефон и бросилась к двери. Вешалка затрещала, запрыгала, будто от удара.

– Куда ты?

Ферн остановилась.

– Звоню папе. Пусть заберет меня отсюда. Я ненавижу это место и хочу домой.

Я резко села на край кровати, сердце колотилось.

– Ферн, нет. Пожалуйста. Вспомни сны. Что будет, если ты уедешь? – «Я нужна тебе», – чуть не вырвалось у меня.

Она пристально посмотрела на меня.

– Почему нет? Что меня остановит?

Я схватила сумку, порылась в ней и нашла вчерашний мятый листок. Разгладила дрожащими пальцами: номер, почерк, резко наклоненный вправо. Черные чернила. Настоящие чернила. Золотое перо, уверенный нажим руки Джареда.

– Я нашла нам жилье, – дрожащим голосом сказала я. «Тысяча в месяц. Мне просто нужно найти любую работу, и я справлюсь. Где-то обязательно найдется место. Обязательно». Я проглотила ком в горле. – Во всяком случае... думаю, нашла. Сегодня поеду посмотрю. – Ферн опустила телефон. – Это совсем рядом, за городом, недалеко от твоей школы. Дом художника. Будем присматривать за ним. Никаких соседей, никаких протечек. До школы ходит автобус. – Я достала телефон и, сверяя каждую цифру, медленно набрала номер из записки. – Думаю, нам там понравится.

7

Долли

Март 1847

Мы вышли из «Черного медведя». Угрюмый возница-артист забрал корзину с кошками и с трудом потащил ее, а мы с мистером Уэнхемом пошли следом. Он продолжал восхищаться моим выступлением и рассыпаться в похвалах.

– Мисс Дав, вы танцуете так, словно с небес спустились, – заявил он. – Никогда прежде не видел такой ловкости, такой невероятной плавности движений. Такая невесомая и хрупкая, вы словно видение. Точно сильфида из Эдема. Как тут не поверить, что вы способны летать?!

– Благодарю вас, сэр.

– Вы заметили, как они все смотрели на вас? Как восхищались и рукоплескали?

Возница ускорил шаг. Корзина в его руках подпрыгивала.

Я вдыхала морозный воздух, дрожа от холода в тонких блузке и юбках.

– Мне показалось, публике понравилось выступление, сэр.

Мистер Уэнхем расхохотался.

– Превосходно, мисс Дав, просто превосходно. Скромность вам весьма к лицу. Полагаю, мы отлично поладим. Вы непременно будете снова танцевать в «Черном медведе». Это место отлично подходит для отработки наших номеров, прежде чем мы представим вас на большой сцене.

Мы дошли до экипажа, и мистер Уэнхем помог мне забраться внутрь брогама.

Мы продолжили путь до Мерри-Холла. Дорога стала заметно хуже – брогам взбирался на гору по колее, трясясь и подпрыгивая, – и сузилась настолько, что свисающие ветви хлестали маленький экипаж по бокам и били по крыше. Лошадь шла медленно, фонари на брогаме слабо освещали путь. Небо было усыпано мириадами звезд, и мне чудилось, что душа моя воспарила к ним. Она плыла среди них, а от меня на земле существовала лишь физическая оболочка. Оболочка той, кто оставила все, что знала, ради жизни, полной неизвестности.

Наконец, брогам почти остановился, возница что-то прокричал, но я не разобрала слов. Я вглядывалась в темноту, слыша, как со скрежетом открываются железные ворота. Лошадь заржала, видно почуяв дом, затем экипаж немного покачало, пока возница вновь устраивался на козлах. Мы тронулись, огибая фасад огромного здания, темного и безмолвного.

– Мерри-Холл, – объявил мистер Уэнхем. – Как и планировали!

Он распахнул дверцу, подхватил меня и поставил на землю. Я стояла, дрожа от ночного холода, среди деревьев. Листва их шелестела, словно ветер нашептывал секреты, которые я так жаждала узнать.

Я крутила головой, но толком ничего не могла разглядеть. За мной в темноту уходила дорога, а впереди возвышалась громадина в три, а то и в четыре раза больше доходного дома в Лондоне, где мы жили с братом. Мысль, что это мой новый дом, казалась странной. Я вдыхала свежий воздух, такой резкий по сравнению с лондонским, тяжелым и насыщенным туманом. Мистер Уэнхем ударил тростью по кабине, и я вздрогнула.

– Джек, выгружай корзину с кошками, а я пока провожу мисс Дав, – сказал он.

Ворча, возница слез с козел, и я увидела, какой он высокий и плечистый. Его силуэт чернел в темноте. Он шел размашисто и широко, словно его дергали, как марионетку, за нитки. Когда он, обойдя брогам, чтобы взять корзину с кошками, оказался рядом, я невольно сжалась. Шаги его, несмотря на внушительные габариты, были на удивление легкими. Проходя мимо, он не взглянул на меня. Задел рукавом толстого шерстяного пальто.

Я отступила назад.

– Скорее, мисс Дав, не то замерзнете здесь до смерти. Джек последует за нами. – Мистер Уэнхем подхватил меня за локоть с фамильярностью, какой я, как мне казалось, ему еще не позволяла. Мелкими шажочками я двинулась к особняку по изрезанной глубокими колеями дороге и быстро поняла, как мне повезло, что меня поддерживают: без руки мистера Уэнхема я наверняка бы упала. В темноте практически ничего не удавалось различить, даже когда мы подошли вплотную к зданию. Я видела лишь громаду ступеней и величественное крыльцо, поддерживаемое четырьмя каменными колоннами.

Поскольку слуг в доме не водилось, мистер Уэнхем сам отпер входную дверь и ввел меня в просторный холл: темно, холодно, камин не топится. У шкафа неподалеку от входа обнаружился канделябр со свечами. Мистер Уэнхем взял его и обвел пространство перед собой: пламя задрожало золотистыми всполохами. Так я получила первое представление о том, что меня окружало. Я стояла на полу в шахматную клетку: мы, словно пешки, очутились на краю гигантского игрового поля. Темные стены до середины были обшиты деревянными панелями, выше, до потолка с объемной розеткой, – оклеены зелеными обоями. Из холла – не по центру, а сбоку, наверх вела лестница с прекрасными резными перилами.

Мистер Уэнхем поставил канделябр на место, потер ладони и улыбнулся:

– Добуду горячего шоколада и посмотрю, развели ли огонь в камине вашей комнаты.

– Сэр, не стоит беспокоиться о горячем шоколаде, – пробормотала я, чувствуя, что в меня ничего больше не влезет. – Хотя здесь несколько прохладно. И огонь, конечно...

– Ида позаботится об этом. Где эта негодная женщина? Ида! – Его звучный голос, словно гром, раскатился до высокого потолка.

На этаже над нами послышались торопливые шаги. Мистер Уэнхем поймал мой взгляд.

– Ида в моем шоу великолепна, но экономка из нее никудышная.

Вверху на широкой лестнице появилась невысокая женщина в темном платье с низом-колоколом в пол. Она двинулась вниз, скользя пальцами одной руки по перилам, пламя свечи в другой ее руке дрожало. Дойдя до низа лестницы, она остановилась, опустив глаза долу.

– Сэр?

– Разожгите камин в комнате для мисс Дав. В восточной спальне, рядом с моей, думаю, лучше всего. Принесите туда побольше подушек, хорошее белье и самое лучшее марсельское^[5] одеяло.

– Да, сэр.

Глядя на женщину, я дивилась тому, куда повернула моя судьба. А когда приедет Корнелиус, все станет еще лучше. Я грела внутри это обещание и молилась, чтобы мой брат не подумал, будто меня постигло какое-то несчастье.

Мистер Уэнхем подошел ближе.

– Мисс Дав, это Ида, Медведица. Она проследит, чтобы у вас было все необходимое. А тот мужчина, что нес кошек, Джек Позер. Его так зовут, потому что он умеет сгибаться и перекручиваться в самых невероятных позах. Публика его обожает.

Медведица подняла глаза и протянула мне ладонь для рукопожатия. Прикоснувшись к ее пальцам, я едва сдержала удивление. Их покрывали плотные волосы, теплые и мягкие на ощупь, как шерсть котенка. А ее лицо... оно поросло черной щетиной, которая неровной бородой достигала груди.

– Рада... рада познакомиться, – пробормотала я, стараясь не разглядывать ее. Ида осмотрела меня без всякого удивления, фыркнула и поправила подсвечник, чтобы воск не капал. Заполняя неловкую паузу, я добавила: – Я мисс Долли Дав. – Медведица Ида отвела взгляд, и я отпустила ее руку. – Присоединяюсь к вашему представлению, – выдала, приосанившись. – У меня есть опыт выступлений в театрах Лондона! – Мистер Уэнхем едва сдерживал смех. – Говорят, у меня большой талант. Смотрите! – добавила я, желая показать свою значимость и не понимая, насколько тщеславно звучат эти слова для Медведицы, которая меня первый раз видела. Я закружилась, убогий сценический наряд взметнулся в полумраке и опустился, как мешок, прилипнув к нижней юбке. – Еще я могу петь. Что угодно, только скажите, и я покажу.

– Я приготовлю тебе комнату, – проговорила Медведица и, больше не проронив ни слова, засеменила по лестнице. Ее маленькая одинокая фигурка растворилась в полумраке огромного величественного здания.

Так меня приняли в Мерри-Холле тем холодным мартовским вечером.

8

Нелл

Январь 2025

Джаред, похоже, удивился моему звонку, и меня это встревожило. Но потом он сказал: «Да, конечно, заезжайте попозже сегодня днем» и «нет, это не проблема и не неудобство – у меня нет никаких планов». Такое ощущение, что я его даже обрадовала.

В тот день я надела брюки и свитер с надписью «Vogue». Ничего лишнего, ничего вычурного. Просто, строго, сдержанно, с легким налетом иронии. Такой себе доспех из хлопка и шерсти, в котором держишь спину прямо и думаешь только о главном. О настоящем. О нас с Ферн. О нашем будущем.

Весь день у меня в голове крутилось одно: будущее раскрывается перед нами, как дорога в густом тумане. По пути в школу, потом в супермаркет мне то и дело вспоминался Джаред, его удивленный и тревожный тон. А вдруг я ошибаюсь? Не сумею присмотреть за домом, даже если он окажется в точности таким, как мне хочется? А Ферн? Как она приспособится к жизни в глуши, где до ближайшего кинотеатра – час на автобусе? Этого я хочу для нее?

Ферн.

Копаясь в коробках на распродаже, я напоминала себе: ради нее, только ради нее я рассматриваю этот вариант. Ну, почти только ради нее. Сначала посмотрим. Не заключаем же мы договор аренды на десять лет, не клянемся в верности старым кирпичам. И Джаред с этим его пристальным взглядом и вопросами, которые он задает чуть ли не в лоб... Вряд ли мы с ним пересечемся. Он будет в Озерном крае, это почти другая страна. А у нас появится свое пространство, совершенно свое. И Ферн... Ферн, наверное, оценит. Она обожает все древнее: бродит по музеям, копается в архивах. В детстве часами могла сидеть у окна старой церкви, разглядывая каменные узоры на стенах. Я выпрямила плечи и бросила в тележку сплющенный батон, пакет крекеров, две упаковки феты с почти истекшим сроком годности, дешевый гель для душа и на всякий случай помаду насыщенного макового оттенка. Да. Все сложится как надо. Для нас вдвоем. А пока надо найти место, где мы будем как дома. Работа найдется. Я в этом уверена.

День пролетел в суматохе, а к вечеру во мне играл легкий, почти радостный адреналин, будто я уже стою на пороге чего-то нового. Я направилась в Мерри-Холл, заехав по пути в паб «Черный медведь» за вчерашними покупками. На этот раз внутри не играла музыка, а стояла тяжелая плотная тишина. За стойкой торчала все та же барменша. Увидев меня, она слегка усмехнулась и протянула пакеты.

– Значит, решили присматривать за домом художника?

– Что? Откуда вы...

– Вы вчера не очень тихо разговаривали. Само лезло в уши. – Она посмотрела на меня так, будто виновата именно я. – Будете там жить?

– Пока не знаю. Еще не видела дом.

Я наблюдала, как она поправляет бутылки на стойке, и вдруг подумала: зачем я вообще объясняюсь перед девушкой максимум лет на пять старше Ферн?

– Мерри-Холл огромный, – продолжала барменша, проводя пальцем по горлышку бутылки, – в нем много лет никто не жил. Бабушка этого художника, Маргарет Рейн, заперлась там наглухо и ни с кем не общалась. Говорили, сошла с ума. Скорее всего, просто деменция, бедная женщина.

Она замолчала, глядя мне за спину. Я обернулась. На стене висел портрет Абеля Уэнхема.

– Когда она умерла, я имею в виду Маргарет, на похороны явилось человек пять, не больше. Считая священника. Представляете? Девяносто три года – и никого. Ни друзей, ни родных. Неужто никого не осталось? Учитывая, что она завещала Джареду дом, он мог хотя бы... – барменша осеклась: распахнулась дверь на кухню, оттуда потянуло жареным и хлоркой. Появилась женщина средних лет с обесцвеченными волосами и ярко-вишневой помадой на губах, в руках она держала ящик с бокалами.

– Бекка, ты нужна на кухне. У Джонни перерыв. Я тебя подменю.

Женщина окинула меня взглядом – коротким, оценивающим – и широко фальшиво улыбнулась. Бекка состроила гримасу и ушла.

– Что закажете? – спросила женщина, ставя ящик на стойку. Бокалы звякнули, как напоминание.

– Ничего... Я просто забрать. – Я подняла пакеты. – Вчера забыла. Ваша коллега... Бекка... меня вспомнила.

Женщина фыркнула и покачала головой, глядя в сторону кухонной двери.

– Спасибо, – пробормотала я. – За пакеты. Спасибо.

Я собиралась уходить, когда взгляд упал на объявление в окне. Я замерла. Подошла ближе.

– Вам... нужен сотрудник?

– Интересуетесь? – Блондинка медленно оглядела меня снизу вверх.

Широко улыбнувшись, я ответила:

– Раньше работала в пабе. В Лондоне. Мне нравилось. Я – ответственная, пунктуальная...

– Присылайте резюме. Почта на сайте, там и условия. Шесть смен в неделю, по шесть часов. Может, сверхурочные – если повезет. Зарплата – по ставке. – Она провела аккуратными ногтями по глянцу стойки. – Я управляющая. Пэм.

Я удерживала улыбку, пока дверь не приоткрылась. Вошла пара – молодые, элегантные, будто сошедшие с обложки журнала о загородной жизни.

– Ну... спасибо, – сказала я. – За пакеты.

Пэм дежурно кивнула, переключив внимание на посетителей. Девушка прошла мимо меня, окинув оценивающим взглядом – коротким, беззлобным, но безапелляционным. От нее пахло чем-то дорогим и совершенно чуждым. Я втянула голову в старый бесформенный пуховик – стиль «полярный медведь в межсезонье» – и поспешила к выходу, пока они буднично обсуждали винную карту. Они напомнили мне ту жизнь, которую я оставила позади.

Я еще раз поблагодарила Пэм, сказала, что пришлю резюме, и, сжимая пакеты, вышла на улицу – к машине, оставленной у обочины.

* * *

Дом стоял примерно в двух милях от Бодвика, как и говорил Джаред. Я свернула с главной дороги и сразу попала в другую реальность: серая, влажная, безрадостная равнина под тяжелым зимним небом простиралась до самого горизонта. Бледное солнце еле пробивалось сквозь тучи. Я догадывалась: скоро оно исчезнет совсем. По краю неба стелились темные сгустки, а голые ветки деревьев резко выделялись на фоне – суровые, почти угрожающие.

После пары поворотов не туда я наконец нашла его. Мерри-Холл. Заглушила мотор. Посидела минуту, восстанавливая дыхание, собиралась с мыслями. С виду особняк не внушал оптимизма, несмотря на название^[6]. Величественный – да. Но ни о каком веселье и радости не шло и речи. Окруженный ржавой оградой с колючей проволокой, с темными окнами, распахнутыми ставнями, с наклоненной к земле крышей, стенами, потемневшими от времени и влаги. По стенам вились мертвые глицинии – голые, обломанные, запущенные. Мерри-Холл будто придавило грузом долгих лет одиночества. Джаред... Разве такие места вдохновляют на написание картин? Или он собирался привести дом в порядок и выгодно продать?

Я с трудом выбралась из машины на размокшую дорогу, изрезанную глубокими колеями. Рядом – поросшая мхом, усыпанная гниющими листьями брусчатая площадка; обветшалый лестничный пролет, с которого раньше, я полагаю, садились на лошадей. Я осторожно ступала по застывшей грязи, ветер раздувал брюки, отбрасывал волосы с лица, раздавая ледяные пощечины. Оглянулась на узкую дорогу – ту самую, по которой только что ехала. Вдохнула: лес, сырость, перегной. Изоляция в чистом виде. Только земля, ветер и медленное разложение. Я обхватила себя за плечи и медленно, с нарастающим чувством тревоги пошла вверх по ступеням.

На верхней площадке потянула за старинную цепочку звонка. Ни звука. Постучала – тишина. Через некоторое время послышались шаги. Шорох. Кто-то завозился с замком.

Пути к отступлению были отрезаны.

– Нелл. Привет. – Джаред прислонился к косяку. Заметил раскачивающуюся цепочку. – Не работает.

Откинул волосы со лба. Улыбнулся. На нем был плотный вязаный свитер, джинсы в засохших пятнах краски, на ногах – вязаные носки.

– Э-э... насчет... того, что вы предлагали? – пробормотала я.

– А, да. Конечно. – Он отступил в сторону. – Проходите. Обувь можно оставить у двери. – Это была не просьба. Скорее команда. Я сняла кроссовки. Ноги в тонких носках мигом заледенели на шахматной плитке. Джаред даже не предложил повесить пальто.

Я прошла в квадратный холл, залитый угасающим светом. Слева – лестница, некогда внушительная, теперь источенная короедом. Темные обои над деревянными панелями, покрывающими нижнюю часть стен.

– Прямо до конца, – махнул Джаред и неуклюже обошел меня, чтобы пройти вперед и открыть дверь.

На нас хлынул запах лимонного чистящего средства: резкий, свежий, почти целебный после затхлости холла. И кофе. Свежезаваренного.

– Налить вам чего-нибудь? Только что включил кофейник. Где-то читал: запах кофе якобы привязывает человека к месту, где он его почувствовал. – И рассмеялся: – Эй, улыбнитесь, я же пошутил.

Я изобразила улыбку. Ну и хмуро же, наверное, я выглядела!

– Кофе был бы очень кстати. Спасибо.

Я натянуто улыбнулась, вытерла ладони о брюки и прошла в кухню – длинную, широкую, как и холл старинного особняка. Пространство захватило меня. Внутри полумрак, заваленный бутылками, банками, и среди этого хаоса огромная хрустальная ваза с фруктами: бананы в черных пятнах, сморщенные яблоки. У стены старинный валлийский буфет, заставленный тарелками, напротив него крепкий дубовый стол. Стены выкрашены в тусклый, почти болотный зеленый – цвет давил на грудь, сжимал, готовый вот-вот поглотить. Сковывающее ощущение какой-то угрюмости. На столешнице возвышался огромный уродливый кофейник. Джаред достал из шкафчика два стакана и наполнил их, держа кофейник длинными, неожиданно тонкими пальцами. Я отпила глоток крепкого горького напитка. Аж зубы свело. Невольно поморщилась, и Джаред заметил мою реакцию.

– Простите, я обычно не готовлю, питаюсь полуфабрикатами, кофеином и алкоголем. – Он кивнул в угол, где стояла громоздкая старая микроволновка. Рядом с кофейником я заметила несколько банок с апельсиновым мармеладом. Джаред проследил за моим взглядом. – Бабушка, похоже, его обожала. Можете доедать, если захотите. Мне вообще не по вкусу.

Я вежливо улыбнулась.

– Вы должны знать вот что: кажется, бабушка подбирала бездомных кошек. Они до сих пор тут шастают. Я оставляю им еду. Другого выхода не вижу. Можно, конечно, заколотить кошачий ход. Но это... жестоко. – Джаред кивнул на маленькую дверцу в нижней части задней двери. – Судя по запасам, им хватит надолго. – Он распахнул шкаф: внутри стояли ряды одинаковых банок с кошачьим кормом.

Я сделала еще глоток и посмотрела в окно на запущенный сад. Воображение принялось рисовать картинки, как я брожу между клумбами, ступаю по инею на газоне, сижу с книгой в садовом домике у самой опушки. А за ним – лес. И калитка, ведущая прямо в чащу.

– Ну что, осмотрим остальные комнаты? – Джаред прервал мои мечты.

– Да, конечно. – Я поставила кружку на столешницу среди коробок с хлопьями и банок с мармеладом.

– Особняк в ужасном состоянии. Он частично пострадал от пожара, восстанавливали неумехи. Однако то, чего не хватает в убранстве, с лихвой компенсируется простором и атмосферой. – Джаред тоже поставил кружку на стол. – Идемте. Устрою вам экскурсию.

Он пригласил меня обратно в холл, затем повел по комнатам первого этажа. Наши шаги эхом отдавались в полупустых комнатах, голоса скользили под высокими потолками. Пока мы бродили по скудно обставленным помещениям, мне казалось, будто за нами кто-то идет. Словно потревожили что-то древнее, хрупкое. Я испытывала подобные чувства, когда мы с Ферн гуляли по руинам аббатства в Йоркшире. Мы рассматривали рухнувшие стены и заброшенные залы, и мне постоянно казалось, что кто-то крадется следом. Потом я посмотрела на голубое небо сквозь отсутствующую крышу, и чья-то невидимая осторожная рука легла мне на плечо. Сейчас мне мерещилось то же самое. Словно времена внезапно пересеклись. Несколько раз я оборачивалась, ожидая увидеть... кого-то. Но тщетно. Наверное, это просто характер старого дома. И сырость. И ветхость, рассуждала я, вдыхая затхлый, спертый воздух.

– Как видите, я почти ничего не трогал, – сказал Джаред, когда мы вернулись в холл. – Наверное, потом попробую создать подобие уюта. Вложусь в ремонт. А вот комната, которую я использую как мастерскую.

Он открыл дверь у подножия лестницы. Резкий, почти химический запах ударил мне в нос.

Я замерла на пороге.

Задернутые шторы блокировали дневной свет. В полумраке я разглядела мольберт, стол, заваленный тюбиками и кистями из соболя, полки, гнущиеся под тяжестью книг, пустые коробки, стеллажи, ломящиеся от угля и карандашей. И картины, прислоненные к стенам, камину, мебели. Картины были повсюду.

Джаред распахнул шторы. Слабый свет проник внутрь.

– Это единственная комната, которая для меня что-то значит. Единственная, которую я закрою на ключ, когда уеду. – Он посмотрел на меня. – Не то чтобы я вам не доверяю. Просто... это моя жизнь. Все, что у меня есть.

– Понимаю, – согласилась я, разглядывая полотна.

Они были... сложными. Черепа. Обезображенные туши. Фигуры, похожие на людей, но не люди. Водопад из крови. Лиса с двумя головами. Цыпленок без клюва.

– Мрачновато, да? – усмехнулся Джаред. – Стиль не для всех. Но...

– Они чудесные, – соврала я. – Вы прекрасный художник.

Он вздохнул. Улыбка исчезла.

– Жизнь творца – не праздник. – Он провел пальцем по портрету девушки с пустыми глазницами. Из одной свисал червь. – Но это я. Мое дело. И, к счастью, оно окупается. Пусть и с натяжкой.

Меня передернуло. Я хотела уйти. Чем быстрее, тем лучше. Мысль, что он запрет сюда дверь, немного утешала. Мне не улыбалось ни минуты оставаться рядом с этими полотнами.

По комнате разлилась тишина, а картины словно обступали меня, ожидая, нет – требуя моей реакции.

– Давайте поднимемся наверх, – Джаред прервал неловкое молчание. – Если вы все посмотрели.

– Да, конечно. Ваши работы... они... очень сильные. Мне...

– Вы не обязаны что-то говорить, – рассмеялся он. – Я и так знаю, что не всем они по вкусу.

Мы вернулись в темный холл.

– Можете пользоваться почти всеми комнатами наверху. Я занял большую спальню в начале коридора, остальное – ваше. Только не ходите по старой черной лестнице за кухней. Чуть шею на ней не свернул. Ступени прогнили в ноль. – Он усмехнулся и постучал по перилам: – Лучше пользуйтесь этой, если жить хотите.

Мы поднялись к галерее. У верхней ступени стоял огромный уродливый сундук.

– Настоящий антиквариат, – сообщил Джаред. – Мерзкий, правда?

Я промолчала и огляделась. Вся галерея была завалена хламом: ящиками с затхлыми книгами, пожелтевшими выпусками журнала «Деревенская жизнь», набухшими от сырости мешками с тканями.

– Все бабушкино. Наверное, пора выкинуть.

Джаред подвел меня мимо завалов к перилам. Я глянула вниз, и у меня закружилась голова.

– Вот одна из спален. – Он открыл ближайшую дверь и жестом пригласил внутрь. Настроение сразу стало лучше. Комната светлая, чистая, с окнами на холмы, окружающие Бодвик. Я представила себя: иду по тропе с рюкзаком за плечами и термосом с кофе, ветер дует в лицо, щеки румянятся от холода и от смены времен года. «Это будет моя комната», – подумала я.

В этот миг внезапный луч позднего солнца прорезал ветви, хлынул в окно, бросил резкие тени на стену, заставил танцевать пылинки в воздухе. Я почуяла запах глажки, свежей бельевой сушки. Запах надежды. Запах начала.

Я глубоко вдохнула, и у меня снова закружилась голова. Словно я выпила немного.

Луч исчез. Комната снова стала обыкновенной, кровать – поцарапанной и старой, пододеяльник – выцветшим от стирок.

– А вот еще одна спальня рядом, – выходя из комнаты, позвал Джаред.

Вторая оказалась поменьше. Открытый камин. Узкая кровать. Низкий деревянный стул. Окно крошечное. На потолке отслаивающаяся потолочная розетка и опутанный паутиной люк на чердак. В грудь мне ударил ледяной воздух.

– Боже, как здесь холодно. – Джаред потер руки. – Я давно не включал отопление наверху.

– В первой комнате такого не было. – Я дрожала, выдыхая белые облачка. Засунула руки в карманы. – Наверное, солнце сюда не попадает.

– Окно выходит на восток. Отсюда видно, как солнце встает. Прямо над холмами. – Он откашлялся, быстро вышел, будто вспомнив что-то важное. – А уборная в той стороне. Там есть старинная ванна с декоративными ножками. Пойдемте.

Я последовала за ним, и чувство, будто за нами кто-то наблюдает, не отпускало меня.

Джаред открыл дверь в помещение с огромной ванной. Заросли монстеры, словно дикие джунгли, расползались по исцарапанному ламинату, а под потолком, как колючие флажки, висела серая паутина.

– Ну что думаете? – Он широко улыбнулся. – Да, дом требует ремонта. Но пространства – хоть отбавляй.

– Огромный дом, – согласилась я. – Много возможностей. А арендная плата... действительно такая низкая, как вы озвучивали?

Джаред махнул рукой.

– Честно говоря, найти кого-то непросто. Местные из Бодвика не хотят присматривать за особняком. Он за городом, не очень удобно, – добавил он, заметив мое недоумение. – А приезжие здесь редко бывают, не курорт.

– Понятно. – Я еще раз окинула галерею взглядом, а Джаред направился к лестнице.

Меня тянуло в Бодвик. Я верила, что найду здесь работу, что почувствую связь с этим местом, с его историей. Выясню, почему мама вспоминала о Бодвике, когда выпивала. Бодвик. Она вертела это слово во рту, и оно словно застревало там – ни проглотить, ни выплюнуть. Все, что она говорила, казалось мне бессмысленным. А Бодвик становился предметом ее рассуждений довольно часто, особенно под конец жизни. Наверное, никогда этого не забуду.

– Моя мама жила в Бодвике, – вырвалось у меня, – наверное, поэтому я здесь. Хотела что-то узнать о ней.

Джаред остановился. Обернулся. Пришел в замешательство, а когда хотел ответить, я опередила его. Полезла в карман, достала из кошелька помятую фотографию.

– Наши отношения были... сложными. По разным причинам. Это она, моя мама. – В глазах защипало. – Вы не встречали ее, случайно?

– Позвольте. – Джаред взял фото, всмотрелся, переминаясь с ноги на ногу. Покачал головой. – Дело в том, что я впервые приехал в Бодвик, когда не стало бабушки. Но ваша мама красивая. Улыбка такая теплая.

Он вернул снимок.

– Была.

Он нахмурился.

– Была красивой. Она умерла. После болезни.

Джаред отвел взгляд.

– Мне очень жаль.

– Это полностью моя вина. Прошло много лет, но я...

– Если это хоть как-то утешит, я знаю, что значит потерять родителя. Даже если он был эгоистом и тираном. Отец умер, когда мне было восемнадцать. Авария на мотоцикле. Поэтому дом и достался мне.

Мне показалось, между нами возникла нить. Что он понял. Я улыбнулась ему.

Но Джаред резко развернулся и быстро спустился по лестнице – через две ступеньки за раз. Принялся давать рекомендации, говорить о ключах, сроках въезда. Я машинально кивала.

Он просто мне поддакивал. Не желал погружаться в воспоминания, в боль прошлого.

И это было разумно. Я его понимала.

Я осмотрела прихожую, пытаясь представить, как прихожу с прогулки: сбрасываю сапоги у двери, рюкзак Ферн валяется у комода, и моя сумочка рядом. Джаред говорил о том, что платежи проще всего переводить напрямую, если я решусь заехать. Подробности пришлет по почте. Побудет несколько дней, поможет освоиться, а потом уедет на несколько месяцев. Минимум на три. Или на четыре. Будет делать роспись для пары, которая недавно построила дом на берегу Блэкуотер-Тарн. Долгосрочная аренда исключалась, Джаред собирался продать Мерри-Холл. И важное: связываться с ним, пока он в Озерном крае, нежелательно. Не любит отвлекаться, когда работает. Только в экстренном случае.

Я подошла к нему, хотела сказать: мне нужно подумать. Неделю. Может, выходные. Но вместо этого у меня вырвалось:

– Мне понравился дом. Ферн сможет ездить на автобусе до школы. Рекомендации пришлю. Перевод оформлю.

Все произошло слишком быстро. Слова вырвались изо рта, будто выбор был сделан за меня.

9

Долли

Январь 2025

Мужчина и женщина входят, и я следую за ними. Его шаги уверенны, а она немного колеблется, останавливается, бросая взгляды на стены, широкую лестницу, клетки пола. Поправляет воротник пальто, теребит брючину, покусывает нижнюю губу. Ее ноги ныряют в туфли. Она сомневается по причинам, которые ей пока неведомы. И она еще может передумать.

Но она нужна мне.

Я заманила ее сюда.

Я должна что-то сделать.

Открываю рот, но давлюсь словами. Словно горло заполнено опилками, запечатано годами темной пустоты. Я вижу, что ее разум закрывается, она не услышит меня, даже если я заговорю. Она убеждает себя, что ощущения от этого дома – плод ее воображения.

И я призываю любовь матери, которая так рано оставила меня, черпаю силу в этом источнике. Вспоминаю, как перед сном мы с Корнелиусом забирались к ней на колени и она рассказывала о нимфах, херувимах, драконах и сокровищах. Эти истории живут во мне. Я отпускаю воспоминание, оно обретает форму и парит в воздухе.

Женщина улыбается, в ней отзываются ее собственные воспоминания. Она отворачивается и спешит за мужчиной. Лишь на миг задерживается у двери, чтобы рассмотреть застывшего на ней мотылька. Она не понимает, что он мертв. И не замечает, как за ней скользит черный силуэт, различимый на фоне оливково-зеленых стен. Не видит, как мигает свет, когда он следует за ней.

Она не знает, какую цену я заплачу за это.

10

Нелл

Январь 2025

Я села в машину, испытывая головокружение. Все произошло слишком быстро: не было времени подумать, переварить впечатления от дома, прежде чем дать согласие. Но, с другой стороны, что тут раздумывать? Дом огромный, арендная плата смешная. Джаред спокойный, ну и что, что от его картин мурашки по коже. Он уедет и оставит нам все, что нужно: пространство и покой.

Я резко вставила ключ в замок зажигания и вспомнила нашу нынешнюю комнату. Она нам совсем не нравилась! Ну, временное убежище, пока не найдется подходящее место... По сути, выбора-то и не было. У меня получится. Должно получиться. Иначе Ферн снова скажет: «Хочу к папе». Этого я допустить не могу. Ни при каких обстоятельствах. Нет. Я отдраю Мерри-Холл до блеска от подвала до чердака. Отдам Ферн любую комнату, какую выберет. Сяду с ноутбуком на кухне и снова начну писать. Ведь раньше я состояла в паре литературных сообществ. Может, вернуться туда? Завершить наконец роман, с которым ношусь годами. Пусть и не для публикации. А в тихие минуты стану сидеть у окна, глядя вдаль, в лес, в небо, наблюдать, как ночь постепенно сменяется розовым светом утра. Или расположусь у камина в гостиной с книгой в полной тишине и в спокойствии.

И работу найду. Обязательно найду.

Я достала телефон, открыла сайт «Черного медведя», написала Пэм пару строк, приложила скромное резюме... и, будто выдохнув в морозный воздух молитву, отправила письмо. Пусть услышат. Пусть поймут.

Завела машину, тронулась. Свернула на узкую дорожку. В зеркале заднего вида Джаред все еще стоял на дорожке: одинокий, застывший силуэт в последних лучах уходящего дня.

И тут, включая поворотник, я вспомнила. Странная история! Когда я выходила из дома, на меня нахлынули воспоминания: Ферн совсем маленькая, в пижаме, прижалась ко мне под одеялом; я читаю ей на ночь «Красавицу и чудовище», любимую ее сказку. Я испытала ровно те чувства, что и тогда, – настоящую близость с дочерью. Поэтому опасения насчет дома исчезли сами собой. Мне хотелось вернуть ту связь. И, сворачивая на узкую дорогу к Бодвику, я напомнила себе: вот ради чего я иду на этот шаг.

Хватит просыпаться в поту от тревожных снов. Хватит изображать, будто все в порядке.

Мерри-Холл станет для нас с Ферн пристанищем – хрупким, но надежным. Местом, где можно начать с нуля.

Когда я доехала до дома Кэрол, с неба полетели первые снежинки – легкие, как пух, тихие, волшебные. Такие красивые, сулящие покой, что я вдруг поверила: все будет хорошо. Просто идеально.

11

Долли

Январь 2025

Он в ярости. Предстает передо мной ночью, как только бледное солнце уходит в забытье и тени расползаются по углам Мерри-Холла. Сумрак сгущается, поглощая последние лучи, размывая очертания, искажая границы, пока в пространстве не остаемся только мы двое.

Он рвет и мечет, как в худшие времена. «Зачем эта женщина в доме?!» Обвиняет меня в том, что я использовала мужчину, чтобы заманить ее сюда.

Сжимаюсь в комок, холод бесконечных лет сковывает меня. Он бьется о стены, будоража воспоминания, воскрешая привязанности, зависимости, предательства, и я съеживаюсь, натягивая ночную сорочку. Она моя вторая кожа. Его гнев бьет наотмашь. Обвивает меня, душит, рвет на части все хорошее. Я растерзана. Меня сковывает страх, что хуже всех земных тягот, сильнее боли, ужаснее самой смерти. Как и его обличие и звериный рев. Страх вцепляется в меня его руками и трясет до тех пор, пока я не цепенею.

Когда наконец я осмеливаюсь абстрагироваться и взглянуть в щель временной толщи, я вижу, что тот мужчина, художник, никак не может сконцентрироваться на работе. Он слышит шаги наверху, грохот на лестнице.

От странного мерзкого запаха на кухне его подташнивает, по мастерской летают светящиеся шары – рисовать просто невозможно. И он открывает бутылку вина, хотя понимает, что слишком много пьет. Но только так ему удается погрузиться в прекрасное забытье без вони и звуков и спокойно уснуть в конце концов.

Но то, что происходит сегодня, он вынести не в состоянии. Это выше его сил.

Ему кажется, что звонят в дверь. Но это невозможно, ведь звонок не работает.

Он приходит к выводу, что пьянее, чем думал. Прикончив бутылку, открывает новую. В конце концов берет телефон. Листает контакты, выбирает номер.

– Дружище, – говорит он. Довольно громко, видимо, от вина. – Послушай, мне нужно где-то перекантоваться. Буквально пару дней. А там я отправлюсь в Блэкуотер-Тарн.

Он делает еще пару звонков, собирает вещи, запихивает их в коробки, грузит в минивэн прямо так, не упаковывая, свои драгоценные картины. Он собирается спать в машине, пока не протрезвеет. Запирает на замок студию, как и обещал, наполняет кормом миски для кошек. Ему наплевать, что он не подготовил Мерри-Холл к приезду новых жильцов. Справятся сами. Им придется. Они быстро сообразят, что это за дом, но к тому времени он будет далеко. На другом краю страны.

Мимо окна пролетает сова. Долгое время ни одна дикая птица или зверь не осмеливались показываться так близко к дому. Я вижу распластанные крылья с янтарными кончиками, она словно нащупывает ими путь в воздухе. Низ ее брюшка ослепительно-белый, темные глаза блестят в сумерках. Сова шипит, вскрикивает и исчезает.

Всем, что я есть, кричу ей вслед. Кричу в протяженность времен и межвременье.

«Не причиняй мне боль. Люби меня снова. Люби меня».

Порыв ветра. Хлесткий и яростный. Как коса, ударившая по пшенице.

Все чернеет.

И я снова остаюсь наедине с тьмой и с ним.

12

Долли

Март 1847

Мерри-Холл не походил ни на одно знакомое мне здание. Передо мной открылся совершенно новый чудесный мир, где мне суждено было сыграть выдающуюся роль. В моей комнате стоял шкаф с платьями, и у меня появились ежедневные ритуалы.

Я носила драгоценности и шелка, никогда не голодала и ни в чем не нуждалась. Купалась в большой горячей ванне на львиных ножках и спала на мягчайшей постели, источавшей приятнейший аромат. В свободное от репетиций время гуляла по длинным коридорам просторного особняка, заглядывая в комнаты. Перебирала пальцами плотные шторы на окнах, проводила ладонью по гладким поверхностям шкафов и столов с мраморными вставками, дивясь множеству медных кастрюль, сковородок и форм для желе, сваленных в углу кухни. Однажды я даже проникла в личные покои мистера Уэнхема. К моему удивлению, комната оказалась декорирована темными тканями. Я постояла на пороге, не решаясь зайти, очарованная видом бритвенных принадлежностей, баночек с кремом и помадой, расставленных на умывальнике. Меня смущали густые ароматы розмарина и тимьяна. Так пахли его тоник для волос и масла. Я не смогла долго находиться там.

Порой я выходила в сад. За ним никто особо не ухаживал, но повсюду яркими всплесками красок цвели нарциссы и крокусы, неизменно поднимая мне настроение. Зеленые изгороди кустарника обрамляли лужайки, создавая множество укромных уголков для птиц, что вили там гнезда.

В целом жизнь моя была приятной и комфортной, с изысканной едой и напитками. Когда холодало, в камине всегда разводили огонь.

Несмотря на насыщенность и упорядоченность жизни в Мерри-Холле, поначалу она казалась мне чем-то нереальным. Мне чудилось, что в любой момент я могу проснуться в Лондоне, на четвертом этаже доходного дома, на куче кишащих блохами одеял, чуть ли не носом уткнувшись в зловонный ночной горшок. Или вот еще: я собираюсь выходить на сцену балагана, толпа беснуется – ждет, когда настанет момент тыкать в меня пальцами. Но постепенно страхи сошли на нет, и я мало-помалу начала привыкать. Прежняя жизнь так или иначе ослабила хватку и в конце концов отпустила меня.

Я обрела свободу.

Лондонские туманы, грязь, разные мерзавцы и негодяи – все это кануло в небытие, и вскоре я забыла, каково это – мерзнуть, голодать, сносить похабные насмешки, принимая их близко к сердцу, словно в них есть доля истины. Ощущение счастья разливалось во мне теплой волной, смывая остатки тревог. Я больше не плыла против течения, ветер перемен подхватывал меня и мягко нес вперед. Туда, где меня ждали приключения и успех. Погода тем временем тоже наладилась и весна вступила в свои права.

Дожди стали теплыми, на ветках набухли почки. Вскоре деревья, окружавшие дом и холмы, которые виднелись из окон моей комнаты, покрылись нежнейшей зеленью.

Мистер Уэнхем стал моим наставником. С каждым днем чарующая бездна любви, сравнимой лишь с размерами Вселенной, все шире раскрывала мне свои объятия. Исполненная веры в его бесконечную исключительность, я впитывала каждое его слово и дышала с ним одним воздухом. Представления о мужчинах были у меня смутные – они тыкали в меня пальцами и оскорбляли. Но мистер Уэнхем вел себя совершенно иначе. Мягкий и добрый, он относился ко мне с уважением, какого я раньше не знала.

– Долли! – позвал он меня как-то утром. «Мисс Дав» осталась в прошлом.

Я сбежала по лестнице. Мои волосы, длинные и белые, развевались за спиной, за мной летел приятный теплый аромат кокосового масла, которым я смазывала пробор. На мне было простое муслиновое платье, воздушное и легкое, идеальное для репетиций. Конечно, белое – мистер Уэнхем настаивал на этом цвете (не могу сказать, чтобы мне это претило), поясняя, что тогда моя бледная кожа становится белоснежной, а светло-голубые глаза обретают сиреневый оттенок.

– Доброе утро, сэр. – Легкий прыжок на шахматный пол. Да, я обращалась к нему по-прежнему.

– Сегодня ты поможешь мне дрессировать кошек, – улыбнулся он. На нем был светлый сюртук поверх жилета, расшитого золотыми нитями. – Я приготовил лакомства, рубец и сырую печень, идеально подойдут, чтобы заманить их. Пойдем, посмотришь, что я соорудил. Есть еще одна мысль: если соорудить из кусочков печенки бусы, вероятно, получится приучить кошек взбираться тебе на плечо. Бьюсь об заклад, Лион сорвет аплодисменты. – Мистер Уэнхем похлопал меня по плечу – прикосновения были невесомыми, словно пыльца, – и рассмеялся: – Красавица и чудовище.

О, как пело мое сердце!

Я последовала за ним в одну из ближайших к входу комнат, залитую ярким солнечным светом – ставни открыты, шторы из дамасской ткани раздвинуты, окна распахнуты настежь. Обои поблескивали и переливались, в воздухе витали ароматы глицинии и цветущих деревьев. Я сделала глубокий вдох.

– Взгляни, что я построил, Долли, – предложил мистер Уэнхем. В центре комнаты возвышалось сооружение из досок, расположенных под разными углами: одни образовывали мостики к небольшим площадкам, другие – пандусы или горки. – Мы весело проведем время!

Я кивнула, восхищаясь изобретательностью мистера Уэнхема, и, осматривая конструкцию, провела ладонью по гладкому дереву. Спросила:

– Собрать кошек, принести сюда? Думаю, они на кухне, греются у очага.

– Да, но чуть позже, – мистер Уэнхем прижал палец к пухлым губам, – я хочу поделиться с тобой идеей, которая занимает меня последнее время. – Он подошел к столу у окна, отодвинул стул и присел, внимательно глядя на меня.

– Какой идеей, сэр?

– Ты изумительная красавица, – восхищенно произнес он, оглядывая меня с ног до головы. – Как мне повезло, что я нашел тебя! Что за счастливая звезда привела меня в балаган тем вечером! – Я смутилась, потупилась и принялась разглядывать складки на платье. – И я говорил уже, у тебя поразительный талант. Не сомневаюсь, публика будет у твоих ног повсюду, где бы ты ни появилась. Однако... – Я подняла на него глаза. – Однако, полагаю, нам следует наделить тебя еще одним даром.

– Сэр?

– Нужен дар. Нечто совершенно невероятное. То, что привлечет на представление зрителей, еще незнакомых с твоим талантом и изумительной внешностью.

– Не совсем понимаю, о чем вы говорите, сэр. – Я поправила платье, моргая от яркого солнечного света, бьющего в окно.

Мистер Уэнхем снова устремил на меня взгляд.

– Безупречная кожа, ресницы будто покрыты инеем, белые волосы. Ты словно видение. – Он хлопнул в ладоши. – Ты – девушка-призрак!

Я растерялась.

– Послушай, Долли, только послушай. Куда бы мы ни приехали, мы будем представлять тебя как девушку-призрака. Девушку, которая видит умерших, умеет общаться с духами, парящими над землей в виде сияющих сфер.

– Сияющих сфер? – Я прищурилась. – Что? Но, сэр, я не...

– Только представь, – мистер Уэнхем поднял руку. – Позер, весь в черном, скрытый полупрозрачной тканью, изгибаясь туда и сюда, будет создавать таинственную атмосферу, искусно вращая вокруг тебя зажженные фонари. Публике покажется, что они летают сами собой. Она решит, что ты общаешься с давно ушедшими душами – этими сияющими сферами, – чтобы передать их послания.

– Но ведь это обман! Я бы не хотела вводить в заблуждение ничего не подозревающих зрителей.

– Обман? – Мистер Уэнхем расхохотался. – Долли, ну что ты, в самом деле! Это спектакль, искусство, моя куколка. Представление должно вызывать эмоции, разжигать интригу. Публика только этого и жаждет!

– Вы думаете, люди поверят? – с сомнением, смешанным со странным волнением, спросила я.

– Ну конечно, ты выглядишь совершенно неземным существом. Вне всякого сомнения! – улыбнулся мистер Уэнхем. Протянул ко мне руку, подозвав ближе. Провел теплым большим пальцем по моей бледной щеке. – Я бы поверил каждому твоему слову, прекрасная ведьма!

Дыхание у меня перехватило, грудь сжалась от восторга. Но принять предложение, не понимая, хорошо ли выйдет, я не рискнула:

– Мне необходимо тщательно все обдумать.

– Чушь. – Мистер Уэнхем встал. – План готов, осталось проработать детали и отрепетировать. Добившись совершенства, мы опробуем номер на сброде в «Черном медведе». Посмотрим, как тамошние завсегдатаи это воспримут.

Я не нашлась что ответить и, обдумывая его слова, стала расхаживать по комнате. У меня определенно был талант к танцам и пению. Я посмотрела на конструкцию. Да, я вполне могла бы работать с кошками, но вот это... Касаясь деревянных досок, я представила, как кошки запрыгивают и спрыгивают с них, как я подбадриваю их и они забираются на самый верх. У меня бы определенно получилось. И совсем другое дело, если...

А мой брат? Что он скажет, когда увидит? Он отлично знает, что у меня нет дара медиума. Я часто вспоминала брата.

– Когда мы съездим за Корнелиусом? – Я отошла от деревянной конструкции. – Это невыносимо: он в Уайтчепеле, а я здесь...

– Скоро. Очень скоро, – ответил мистер Уэнхем.

– На неделе?

– Не будь такой нетерпеливой, куколка, – рассмеялся мистер Уэнхем. – Ты ведь не хочешь, чтобы твой брат увидел сырой номер? Нужно его хорошенько отработать. И тогда, отправившись в тур, мы возьмем его с собой.

– Но я уверена, он не станет возражать, если...

– Позже! – отрезал мистер Уэнхем. Таким я его еще не знала. Он подошел ко мне со спины, так близко, что я ощутила, как между нами разгорается пожар, наклонился к моему уху, и его голос обрел прежнюю мягкость: – Не пора ли нам принести сюда кошек? Они ловят мышей у Медведицы на кухне, но придется освободить их от этой обязанности на время дрессировки.

Я кивнула. И вдруг вместо того, чтобы идти ловить кошек, мистер Уэнхем подхватил и поднял меня на самую верхнюю платформу.

– Ты очаровательна! Куда лучше шелудивых кошек, – заявил он. – Танцуй, Долли Дав. Танцуй для меня!

– Спустите меня!

– Сперва покружись, – засмеялся он.

– Немедленно верните меня на пол! – потребовала я, упершись руками в бока. Нахмурилась. Мистер Уэнхем, веселясь, захлопал в ладоши. Возмущенно взвизгнув, я крутанулась на каблучках, взмахнула воздушной тканью, словно ангел крыльями. И краем глаза заметила, что кто-то стоит в дверном проеме. Джек Позер! Он не проронил ни слова, но я сообразила, что он давно наблюдает за нами; в тот момент он своим присутствием заполнил все пространство.

Исчез солнечный свет, улетучились сладкие запахи сада, радость мистера Уэнхема. Я стояла на высокой платформе, построенной для кошек, и мелкая пыль от свежеструганных досок оседала на подол моего платья. Неодобрение Позера, его ненависть ко мне и к тому, что я значила для мистера Уэнхема, ощущались физически.

– Что такое, Джек? – со вздохом произнес мистер Уэнхем. Он не повернулся к Позеру, продолжая смотреть на меня. Я не знала куда девать руки и вообще как лучше встать.

– Медведица послала меня сказать, что готова заняться ею. Юной леди. – Последние слова он бросил в меня, будто острую пику.

– Готова? – Мистер Уэнхем хлопнул себя по бедру. – Ты не видишь, что мы заняты?

– Вы велели Медведице снять с нее мерки, – фыркнул Позер, снова сделав неприятный упор на «нее», – чтобы сшить больше белых нарядов для шоу.

– Ну, полагаю, в таком случае мне придется тебя отпустить. – Мистер Уэнхем протянул руки, чтобы снять меня с платформы. – Но обещай вернуться сразу, как только треклятая Медведица закончит.

– Обещаю. – Я задержала дыхание, когда он обхватил мою талию, перенес меня по воздуху и поставил возле Позера.

Тот поджал губы и, грозно нависая, неприязненно оглядел меня с головы до ног.

– Уверен, Медведица не задержит ее дольше, чем это необходимо.

Позер проводил меня в мою комнату. Я понурила голову: перспектива провести целый день с мистером Уэнхемом таяла на глазах.

Мою прекрасную жизнь в Мерри-Холле немного омрачала явная неприязнь, которую испытывали ко мне Джек Позер и Ида-Медведица.

13

Нелл

Январь 2025

Мои рекомендации проверили, нам дали добро, и мы упаковали вещи. Сообщать Кэрол, что мы уезжаем, было неловко, но пожилая женщина спокойно сказала: поступайте, как нужно, и заверила, что предоставит комнату, если она нам снова понадобится. Уходя, она легко коснулась губами моей щеки и пожелала удачи. Меня не покидало ощущение, что она нам действительно понадобится. Наша жизнь перевернулась с ног на голову, и я подозревала: чтобы расставить все по местам, нужна особая, редкая удача. Кстати, мне повезло устроиться в паб «Черный медведь». Пэм, управляющая, проводила собеседование, стоя за барной стойкой и то и дело отдавая указания Бекке; шепотом она сообщила, что от девчонки никакого толка. Дескать, Бекка больше времени тратит на свой проклятый телефон, чем на работу. Я промолчала, а Пэм добавила: «Вы-то постарше, уверена, трудолюбие на месте». Меня включили в график, и, хотя мне не удавалось отделаться от мучительного предвкушения провала, я стала частью «дружной команды». После переезда мне надлежало выйти на свою первую смену. Я перевела дух. Теперь я точно справлюсь. Без помощи Адама. По моим подсчетам, в месяц после уплаты аренды мы располагали пятью сотнями фунтов на проживание. Немного, конечно, но, если жить экономно, вполне достаточно.

– Так что там за дом? – спросила Ферн, когда мы выезжали из Бодвика. Снова пошел снег, редкие, пушистые хлопья кружили над землей.

– Мерри-Холл? Ну, старый, викторианский, насколько я помню, особняк с собственным садом. Выглядит очень красиво, кругом поля и леса. Совсем не то, что улица под домом Кэрол с нескончаемым потоком машин, шумом и выхлопами. Если захочешь, можно будет исследовать холмы и гулять.

– А какой там вайб? – Дочь вскрыла пачку жвачки, свернула пластик и сунула в рот. Запах мяты резко ударил в нос. Я задумалась. Ферн часто произносила что-нибудь этакое, не очень понятное.

– В каком смысле?

– Ну, какая там энергетика? Приятная?

Я замялась, вспомнив ужасные картины, запертые в мастерской, и странное ощущение, будто за тобой следят.

– Нормальная, наверное, хотя владелец, Джаред, рисует довольно странные вещи. – Я описала несколько полотен. – Зато там тихо, и вокруг одна природа. Летом будет здорово сидеть на улице, слушать птиц. Представляю, как мы жарим сосиски и маршмеллоу на костре.

Ферн принялась энергично шевелить челюстями. Разговор угас. Я сосредоточилась на дороге к Мерри-Холлу – узкой, извилистой, а Ферн смотрела в окно на поля и холмы, припорошенные снегом.

Мы миновали железные ворота, опутанные колючей проволокой, и медленно потащились по подъездной дорожке. В этот миг я увидела дом глазами Ферн: как уныло! Стены, обвитые голой глицинией, небо, даже лес вдали – всё казалось темным и мрачным.

Паркуя машину, я начала сомневаться: а не перехвалила ли дом? В памяти всплыло, какой он внутри потрепанный и запущенный. «Но что угодно лучше, чем комната у Кэрол», – твердила я себе и стучала в дверь.

Я не раз представляла, как Ферн рассказывает Адаму о нашей жизни, как каждый вечер ходит туда-сюда по тротуару, прижав к уху телефон. И моя самооценка падала все ниже, а решимость обходиться без помощи крепла. После этих их разговоров меня и Ферн разделяла странная преграда, мы будто забывали друг друга.

Нет. Все будет хорошо. Должно быть хорошо.

Я стучала в парадную дверь, дрожа на гулявшем вокруг дома ледяном ветру. Ферн, стоя рядом, на ступеньках, небрежно тыкала старый камень носком ботинка. На ней были джинсы и укороченный пуховик, и выглядела она слишком худой. По общему мнению, она у меня красавица: длинные густые волосы, гладкая бледная кожа, серебристо-голубые глаза. Но только не сейчас, когда, казалось, она голодала неделями.

Ветер ударил в спину. Где Джаред? Я взглянула на телефон: три часа. А сейчас четверть четвертого! Забыл? Заработался и ничего не слышит? Я открыла почту, чтобы перепроверить, и увидела новое письмо.

Прошу простить. Пришлось выехать в Озерный край раньше – клиенты капризничают. Ключ под щеткой для обуви. Пишите только в крайнем случае. Кошачий корм в кухонном шкафу.

Джаред Рейн

За одной из подпиравших крыльцо массивных серых колонн, у двери, я нашла чугунный скребок с металлической щетиной. Щетка оказалась адски тяжелой, но под ней действительно обнаружился ключ: большой, старинный, с узором.

– Смотри, – сказала я Ферн, – мы одни. Джаред уехал.

Она оглядела дом, обхватив себя за плечи. Плющ сползал по кирпичу, обвивая ржавые трубы.

– Ты не говорила, что он такой огромный. И он что, весь наш?

– Ага. Здорово, правда? – Я вставила ключ в замок. Щелкнуло глухо, с натяжкой. – После тебя.

– Нет, мам. Ты первая. – Ферн провела пальцем по ветке плюща на стене у двери. – Твой художник должен был обрезать их. Они стены разъедают. Ты не знала?

– Нет, – призналась я и улыбнулась. – И он не мой художник.

– Холодно, – поморщилась Ферн. – Давай зайдем?

Я переступила порог.

Солнце клонилось к закату, и в холле, при угасающем свете, царила полутьма. Да и температура внутри была немногим выше, чем снаружи.

– Какой пол! – кивнула я на шахматную плитку. – Можно притвориться фигурами и поиграть.

– Я бросила в седьмом, – возразила Ферн. Прошла по холлу, молча дотрагиваясь до стен, до комода. Остановилась посредине, подняла глаза к галерее. – Ого. А если оттуда упасть?

Я резко выдохнула, подошла ближе, глядя себе под ноги.

– Занесем вещи, и разожгу камин. – Я кивнула на сложенные перед ним поленья и уголь. – Видимо, Джаред предполагал, что мы первым делом захотим это сделать.

– А нельзя просто отопление включить?

– Но ведь хочется живого огня? У нас еще никогда не было настоящего камина.

– Это нерационально. И, кстати, вредит экологии.

Я вздохнула.

– Давай сначала все занесем, и я покажу спальни. Выберешь, какая понравится.

– Ладно, – пробормотала Ферн и направилась к двери. – У нас почти ничего нет, поэтому получится быстро.

Я промолчала и пошла следом.

* * *

Я внесла два картонных ящика, один на другом; Ферн – огромную дорожную сумку на колесиках. Вернувшись с улицы, я сразу почувствовала: в холле стало еще темнее. Белые плитки пола потускнели, будто темные панели и зеленые обои впитали свет. Единственный предмет мебели – комод возле двери – был нелепым и громоздким; канделябр на нем отсвечивал тусклым блеском. Камин зиял пустотой. И, что бы ни говорила Ферн, я знала: без огня здесь не станет теплее, ни физически, ни морально.

– Оставим пока здесь, – предложила я.

Ферн молча оглядывалась, широко раскрыв глаза, и снова взгляд ее задержался на камине.

– Пошли, – позвала я, направляясь к лестнице. – Хочу показать спальни.

На галерее я перевела дыхание и повела дочь к большой комнате с видом на холмы, той, что присмотрела для себя.

– Эта, наверное, тебе. – Я распахнула дверь. – Самая светлая, вид прекрасный. Круто, правда?

Луч заката разрезал пространство комнаты пополам. Я вспомнила лондонскую спальню Ферн – просторную, с идеально удобной и красивой мебелью, с телевизором на стене и огнями города за окном.

– Купим новое постельное, ковер помягче. И стол обязательно.

Ферн переминалась с ноги на ногу, но лицо ее ничего не выражало.

– Нравится? – спросила я.

– Нормально, – Ферн наклонила голову и подошла к окну.

Я встала рядом. За стеклом простиралась безлюдная пустошь, ей не было видно ни конца ни края. Холмы вдали тонули в синеве.

– Может, посмотришь соседнюю комнату? Она поменьше. Уютнее. Третья – Джареда. Четвертая – пустая.

– Эта подойдет, – сказала Ферн. Прижалась к стеклу носом, запотело пятнышко. – Здесь так одиноко. Тебе не кажется?

Я кивнула. Слезы подступили к глазам. Ферн не хотела здесь оставаться. Я это чувствовала. Хотя и надеялась, что старинный дом, совсем не такой, как наш лондонский, со стеклянными стенами и безупречными линиями, найдет отклик в ее сердце.

– Да, дом далеко от города. Зато здесь тише. И просторнее. – Я проморгалась, сдерживая слезы. Виски пульсировали. – Он хороший, даже замечательный. Тем более если сравнивать его с комнатой Кэрол.

– Пожалуй, и так, – прошептала Ферн и вывела пальцем свои инициалы на запотевшем стекле. – Посмотри на то дерево.

Я пригляделась. Ну да, дерево растет в стороне от остальных.

– Это дуб. В старину его называли королем леса.

– Чего?

– Есть легенда о короле Падубе-остролисте и короле Дубе. Король Дуб...

– Мам, что это за шум?

Я прислушалась. За стеной что-то скреблось, царапалось, словно маленькое существо металось в замкнутом пространстве. Звук шел от перегородки между этой комнатой и соседней. Меня передернуло. Крысы. Или что-то в этом роде.

– Наверное, мышь, – сказала я поскорее, не желая называть худших подозреваемых.

– Мам, ну серьезно! – Ферн отошла от окна, подошла к кровати и надавила пальцем на матрас.

– Давай распакуем вещи? – предложила я, меняя тему. – А потом закажем что-нибудь китайское на ужин?

Лицо дочери стало повеселее. Она пошла к двери, а я еще раз выглянула в окно: за Мерри-Холлом птицы звали ночь, иней искрился на мертвых листьях в саду, солнце клонилось к закату.

Она права. Здесь одиноко. Кроме нас никого.

Скрежет за стеной заставил меня обернуться.

– Опять! – Ферн застыла.

– Просто мыши, выведем, не проблема, – заявила я, не глядя на нее.

– Я за вещами, – бросила она и вышла на галерею.

– Давай скорей! – крикнула я ей вслед, голос сорвался, стал тонким. – Хочу показать тебе свою комнату!

Она, наверное, услышала, но не обернулась. Просто побежала вниз по лестнице, оставив меня на площадке одну.

14

Долли

Январь 2025

Девочка ведет ладонью по стене галереи. Она такая грустная, а внутри у нее все кипит от гнева. Я ощущаю ее злость: словно искрящиеся шестеренки, она крутится и крутится внутри. Девочка винит мать во всем. В том, что злится, в их неустроенности и нищете, в том, что ей приходится жить в пугающей, ужасной комнате.

– Мам. – Она входит в спальню матери. Эта комната когда-то была моей. Мать не слышит ее. Она осматривает гардероб, трогает поверхность маленького прикроватного столика, вздрагивает: палец поймал занозу.

Девочка вздыхает и медленно бредет к себе, волоча ноги по деревянному полу. На пороге замирает и всматривается. Пытается понять, что она чувствует в этом месте, почему ей кажется, будто все искривлено, а сам дом враждебен и колюч.

Я близко, за спиной. Бешеная энергия колеблет мембрану между нами. Девочка запускает пальцы в волосы на затылке и чуть поворачивает голову, словно почувствовала что-то, будто ее коснулся внезапный порыв ветра. Я вижу, как волоски встают дыбом, как кожа покрывается мурашками.

– Да что за херня? – вздрагивает она и делает шаг в спальню.

Я теперь напротив нее.

Она замирает, чувствуя, что воздух перед ней словно остекленел, и смотрит прямо туда, где я стою.

Наши глаза встречаются.

Думаю, она не видит меня, но ощущает мое присутствие. Она обнимает себя за плечи, потирая их, словно мерзнет, поджимает губы.

Лампа под потолком мигает – наши энергии почти соприкасаются.

Интересно, смогу ли я достучаться до нее? Может, трещины достаточно и теперь, когда эта девочка здесь, я смогу войти?

15

Нелл

Январь 2025

Внизу зазвонил дверной звонок. Громко, настойчиво. Выглянув в холл, я увидела большой лязгающий латунный колокол на блоке.

– Похоже, починил, – сказала я, когда Ферн подошла ко мне на площадку.

– Что починил? И кто?

– Звонок. Раньше не работал. – Я побежала вниз. – Пошли! Доставка приехала!

Открыв дверь, я впустила вихрь снежинок и увидела, что на крыльце никого нет. Ни курьера, ни машины, ни велосипеда.

– Странно. – Я вышла на крыльцо, дрожа от холода, огляделась. Никого. На дороге тоже было пусто. Только снег тихо опускался на землю.

Подавив тревогу, я вернулась внутрь. Звонок еще слегка покачивался под потолком. Может, одна из кошек лазала снаружи по стене? Или птица задела... Ферн стояла у двери.

– Доставка, кажется, задерживается, – предположила я. – Давай пока чаю заварим?

Мы вернулись в дом, заварили чай. Выпили. Курьер так и не появился.

– Говорит, погода плохая. – Я кинула телефон на потрепанный красный диван Джареда. – Не хочет рисковать.

Мы сидели в гостиной – большой, почти пустой комнате у входа. В ней были огромные окна, днем за ними виднелась неряшливая поросль кустов, давно требующих обрезки. Несмотря на возражения Ферн, мне удалось разжечь огонь в камине, но теплее не стало.

– Да снега-то почти нет, – Ферн махнула рукой в сторону окна, – просто гнилая отмазка.

Если честно, я тоже так думала. Снега намело не настолько, чтобы машина застряла. Но курьер был категорично настроен, и сил спорить у меня не оставалось.

– Дороги здесь глухие, извилистые, – пробормотала я, глядя в темноту за окном. – Может, там гололед.

Ферн шлепнула ладонью по подоконнику.

– Полный бред. В Лондоне такого бы не случилось.

– Мы не в Лондоне, – я посмотрела на нее и осеклась; день выдался долгий, и у меня снова застучало в висках. – Прости. Поищу что-нибудь поесть.

В холодильнике обнаружился кусок чеддера в плотной пластиковой упаковке, в морозилке – буханка ржаного хлеба. Джаред не обидится. Я открыла пакет с хлебом: сделаю тосты с сыром, включим телевизор.

Но Ферн была не в духе.

– Мне здесь не нравится, – объявила она, сняв расплавленный сыр с тоста и куснув хлеб посередине, где помягче. – И ржаной хлеб я ненавижу.

– Я сделала все, что смогла, учитывая ситуацию. Хотя бы попытайся сделать вид, что немного благодарна.

Мы расположились на просевшем диване в гостиной. С разных краев. Между нами – целая пропасть из накопившихся проблем и обид.

Ферн откусила крошечный кусочек.

– Мы здесь отрезаны от мира, и все кажется ненастоящим. У Кэрол было лучше.

– Правда? – Я попыталась пошутить про Пиклза, но на лице Ферн не проскользнуло и тени улыбки.

Снаружи, вдалеке, взвыла лиса. Потом еще раз, но потише, и звук растворился во тьме. Я встала и зашторила окна, чтобы отгородиться от ночных видов. И, подавляя подступающую панику, заверила дочь:

– Мы справимся. Точно справимся. Обустроим дом так, чтобы нам было здесь комфортно. Вот увидишь.

– Ты так говорила и про комнату у Кэрол. – Ферн поставила тарелку на пол. Диванные подушки вокруг нее осели, как тесто. Она пересела на стул и обхватила себя руками.

Я вздохнула. Это все Адам. Это его вина.

– Ферн, я стараюсь. И пойми: я еще ничего не заработала, а дом нам сдали почти даром. На улице не проживешь, повезло, что нашелся вообще вариант. Когда получу первую зарплату, будет легче. А пока... – Я тоже отложила тост. Сыр застыл комками, жир на тарелке вызвал тошноту. Я перебирала в голове слова, пытаясь найти те, что вернут ее доверие. – Это ненадолго. Просто пока...

– Я скучаю по дому. По друзьям. По моей жизни. – И тут Ферн разрыдалась, сжавшись в комок, и я притянула ее к себе. Зарылась в ее волосы, молясь всем богам, чтобы вернулось прошлое, когда нам с Адамом было хорошо и дом был полной чашей. Я даже не могла вспомнить, когда все начало рушиться. Не заметила, как мы отдалились. Или, скорее, делала вид, что не замечаю: поздние возвращения с «работы», запах вина, колкости насчет моей внешности, отсутствия карьеры, несбывшейся мечты сочинить роман. «Просто напиши, черт возьми, эту книгу, – повторял он. – Если это сделает тебя счастливой – напиши». И он был прав. Я знала это. Но мысль назвать себя писательницей вызывала смущение, физическое стеснение в груди. И писать я перестала. А сама исчезла. Глубоко-глубоко в пропасти разрушающегося брака.

Я уходила спать рано, в холодную, пустую постель. Адам ложился на другой край, не разговаривал, не касался. Потом появилась Хелен. От воспоминаний об этом предательстве горячие беззвучные слезы потекли по моим щекам, и я едва сдерживала рыдания.

– Ты можешь видеться с друзьями. И с отцом, когда захочешь, – проговорила я сквозь слезы. – Только скажи.

Я вспомнила сон, страх, который сковывал Ферн еще в Лондоне. Страх, похоже, приехал с нами. Но сейчас не время думать об этом. Точно не время. Я поджала ноги под себя.

– Как я буду с ними видеться, если у меня школа? И отсюда ведь не уедешь просто так – поездов до Лондона нет.

Она шмыгнула носом и зарыдала еще горше.

Я обняла ее покрепче. Если бы Адам увидел, что он натворил!

– Все хорошо, – прошептала я ей в волосы. Мягкие, свежевымытые, они пахли кокосом. – Все хорошо.

Но это была ложь. И мы обе это знали.

– Сейчас заварю еще чаю, – сказала я, когда слезы Ферн иссякли. – Только черный – молока больше нет. – Мне нужно было выйти из комнаты, занять руки, спрятать чувства. Ферн включила телевизор и поджала колени к подбородку. Она молчала. Снова отгородилась от меня, я ощутила это, пересекая холл по пути на кухню. Я достала из шкафчика пару потертых кружек, включила чайник и стала ждать, пока закипит вода, перебирая в голове мысли.

Над головой раздался легкий стук. Я быстро сообразила: звук шел из комнаты Ферн. Я замерла.

– Ферн?

– Что? – донеслось из гостиной.

Я огляделась. За окном – темные очертания деревьев, смыкающихся в черную пустоту. Из гостиной доносился шум телевизора.

Наверное, кошка. Или мышь. Меня бросило в холод.

– Все в порядке, – крикнула я. – Не переживай.

Чайник вскипел, щелкнул выключатель, и я, вздрогнув, вернулась к чаю. Из гостиной донесся смех героев из сериала, снаружи – шелест крыльев: птицы взмыли с деревьев.

Я бросила пакетики в кружки, залила кипятком, напевая мелодию, которую услышала сегодня по радио, и добавила сахар в кружку Ферн. Обратила внимание, как холодно на кухне. Потянуло сквозняком. Я огляделась. В одной из стен явно когда-то была дверь – теперь замурованная, но контуры еще угадывались. Я провела по ним рукой и почувствовала слабое дуновение из щелей. Провела снова – ничего.

Опять воображение разыгралось.

Наверное, это был вход в подвал. Меня передернуло. Стало тревожно: что происходит там, в скрытой от глаз части дома?

Громкий стук заставил меня резко обернуться. Никого и ничего. Только хлам, банки с джемом и пустота.

Я вышла в темный холл. Ничего. Никого. Только шум телевизора. И тут я вспомнила, как недавно возилась с отоплением.

Выдохнула с облегчением. Просто трубы. Старые, изношенные, отсюда и разные звуки, нарушающие покой викторианского дома.

* * *

Ферн ушла спать, я осталась в гостиной одна. Телевизор молчал. Угли в камине едва тлели, отбрасывая дрожащие тени на стены. Я позволила полумраку окутать меня, не находя сил встать и включить лампу. Я все еще сжимала в руках кружку с остывшим чаем – тяжелую, настоящую, – единственное, за что можно было ухватиться в этой пустоте. Я вспомнила, что видела на кухне бутылку вина. Сейчас оно пришлось бы кстати, но пить чужое казалось неправильным, даже в моем положении. Сидела, дожидаясь, пока тревога отпустит. Но рука сама потянулась к телефону и открыла страницу Адама в популярной соцсети.

Пусто.

Последний пост: он с Ферн в «Алтон-тауэрс». Дочь радостно визжит на горке-призраке, рот раскрыт, глаза сияют. Счастливая. Я листала ниже, проверяла друзей, комментарии. Ничего нового. Как донимает эта навязчивая боль – узнавать о его жизни, о Хелен. Как заусенец, который не дает покоя, пока не сорвешь до крови.

Поставила кружку на пол – даже это движение далось с трудом. Увеличила фото. Уменьшила. Снова увеличила. Чего я искала? Что-то в его взгляде? В том, как она стоит рядом с ним? Так ничего такого нет.

В камине треснуло полено, и я вздрогнула.

Боже, откуда это напряжение? Покачала головой. Выдохнула. Неожиданно громкий звук вспугнул тишину.

Хотелось позвонить кому-нибудь, любому, даже малознакомому человеку, лишь бы разогнать давящую пустоту. Но звонить некому. В Лондоне не осталось никого: общие с Адамом друзья давно встали на его сторону. Другие города... там тоже поговорить не с кем. Даже из детства в моих контактах не сохранилось ни одного человека. Мама... Я всегда прятала ее, как страшный секрет. Дети звали меня к себе в гости, но я не могла пригласить к нам, не зная, в каком состоянии застану маму: то ли спящую мертвым сном под действием таблеток, то ли бьющую посуду в припадке ярости. Со временем меня перестали звать.

Хелен появилась в моей жизни, когда Ферн исполнилось два. Мы познакомились на группе для молодых мам – я с дочерью, она с маленьким Арчи. Тогда все было просто: мы болтали о прикорме и детских слезах, делились страхами перед ночными кошмарами. С Хелен материнство стало приключением. Она слушала, не осуждая, и в ее глазах всегда светилось спокойствие, будто она одна во всем мире высыпалась по ночам. Она стала моей подругой. Когда муж ушел от нее, я собирала ее, как разбитый фарфор. Когда Арчи плакал из-за дразнилок в садике, я сидела с ней до рассвета, обещая: «Пройдет». Когда Ферн сломала руку, Хелен повезла нас в неотложку.

Во мне закипал гнев. Я провела пальцем по экрану – лента соцсети поплыла и исчезла.

Хелен.

Теперь это совершенно неважно.

Все шестнадцать лет с Адамом мы словно неслись по наклонной, и я не замечала, как между нами множились трещины. Не хотела замечать. Думала, все образуется. И на поверхность не выплывет ничего такого, что мы не сумели бы снова погрузить на дно. Сложно было представить, что в конце концов я перестану узнавать человека, за которого вышла замуж. И я бы никогда не догадалась, что именно Хелен – моя подруга Хелен – станет проблемой, на которую не получится закрыть глаза.

Я вздохнула и положила телефон экраном вниз. Пусть сегодняшний день отправляется к остальным. Пусть свяжутся в узел и канут в небытие.

Поднялась с дивана. Дом тихо скрипел, словно смягчаясь, настраиваясь на ночь.

Все здесь казалось странным, неустроенным. Сегодня был длинный день, я устала. А завтра приступаю к работе в пабе и, конечно, немного нервничаю.

Вот и все причины волнений.

Поднимаясь наверх в спальню, я сказала себе: утро вечера мудренее, нужно просто выспаться.

16

Долли

Апрель 1847

Мои дни были посвящены репетициям. С рассвета до сумерек я танцевала и пела, а Позер учился жонглировать фонарями, изгибаясь в разные стороны, чтобы создавалась иллюзия, что световые шары то плавают над землей, то кружатся в воздухе. В Мерри-Холл приезжал художник, изобразил на картине меня с Позером и Медведицей и еще нарисовал мой портрет. А потом и сам мистер Уэнхем решил заняться художественным творчеством. Я с удивлением обнаружила, что он не лишен дара. Мы часами сидели у круглого стола в комнате для репетиций, с потолка свисали роскошные ткани. Мистер Уэнхем рисовал на большом холсте маслом темных мрачных оттенков. В воздухе стоял густой, словно ладан, запах красок и растворителя. Мистер Уэнхем изобразил на переднем плане себя, а меня в тени, словно я – призрак, находящийся между мирами. И все время, водя кистью по холсту, он бормотал о том, как я прекрасна и талантлива.

Между сеансами позирования и репетициями меня по-настоящему волновало лишь одно: поскорее довести номер до совершенства, чтобы Корнелиус присоединился к нам. Я ежедневно спрашивала мистера Уэнхема, когда мы будем готовы, а он ежедневно заверял меня, что это произойдет очень скоро. «Скоро, – твердил он, – мы покажем номер в “Черном медведе”, а после этого отправимся на гастроли. Вот тогда-то и заберем Корнелиуса».

В ожидании этого события дни мои были наполненными и счастливыми. Настолько насыщенными, что я убегала при случае в лес неподалеку от дома – просто чтобы побыть одной. Нашла в прошлогодней листве желудь и посадила его. Я понятия не имела, сколько нужно времени, чтобы выросло дерево. Я поливала его и, прильнув к траве, просила поскорее пустить корни и дать росток. Потом сидела рядом, размышляя и мечтая. Глубоко вдыхала запахи ландышей и мягкой плодородной земли и благодарила Бога за милости, которые он так щедро изливал на меня.

Я загадала: когда появится росток, Корнелиус приедет ко мне. Это будет знаком.

И прогулки в лес стали одержимостью.

Я молилась, чтобы мой желудь пророс.

* * *

Однажды утром мистер Уэнхем радостно влетел в репетиционную. Он размахивал посылкой, за которой ходила на почту в Бодвик Медведица.

– Взгляни-ка, дорогая Долли, – воскликнул он, бросая конверт на широкий стол у окна. Письмо скользнуло по гладкой столешнице из грецкого ореха. Солнечный свет лился в окно. – Посмотри! Только из типографии. Так точно тебя изображает, ничего подобного раньше не видел! Смотри, ну смотри же скорее!

Он вынул дюжину листовок, отпечатанных густыми, сочными чернилами.

Протянул мне одну, и весь мир сжался до тонкого листка бумаги в моей руке.

– Что скажешь?

Буквы неуклюже плясали перед глазами, я едва сложила их в слова и медленно прочитала.

Под текстом красовался мой портрет в полный рост. Шелковая нижняя юбка, сверху тонкое льняное платье, которые я так любила. Я повертела листок так и эдак. Девушка на рисунке выглядела превосходно, но это была не я. Я не осмелилась перечить мистеру Уэнхему, но про себя осталась в твердой уверенности: мои руки не так тонки, мой нос не такой изящный. Девушку на рисунке словно изваяли изо льда. И она была куда красивее меня.

– Так что ты скажешь? – мистер Уэнхем подошел ближе, наклонился, и наши глаза встретились.

– Разве Джек Позер и Ида-Медведица не участвуют в представлении? – Я помахала афишей. – Здесь о них ни слова.

– Это вчерашний день! – засмеялся он и беззаботно махнул рукой. – Люди их уже видели. Но ты... другое дело!

Он поцеловал меня в макушку, словно солнце коснулось теплыми лучами моих волос.

– Но ведь они станут злиться! – Я отстранилась от него, перед глазами встали хмурый Позер и угрюмая Медведица, и внутри у меня все сжалось. Они оба держались от меня поодаль, но порой до меня долетал их шепот, и я ловила косые взгляды, от которых бросало в жар и учащалось сердцебиение.

– Они будут выступать, как и всегда, но толку кричать о них, – снова рассмеялся мистер Уэнхем и мягко, но уверенно положил руки мне на плечи. – Но ты совершенно другое. Ты, моя драгоценная куколка, звезда этого шоу. Ты – моя премьера, моя девочка-призрак.

Выходя в тот вечер из репетиционной, я увидела в коридоре Джека Позера.

Он подкладывал дрова в большой камин, удовлетворенно наблюдая за тем, как разгорается огонь. Я надеялась проскользнуть мимо него незамеченной и убежать наверх в свою комнату. Его присутствие всегда угнетало меня, с каждым днем это ощущение только усиливалось. Казалось, он перемещался из комнаты в комнату, выслеживая меня. Он выходил из тени, возникая в самые неожиданные моменты, словно до этого выжидал часами, наблюдая за мной из укрытия. Я шагнула на ступеньку...

– Мисс Дав!

Ну да, размечталась. Я медленно развернулась.

– Вероятно, вы очень устали, – произнес Позер. – Танцевали с рассвета до сумерек. Удивляюсь, как еще не стерли до костей свои ножки.

– Я привычная. Да что там, в Лондоне я...

– Да, да, не сомневаюсь в вашем усердии, – хмыкнув, перебил Позер. – Уэнхем больше не репетирует ни со мной, ни с Медведицей. – Зависть повисла между нами в воздухе, и я не нашлась что ответить. – Но нас обоих это совершенно не беспокоит. – Позер выпрямился во весь рост, изгибая руки, словно они были сделаны из резины. – Мы с Медведицей хорошо отработали свои номера. Уэнхем выставлял нас на публику годами.

– Тогда в чем дело?

Джек бросил взгляд в сторону репетиционной. Мистер Уэнхем дрессировал там кошек, отрабатывал номер. Я надеялась, что он скоро закончит и, вероятно, захочет поужинать со мной.

– Дам небольшой совет, – сказал Позер. – Дело в том, что я за вами внимательно наблюдаю. – Из-за двери репетиционной доносились переливы фортепиано – мелодия заключительного кошачьего номера. – Вам стоит проявлять осторожность. – Позер переплел руки на исполинской груди. – Наши с Леди наблюдения позволяют предположить, что вас подстерегает опасность падения с большой высоты.

– Опасность? Упаду с высоты? О чем вы говорите?

– О мистере Уэнхеме, – Позер понизил голос. – Во многих отношениях он прекрасный человек. Господь свидетель, без него я жил бы на улице. Или того хуже. Но мистер Уэнхем иногда довольно жесток и беспринципен.

– Как вы можете такое говорить? – Во мне закипал гнев. – Особенно после того, как он оказал столько милостей, и его нет здесь, чтобы возразить вам!

– Мисс Дав... – Позер провел ладонью по бровям. В камине потрескивал огонь.

– Я вижу только добро от него. Он спас меня, дал мне новую жизнь.

– Кажется, что так и есть, – покачал головой Позер. – Но что он забрал у вас?

Я смотрела на пол, и черно-белые клетки расплывались перед глазами. Забрал? Мысли путались. Он ничего не забирал. Только отдавал.

– Принадлежите ли вы себе, мисс Дав? Делаете ли все по своей воле, или он держит вас на коротком поводке, словно вы собака или кошка? Да, вы поедете в мировое турне. Но это будет не ваш триумф, а его. А когда он сорвет куш, когда найдет следующего нового героя великого представления, вы померкнете для него, он утомится от вас и заскучает. И что тогда с вами будет? – Позер показал на свою поношенную одежду, столь отличавшуюся от моих нарядов. Он выглядел изможденным и потрепанным жизнью. – Вы станете просто служанкой. Разве этого вы хотите, глупое дитя? Да он уже планирует очередную поездку, чтобы поискать новые таланты. Ему нужна новая бедная душа на случай, если вы не дадите толпе то, чего она ждет.

Ложь! Я была уверена в этом, хотела возразить, но не сумела произнести ни слова, только плотнее закуталась в кружевную белую шаль.

– Умоляю проявить осторожность, мисс Дав. Чем выше взлетите, тем больнее будет падать. И есть кое-что по поводу мистера Уэнхема... Если бы вы знали об этих вещах, вы бы держались от него подальше.

На мгновение я засомневалась.

Но вздернула подбородок, смахнула с лица упругие локоны. Это все зависть чистой воды. Позер и Медведица просто злятся, потому что у них нет моего таланта и не им, а мне так щедро раздает похвалы мистер Уэнхем.

– Прекрасно, – твердо сказала я. – Я не позволю тебе запугать меня.

– Запугать? Мисс Дав, клянусь честью...

– И со своими делами я превосходно справлюсь сама, – отрезала я, встряхнув кудрями. – А теперь я попрошу более меня не беспокоить.

Красноватые блики огня из камина играли на лице Позера. Он выглядел растерянным и, казалось, хотел что-то сказать, но передумал и, немного округлив ноги, направился широкими шагами на кухню, громко стуча по кафелю каблуками старых сапог.

– Как знаете, – бросил он на ходу. – Мое дело предупредить.

Я медленно пошла вверх по лестнице, изображая спокойствие, которого во мне не было.

17

Нелл

Январь 2025

Мы с Ферн сидели за кухонным столом, перед нами стояли две чашки с горячей овсянкой. Я нашла в шкафчике геркулес в старой жестяной банке, но переварила его. Каша получилась густой, комковатой, со странным привкусом, будто овсянка была просроченной или вода текла по ржавым трубам. Тихо играло радио. В общем, завтрак в лучших классических традициях.

Я посмотрела в окно. За стеклом летел мелкий снег, кружась и оседая на неровную лужайку. Я нервничала по поводу первой смены в пабе, а Ферн едва проронила пару слов. Она то и дело оборачивалась к замурованному дверному проему, стуча ложкой о край миски: тук-тук, тук-тук, тук-тук.

В конце концов мне удалось унять тревогу и переключиться на позитив. На улице прекрасная погода. Я поеду в «Черный медведь» на работу. Может, даже подружусь с кем-нибудь. От этой мысли мне стало весело.

– Что это? – Ферн прервала мои мысли. Она смотрела в сторону холла.

Там раздавалось какое-то шуршание, словно что-то легкое пролетело по плиткам.

– Наверное, одна из загадочных кошек, – предположила я, глядя на миски у окна. Вчера вечером я наполнила их, но они остались нетронутыми.

– Здесь нет никакой кошки. – Ферн уже стояла у двери, вглядываясь в полумрак холла.

– Вероятно, наверх убежала. Они привыкнут к нам. Пугливые просто. Хотя если бездомные, могут и к соседям перебраться.

Ферн вернулась к столу и тяжело опустилась на стул. Отодвинула миску с овсянкой.

– Что случилось, милая?

– Не стоило сюда переезжать, – мрачно произнесла Ферн.

– Все наладится. Просто привыкаем к дому. И дом к нам, – сказала я, отставив овсянку и с горечью наблюдая, как Ферн пытается поставить ложку в липкой массе прямо по центру.

– Можно пойти погулять? – Ферн посмотрела в окно.

Снегопад усилился, белые вихри овевали дом, небо стало плотным, свинцовым. Собрав посуду, я выскребала застывшую овсянку в мусорное ведро.

– Конечно, – ответила я, отчаянно желая задобрить дочь. На столешнице громоздились банки с мармеладом: какие-то пустые, другие нетронутые. – Мне нужно навести тут порядок и собраться на работу. Потом поеду. Хочешь со мной? Пока я буду в пабе, побродишь по городу...

Ферн помотала головой.

– Я на улицу.

Я понимала ее желание остаться одной, сбежать из удушающей атмосферы дома, хотя мне и сложно было в этом признаться. Ферн направилась к узкой двери в углу кухни. За ней открывался кирпичный дворик с мусорными баками, а за ним – сад.

– Возьми куртку! – крикнула я, видя, как она возится с дверью.

– Не надо.

– Но там снег. Ты промокнешь, нужно...

Она захлопнула дверь, оставив меня одну.

И у меня возникло чувство, будто дом хочет проглотить меня. Я прислушивалась к его глубокой тишине, ощущая почти невыносимую тяжесть пустоты, будто каждый вдох вытягивается из меня невидимыми нитями. Как бы сильно и осознанно я ни старалась дышать полной грудью, у меня ничего не выходило. Словно я теряла доступ к самым потаенным уголкам самой себя.

Быстро подошла к столу, начала сортировать банки. Пустые – в переработку. Полные – аккуратно в шкаф. Старалась сосредоточиться на радио: Брамс, Второй фортепианный концерт. Музыка из детства. Нужно подумать, в чем ехать на работу. Что-нибудь черное.

И все это время за спиной я ощущала чье-то присутствие. Кто-то следил за каждым моим движением. Оценивал. Наблюдал. Ждал.

18

Долли

Январь 2025

Девочка выходит на улицу.

Холодно, но ей все равно. Она радуется ветру в волосах, морозу, обжигающему щеки. Ее тяготит пыльное пространство Мерри-Холла. Оно наполнено гнетущей тишиной, в нем забываешь, кто ты, теряешь себя. Девочка жаждет быть там, где тревога не достанет ее.

Она пересекает двор, где Ида-Медведица когда-то развешивала белье, бежит в сад. Сворачивает на тропинку, заиндевелые листья летят из-под ботинок, хрустят хрупкие веточки, и девочка оказывается в лесу. Когда-то и мне здесь было хорошо. Удавалось спрятаться ото всех и быть собой. Наблюдать, как поднимается дуб. Я ведь вырастила его из желудя. Здесь был мой маленький мир, а теперь стало целое королевство.

– Дерево! – кричу я девочке, летящей по тропинке. Она слышит в шуме ветра мой голос. – Беги к дереву, к дубу. Там безопасно.

Падает снег. Птицы щебечут девочке вслед: беги, беги прочь, беги прочь!

Тем временем на кухне мать перебирает банки с заготовками. Потом поднимается наверх и вскоре спускается, одетая в черное. Осматривает кухню, поправляет кружку, смахивает крошки со стола. Я вижу, как в ней проклевывается росток страха. Ее движения стремительны, грудь вздымается. Она хватает тюбик с губной помадой, красит губы алым, быстро идет к входной двери. Она непривычно сосредоточенна. Берет сумку. Возвращается в кухню, выключает музыку и пишет записку дочери, что вернется домой после смены.

У нее странное чувство, но она не понимает, в чем дело. Она не видит его. Есть только неясные ощущения. Она сжимает сумку в руках. Что-то не так.

Торопится в холл, не оглядываясь, а тень следует за ней, как дождевое облако, скользящее над холмами в солнечный летний день.

Они сбегут из-за него отсюда, если я не успею до них достучаться. А они нужны мне. Я должна поговорить с ними.

Женщина надевает ботинки, закутывается в толстое пальто, дважды оборачивая вокруг шеи связанный вручную шарф. Он струится по ее спине алой рекой.

Она замирает: на миг ей чудится запах дыма. Но она убеждает себя, что ей показалось, торопливо роется в сумке в поисках ключей. Я кричу ей вслед изо всех сил. Но она не слышит.

19

Нелл

Январь 2025

Пэм встретила меня у двери «Черного медведя».

– Заказано пятьдесят обедов, – сказала она, впустив меня внутрь и заперев дверь за спиной. В пабе царил полумрак: свет горел только над барной стойкой. Было тихо, словно заведение задержало дыхание. Пэм провела ладонью по ближайшему столу, смахивая невидимые крошки, и поправила меню. – Воскресные обеды. Будешь на раздаче, хорошо?

– Конечно.

Никаких приветствий, никакого инструктажа. Сразу – в работу. По напряженному лицу Пэм читалось: день выдастся тяжелый.

– Бекка со мной за стойкой, Джонни – с тобой. Ты его еще не видела, милый парень, только вернулся из универа. Временный сотрудник. – Пэм стремительно пересекла пустой зал, я последовала за ней, неуверенно кутаясь в свое пушистое белое пальто, словно в защитный кокон. Проходя мимо большого антикварного зеркала на стене, поняла, что новая помада мне совершенно не идет. Я выглядела очень бледной, а рот казался злым и напоминал ярко-красную рану.

Бекка стояла за стойкой с белым маркером и выписывала круглыми буквами меню дня на доске. «Ягненок в панировке с травами. Лобстер с припущенными овощами. Ризотто с грибами и трюфельным маслом». Она подняла на меня глаза, рассеянно улыбнулась. Септум сегодня украшала цепочка из мелких звеньев, ногти сияли россыпью розовых блесток.

– Решила присоединиться к дурдому? Воскресенья всегда сумасшедшие. Пожалеешь, что пришла.

– Труд еще никого не убивал, – резко оборвала ее сетования Пэм. За секунду оценила надписи Бекки и повела меня в узкий коридор у кухни: показала, где оставить вещи и где во дворе стоят мусорные баки. За оградой – летник, в теплое время года, наверное, очень уютный, а сейчас заваленный снегом. Пэм захлопнула дверь, прерывая мои размышления.

Возвращаясь к бару, мы встретили светловолосого парня, он выдал подобие улыбки и скрылся на кухне. Джонни, предположила я.

Пэм не обратила на него никакого внимания.

– Прежде всего нужно накрыть столы. За пять минут до открытия на каждом зажечь свечи, и на камине тоже. Бекка покажет, где столовые приборы, зажигалка – за стойкой.

Я кивнула, стараясь выглядеть собранной, и после короткого разговора с Беккой принялась заворачивать приборы в темно-зеленые салфетки, а потом раскладывать их на столах.

Перед открытием я зажгла свечи. Зал постепенно наполнял мягкий свет. Мои коллеги вышли покурить во двор, я осталась одна: проверяла столы, поправляла салфетки, двигала стулья. Взглянула на часы – пора открывать. Два старинных подсвечника с толстыми кремовыми свечами стояли на каминной полке по обе стороны от портрета Абеля Уэнхема. Мне казалось, он за мной наблюдает. Я щелкала зажигалкой, фитили не слушались, но потом все-таки вспыхнули, дым тонкими черными нитями потянулся вверх. Довольная собой, я направилась к входной двери. За стеклом маячила пара посетителей.

– Нелл!

Я обернулась. Пэм стояла у бара. Она только что вышла из кухни – дверь за ней еще ходила взад-вперед.

– Нужно зажечь свечи на камине.

– Но я только что...

Свечи на камине не горели. Абель Уэнхем смотрел на меня сверху вниз – серьезно, чуть раздвинув губы. В его глазах застыло выражение, которое я видела у Джареда, когда рассказывала ему о маме. Они словно прощупывали меня, искали ответ на какой-то вопрос.

– Странно, – пробормотала я. – Похоже, погасли. Я...

– Просто зажги и открывай, – покачала головой Пэм. – Не будем заставлять гостей ждать.

Я вернулась к каминной полке и защелкала зажигалкой. Сердито уставилась на свечи, почти бросая им вызов – только попробуйте погаснуть, – и, когда пламя заплясало, отперла входную дверь и впустила первых посетителей.

* * *

Смена выдалась напряженной, клиенты были требовательными. Бекка ругалась сквозь зубы, Джонни улыбался и веселил всех, пытаясь разрядить обстановку. Мне нравилась суета паба – отвлекала от неприятных мыслей. Но когда Пэм, бросая приказы то одному, то другому, наконец отправила меня в погреб за вином, я обрадовалась передышке.

– Если пойдешь ты, то клиенты хотя бы не умрут от жажды, – бросила она, кивнув на Бекку и Джонни, которые, хихикая, смотрели что-то в телефоне Бекки. – Две риохи, два шардоне. Они подписаны.

Я открыла небольшую дверь рядом с барной стойкой и спустилась по неровным ступеням в прохладный подвал с неоштукатуренными кирпичными стенами и низким потолком. Симметричные стеллажи опоясывали помещение, бутылки поблескивали в мягком свете настенных ламп. Было холодно, пахло чем-то кислым. Сверху доносились шаги, приглушенные разговоры и звонкий, бодрый голос Пэм. Я пробежала глазами по выцветшим этикеткам и быстро нашла нужное вино, вытащила и крепко прижала к себе бутылки. Когда я уже направилась к лестнице, краем глаза заметила какое-то движение. Показалось, будто я слышу смех. Вроде девушки.

Я резко обернулась. Бекка спустилась без предупреждения, чтобы помочь? Или сбежать от Пэм. От неловкого движения одна бутылка выскользнула и упала на пол. Разбилась. Белое вино растеклось по плитке, запах шардоне, выдержанного в дубовой бочке, заполнил пространство. Я громко выругалась. Первый день на работе, и какая я молодец, скрыть провал точно не получится.

Пока я соображала, что делать, на верху лестницы появилась Пэм. Ее фигура загородила свет.

– Что за черт?!

– Я случайно, – пробормотала я. – Меня что-то напугало, и я уронила... Я все оплачу. Или вычтите из зарплаты. Простите. Простите, пожалуйста.

Слова выскакивали потоком, лицо горело: так облажаться в первый же день! Я искренне надеялась, что мне не придется платить из своего кармана или терять часть зарплаты. Я просто не могла себе этого позволить.

Пэм с грохотом сбежала вниз.

– Приберись. – Она уперла руки в боки, глядя, как вино течет ручейками по полу. – Додумалась: четыре бутылки за раз тащить – нарываться на неприятности! Дай сюда эти.

Я протянула ей три бутылки, не осмеливаясь спросить, где и что взять для уборки. Бросилась наверх. Там стояли Бекка и Джонни.

– Где взять тряпку или швабру? – выпалила я.

– На кухне, – ответил Джонни. – Что случилось? Слышал звон стекла. Не самое дорогое вино, надеюсь?

– Меня что-то испугало, я выронила...

– Это призрак, – хихикнула Бекка, заглядывая в открытую дверь.

– Что? – Я проследила за ее взглядом по лестнице в погреб и назад.

Джонни наклонился ко мне. От него пахло сигаретами и одеколоном, золотистая щетина проступала на подбородке.

– «Черный медведь» славится привидениями, – начал он, понизив голос. Издал протяжное «у-у-у» и задергал пальцами, как персонаж Хеллоуина. Его ухмылка стала шире прежнего. – Пэм разве не предупредила, когда брала на работу? Призрак кота частенько мелькает вокруг барной стойки. Еще есть...

Я отвернулась. Некогда выслушивать его чепуху. Посетителей в зале становилось все меньше; повсюду высились горы грязных тарелок, стояли стаканы в разводах с мутным осадком вина на дне, на полу валялись скомканные салфетки, ковер был в крошках и чипсах.

Я пошла на кухню и вдруг заметила: свечи на камине снова погасли.

Замерла. Абель Уэнхем смотрел на меня черными неподвижными глазами.

Выжидал.

* * *

После смены я заехала в супермаркет: вино, ингредиенты для карри, молоко, фрукты. Надеялась, этого хватит на неделю. Не знала, что подумала обо мне Пэм после инцидента с шардоне, но Бекка и Джонни заверили: переживет. Главное – меня не уволили. Работа в пабе мне по плечу, и она – наш источник дохода. Черт подери, я сделаю все, чтобы задержаться на этом месте.

Вышла из машины, взяла пакеты в обе руки, направилась к дому. Солнце село, лунный свет цвета слоновой кости пробивался сквозь ветви кедра, подсвечивая кирпичные стены Мерри-Холла, отчего они казались теплыми. Дом будто обрадовался мне. Я возвращалась домой. С работы. От этой мысли стало веселее и легче. Я вспомнила смену: движение, люди, сосредоточенность на простых задачах и никаких мыслей о прошлом. Положительный настрой. Это в целом было очень позитивно. Я поставила пакеты, стала искать ключ. Пальцы онемели от холода. Снег прекратился, ветки поблескивали инеем. Я глубоко вдохнула зимний воздух – и повернула ключ.

Боевой настрой немного поугас. В холле пахло старостью, сыростью, чем-то древним. Даже при свете лампы здесь было мрачнее, чем утром. Хотелось выйти на улицу, но там холодно, и нужно разбирать покупки и готовить ужин.

Я занесла сумки, выложила их на шахматную плитку. В груди зашевелилась тоска.

– Ферн? – Никто не ответил. – Ферн!

Я сняла шарф, тепло дома обволокло после мороза. Мысли метались, как стрекозы над водой. Может, она во дворе смотрит на луну? Это хорошо: свежий воздух, тишина, отвлечение от лондонской жизни. Я подняла пакеты, направляясь на кухню, и услышала скрип наверху.

– Мам?

Я посмотрела наверх. Ферн стояла на верхней ступени, вцепившись в перила.

– Привет, родная. Я только пришла с работы. Хочешь...

– Мам!

Ферн затопала вниз по лестнице, лицо ее было мертвенно-бледным.

– Что случилось? Доченька...

Ферн бросилась ко мне, спрятала лицо в пуховик, прижалась, как маленькая.

– Эй, что такое? – Я опустила пакеты, обняла ее. Холл потемнел, будто туча закрыла луну. Мне стало еще тоскливее.

– Здесь... здесь... кто-то был, – задрожала Ферн. – В доме.

– Что? – Я окинула взглядом прихожую. В голове зароились мысли о взломщиках и убийцах. Мой взгляд остановился на зонте-трости у двери. Так себе оружие. – Что ты имеешь в виду?

– Пока тебя не было... я услышала, что кто-то ходит. Здесь, внизу.

Я крепче прижала ее к себе. Наверное, Ферн забыла закрыть дверь во двор и кто-то вошел.

– Расскажи подробно, – тихо попросила я, – что именно ты слышала?

– Музыку.

Я нахмурилась. Неожиданно.

Ферн обвела холл взглядом и кивнула на дверь мастерской Джареда:

– Оттуда. Там играло пианино.

– Невозможно, – покачала я головой. Воры не забираются в дома, чтобы помузицировать. – Джаред закрыл комнату на замок. Даже кошкам в его студию не попасть. И там нет пианино.

– Но я слышала! Пошла проверить, наклонилась через перила, звук шел оттуда!

– Может, радио? Вдруг я забыла выключить на кухне?

– Не с кухни, – возразила Ферн. – Оттуда.

Я подошла к двери мастерской, покрутила ручку.

– Закрыто. Никто не мог войти туда. Там полно драгоценных картин Джареда, которые, по его мнению, стоят целое состояние. У нас нет ключа, и...

– Почему ты мне не веришь? – Ферн топнула ногой. Как ребенок.

– Потому что, – я стиснула зубы, – это просто невозможно. И...

Ферн смотрела на меня с вызовом, в ее глазах плескался страх. В мастерской полно жутких картин, стол завален карандашами и кистями. Но там совершенно точно нет никакого пианино.

Я снова проверила дверь, она, естественно, не открывалась. Пошла на кухню. Мне казалось, утром я выключила радио, но, видимо, нет, потому что из него лилась мелодия – ноктюрн Шопена.

Ленивые ноты плыли по воздуху. Я выдохнула.

– Видишь? – Я прошла по неаккуратно выложенной плитке из красного песчаника. Повернула ручку, мелодия оборвалась. – Это было радио.

Обернулась.

Ферн смотрела на меня так, будто вот-вот заплачет.

Я протянула руки, чтобы ее обнять, но она отшатнулась и выбежала из кухни.

* * *

Снег усилился, хлопья падали гуще, быстрее. Я разожгла в гостиной камин. Ферн сидела на диване, дулась и смотрела какой-то бессмысленный телесериал, пока я разбирала покупки и аккуратно выкладывала фрукты в большую хрустальную вазу. Затем нашла кастрюльку, чтобы согреть молоко для горячего шоколада – мне хотелось во что бы то ни стало вернуть ощущение нормальности. Мельком взглянула на бутылку вина, купленную на вечер, и поставила ее на столешницу; зеленоватое стекло тускло поблескивало. За окном медленно кружились снежинки, так красиво, что я на миг замерла, глядя на это завораживающее зрелище и пытаясь успокоиться.

Нужно усмирить воображение. Иначе мы долго не продержимся в Мерри-Холле. А уехать некуда. На мою зарплату точно не получится – теперь, отыскав работу, я приняла твердое решение: буду справляться одна. Значит, мы останемся здесь. И, соответственно, надо рассуждать логично, а не накручивать себя жуткими историями, которые быстро сведут нас с ума. Дом старый, он скрипит, стонет, хранит воспоминания прошлого. Естественно, нам мерещится всякое. Я сама рассказала Ферн о картинах Джареда. Описала их и неприятные ощущения, которые они во мне вызвали. Вероятно, она разволновалась и придумала бог весть что. Или ей кошмар приснился. Я вспомнила записи в личном деле Ферн со времен начальной школы: «живое воображение», «придумывает волшебные миры и описывает их». Она пошла в меня. Сочинять, играть словами ей давалось легко, как и мне. Вот и нафантазировала. Только и всего.

Я следила за полетом снежинок в темном небе.

Да, все очевидно. Ферн осталась одна, напугалась шорохов, и ее страх раздулся до чего-то совершенно неконтролируемого. Она услышала радио и вообразила невесть что. Может, вообще иллюзии эти связаны с ее странными снами, стрессом из-за отъезда из Лондона.

Я вздохнула и налила молоко в кастрюльку, высыпала туда какао. Как мне хотелось открыть вино! Заглушить тревогу. Но перед глазами вдруг всплыла мать. Беспробудное пьянство с утра до ночи, провалы в памяти, пятна от вина на коврах, звон пустых бутылок. Я растирала какао-порошок о стенки кастрюльки и сосредоточенно размешивала, чтобы он скорее растворился в молоке. Вино позже. На ужин.

Звон стекла. Я вздрогнула и обернулась.

Ваза для фруктов грохнулась на пол и разбилась. Яблоки и апельсины раскатились по плитке, осколки хрусталя искрились на свету. В дверях стояла Ферн с открытым ртом.

– Ферн! – Во мне заворочалось раздражение. – Боже мой...

Конечно, она случайно, но нервы-то не железные.

– Это не я.

Я нагнулась, стала собирать фрукты и осколки.

– Надо быть внимательнее. Руками меньше махать. Возможно, ты разбила дорогую семейную реликвию.

– Это не я.

Мне всегда удавалось распознать ее вранье. Но сейчас – нет; выражение ее лица было непроницаемым. Внутри вспыхнул гнев.

– Она сама упала, – выдала Ферн. – Будто ее кто-то толкнул.

Я покачала головой. Смерила дочь взглядом. Зачем врать? Как ей вообще такие мысли в голову пришли?

– Ты так и будешь стоять и смотреть?

– А что еще делать?

– Помоги осколки собрать. Они повсюду.

Ферн громко вздохнула, присела. Через мгновение вскрикнула. На ее пальце проступила алая, как рубин, капля.

– Промой под водой. И осторожнее, не наступи на стекло.

Ферн пошла к раковине, выкрутила кран на полную. Вода брызнула во все стороны.

– Дай посмотрю. – Я подошла к ней. – Вдруг мелкие осколки под кожу ушли. – Осмотрела палец Ферн. Все было чисто. – Прижми салфеткой, кровь остановится. Потом пластырь достань и заклей. – Я кивнула на свою сумку, лежавшую на столешнице.

– Дурацкая ваза, – пробормотала Ферн.

– Если бы смотрела, куда идешь... – не сдержалась я. Гнев разгорался и захлестывал меня.

– Сказала же, это не я, – отрезала Ферн, обернула палец салфеткой и стала рыться в моей сумке. Нашла пластырь, рванула. Упаковка шлепнулась на столешницу.

Между нами зияла пропасть, а из гостиной доносился шум сериала. Мне хотелось заорать. Потребовать выключить телевизор. Но я лишь подняла бровь.

Ферн вызывающе смотрела на меня.

– Вазы не падают сами, – с укором сказала я. И подумала: отчего это мне никак не удается успокоиться?

– Ладно. Не веришь – не надо.

– Просто...

Но Ферн ушла. Вновь. Сбежала. Уклонилась от наших постоянных разборок, которые повторялись, как заезженная пластинка.

Я прижала ладони к щекам, сглотнула ком. На плите булькало и шипело какао. Мне казалось, что жизнь разваливается на части, нити, связывающие нас, перетираются и рвутся одна за другой и скоро не останется ни одной. И утешить, пообещать, что все будет хорошо, некому. Это невыносимо, когда рядом никого. Никогошеньки.

Через мгновение наверху с грохотом захлопнулась дверь комнаты Ферн.

20

Долли

Июль 1847

Премьера, первое публичное выступление девушки-призрака, как и обещал мистер Уэнхем, состоялось в «Черном медведе». Спустились летние сумерки, пропитанные ностальгическими ароматами уходящего дня, наполненные мотыльками и птичьими трелями.

Мы отправились в Бодвик в карете, нагруженной костюмами, фонарями, корзиной с кошками. Мистер Уэнхем, Ида-Медведица, Позер и я. Кошки громко мяукали на ухабах и кочках. Хозяин паба с губами бледными, как плоть устрицы, встретил нас у входа, помог разгрузиться, довольно грубо обращаясь с нашими вещами, словно у него времени было в обрез. Я заметила афиши: одну на двери, другую в окне. Меня охватила нервная дрожь, и я было кинулась обратно к карете, но мистер Уэнхем взял меня за локоть и зашептал:

– Ну, Долли, дорогая моя. Все в порядке. Вспомни, как тебя хорошо здесь приняли в прошлый раз.

– Быстрее, – скомандовал хозяин паба, подгоняя нас к входу. Захлопнул за нами дверь. – Пока публика не пришла. До самого начала никто не должен вас видеть, чтобы представление стало полной неожиданностью.

На мой взгляд, его ожидания были неоправданными, ведь многие постоянные клиенты «Черного медведя» неоднократно видели и Иду, и Позера.

– Он тебя имеет в виду. – Медведица больно ткнула меня локтем в ребра. И, повысив голос, добавила: – Где же ей спрятаться, сэр?

– Сюда, – предложил хозяин, подняв кустистые брови. – Давайте, мисс. Идите в погреб.

– И ты явишься оттуда, о дивное видение! – театральным голосом произнес мистер Уэнхем и сжал мне предплечье. – Спускайся в темные глубины, моя маленькая девушка-призрак.

И он подтолкнул меня, а хозяин повел вниз по узкой лестнице между стенами из красного кирпича. Меня встречали темень и холод, воздух был тяжелым от сырости. Я закашлялась. Холод, следы гниения и разложения, даже не верилось, что снаружи благоухает лето.

Хозяин чиркнул спичкой, зажег свечу и поднял к лицу. Оно озарилось мерцающим желтым светом.

– Подожди здесь, дорогуша. Приготовься как следует, переоденься, пока остальные готовят сцену. – Он поднял голову, указывая на потолок. – Они выступят первыми, их-то здесь хорошо знают.

– Но, сэр...

– Привыкнешь, дорогуша, – захихикал хозяин, и щеки его затряслись, словно студень. Он протянул мне оплывшую свечу, распространяя запах прогорклого сала. – Обвыкнешься, милочка. Повтори свои реплики, если пожелаешь. Ждать недолго. Услышишь колокольчик – я им успокаиваю публику. Вот тогда и выведем тебя.

Я осталась в погребе, волнение мое нарастало с каждой минутой. Сначала устанавливали сцену, затем послышались оживленные голоса прибывающих зрителей.

Наконец, мистер Уэнхем объявил Медведицу:

– Самое удивительное создание, дамы и господа!

Я представила, как Ида семенит по сцене к установленному по центру табурету. Усаживается и рассказывает о том, как в далеких джунглях ее вырастило семейство медведей, принявшее косматую девочку за собственного детеныша. Потом, спев хриплым фальшивым голосом непонятную нездешнюю песню с непонятными рифмами, вытягивает покрытые шерстью руки, чтобы публика могла их потрогать за полпенни с носа. Я услышала оглушительные аплодисменты – значит, номер подошел к концу.

Мистер Уэнхем объявил Джека Позера:

– Самый невероятный отпрыск природы, в теле которого меньше костей, чем у обычного человека!

Я вообразила, как Джек ходит на руках, крутится колесом, принимает немыслимые позы и сворачивается в шар, а потом так сжимается, что, верно, влез бы в саквояж мистера Уэнхема. Овации после его выступления были громче, чем у Иды, пол над моей головой трясся – публика топала ногами от восторга.

Пришла очередь кошек, они то крались, то носились по помостам. Зрители смеялись, дамы выкрикивали слова одобрения. Но вот полилась переливчатая мелодия фортепиано, возвещавшая окончание выступления хвостатых артистов, и внутри у меня все сжалось. Все реплики вылетели из головы. Я вообще не понимала, кто я. Люди в пабе смеялись, переругивались, пели, хлопали в ладоши. Как они воспримут меня? Меня чуть не стошнило, и тут звонко прозвенел колокольчик – значит, ожидание закончилось.

– И наконец, представляю заключительный номер нашей программы! Девушка-призрак, белоснежное видение, повелевающее сферами духов. Она поведает нам об иных мирах.

Голос мистера Уэнхема прозвучал четко и властно.

Я выбралась из погреба, путаясь в подоле платья, и толпа ахнула, увидев меня. Паб был погружен во тьму, горели только две свечи на камине. В их слабом свете я едва различала сцену, задрапированную белым кружевом, и я встала за ним, как много раз делала это в Мерри-Холле.

– Встречайте девушку-призрака! – объявил мистер Уэнхем.

Толпа зашумела, кто-то засвистел. Клубы табачного дыма поднялись в воздух.

– Я никого не вижу! – крикнули из зала. Все захохотали.

Мистер Уэнхем ударил в деревянный пол тростью с серебряным набалдашником.

– Я встретил ее в лесах Мерри-Холла на рассвете. Она не ведала, откуда появилась и в какие края держит путь. Одинокое, загадочное, таинственное создание, ниспосланное мне, судя по всему, небесами. – Позер подавил кашель. – И вот, почтенная публика, она здесь, перед вами девушка-призрак. Она поведает о душах и воспоминаниях, о тех, кто бродит по земле с посланиями, полными предупреждений, утешений и пророчеств.

Позер грубо ткнул меня в лодыжку, и я подалась немного вперед, а он, оставаясь вне поля зрения, зажег первый фонарь.

– Взгляните на ее восковую кожу, ее волосы, белоснежные, как покрывало фей. Ее ноги едва касаются земли, когда она танцует. Вы видите, как она сияет?

Я поднялась на носочки и легко выпорхнула на маленькую сцену. Медведица взяла первую ноту и заиграла на старом рояле, пока я танцевала и пела. Затем я остановилась, словно прислушиваясь к голосам из потустороннего мира, и изрекла:

– Духи здесь!

Позер, стоя за тонкой вуалью, поднял первый фонарь над моей головой.

– Говорите со мной, о небесные сферы! – воззвала я. Подождала, пока в затихшем зале сгустилось напряженное ожидание. – Души желают возвестить, что несут вам утешение из запредельного мира. Они явились сюда из обители света и истины, из небесного сада, – заговорила я, а затем, понизив голос, добавила: – Но они хотят предупредить вас! Бедствие вскоре обрушится на великий город сего острова. Многие покинут этот мир.

– Что за бедствие? – крикнули из зала. – Какой город? Скажи нам!

Я приложила ладонь к уху, словно прислушиваясь к чему-то там, вверху, потом отрицательно покачала головой. Мне нельзя было давать точные ответы, я могла лишь сеять семена сомнений. И прежде, чем кто-то успел задать новый вопрос, Джек закрутил несколько фонарей за газовой тканью, создавая иллюзию того, что сияющие сферы вращаются и жужжат вокруг меня. Я делала вид, что ловлю и подбрасываю их. Казалось, я общаюсь с ними, а они шепчут мне свои сокровенные тайны.

– Малышка Молли в безопасности, – вдруг заявила я, словно обнимая ладонями желтое сияние одного из шаров.

Какая-то женщина вскрикнула и вцепилась в мужчину рядом.

Я притворилась, будто держу другую сферу, внимательно всматриваясь в ее свечение, словно читала послание.

– Сгорбленный старик бродит в садах запределья, – подняв голову, произнесла я, – он читает стихи и гимны. Ему не ведомы более страдания, он смеется и поет.

– Наш Билл! – воскликнул кто-то. – Это он, старый Билл Каррутерс с мельницы.

Другая сфера взмыла и замерла над моей головой, я подняла руки. Напрягла мышцы рук, чтобы публике казалось, будто я крепко держу сияющий шар, читая послание.

– Эта сфера сообщила мне, что госпожа Браун пребывает в месте, где нет ни голода, ни жажды, – убежденно объявила я.

По залу пробежал шепот:

– Госпожа Браун... Госпожа Браун? Кто это? Госпожа Браун из Бодвика? Я ее не знаю. Никогда о такой не слышали.

Внутри у меня все похолодело, я искала глазами мистера Уэнхема, но нигде не видела его в темноте.

– Может, сфера говорит о госпоже Брун? – произнес какой-то мужчина.

Все начали ахать и охать, а меня немного отпустило.

– Госпожа Брун, несомненно, на небесах, – крикнула леди с заднего ряда. – Вот что говорит девушке-призраку эта сфера. Госпожа Брун на небесах, там, где ей и следует находиться, она была доброй христианкой.

И мое представление продолжилось.

Мистер Уэнхем был гением обмана: в перерывах между моими танцами и разговорами с таинственными сферами он рассказывал интригующие истории о моем прошлом. Причем говорил так убедительно, что я сама почти поверила в эти совершенно фантастические истории. Чем дальше, тем больше я погружалась в свою новую ипостась. Я превратилась в девушку-призрака, парила, представляя себя эфемерным существом, к которому с почтением обращаются те, кто ушел из этой жизни.

Когда представление закончилось, на меня обрушился шквал аплодисментов. Кто-то бросил на сцену букет ромашек, кто-то сверкающую медную монету. Мы с воодушевлением громко спели национальный гимн.

Страхи были напрасными. Как и предвидел мистер Уэнхем, тем вечером публика «Черного медведя», проникнувшись верой в мой истинный дар, приняла нас восторженно. А сам наставник, довольный моими стараниями, по завершении выступления поцеловал мне руку, закружил меня и сказал, что наше следующее выступление в «Черном медведе» будет еще грандиознее. Назвал меня чудом и надел мне на шею тонкую золотую цепочку. Я смотрела на пламя свечей, а затем, встретившись взглядом с мистером Уэнхемом, возжелала чуда еще большего. Я осмелилась мечтать о том, чтобы однажды душа моя соединилась с его душой.

* * *

Мы выступали в «Черном медведе», пока он не стал для нас вторым домом. И даже несколько поднадоел. Уверенность моя росла, представления становились все совершеннее и очаровательнее. Наконец, мистер Уэнхем решил, что мы готовы, и повез нас на гастроли.

Мы колесили по стране на фургоне – север, юг, побережья и медвежьи углы. Мы выступали в больших и маленьких городах, на уездных ярмарках и в деревнях. Я уставала, но испытывала такую радость, была так счастлива, как никогда прежде. Я лелеяла надежду, что однажды мы окажемся в Лондоне и Корнелиус окажется в зале. Но мистер Уэнхем не планировал заезжать в столицу, и мне оставалось только молиться о добром здравии брата – я очень боялась, что фабрика его доконает! Утешалась тем, что за ним присматривает мистер Брокли. По крайней мере, с Корнелиусом должны были обходиться справедливо.

После гастролей мы вернулись в «Черный медведь» и провели несколько представлений, дополнив программу новыми неожиданными поворотами. Зрители толпами валили в паб. После Нового года мы собирались в Америку, а перед отплытием туда мистер Уэнхем пообещал забрать из Лондона моего брата.

– Это будет великий день, Долли, большой праздник, – говорил он, сжимая мои руки. Мы сидели за столиком в темном уголке «Черного медведя» друг напротив друга. Ида и Позер разбирали декорации и не видели нас. – Встретимся с твоим красавцем-братом. Клянусь, я буду обращаться с ним как с королем.

Сердце мое затрепетало.

– Тогда, можем ли мы...

– Тсс! – мистер Уэнхем прижал теплый палец к моим губам. – Долли, я приготовил для тебя кое-что.

Мне стало неловко: казалось, все взгляды устремлены на нас. Но на самом деле никто не обращал на нас ни малейшего внимания. Люди выпивали, с восторгом обсуждая представление. Хозяин только успевал наполнять кружку за кружкой.

– Я не вознаградил тебя за труды, – сказал мистер Уэнхем.

– Вы дали мне кров и довольствие, сэр.

– Но твоя усердная работа весьма радует меня. О тебе повсюду ходят слухи. Людям нравится твое выступление. Они обожают тебя, и у меня есть подарок, достойный твоих стараний.

Он пошарил в большом кожаном саквояже, который всегда носил с собой, и достал оттуда красивую шкатулку из дерева, инкрустированную жемчугом.

– Держи. – Он поставил ее на стол и подтолкнул ко мне.

– Сэр! – Это была самая изысканная шкатулка, которую я когда-либо видела, жемчужины переливались в приглушенном свете свечей. – Но я не могу.

– Открой.

Я придвинула к себе шкатулку. К ней прилагался медный ключик, свисающий на зеленой ленточке. Поколебавшись, я посмотрела в темные глаза мистера Уэнхема. Действительно ли он хочет этого? Он кивнул. Я вставила ключик в маленькую скважину, повернула его. Открыла крышку.

И ахнула. Ожерелья, изящные украшения, кружева, ленты, а среди этого великолепия листовки-афиши со всех мест наших гастролей: Сидмута, Брайтона, Блэкпула, Харрогита и многих других, и на каждой – мое имя.

– Сэр, я не достойна этих сокровищ. – Я опустила крышку шкатулки, потому что за соседним столиком на нас начали пялиться, один мужчина указывал на меня другому, и тот тянул шею, чтобы разглядеть получше, что там у нас.

– Разумеется, достойна, – парировал мистер Уэнхем, – более того, Долли Дав. Да я бы луну и звезды достал для тебя, если бы сумел до них дотянуться.

Непрошеные слезы подступили к глазам.

– В самом низу шкатулки потайное отделение. Ты найдешь в нем послание.

Я нащупала тайник, дрожащими пальцами сдвинула панель и нашла в углублении маленькую карточку. Кремовая бумага, аккуратный рез. И четкий почерк. Я прочла вполголоса:

– «Долли, моей прекрасной девочке-призраку. Не покидай меня. Твой Абель Уэнхем».

Не выпуская карточку из рук, я посмотрела на Абеля, удивившись тому, как блестят его глаза, словно от слез. Запахи и звуки паба исчезли, в тот момент существовали только мужчина передо мной и карточка в руке.

– Никогда, – прошептала я, – никогда и ни за что я вас не покину.

* * *

Вечером в Мерри-Холле, оставшись в одиночестве, я накинула на плечи кружевную шаль – дни стояли теплые, но вечерами холодало – и забралась в кровать. Открыла шкатулку и принялась любоваться тем, как выглядит мое имя на листовках в море сверкающих нефритов, изумрудов и рубинов. Плотная ночная темнота царила за окном, воздух пах свежим бельем и летней зеленью. Я разглядывала свои сокровища, надевая золотое кольцо с янтарем и позволяя ему соскальзывать с пальца в шкатулку. Внезапно послышался щелчок, и Ида-Медведица бесцеремонно вошла в мою комнату.

Я попыталась закрыть шкатулку, но не успела.

– Что тут у тебя? – поинтересовалась Ида, скользя по персидскому ковру. Подошла к кровати. Слишком близко, на мой взгляд.

– Ничего.

Кольцо с янтарем съехало с моего пальца и упало в шкатулку, словно блик золотого лунного света. Где-то в лесу пронзительно тявкнула лиса, после чего в комнате повисло неловкое молчание.

– Дай-ка взглянуть. Он дал тебе все это, верно? – Медведица присела на кровать рядом со мной и потянулась к шкатулке. Приторный сладковатый запах грязной одежды и бергамота – по настоянию Абеля Ида втирала в бороду помадку для блеска – достиг моих ноздрей. В придачу от нее разило вином. На носу блестел жир от отбивной, которой мы ужинали в «Черном медведе».

Ида двигалась так резко, что я не успела ничего сделать.

– Вижу, он обольщает тебя. – Она запустила руку в шкатулку и вытащила оттуда браслет из горного хрусталя, поднесла его к свече на тумбочке у кровати. Бусины сверкали и переливались. Мне не нравилось, что она трогает мои вещи, а вырвать у нее украшение я не осмеливалась. Но возразила:

– Это вовсе не обольщение. Он подарил мне все это, потому что доволен моим выступлением. Он сам так сказал.

Ида небрежно бросила браслет в шкатулку, и он звякнул по кольцу с рубинами.

– Пфф, он покупает твою привязанность, чтобы продолжать делать на тебе деньги, дитя! Он боится, что ты сбежишь, уйдешь, например, с цирком. – Она погладила меня по руке, и мне было неприятно, когда ее волосатые пальцы касались моей кожи. – Ты так наивна, Долли Дав. А это – просто его страховка, глупышка. – Я перевела дыхание, стараясь казаться спокойной. – Ты правда думаешь, мистер Уэнхем подарил тебе это все? – продолжила Ида, выудив украшение из зеленых камней. Поднесла его к свету и стала рассматривать, словно проверяя, нет ли в них изъянов. – Да ведь это то самое колье, что он вручил мне после моей премьеры. Но быстро забрал его, когда я ему наскучила. Стал отрицать, что вообще когда-то дарил мне его. Даже намекал, что я его украла! – Ида разжала пальцы, и колье, сверкая зелеными камнями, упало в шкатулку.

– Это совершенно невозможно, – возразила я. – Уверена, он купил колье у торговца в Бодвике буквально на днях. И специально для меня. Не думаю, что вы понимаете глубину чувств, которые он испытывает ко мне.

«А я к нему», – добавила я мысленно.

Россыпь драгоценностей невольно снова завладела моим вниманием. Если бы мне удалось передать Корнелиусу хоть одну из этих вещиц, он стал бы богачом и бросил бы фабрику навсегда. Ждал бы нас в новом съемном жилье за пределами Уайтчепела. Я провела пальцем по тому самому изумрудному ожерелью. Если бы только Абель разрешил мне съездить к брату!

Медведица сверлила меня мрачным взглядом.

– Джек предупреждал тебя, а я тоже свое слово скажу. Мистер Уэнхем не тот, кем кажется. Обещает, что привезет сюда твоего брата. Но где же он? Где Корнелиус, ответь-ка мне? Ты правда думаешь, мистер Уэнхем сдержит свое обещание? Да сдался ему мальчишка без талантов или уродства. – Ида сдвинулась, и кровать скрипнула. – Не представляю, чего он наговорил тебе. Полагаю, заставил тебя поверить, что влюблен. Однажды он станет это отрицать. Ничегошеньки ты, дурочка, не знаешь о своем драгоценном мистере Уэнхеме. Он наверняка разобьет твое сердечко. Как и многим до тебя.

Я плотно закрыла шкатулку и скрестила руки на груди.

– Уверена, ничего такого не случится. И я не желаю говорить с тобой о любви. Что до моего брата, так у нас нет времени передохнуть, какая тут поездка в Лондон. Абель пообещал: закончим с выступлениями на этой неделе и заберем Корнелиуса.

Медведица встала и пошла прочь, качая головой и цокая языком. Открыла дверь, и с лестницы донесся грохот, а потом послышался голос Абеля: он, запинаясь, затянул песню из нашей программы. После выступлений он примерно час сидел в гостиной и пил вино, таков был заведенный порядок вещей. Я думала, он позовет меня, так часто случалось. Мы бы поговорили о представлении, обсудили планы заморских гастролей. Он целовал бы мои руки, губы, шептал на ушко секреты.

Но он не позвал меня. Наверное, подумал, что я занята, услышав шаги Иды у моей комнаты.

О, как я проклинала ее в тот вечер!

21

Нелл

Январь 2025

Я решила: необходимо упорядочить нашу жизнь. Только так удастся справиться и с Мерри-Холлом, и с тем хрупким состоянием, в котором мы с Ферн находились. По сути, все просто. У Ферн – школа. У меня – работа. Нужно привыкнуть к графику в «Черном медведе», научиться не обращать внимания на перепады настроения Пэм и бесконечные шутки Джонни. И с Беккой вполне можно ладить, если не ждать от нее слишком многого.

Я поставила в вазу на кухне охапку желтых гвоздик, заказала стол для Ферн. Его привезли, и мы вместе собрали его. Джаред не выходил на связь, и у меня не возникало повода писать ему. Казалось, все налаживается. Мы привыкали к дому, а он к нам.

Первые выходные я встретила с чувством выполненного долга. По дороге с работы взяла пиццу – отпраздновать. Вечером мы сели в гостиной смотреть фильм. Мне было приятно, что Ферн осталась со мной. Обычно после школы она проводила время с новыми друзьями или сидела в телефоне. Конечно, хорошо, что она осваивается здесь, но мне не хватало наших прежних разговоров. Такой вечер – редкий шанс, и я ему радовалась невыразимо.

Мы наелись пиццы, болтали, смеялись над глупым ужастиком, обсуждали сцены. Все было как раньше. Как в те времена, когда нас не разделяли непонятные преграды.

– Нет ничего лучше скверного ужастика, – сказала я, когда титры поползли по экрану. – А это место... кажется, наконец становится домом. Правда, родная?

Ферн промолчала.

Темнота за окном сгустилась, давя на окна. Я посмотрела на наши отражения в стекле. Нужно действовать мягче.

– Здесь не так и плохо, да?

Ферн дергала нитки из декоративной дыры на джинсах.

– А когда Джаред сделает ремонт, станет просто шикарно.

Ферн поднялась с дивана, прошла мимо коробки из-под пиццы с объедками корочек и масляными пятнами на картоне. Я проводила ее взглядом, чувствуя, как уходит тепло. Комната вдруг показалась холодной и мрачной.

– Выкидываю тогда все, да? – нарочито громко крикнула я.

Ответа не последовало. Из ванной донесся шум воды, шаги Ферн по кривым половицам, стон и лязг труб – это она открыла кран. Стукнула крышка унитаза, зашумел смыв.

Я вздохнула, собрала коробки, зажала их под мышкой, принялась одной рукой открывать замок задней двери. В другой держала телефон с включенным фонариком. Тьма, конечно, неописуемая, но света хватало, чтобы видеть, куда идти – к мусорным бакам в углу двора. Я вывалила туда коробки и осталась стоять, вдыхая морозный сосновый воздух.

Небо утыкали серебряные булавки звезд, далекие и совершенные. Луны не было. Я обхватила себя за плечи, думая о работе, о хорошей приборке, которая превратит угрюмый замок в наш дом. О Лондоне и Адаме. О том, как мне следовало отреагировать в тот день, когда я узнала о Хелен. О том, что сказала бы ему теперь, если бы снова увидела. По щеке скатилась горячая слеза, и я всхлипнула и смахнула ее. Адам не выходил у меня из головы. Даже здесь и сейчас, за сотни миль, когда я пытаюсь построить свою жизнь и справляться сама. Он по-прежнему занимал мои мысли, подпитывая мои фантазии. Я окинула взглядом двор, зацепившись за керамические горшки с засохшими растениями у стены. Мне внезапно захотелось расколотить их вдребезги, выплеснуть гнев каким-то диким, физическим способом. В Мерри-Холле я испытывала ярость, совершенно мне не свойственную.

Краем глаза я заметила какое-то движение наверху. Посмотрела в окно спальни Ферн.

Шар света пролетел в темноте ее комнаты. Я моргнула. Пролетел еще один, резкий, как вспышка. Что это такое?! Еще один шар зигзагами пересек темноту за окном. Я пригляделась. Телефон? Фонарик? Ну конечно, Ферн придуривается.

Бормоча себе под нос, я торопливо пересекла дворик. На втором этаже снова мелькнул светящийся шар. Я вбежала в дом и бросилась вверх по лестнице. Ферн стояла на лестничной площадке в шортах и футболке. Она заплела волосы в косу, и та свисала с ее плеча вытянутым чернильным пятном.

– Чем ты там занималась в своей комнате? – со смешком спросила я. – Напугала меня.

– Я была в ванной, – хмуро ответила она.

– Ты не заходила в свою комнату, пока я выносила мусор?

– Нет, а что?

Я заглянула в ее комнату. Свет выключен. В полумраке различались незаправленная кровать, стол, заваленный учебниками, груда одежды на полу. Я повернулась к Ферн.

– Значит, ты не игралась сейчас с фонариком в телефоне?

– Зачем? – пожала она плечами.

– Действительно, – задумчиво протянула я. – Видимо, с проводкой проблемы. Или скачок напряжения. Наверное, стоит написать Джареду.

– Я спать, мам. Ок? – Ферн направилась к себе.

– Конечно, – улыбнулась я. – Мягкой подушки...

Наши взгляды пересеклись, и мы в один голос, по привычке продолжили:

– И сладких снов в ушки.

* * *

Я вскочила среди ночи в полной уверенности, что меня разбудил какой-то звук. Дыхание участилось, сердце бешено колотилось в ушах. В кромешном мраке я пыталась вычленить, что нарушило мой сон. Обступившую меня густую, почти осязаемую темноту, казалось, можно было потрогать руками. Я приподнялась в постели, одеяло сползло, и в мои плечи вцепился лютый холод – не хуже, чем на улице.

Дрожа, я вглядывалась во мрак, чувствуя, как что-то движется ко мне. Оно стремительно приближалось. Я поняла: если не пошевелюсь, то, что скрывалось в темноте, дотянется, поймает меня. Я резко потянулась к ночнику, нащупала выключатель. Комнату заполнил теплый оранжевый свет. Цветы на выцветших обоях поплыли перед глазами. Я поправила подушки, заставила себя дышать медленно, глубоко.

Все вокруг было неподвижным.

Вот мои джинсы, аккуратно висят на спинке деревянного стула. Вот косметичка, лопающаяся от дешевой косметики, купленной в супермаркете. Вот пенка и набор резинок для волос. Фиолетовые ботинки у окна. На прикроватной тумбочке – книга страницами вниз. Рядом – стопка книг на будущее, золотые часики, отсвечивающие в свете лампы.

Все на своих местах. Нетронутое.

Я встала, подошла к окну, раздвинула шторы, пытаясь разглядеть то, что могло меня встревожить. Непроглядная чернота. Холод был ужасный: пальцы и нос замерзли, на стекле появился след от моего дыхания. В деревьях зашуршал какой-то зверек. Потом тявкнула лиса. Резкий, леденящий кровь звук. И снова наступила тишина.

Я бросилась обратно в постель, натянула одеяло до подбородка, подтянула колени к груди, подышала на пальцы, пытаясь согреть.

До меня долетел какой-то шум.

Шаги на лестничной площадке.

Короткие и торопливые.

Я сжала одеяло, костяшки пальцев побелели.

– Ферн? Это ты? – Голос предательски дрожал.

Кошки? Нет, звуки гораздо тяжелее.

Шаги остановились у двери моей комнаты. Хотелось выключить свет, спрятаться. Но я не могла пошевелиться. Боялась привлекать внимание.

Через мгновение шаги возобновились, теперь легкие, почти невесомые, они побежали к ванной. Замерли. И в тот же миг в углу комнаты на пол с грохотом упал стул.

Над головой раздался резкий свист. В комнату сквозь щели в люке, ведущем на чердак, ворвался холодный ветер.

Я вцепилась в одеяло и зажмурилась.

Ветер внезапно стих. Будто кто-то закрыл окно.

И наступила тишина.

22

Долли

Январь 2025

Во мне появилась какая-то новая энергия.

Я вижу души ушедших, вижу, как двигается мебель... Отголоски прошлого становятся отчетливее, и мгла времени больше не скрывает их. Я не в состоянии это контролировать. Словно внутри меня вспыхнула искра, и она разгорается, растет, ее питают своей силой мать и дочь. Они принесли в Мерри-Холл то, чего здесь так долго не было. Прежняя хозяйка, старая леди, со временем закрылась, завернулась в одеяло собственных воспоминаний. Она не захотела стать частью всего этого, даже под конец, когда я кричала ей, чтобы она помогла мне.

Думаю, она боялась.

И мужчина тоже. Он просто пешка.

А эти двое не такие.

Какое-то время я жду у спальни девочки. Захожу, только когда ее дыхание становится ровным – она спит. Хочу оставить ей кое-что.

То, что обронил Джек Позер той ужасной ночью.

Скольжу к столу и оставляю его среди вороха бумаг.

23

Нелл

Январь 2025

За ночь снег усилился. Деревья за окном согнулись под белыми шапками, кухню заливал тусклый, унылый свет. Ферн сидела за столом, попивая кофе с молоком и пялясь в телефон.

– В кофейнике осталось еще, – сообщила она, когда я, зевая, подошла к шкафу за кружкой.

Я налила себе кофе, поджарила тосты и села напротив Ферн. Внимательно посмотрела на нее и глубоко вздохнула.

– Ты просыпалась ночью?

– Нет. Я только встала. До обеда бы продрыхла, если бы не домашка.

– А... а слышала что-нибудь необычное?

– Необычное? В смысле?

Я сделала глоток. Кофе обжег язык.

– Мне показалось, я слышала шаги на лестничной площадке.

– Мам! – Ферн вздрогнула. – Жуть какая.

– Так ты что-нибудь слышала?

Она покачала головой:

– Тебе померещилось, наверное. Тут ночью полно всяких звуков. Может, сквозь сон услышала сову или лису. Или одну из кошек Джареда. Если они вообще в доме. Думаю, они давно достают жителей соседней деревни.

– Наверное. – Я бросила взгляд на нетронутые миски с кошачьим кормом. Вспомнила тявканье лисы за окном. – Может, ужастик так на меня подействовал.

Ферн рассмеялась, встала, достала из шкафа коробку с хлопьями. Наконец-то нормальный завтрак у ребенка.

– Чем займешься после домашки? – спросила я, когда она снова села. Хотелось перевести разговор, заглушить свои ночные тревоги.

– В смысле? – Ферн притормозила ложку над тарелкой.

– Какие у тебя планы?

– Да нет никаких, – сказала она с набитым ртом.

– Будешь дома сидеть?

Ферн посмотрела на меня с подозрением, не понимая, к чему эти вопросы.

Я медленно выдохнула. Пэм прислала сообщение, попросила подменить ее на пару часов, а деньги были не лишние.

– Просто мне на работу к обеду. Думала, может, сходим куда-нибудь...

– Мам, у меня куча домашки, – прищурилась Ферн. На подбородке у нее повисла крошка, но я не решилась потянуться и убрать.

– Ладно. Конечно, понимаю. – Я окинула взглядом кухню, физически ощущая, как дом сжимается вокруг нас пустотой. – Спросила на всякий случай. Мало ли...

Ферн промолчала. Через пару минут объявила, что поедет в город на автобусе. Сказала, что пойдет в библиотеку делать проект по истории. Автобусы ходят, несмотря на снег. – Она показала мне онлайн-расписание в телефоне. Бросила чашку в раковину и ушла в комнату собираться.

Мне казалось, дом начал разбухать от тишины.

Через мгновение Ферн вернулась.

– Мам, я нашла это на столе. Твой? – Она протянула руку. В ладони лежал маленький латунный ключ.

Я поставила кружку. Раскрыла ладонь, и Ферн положила в нее ключ. Он был холодным, тяжелым, с легким запахом металла, будто его не трогали годами.

– Нет, – сказала я.

Мы посмотрели друг другу в глаза.

– От чего он? – спросила Ферн. – И откуда взялся?

Я положила ключ на стол.

– Наверное, выпал откуда-то. Скорее всего, он открывал или открывает какую-то дверь в доме.

– Серьезно, мам? – Ферн приподняла брови. – Как он мог упасть ко мне на стол? Откуда?

Я потерла виски. Вопросы. Слишком много вопросов. Аппетит пропал совершенно.

– Не знаю, – сказала я, отодвигая тарелку. – Правда не знаю.

24

Долли

Август 1847

Я вышла на сцену, окинула взглядом зал, и меня охватило сильное волнение. Ничего подобного в «Черном медведе» еще не происходило. Молва о нашем представлении разошлась так широко, что пришлось поставить в саду огромный шатер, и все места были заняты. Пришли не только местные жители. Знатные господа из разных графств проделали долгий путь, чтобы увидеть грандиозные номера Абеля Уэнхема. Прежде всего мой. Какое-то мгновение я стояла, парализованная сотней устремленных на меня глаз, и не знала, что делать. Великолепные шляпы дам, надменный вид богатых джентльменов, со скептическими ухмылками оценивающих меня.

Запах печеных каштанов смешивался с дымом сигар и истомой летнего вечера. У меня вспотели ладони.

– Долли, твой выход, давай, девочка, иди! – Позер торопливым шепотом подгонял меня. Фонари его, скрытые за газовой тканью, уже горели.

Стряхнув оцепенение, я начала произносить выученные назубок слова:

– Я Долли Дав, феноменальная девушка-призрак...

Я ткала иной мир, создавая атмосферу таинственности и чуда. Дамы переглядывались и кивали. Губы джентльменов под усами тронула улыбка. Я поняла: все они в моих руках. И запела, кружась в танце и обращая лицо к небесам.

А затем, как всегда, поискала взглядом его, Абеля.

Где же он?

Он уехал из Мерри-Холла – как сказал, по делам – больше недели назад, пообещав вернуться к представлению. Когда я попыталась выведать цель его поездки, он лишь постучал пальцем по носу и велел подождать, сама, мол, скоро все увидишь. Будет грандиозный сюрприз, если его миссия увенчается успехом. Я ужасно по нему скучала.

Я вгляделась в толпу. Ах, вот он!

Среди шляп, дыма, в пестроте взволнованной публики. Абель. Он наблюдал издалека, с заднего ряда. Подмигнул, провел пальцами по тщательно уложенным напомаженным волосам. Лицо его сияло гордостью и восхищением.

«Браво, – прочитала я по его губам. – Браво, моя дорогая девочка-призрак!»

Позер начал делать свое дело: поднимать фонари за газовой тканью, пока я размышляла о намерениях духовных сфер, пришедших к нам в тот вечер.

– Спуститесь, духи! О духи усопших! Какие послания вы принесли нам сегодня?

Светящиеся шары кружились позади меня – Джек ловко управлял гибким телом, повторяя мои движения, направляя сияющие сферы то к моей голове, то к ногам. Громко и ясно я повелевала душам усопших говорить с нами, делая вид, что ловлю шары или бросаю их, а Позер искусно манипулировал ими.

Тем вечером все словно стало реальностью. Чем-то большим, нежели игра на сцене. Больше, чем фарс, которым я всегда считала свой номер.

«В тебе есть огонь, Долли. Огонь в твоей крови».

Я слышала нежный голос матери в своей голове и вдруг увидела ее душу в одной из сияющих сфер. Она подплыла ко мне, подбадривая, соединяясь с моей душой, связывая мое грядущее с настоящим.

«Огонь, Долли. Огонь».

Я кружилась. Подхватывала сферы. Танцевала лучше, чем когда бы то ни было, а Позер легко и стремительно управлялся с фонарями, и публика издавала восторженные возгласы.

Я снова начала петь и заметила, как к Абелю потянулась девушка и что-то зашептала ему в ухо. Они оба засмеялись. Она была миниатюрная, по виду немного старше меня. Кто она такая? Зрительница? Если так, то отчего держится с Абелем Уэнхемом словно его давняя близкая знакомая? Я танцевала у края сцены, а девушка снова заговорила с ним. Он улыбнулся. Я сбилась, запнулась в словах. Я глаз не могла отвести от той девушки. Она была красавицей. Локоны черными кольцами ниспадали на плечи, кожа сияла безупречной чистотой, казалось, она высечена из мрамора.

Абель что-то сказал в ее высокую прическу, и девушка кивнула. Едва владея собой, я довела номер до конца, и публика взорвалась аплодисментами. Абель с девушкой поднялись, и она пошла вперед, а он подталкивал ее, держа руку на ее пояснице. Я пыталась поймать его взгляд, но он не спускал глаз со спины девушки. Они направлялись к сцене. Я спустилась туда, где невидимый для зрителей Позер убирал фонари. Абель тем временем поднялся по ступеням и постучал по доскам тростью с серебряным набалдашником.

Аплодисменты стали реже и постепенно стихли. Абель широко развел руки, словно желая обнять всех присутствующих. Серебряный набалдашник блеснул в закатных лучах солнца, пробивавшихся сквозь отверстие в боковой части шатра.

– Дамы и господа! В завершение нашего вечера я представляю вам живое чудо, редкий и прекраснейший талант, не ведающий границ. У меня для вас премьера. – Он сделал паузу и посмотрел туда, где стояла девушка. – Мисс Клара Чаттуэй. Ей нет и восемнадцати, но она певица редчайшего уровня. Вы видели сегодня много диковинного, но ничто, уверяю, не поразит вас больше, чем голос мисс Чаттуэй. Ибо ей подвластны ноты, высотой поражающие воображение. Ни одно создание на нашей планете не способно издать подобное. Некоторые звуки просто непостижимы для человеческого уха. В самом деле, это совершенно невероятно.

Он умолк и поманил к себе девушку, ожидавшую у края сцены. Придерживая пышное розовое платье, она, изящная и воздушная, легко взлетела по ступеням, черные локоны подпрыгивали в такт движениям.

Абель взял ее за руку и вывел в центр сцены. Прочистил горло и произнес:

– Дамы и господа, я представляю вам Соловья!

* * *

Она запела.

И околдовала публику.

И заворожила меня.

Красота и грация Соловья притягивали взгляды, но у нее еще оказался и голос ангела. Звонкий и чистый, он наполнял пространство звуками столь волнующими, что, казалось, они не могут принадлежать земному существу. Кожа моя покрылась мурашками восторга, и весь мир сжался до размеров шатра, наполненного восхитительной мелодией, которая становилась все выше и выше. Не слышно было ни голосов, ни даже шепота. Все зачарованно внимали.

Я стояла, наблюдая за певицей с края сцены, а голос ее вибрировал в пространстве.

Абель наблюдал за ней с другой стороны.

Ноты становились выше и выше, и в какой-то момент я испугалась, что она сорвется.

Кровь застучала в висках.

Абель и я застыли на месте.

Мы не смотрели друг на друга.

Глаза наши были прикованы к Соловью. Она была великолепна.

* * *

После представления, когда толпа рассеялась, Абель подозвал меня к себе. Он стоял у входа в шатер.

– Куколка моя, – начал он. Мне так хотелось оказаться в его объятиях, но он выставил вперед трость и оперся на нее всем весом. – Куколка, что ты думаешь о Соловье? Удачная находка, не правда ли? Я всю страну прочесал в поисках талантов, и вот нашел ее в какой-то вшивой таверне Йорка. Сразу понял, что она – бриллиант.

Я посмотрела в сторону повозки. Нагруженная нашими декорациями и вещами, она готова была отправиться обратно в Мерри-Холл, и девушка-певица ждала возле нее, положив руку на дверцу. Она не помогала нам разбирать декорации, только наблюдала с угрюмым выражением лица, не произнося ни слова и скрестив руки на груди.

– Абель, она... – я не могла подобрать слов.

Он рассмеялся и поманил ее к себе.

Девушка встрепенулась и перелетела к нам через лужайку.

– Сэр? – Она остановилась перед Абелем и опустила глаза долу. Мы обе затаили дыхание.

– У меня есть план по поводу вас обеих, – сказал он.

Соловей подняла глаза, на лице ее был неподдельный интерес.

– Твой номер, моя дорогая Долли, станет только прекраснее, – улыбнулся Абель. Тронул прозрачно-белый рукав моего платья, но пальцы его на нем не задержались. – У тебя, несомненно, очаровательный голос, Долли, но мой замысел таков: великолепная Соловей во время твоего выступления будет за сценой исполнять какую-нибудь душераздирающую мелодию. А ты станешь вызывать сферы, полностью сосредоточившись на своих движениях и предсказаниях. Только представь, выйдет просто потрясающе! После Рождества мы отправимся в Америку, а публика там, знаете ли, более требовательная. Ее не так легко удовлетворить, как британцев. Все должно быть идеально. – Он бросил взгляд на Соловья. – У тебя, естественно, будет собственный номер в дополнение к сопровождению мисс Дав.

– Разумеется, сэр, – хрустальным голосом ответила та.

Внезапно меня окутал лютый холод, а на плечи легла непонятная тяжесть.

– Абель, я... я...

– Потрясающий план, не так ли? – продолжил Абель. – Оставлю вас, чтобы вы могли обсудить его вдвоем. А я пока попрощаюсь с хозяином заведения. О, мисс Чаттуэй, мы счастливы, что вы согласились присоединиться к нам.

Улыбнувшись ей, Абель отцепил красную розу от лацкана пиджака и осторожно изящными пальцами вложил ее в вырез платья Соловья. Затем развернулся и направился к пабу.

Я смотрела на Клару, сохраняя невозмутимость, стараясь не показывать своих чувств.

– Ты прекрасно танцуешь, – наконец произнесла Соловей, прижав руку к груди, когда молчание стало невыносимым. Она, кажется, заметно оживилась в отсутствие Абеля. – Ты просто затмеваешь меня, Долли.

Я понимала, что она вовсе так не думает на самом деле, но поблагодарила ее и двинулась к карете, где сидели Ида и Позер, а между ними стояла корзина с кошками. Я ощущала на себе их пристальные взгляды.

Но едва я потянулась к дверце кареты, как Соловей поймала мою руку. Другой рукой она погладила мои длинные тонкие волосы.

– Ты такая хорошенькая. Даю слово, ты херувим, сошедший с небес! Хотя, возможно... – Она умолкла, поджав губы. Достала розу, которую приколол к ее платью Абель, и засунула ее мне за ухо. – Она очень идет твоему белому лицу! Ты теперь не такая бледная! – Я не видела, но представила кровь на снегу. – Херувим, – шепнула Соловей и поцеловала меня в щеку. – Маленькая девочка-призрак мистера Уэнхема.

Не зная, что ответить, я улыбнулась. Я видела совершенную красоту девушки, гладкость ее кожи, улавливала исходящий от нее аромат фиалок, и в груди моей жгло. Невероятно, как она, столь прекрасная, появилась в том отвратительном месте, которое описывал Абель. Вероятно, он позаботился, чтобы она предстала перед публикой «Черного медведя» ухоженной и преображенной. И он купил ей это розовое платье.

– Мистер Уэнхем, наверное, очень любит тебя? – продолжила она, разглаживая ткань платья, которое розовым водопадом падало с ее талии. – Он все рассказал о тебе во время нашей долгой поездки с севера.

– Полагаю, он привязан ко мне.

Соловей рассмеялась, захлопала в ладоши, и смех ее порхал в воздухе бабочкой, словно искал подходящий цветок.

– Ты просто прелесть! – воскликнула она. – Дорогая, совершенно невероятная наивная девочка! Полагаю, ты веришь в это, о, разумеется, веришь! – Она откинула назад черные локоны, они блестели в лучах заходящего солнца. – Идем, нас ждут в карете. Завтра начнем репетировать вместе, и кто знает, какие нас ждут перемены.

* * *

Публика до отказа наполняла «Черный медведь» всякий раз, когда мы давали представление. Мы с Соловьем выступали вместе, деньги текли рекой, и Абель излучал довольство.

Впрочем, положение дел радовало не всех. От недели к неделе Иду выпускали на сцену всего на несколько минут, она печалилась и тосковала по былым триумфам, огрызалась и ругалась со всеми, кто осмеливался к ней подойти, сетовала на жизнь и язвительно комментировала дар Соловья: «Как можно верещать таким пронзительным голосом! Пусть возвращается в Йорк, ей там самое место. Она купается в лучах славы только благодаря мистеру Уэнхему, это очевидно. Заняла лучшую спальню в Мерри-Холле! Да нас всех скоро вышвырнут на улицу, помяните мое слово».

Позер перестал выступать сольно, его основной обязанностью стало управлять фонарями во время нашего совместного шоу, и он тоже постоянно ворчал.

Даже номер с кошками сократили. Отныне представление держалось на двух столпах: девушке-призраке и Соловье. Народ валом валил. Ида зря источала яд: голос Соловья сделал мое выступление еще более привлекательным. В Мерри-Холле Клара вела себя высокомерно и вызывающе, выказывая полное презрение ко всем и вся, но на сцене была истинным чудом. Когда она пела, воздух наполнялся волшебством. Мелодия мерцала и вибрировала, и все другие звуки стихали и исчезали. Голос ее был теплым и бархатистым, он приносил ощущение безопасности, избавление от боли отныне и на все времена.

И публика испытывала те же чувства. Никто не произносил ни слова, не брался за кружку отхлебнуть пива, опасаясь разрушить магию. Все замирали, не в силах отвести глаз от сцены, когда пела Соловей, а я двигалась так плавно и грациозно, как никогда прежде. Фонари Позера устремлялись ввысь, я в прыжке настигала их, словно меня поднимала сама мелодия.

В эти моменты я верила в свое совершенство, но по лицу Абеля читала: нас ожидают высоты еще большие, мы будем восходить на них, пока, возможно, не коснемся самих небес.

Однажды знойным вечером, напоенным ароматами лаванды и жасмина, я сошла со сцены в полной уверенности, что это было наше лучшее выступление на тот момент. На лбу моем выступила испарина, струйки пота стекали по спине, а в венах пульсировала эйфория. Я провела рукой по лицу и вдохнула благоухающий воздух полной грудью. Публика нас обожала. Нам рукоплескали еще долго после того, как мы покинули сцену, звали нас. Публика вернется на следующее представление, деньги снова польются рекой.

Я прошла за сцену, и передо мной предстало любопытное зрелище: сияющая Соловей в роскошном рубиновом платье рядом с Абелем. Он застегнул на ее шее золотую цепочку с синими сапфирами. Коснулся ее подбородка, что-то шепнул ей на ушко. Она рассмеялась нежно и очаровательно. Заговорщицки.

Я не осмелилась смотреть дальше, подхватила пышные белоснежные юбки и скрылась за газовой тканью, которую еще не успел снять Позер. Возможно, ничего особенного не произошло. Ведь Абель Уэнхем был порядочным и щедрым человеком. Вознаграждал своих артистов за успешные представления, а Соловей, безусловно, прекрасно выступала. Особенно в тот вечер.

Я постояла, успокаивая дыхание, прижав руку к груди: сердце колотилось о ребра так, словно хотело выскочить. В памяти вдруг всплыл голос Иды-Медведицы: «Он разобьет тебе сердечко, как и многим до тебя».

Но я выбросила глупые слова из головы. Абель принадлежал мне, он столько раз говорил это. Он просто наградил Соловья за ее труды. Не более того.

* * *

Мы трудились не покладая рук, и доходы Абеля росли. Я так сроднилась со своим образом, что вскоре мне стало мерещиться, будто световые шары прилетают ко мне по ночам: сами по себе, без фонарей Позера. Странный шепот преследовал меня днем, а во сне души усопших обращались ко мне, мать молила приглушить пылающий огонь, что пронизывал мое тело. Я сходила с ума от образов и фантазий, а кости ныли от усталости. Потом появился кашель. В голове пульсировало, грудь сжимало в тиски, мышцы дрожали от напряжения.

Из-за слабости я не могла танцевать целый вечер и при попытке заговорить заходилась кашлем. Явно серьезно заболевала, следовало взять паузу, пока не стало слишком поздно. Это было такое горькое разочарование после месяцев, наполненных яркими красками, светом и музыкой!

Мне требовался отдых, и до конца лета меня исключили из представлений.

* * *

Жизнь стала серой. Все равно что запереться в комнате, когда снаружи благоухает лето и воздух свеж, краски ярки и небо такое синее, что не отвести глаз. Я с горечью наблюдала, как каждый вечер карета увозила труппу из Мерри-Холла в паб «Черный медведь». Меня выворачивало от зависти, когда Соловей демонстрировала новые наряды, ведь мое сценическое платье пылилось на стуле в комнате.

Похолодало. Август еще не закончился, но пришли дни серые и сырые, резкие ветра неслись с холмов. Я дрожала и хрипела.

Ида угрюмо варила смолу, резкий запах которой должен был облегчить мой усиливающийся кашель. Но дыхание оставалось жестким, легкие сжимало, хрип не уходил. Жалкая и измученная, я бродила по дому, и утешением мне служили мечты о «Черном медведе» и воспоминания. О городах и деревнях, где мы выступали. О зрителях. Дорогих костюмах и украшениях. О том, как восторженно мне аплодировали, как любил меня Абель Уэнхем. Он ведь и правда был моим спасителем. И проводил теперь с Соловьем каждый вечер. С ней, не со мной. Я старалась не думать об этом. Скверные мысли ухудшали мое состояние, чего я не могла себе позволить. Мы ведь планировали отплыть в Америку в новом году, и необходимо поскорее выздороветь, чтобы приступить к репетициям перед турне.

Я выпрашивала у Иды маковый сироп и укладывалась в постель. Моя небольшая спальня располагалась рядом с комнатой Абеля. Его окна выходили на холмы, и мои частично тоже. Мне это нравилось. По ночам я смотрела на звезды и луну, когда та изволила показываться, и представляла, что это мой личный уголок мира. Место, куда отправлялись мои желания и мечты. А мечтала я о будущем с Абелем. О том, куда мы отправимся вместе. Какими станем.

Но чем больше я давала волю воображению, тем более слабела. Сны мои становились все запутаннее и мрачнее, и я все чаще думала о Корнелиусе, о том, что с ним сталось. Клялась себе, что, как только поправлюсь, снова подниму эту тему в разговоре с Абелем. И добьюсь, чтобы брата привезли ко мне.

Однако постепенно я впадала в глубокое измождение. Мысли мои путались, мир превратился в темные, бесконечные, запутанные лабиринты.

Однажды ночью я никак не могла уснуть. В горле невыносимо саднило, а в кувшине кончилась вода. Какое-то время я боролась с собой, но в конце концов поднялась с постели, намереваясь спуститься вниз за водой. Медленными шажками продвигалась по темной галерее, стараясь не потревожить остальных обитателей дома. Выйдя на лестничную площадку, увидела, что внизу из-под двери Соловья пробивается свет, и насторожилась. Свечи по ночам были под запретом, неужели Медведица забыла сообщить Соловью об этом правиле? Я стала раздумывать, не пойти ли мне к Соловью, чтобы сказать о наших правилах, но тут дверь ее открылась изнутри. Оттуда кто-то вышел. Я обмерла. Это оказался Абель с подсвечником в руке. Огонек свечи плясал перед его лицом. Он улыбался и выглядел весьма элегантно. Но что он делал в спальне Соловья? Меня затрясло, и я вжалась в стену, прячась в темноте.

И тут меня осенило: ведь он раньше всегда разговаривал со мной после выступлений! Делился идеями о том, как улучшить номер сразу, как только его посещало вдохновение! Его не тревожили условности, будь то день, ночь, гостиные, приемные, личные комнаты. Если у Абеля рождалась идея по поводу шоу, он, разумеется, спешил поделиться ей немедленно. Я с облегчением вздохнула, подождала, пока он пройдет мимо. Но сил идти на кухню у меня не осталось. Побоявшись, что упаду, я прокралась в свою комнату и легла в постель.

Сны мои в ту ночь были тревожными.

После нее я несколько дней провела в постели, не в состоянии разобраться не только с тем, что меня окружает, но и с собственными мыслями.

Именно тогда Абель пожелал побеседовать со мной. Медведица помогла мне одеться и отвела вниз, в репетиционный зал.

День выдался на редкость хмурым, комнату окутал сумрак. Крупные капли дождя били по стеклам, порывистый ветер гнал по дороге первые опавшие листья.

Абель сидел за столом из грецкого ореха, руки его с переплетенными пальцами лежали на блестящей поверхности.

Я хотела побежать к нему, но ноги мои подогнулись, и мне пришлось ухватиться за край стола.

– Мисс Дав, – произнес он спокойно и холодно.

– Я болела. – Мне пришлось вцепиться в стол, чтобы не упасть. – Но мое состояние с каждым днем все лучше. И...

– Вам следует усвоить кое-что. – Я склонила голову набок. Комната плыла перед глазами. В ушах стоял странный гул. – Есть нечто исключительное, что придаст величие нашему представлению. Оно обеспечит ваш и наш успех в будущем. – Он с силой провел пальцами по столу. – Станет вашим триумфом, мисс Дав.

– О чем вы говорите, сэр? Связано ли это с моим братом Корнелиусом?

– Присядьте. – Абель указал мне на стул напротив.

Я отодвинула его и опустилась на сиденье, радуясь обретенной опоре. Болезнь совершенно лишила меня сил, я быстро уставала.

– Я говорю о мисс Чаттуэй, – сказал он, как только я устроилась поудобнее.

– О Соловье? – Я поняла, что речь идет о великой певице и о том, как ее изысканный голос дополняет мое выступление. – А что именно?

Я недоумевала, какое отношение она имеет к нашему с Абелем будущему. А вопрос ее участия в шоу, как я полагала, был решенный.

– Я так полюбил вас, мисс Дав. – Абель со вздохом откинулся назад.

– А я вас, – смело ответила я.

– Больше жизни я полюбил вас, Долли Дав, – продолжил он, не обращая внимания на мое признание. – Когда я думаю о будущем, я вижу вас в его центре. Мне необходимо, чтобы вы поправились и вернулись к репетициям.

Мое сердце забилось чаще. Дождь за окном усилился, и серая пелена опустилась на мокрые поля и холмы.

Абель подался вперед с заговорщицким видом.

– Соловей на вершине успеха. Публика ее обожает, и она знает об этом. Все в ее руках, она может отправиться куда угодно, стать великой. – Он резко ударил ладонью по столу, и я вздрогнула. – Нельзя позволить ей улететь от нас.

Я напряглась, будучи уверена, что сейчас мне поведают о великом замысле. Потянулась вперед, склонившись над столом, и мои волосы белым каскадом упали на глянцевую поверхность.

– Слушайте внимательно, мисс Дав. Ибо вот что нам пришлось предпринять...

* * *

Я проснулась. В спальне было темно, в воздухе витал запах камфорного масла, и болела голова. Я смотрела в потолок, на маленькую лепную розу над головой. Спираль лепестков медленно вращалась, и мне не удавалось отвести от нее глаза: вдруг стало казаться делом крайней важности определить, с какой точки цветок начинается и где заканчивается. По вытоптанной пустоши моего сознания мчались дикие пони. Сосредоточиться я не могла и больше всего на свете желала лишь одного: погрузиться в глубокий сон. Я ворочалась, металась, теребила подушки, но уснуть не получалось, и все из-за этой розы на потолке и каких-то голосов. Они проникали в мою голову, и, хотя мне вовсе не хотелось, я волей-неволей прислушивалась к ним, пытаясь уловить смысл.

– Сэр, спала ли лихорадка? Бедняжка Долли так бредила. Я дала по тридцать капель лауданума и эфира.

Голос был мягким, как заварной пудинг, и смутно знакомым, будто угасающий сон.

– Это не лихорадка, мадам. Мы наблюдаем последствия переутомления и истерического припадка.

Суховатый голос пожилого человека звучал безапелляционно и жестко, и я инстинктивно поняла, что возражать бесполезно. Не открывая глаз, представила седые волосы, благородную прямую осанку. Врач, решила я.

– Теплые ванны, легкая пища, прохладные напитки вскоре возымеют свое действие. Если снова случится припадок, ослабьте одежду, откройте окна, обрызгайте лицо холодной водой. Уверен, через пару дней...

– Она все еще горячая. – На лоб мой легла прохладная, немного колючая ладонь, и то было краткое сладостное облегчение, но мучительный жар снова вернулся. – Интересно, могла бы я...

– Загляну через день-другой, а пока...

Я зашлась раздирающим кашлем, словно шипы терновника раздирали мне горло. Зашелестели простыни, мне стали поправлять и подтыкать одеяло. Я чувствовала себя загнанным в клетку зверьком. Шкаф и туалетный столик превратились в злобных чудовищ и надвигались на меня с двух сторон.

– Где я? – Голос был словно не мой, хриплый и чужой. Колючая ладонь, теперь теплая, снова легла мне на лоб, и владелица ее склонилась надо мной. Я ощутила мучительно знакомый сладковатый запах бергамота и медового мыла.

– В Мерри-Холле, где же еще.

– Мерри...

– Мерри-Холл, дорогая. – Голос звучал медленно и внятно, слова, словно капли, падали в бездну моего смятенного сознания. – Ты раньше выступала в «Черном медведе» и должна была вновь приступить к работе. Однако не думаю, что... – Рука отстранилась. – Вы же видите, сэр, – голос, мягкий, как заварной пудинг, дрогнул, – она не в себе. Ее рассудок, восприятие, ощущения...

– Теплая ванна. Проследите, чтобы приняла теплую ванну.

Размеренные глухие шаги, которые, вероятно, принадлежали доктору, стали удаляться и вскоре стихли. А запах бергамота и меда остался. Я различала старинный чепец с вышивкой тончайшей, словно паутина, простое серое платье. В образе дамы была некая знакомая, скромная и умиротворяющая гармония, но понять, где я встречала это сочетание раньше, никак не получалось. Глаза цвета зеленой морской волны смотрели на меня с тихой заботой. Лицо казалось темным, словно в тени.

– Долли, постарайся отдохнуть. Ты порядком напугала нас всех. Кричала без умолку три часа кряду. Прости, пришлось даже отхлестать тебя по щекам, чтобы остановить истерику. Мистер Уэнхем...

– Абель! – В горле вновь засаднило терновыми колючками. Нестерпимо захотелось пить. – Где он?

Послышался вздох. Легкий, как ветерок над летними полями.

– Не тревожься ни о чем сейчас. Когда тебе станет лучше – поговорим. Тебе нельзя волноваться.

* * *

Я осталась одна. Голова моя тонула в подушках, я словно погружалась в них глубже и глубже, и медленно, словно кусочки мозаики, ко мне вернулось воспоминание. И отвратительное слово. Бракосочетание. Оно было темным и вязким, похожим на гниющие листья и сырой подлесок. Я вертела его на языке, пытаясь проглотить. Оно походило на камень с противным лакричным послевкусием.

Абель сказал, что женится. На мисс Кларе Чаттуэй. На Соловье.

На девушке, которую едва знает! Абель сказал, ему придется. Он любит меня, но на мне жениться не может. Брак с Соловьем необходим во благо бизнеса. «Нас ждет грандиозный успех, – пообещал он. – Мы удержим ее, а значит, вместе мы добьемся невероятных высот». Он вовсе не любит ее, но восхищается ее талантом. Со временем, возможно, чувства его к ней вырастут в нечто большее. «Не стоит противиться и возражать, – настаивал он. – Ибо в моем положении лучшего, чем есть, и желать невозможно». А затем он обрушил последний удар, что оставил в душе моей темный кратер: «После этой беседы наши близкие отношения заканчиваются. Никаких более нежностей, поцелуев и мечтаний о будущем».

Абель хотел, чтобы я поправилась для представления во время пышной свадьбы, где Соловей, разумеется, споет. Венчание пройдет в храме Бодвика, праздничный завтрак в Мерри-Холле. «О, о свадьбе заговорит вся округа, это будет событие года». Как только я поправлюсь. Поэтому Абель нанял врача, а Ида заботится обо мне. Вместе они вернут меня в доброе здравие как можно скорее.

Я лежала в постели, тело горело от жара, голова раскалывалась. Стены в темных цветочных обоях давили, узор их казался мне уродливым и неестественным, он затягивал меня в фантастический подземный мир. Влажные скомканные простыни, бугристый и неудобный матрас... В моей маленькой спальне царил полумрак. Окошко, возле которого я мечтала, теперь посылало мне кошмары. Тяжелые шторы были задернуты почти наглухо, лишь узкая полоска света пробивалась сквозь них, как слабый намек на надежду.

Неужели Абель стер из памяти чудесные дни, что мы провели вместе? Как он может отрицать, что нас связывали сильные чувства? Или на самом деле я так мало значила для него?

Будущее казалось мрачным, невыносимым.

Я закрыла глаза, чтобы не видеть свое окно.

Сидя за ореховым столом в тот унылый дождливый день, я пыталась возражать. Мне не верилось, что Абель доведет дело до конца. Что он растопчет нашу любовь. Но он лишь холодно смотрел на меня, а потом объявил: «Если не согласишься, тебе придется покинуть мой дом. Окажешься в нищете, отправишься в работный дом, в лучшем случае прибьешься к какому-нибудь балагану. Подумай. Прими разумное решение».

И в тот темный, ужасный миг я закричала.

25

Нелл

Январь 2025

После того как Ферн уехала в библиотеку, я вымыла посуду, налила еще кофе и включила ноутбук. Решила наконец выполнить собственное обещание: написать несколько страниц, пока есть свободное время. Домашние дела подождут.

Я устроилась за столом, дожидаясь, пока загрузится документ, и то и дело поглядывала на странный ключ. Лучи утреннего солнца, отражаясь от снега, рисовали на стенах мерцающие узоры. Я вытянула ноги, провела пушистыми носками по плиткам пола и сделала большой глоток кофе.

Файл открылся. Я просмотрела текст. И беспомощно зависла перед ним. Намерение совершенствовать его испарилось. Все было таким нелепым. Дилетантским. Никакого истинного творчества.

Я поставила кружку, закрыла лицо ладонями, пытаясь собраться с мыслями, найти опору под волной хаоса. Считала про себя, умоляя вдохновение прийти ко мне.

Внезапный грохот заставил меня вздрогнуть. Руки упали на стол. Кружка сдвинулась, ключ звякнул по столешнице.

Это закрылась входная дверь.

Тяжелые шаги прокатились по холлу. Похоже, Ферн что-то забыла.

– Я здесь! – крикнула я ей, раздраженно подумав, что так ничего и не написала. – Что-то оставила? – Ответа не последовало. – Ферн?

Я отодвинула стул, схватила кружку и выглянула в холл. Пусто.

Руки мигом заледенели. Показалось, кто-то стоит там, недалеко от меня. Я ощущала чье-то невидимое присутствие.

– Ферн? – снова окликнула я. – Джаред?

В ответ тишина.

Я сделала глубокий вдох. Выдох. Все в порядке. Просто я еще не привыкла к звукам дома. Может, это шум с улицы.

На всякий случай проверила гостиную, поднялась наверх, заглянула в ванную, в свою комнату. Пусто. Дверь в комнату Ферн оказалась открыта. И окно нараспашку! Листы на столе трепетали от сквозняка. Резкий порыв ветра подхватил их, и они закружились в воздухе, медленно опускаясь на пол. Почему Ферн не закрыла окно в такую стужу? Джареду приходится, наверное, отдавать кругленькую сумму за отопление.

Я поставила кружку на стол Ферн, захлопнула окно и наклонилась, чтобы собрать разлетевшиеся листы.

Сложила их в стопку, отодвинула пару папок, освобождая место.

И тут на глаза попался ключ.

Тот самый, что минуту назад лежал на кухонном столе. Как так? Не мог ведь он сюда перелететь.

Разве что я сама принесла его и забыла об этом.

Я медленно огляделась. Снова возникло ощущение, что кто-то за мной наблюдает. Во рту пересохло, мысли метались, как птицы в клетке. И все-таки, как ключ оказался здесь?

Я сглотнула.

У меня явно стресс. Мне нужно успокоиться. Проще ко всему относиться.

Но как? Эта новая жизнь высасывает все мои силы. Я не думала, что будет так тяжело, что я буду сходить с ума и сомневаться в своих мыслях, ощущениях и поступках. Единственное разумное объяснение: я сама положила ключ на стол Ферн. Не отдавая себе отчета, схватила, притащила и... И забыла, как это сделала.

26

Долли

Январь 2025

Я смотрю, не отрываясь, в спину женщине, а она разглядывает ключ.

Она осторожно трогает его и отводит руку.

Я не свожу с нее глаз ни на секунду. Я должна рассказать ей о себе. А он уже вовсю действует!

Хочет сломить ее, чтобы заставить меня молчать. Хочет вывести ее из себя и вынудить уехать. Она слышала, как он грохочет по дому, этот шум пробивается сквозь века.

Девочка ощущает мое присутствие. Чувствует мой гнев, он так схож с ее собственным. Ей интересно, что происходило в этом доме раньше, и я покажу ей. Я не хочу остаться в забвении, она должна узнать мою историю.

Наблюдаю, как женщина рассеянно ходит по комнате, складывает одежду, поправляет покрывало, взбивает подушки.

Следую за ней.

Она возвращается к столу и снова смотрит на ключ, берет его, вертит в руках.

Волны времени перемещаются в глубинах, и я ощущаю вечную силу, что принадлежит мне одной. Тяну ее из себя, зажигаю ее. И кружка с кофе летит на пол. Разбивается, ручка откалывается и отлетает. Темная жидкость расползается по деревянному полу. Женщина, выругавшись, называет себя неуклюжей идиоткой. Сердце ее колотится, она бежит на кухню за тряпкой и не может понять. «Как я могла ее уронить? – удивляется она. – Невозможно. Совершенно невозможно. Почему вокруг меня бьются вещи?»

Я улыбаюсь – я набираю силу.

27

Нелл

Январь 2025

Я прибрала комнату Ферн как могла, но на деревянном полу все равно осталось темное пятно. Оставалась одна надежда: оно высохнет и исчезнет.

Голова раскалывалась.

Вдохновение ушло. Хотелось забраться в постель, натянуть одеяло до подбородка, как защитный панцирь, и крепко уснуть. Усталость каменной плитой прижала меня. Но в самый последний миг перед позорной капитуляцией я вспомнила: есть новая я. Та, которую я выращиваю в себе с таким трудом. Прежняя пряталась при первой же возможности, заглушая страх пустыми обещаниями себе и другим. Разве сейчас есть повод? Бессонная ночь. Странный звук в темноте. Старый ключ на столе. Разлитый кофе. Ничего серьезного.

Значит, так. Я не стану опускать руки, а, наоборот, попробую поддержать себя. Приготовлю вкусное и полезное блюдо из овощей, купленных накануне в городской лавке. Какое это было удовольствие – выбирать сочные помидоры и яркую морковь с прилавков, где фрукты и овощи лежали без упаковки, дышали жизнью. В лондонском онлайн-супермаркете такие не закажешь. Я представила, как Ферн обрадуется горячему обеду. Совсем другое дело, не в пример жалким бутербродам, которыми мы пробавлялись у Кэрол. После домашней еды мне и в голову не придет кусочничать чипсами в пабе. Я направилась на кухню, перебирая в голове рецепты. Открыла дверь, и меня обдало земляным густым смрадом осенней гнили.

Я бросилась к ящику с овощами. На первый взгляд они выглядели нормально. Но когда я их коснулась, пальцы утонули в холодной слизи. Меня передернуло. Помидоры лопнули, из трещин сочилась белая гниль, морковь сморщилась, будто скрюченные пальцы ведьмы, капуста превратилась в кашу, а картофель почернел, выпустив уродливые розово-зеленые ростки.

Я замерла, сжав кулаки.

Как это могло случиться за те десять минут, что я провела наверху? Точно не раньше, я бы заметила. Вернее, учуяла. Ощущение такое, будто нечто, устроившее это гниение, знало, что я собралась готовить.

Ну нет.

Я помотала головой, прогоняя глупые мысли.

Да сущая ерунда. Абсурд. Ясно же, дело в ящике. Там какая-то жуткая бактерия. Его, наверное, и бабушка Джареда мыла не часто.

Кровь стучала в ушах. Над ящиком вился рой черной мошки, запах гнили вползал в легкие; меня замутило.

Нужно отнести это в мусорный бак. Я с отвращением сгребла гниль в пакет. Держа его в вытянутой руке, направилась к задней двери.

У порога почувствовала, что за мной кто-то идет.

Резко обернулась – никого. Естественно. Потому что я одна в доме.

* * *

Я выложила консервированную фасоль на поджаренный хлеб и поставила тарелку перед Ферн.

– Прости, сегодня без изысков. Овощи испортились.

– Как это? – Ферн взяла вилку.

Я смотрела, как масло с тоста стекает в тарелку с печеной фасолью.

– Сгнили. Наверное, не буду больше покупать в той лавке, хотя хотелось свежих, не из супермаркета.

Посмотрела на Ферн, но реакции от нее не последовало. Все эти нюансы с покупками ее совершенно не волновали.

– Как библиотека? – я перевела тему.

Ферн положила нож и вилку. Глаза ее сияли.

– Отлично.

– Все сделала? И автобусы не подкачали?

Она кивнула с набитым фасолью ртом.

– Еще я познакомилась с одним мальчиком. Он классный.

– О, правда? – я старалась говорить будничным тоном, показывая оптимальный уровень заинтересованности.

– Да, он из моей школы. В выпускном классе. По субботам работает в библиотеке, помог мне с домашкой.

– Как мило с его стороны. – Я налила себе стакан воды. – Надеюсь, ты не мешала ему работать?

– Мам! – Ферн откинулась на спинку стула. – Да я и есть его работа. Искать книги для посетителей – его обязанность.

– Ладно, – улыбнулась я.

– Кстати, я узнала кое-что о Мерри-Холле.

– Что именно? – К своему удивлению, я занервничала.

– Да ничего особенного. Просто этот дом построил в викторианскую эпоху очень богатый человек... – Ферн достала телефон, провела пальцем по экрану. – Вот. Абель Уэнхем. Видимо, он был важной шишкой в Бодвике. Каким-то шоуменом.

– Абель Уэнхем? – Я вспомнила портрет в «Черном медведе». Воздух в комнате сгустился. Я посмотрела через плечо, повернулась снова к Ферн. – В каком смысле шоуменом?

Ферн скроллила экран.

– Не знаю, что конкретно имеется в виду, но он много ездил по миру со своим театром. Или цирком... Был о-очень известным. Люк говорит, его автопортрет висит в пабе, где ты работаешь. Ты его видела?

– Кто такой Люк? – уточнила я, проигнорировав вопрос.

Ферн покачала головой, будто я спросила какую-то глупость.

– Мальчик из библиотеки, мам, – улыбнулась она, внимательно наблюдая за мной. – После обеда я бы снова туда поехала, если ты не против. Мне есть еще что поделать, а сидеть одной дома, пока тебя нет, не хочется.

У меня екнуло в груди.

– Я отвезу тебя. Но обратно, наверное, придется ехать самой. Сегодня только на пару часов, подменяю коллегу. Не жди меня.

– Конечно. Спасибо, мам. – Ферн обхватила себя за плечи, загадочно улыбаясь.

28

Долли

Январь 2025

Я наблюдаю за тем, как мать и дочь куда-то собираются: женщина переодевается в черную одежду, убирает и закалывает волосы, чтобы они не падали на лицо. Девочка в своей комнате поправляет макияж: наносит черные тени на веки, на губы – блеск, от которого они кажутся полнее. Из-за черной подводки вокруг глаз радужки становятся бледнее, чем обычно, они словно осколки голубого льда. Ее сознание возвращается к мальчику, которого она встретила. Уводит ее в чуждое место, где она сама не своя. Она вглядывается в зеркальце, приставленное к подушке.

«Люк».

Имя выскакивает из меня, словно капля холодной воды. Перекатываю его внутри, произношу вслух, и оно падает в щель между деревянными досками пола, произношу вновь, и оно стекает по трещинам в стенах.

«Люк».

Девочка останавливается, кисточка с тушью напряженно замирает в воздухе.

«Люк».

Произношу имя снова и снова.

«Люк. Люк. Люк».

Она с силой втыкает кисточку в тюбик. Черные брызги летят ей на щеку.

Она спрыгивает с кровати, и зеркальце срывается, летит на пол и разбивается. Осколки лежат красивым узором, и ужас девочки отражается в лепестках серебристого стеклянного цветка. Она торопливо задвигает его под кровать, вспоминая плохую примету.

Семь лет несчастий.

– Мам, ты готова? – кричит она, натягивая кожаные ботинки, хватает с пола свитер, забирает со стола папку с домашней работой.

Паника распирает ей грудь, и она выбегает на площадку к лестнице.

Она думает о разбитом зеркале. И о голосе, что шипел рядом с ней.

«Люк».

– Когда мы поедем?

29

Нелл

Январь 2025

– У тебя что-то черное на щеке, – заметила я, пока выруливала с подъездной дорожки на узкую тропу.

Снег падал редкими хлопьями, ветерок подхватывал их, кружил перед лобовым стеклом.

– Что? – отозвалась Ферн.

– Похоже на тушь или подводку, – не отрывая глаз от дороги, предположила я.

Ферн резко опустила зеркальце, тихо выругалась и принялась тереть щеку до красноты.

– Мам...

– Мм?

– Мы всегда будем жить в этом доме?

Я посмотрела по сторонам, перекресток пуст. Свернула на главную дорогу.

– Только пока Джаред не вернется. – Какое там «всегда», я и о завтрашнем дне не задумывалась, прожить бы сегодняшний. – Почему спрашиваешь? Что-то случилось?

Вспомнилось ощущение того, что за мной кто-то наблюдал, эти шаги, ключ. Снежные тучи наливались свинцом, опускались все ниже.

– Да мы просто так далеко от города.

Я с облегчением выдохнула. Если ее беспокоит только это, то ничего страшного, мы справимся. А если нет? Я резко нажала на тормоз: перед машиной пробежал олень, пересекая дорогу.

– Я всегда могу отвезти тебя, куда тебе нужно. Как сегодня.

– Наверное.

– Просто попроси. Мне не трудно. Я теперь постоянно езжу в Бодвик на работу.

Ферн промолчала.

Остаток пути мы не обмолвились и словом. Повалил снег. У «Черного медведя» не было парковки, поэтому я высадила Ферн у библиотеки и оставила машину в тихом переулке. Пошла пешком мимо витрин с январскими распродажами, такими тусклыми по сравнению с рождественским убранством. Я прибавила шаг: Пэм не терпела опозданий. Я почти пробежала по брусчатке мимо викторианской мельницы, ставшей галереей искусств, пересекла рыночную площадь с туристическим центром и магазином справедливой торговли. Прошла по набережной реки мимо пустой детской площадки, закрытого на зиму киоска с мороженым. Миновала квартал апартаментов-новостроек, улыбнулась пожилой даме за окном – она смотрела на снег. Я шла и пыталась представить в Бодвике маму. Где она жила? Почему так часто вспоминала этот город? Какой была она, Либерти Роуз, до того, как спиртное завладело ее жизнью? Такое романтичное имя. Либерти Роуз. Звучало как имя героини трагедии, а не живого человека. Но в конце концов трагедия и вышла.

Я свернула на большое церковное кладбище, через него лежал самый короткий путь к пабу. Здесь стояло много помпезных надгробий, могилы поменьше ютились под гигантскими тисами, покосившиеся плиты дышали забвением.

Кладбище выглядело заброшенным, теперь хоронили где-то за городом. Время стерло многие надписи, но кое-что удавалось разобрать: Томас, Уильям, Энн... Многие умерли молодыми, по нашим меркам. Сколько всего не успели совершить! Жизни, прервавшиеся слишком рано.

Как и жизнь моей мамы.

Я подавила знакомую горечь, как всегда, затолкала ее подальше и продолжила путь.

Вышла к площади, и лицо обдало холодом. Небо окончательно заволокло, стая птиц кружила в снегопаде, ныряла в белую пустоту. В воздухе чувствовалась какая-то тяжесть. Ощущение перемен. Время набраться смелости и идти своей дорогой.

«У нас горячая кровь, в крови женщин нашей семьи есть огонь», – говорила мне мама.

Вероятно, я бы прониклась ее словами, если бы она при этом не запиналась, не мямлила, опрокидывая дешевое розе прямо из бутылки. Судя по моему опыту, этот «огонь» заставлял нас принимать поспешные решения и выбирать неподходящих мужчин. Я не знала своего отца. А сама мама родилась в приюте для матерей-одиночек в 60-е, и ее сразу отдали на удочерение.

А потом в моей жизни появился Адам. Этот чертов Адам.

Я побежала. До начала смены оставалось две минуты. Церковный колокол пробил час, гулко и торжественно. В «Черном медведе» горел свет.

Тепло ударило в лицо, от перепада температур заслезились глаза. Пэм вышла из кухни с поддоном сверкающих вымытых приборов.

– Явилась – не запылилась. Бегом за стойку. – Она со вздохом прошла мимо меня. – Сегодня наконец-то должно быть спокойно.

Я сняла пальто. Чувствовала себя школьницей, опоздавшей на урок. Всего на минуту!

В пабе ни души. Я проверила запасы: мерло почти закончилось. Джонни работал до полудня, наверное, забыл пополнить.

Я стояла спиной к залу, ощущая, как ходит раздраженная Пэм.

– Сбегаю за мерло в погреб? – Я пересчитала бутылки, чтобы понять, сколько нам нужно. – Я мигом.

Никто не ответил.

Я обернулась. За мной никого не было. Лишь портрет Абеля Уэнхема смотрел на меня со стены. Того самого, кто построил Мерри-Холл. Наш дом.

По шее пробежал холодок, меня придавило невидимой тяжестью.

Дверь на кухню распахнулась. От неожиданности я подпрыгнула.

– Что с тобой? – нахмурилась Пэм. – Что-то случилось?

– Нет... Просто... Мне показалось, здесь кто-то был. – Я оглядела пустой паб. Представила, как черный тяжелый дым выползает из углов, цепляется за стены, касается потолка. Помотала головой. – Все в порядке.

– Ладно. Раз народа нет, приберись. После Джонни здесь всегда свинарник.

Не поспоришь.

Я принялась расставлять стаканы, вытирая лужицы. Руки все помнили, будто и не было многолетнего перерыва. Нахлынули воспоминания, грудь сдавила старая боль – настигла, попыталась задушить.

Я сложила подставки для пива и пошла в погреб.

Спускалась по ступенькам в темноту и вспоминала ту ночь. Я вернулась с работы и сразу почувствовала: что-то не так. Квартира дышала пустотой. Мама лежала на диване в луже вина и рвоты. Сначала я подумала: «Отрубилась, как обычно». Но пульс не прощупывался, а ее кожа оказалась холодной и липкой. Она умерла много часов назад.

После этого наступили темные дни, недели, месяцы. Адам спас меня. Встретились мы случайно: он потерял работу и пришел в паб утешиться, а заодно найти секс. Я просто оказалась там в нужное время. Красивый богатый мужчина обратил на меня внимание. Наш роман сильно отличался от того, что у меня было с коллегой по работе, Илитом. Мне казалось, я влюбилась в Адама. Нет, я действительно влюбилась. Но мы были словно из параллельных миров. В глубине души я понимала, что пытаюсь удержаться на плаву. Мне необходим был кто-то, кто заполнит пустоту, что оставила мама, кто подскажет, что делать, кто возьмет на себя ответственность. Илит утешал меня, Адам взял на себя все остальное. И я охотно подчинилась. Потому что самый любимый человек в мире исчез навсегда.

Я схватила две бутылки и бросилась наверх. В погребе было холодно, тьма давила плотнее, цеплялась за одежду.

Пэм стояла у бара.

– Нелл, с тобой точно все в порядке? – Она откинула осветленную челку. – Ты какая-то бледная.

Я поставила бутылки.

– Просто устала. – Я поправила стаканы на стойке. И тут в голову пришла одна мысль. – Пэм, вы давно живете в Бодвике?

– Родилась и выросла здесь.

– Тогда, наверное, вы знали мою маму. Она умерла, но когда-то жила здесь. Может, учились вместе?

– Как ее звали? – прищурилась Пэм.

– Либерти. Либерти Роуз.

Пэм прикрыла рот ладонью.

– Либерти... Давно не слышала этого имени. Да, я ее помню. Мы учились вместе в старшей школе. Вот ведь! – Пэм нахмурилась. – Говоришь, она умерла?

Я кивнула, вспоминая диван, бутылки, запах алкоголя.

– Она долго болела.

– Мне жаль. – Уголки губ Пэм опустились.

– Какой она была? – выпалила я. – Где жила? Понимаете, она не поддерживала связь с приемной семьей.

Пэм покачала головой.

– Не помню. Мы не дружили, я не очень хорошо ее знала. Она была... доброй. Милой. Жила, кажется, в том большом жилом комплексе на окраине. Работала в газетном киоске напротив. После школы. Недолго. Потом нашла другую работу, но какую – не припомню. – Пэм пыталась отстраниться.

– Что-нибудь еще?

– Она не любила кошек, – вспомнила Пэм. – Боялась их. Убегала, как только видела. Был один бездомный кот, который бродил по кладбищу, и...

– Да, но...

– Так, мне нужно идти. Зови, если что.

Я кивнула. Разговор был окончен.

Я снова посмотрела на портрет. Взгляд Абеля Уэнхема был ледяным, безжалостным. Теперь от него осталась лишь пыль в какой-то безымянной могиле. Наверное, где-то рядом, на кладбище Бодвика. Какие бы великие дела он ни свершил, сейчас это не имело значения. Каждого из нас ждет такая же участь.

Дверь распахнулась, впуская шум и смех. Компания тепло одетых людей, в пальто и шапках, припорошенных снегом, вошла в паб с холода улицы. Я оторвала взгляд от портрета, но за секунду до этого мне показалось, что призрачная фигура за спиной шоумена засияла. И погасла.

* * *

После работы я пошла прогуляться. Мне нужен был свежий воздух, чтобы стряхнуть тяжесть атмосферы паба. Улицы опустели – снег разогнал людей по домам. Я подумала о Ферн в библиотеке. Сообщений не было, звонок ушел на автоответчик. Бездушная речь, ничего общего с человеческим голосом. Ферн, наверное, погрузилась в учебу, а Люк ей помогает. Мне хотелось зайти проверить, но я знала: Ферн рассердится. А вдруг она уже села на автобус? Стоило заранее с ней договориться и не волноваться сейчас.

Я убрала телефон в сумку и побрела сквозь снег мимо витрин. Бесцельно, рассеянно. Вспомнила: нужно купить овощи. Зашла в лавку напротив церкви. Плоды выглядели яркими и свежими на вид, как и в прошлый раз. Я задумалась, стоит ли рассказать про испорченные продукты владельцу лавки. Он, крепкий мужчина с жесткой щетиной и ладонями, похожими на лопаты, раскладывал по пакетам шпинат, приклеивал ценники и ставил готовую продукцию в ящик.

– Откуда вы привозите овощи? – спросила я, набирая в корзину морковь с приставшей землей, репу, немного капусты кале.

– Из Саутгемптона, – бросил он, не глядя на меня.

– Привозят каждый день?

– Да.

– Просто... То, что я купила на днях, так быстро испортилось. – Я взяла желтый перец, потянулась за красным.

Мужчина поднял глаза.

– Это жалоба?

– Нет... не совсем. Когда я привезла их домой, они были нормальными. А сегодня утром...

– Вы положили их в холодильник?

Перед глазами мелькнула полка, а там слизь, смрад.

– Нет, я...

– Так чего тогда! – прорычал он. – Если в холодильнике не хранить, все портится! – Он бросил последний пакет в ящик и направился к прилавку. Воздух наполнился враждебностью.

– Конечно, – тихо сказала я. Поставила корзину на прилавок. – Сегодня только это.

Он молча взвесил овощи. Я молча заплатила и вылетела из лавки.

* * *

Пока шла к машине, завибрировал телефон. Ферн написала: она еще в библиотеке, занимается, Люк отвезет ее домой, когда у него закончится смена. Я немного занервничала. Не видела ведь этого Люка, Ферн познакомилась с ним сегодня утром. Снегопад не прекращался, и я заволновалась, справится ли молодой водитель с крутыми поворотами к Мерри-Холлу. Одернула себя. Ферн нужны друзья не меньше, чем мне работа. Я написала, что не против, попросила позвонить, если возникнут какие-то проблемы. Снег повалил гуще, день клонился к вечеру. Я укуталась в шарф и пошла вдоль реки. Остановилась посмотреть, как вода переливается между камнями, как течение колышет мягкие водоросли, а по поверхности плывут тонкие льдинки. Вдруг представилось, как кто-то бросается в эту воду, чтобы покончить с собой. Я помотала головой, отгоняя наваждение. Что за бред? Откуда такие мысли? Почему любое решение теперь кажется ошибочным? Реальность накатывала холодной волной. Ручки пакета с овощами резали пальцы. Я следила за небольшим бревном, которое несло по течению: оно ударилось в берег рядом с выброшенной банкой из-под колы, прорезало ряску и исчезло под маленьким каменным мостиком. Я вздохнула, крепче сжав ручки пакета, и пошла к переулку, где оставила машину. По дороге домой думала о Ферн, оставшейся в Бодвике. Невольно отметила красную «фиесту», что обогнала меня на повороте. Когда я добралась до дома, снег валил сплошной стеной. Я вышла из машины и поспешила к двери. Ручки пакета впивались в замерзшие пальцы.

Ключ не поддавался, сумка болталась на плече, пакет мешался. Наконец дверь распахнулась, и я чуть не упала в холл. Из пакета вылетел перец. Выругавшись, я отряхнула и засунула овощ обратно в пакет.

Ферн оказалась дома.

Сверху доносились шаги. Значит, этот лихач за рулем «фиесты» – Люк. Как я могла отпустить ее с незнакомым парнем, да еще таким балбесом? Я провела рукой по мокрым от снега волосам. Если я не возьму себя в руки, потеряю Ферн. Она меняется – я это чувствовала каждой клеткой.

Я бросила пакеты в холле, скинула пальто и сапоги. Хлопья мокрого снега рассыпались по шахматной плитке.

– Я дома! – крикнула я в сторону галереи. – Как библиотека? Все сделала? У меня на работе довольно тихо было сегодня. – Из комнаты Ферн донесся невнятный гул, но слов не разобрать. – Не слышу! – крикнула я. – Сейчас воды налью. Тебе принести?

Ответа не последовало.

Я бросилась на кухню, поеживаясь от холода, швырнула пакет на столешницу. Свет лампы мерцал на снегу за окном. Жадно и долго пила воду, на миг позабыв о тревогах.

Поставила стакан в раковину.

Сверху донесся скрип половицы. Поднимаясь по лестнице, я слышала за дверью Ферн какое-то бормотание.

– Ну так как дела?

Постучала и, не дожидаясь ответа, повернула ручку.

Дверь скрипнула, царапнув пол.

– Как твой проект? Ты его закон... – я осеклась.

В комнате стояла мертвая тишина.

Там никого не было.

30

Долли

Январь 2025

Мои реплики должны звучать безупречно. Их услышит весь мир. Неустанные репетиции были призваны довести их до совершенства, до нужных оттенков светотени. После красноречивого представления антрепренера я в танце продвигалась к центру сцены и произносила фразу за фразой, словно раскрывая величайшую тайну. Вокруг вращались сферы. Лилась завораживающая песня.

Я повторяю эти слова до сих пор, ибо они – часть меня, часть Мерри-Холла. Они – то, кем я была, то, какой хочу помнить свое бытие. Они – это я.

«Я, Долли Дав, невероятная девушка-призрак. Взгляните на мои белоснежные волосы, на мою восковую кожу! Я буду восхищать и изумлять вас, ибо я повелеваю сферами душ».

«Я, Долли Дав, невероятная девушка-призрак. Взгляните на мои белоснежные волосы, на мою восковую кожу! Я буду восхищать и изумлять вас, ибо я повелеваю сферами душ».

«Я, Долли Дав, невероятная девушка-призрак. Взгляните на мои белоснежные волосы, на мою восковую кожу! Я буду восхищать и изумлять вас, ибо я повелеваю сферами душ».

Слова эти въелись, как гравировка, в кирпичную кладку стен этого дома. Они иногда вырываются наружу, эти голоса мертвых.

31

Нелл

Январь 2025

– Привет, мам.

Я вздрогнула. Обернулась.

Ферн залетела на лестничную площадку, нарушив тишину дома, как камень, брошенный в застывшую воду. На плече болталась сумка-тоут, а в руках охапка папок и книг. Пряди прилипли к румяным щекам, низ джинсов потемнел от влаги. Я все еще стояла на пороге ее комнаты. Реальность раскололась пополам. Страх вылился в облегчение, а оно стало растерянностью.

– Где Люк?

– Уехал. Пока снег не завалил дорогу. – Она прищурилась. – Эй, ты чего? Ты ведь не рылась в моих вещах? – На ее губах мелькнула усмешка и исчезла, когда она встретилась со мной взглядом. – Мам, что случилось? Проблемы на работе?

– Нет, я...

– Тебе плохо?

Я потерла лоб, глубоко вдохнула. Может, я и правда нездорова?

Это бы многое объяснило.

– Не знаю. Наверное, просто устала.

– Чай заварить?

Я улыбнулась.

– Было бы здорово, родная.

Мы спустились. Я рухнула на диван в гостиной, прислушиваясь к звукам: звону кружек, хлопанью шкафчиков, ворчанию чайника. Через минуту Ферн вернулась с дымящейся чашкой, и я с благодарностью взяла ее.

– Узнала, от чего он? – Ферн держала в руке маленький латунный ключ.

Я покачала головой:

– Положила тебе на стол. Думала, ты разберешься. Детективная работа для семейного историка.

Ферн закатила глаза, сбросила ботинки и плюхнулась в кресло.

– Ладно. Только он не на моем столе был. А в кухне. На столешнице.

Я проглотила глоток чая. Он обжег горло, провалился в желудок пылающим сгустком.

– Нет. Я положила его тебе на стол, когда ты утром ушла в библиотеку.

– Ты с ума сходишь, – рассмеялась Ферн, поджимая ноги. – Совсем уже.

Я ничего не ответила. Дочь странно посмотрела на меня, направилась к своей комнате и по дороге положила ключ на подлокотник дивана.

* * *

Я сидела на диване и вертела ключ в пальцах. Должно существовать разумное объяснение. Обязательно. Иначе... иначе я правда схожу с ума, как сказала Ферн. Я вспомнила странные звуки. Может, в старых канализационных трубах под домом что-то булькает?

Или... Я стянула волосы в высокий хвост, достала телефон и написала в поисковик: «слышать голоса». Перед глазами поплыли слова и сочетания: «слуховые галлюцинации, психическое расстройство, шизофрения, психоз». Ничего утешительного. Но многие из этих состояний, как утверждали сайты, поддаются лечению. Наверное, придется сходить к врачу. Провериться. Пропишут что-нибудь от стресса или депрессии или что-там диагностируют. Буду принимать лекарства, если понадобится. Всеми силами я отгоняла мысль, что переселиться в Мерри-Холл было большой ошибкой.

Я отложила телефон с тяжелым вздохом.

Но ключ – это что-то новенькое. Настоящий. Осязаемый. И, похоже, обладающий собственной волей перемещаться туда-сюда между кухней и комнатой Ферн. Я положила его на камин и поднялась. За окном сгустилась ночь – необъятная, давящая. Все замерло, будто время остановилось. Казалось, вся энергия дома сосредоточилась на мне – пульсировала, ждала ответа.

Я резко двинулась к кухне, сознательно отстраняясь от странных мыслей. Нужно готовить ужин. Быть практичной. Быть мамой.

«В конце концов, если сейчас же не заняться овощами, они снова испортятся». Я перебрала перцы и лук. Мелко резала их, и ритмичный стук ножа по доске успокаивал и отвлекал от всего, с чем я пока не была готова встретиться лицом к лицу.

32

Долли

Январь 2025

Сумерки холодны, ужин закончен. Девочка хочет побыть одна и уходит в свою комнату. Раздевается, критически осматривает себя в зеркале платяного шкафа. Губы накрашены алой помадой, волосы тщательно расчесаны и блестят, но девочка ненавидит свое отражение. Ей хотелось бы, чтобы кожа не была такой бледной и веснушки исчезли с переносицы. Она думает о Люке. Просто не может перестать о нем думать. Она еще никогда не встречала такого, как он.

Я стою за ней. Мы одного роста.

Я тянусь левой рукой и пальцем касаюсь ее спины.

Она вскрикивает, будто ужаленная насекомым. Мое прикосновение – леденящий холод смерти.

– Ферн? – слышится голос матери с лестничной площадки. – Ферн! Что случилось? Все хорошо?

Девочка бросается к кровати, вытаскивает пижаму из-под подушки.

– Не входи! – кричит она. – Я ложусь спать!

– С тобой все хорошо, малыш? – Мать тихонько стучит в дверь.

– Мам, все нормально. Оставь меня в покое.

Мать в оскорбленных чувствах уходит, а девочка торопливо натягивает пижаму, стирает помаду бумажной салфеткой. Она не понимает, что происходит в этом доме: кто трогает ее вещи, отчего перемещается ключ, откуда в комнате световые шары и почему по ночам в соседней спальне кто-то кричит и плачет. На голос матери не похоже. Девочка уверена: это не мать.

Девочка становится скрытной. Придумывает встречи с друзьями, которых у нее нет, задерживается в библиотеке дольше, чем нужно для выполнения домашних заданий. Отчасти из-за Люка. Отчасти из-за нежелания возвращаться в Мерри-Холл.

Мне ее очень жаль, но отпустить – ни за что. Не могу.

Она проводит расческой по волосам. Маленький экран телефона вспыхивает: пришло сообщение. Кладет расческу на стол, проводит пальцем по экрану. Люк. Не хочет ли она снова встретиться? Она вздыхает. Горячая искра разгорается внутри: она знает, каково это – желать и быть желанной.

Если бы она только поняла, что он ей не чета. Если бы только.

33

Нелл

Январь 2025

Мне долго не удавалось уснуть. Я думала о Мерри-Холле, о той гнетущей тяжести, что навалилась на меня днем на работе, о Ферн. Перебирала в голове события, пытаясь найти в них смысл, не дать им утянуть меня на дно. За окном шумел ветер, и я представляла, как снег падает и падает, засыпая нас в этой глуши. Наконец провалилась в сон – и очнулась, будто уловив некий звук из угла комнаты. Прислушалась: тишина. Глубокая, пугающая тишина. «Наверное, сонные галлюцинации, – сказала я себе, – просто до жути настоящие». Натянула одеяло до подбородка и снова заснула, чтобы открыть глаза в три часа ночи. Будильник яростно подмигивал мне красными цифрами. Меня явно что-то разбудило. Теперь мучительно хотелось пить и в туалет.

Я полежала, надеясь задремать, но ничего не вышло. В комнате было холодно, одеяло скомкалось, а терпеть становилось невыносимо. Пришлось выбраться из постели, накинуть халат и открыть дверь.

Мрак, давящая тишина; казалось, за мной следили, оценивая каждое движение. Ждали. Я не стала включать в ванной свет. Потом спустилась на кухню за водой.

По шахматной плитке холла я кралась на цыпочках. Пространство замерло, стало совсем чужим, зловещим. Ночь преобразила привычную обстановку: странный сдвиг реальности, который могла высвободить лишь тьма.

Узнавая предметы на ощупь, шаря руками во мраке, я налила воды. Свет включать не хотелось – будто кто-то заметит, что я не в кровати. Стоп. «А кто именно заметит?» – спросила я себя и отогнала мысль. Поставила стакан в раковину. Луна выглянула из-за туч, заливая пол серебристым светом. Он выхватывал из темноты холодильник, банку с шоколадной пастой, серебряную поварешку у плиты, мой телефон на столешнице. Обычные и привычные вещи. Я повернулась к выходу и вдруг уловила движение воздуха. К горлу подступил ком горечи и отчаяния.

Что-то заставило меня обернуться.

По полу возле замурованной двери медленно двигался маленький шарик света. Я смотрела на него завороженно, не в силах пошевелиться. Он пульсировал, а потом растаял, оставив после себя шепот в темноте. Несколько раз прозвучало: «Здесь, здесь».

Дыхание перехватило.

В тот же миг луна спряталась за тучу, и на несколько секунд воцарилась абсолютная чернота. Когда серебристый свет вернулся, кухня выглядела как всегда. Замурованная дверь – это просто заложенный кирпичами проем.

Я провела рукой по волосам. Наверное, мне это привиделось. Шарик света. Шепот. Я замедлила дыхание и двинулась к двери. Мышцы дрожали от страха.

Странные ощущения не оставляли меня.

Отчаянье въелось в стены.

Неладно что-то с этим местом.

34

Долли

Январь 2025

Задерживаюсь на кухне.

Мой дух, моя правда.

Но женщина сомневается.

Она не хочет сталкиваться с прошлым, копаться в воспоминаниях. Она предпочла бы оставить правду запертой в четырех стенах, под сводом крыши.

Она закрывает глаза на очевидное.

Отрицание пропитало ее жизнь. Наигранная бодрость, которой она окружает дочь, надежды, которые связывает со своей работой. Она убеждает себя, что все будет прекрасно.

Скольжу в тени, отполированной лунным светом, пока не оказываюсь у окна в холле. Деревья клонятся долу, ночь липнет к стеклу. Прикладываю к нему ладонь, отнимаю и смотрю, как отпечаток исчезает, будто его и не было.

Начинаю тихо петь.

«Лаванды цвет, дилли-дилли...»

Мелодию я эту слышала от матери, когда та была жива. Звуки порхают бабочками.

«Мы соберем».

Женщина подхватывает:

– Ты королевою станешь. – Ее мать тоже пела эту песню. – Я – королем.

Песня успокаивает нервы, и женщина идет по холодной плитке безмолвного холла, кутаясь в халат.

Она сама пела эту песню дочке, когда та засыпала в колыбели.

Песня, которую девочка узнала бы с первой ноты.

Годы летят, как листья, и невозможно понять, где заканчивается одно время года и начинается другое.

Женщина поднимается по ступеням, цепляясь дрожащими руками за перила, и бормочет себе под нос: «Это все в твоей голове, все у тебя в голове».

Собирается с силами и бежит последние несколько ступенек вверх, и в эти мгновения облако проглатывает яркую луну. Шаги женщины будят девочку, она показывается в дверном проеме, потирая глаза.

– Все нормально, – говорит мать. – Иди спать.

«Мы в безопасности, – твердит она себе, – в безопасности».

Проскальзывает в свою комнату. Ее бьет дрожь, она мокрая от испарины. И она снова поет:

– Прочь от тревог, дилли-дилли, прочь от беды.

35

Нелл

Январь 2025

Я собиралась на работу в спешке. Старалась двигаться по дому бесшумно, на цыпочках: Ферн еще спала. За окном разгоралось светлое воскресное утро, в тишине обрывками долетал звон колоколов из Бодвика. Сыпал мелкий колкий снег, но мне не терпелось скорее выйти на улицу. Глотнуть ледяного воздуха, стряхнуть гнетущее чувство, которое не отпускало меня: оно не смылось под душем, не уходило, пока я одевалась и спускалась по лестнице. Дом будто дышал – то сжимался вокруг меня, то расширялся. Ждал чего-то.

А не пора ли написать Джареду? Объяснить, что здесь неладно. Творится что-то странное. Или даже позвонить Адаму – попросить немного денег и найти другое жилье. Я вспомнила новые квартиры у реки, многие еще сдаются. Нет. Я отогнала эту мысль. Как это будет выглядеть? Что подумает Адам? А Хелен? Нет, не могу.

Я пошла на кухню, нарочно не глядя на замурованную дверь. В висках пульсировало. Потянулась к телефону, мысленно сочиняя письмо Джареду.

Увидела сообщение в мессенджере.

От Ферн. Я думала, она еще наверху, в постели. Оказалось – нет. Ушла, оставив короткое: «Вернусь позже. Уехала погулять с друзьями».

С какими друзьями? В памяти – ни единого имени ее новых школьных знакомых, в груди заворочалось чувство вины. Я набрала ответ: «С кем? Где ты? Мне нужно знать. Я ухожу на работу, могу подхватить тебя потом. Снег сильный сегодня. Целую».

Нажала «отправить» и поняла, насколько я тревожна, как отчаянно пытаюсь контролировать дочь. Хотелось отмотать назад, но сообщение уже ушло. И она сразу прочитала, судя по двум галочкам. Но не ответила.

* * *

«Черный медведь» ломился от посетителей. Воскресный ланч в самом разгаре.

– Добро пожаловать в дурдом, – бросила Бекка, ставя поднос с приборами на буфет и пополняя солонки. Я сразу взялась за дело: наливала пинты пива, варила кофе, увереннее, чем неделю назад, рассказывала о винах. Даже начала убедительнее освещать преимущества той или иной марки, и посетители кивали, будто я сомелье.

Мы с Беккой разделили столики. Мне досталась пара под портретом. Он – элегантный, серьезный; она – нервная, теребит пальцы на коленях, взгляд мечется по залу. Замолчали, когда я принесла вино. Он дегустировал его так, будто только за этим и пришел.

– Как вам? – спросила я. Снег за окном повалил гуще, в зале стало темнее. Я держала бутылку, думая о Ферн. Желание проверить телефон становилось почти невыносимым.

Мужчина сделал еще глоток. Женщина улыбнулась, будто извиняясь. Я отвела взгляд: не хотела втягиваться в странную энергетику их отношений, и уставилась на портрет над их головами. С такого расстояния различались отдельные мазки. Я представила художника, который давным-давно сидел и выписывал детали, создавая полотно, которое доживет до наших дней. В углу картины впервые заметила дату и подпись. Прищурилась.

– Да, нам подойдет, – проговорил мужчина.

Я оторвалась от картины, налила вино ему, затем ей. Она остановила меня до того, как ее бокал наполнился наполовину.

Я снова вгляделась в подпись. На миг все звуки исчезли, в груди вспыхнула тоска – глубокая, безымянная. Не моя. Не про мою жизнь, несмотря на все проблемы.

– Моя девушка хочет посмотреть сезонное меню, – чуть ли не обвинительно заявил мужчина. – Она вегетарианка и не в восторге от вашего основного меню. Веганский ростбиф в пабе – сплошное разочарование.

Опять та же извиняющаяся улыбка.

– Конечно, – пробормотала я, бросив еще один взгляд на портрет.

«A. Уэнхем, 1847».

Автопортрет, значит. Я поспешила к стойке за меню, а внутри шевелилось странное чувство. Абель Уэнхем сам написал эту картину. Фон с драпировкой и тяжелым деревянным столом – это Мерри-Холл? Я вновь взглянула на портрет, положив меню между парой. А кто на заднем плане? Что за призрачный силуэт?

– Мне, пожалуйста, ризотто, – попросила девушка.

– Хорошо. – Я оторвала взгляд от картины, достала блокнот, записала заказ. – Как насчет...

– Ты уверена, дорогая? – Мужчина ткнул пальцем в меню. – Ризотто – какой-то слишком очевидный выбор. Может, попробуешь средиземноморский пирог?

Девушка закусила губу, замялась.

– Наверное, ты прав.

И исправила заказ.

– А вы, сэр?

Он сказал, что будет ягненка, и я направилась на кухню. Проходя мимо буфета, услышала глухой грохот. Остановилась. Поднос с приборами дрожал, будто его трясли невидимые руки.

Я огляделась. Землетрясение?

Поднос полетел вниз. Я отпрыгнула. Бекка взвизгнула.

Поднос рухнул на пол. Нож подпрыгнул и царапнул девушку под портретом по ноге. Приборы разлетелись в разные стороны. Соусы, соль, перец, уксус растеклись по ковру. Кетчуп расползся алой лужей.

Как это случилось?

Паника сковала меня. Из кухни выбежала Пэм.

– Что за черт?! – заорала она.

Грудь сжало железной хваткой, я не могла нормально вдохнуть. Страх просочился во все поры. Женщина потирала ногу, мужчина ругался. Посетители за другими столиками уставились на нас.

– Что случилось? – Пэм разозлилась, уперла руки в бока. – Что ты натворила?

Холодный пот стекал по спине, по лицу. Я совершенно не знала, что сказать.

– Он сам упал, – вмешалась Бекка, повысив голос. – Когда Нелл проходила мимо. Она не трогала! Жуть какая-то. – Она странно посмотрела на меня, обхватив себя за плечи. Ее лицо пылало.

– Я... я не знаю, что произошло.

– Что ж, прибери этот бардак! – заорала Пэм, а после повернулась к гостям, чтобы извиниться. Одна пара уже одевалась. Пэм просила их остаться, обещая бесплатные напитки. Ее взгляд, полный ярости, пронзил меня – и я поняла: по большому счету ее гнев, а не инцидент с подносом заставил клиентов уйти.

Мужчина под портретом притянул спутницу поближе к себе. Нож не поранил ее, но зацепил колготки, пошла стрелка. Абель Уэнхем впивался в меня мрачным взглядом. Позади него виднелся призрачный, едва различимый силуэт. Пламя свечей по обе стороны портрета встрепенулось и погасло, словно его задул порыв неощутимого ветра.

– Что за хрень?! – крикнула Бекка со стойки. – Ты видела свечи?

Она бросила на меня взгляд – обвиняющий, испуганный. Она думала, что все это из-за меня. Я прочла это в ее лице, в том, как она оттолкнула меня и начала собирать приборы с заляпанного ковра в поднос.

Меня накрыло.

Я выскочила в коридор, распахнула заднюю дверь и бросилась на улицу, где меня встретили хлесткий колючий ветер и снег. Прислонилась спиной к стене паба. Холодные шершавые кирпичи впивались в лопатки. Я дышала часто, прерывисто. Перед глазами поплыли черные точки. Мне показалось: сейчас потеряю сознание. Но я провела ладонями по шероховатой стене, почувствовала ее ледяную твердость и медленно, сознательно выровняла дыхание. Грудь перестала ходить ходуном. Под ногами появилась опора.

36

Долли

Август 1847

Постепенно состояние мое стало улучшаться, я начала садиться в постели, и мы с Идой-Медведицей чудесно проводили время.

Она прониклась ко мне, оттаяла, вероятно, и я сама стала иначе к ней относиться, гораздо теплее, чем до болезни, увидев в ней доброту, которой не замечала раньше. Вероятно, нас сплотила тревога, которую мы испытывали из-за упрочившегося положения Соловья. Как бы там ни было, я обрела хоть какого-то друга. Ида не умела читать, зато охотно рассказывала мне густым хрипловатым голосом о днях, проведенных в балаганах задолго до моего рождения. Иногда она загадывала загадки, или мы играли в шарады, решали головоломки. О предстоящей женитьбе Абеля на Соловье не говорили, и это радовало меня. Глубоко внутри я надеялась, что он переменит свое решение.

Я много спала, а когда открывала глаза, Ида всегда сидела рядом, смотрела на меня блестящими зелеными глазами, иногда штопала мои белые платья. Она кормила меня хлебным пудингом, заварным кремом, желтым рисом и прочей щадящей пищей. Понемногу силы возвращались ко мне.

Наконец я смогла встать и одеться. И попросила отвести меня вниз поговорить с Абелем.

Ида помрачнела.

– Боюсь, это невозможно. – Она поднялась с моей кровати, и на той осталась вмятина от ее тела. – Совершенно невозможно, Долли.

– Почему же? – Я подошла к двери, пошатываясь после стольких дней постельного режима. Дернула ручку, но та не поддалась. Я обернулась к Иде: – Что это значит?

– Мистер Уэнхем не разрешил. – Ида подергала себя за бороду.

– Не разрешил? Что не разрешил?

– Долли, присядь, – мягко сказала Ида и кивнула в сторону кровати. Выглядела она встревоженной.

Но я и не подумала. Повертела еще раз ручку.

– Мистер Уэнхем отдал распоряжение... – Я резко обернулась. – ...Не выпускать тебя из комнаты.

Я покачала головой. Мысли путались.

– Он решил удерживать тебя здесь, пока не убедится, что ты в здравом уме и не станешь вести себя неразумно и мешать его свадьбе с Соловьем. Что ты готова вернуться к репетициям без лишнего шума.

Меня бросило в жар, потом в холод. Абель? В этом не было никакого смысла. Во мне поднимался ком гнева.

– Тогда убеди его, Ида! Я не могу сидеть взаперти. Следует напомнить ему обо мне. Что до мисс Чаттуэй...

– Я позабочусь о тебе, буду хорошо кормить. Удовлетворять все основные потребности. Ты ни в чем не будешь нуждаться.

Мне едва удалось скрыть отчаяние. Дыхание мое участилось.

– И ты не ослушаешься его приказа?

Волосатые руки Иды сжались. Я заметила на цепочке, свисавшей с ее пояса, ключи: они звякнули от движения. Определить, который из них подходит к моей двери, не представлялось возможным, к тому же между ними болтались наперстки, крючки, ножницы... Мысль украсть ключ у той, что была так добра ко мне, показалась мне дурной и недостойной. Я посмотрела на Иду. Та покачала головой, перевела взгляд на персидский ковер на полу.

– У меня есть хоть какой-то выбор? – И тут я поняла ее положение. Осознала, что с ней станется, если она ослушается Абеля и выпустит меня. Вне всякого сомнения, ее ждет наказание. Скорее всего, работный дом. – Ох, Ида, тогда я...

– Присядь, Долли. Обдумай все как следует. – Она разжала руки. – Мы уродцы, а стало быть, не вольны выбирать себе ту жизнь, какую хотим. Мы зависим от милости других.

Она вздохнула, и в этом вздохе было бремя всего мира.

В голове моей зазвучали слова Корнелиуса: «Долли, будь добра, честна и верна себе. Будь собой».

Что же делать? Эти слова были моим девизом.

Меня словно парализовало.

– Что ты такое говоришь? – едва слышно произнесла я.

Неужели нет иного пути?

В темной комнатке вдруг стало тесно, а Ида смотрела мне в глаза не отрываясь. Потом она обняла меня, и в горле встал ком.

– Ты можешь любить, но не стоит надеяться, что на чувства твои ответят взаимностью, потому что ты не такая, как они, – сказала она, – ты всегда будешь для них питомцем, не более. – У меня защипало в глазах. – Умоляю тебя, отпусти мистера Уэнхема с достоинством и займи свое место среди нас. Тогда все уладится.

37

Нелл

Январь 2025

Пэм не позволила мне доработать смену, велела ехать домой. Сказала, что позвонит насчет необходимости завтрашнего выхода. Я сидела в машине, припаркованной в переулке на окраине города. Руки тряслись, колени подрагивали. Что же произошло в пабе? Я не могла это осмыслить. Казалось, реальность вокруг меня расплывается и я больше не различаю, что существует на самом деле, а что мне мерещится. В своем ли я уме?

Я вставила ключ в зажигание, хотела завести машину, но в сумке завибрировал телефон. Поспешно расстегнула молнию, пошарила в куче старых чеков, смятых салфеток, нащупала бутылочку с антисептиком, кошелек. Какая-то ерунда вывалилась – я сгребла и запихнула ее обратно; наконец, вытащила телефон. На экране мигало имя Ферн. Я провела пальцем, бросила сумку на пассажирское сиденье.

– Привет, Ферн.

– Мам?

– Где ты? – Я прикусила губу. Почему мой голос всегда звучит так испуганно и подозрительно?

– С Люком.

– С Люком?

– Ну... с мальчиком из библиотеки. С тем, который подвез меня домой. – Она тяжело вздохнула. – Слушай, мам...

– Что?

– Можно мне остаться у него ночевать?

В груди все сжалось. Неподалеку взмыл голубь, вздрагивая крыльями над аккуратно подстриженными кустами.

– Люк говорит, его мама не против.

– Я против. Прости, нельзя. – Ответ вырвался раньше, чем я успела подумать. Ночевать одной в Мерри-Холле? Ни за что.

– Мам! Почему? В чем проблема?

Я провела ледяными пальцами по рулю – металл обжигал холодом. Представила дом ночью: черный, беззвучный, без привычных шагов Ферн в ее комнате. Вздохнула.

– Ну, я не знакома ни с Люком, ни с его мамой. У тебя ничего с собой нет. Завтра школа, так что...

– Мам, ты серьезно? Я не собираюсь спать с ним, если ты об этом переживаешь!

Мне стало жарко.

– Вовсе нет.

– А что тогда?

Из трубки доносилась громкая музыка, и на ее фоне я слышала голос парня.

– Ферн, пожалуйста, приезжай домой. Поговорим. Может, в другой раз останешься, обсудим. Пожалуйста, поехали домой. Я в Бодвике, давай заберу. Люку не придется садиться за руль. Где вы сейчас?

Телефон замолчал. Ферн бросила трубку.

Я попыталась перезвонить. Без толку. Сердце колотилось. Кружить по городу в поисках незнакомца? Я не знала, где живет этот Люк. А если... Ферн вернется, но дома никого не будет? Нужно зажечь камин, сварить суп, создать хотя бы видимость нормальной жизни. Я завела двигатель.

* * *

Мерри-Холл походил на мрачного монстра. Снег не унимался: косые белые штрихи расчеркивали воздух, отрезая его от всего мира. Я вышла из машины, пересекла подъездную дорожку и открыла дверь. Остановилась в тусклом холле. Бледный свет дня пробивался в окна. Я думала о работе, о Пэм: завтра она позвонит, признает, что все это – какое-то недоразумение, что никакого реального вреда я не причинила. Нужно взять себя в руки. Вести себя по-взрослому. Я была уверена, что Ферн приедет. Побурчит, конечно, но не станет из-за мальчика портить со мной отношения.

Пока жду, займусь стиркой, сварю суп, спланирую меню на неделю. У меня есть жизнь, обязательства. Дочь, которой нужны чистая одежда и еда.

Но едва я шагнула к кухне, дом сомкнулся вокруг меня. Он дышал тихо, размеренно и ждал моей реакции. По коже пробежали мурашки.

«Он наблюдает за мной».

Я вздрогнула, резко обернулась. Кто здесь? Откуда вообще эти мысли? В доме, кроме меня, никого нет.

Волна отчаяния накрыла с головой. Я судорожно втянула воздух.

Дом выдохнул.

Я потерла виски. Сделала шаг к кухне. Что-то было не так.

Я почувствовала это в самом воздухе, едва толкнула дверь.

Вошла.

И в тот же миг раздался грохот. Тарелки сорвались с узких полок валлийского буфета и разлетелись осколками по плитке. Кружки грохнулись со столешницы. По кухне заметались световые шары.

Страх душил меня. Крик подступил к горлу, но я не смогла сразу выпустить его. А потом все же закричала. И еще раз. И еще. Обхватила себя руками, впиваясь пальцами в плечи, пытаясь унять дрожь. Замерла. Затихла. Прижалась спиной к стене, не в силах пошевелиться.

В ноздри ударило чем-то тошнотворно-сладким. Гнилью.

Меня чуть не вырвало. Вокруг все потемнело, реальность стала черно-белой. Запах нарастал, заполняя помещение.

Это был смрад разложения.

38

Долли

Январь 2025

Он целовал меня. Нежно. Так нежно пахнут яблоки, падающие в мягкую траву в начале осени.

Он наклонялся и прижимал свои губы к моим. Улучал момент, когда рядом не было Иды и Джека. Или уводил меня за фургон, а над нами распахивалось небо: усыпанное звездами или с розовой дымкой рассвета, с багрянцем заката. И никогда не требовал от меня большего, не использовал силу против моей беззащитности. За это я любила его еще сильнее. Временами он пускался в долгие рассуждения о будущем, рассказывал о своих планах и мечтах, и они наполняли пространство между нами. Как пела моя душа! Он превозносил мои таланты, красоту, ум. Говорил о радости, которую я привносила в этот мир.

Все мое существо будто светилось изнутри, а мысли были свободными, как перышки, несомые легким ветерком. Я думала, так будет всегда.

И так было до появления Соловья.

И даже тогда я верила: она улетит, а у нас все станет как прежде. О, насколько я была глупа и наивна! Правда оказалась невыносимой. От нее шел смрад разложения, тьмы, где покоилась моя мать, сырой холод липких пальцев, царапающих черную грязь земли, тянущихся к живым, чтобы опутать, оплести их, утянуть за собой. Это был запах самой смерти. Я ощущала его в одиночестве комнаты, он вползал в мои легкие и заставлял дрожать с каждым днем все сильнее. Хуже всего, что я пыталась отрицать эту правду.

А теперь я смотрю, как женщина собирает осколки разбитой посуды, заметает их в совок, как пытается спасти хоть что-нибудь. Все это выше ее сил, и она бросает совок и веник. Но находит выход. Чуть поколебавшись, тянется за бокалом. Открывает бутылку вина, оставленную мужчиной, наливает темную красную жидкость до самых краев.

Быстро пьет, вино стекает с уголков рта, окрашивает губы.

Пространство вокруг нее тускнеет. Чувства притупляются.

Она осушает бокал, берет бутылку и наливает себе еще.

39

Нелл

Январь 2025

Ферн вернулась за полночь. Я спала, уронив голову на кухонный стол. Тревога и страх высосали все силы, но грохот входной двери мгновенно разбудил меня. Передо мной стояла пустая бутылка, но я совершенно не помнила, как открыла ее. Кружка валялась рядом, багровые капли расползлись по столешнице. Я не привыкла столько пить, во рту пересохло, язык будто ободрали наждачкой. Голова гудела, комната плыла перед глазами. Я была пьяна.

Вышла в холл, пошатываясь. Раскинула руки в надежде, что Ферн бросится в мои объятия.

– Где ты была?

Ферн обошла меня и направилась прямиком к лестнице. Руки опустились. В памяти всплыло: мама, пылающая нежными чувствами под действием алкоголя, и я. Пытаюсь уйти, убежать. Ничего не получается. Мои намерения, ее намерения, запутанный клубок, заросшие тропы в лесу кошмаров.

– Ферн, пожалуйста. Я задала вопрос. – Я пыталась вернуть самообладание, говорить связно. – Где ты была?

– Я же сказала, у Люка. – Она притормозила посреди холла. – И осталась бы там, если бы не твоя паранойя.

Я машинально подняла к глазам запястье, хотя часов у меня нет.

– Но уже поздно. Очень поздно.

– Погоди, ты что, хочешь сказать, мне все-таки стоило остаться? – Ферн хлопнула себя рукой по бедру.

– Нет, я не это имела в виду. В смысле... – Я с трудом вылавливала слова в тумане опьянения. – Я говорю, мне нужно знать, где ты, что ты в безопасности. Я...

– Ты пьяная, мам? – нахмурилась Ферн, заглянула за мою спину, увидела кухню: осколки посуды, разбитые кружки. Выдохнула с ужасом: – Что за черт? Что ты натворила? Реально напилась, да?

Мама. Запах гнилых фруктов, пота, резкий выхлоп несвежего пива. Бессвязная болтовня.

– Это дом, – не унималась я. – Ты же знаешь, каково здесь одной. Я...

– Тогда признай поражение. Позвони папе. Попроси денег. И мы уедем отсюда.

– Но я думала, ты не хочешь, чтобы я к нему обращалась. Ты ужасно злилась на него и...

– Мне уже все равно. – Ферн сбросила куртку, она шлепнулась на пол. – Меня достало все это. Этот дом. Он...

– Ты не понимаешь, – твердо сказала я. – Это не так просто. Если я позвоню твоему отцу, я...

– Ты всегда так делаешь. – Ферн отступила, скрестив руки на груди. Пнула свою куртку.

– Что делаю?

– Отговорки придумываешь, – ответила Ферн. – У тебя на все есть отговорки. Ты никогда не виновата. Ни с папой, ни с этим домом. И перебрать с вином не ты решила, а это как-то само нечаянно случилось.

– Прости, прости. Ферн, прости, пожалуйста, – я кивнула в сторону кухни. Движение вышло резким, неуклюжим. – Там... это случайно. Я хотела убрать, но переживала за тебя, на работе был ад, и я... у меня голова кругом.

Неужели я сама устроила этот хаос? Неужели под влиянием алкоголя накуролесила? Я потерла лоб.

Ферн вздохнула, отвернулась от кухни.

– Ну, я дома. И мне нужно лечь спать. Если ты не против.

– Конечно не против. – Я посмотрела на нее. В холодном свете лампы дочь казалась такой юной. Ей только шестнадцать. Не стоит ей так поздно гулять по ночам, тем более если я не знаю, где именно она находится. И потом она ехала с этим незнакомым парнем по снегопаду. – Я просто рада, что ты дома, родная. Что ты вернулась домой.

И тут я увидела себя – точь-в-точь как моя мама. Она разбрасывалась признаниями в любви, а утром не помнила ничего.

Ферн сонно посмотрела на меня и ушла наверх. Дверь ее комнаты громко хлопнула. Щелкнул язычок замка.

40

Долли

Январь 2025

Девочка, Ферн, влюбилась. Признаки налицо. У нее горят щеки, и это не от легкого морозца и не от досады, что мать заставила вернуться домой.

Девочка скидывает ботинки и падает на кровать. Матрас тихо стонет, а она ворочается, не находя удобной позы.

Люк.

Она вспоминает, как нежно он ее целовал, будто они оба всегда знали, что это случится. Как таяла от его прикосновений. Как отчаянно теперь мечтала о новой жизни вдали от удушающих стен этого дома. С Люком все развивалось стремительно, но казалось таким правильным. Предопределенным. Несмотря на то что она уверяла свою мать в обратном, это все же произошло. Она даже не думала, что они вообще станут близки, тем более так быстро. Мать ужасно разозлится, если узнает.

Девочка шарит рукой под кроватью и вытаскивает плюшевую игрушку, крепко прижимает ее к себе.

– Ничего не понимаю, – шепчет она лягушке с желтыми глазами, – я больше ничего не понимаю.

Лягушка старая, потрепанная, девочка не расстается с ней с трех лет. Девочка думает о его кровати, возбуждении, напряжении, неловких и неуклюжих движениях.

– Но мне и правда нравится Люк. Пожалуй, больше чем нравится, – шепчет она в ветхую головку. – Он не такой, как все. Слушает меня. Даже когда я рассказываю про этот дом. Не смеется, как другие, говорит, что сумеет все уладить.

«Не влюбляйся, – пытаюсь я сказать ей. – Не позволяй никому забрать тебя отсюда, не слушай обещаний подарить тебе весь мир. Все они врут».

Люк – обманщик. Я это знаю. Она не слышит меня.

Я толкаю стаканчик с фломастерами с ее стола, и они летят на пол, рассыпаясь радугой.

Девочка вскакивает, а я перелистываю страницы книги на тумбочке у ее кровати.

«Не влюбляйся, – твержу я. – Этот мальчишка тебя недостоин».

41

Долли

Сентябрь 1847

Дни тянулись бесконечно. Я сидела в своей комнате, отказываясь верить, что Абель женится на Соловье. Да, ее выступления сулили ему богатство и успех, но любил-то он другую!

Я наблюдала из окна, как листья на деревьях темнели и увядали. Теплые ветерки обретали ледяные нотки, принося с собой резкие запахи и утренний туман. И перемены. Дождь лил без устали, а я все не желала верить в твердость намерений Абеля.

– Мистер Уэнхем осведомляется о твоем самочувствии, – сказала мне как-то днем Ида. – И он начинает терять терпение. Если ты не согласишься вести себя благоразумно, меня тревожит твое будущее.

– Он ничего не сможет сделать с моим будущим! – Я сидела у окна и смотрела, как черный дрозд прыгает по лужайке. – Он знает, чего я стою.

– Ты ничего не стоишь, пока сидишь тут. Мистер Уэнхем отменил представления в «Черном медведе». Они имели успех, но публика жаждет большего, нового, увлекательного. Люди спрашивают о знаменитой девушке-призраке. Ты нужна мистеру Уэнхему, он хочет, чтобы вы с Соловьем возобновили репетиции, подготовили номер лучше, чем прежние. И не когда-нибудь, а к его свадьбе, а затем к грандиозному турне по Америке. – Ида покачала головой. – Если не примешь его условия, а он ждет смирения и покорности...

Я повернулась к Иде. Она выразительно смотрела на меня.

– О чем ты говоришь? Если бы я только могла увидеть его, напомнить ему о том, что нас связывает!

Ида опустила глаза.

– Ни к чему доброму это не приведет. Мистер Уэнхем вовсю готовится к свадьбе, и если ты не отступишься, будешь настаивать на своих правах на его сердце, то, я боюсь... – она замялась, накручивая прядь пахнущей бергамотом бороды вокруг пальца, – боюсь, он тебя выгонит, несмотря на то, какую роль ты играешь в его представлениях. Или применит силу, чтобы добиться того, чего хочет. Твое упрямство ни к чему не приведет, Долли. А Соловью до тебя вообще нет никакого дела. Она пойдет до конца, я уверена. Как я поняла, не только мистер Уэнхем выигрывает от этого союза. Ей выгоден брак с ним, поэтому она спешит. У нее нет семьи, которая бы ее поддерживала, и она жаждет обеспечить свое будущее: полагаться лишь на свой талант и случай неразумно. Брак для нее самый легкий путь.

Холод саваном обвил меня. Я не хотела верить, но Ида не стала бы мне лгать, я видела это по ее лицу.

* * *

Небо после обеда стало почти черным. Тучи клубились над холмами, словно волны в шторм, дождь безжалостно хлестал по окну. На исходе дня дверь моей комнаты заходила ходуном – кто-то возился с замком.

– Ида? – Я отвернулась от окна. Тело мое одеревенело от неподвижного сидения часами, ведь я целый день смотрела на холмы. Я поднялась со стула, а дверь открылась.

Он бесшумно вошел в комнату. Абель. Такой красивый, такой величественный.

Я бросилась к нему, но он остановил меня, вытянув руку вперед, схватив за предплечье.

– Мисс Дав, – ледяным голосом произнес он, глаза его были холодны как сталь.

Он ослабил хватку, и я отпрянула.

– Вы пришли навестить меня?

Он сложил руки за спиной, расправил плечи.

– Я пришел убедить тебя, нет, потребовать, чтобы ты прекратила этот постыдный протест и немедленно вернулась к репетициям!

– Нет никакого протеста, – ответила я. – Я лишь хочу, чтобы вы вспомнили о том, что нас связывает. Что мы значим друг для друга.

Лицо его даже не дрогнуло.

– Нас ничего не связывает. Я предельно ясно это изложил.

– Абель, я...

– Бери свой костюм. – Он бросил взгляд на мое грязное мятое платье, брошенное на спинку стула возле туалетного столика. – Надевай его и немедленно спускайся в репетиционную выполнять свои обязанности. Соловей уже ждет там.

Во мне вспыхнул гнев, мне вдруг захотелось швырнуть в него жалкое платье, а потом броситься к нему, заставить его признаться в истинных чувствах и прекратить этот фарс. Но я сжала кулаки и прижала их к бокам. Понимала, что истерика ни к чему не приведет.

– Я не пойду, сэр, – с трудом выдавила я, сдерживая дрожь в голосе. – Не могу. Я не вынесу этого.

– Тогда я заставлю тебя. – Абель шагнул ко мне. На мгновение мне показалось, что он ударит меня или потащит силой. Но он прошел мимо. Встал у окна ко мне спиной. А потом снова заговорил. Тон его был ровным, но слова били наотмашь. – Даю тебе время до полуночи. Ты подчинишься моей воле. Примешь мою помолвку с Соловьем и вернешься в шоу, или... – Он повернулся ко мне с выпученными глазами, лицо его пылало. – Или я найду другой способ добиться твоего послушания, чтобы ты делала все, как я говорю! – Он пошел к двери и прежде, чем захлопнуть и закрыть ее за собой, добавил: – Мисс Дав, крайне неразумно с твоей стороны бросать мне вызов.

* * *

Я снова села у окна. Вечер перешел в ночь, небо очистилось, и я смотрела на звезды, размышляя о том, что со мной станется. Как продолжать выступать после того, как Абель и Соловей поженятся? И он будет дарить ей поцелуи и секреты, которые предназначались мне? Я не знала, что делать. Невозможно было подчиниться его требованиям. Я достала шкатулку и любовалась драгоценностями, что он мне подарил, из одной ладони в другую они перетекали, словно струи. Лунный свет ласкал камни, как когда-то Абель – мои волосы. Я верила, что он все еще любит меня, а вел себя так потому, что был в отчаянии. Я проводила пальцем по листовкам с моим именем, гадая, доведется ли мне еще выступать, если я осмелюсь продолжить оспаривать свое место в сложившемся порядке вещей.

Семя гнева внутри меня проросло и сплелось с любовью в уродливое нечто, извивающееся в муках агонии в моей груди, разбухающее вместе с чернотой ночи. Я желала снова увидеть Абеля и кричать о нашей любви, не скрывая своего гнева.

Но я не попросила о встрече. Приготовилась ко сну в надежде, что к утру все разрешится само собой. Забралась под одеяло и молилась изо всех сил, но сон не шел.

Он пришел ко мне.

В самый глубокий час ночи, когда весь дом погрузился в тишину, когда тьма набрасывает на мир глухой покров. Я услышала скрежет замка и подумала, что это Ида. Шепотом позвала ее.

Но это был он. Безмолвно вошел в мою комнату и встал у изголовья кровати. В этом было что-то неизвестное, пугающее, отчего у меня скрутило живот.

– Абель? – Я села в кровати, кутаясь в одеяло. – Ради всего святого, это ты?

Дыхание мое сбилось, стало неровным.

– Это я, – произнес он, голос его был напряженным и жестким. – Вы не исполнили то, о чем я просил, мисс Дав. Полночь миновала. И я должен показать вам, на что я способен.

Я вдруг осознала, что сейчас произойдет, и меня словно окатило ледяной волной. Он приблизился, и я не чувствовала более ни любви, ни гнева.

Мне стало страшно.

42

Долли

Январь 2025

Девочка лежит в постели и не может уснуть. Уже далеко за полночь, и яркая луна пробивается сквозь щель между шторами идеальным кусочком света. Девочка чувствует чье-то невидимое присутствие и беспокойно вглядывается в темноту. Я сдвигаюсь со своего места у окна, и воздух колеблется. Девочка замирает, прячет голову под одеялом, ее дыхание становится прерывистым.

Скольжу к ней, застываю у изножья. Она чувствует мое присутствие, медленно высовывает голову из-под одеяла и смотрит, сердце ее неистово колотится, дыхание шумное, прерывистое:

– Кто здесь?

Я пытаюсь прорвать тонкую пленку между нами.

– Кто это? – шепчет она. – Кто ты?

– Слушай, – произношу я, – мне нужно рассказать тебе.

Между нами пробегает легкий ветерок, а за окном сыпется снег. Гуще и сильнее, чем прежде. Девочка вздрагивает, оглядывается, не понимая, откуда внезапно повеяло холодом.

– Пожалуйста, послушай, – подхожу ближе, – я Долли.

Она услышала. Она повторяет мое имя, словно открыла тайну темноты:

– Долли.

Я концентрируюсь на очертаниях кровати.

– Он сделал со мной кое-что ужасное. Я хочу показать тебе.

Девочка натягивает одеяло до подбородка, а я вспоминаю, как в соседней комнате его тень упала на меня. Воспоминание обретает силу, и девочка его ощущает. Оно вдавливает ее глубоко в кровать, ее пронзает невыразимая боль, душит страх.

Мое воспоминание питается ее ночными кошмарами, переплетается с ними.

– Мама! – она кричит, разрывая наваждение. – Мама!

Женщина бежит, нащупывает выключатель, вваливается в комнату, лицо напряжено. Ее голова раскалывается от выпитого вина. Девочка сбрасывает одеяло. Она дрожит, волосы спутаны, в глазах – страх. Она выплескивает поток слов:

– Мужчина снова появился. Прямо здесь. Он лежал на мне на этой кровати. Он... он... Я думала, он... – она захлебывается слезами.

– Мужчина? – повторяет женщина, подбегает и обнимает дочь. – Мужчина из сна?

– Это было так реально, будто он и правда оказался здесь. Будто я не спала. И он делал со мной что-то ужасное. – Дикими глазами она обводит комнату, и наши взгляды встречаются в полоске лунного света. Она хватает мать за запястье. – Ты видишь кого-нибудь? Вон там.

Женщина поворачивает голову туда, куда показывает дочь. Качает головой, смотрит на девочку. В ее глазах глубокая печаль.

– Здесь никого нет, любовь моя. Совершенно никого. Только мы. Ты и я.

43

Нелл

Январь 2025

Я резко проснулась. Тело ныло, кости ломило от холода. Рассвет пробивался в комнату сквозь изъеденные молью шторы, рисуя звездочками узоры на деревянном полу. Часы на тумбочке показывали: пора вставать, торопить Ферн в школу. Но, несмотря на поздний час, я совершенно не чувствовала себя отдохнувшей. Во рту пересохло, голова гудела от выпитого вчера вина. Я села на кровати, в памяти всплыла минувшая ночь: Ферн рыдала, казалось, несколько часов, а я обнимала ее, гладила по волосам, как много лет назад, когда она была маленькой. А потом, вернувшись в свою комнату, я провалилась в тяжелый сон, полный кошмаров: тень мужчины преследовала меня, хотела уничтожить. Я откинула волосы с лица. Видения Ферн, наверное, просочились в мои сны, исказили их, наполнили ужасом.

Я выползла из кровати, взяла телефон с комода. Пока утренние дела не затянули меня, нужно написать Джареду. Вдруг, не дай бог, еще что-то случится. Я хотела узнать, не сталкивался ли он с чем-то странным, подобным тому, что видим и ощущаем мы с Ферн. Может, он сумеет объяснить нам, что происходит.

А еще нужно сделать так, как лучше для Ферн. Вдруг у нее нервный срыв? Стоит ли привлечь Адама? От одной мысли защипало в глазах. Нет. Пока нет. Не хочу, чтобы они с Хелен лезли со своими советами.

Я вернулась под одеяло, пролистала список звонков до того дня, когда осматривала дом. Не давая себе передумать, набрала номер и обмякла, услышав автоответчик: «Абонент недоступен». Открыла почту. Сидела, думала, с чего начать. Если Джаред ничего не замечал, я покажусь сумасшедшей, но если сталкивался со странностями, то сможем поговорить об этом, поискать логику. А вдруг у него есть прекрасное рациональное объяснение?

Пальцы зависли над экраном. В итоге я решила написать нечто расплывчатое.

Привет, Джаред.

Подтянула одеяло к подбородку.

Надеюсь, у тебя все хорошо. Я просто хотела поговорить о доме. Тут кое-что не в порядке. Не мог бы перезвонить? Нелл.

Выдохнула и отправила.

Несколько секунд я смотрела на экран в надежде, что Джаред ответит, что он напишет или позвонит. Тишина в комнате тоже ждала.

И тут – уведомление. Пришло письмо. Я выпрямилась, открыла ящик.

Письмо не доставлено.

Я впала в ступор. Проверила адрес получателя. Все верно.

Прислонилась лбом к стене. В висках застучало. Что делать? Бред какой-то. Как так вышло, что я не могу связаться с арендодателем? Как я...

– Мам?

Дверь приоткрылась.

На пороге стояла Ферн в пижаме. Бледная, босоногая, с грязными, не расчесанными волосами.

– Иди сюда. – Я отодвинула телефон в сторону.

Ферн уселась на край кровати, поджала колени, спрятала пальцы ног под одеяло.

– Поспала? – начала я.

– Чуть-чуть. – Ферн откинула волосы с лица. – Мам, я хотела спросить...

– Мм?

Ферн оттянула рукава, и они закрыли ее руки вместе с пальцами.

– Просто интересно. Ты знаешь кого-нибудь по имени Долли?

Я нахмурилась, помолчала, пытаясь вспомнить. И покачала головой:

– Нет... Долли? Нет. Почему спрашиваешь?

* * *

Следующие дни Ферн ходила как тень. Молчала, почти не ела, вечерами сидела в комнате, выходя только за чаем или чтобы включить телевизор. Это тревожило меня. На работе тоже было неспокойно. Со мной почти не разговаривали, избегали на перерывах, старались держаться подальше. Графики перекраивали, обязанности передавали другим. Я листала сайты вакансий, но ничего подходящего не попадалось. Мне некуда было идти из «Черного медведя».

Мои надежды наладить самостоятельную жизнь слабели с каждым днем. Я боялась: еще немного, и потеряю все.

Нужно было держаться.

– Может, проведем вечер вместе? – спросила я Ферн посреди недели. Встретила ее в холле. Щеки дочери раскраснелись от мороза и духоты школьного автобуса. Она бросила рюкзак у двери и пошла к лестнице. – Закажем что-нибудь? Может, фильм посмотрим.

– У меня куча домашки.

– Ладно, сегодня без кино. Хочешь, привезу что-нибудь?

Ферн глянула в окно: снег падал все гуще, вечерело. И правда, заказывать сюда еду бессмысленно. Доставка не поедет. Мне пришлось бы смотаться в Бодвик.

– Ну? – Я закрыла глаза, медленно посчитала шаги Ферн по лестнице, открыла. – Чего бы тебе хотелось?

Она остановилась на середине лестницы. Я хлопнула себя ладонями по бокам.

– Что случилось, родная? Что тебя беспокоит? – Дурацкий вопрос – зачем я вообще спрашиваю? – В смысле, все хорошо? Пожалуйста, Ферн. Поговори со мной.

– Вообще-то, я хотела спросить...

В груди екнуло.

– Да? Что?

– Можно Люк ко мне приедет? Поможет с домашкой.

Я выдохнула. Ферн просто хочет пригласить мальчика. У меня был миллион вопросов по поводу этого Люка, но я прикусила язык.

– Конечно. Когда?

Ферн уставилась в пол.

– Он уже едет. Я сама открою, ладно?

Развернулась и побежала наверх, не оглядываясь.

44

Долли

Январь 2025

Приехал мальчик, и я смотрю, как девочка ведет его наверх. Женщина, делая вид, что хозяйничает на кухне, краем глаза наблюдает за ними. Вижу, как она украдкой, незамеченная, выглядывает из-за дверного проема, а двое уходят наверх из поля зрения. Она хочет узнать об этом парне больше. Что в нем нашла ее девочка? Растрепанные волосы, лицо испещрено мелкими веснушками. Чем он ее привлекает? В нем есть что-то неуловимое, вызывающее тревогу, женщина не может сформулировать это ощущение. Но ей кажется, он что-то скрывает.

Девочка и мальчик, закрыв дверь, целуются. Потом он расстегивает свой большой рюкзак и вытаскивает из него коробку, завернутую в пожелтевшую газету.

– Достал в оккультном магазине в Лондоне. Какая-то очень старая штука. – Он ставит коробку на пол, усаживаясь рядом.

– Люк, придвинь стул к двери, – нервничает девочка, – если мама нас застукает...

Мальчик поднимается, тащит стул из угла, с глухим стуком приставляет его к двери и садится на него. Наклоняется вперед, смотрит, как девочка аккуратно разворачивает газету. На ней указан 1972 год. Заголовки «Теракты ИРА», «Забастовка шахтеров».

Коробка потрепана, углы помяты.

– Уверен, что это безопасно? – девочка заламывает руки, чувствуя вину за то, что они собираются делать.

– Абсолютно. – Он смотрит на нее. – И мы должны это сделать. Если хочешь выяснить.

Девочка не отвечает. На ее лбу выступила испарина, хотя в комнате холодно, а за окном густо летит снег, и острые копья сосулек, поблескивая, свисают с водосточных труб. Свет лампы не достает до углов, в них притаилась ночная тьма.

– Я просто...

– Слушай, если ты передумала, давай не будем, – обрывает мальчик. – Я не обязан этим тут с тобой, знаешь ли, заниматься.

– Будем! – Она качает головой, испуганная его внезапной вспышкой. – Мне нужна твоя помощь. Нужно, чтобы это ушло и оставило нас в покое.

Он хмурится и молчит.

Она кусает губу, теребит коленку. Ее дрожь волнует пространство.

– Нам надо выключить свет. – Мальчик смотрит по сторонам.

Девочка послушно идет и щелкает выключателем, и комната погружается в зимний полумрак. Вдалеке каркает ворона. «Предупреждение, – думает девочка, – зловещий знак».

– Где, говоришь, ты взял эту штуку? – кивает она на коробку. Тянет время, понимаю я.

Мальчик, не отвечая, устанавливает коробку в центре комнаты. На красном выцветшем картоне ярко-белые слова «Доска Уиджи», под ними фотография раскрытой ладони, призывающей духов.

– Ты готова? Потому что, когда начнем, мы откроем портал на другую сторону, и все... пока не закончим и не закроем его. – Он испытующе смотрит на девочку. Она не сводит с него блестящих глаз. – В идеале все нужно делать ночью, так атмосфернее, но, я думаю, это не имеет значения.

Воздух в комнате наэлектризован от напряжения. Мальчик поднимает крышку коробки.

– Думаешь, сработает? – Девочка вытирает потную ладонь о школьную юбку и присаживается на пол рядом с парнем.

Я хочу сказать им, что я давно здесь и отвечу на их вопросы, стоит только спросить. Но, возможно, вот так и правда будет проще.

Мальчик закатывает глаза вместо ответа. Достает из коробки доску, она окрашена под дерево, на ней черные буквы и цифры. Кладет ее на пол с таким видом, будто уже сотню раз это делал, проводит над ней рукой, пытаясь почувствовать что-нибудь.

Они склонились над доской, а я стою между ними.

Мальчик двигает доску и устанавливает ее, как нужно. Я чувствую запах времени и цветов, меда и пламени. Чувствую, как годы расступаются и меня овевают потоки воздуха.

– Мне кажется или здесь стало очень холодно? – Мальчик смотрит прямо на меня, но не видит.

– Тут отопление включается на два часа в день. – Девочка нервно смеется, неуверенно добавляет: – Конечно, у нас холодно.

Мальчик ежится в свитере.

– Ну, ты готова?

Я устраиваюсь рядом с ним.

– С помощью этой штуки задаем вопросы. – Он достает из коробки белую пластиковую планшетку. Явно дешевый набор. – Но сначала нужно позвать позитивную энергию и открыть портал.

Смеется, и у девочки от его смеха мороз по коже.

Они смотрят друг на друга. Воздух густеет от ожиданий, а я волную и наполняю пространство между этими двумя. Наконец-то. Наконец-то я смогу рассказать свою историю.

Девочка бледнеет.

Мальчик берет планшетку и произносит слова.

Я собираю всю свою энергию и начинаю говорить.

45

Нелл

Январь 2025

Я сидела в гостиной с бокалом вина и смотрела в окно. За стеклом кружили гигантские снежинки, медленно опускаясь в сгущающиеся сумерки. Завораживающее зрелище. Я следила за тем, как хлопья ударяются о стекло и тают. Как жизнь – случайная, бессмысленная. Сколько ни бейся – в итоге остается лишь мокрое пятно на холодном стекле. И я поспешно посмеялась над собой. Ну и мрачная же я. Ну и унылая.

Я уже поднималась наверх, хотела спросить, не принести ли им что-нибудь перекусить. Но дверь была наглухо закрыта, будто бетонная стена разделяла меня и девушку, которой становилась моя дочь.

Вдруг из ее комнаты донесся грохот. Словно по полу тащили какую-то тяжелую мебель. Я чуть не побежала по лестнице проверить, все ли в порядке, но передумала. Представила, как Ферн начнет обвинять меня в том, что я шпионю, мешаю, контролирую. И она была бы права. Лучше остаться здесь. Спрошу потом. Мягко. Тактично. Когда Люк уедет.

Я отхлебнула вина. Жидкое забвение стекло по горлу. Мамино универсальное лекарство.

Снегопад усилился. Как Люк поедет домой по этим узким извилистым дорогам? Темнеет сейчас рано. Ему пора. Может, подняться, сказать ему об этом? Может...

Вдруг кто-то вскрикнул.

Резко, пронзительно.

Ферн.

Я вскочила. Облила красным вином джемпер и диван. Не отстирается. Ну и пусть. Бросила бокал на пол, и вино растеклось по ковру.

Я полетела к лестнице, пересекла площадку, споткнулась о хлам Джареда. Рванула к двери Ферн.

– Что случилось? Ферн! – Ручка не поддавалась. Что-то упиралось с той стороны. Я навалилась всем весом. – Ферн! Открой! Ради бога, что у вас там?!

В голове мелькали кадры. Люк обидел ее? Что он пытался сделать? Или делает прямо сейчас?

Из комнаты доносились шорохи, сбивчивые голоса. Я толкнула сильнее. Стул скреб по полу – они поставили его, чтобы заблокировать дверь. Я разозлилась, а потом пришла в ярость, представляя, что могло случиться. Или происходит сейчас.

Дверь распахнулась. На пороге стоял Люк, грязная челка падала на лоб. Он смотрел в пол, грудь его тяжело вздымалась.

– Это Ферн, – пробормотал он. И взглянул на меня из-под челки.

В его глазах был страх, и мне стало не по себе.

– Люк? Что за черт...

– Точно не знаю, но...

– Что происходит? – Я оттолкнула его. Стул валялся посреди комнаты. Я обернулась к парню, и слова вырвались раньше, чем я успела их обдумать. – Ты что-то сделал? Что ты с ней сделал?

Люк напрягся. Покачал головой, вытер ладони о джемпер, поднял руки.

– Ничего! За кого вы меня принимаете?!

– Тогда что...

– Что-то случилось, – перебил он. – Она... она сказала, что увидела...

Он кивнул на кровать, где сидела Ферн, уткнувшись лицом в ладони. Она подняла голову. Глаза ее были пустыми, щеки впали, скулы острые, как камни под кожей. На прокушенной губе блестела кровь.

– Боже мой! – Я бросилась к ней, опустилась рядом. – Ферн, что...

– Он был здесь, – прошептала дочь дрожащим, будто не своим голосом. Ее трясло.

– Кто? – Я коснулась ее руки – безжизненной, хрупкой, как обледеневшая ветка. За окном небо стало темно-синим. День ускользал неумолимо быстро. – Кто здесь был, Ферн?

Она повернулась ко мне. Темная кровь стекала по бледному подбородку. Она не замечала этого.

– Мужчина. Тот, жуткий, из моего сна. Снова. И теперь я разглядела лицо. Он смотрел прямо на меня. У него такие ужасные бездушные глаза. Дышал открытым ртом. Зубы как гнилые пеньки... Мам, он чудовище.

И она рухнула на меня.

46

Долли

Январь 2025

Девочка отшатывается от матери, бежит прочь. Мальчик пытается удержать ее. Она отталкивает его и кричит:

– Не трогай меня! Убирайся!

Мать бежит за ней, зовет, волосы растрепались. Но девочка быстрее. Несется вниз по лестнице, отпирает засов и вылетает в заснеженный двор.

Дверь висит на петлях, ветер врывается в дом, засыпает холл белыми хлопьями.

Я зла. Просто в бешенстве.

Он пришел. Пришел, и мое пространство сжалось в точку. Я не смогла больше говорить.

Женщина выскочила необутой. Ее носки мгновенно промокают насквозь, ступни сводит холодом. Она истошно кричит в темноту.

Мальчик чувствует, что ему не стоит встревать в это; он замер в проеме, глаза у него удивленные, лицо осунулось. Я рядом, касаюсь локтем его ладони. Он отмахивается, словно от мухи, обхватывает себя руками, закрывается, представляя, что он не здесь. Зачем он вообще сюда сунулся?! «Не надо было ничего делать, – думает он. – Не следовало вмешиваться». Но он не мог и предположить такого развития событий. Никогда ни с чем подобным раньше не сталкивался.

Девочка рыдает, бормоча что-то невнятное, не несущее никакого земного смысла. Это язык страха: обрывки фраз, части слов. Я говорила на нем, и от воспоминаний я дрожу.

Она спотыкается, падает в снег неподалеку от дома. Колотит руками и ногами по белой мягкой земле. Она не чувствует холода и что одежда промокла, ей плевать, что на снегу кровь.

Она плачет, а мать тянется к ней.

47

Долли

Декабрь 1847

Это случилось перед Рождеством. Снег укрывал угодья Мерри-Холла, он летел за окном, которое когда-то было пристанью моих мечтаний, приглушая звуки мира, наполняя воздух мягкой тишиной. Я радовалась ей. К тому времени я точно знала, что сделал со мной мистер Уэнхем той ночью. Понимала, какая судьба меня ждет. Ида рассказала ему в другую ночь, и я до самого утра слушала его нервные, тяжелые шаги на лестничной площадке. То, что произошло, вызывало у меня тошноту и гнев. Руки опускались от бессилия, и я сидела часами одна, вспоминая. И думая о том, что грядет.

Ида рассказывала о грандиозных балах, что задавал мистер Уэнхем. Да, я слышала стук карет по аллее, ржание лошадей; легкий смех летел из холла и просачивался сквозь щели в мою комнату. В те короткие моменты, когда дверь открывали, до меня доносились запахи корицы и апельсинов, жареного мяса и сливового пудинга. Я жадно вдыхала их, представляя себя среди гостей. Порой Ида приносила мне что-то из кушаний, которыми угощались приглашенные, но ничего острого, чтобы это не повлияло на характер растущего во мне ребенка. Только суп из кролика, индейку, колбаски, десерт из малины и сливок, лимонный чизкейк. Я медленно ела, закрывая глаза, и давала волю воображению. Представляла, что я вместе со всеми, внизу, на празднике, пою и танцую, веселюсь. Но мое тело менялось. Меня нельзя было показывать обществу.

– Мистер Уэнхем устраивает для гостей представления, – как-то утром поделилась Ида, ставя передо мной завтрак из яиц, бекона и булочек. – Потом они играют в шумные игры в гостиной. И поют. Вчера особенно долго пели «Двенадцать дней Рождества». Три раза исполняли, так всем понравилось.

Она вздохнула, задумавшись, а мне стало невыносимо одиноко. Я еще лежала в постели. Праздник, о котором говорила Ида, продолжался до глубокой ночи, вторгаясь в мой сон, напоминая о том, кем я стала и насколько далека от мира теперь.

– Кто выступал в шоу вчера? – спросила я, вспомнив раскатистый смех и музыку, раздававшиеся внизу. Ткнула яйцо, и желток стал растекаться по тарелке.

– Джек, я, кошки и... – Ида стряхнула что-то с юбки, кивнула на поднос: – Надо поесть, Долли. Надо набираться сил в твоем деликатном положении.

– И кто?

– И... Соловей, конечно.

Естественно, это ведь очевидно.

– Будущая миссис Уэнхем?

– Именно. Мистер Уэнхем снял для нее комнаты в «Черном медведе», ведь об их помолвке объявлено публично. Хочет показать, будто поддерживает высокие моральные стандарты. – Ида фыркнула. Не в силах смотреть на меня, рассеянно провела рукой по каминной полке. Ту покрывал толстый слой пыли. – Но прошлой ночью она приезжала сюда. Поешь, Долли. Попробуй хотя бы.

– И гостям мистера Уэнхема понравилось выступление Соловья? – Я нерешительно подхватила ложкой кусочек яйца.

Ида отвернулась от каминной полки, склонила голову набок и внимательно посмотрела на меня.

– Вне всякого сомнения. Состоялся большой светский прием, много изысканных дам и важных господ, и они аплодировали, когда это было уместно. Но, хочу заметить, мистер Уэнхем отнесся бы к ее выступлению более внимательно, если бы ты оказалась рядом с ней.

Меня затошнило, и я торопливо отодвинула поднос с завтраком.

– Не тревожься так. – Ида подошла к кровати, присела на край и погладила мою руку. – Ты непременно вернешься к работе. Как только твое положение разрешится. Твои выступления нужны мистеру Уэнхему, ведь ты привлекаешь публику, как никто другой. Долли, успех его шоу зависит от тебя. Он ведь все еще планирует ехать в Европу, а затем в Америку, где ты будешь звездой его представлений.

И она сжала мои руки в своих.

Я заерзала в постели, чуть не опрокинув поднос. Ида выпустила мои руки, взяла поднос и поставила его на пол. Приборы звякнули.

– А что насчет?.. – я погладила живот.

– Не знаю, что задумал мистер Уэнхем, – призналась Ида. Потянула себя за бороду и встала с кровати. – Скорее всего, он немного отложит начало тура. Не вижу причин, почему бы ему так не поступить. В новом году у тебя будет больше обременений.

– А Соловей? Она не подозревает?.. – я снова провела рукой по животу.

– Она думает, у тебя какая-то тяжелая, затяжная болезнь, и умоляет мистера Уэнхема найти другую девушку-призрака. Но мистер Уэнхем и слышать не хочет. Пока что. Но Соловей настойчива. Она стремится поскорее пойти под венец и не понимает, отчего мистер Уэнхем откладывает свадьбу. Соловей ведь не знает, что ей не светит переехать в Мерри-Холл, пока не разрешится вопрос с ребенком.

Ида направилась к двери, тяжелые каблуки зацокали по половицам. Вынула ключ, вставила его в замочную скважину и резко повернула, запирая дверь.

– Я не знаю планов мистера Уэнхема по поводу ребенка, – сказала она, – но постараюсь выяснить.

48

Нелл

Январь 2025

Я встала рано, чтобы приготовить омлет с грибами. Решила не вспоминать вчерашнее и сцену с Люком. Мне частенько приходилось начинать с чистого листа. Пьяная мама, утопающая в бездонном отчаянии, – отталкивает, обещает, бросает. А утром мы обе стараемся забыть, отрицать проблему, начать все сначала. Пока все не повторяется вновь. За окном свежий снег укрыл неровности предыдущего. Все было гладким, белоснежным. Я тонко нарезала грибы, взбила яйца, пока Ферн одевалась. Заварила крепкий насыщенный кофе, в ее кружку налила сливки и добавила ложку коричневого сахара.

Она ввалилась на кухню с растрепанными волосами, мертвенно-бледная даже под слоем косметики. Я поставила перед ней тарелку. На сковородке шипел второй омлет.

– Это что? – Ферн окинула взглядом омлет и накрытый на двоих стол. Швырнула рюкзак на пол. Прокушенная губа распухла, блеск лишь подчеркивал рану.

– Завтрак. – Я взяла свою кружку с кофе.

– Я не хочу есть. И мне пора на автобус.

Внутри сжался комок. Я еле сдержала порыв схватить ее за плечи, потрясти, чтобы она оценила мои старания, и спокойно сказала:

– Попробуй хоть немного. Не пойдешь же ты в школу голодная.

Ферн вздохнула и плюхнулась за стол.

Я села напротив. Она ковыряла ногти, обдирая черный лак.

– Давай, малыш.

– Мне нехорошо.

– Что-то болит?

– Не знаю, – вздохнула Ферн. – Чувствую себя странно.

Она выглядела изможденной. Потухшей.

– Ты чем-то расстроена? Это из-за вчерашнего?

– Неважно.

– Важно.

– Почему?

– Потому что мне важна ты.

– Ну да, конечно. – Ферн закатила глаза.

– Я хочу тебя поддержать. Что я могу сделать? Мы с тобой в одной лодке, понимаешь? Хочу, чтобы наша новая жизнь... чтобы у нас получилось, понимаешь?

Ферн провела ладонью по юбке, разглаживая складки. Долго молчала, глядя на омлет. Потом взяла вилку и принялась рвать его на мелкие кусочки. Затем слепила из него шар. Я решила промолчать. Встала, потрясла второй омлет на сковороде, села напротив, надеясь, что Ферн хоть немного поест.

Дочь снова взяла вилку. Но не для того, чтобы попробовать омлет. Она резко воткнула зубья в столешницу. Провела четкие и глубокие линии, быстро царапая вилкой по дереву туда-сюда.

– Ферн! – ахнула я и вырвала вилку из ее руки. – Ты с ума сошла? Тебе же не пять лет! Это не наш стол! Посмотри, что наделала!

Борозды на дереве белели в темном лаке, покрывающем стол. Они складывались в буквы.

Долли.

– Кто такая Долли? – рявкнула я. – Кто это?

– Просто Долли.

– Кто это?!

Ферн молчала. Смотрела в стол, будто в трансе. Потом подняла глаза.

– Долли – одна из тех, кто живет в этом доме. И...

Запахло горелыми яйцами.

– Черт! – Я бросилась к плите, схватила ручку, подняла сковороду. Запах прогоревшего жира заполнил кухню. Я соскребла почерневшую массу в мусорку. На потолке завыла пожарная сигнализация. – Ферн, открой окно! Нужно срочно проветрить!

Я схватила кулинарную книгу с полки и замахала ею в воздухе в надежде, что поток воздуха успокоит датчик дыма.

– Ферн, окно! Сейчас же!

Она встала, схватила рюкзак и бросилась к двери. Направилась через холл к выходу, оставив дверь открытой нараспашку.

– Ферн, ты куда? Ты не позавтракала! Контейнер с обедом в холодильнике!

Она даже не оглянулась. Входная дверь с грохотом захлопнулась.

Я оглядела кухню: сливочное масло, скорлупа, ножки грибов, растерзанный завтрак. В остывшем кофе Ферн сливки расслоились жирными пятнами. Мой кофе разлит.

Сигнализация не затыкалась. Имя Долли белело на поверхности стола.

Мой мир снова рушился, я вцепилась пальцами в столешницу, тяжело дыша и еле сдерживая рыдания.

* * *

Я прибрала кухню, отскребла стол. Решила, что потом ошкурю и заново покрою его лаком. В процессе уборки я вдруг снова начала ощущать странный запах – сладковатый, тошнотворный. Перерыла овощи, шкафы, холодильник. Но на этот раз я ничего не нашла.

Запах не исчезал.

Открыла заднюю дверь – ветер ворвался в кухню. Вылила бутыль отбеливателя с хлоркой в раковину.

Зазвонил телефон. Номер школы Ферн.

– Алло, миссис Рейнольдс? – голос женщины звучал деловито и дружелюбно.

– Да, это Нелл.

– Не могли бы вы зайти в школу? Куратор Ферн хотела бы с вами поговорить. Ничего страшного, пара мелких вопросов.

– Что случилось?

В кухне стало холодно. Я закрыла дверь, прижав телефон к уху. А работа? Нужно позвонить Пэм, сказать, что задержусь. Она и так, мягко говоря, прохладно ко мне относится. Это опоздание еще сильнее меня закопает.

– Как приедете, идите прямо к секретарю, спросите мисс Доулиш.

«Пара мелких вопросов». Все рушилось. Звонить Пэм я не стала. Написала короткое сообщение, что, возможно, опоздаю. Но все отработаю. Пришел лаконичный и холодный ответ. Я старалась абстрагироваться, сунула телефон в сумку и вышла на улицу.

«Пара мелких вопросов». Только это и вертелось в голове, пока я заводила машину и ехала к школе Бодвика. По серому небу ползли тяжелые снежные тучи. Живот сжимало все сильнее по мере приближения к цели. Пошел снег, и я включила дворники. Шуршание щеток отвлекало меня, я цеплялась за эти звуки, не давая тревоге затопить мое сознание.

* * *

В приемной меня встретила та женщина, что звонила, – я узнала голос. Она приветливо улыбнулась.

– Здравствуйте... Я к мисс Доулиш. А... Ферн... она...

– Конечно. – Женщина набрала номер, улыбаясь неестественной, словно приклеенной улыбкой. После короткого разговора сообщила: – Ферн сейчас в изоляторе.

– В изоляторе?

– Куратор скоро подойдет. Присаживайтесь, подождите немного.

Я опустилась в кресло. «Пара мелких вопросов».

Нервы были на пределе. Я поглядывала на витрину с кубками школы, на самодельную афишу книжного клуба на пробковой доске. Из коридора тянуло запахом прогорклой жареной картошки, и это ужасно раздражало. Я хотела сбежать, пока паника не поглотила меня. «Пара мелких вопросов». Я закрутила край рукава между пальцами.

В коридоре слева от меня зацокали каблуки. Вошла эффектная, элегантная женщина с аккуратной стрижкой-боб. Ее волосы чуть подпрыгивали при ходьбе.

– Миссис Рейнольдс? – протянула она руку чуть не за метр от меня. – Анита Доулиш, куратор Ферн. Я контролирую воспитательные и учебные процессы Теннисон – это то желтое здание. Ваша дочь находится там.

– Понятно. – Я заметила желтый бейдж, у Ферн на куртке висел такой же. Встала, пожала руку.

– Пойдемте в центр воспитательной работы. Там тише. Сможем спокойно поговорить.

Я последовала за ней. Понятия не имела, что такое «воспитательный центр». В моей школе такого не было. Оказалось – уютная комната с запахом искусственной ванили и кофе. Четыре стола у стен, один, большой, заваленный бумагами и жестяными коробками с печеньем, в центре.

– Присаживайтесь. – Мисс Доулиш выдвинула стул. Включила обогреватель, что-то сказала про снег, налила нам обеим воды из кувшина. Вода оказалась теплой и странной на вкус.

Куратор села напротив, открыла ноутбук. Застучала ногтями по клавиатуре.

– Сейчас загляну в личное дело Ферн. У нас система: все учителя заносят туда успехи учеников, пишут комментарии. – Она говорила об этом как об обыденной процедуре. Может, ничего страшного и не о чем переживать?

«Пара мелких вопросов».

– Итак... – Мисс Доулиш откинулась, отхлебнула воды. – Прежде всего скажу, что Ферн – умная девочка, светлая голова. Быстро соображает. Но... – Она сделала многозначительную паузу.

– Но? – Я задержала дыхание.

Мисс Доулиш сжала губы, словно собиралась пить через соломинку.

– Но за последнюю неделю мы заметили перемены. – Она ткнула ногтем в экран. Я не видела, на что она указывает, ведь ноутбук был отвернут от меня. – Три случая невыполненного домашнего задания. Недоделанные работы на уроке. Грубит учителям, высокомерна с учениками, пренебрегает ими. Отсутствие школьных принадлежностей. Список длинный. Сегодня ткнула одноклассника циркулем. Пришлось отправить ее в изолятор.

Я сжалась в кресле. Да уж, «пара мелких вопросов».

Мисс Доулиш профессионально улыбнулась.

– Ферн у нас всего несколько недель. Вероятно, не до конца прониклась нашими стандартами. Но когда приехала, была образцовой ученицей. А теперь... будто подменили. – Она прочистила горло. – Скажите, дома все в порядке? Какие-то перемены личного характера? Сегодня она выглядела... довольно неряшливо.

Я вытерла вспотевшие ладони о джинсы, думая о распухшей губе Ферн, о ее грязных волосах. Как такое объяснишь?

– Ей тяжело дался переезд из Лондона, – выдавила я. – Скучает по старой школе, по друзьям. Наверное, ей нужно время. Столько перемен посреди учебного года – это трудно. Возможно, ей требуется больше поддержки от учителей.

– Возможно, – протянула мисс Доулиш так, как будто думала ровно наоборот. – Понимаете, в этом году у них экзамены. Это очень важно. – Она говорила со мной, как с маленьким ребенком. Ее взгляд снова упал на экран. – Мы также обеспокоены ее социальной жизнью. Единственный человек, к которому она проявляет интерес, – старшеклассник Люк Бартлетт. Но ей нужно общаться со сверстниками. Поговорите с ней об этом. В ее классе есть замечательные девочки.

Люк. Опять он. В голове всплыла прошлая ночь.

– Она скучает по друзьям, – повторила я. – Ей тяжело.

– Как бы то ни было, ей следует сосредоточиться. Делать ученикам поблажки, если нет никаких серьезных причин для отставания от учебного процесса или проблемного поведения, у нас не принято. – Мисс Доулиш поджала губы.

– Понятно.

Мне стало жарко. Я хотела выбраться из этого кабинета, из этого разговора, подтачивавшего остатки моей уверенности. Уйти из этой школы с ее запахами и фальшивыми улыбками.

– Можно... можно мне увидеть Ферн? Думаю, лучше отвезу ее домой. Думаю, она больна. В этом и есть причина.

Мисс Доулиш не ответила. Закрыла ноутбук.

– Лучше, если Ферн останется здесь до конца дня. – Улыбка вернулась на ее лицо. – Но помните: наши двери всегда открыты, если вдруг вспомните что-то важное.

* * *

Я ввалилась в «Черный медведь» почти на час позже положенного. Пэм стояла за стойкой с мрачным видом.

– Прости, – начала я. – У Ферн проблемы в школе. Вышло дольше, чем думала. Я...

– Можно взять дополнительную смену. – Она помолчала, будто задумалась. – Завтра вечером. И отработать время.

Это было несправедливо, и Пэм это понимала. Завтра выходной. Целую смену за час опоздания.

– У тебя нет возражений? – Она считала эмоции на моем лице и принялась рассматривать свои ярко-розовые ногти, как бы обозначая, что я для нее – пустое место. И разговаривать со мной ниже ее достоинства. Взглянула сквозь густые паучьи ресницы. – Просто, если...

– Возражений нет, – солгала я. Поправила черную кофту, расправила плечи. Сделала вид, что мне нормально. – Все в порядке.

– Хорошо. Потому что я до сих пор не уверена, правильно ли поступила, наняв тебя. – Она мельком глянула на поднос с приборами. Он лежал на буфете, ровно там, где должен был.

Я бродила по залу: вытирала столы, поправляла стулья. В груди кипело, в висках стучало. Паб из-за снега окутывал полумрак, воздух был затхлым и тяжелым. Пара посетителей пила кофе, но Бекка обслуживала их сама, держась от меня подальше. Разговаривала только по делу и всякий раз, когда я подходила, напрягалась.

Я абстрагировалась. Оттирая след от кофе на столе, думала о школе, о Ферн. Переживала о будущем. Сколько я продержусь на этой работе, если все и вся против меня? Уволиться нереально. Без дохода мы и дня не протянем.

Положила тряпку. Бекка, держась подальше, старательно обошла меня. Я вздохнула: и как терпеть такое отношение день за днем? За окном сгущались сумерки. Пора зажигать свечи. Сердце заколотилось, когда я подошла к портрету Абеля Уэнхема. Щелкнула зажигалкой. Фитили не занимались. Я подносила пламя то к одной, то к другой свече. Ничего. Снова и снова. Щелк-щелк. Бекка остановилась, я почувствовала ее взгляд. Так глупо. Я же должна уметь зажечь свечу. Пальцы вспотели, колесико не проворачивалось.

– Опасно!

Шепот возник из ниоткуда. Я обернулась, думала, это Бекка. Но она стояла вдалеке, спиной ко мне, держа поднос с кофе.

Я повернулась обратно.

– Ты в опасности, – шелестел кто-то снова и снова. – Ты в опасности.

Я выронила зажигалку и посмотрела на портрет. Призрачная фигура на заднем плане будто выросла, засветилась и стала отчетливее. Потом приобрела прежний вид, а установленный слева подсвечник опрокинулся и, ударившись о кирпичную стену, грохнулся на пол.

Бекка взвизгнула, выплеснув кофе на руку.

Посетители уставились друг на друга. Один мужчина поднялся.

Бекка швырнула поднос на ближайший стол. Подошла ко мне, прижимая ладонь к груди.

– Ты меня пугаешь. Это невыносимо. – Ее белоснежные зубы сверкнули, глаза вспыхнули. – Я не буду с тобой работать. И скажу Пэм: либо уходишь ты, либо я.

49

Долли

Январь 1848

Январь выдался колючим. Ветер бушевал вокруг Мерри-Холла, ливни хлестали по моему окну для мечтаний так, что стекло дребезжало в раме. Ида сообщила: тур в Америку отложили до Пасхи. Пока все не закончится.

Живот мой рос и округлялся, и кто-то, словно угорь, извивался внутри, вертелся туда-сюда, словно кривое колесо телеги с сеном. Дни были длинными и унылыми, Ида изо всех сил старалась развлечь меня, но я быстро теряла терпение и ни на чем не могла сосредоточиться. Мы больше не разгадывали загадки, и я полностью утратила интерес к историям о передвижных ярмарках. По совету Иды я шила белую сорочку для будущего ребенка, но и на это моего внимания не хватало. Я могла работать буквально по несколько минут в день, вплетая в стежки бисеринки любви, пытаясь вдохнуть в них те крохи чувств, что во мне остались. Существование мое стало совершенно блеклым, и, когда наконец крошечная сорочка была готова, я подолгу смотрела в окно и представляла жизнь за его пределами, мечтала о дне, когда я стану свободной и мы с мистером Уэнхемом поедем на гастроли. О Соловье я старалась не думать.

Однажды после полудня я сидела на стуле, наблюдая, как капли дождя стекают по стеклу; раздался поспешный скрежет ключа. Дверь распахнулась, вбежала Ида, за ней Джек.

Я поднялась, удивленно переводя взгляд с одной на другого.

– Простите за вторжение. – Джек осмотрел мою комнатку, смятую постель, ночной горшок (к счастью, пустой), маленький стул в углу. – По крайней мере, у вас еще есть некоторые удобства. – Он поправил шейный платок, разглядывая меня и удивляясь переменам.

– Долли, мы пришли поговорить с тобой по срочному делу, – шагнула вперед Ида. Голос ее был напряженным, она говорила отрывисто.

– Что случилось?

Угреподобное существо внутри меня перевернулось, я провела рукой по раздутому животу.

Ида с Джеком переглянулись.

– Ну? – потребовала я.

Джек тоже сделал шаг вперед и склонил голову.

– Мне довелось поговорить с Уэнхемом сегодня утром, – он покашлял, прочищая горло, его взгляд скользнул по моему животу, – о ребенке.

– О чем именно? – я вздернула подбородок.

– Как ты думаешь, каковы намерения мистера Уэнхема? Что он сделает, когда ребенок родится? Как он все объяснит Соловью? – Ида дернула цепочку, и то, что на ней висело, громко зазвенело в наступившей тишине.

– Не знаю, но уверена, как только мистер Уэнхем увидит ребенка, он переменится.

И вновь эти двое переглянулись.

– Я должна сейчас догадаться, что этого не будет? Тогда говорите, зачем вы пришли, что хотите мне сказать, – запинающимся голосом произнесла я. Порыв ветра швырнул поток воды на окно, и я завернулась в шаль. – Говорите же.

– Уэнхем не знает, что мое мнение по данному вопросу может отличаться от его, – понизив голос и не глядя на меня, сказал Джек. – Он верит, что его успех зависит от тебя, поэтому хочет удержать любой ценой. А своего сына или дочь... намерен у тебя отнять. Мне поручено, когда придет время, забрать малютку и отвезти в Бодвик, в работный дом. Он не собирается ни признавать ребенка, ни рисковать репутацией – вдруг кто прознает, что у него есть бастард. Соловей-то, если услышит, сразу сбежит.

Комната поплыла у меня перед глазами, и заботливые руки помогли мне присесть на край кровати. Колючая ладонь Иды тронула мой лоб.

Я дергала шаль, скручивая концы в тугие канаты. Угорь внутри вновь зашевелился.

– Мистер Уэнхем применил силу. По своей воле я не стала бы вынашивать этого ребенка, но бросить его на произвол судьбы тоже не могу. И что делать?

Я посмотрела на Иду.

– Единственная надежда – признать прелюбодеяние с кем-то другим во время гастролей. Но и тогда есть риск, что все подумают на мистера Уэнхема. Если ты заговоришь... заверишь его, что не станешь...

– Я устала выдумывать истории. Не могу больше. Я...

– Есть другой путь. – Джек шагнул ко мне, и его лицо озарила добрая улыбка. Он остановился у изножья кровати и сложил руки. – Мы ведь поэтому здесь. У нас есть предложение. План, если ты захочешь его выслушать.

50

Нелл

Январь 2025

Я растянулась на кровати, пытаясь отпустить хаос минувшего дня. На работе все стало просто ужасно. Бекка выдумала, что я причина всех несчастий, и выдвинула ультиматум. Пэм пришла в ярость и разоралась. Что я буду делать, если потеряю работу? Я прижала подушку к груди, стараясь успокоиться. Кажется, выбора нет, тогда придется просить Адама помочь. Но это только в крайнем случае. Я сделаю все, чтобы этого не произошло. Я стиснула подушку покрепче, и мысли переключились на Ферн. В ушах зазвенели слова мисс Доулиш, я вспомнила подробности визита Люка и то, чем все закончилось. Мыслимо ли объяснить произошедшее какому-то там куратору? И как обращаться с Ферн, когда она вернется? Что бы ни происходило в этом доме, тыкать кого-то циркулем недопустимо. Голова гудела. Надо приготовить ужин. Что-то горячее и вкусное, чтобы Ферн улыбнулась, прибежав с автобусной остановки по заснеженной дороге. Что-то, чтобы смягчить разговор.

Я села на кровати. Сверху доносились какие-то звуки. Словно кто-то там ходит. Я замерла. Шаги не прекращались.

Паника подступила к горлу, но я заставила себя дышать ровно. Пора узнать, что здесь происходит.

Я решила подняться на чердак, все осмотреть и найти источник шума. Взглянула на люк над головой: заперт на простую защелку, достаточно широкий, чтобы пролезть.

Принесла с кухни стремянку, забралась наверх, медленно и осторожно открыла люк. Меня осыпало пылью, и я закашлялась. Стремянка закачалась. Я потянулась вверх, нащупывая шнурок или выключатель. Не нашла. Включила фонарик на телефоне, посветила в проем – ничего не разобрать.

Протиснулась в люк и повалилась на холодные, неотесанные доски. Поднялась, отряхнула джинсы, натянула рукава свитера на ладони – зябко. Поводила фонариком: темно, тесно, неприятно. Затхлый запах плесени и мокрого дерева, полно пыли. Очевидно, сюда давно никто не заглядывал. Согнувшись, чтобы не биться головой о стропила, и шаря лучом фонарика, я стала исследовать чердак.

Ничего примечательного. Ни птичьих гнезд, ни беличьих следов, ни мышиных нор. И ничего живого. Только обрывки паутины легко колыхались от сквозняка. Значит, в крыше трещины. Между черепицей. Но сверху ни лучика света – снег укрывал крышу сплошным покрывалом. Ветер тронул мне затылок. Я обернулась в замешательстве: откуда он взялся? Окон тут нет.

Я затаила дыхание и прислушалась, но не уловила ни звука в тяжелой, плотной тишине. Сквозь открытый люк из комнаты просачивался свет. Я продолжила исследовать чердак. Доски поскрипывали под ногами. Я шла, почти касаясь стропил головой. Замерла под центральной балкой, медленно водя фонариком и надеясь найти хоть какое-то объяснение странным звукам. Которое успокоит меня. Вдруг что-то металлическое блеснуло в дальнем углу. Я направила туда фонарик и разглядела предмет, похожий на небольшую коробку с металлической застежкой. Осторожно ступая – волосы цеплялись за балки, шея затекла и ныла, – я добралась до коробки. Присела на корточки, осветила, рассмотрела вблизи: деревянная, украшенная витиеватым узором из мелких жемчужин. Я провела ладонью по крышке, нащупала ромбовидную застежку. Потянула – крышка не поддалась. Попыталась поддеть ногтями край, счистив многолетнюю пыль и грязь. Тщетно.

Я положила коробку на колени, повертела ее, пытаясь понять, что внутри. Потрясла. Что-то зашуршало. Бумага? Или, скажем, записная книжка, ездит туда-сюда. Придется спуститься с ней, попробовать открыть. Технически коробка принадлежала Джареду, но он вряд ли знал о ее существовании. Я пошевелилась, собираясь встать, но пространство чердака вдруг сжалось вокруг меня, стало ужасно темно.

Тревога обвила и сдавила плечи. Я замерла и прислушалась.

Снаружи раздался глухой удар. Снег сполз с края крыши, рухнул вниз.

Воздух стал таким густым, что, казалось, можно взять комок и сжать в руке.

Я точно была не одна. Неразличимое нечто затаилось в углах чердака.

Внезапно я ощутила это так ясно, что все сомнения исчезли: здесь что-то есть!

Вскочила, замерла в полуобороте, прижимая шкатулку к груди.

Услышала звуки. Суетливый шепот в глубине чердака. Я двинулась на звук, и он вспорхнул, метнулся мне за спину, потом вверх, царапая дерево, двигаясь все быстрее.

Чернота надвигалась из углов, росла, и шепот стал резче, требовательнее.

Нужно уходить.

Я поставила коробку возле люка и начала спускаться, нащупывая ступнями ступеньки. Выругалась, зацепившись свитером за деревянный край люка.

Шепот сложился в слова: «Возьми. Возьми. Возьми!»

Я поскользнулась на стремянке – острая боль пронзила ногу, – схватила шкатулку и рухнула с ней на пол. Лежала, пытаясь отдышаться. Комната то сжималась вокруг меня, то расширялась, перед глазами все плыло.

Наверху было тихо.

* * *

– Мам?

Я открыла глаза. Мне было больно. Болело буквально все. Я попыталась пошевелиться. Лодыжку резануло.

– Мам, что с тобой? Что случилось? – Ферн стояла рядом, ее ладонь лежала на моей руке. – Мама, скажи что-нибудь!

Я снова пошевелилась. Порыв холодного воздуха сверху вернул меня в реальность. Люк остался открытым – черная дыра зияла на потолке.

– Сорвалась, – выдавила я, кивнув на стремянку. – Видимо, промахнулась мимо ступеньки, потеряла равновесие.

Ферн посмотрела наверх.

– Я закрою. Сможешь встать?

– Думаю, да. Кажется, ничего не сломала. Растянула или вывихнула, наверное. Ой, как больно. – Я потерла лодыжку, покрутила стопу, стянула носок. На коже расцветало багровое пятно. Сильный ушиб. Я попыталась улыбнуться. – Кажется, ничего серьезного.

Ферн полезла на стремянку под мое напутствие быть осторожнее, задвинула люк на место и спустилась.

– И зачем ты туда полезла? – спросила она, помогая мне подняться. Лодыжка пульсировала, но передвигаться я могла.

– Услышала шум. Будто кто-то ходил наверху. Шаги. Решила проверить. – Я покачала головой.

Наши взгляды встретились.

– Шаги, – тихо повторила Ферн.

Я отвела глаза.

– И что там было?

Я кивнула на шкатулку.

– Вот это. Ни зверей, ни птиц – ничего такого. Спустилась с ней, чтобы получше рассмотреть. Похоже, она закрыта. – Про странный шепот я решила не упоминать.

– Наверное, шкатулка принадлежит Джареду?

– Скорее всего, но раз до него не дозвониться...

Мы думали об одном и том же.

Боль на миг отступила.

– Попробуем открыть ее? – предложила Ферн.

51

Долли

Январь 2025

Шкатулку не трогали больше ста пятидесяти лет с той жуткой ночи, когда Джек Позер в спешке спрятал ее на чердаке. Шкатулка являлась безмолвным свидетельством прожитой жизни, мечтаний и глупых надежд.

Пора ей заговорить.

Следую за матерью и дочерью, которые несут шкатулку на кухню и ставят ее на деревянный стол. Она стоит посередине между ними, а они вопросительно смотрят друг на друга.

– Взломаем замок? – Девочка дергает крышку и хмурится. – Или возьмем топор и просто разрубим?

– У меня нет топора.

– Внутри точно что-то есть. – Девочка трясет шкатулку. – Бумага какая-то.

– Наверное, карта, а на ней указано, где спрятаны сокровища. – Улыбка на мгновение смывает тревоги с лица женщины. Она так красива сейчас!

– Мне не пять лет, мам, – закатывает глаза девочка.

– Я просто пошутила, – говорит женщина. Берет длинный нож из деревянной подставки у раковины и проводит лезвием под краем крышки, пытаясь поддеть заклинивший замок и отковыривая вековую грязь. – Не получается, – качает она головой.

– Надо топор поискать или... – Девочка бросается в гостиную и вскоре возвращается, держа что-то в руке. Разжимает ладонь, и на стол со звоном падает ключ. – Может, попробуем?

52

Долли

Март 1848

С каждым днем Джек и Ида раскрывали мне все больше подробностей плана побега. Холод и сырость постепенно сменила более приятная погода. Дрозды обещали приближение весны, дожди становились теплее, в мое окно ветерок приносил первые запахи распускающихся почек. Срок разрешения приближался: аппетит совсем пропал, живот походил на огромную луковицу, и я, с трудом переваливаясь с ноги на ногу, бродила по комнатке, страстно желая выйти наружу и обрести свободу. Зеркало показывало, как не хватает мне солнечного света: кожа сероватая, глаза тусклые. Я постоянно испытывала слабость, мне не хватало свежего воздуха. Как хотелось выйти во двор и вдохнуть полной грудью!

Мистера Уэнхема я не видела давно и, кажется, начала забывать, как он выглядит. И правда, во многих смыслах он походил на давний-давний сон, был подобен бело-розовым лепесткам, пролетающим мимо моего окна: так красиво и недолговечно. Тембр его голоса, жесты, профиль – все исчезло, словно канувшие в темных водах сокровища. Единственным доказательством того, что он мне не приснился, оставалась шкатулка с драгоценностями и афишами. И мой растущий живот.

Посещали меня только двое. Артисты.

Ида усердно исполняла порученные ей обязанности, я ни в чем не нуждалась. Она следила за моим питанием, за тем, чтобы подушки были хорошо взбиты, подгоняла одежду под мою постоянно меняющуюся фигуру. Смотрела, чтобы я ослабляла корсет, и в итоге заставила меня отказаться от него, поскольку все равно никто меня не видел.

Она также постепенно делилась со мной планом, деталей становилось с каждым днем все больше. Я томилась в нетерпении от визита к визиту, ожидая новых подробностей.

– У брата Джека небольшой участок примерно в двадцати милях от Бодвика. Он предоставит нам кров на сколько потребуется, – сообщила Медведица как-то утром, убирая посуду и вздыхая оттого, что я совсем мало поела на завтрак. Яйца остыли, копченый лосось заветрился. – Там безопасно. Глухое место, только поля, одиночные фермы. Нас там никто не знает, и он не сможет нас выследить.

– А потом что будем делать? – Я дернула торчавшую из одеяла нитку.

– Подождем, пока все уляжется, а затем сделаем собственное шоу, напишем сценарий, отрепетируем. Представляю себе нашу афишку, – Ида вывела в воздухе воображаемый заголовок: – «Фантастическое шоу уродцев!»

– До мистера Уэнхема наверняка дойдут слухи. – Я склонила голову набок, ребенок отчаянно пинался. – Даже представлять не хочется, что он тогда сделает. Скорее всего, схватит меня и запрет снова в этой жалкой комнате.

– Мы уедем далеко на север, – со смехом возразила Ида, – дальше, чем когда-либо с мистером Уэнхемом. Отправимся к озерам, в Шотландию, если придется. Да нам ничего не стоит и Ирландское море пересечь и посмотреть, как живется на другом берегу.

– И ты уверена, что у нас все получится? – меня не отпускали сомнения.

– Совершенно! – Ида опустила руку. – Мы с Джеком еще полны сил. Джек будет вести дела. А я – шить костюмы. И ребенка не увезут в работный дом – вот что важнее всего.

– А я?

– Ты будешь стройной и очаровательной, как раньше, – улыбнулась Ида. – Станешь танцевать и петь, ловить сферы.

– Но ведь о ребенке нужно постоянно заботиться! – Я дернула нитку, и на ткани марсельского одеяла образовалась некрасивая затяжка.

– Ерунда! – Ида взмахнула рукой. – На передвижных ярмарках всегда полно детей. Кроме того, никто не остается ребенком навсегда. И невестка Джека, насколько я знаю, добрая женщина. У нее самой девять ребятишек. Еще один не сделает погоды, пока мы гастролируем.

Ида успокаивала меня, что мы подождем, пока ребенок не возьмет грудь и я немного восстановлюсь после родов. Но если мистер Уэнхем примется настаивать на работном доме, мы уедем быстрее. Все подготовим и сбежим из Мерри-Холла. Спустимся по лестнице для прислуги во двор, нас никто не увидит. Разные полезные припасы Ида с Джеком прятали в корзине для кошек на кухне – останется только не забыть ее. Брат Джека будет ждать нас в повозке в конце аллеи. И оттуда мы отправимся в путь, в нашу новую жизнь без мистера Уэнхема.

Во мне вспыхивали искры волнения и радости, когда Ида излагала мне план побега, и, воодушевленная, я представляла, как глубокой ночью мы едем по незнакомой дороге с добрым братом Джека; Мерри-Холл растворяется во тьме, а я сижу в повозке, прижимая к груди ребенка... Но общая картина никак не складывалась.

Сколько я ни старалась поверить, что все это реально, не удавалось.

Потому что никуда не делись мистер Уэнхем, которого я боялась, и Корнелиус, по которому до боли в сердце тосковала. После долгих размышлений я написала письмо мистеру Брокли на текстильную фабрику, справляясь о его делах и о возможности отпустить моего брата в Мерри-Холл. Мне думалось, Корнелиус сумеет вытащить меня отсюда. Или просто поедет с нами к брату Джека. Сколько он присматривал за мной, заботился обо мне после смерти матери, спасал меня! Он всегда был рядом. Я вручила письмо Иде с просьбой отправить из Бодвика. И убедиться, что оно ушло.

Однако и после этого я не верила, что ситуация разрешится благополучно.

Потому что в глубине души чувствовала: нашим планам не суждено осуществиться.

53

Нелл

Январь 2025

Я держала коробку на коленях, придерживая одной рукой, а другой поворачивала ключ то в одну, то в другую сторону, опасаясь, что он сломается. Замок не поддавался. В кухне было мрачно и холодно, как в склепе. Крупные хлопья снега хлестали по стеклу, серый день тянулся без конца, перетекая в надвигающуюся ночь.

– Не подходит. – Тяжело вздохнув, я поставила шкатулку на стол и положила ключ рядом. Лодыжка ныла невыносимо. Ручейки боли бегали по икре, и все, чего мне хотелось, – приложить лед и вытянуть ноги на диване в гостиной.

Но Ферн не сдавалась.

– Дай мне попробовать.

Она придвинула шкатулку к себе, вогнала ключ в замок и начала яростно его крутить.

– Осторожнее! – предупредила я.

Замок щелкнул. Ферн победно посмотрела на меня, пододвигая шкатулку.

– Открывай. Ты ее нашла.

Я поддела крышку. Она прилегала довольно плотно и поддалась не сразу. Но в конце концов удалось немного приоткрыть ее. В этот миг затылок обдало ледяным ветерком, словно дохнуло морозным туманом. Я провела пальцами по вороту свитера и оглянулась.

Все вокруг словно замерло. Но секундная стрелка на кухонных часах отсчитывала время: тик-так, тик-так. Без четверти четыре.

Я вернулась к шкатулке. С усилием потянула крышку вверх, и она распахнулась, обдав нас застоялой вонью.

Затаив дыхание, я заглянула внутрь. Стопки бумаг. Старых, пожелтевших, перевязанных темно-зеленой лентой. Я развязала ее, взяла один листок, пригляделась. Бумага была хрупкой, тонкой, как высушенный лепесток цветка.

– Что там? – Ферн подалась вперед, встав на колени на стуле. – Дай посмотреть.

– Это афиши, – сказала я, переворачивая листок. – Смотри.

– «А. Уэнхем. Премьера», – прочла Ферн. – «Большие гастроли по Великобритании».

Вот он, наш шоумен. Меня пробрало холодом. Я протянула дочери афишу и похолодела. Дрожащими пальцами выхватила листок из ее рук.

– Что? – спросила Ферн.

Я смотрела на текст, не веря глазам.

– Мам?

– Имя, – выдавила я. – Долли Дав. Долли!

Я положила афишу на стол и посмотрела на выцарапанное вилкой имя, белое на темном: Долли.

– Откуда ты узнала, Ферн? Откуда? – Мой голос дрожал.

Ферн опустилась на стул, поставила локти на стол и обняла щеки ладонями. Пряди волос упали на ее побледневшее лицо.

– Без понятия. – Она подняла на меня глаза. – Имя само пришло. Мне показалось, я его услышала ночью в своей комнате. И я знаю... каким-то образом поняла, что Долли жила в этой комнате когда-то.

Она снова посмотрела на афишу и тихо прочитала:

– «Гастроли с мисс Долли Дав, прекраснейшей и необыкновенной девушкой-призраком. Она – альбиноска, шестнадцатилетнее чудо с белоснежными волосами и кожей».

Мы посмотрели друг на друга. И Ферн заплакала.

* * *

Мне хотелось узнать о Долли Дав больше, но поиски в интернете не увенчались успехом. Оставались привычные физические хранилища информации. Ферн сказала, что знакома с местным библиотекарем, та очень отзывчивая, поможет, если где-то что-то печатали.

Я положила афиши в сумку. Прихрамывая, еле доковыляла до машины, каждый шаг отзывался болью в лодыжке. Валил снег, но я надеялась, что дорогу не сильно замело. Библиотека сегодня работала до вечера, но стоило поторопиться: из-за непогоды могли закрыть и раньше. Я завела машину, включила дворники на самый быстрый режим.

– Я пойду завтра в школу? – спросила Ферн.

– Нет, если так будет продолжаться, – расплывчато ответила я. В груди екнуло. Мы ведь так и не обсудили проблемы в школе. А сейчас вроде и не время.

До библиотеки мы добрались молча.

Она занимала величественное здание эпохи Регентства возле площади: высокие резные колонны, большие окна. Лестница из полированного камня вела к тяжелой дубовой двери с массивными кольцами-ручками.

– Мам, смотри, видишь ту милую кафешку? Там самый лучший горячий шоколад, – Ферн показала на дверь с нарисованными на ней цветами под вывеской «Кафе “Лунная чашка”», украшенной яркими бумажными фонариками. Внутри горел свет, пара посетителей сидела у окна. – Мы с Люком туда заходили.

Мы поднялись по лестнице – я, осторожно ступая на больную ногу, старалась двигаться проворно, – вошли и шагнули на блестящий отполированный паркет. Меня совершенно очаровали красота и спокойствие этого места.

Библиотекарь, привлекательная женщина в ярком платье, винтажных украшениях, с наброшенной на плечи шалью в индийском стиле, сидевшая за стойкой, подняла голову и улыбнулась:

– Приветствую. Чем вам помочь?

Я объяснила, что мы интересуемся местной историей, хотим побольше узнать об Абеле Уэнхеме, шоумене. Она записала, провела нас в отдел краеведения, цокая металлическими набойками ботинок по паркету.

– Вот этот стеллаж. Если что, зовите.

Мы переглянулись. Перед нами тянулись ряды книг. На перебор ушло бы несколько дней.

– Как будем искать? – спросила Ферн.

Я вытащила приглянувшийся томик.

– Думаю, бегло просматривать, стараясь не пропустить имя Долли. Надеюсь, мы поймем, почему этот дом такой странный. Возможно, с Долли там что-то случилось. Если мы это выясним, попытаемся разобраться, что нам дальше делать. В общем, «знание – сила». Учитель в школе говорил.

Ферн промолчала. Выбрала книгу, устроилась в кресле, поджав ноги.

Читали мы довольно долго. Информации об Абеле Уэнхеме оказалось море. Он был известной личностью не только в Бодвике, но и во всем мире. Я достала из сумки пачку выцветших афиш, аккуратно сложенных в файл. «Премьера! Большие гастроли с мисс Долли Дав... Редчайший бриллиант, достойный вашего внимания». Меня передернуло. Откуда Ферн узнала имя Долли? Случайность? Удачное предположение? Или она правда слышала это имя ночью в своей комнате?

Я взглянула на дочь. Она казалась такой расслабленной, и меня немного отпустило. Я искренне порадовалась, что Ферн чем-то увлеклась.

– Мам, тут написано, что в шоу Абеля Уэнхема выступали гимнаст-акробат, бородатая женщина и альбиноска, – объявила Ферн, оторвавшись от книги.

Я отложила свою.

– Там есть имена?

Она покачала головой.

– Только картинка. Вот, смотри.

Я подошла и увидела очень высокого мужчину с усами и бакенбардами, женщину с поросшим волосами лицом и хрупкую девушку с длинными белыми локонами и большими глазами. Они стояли в большом зале с деревянным полом.

– Это же Мерри-Холл? – предположила я. – Смотри, очень похоже на эркерное окно в нашем доме.

Ферн потерла лоб.

– Не знаю. Трудно сказать, карандашом нарисовано, но девушка та же, что и на афишах. Долли Дав. И я ее будто где-то видела. Напоминает мне кого-то.

– Это помещение похоже на мастерскую Джареда, – присмотрелась я. – У меня такое ощущение.

– Не исключено, – пробормотала Ферн и пошла к противоположному стеллажу, волосы скрывали ее лицо. Она машинально листала книгу, обложку которой украшала птичья клетка, накрытая тканью.

– Ферн?

– Что?

– Ты что-то недоговариваешь, верно?

Она лихорадочно перелистывала страницы.

– Да?

Ферн огляделась, нет ли кого рядом. Вздохнула.

– Ладно, мам. Только не злись... Когда Люк был у нас... мы...

Сердце екнуло.

– Что?

Ферн сглотнула.

– Мы... мы вызывали духов с доской Уиджи.

У меня почему-то поплыли перед глазами обложки книг.

– Но это же...

– Глупо? – Ферн поставила книгу на полку. – Сама знаю. Люк сказал, что разбирается. Я ему поверила.

– Но...

– Мы вызвали Долли. Клянусь, ни я, ни он не двигали планшетку. Она сама. Получилось имя Долли. Мы стали задавать вопросы, и планшетка сошла с ума. Эта Долли подтвердила, что жила в Мерри-Холле и выступала у Абеля Уэнхема. Как на афишах.

– Не могу поверить, что ты позволила Люку...

– Долли репетировала внизу, – перебила Ферн.

– В мастерской Джареда?

– Да. Она пыталась еще что-то сказать, но... – Ферн опустила глаза. – Потом указатель совсем взбесился. Начал писать какую-то чушь. И пришел мужчина из моих снов. Реально там появился. Я его видела. Как сейчас тебя. Прямо в моей комнате. Тогда я и заорала.

Я открыла рот, и в этот момент из-за стеллажа выглянула библиотекарь. В руках она держала стопку книг, на губах ее играла улыбка, в носу сверкнуло серебряное кольцо.

– Все в порядке? – спросила она.

Ферн подняла два больших пальца вверх. Я замялась.

– Нашли, что искали? – Она выровняла стопку.

Я отрицательно покачала головой.

На лице библиотекаря мелькнуло разочарование.

– Нужна моя помощь?

Я бросила взгляд на полутемное помещение в дальнем конце зала.

– Вы позволите воспользоваться аппаратами для микрофильмов? Посмотреть старые газеты, записи...

– Обычно нужно записываться, – мягко ответила библиотекарь, – но сегодня тихо. Выберите аппарат, я принесу пленки. Какие даты интересуют?

– Середина девятнадцатого века. Хочу найти что-нибудь об Абеле Уэнхеме и его шоу.

Библиотекарь с сомнением посмотрела на нас с Ферн, кивнула, провела нас к аппаратам.

– Подождите буквально пять минут, – попросила она, подошла к двери с кодовым замком и набрала длинную комбинацию. – Сейчас вернусь.

Пять минут растянулись в пятнадцать. Ферн сидела, обдирая нитки на манжетах свитера. Ясно: считает нашу затею пустой тратой времени.

– Скоро домой, – пообещала я. – Мы быстренько.

Ферн промолчала.

– Вот. – Библиотекарь вернулась с несколькими коробочками. Высыпала их на стол, собрала в аккуратную стопку. Взяла верхнюю, вытащила рулон пленки, вставила в аппарат. Прокрутила, нажала кнопку. На экране появилось изображение.

– Та-дам! – воскликнула она, развернув изображение так, чтобы мы могли читать. Я вежливо улыбнулась. Библиотекарь показала, как перематывать, увеличивать и уменьшать, как печатать. Добавила, что в нашем распоряжении час.

– Час?! – Ферн откинулась на спинку стула. – Серьезно?

– Хотя, если вам нужно больше времени... – библиотекарь огляделась и подмигнула. – Людей почти нет. Сегодня тихо. Обычно я бегаю как белка в колесе, но, видимо, из-за снега... Закроемся в семь.

Я поблагодарила. Как только она скрылась за стеллажами, протянула Ферн деньги.

– Сходи за горячим шоколадом и возвращайся. Не гуляй по улице в темноте. Если кафе закрыто, сразу сюда. Хорошо?

– Я скоро. – Ферн сунула деньги в карман.

Оставшись одна, я погрузилась в работу. Вскоре поняла: час – это точно мало. Буквочки на экране были крошечные, приходилось крутить ручки, увеличивать, щуриться. Пролистав четыре пленки, я нашла только подтверждение тому, о чем повествовали книги: упоминание Абеля Уэнхема в газете 1845 года по поводу выступления в «Черном медведе»; статья 1846-го о благотворительности, описание празднования Рождества 1847 года. Сплошное разочарование. Ничего необычного. И ни единого слова о Долли Дав. Похоже, все странности Мерри-Холла – плод нашего воображения...

– Схожу с ума, – прошептала я. – Точно, совсем спятила.

Взглянула на оставшиеся пленки. Еще одна. Выбрала с пометкой «“Бодвик репортер”, 1855–1870», вставила в аппарат. Может, там отыщется что-то о смерти Абеля Уэнхема, о его наследстве, о судьбе артистов. Глаза устали, и я с изумлением обнаружила, что за аппаратом провела больше часа. Ферн наверняка уже допила свой шоколад. Пора идти искать ее. Я быстро прокручивала страницы. Старую типографику становилось читать все сложнее – темные, смазанные статьи. Я собиралась сдаться и тут заметила крошечную заметку ближе к концу пленки. Увеличила, прищурилась.

^{ПОЖАР В МЕРРИ-ХОЛЛЕ!}

6 декабря 1867 года Абель Уэнхем, единственный сын Уильяма Уэнхема, погиб в собственном доме при возгорании особняка. Пожарные были вызваны на место происшествия и сумели предотвратить полное уничтожение здания. К несчастью, спасти хозяина им не удалось. Трагедия унесла жизнь прекрасного человека. Абель Уэнхем был человеком великой души и непоколебимой честности, выдающимся антрепренером, который при жизни совершил множество благотворительных деяний, помогая неимущим. Покойный обладал многими добродетелями, вел добрую и благочестивую жизнь и был истинным примером для христианской общины. Наследников после себя не оставил.

Я откинулась на спинку стула, пытаясь осмыслить прочитанное. Запах дыма, который уловила однажды. Странные звуки. Гнетущее присутствие. Нити истории сплетались, запутываясь все сильнее. И эта заметка лишь усугубляла общую картину. Я перечитала ее. Никаких сведений о Долли, о судьбе других артистов. Но казалось, за этим коротким текстом что-то кроется. Я уставилась в экран, пытаясь размотать клубок.

54

Долли

Апрель 1848

Фабрика Брокли, Лондон

24 апреля 1848

Дорогая мисс Дав,

я получил Ваше письмо. С великой скорбью вынужден сообщить, что с Вашим дорогим братом произошел несчастный случай. Корнелиус Дав находился у одной из мельничных машин, и, хотя был весьма опытным, в действительности одним из лучших моих работников, в тот день он лишился руки. Данная травма привела к заражению крови. Мучения его были недолгими, и, по милости Божьей, смерть наступила быстро. Едва ли могу выразить, насколько я потрясен этим печальным происшествием, приношу Вам свои глубочайшие соболезнования и разделяю Ваше горе.

С огромным уважением, искренне Ваш

Эдмунд Брокли

Дни мои стали долгими и мучительными, горе – острым и неутихающим. Как дикий огонь, оно пожирало меня изнутри, я все время впадала в отрицание, никак не могла поверить. Мой брат, Корнелиус. Его больше нет. Мы больше никогда не увидимся. Надежда угасла, ее место заняло чувство вины: я оставила брата, уехала в Мерри-Холл без него.

Причиной моих новых страхов стали обрывки детских воспоминаний о появлении Корнелиуса на свет. В наше лондонское жилище пришла акушерка, низкорослая крепкая женщина. Резкая и нетерпеливая, она с каким-то остервенением тащила ребенка из чрева моей матери. Та истошно кричала, а я забилась в угол и дрожала от ужаса, пока ее мучения не закончились. Здоровье моей бедной матери тогда сильно пошатнулось, она полностью обессилела и едва не потеряла рассудок. Ее подтачивала глубокая печаль оттого, что перед нами она потеряла в родах несколько детей, а другие умерли во младенчестве.

«Вы с Корнелиусом, даст Бог, будете жить долго», – говорила мать, и в глазах ее плескался страх.

И мы справлялись. Выживали. До сих пор.

Теперь осталась только я, и кто знает, что со мной станется?

Ко мне не собирались присылать акушерку или показывать меня врачам. Мистер Уэнхем скрывал мою беременность ради своей репутации, посему Иде, не имевшей ни малейшего опыта, никогда не присутствовавшей на родах, предстояло стать моей единственной помощницей.

Длинные волосы мои ежедневно расчесывали и убирали в два хвоста, готовя к предстоящему испытанию, и я ходила в свободной ночной рубашке. На шее, на ленте висел ключ от шкатулки, с которым я никогда не расставалась. Мне нравилось, как латунь холодит кожу. Я трогала ключ и думала о будущем. О том, что мистер Уэнхем увидит ребенка – нашего ребенка – и его сердце тотчас растает. Слабая надежда билась изможденными крыльями в моей груди, и я отчаянно цеплялась за нее и горячо молилась о лучшем исходе. Что мистер Уэнхем смягчится, отвергнет Соловья и вернется ко мне.

Меня периодически скручивало от боли внизу живота, что предвещало приближение развязки, и много раз я звала Иду, она бежала ко мне и уходила, ибо тревога была ложной.

– Недолго осталось, – сказала она в один из таких моментов. Дала пить мясной бульон, а сама стала расчесывать мне волосы. Я сидела на стульчике без спинки напротив туалетного столика, а Ида дергала, тянула и заплетала мне волосы так туго, что кожа на голове болела. Я смотрела на себя в овальное зеркало в центре столика: бледное лицо, кожа лба натянута из-за кос, а в глазах застыла тревога. Ида закончила с плетением и положила расческу на столик возле зеркала.

– Мне страшно, – пожаловалась я.

– Ты упорная, Долли, – ответила Ида, – я вижу в тебе большую силу, ты пройдешь через это и выживешь, не сомневайся.

Я криво улыбнулась и поправила ночную рубашку. Живот был твердым, неподатливым, а ребенок внутри таким своенравным! Извивался, пинался, словно немедленно хотел выбраться наружу.

– Но что, если я не справлюсь? – возразила я, ибо знала многих женщин, кто не пережил подобное.

– Не думай об этом, – велела Ида. – Ты здорова и сможешь привести в мир новую душу, даст Бог.

Даст Бог. Снова эти слова.

Я молчала, ибо кто знает, что хочет Бог. Кто знает, что меня ждет, где настигнут удары судьбы, способные разрушить мои планы и тайные мечты.

55

Нелл

Январь 2025

Я налила в термос суп. Сидеть в тишине не хотелось, и я включила радио. Передавали квинтет «Форель» Шуберта. В окна кухни лился тусклый, приглушенный свет. Снег шел всю ночь напролет, и дом будто съежился и опустел, как после вечеринки, когда все разошлись.

– Собрала тебе обед. – Я поставила термос рядом с бутылкой воды Ферн и выбрала для нее самое красивое яблоко из новой фруктовой вазы, которую купила взамен разбитой.

Ответа не последовало. Я обернулась.

– Все хорошо?

Ферн выглядела измученной, бледной до синевы. В лице ни кровинки.

– Мне нехорошо. Я... я...

– Может, отлежишься? Пропустишь школу?

Ферн одернула свитер.

– Я пойду. Не хочу оставаться в кровати. Мне снились очень странные сны.

– Расскажешь? Это не...

– Не тот мужчина. Нет.

– Тогда что?

Ферн заправила волосы за уши. Какая она бледная!

– Не хочу об этом говорить, прости.

Я открыла рот, и в этот момент зазвонил телефон. Адам. Я не собиралась отвечать, но Ферн увидела имя на экране.

– Это же папа. Поговори с ним.

Я посмотрела на дочь и провела пальцем по экрану.

– Нелли.

Я глубоко вдохнула. Терпеть не могла, когда меня так называли. Хотя раньше в устах Адама это звучало нежно и ласково.

– Привет, Адам. – Я кивнула Ферн, чтобы та убрала за собой посуду. Дочь сердито сгребла кружки и тарелки.

– Есть немного времени?

Я встала и прошла в гостиную.

– Думаю, да. Правда, нужно проводить Ферн в школу буквально через пару минут, – во мне заворочалась злость. Нет у меня времени, зато ответственности хоть отбавляй. И все из-за него.

– Слушай, мы с Хелен поговорили за завтраком. У нас есть предложение.

Меня окатила волна ревности. Я представила Хелен за столом с Адамом: свежесваренный кофе, румяные круассаны на белоснежных тарелках, кусочки желтого масла.

– Какое?

– Мы хотим забрать Ферн к себе. Чтобы она жила с нами. В Лондоне. – Где-то в области солнечного сплетения екнуло. – Ей там не нравится, Нелли. Ей тяжело. Мы думаем, ей будет лучше с нами. Запишем в хорошую частную школу. Новая жизнь, новые друзья.

Остаться одной в этом доме, строить жизнь в одиночку. И думать-то об этом больно. Да и позволить Адаму с Хелен почувствовать себя спасителями, благородно мне помогающими, было невыносимо.

– Не думаю, что это хорошая идея.

Адам театрально вздохнул.

– И почему же?

– Потому что... потому что...

– Потому что ты чертова эгоистка? – подсказал Адам. – Нелли, ты хоть представляешь, как Ферн несчастна? Может, переслать тебе ее сообщения? У нее нет друзей. Она ненавидит дом, в котором вы живете. Ненавидит новую школу. Ненавидит жить с тобой.

– Это неправда, – возразила я, хотя прекрасно понимала: у Ферн есть причины быть несчастной. И напуганной.

– Послушай себя, Нелли. Как всегда, в отрицании. Ферн достаточно натерпелась, и, как ее отец, я...

– А твоя работа? Ты же всегда на работе. Сам говорил, у тебя нет времени на нее.

– Хелен работает из дома. Ты ведь знаешь. У нее гибкий график, и...

– Не хочу, чтобы Хелен за ней присматривала.

«И занимала мое место», – добавила я про себя. Но вдруг подумала: а может, это хорошее решение? Ферн будет в безопасности с Адамом. Я выпрямилась, болтая ногами. Нет. Я должна быть рядом с Ферн. Не позволю им взять все в свои руки.

– Нелли, никто не займет твое место. Ты сможешь видеться с Ферн. Приезжать в Лондон. – Я молчала. – Нелли?

– Я здесь, – наконец отозвалась я, – и мой ответ: нет. Ферн нужна я.

Адам фыркнул.

– Ты ничего не понимаешь, Нелли. Подумай об этом. Я могу выехать прямо сейчас, пока погода совсем не испортилась. Прошу. Просто подумай.

Ферн появилась в дверях гостиной. Осунувшееся лицо, грустные глаза.

– Я уже подумала, Адам, – отрезала я. Любовь к дочери переполняла меня. У меня возникло дикое животное желание защищать и ограждать ее от всего на свете. – Я подумала, и ответ все тот же: нет.

Я нажала отбой.

* * *

– Что папа хотел? – Ферн прошла в комнату и села рядом.

– Ничего.

Ферн прижала подушку к животу, обхватив ее руками.

– Неужели?

– Ладно, он просто хотел поговорить.

– О чем?

Я взяла пульт с крупными кнопками, провела по ним пальцами.

– Мам?

Я выдохнула.

– Ему пришла идея... чтобы ты вернулась в Лондон. Жила с ним и Хелен. Пошла в другую школу.

Ферн молчала. Я взглянула на нее: лицо застыло, крутит на пальце серебряное кольцо.

– Ты бы этого захотела? – осторожно спросила я. – Оставила бы меня здесь одну?

Я сглотнула, понимая, как это эгоистично звучит. Пожалуй, Адам и прав насчет меня.

– Мам, почему ты всегда все переводишь на себя? – вздохнула Ферн. Глаза ее увлажнились, по щеке побежала слеза. Она вытерла ее тыльной стороной ладони.

– Я не... Я просто хочу знать, что у тебя все хорошо. Это ведь так, верно? Мы есть друг у друга. У меня есть работа. Ты завела друзей в школе. Это же здорово!

– Ничего не здорово. И между прочим, настоящих друзей у меня нет. Только Люк. А даже он...

Адам был прав. И мисс Доулиш беспокоится не напрасно.

– Слушай... я знаю, в школе все непросто.

Ферн резко подняла голову.

– Что ты имеешь в виду?

– Мисс Доулиш. Я разговаривала с ней о твоей успеваемости и прочем. Она вызывала меня в школу.

– Что?! – Ферн повысила голос почти до крика. – Вы меня чехвостили за моей спиной? Мам, ну ты...

– Нет! – остановила ее я. Вспомнила, как профессионально и отстраненно говорила мисс Доулиш, стуча по клавиатуре. – В школе о тебе беспокоятся. Хотят помочь освоиться и влиться в коллектив.

– А я не хочу осваиваться и вливаться. Это ужасная школа.

Я выдохнула.

– Доченька, нужно немного времени, все образуется. А я буду делать наш дом уютным, помогать тебе. Если захочешь поговорить, если понадобится, чтобы тебя поддержали, защитили или просто обняли...

Ферн отодвинула подушку.

– Ты правда так думаешь? Или просто боишься, что я уеду в Лондон и оставлю тебя здесь одну?

Это был удар под дых и ковыряние в незаживающей ране.

– Конечно правда. Ты, твое счастье важнее всего на свете для меня. Ты же знаешь.

Ферн спустила ноги на пол и встала.

– Если бы это было так, я бы до сих пор жила в Лондоне. Ты бы не привезла меня сюда. Оставила бы с папой. Мои друзья были бы рядом.

Я вспомнила Адама: он сидел на барном стуле в нашей светлой просторной кухне, чистил фисташки, на столе перед ним стоял бокал вина.

«Ей будет лучше с тобой, Нелли. У меня работа... Я не смогу уделять ей столько времени, сколько ты. И вообще, вы всегда были близки».

Вот так мы и решили, что Ферн остается со мной.

Я сменила позу, подавила желание притянуть дочь к себе, убедить, и заявила, бросив взгляд в окно:

– Нам пока придется остаться здесь. Нам обеим. И нам имеет смысл приспосабливаться.

Внутри вспыхивали искры гнева. Хотелось заорать, разбить что-нибудь или стукнуть по чему-то. Такое состояние время от времени настигало меня после переезда в этот дом. Я сжала кулаки. Откуда эти несвойственные мне вспышки ярости? Они появлялись словно ниоткуда.

– Нам нужно справиться с ситуацией, – добавила я ровным голосом, сдерживая эмоции. Челюсть ныла от напряжения. Я знала: сейчас не время ссориться. – Нам просто придется.

А про себя добавила: «Ты будешь в безопасности, если останешься рядом со мной». В голове зазвучала старая песенка: «Прочь от тревог, дилли-дилли. Прочь от беды».

Ферн посмотрела в окно на белую равнину. Схватила рюкзак, валявшийся возле дивана, накинула лямки на плечи.

– Ты не отпустишь меня, да?

– Ферн, я...

– В любом случае, кажется, это не поможет. – Она вдруг обмякла, словно устала бороться.

– О чем ты?

– Даже если я вернусь в Лондон, – мрачно сверкнула глазами Ферн, – тот мужчина все равно найдет меня. Во сне.

* * *

Ферн ушла в школу злая и молчаливая.

Она брела по подъездной дорожке по бархатному снегу, на пуховик падали белые хлопья. Проводив ее взглядом, я достала ноутбук. Закрыла вкладку с недописанным романом, полезла в поисковик. Хотела как можно больше узнать о пожаре в Мерри-Холле. До работы оставалась куча времени, и мне нужно было занятие. Почувствовать, будто я справляюсь с ситуацией. И заглушить боль после ссоры с Ферн.

Я листала сайт за сайтом – ничего. Ни единого упоминания.

Наконец, я не выдержала, закрыла ноутбук и откинулась на спинку стула. В кухне стало темновато. Что там Ферн вчера рассказывала про доску Уиджи? Что они вызвали Долли. Этот Люк. Как ему удалось? Почему Ферн позволила втянуть себя? Не нравился мне этот парень. Я провела указательным пальцем по исцарапанному столу, медленно обводя каждую букву, мучительно размышляя, пока голова не пошла кругом.

Может, когда Ферн прервала сеанс, Люк не сумел закрыть портал? И некое существо, мужчина, обрел больше силы, чем раньше. Его дух бродил по дому, и... я это чувствовала теперь. Рука задрожала. Абель Уэнхем? Я вспомнила некролог и разные статьи: судя по всему, он был порядочным человеком, уважаемым гражданином. Его портрет с гордостью повесили в пабе. Но, может, с ним кто-то скверно обошелся? Может...

Я оглянулась. Никого.

Тишина сжимала меня со всех сторон. Как я буду здесь одна, пока Ферн не вернется? Моя дополнительная смена начнется вечером.

Я посмотрела на валлийский буфет. Там стояло вино Джареда. Выпью немного, потом куплю бутылку. А ведь еще утро. Я сжала пальцы. Они вспотели. И дрожали.

Вспомнилась мама в выцветшем розовом халате, жадно уплетающая бутерброд с яйцом и запивающая его виски с колой.

Но это другое. У меня совершенно иные обстоятельства.

Мне нужно заглушить тревогу. Страх. Всего один бокал, и потом я нормально поеду на работу. Вечером.

Желание выпить стало реальным темным существом, выползшим наружу, и я сама не заметила, как откупорила бутылку и налила большой бокал красного. Вино стекло по горлу теплым потоком, мгновенно притупляя тревогу. «Или хотя бы смягчая ее», – подумала я и направилась в холл. На пороге лодыжка отозвалась болью. Я постояла мгновение, глядя на пыльный буфет. Шахматная плитка поплыла под ногами, слабый свет едва сочился сквозь небольшие викторианские стекла.

Воздух стал спертым и плотным.

Мне показалось, по стене промелькнула тень. Присмотрелась – ничего.

Я сделала еще один успокаивающий глоток и направилась в гостиную.

Включила телевизор, громко, чтобы заглушить любые другие звуки. Закуталась в одеяло и бездумно смотрела на мерцающий экран, не вникая в происходящее. После смерти мамы приезд в Бодвик стал просто вопросом времени. Меня тянуло сюда. Годы вопросов, неумолимая тяга, навязчивое любопытство. Я не могла противостоять этому. Но ничего так и не узнала. Ни одной зацепки, никакой информации о маме, кроме того, что рассказала Пэм. А в Мерри-Холле мы изолированы от мира. «Мы могли переехать куда угодно, – подумала я. – Но на самом деле никуда».

Принесла бутылку из кухни, налила еще. К вечеру алкоголь выветрится.

Дремала. Просыпалась. Доливала. Пила еще. Может, из-за снега отменят работу. Может, позвоню и скажу, что болею.

Телепередачи сливались в один бесконечный поток.

К середине дня пришло письмо: школы закрывают из-за снегопада. Учеников отправляют домой. Занятия проведут онлайн.

Я осталась в гостиной, крутя пальцами ножку бокала, и ждала Ферн. Смотрела, как пятно солнечного света на полу расширялось, затем сжималось, пока совсем не исчезло.

В комнате стало темно, и я кожей ощутила, как над домом нависла опасная тишина.

Холодные мурашки пробежали по плечам и спине.

Сверху раздался глухой удар. Потом я услышала тяжелые шаги на лестничной площадке.

Я налила еще вина, рука дрожала. Бокал стукнулся о зубы. Комната поплыла.

Послышались крики. Кто-то боролся в комнате надо мной.

Сердце колотилось как бешеное. Я вытерла рот. Попыталась выровнять дыхание.

Шум резко оборвался. Словно его выключили.

Я убрала бокал и почти пустую бутылку за диван. Решила разобраться с этим позже.

Схватила телефон, встала, выключила телевизор и проковыляла в холл. На миг мне показалось: на белой плитке лужа черной крови. Помотала головой, присмотрелась – ничего. Нелепая игра заходящего солнца.

Я стояла, не в силах пошевелиться. Дышала бесшумно и осторожно.

Послышался новый удар. Дерево о дерево.

Я вся сжалась.

Какое-то время было тихо.

Снова послышался удар. И голос с верхнего этажа. Приглушенный на этот раз. Я положила телефон на буфет, поднялась по лестнице, мышцы мои напряглись до предела. Алкоголь придавал смелости. Встала на лестничной площадке, прислушиваясь. Тихо. Потом мужской голос отчетливо произнес:

– Ты умрешь здесь. – Хриплый, отвратительный голос. – Ты умрешь здесь.

Затем девичий крик:

– Прочь!

Я бросилась вниз по лестнице, игнорируя боль, ударившись бедром о столбик. Схватила сумку и ключи, сердце колотилось. Телефон. Где телефон? Зачем я так много выпила? Нужно включить голову. Где он? Там, на буфете, где и оставила. Я схватила его. Натянула пальто, неуклюже впихнула ноги в сапоги.

– Ты умрешь здесь!!!

Крик прокатился по Мерри-Холлу и сменился диким хохотом, от которого обожгло кожу, и все мое существо содрогнулось, зашлось судорогой.

Я распахнула входную дверь, вылетела наружу, под хлопья снега, и дом сразу погрузился в глубокую тишину. Я захлопнула дверь и побрела по подъездной дорожке, холод кусал пальцы ног, снег жалил глаза. Я направлялась к машине. Шнурки развязались, лодыжка ныла, но я шла. Нужно уезжать отсюда. Нам нужно уезжать.

«Ты умрешь здесь».

Слова эти проникли в мое чрево. Я достала мобильник. Единственное, что можно сделать, чтобы защитить нас. Джаред и прочие дела подождут. Я набрала номер. Ферн ответила почти сразу.

– Мам?

– Где ты?

– Только сошла с автобуса. Мам, все в порядке?

Я перевела дыхание.

– Сейчас приеду за тобой.

– Что? Но...

– Давай в город. К бару «Черный медведь». У меня смена. Смотри нашу машину, ладно? – бессвязно бормотала я. Мысли путались, язык заплетался. Я слышала хруст снега под ногами. Ферн шла по дороге. – Мы уезжаем. Больше не можем оставаться в Мерри-Холле. Тот мужчина. Он...

– Мам, тебя плохо слышно. Связь пропадает. Что ты говоришь?..

Но я отключилась. Нельзя садиться за руль. Я знала, что нельзя. Выпила почти целую бутылку. Что скажет Пэм? Голова гудела, руки тряслись. Нельзя садиться за руль. До чего я докатилась?

Бросив последний взгляд на дом, я завела двигатель.

* * *

Медленно, осторожно вывела машину с парковки на узкую односторонку.

«Аккуратнее, осторожнее. Супермедленно. Ты справишься».

Бормоча себе под нос, я ехала по засыпанной дороге. Снег лежал нетронутым белым покровом. Жуть, как завалило за такой короткий срок. Судя по всему, никто не проезжал здесь в течение дня.

Я высматривала Ферн, идущую от остановки, и наконец заметила одинокую фигуру в пуховике, бредущую сквозь метель. Притормозив, потянулась и распахнула пассажирскую дверцу. Фигура обернулась – красное лицо, зубы стучат. Это была не Ферн. Другая девочка из ее школы, в той же форме, наверное, с фермы в начале улицы. Она странно посмотрела на меня и пошла дальше.

– Погоди! – крикнула я ей вслед.

Девочка остановилась, спрятала подбородок за широким шарфом.

– Ты знаешь мою дочь? Ферн Рейнольдс. Она в одиннадцатом.

Девочка пожала плечами.

– Пожалуйста, вспомни... она сошла с автобуса. Ты ее видела?

– Не знаю, – пробормотала девочка. И побежала. Будто испугалась. Будто во мне было что-то, от чего нужно бежать.

Я закрыла дверцу. Огляделась. Какая метель! Ничего не видно. Голова кружилась. Я плохо соображала. Господи, зачем так много выпила? Перед глазами всплыло лицо мамы. Пустые, отсутствующие глаза. Я попыталась дозвониться Ферн. Раз. Два. Три. Она не брала трубку. Я тронулась с места. Решила: Ферн, наверное, идет к «Черному медведю». Потерла лоб. Я ведь сама ей так сказала. Или нет? Наверное, стоило позвонить Кэрол. Договориться. Это было бы разумнее. Но я слишком пьяная и не сумела бы толком ничего объяснить.

Туман в голове сгущался. Я теряла связь с реальностью.

Судорожно вспоминала.

Работа.

Вот куда я еду.

Я почувствовала, как колеса теряют сцепление, сбавила скорость. Нельзя было садиться за руль. Что, если остановит полиция? Я осторожно повернула руль на крутом повороте. Аккуратно, аккуратно, аккуратно.

Темнело, хотя до вечера было далеко. Я включила фары, машина медленно ползла по дороге. Над ней нависали ветки. Пару раз я задела кусты, сбивая комья снега на лобовое стекло. Фары заливали ярким светом белое пространство, выхватывая пляшущие снежинки; вскоре видимость сократилась до нескольких метров. Руки тряслись. Мне становилось все хуже. На такой скорости можно тащиться до Бодвика несколько часов. Машину повело под уклон, колеса снова потеряли сцепление. Дыхание перехватило, я резко нажала на тормоз. Машину занесло, меня качнуло вперед.

Машина со скрежетом остановилась, и я вцепилась в руль так, что костяшки побелели. Двигатель заглох. Я лихорадочно повернула ключ. Двигатель зафырчал, содрогнулся, потом выдал громкий надсадный звук, будто кто-то пытался выхаркать собственные внутренности. А потом наступила тишина. Я выругалась себе под нос, потом повторила громче, и еще громче, и еще, пока не прооралась в пустоту.

Откинулась на подголовник.

И что теперь делать? Попыталась снова дозвониться Ферн. Гудки проходили, но она не отвечала. Почему? Почему?

Темнело, стало холоднее. Снег падал и падал, пока лобовое стекло не закрыло белым одеялом. Снег приглушал все звуки, отрезая меня от внешнего мира. Я замерзла. Оставаться здесь всю ночь нельзя – это я четко понимала. Думала, не стоит ли бросить машину и дойти до «Черного медведя»? Сколько времени это займет? Выдержит ли лодыжка? Я тряслась от холода, температура падала. На меня накатывало отчаяние, а секунды утекали одна за другой. В конце концов я поняла: выбора нет, я замерзну насмерть в машине. А если Ферн добралась до паба, то я должна быть там.

Дрожащими от холода руками я открыла дверцу.

* * *

До Бодвика я добиралась больше часа. Еле волокла ноги и рыдала: лодыжка адски болела. Когда наконец показался «Черный медведь», меня накрыла тревога. Пэм наверняка уволит меня. Но тут я вспомнила, что моя смена еще не началась. И Ферн, возможно, там. Сидит, переживает. Я пересекла площадь, представляя Ферн в огромном кресле у камина, как она потягивает горячий шоколад. В тепле и безопасности.

Я распахнула дверь паба, и надежда испарилась: в зале было пусто. Только одинокий старик прихлебывал пиво.

– Нелл? – Бекка окинула меня недовольным взглядом. На ее лице промелькнули удивление и тревога, и она отступила за стойку. – Что ты здесь делаешь? Твоя смена с Джонни начнется позже. Что случилось?

– Где Ферн? – крикнула я.

Входная дверь качнулась на петлях. Ветер и снег ворвались в паб с угрожающим воем. Стопка картонных меню затрепетала и шлепнулась на пол.

Я захлопнула дверь.

– Где Ферн? – повторила я, провела пальцами по мокрым волосам, протерла глаза.

Старик у окна уставился на меня.

– Ферн? – Бекка скрестила руки на груди. Рукава блузки повисли, как черные тучи.

– Моя дочь. – Я огляделась. – Она здесь?

– Нет, с чего бы... И... – Бекка покусала губу, бросила взгляд на дверь кухни за спиной. – Нелл, что случилось?

Я задержала дыхание, боясь ляпнуть что-нибудь не то. В голове клубился туман, мысли путались.

– Я не могу оставаться в Мерри-Холле, – выпалила я, слова сливались в один поток. Прошла несколько шагов к бару. – Там опасно. Опаснее, чем я предполагала.

Бекка так и стояла, скрестив руки, и изумленно смотрела на меня, затем перевела взгляд на старика. Я заметила, как она медленно опустила руку и стала двигать телефоном по столешнице. Будто что-то затевала. Будто это я опасна. Рукав ее блузки лежал на темном дереве, ткань впитывала пролитое вино. Бекка не видела.

– Что ты такое говоришь? – напряженно и настороженно произнесла она. – Я тебя не понимаю.

Я остановилась в паре шагов от стойки, чтобы она не учуяла запах алкоголя.

– Бекка, – я вышла из оцепенения, – мне нужно найти дочь.

Бекка нахмурилась, бросила взгляд в окно на падающий снег и придвинула к себе телефон.

– Я велела Ферн прийти сюда. Из-за дома и... я все равно сегодня работаю, но связь плохая, я... – По щекам моим потекли горячие струйки. Слова пузырились во рту, и я видела, что Бекка меня не понимает. Сквозь слезы смотрела, как Бекка возится с телефоном, прячет его глубоко в карман узких черных джинсов, отступает назад. В глазах – испуг и недоверие.

Про себя я молилась, чтобы она откликнулась. Потому что мне отчаянно нужна была помощь.

Наши взгляды встретились.

На секунду мне показалось, что она поняла, отозвалась.

– Я позову Пэм, – резко отведя глаза, твердо сказала Бекка. – Она знает, что делать.

Бекка направилась к кухне. На полпути обернулась, снова посмотрела на меня, колеблясь. Оглядела мокрую одежду, прилипшую к телу, залитое слезами лицо. Паника росла во мне, росла и поднималась. Меня трясло.

В ее глазах промелькнуло сочувствие.

– Тебе... лучше сесть у камина, погреться. – Она выдохнула и положила руку на дверь кухни. – Ты промокла до нитки.

Я посмотрела на камин: пламя трепетало и потрескивало. Аромат дымка распространялся по залу. Я онемела от холода, руки дрожали, лодыжка ныла. Нужно отказаться. Идти искать Ферн. Но в тот момент меня переклинило, я безнадежно ждала, чтобы кто-то сказал, как действовать. Чтобы кто-то другой взял контроль.

Усталость победила. Кости ныли, тело обмякло.

Я побрела через зал и опустилась в кресло у камина.

56

Долли

Январь 2025

Девочка поворачивает ключ в замке и заходит в дом. Ее встречают холод и мертвая тишина.

– Мама?

Ее голос летит эхом по лестнице, отражается от темных потолков и возвращается назад. Она переходит из одной комнаты в другую, тревога растет в груди. Вокруг тихо и неподвижно, словно само время остановилось. Тени растут и ползут по стенам позади нее, и у нее кружится голова, ее подташнивает.

– Мам? – снова зовет она.

Пустота возвращается, чтобы поглотить ее.

Она пытается связаться с матерью. Та не отвечает, и девочка не знает, что делать. Ей очень холодно.

Она приносит в гостиную кучу одеял. На улице завывает вьюга и летит снег. Но в доме холоднее, чем снаружи. Девочка укладывает поленья, разжигает огонь в камине. Она не раз видела, как это делала мать. Забирается на диван, подтягивая колени к подбородку. Дрожит, обводит взглядом комнату. Она знает, что я здесь, но не может понять, чего я хочу.

И она знает, что он здесь, и ей страшно как никогда.

– Я хочу, чтобы ты услышала, – говорю я.

Но она не слышит меня, хотя и глядит туда, где я нахожусь. Смотрит в одну точку, даже когда я опрокидываю горшок с кофейного столика. На полу куски земли и распластанные стебли паучника. Девочка не реагирует. Я вижу провод. Длинный провод, прикрепленный к маленькому черному ящику. Швыряю ящик в стену. Но девочка, не мигая, глядит в пустоту. Игнорирует меня, притворяется, что меня нет.

– Послушай! – кричу я. – Послушай!

Но она делает вид, что не замечает меня. Сжимает кулаки и прячет лицо в мягкое одеяло. Костяшки пальцев побелели.

Я двигаю кресло в углу комнаты, но и это не производит никакого эффекта.

Значит, я должна стать еще сильнее.

Заставить ее слушать, пока ее гнев и печаль не сольются с моими. Пока она не ощутит мою боль.

К ее горлу подступает тошнота. Девочка сглатывает. Тошнота поднимается снова. Девочка пытается отвлечься, берет телефон, набирает. Мать не отвечает.

Плотный, приторный запах горящего дерева ползет из камина по комнате. Девочке кажется, что она сейчас задохнется. Она представляет, что ее закрыли здесь одну навсегда. Покрытые паутиной потолки и сырые стены – она словно в тюрьме. Ветер завывает и швыряет в дымоход снег, и от потрескиваний огня девочка вздрагивает. Кутается в одеяло, стараясь думать о том, что темного враждебного пространства дома вокруг нее просто не существует. Хлопья снега стучатся в окно. Девочка вглядывается во тьму, а огонь отражается в стеклах, выхватывает и увеличивает очертания предметов, обманывая зрение. Спину покалывает от неудобной позы и от глубокого ощущения, что все не так.

Зажмурившись, она еще сильнее заворачивается в одеяло и ждет.

Мама скоро придет, девочка в этом уверена.

57

Нелл

Январь 2025

Пэм отправила меня в душ. Ее квартира оказалась прямо над пабом. Я с облегчением встала под струи горячей воды и забылась. Усталость и алкоголь растворялись в обжигающем паре. Я закрыла глаза и позволила воде бить по коже.

Через несколько минут я очнулась. Ферн. Я не могла оставаться в тепле и уюте, когда моя девочка неизвестно где. Вещи были разложены на батарее в ванной Пэм. Я вытерлась, натянула ее легинсы и свитер в пайетках: он болтался на мне мешком и кололся. Спустившись в бар, незаметно забрала телефон из-под кассы, куда его убрала Бекка, и вернулась к креслу у камина. Кажется, все забыли про мою смену.

Два пропущенных звонка. От Ферн.

Я набрала ее.

Ферн ответила после второго гудка.

– Мам?

– Где ты? Ферн, ты в порядке?

– Я в Мерри-Холле. Мам, а ты где?

– В «Черном медведе». У меня сегодня смена. Слушай, я же сказала... просила вернуться в Бодвик, чтобы встретиться здесь. – В голове опять все поплыло. – Всю дорогу высматривала тебя.

– Мам, ничего ты не сказала. Связь пропадала все время. Я вообще тебя почти не слышала и...

– Ты не можешь там оставаться, – вырвалось у меня, и ледяной холод сжал горло. – Тебе нужно уходить из Мерри-Холла.

– Ты заедешь за мной? – В голосе Ферн было невыразимое облегчение.

Я бросила взгляд в окно: густая чернота, бушующая пурга. Где-то на дороге машина, ее, наверное, замело. Даже если попробовать добраться до нее, за руль я сесть не в состоянии.

– Так, Ферн. Где именно ты сейчас находишься?

– В гостиной. Мам, когда ты приедешь?

– Оставайся на месте. Не выходи из комнаты и не клади трубку. На журнальном столике есть зарядка. Включи, пусть лежит. Оставайся на связи. Продолжай говорить. А я... как только сумею, как только станет безопасно ехать или дойти пешком...

Я снова посмотрела в окно: снег прилипал к стеклу. Вряд ли в ближайшее время получится выйти из «Черного медведя». Оставалось только ждать, пока буря утихнет. Час. Или больше. В памяти всплыло предложение Адама. Наверное, мне стоило согласиться. Он забрал бы Ферн. Сейчас она была бы в безопасности, в Лондоне. А не в Мерри-Холле. Напуганная, совсем одна.

– Ферн, ты меня слышишь? Тебе нужно...

– Мам, мне плохо. Меня сейчас стошнит. Я...

– Ферн! – От моего крика Бекка замерла за стойкой и уставилась на меня. – Ферн, пожалуйста, нужно...

Но в трубке наступила тишина.

Ферн нажала отбой.

58

Долли

Январь 2025

Девочку рвет в унитаз.

Она убеждает себя, что это из-за ужасных овощей, которыми пичкает ее мать. Больше не из-за чего. Смывает воду. Но ее рвет снова. Желудок ноет, и ей хочется лечь на прохладный линолеум и уснуть прямо так.

Ночь расползается, бесконечная и всепоглощающая, и девочка гадает, сколько времени понадобится матери, чтобы добраться до дома. Во рту пересохло, она тянется к раковине и пьет из-под крана. Вытирает рот тыльной стороной ладони и на цыпочках выходит на лестничную площадку. Понимает, что впереди еще несколько часов в одиночестве, и спускается обратно в гостиную. Первое, что она видит: огонь погас. В комнате лютый холод, изо рта идет пар. На полу валяется разбитый горшок. Девочка вздрагивает, бежит к дивану, зарывается в одеяло, обнимая руками слегка припухший живот. Нажимает на него и расстегивает пуговицу школьной юбки.

Дом наблюдает, воспоминания ходят волнами, прошлое отдается эхом. Девочка ощущает взгляды прошлого, они прикованы к ней. Я делаю осторожный шаг, не желая нарушить хрупко настроенное пространство. Я знаю, что голоса проявятся. Эхо нарастает, готовое прорваться наружу. Я их ощущаю.

Я делаю еще один шаг к девочке.

– Кто здесь? – шепчет она, натягивая одеяло до подбородка. Ее слух проникает в зияющее пространство и улавливает низкое бормотание. В тишине слышатся слабые крики. Мой голос из прошлого пронизывает время, он полон боли и печали.

– Это ты, Долли? – слова срываются с губ девочки, голос ее дрожит.

Я не могу ответить ей в этом времени, но она слышит звуки, запертые в доме. Крики становятся громче, слышны слова, они вытекают из трещин дома, поднимаются из щелей пола, булькают, словно черная жидкость, сочащаяся из пор каменных стен.

– Это ты, Долли? – повторяет она.

«Не оставляй меня».

Слова перетекают друг в друга, отскакивают от стен, плотные нити звуков долетают до поверхностей и отпрыгивают от них. Девочка прижимает голову руками к груди, ее худенькое тело трясет. А мой голос из прошлого становится чудовищным нечто.

«Не оставляй меня. Не. Бросай. Меня!»

Девочке кажется, что ее черепная коробка сейчас расколется.

– Прекрати! – кричит она. – Перестань! Оставь меня в покое!

И мгновенно наступает тишина. В воздухе висит какая-то опасность. Затем пространство обрушивается, и дом становится пустым. Будто дверь захлопнулась.

59

Нелл

Январь 2025

Минуты летели, а Ферн все не перезванивала. Я набирала ее снова и снова. Безуспешно.

– Тебе придется остаться здесь на ночь, – заявила Пэм, не глядя на меня. Не смогла посмотреть мне в глаза, когда произносила эти слова.

– Но я не могу, – с ужасом возразила я. – Мне нужно добраться до Ферн. Она одна в доме.

Мощный порыв ветра швырнул в окно кучу снега, и мы обе вздрогнули.

– Сейчас отправлю персонал домой и закроюсь. Пока совсем плохо не стало. Расстелю тебе здесь, у камина. У меня есть надувной матрас. Спать можно.

– Но Ферн, она... она...

Пэм проводила последних посетителей, заперла дверь и начала отодвигать стулья, освобождая место для матраса.

– Ферн в тепле, дома. – Она подвинула стол. – И она не ребенок. Ей шестнадцать. Думаю, она справится. Ты должна успокоиться.

– Ты не понимаешь, – возразила я. – В Мерри-Холле опасно. Ей нельзя оставаться там одной. Может, позвонить в полицию? Пусть заберут ее. Она...

Пэм прищурилась, принюхалась.

– Ты выпила, что ли? – Я не ответила и опустила голову. Она поставила стул на стул. – Так и думала. Многое объясняет. Ну и ну. Наверное, я слишком добрая, коль разрешила тебе остаться после всего, что было. – Она кинула взгляд в окно. – Хотя выбора особо нет. Сиди тихо. Пойду гляну, осталось ли на кухне что-нибудь на ужин, и принесу постельное белье.

Пэм, тяжело ступая, пошла в кухню. Звякнули тарелки. Хлопнули двери.

Пространство вокруг сжималось, я ощущала себя словно в клетке. Жар от камина стал невыносимым. Я оттянула ворот колючего свитера, провела ладонями по легинсам.

Меня охватила тоска, я сидела на стуле, чувствуя себя безумно одинокой. Снова попыталась дозвониться до Ферн.

Длинные гудки.

60

Долли

Январь 2025

Девочка держит в руке телефон, она напугана и встревожена. Как вышло, что ее тело за пару часов настолько изменилось? Разве такое возможно? Она переживает из-за того, что будет дальше.

Экран загорается. Звонит мама, но девочка не в состоянии ответить. Ее мысли далеко отсюда. Сигнал настойчивый, длинный. Резко обрывается. Раздается снова.

Она вспоминает, как была с Люком в его доме. Всеобъемлющее, нереальное чувство любви. Как они лежали на кровати Люка, накинув на ноги теплое одеяло. Запах Люка: сосна и дымный аромат костра. Они разговаривали, он целовал ее, за окном мягко падал снег, и она чувствовала себя такой цельной! Испытала такую близость и родство душ, каких прежде не знала. А потом Люк слушал ее, по-настоящему слушал, и она на время даже забыла о доме и тех темных, тревожных мыслях, которые он ей внушал.

Но что теперь? Теперь она думает о жутком доме. А если она здесь застряла навсегда? И что скажет мама, если опасения оправдаются?

Девочка твердит себе: это невозможно.

Ищет информацию в интернете.

Она уверена, что это невозможно. Абсолютно невозможно. Он был осторожен.

Они были осторожны. И сроки вообще не бьются.

Недели, дни. В конце концов, это не имеет значения. Ведь я знаю, время податливо, стоит захотеть, и оно свернется или растянется до бесконечности. Оно наполнено историями, которые можно извлечь и рассказать, если есть кому слушать. Я стою рядом с девочкой, ее плечи поднимаются и опускаются. Она размышляет. Я вспоминаю свое: отсутствие месячных, тошноту, глубокую меланхолию, неотступно следовавшую за мной, заполнявшую пространство. Как мне постоянно хотелось плакать. Откуда-то я знала, что все это значит. Возникло внутреннее ощущение перемен, того, что мой мир сдвигается, что-то шептало мне правду. И хотя я имела скуднейшие представления о том, как устроена жизнь, конечно, понимала, как и когда все произошло.

Смотрю на девочку, и мне грустно. Мне жаль, что я заставила ее испытывать эти чувства, но так нужно. Она должна понять, должна услышать мою историю. Прожить ее.

– Я здесь, – шепчу я.

Она отрывается от телефона и обводит комнату взглядом. Сердце ее колотится.

– Я здесь.

Кладет телефон. Экран потух.

– Кто ты? – одними губами спрашивает она. Смотрит в пустоту. – Чего ты хочешь? Это ты, Долли?

Сил во мне прибывает, и ее экран вспыхивает ярко-белым светом.

Девочка вздрагивает и хватается за живот. От нее всполохами идет энергия. Лицо бледное, глаза точно черные омуты.

– Я... Я тебя не боюсь, – говорит она. – Ты не испугаешь меня, слышишь? Кто бы ты там ни была.

– Да не хочу я тебя пугать! – кричу я. – Не хочу пугать. Ты просто проживаешь мою историю.

Но девочка глуха к тому, что я говорю. Она чувствует, но не слышит.

Она проводит рукой по животу и чувствует шевеление. Оно легкое, как взмах крыльев бабочки. Но паника хватает ее за горло, пальцы начинают стучать по экрану. Она спрашивает Люка, может ли он говорить. Между ними была какая-то неловкость с тех пор, как он приезжал сюда, но она должна рассказать ему. Должна.

Через несколько секунд раздается звонок. Яркий, веселый, нелепый звук, который на мгновение словно освещает комнату. Внутри девочки снова возникает легкое шевеление. Она в растерянности.

– Люк, привет, – дрожащим голосом произносит она. Лицо ее пылает.

Они разговаривают, и девочка, запинаясь и извиняясь, пытается объяснить. Ей это дается с трудом. Девочка мучается чувством вины, унижается. Как я когда-то. Он начинает орать, выплевывая гневные реплики и оскорбления. Кричит, что не имеет к ее состоянию никакого отношения. Хочет порвать с ней, называет ее ужасными словами. Я знала, что так будет. Он ведь никогда не любил ее на самом деле.

Девочка сжимается и завершает звонок. Сдерживает слезы, в ней борются гнев и беспомощность, она бьет кулаком по дивану, потом смотрит на свое отражение в окне и ненавидит в себе все.

«У нас горячая кровь», – как-то раз сказала ей мама.

Глупости, думает девочка.

Я призываю мой образ того времени, когда носила его ребенка на последних сроках. Вижу мое отражение в окне. Она тоже видит и охает, понимая, что я та самая бледная девушка из ее кошмаров.

* * *

Девочкой овладевает дремота, и я снюсь ей. Но вот она резко открывает глаза, в висках стучит. В гостиной ледяной холод, камин давно потух. Сон улетучился, оставив странное ощущение, будто она совершила что-то ужасное, только непонятно, что именно. Она вспоминает о Люке, проводит рукой по животу. Он твердый и круглый, как мяч.

Девочка корчится от боли, вглядываясь в темноту. Воздух холодит лицо. Стена позади нее влажная, одеяло замерзает, оно словно из снега.

Девочка вслушивается в тишину, дыхание учащенное, сердце колотится. Инстинктивно она понимает: что-то не так.

Она считает, чтобы успокоиться, я считаю с ней. А потом это происходит.

Раздается дикий крик. Он пронизывает стены, сотрясает чердак под крышей, стекает в фундамент здания.

Наверху хлопает дверь.

Слышатся шаги. Тяжелые, гулкие, кто-то спускается вниз по лестнице. Кто-то ворчит. Потом кричит. А потом какой-то странный глухой звук, словно что-то волокут по полу.

Девочка вцепляется в одеяло, ее тело напряжено, ноги поджаты к груди.

Снаружи, ухая, пролетает сова.

Становится тихо.

Девочка распрямляется и медленно отодвигает одеяло. Ставит ступни на ледяной пол и идет на цыпочках, вздрагивая от холода. Со скрипом открывает дверь гостиной, звук этот будто бы громче, чем днем. В холле тихо, но воздух плотный, наполненный тем, что здесь происходило мгновения назад. Девочка нащупывает выключатель, щелкает им, и в это мгновение из кухни доносится глухой звук падения, а потом слышно, как кого-то куда-то волокут.

Девочка касается выпуклости живота и смотрит в окно холла, там в черноте густо и непрерывно летят хлопья снега. Надежда ускользает. Девочка погружает пальцы в волосы, дергает.

Снова раздается грохот из кухни. И все резко прекращается.

На дом опускается тревожная тишина.

Девочка идет на кухню – дверь приоткрыта, горит свет, – медленно крадется к двери, толкает ее, распахивает настежь.

В нос бьет запах.

Сырой, гнилостный. Он гораздо хуже тушеных овощей. Это вонь разложения.

Ее тошнит, но она заходит внутрь, ожидая увидеть мертвую птицу или труп животного. Бездомные кошки приволокли сюда свою добычу?

Но в кухне ничего нет. Все на местах, как было.

– Я не понимаю. – Ее голос дрожит от страха.

Она бредет в центр комнаты и стоит там, озираясь. Понимает, что здесь, в Мерри-Холле, случилось нечто ужасное. И оно – причина того, что происходит сейчас. Дом хранит кошмары и воспроизводит, чтобы показать ей. Девочка тяжело дышит, тишина сгущается; кажется, ее можно пощупать.

Внезапно раздается щелчок, и лампочка над головой перегорает.

Пространство наполняет густая тьма, а из угла доносится громкий победный рев.

61

Нелл

Январь 2025

Меня разбудил крик Пэм:

– Господи, что случилось?

Пэм в ужасе осматривала паб. То запускала пальцы в копну обесцвеченных волос, то хваталась за щеки, оттягивая их вниз.

Я сперва вообще не поняла, что происходит: от усталости провалилась в глубокий сон, свернувшись на надувном матрасе в баре. Мне снилось, что внутри Ферн растет угорь, но вопли Пэм заставили меня проснуться.

Голова раскалывалась от похмелья. Я осмотрелась. Вокруг царил хаос: стулья опрокинуты, торшер валяется, ковер скомкан в углу. Салфетки и приборы разбросаны по полу, декор и статуэтки сброшены с полок. Одна из фарфоровых собак лишилась носа, и ее угольно-черные глаза под нарисованными бровями насмешливо пялились на меня.

Я выругалась и поднялась. Тело как желе.

– Какого черта?! – визжала Пэм. – Ты разнесла здесь все к ядрене фене!

– Это не я, – выдохнула я, слова словно растворялись темноте. – Ничего не делала. И не слышала ничего. Вообще только проснулась...

– Ты мне все возместишь. С лихвой!

Я подняла глаза на портрет. В это мгновение тишины Абель Уэнхем впился в меня взглядом, и на секунду мне показалось, что он ожил.

– Что происходит, черт возьми?

Голос Пэм привел меня в чувство. Я обернулась к ней. Белки ее глаз в полумраке казались неестественно яркими. Лицо окаменело, словно у одержимой. Позвоночник вытянулся струной, вялые обычно мышцы напряглись.

– Пэм? – Я не могла повернуться к портрету. Где-то на уровне подсознания знала, что лучше стоять к нему спиной.

Ветер ударил в окна, лампы погасли. На мгновение наступила тьма, погружая нас в иную реальность. Обволакивая мрачной силой. И тут лампы вспыхнули снова, резко, безжалостно освещая пространство. Я стала различать цвета: бордово-зеленый узор ковра, желтый отсвет ламп, коричневые щепки разбитой мебели. Лампы снова мигнули.

– Пэм? – прошептала я. – Что это?

Про себя говорила: не обернусь. Ни за что не обернусь.

Пэм молчала. И завороженно смотрела на меня.

И тут меня накрыло тьмой. На меня упала тень чернее самой ночи. Глубины отчаяния и ненависти хлынули в вены, заполняя, затягивая меня. Мысли стучали в висках: мама, Адам, Хелен, снегопад, Джаред, Ферн и скользкий угорь, извивающийся у нее в животе. Я ненавидела все и вся. И чувствовала, что ничего и никогда уже не будет прежним.

Ноги подкосились, и в этот миг я не удержалась. И обернулась. Что-то отвратительное и скверное надвинулось на меня. Глаза Абеля Уэнхема светились на портрете. Они были как живые. Позади него в маслянистых мазках таяла призрачная девушка, таяла, пока не исчезла совсем. Будто ее вообще не было на картине. Абель Уэнхем остался один.

Меня заколотило, и я никак не могла унять дрожь. Нужно отвести взгляд, вырваться из его плена. Пэм закричала, и я повернулась к ней.

– Это ты! – закричала она. – Это все ты, да? Все из-за тебя. С тобой явно что-то не то.

Лицо ее стало белым как полотно. В пабе резко похолодало, и Пэм обхватила себя руками, пытаясь согреться. Наше дыхание превратилось в пар.

Снаружи бесилась пурга, ветер сотрясал стены «Черного медведя».

– Нам нужно уйти отсюда, – сказала я, удивляясь спокойствию в своем голосе. Подняла упавший стул, будто во сне. – На кухню. Там безопаснее.

Но Пэм опустила руки, лицо ее скривилось.

Я сделала шаг к кухне, но она преградила путь. Сквозь страх в ней прорывалась злость.

– Вон из моего паба! – прорычала она.

Толкнула меня, широко раскрыв рот, выдавливая из горла какой-то утробный звук. Капли слюны брызнули мне в лицо.

– И не смей возвращаться, чокнутая. Ты меня разоришь, если будешь тут работать. – Она в отчаянии посмотрела вокруг, сжала кулаки, костяшки пальцев побелели. – Ты уволена!

62

Долли

Январь 2025

Я слышу гул отчаяния и узнаю его. Пейзаж разламывается. Бушует снежная буря. Наступает, сокрушает, удерживая девочку в Мерри-Холле.

Когда-то со мной было так же.

Долгие дни, часы, бесконечные минуты, когда я забывала, кто я, зачем существую. Но потом сознание возвращалось, а с ним тошнота и беспомощность.

Закрытая дверь. Неизвестность. Он.

Порой я задавалась вопросом, отчего он не отказался от меня сразу. Так всем было бы проще. Но он верил в меня. В мой талант, внешность. В то, что я сделаю его величайшим антрепренером из всех существующих. Увековечу память об Абеле Уэнхеме в умах и сердцах людей. Память о великом человеке. Благородном и чистом гении.

Снег продолжает падать, заметая дороги, приглушая голоса природы. Небо смазано, слилось с горизонтом, и давно не отличить, где что начинается и где заканчивается.

Так и с нами. Одна история становится другой.

Лицо девочки искажено страхом, она бежит из кухни в гостиную, хочет скорее закутаться в одеяло и не слышать звуки его голоса. Она плачет и не замечает того, что я стою на пороге комнаты, затем у журнального столика, затем у дивана.

– Прости, – шепчу я, – мне так жаль. Но ты мой единственный шанс.

Мои слова свистят в стенах. Ползают по деревянному полу.

– Прекрати! – кричит девочка. – Прекрати. Немедленно перестань! Ненавижу тебя!

Мне больно это слышать, и я кричу в ответ, пинаю и швыряю все подряд, пока пространство не охватывает хаос. Разорванная сорочка вьется вокруг меня спиралью, я обретаю силу. Посылаю в пространство орущую сферу. Раскидываю статуэтки, одеяла, книги. Все без разбора летает в воздухе, девочка кричит, закрывается и уворачивается от падающих предметов. Угол одной из книг разрезает ей кожу под глазом. Льется кровь. Девочка прижимает руку к ране, но та довольно глубокая, с пальцев капает. Девочка видит кровь и визжит. Зовет мать, а я швыряю стул через комнату. Девочка часто дышит, багровая струйка стекает по ее лицу, шее, ворот школьной блузки краснеет.

Силы мои иссякают, и я сжимаюсь в углу и жду. Черная тень вползает в комнату. Она окружает и поглощает меня, всасывая в себя.

Внезапно стекло в окне разбивается от дикого порыва ветра, разлетаясь на тысячу осколков. Воздух, острый как нож, врывается, разрезая пространство, в комнату, та содрогается.

Затем темная фигура отплывает от стены и приближается к девочке.

63

Нелл

Январь 2025

Я шагнула на площадь, дверь «Черного медведя» захлопнулась за мной, эхо звенело в ушах. Ветер дул со всех сторон, бросаясь снегом.

Оставалось только одно: идти до Мерри-Холла пешком. Я крепче запахнула пуховик и двинулась в путь. Метель усиливалась, и через несколько секунд я едва различала очертания домов. Их поглотила белая пелена.

Я еле сдерживала слезы.

Почему я не согласилась, не позволила Адаму забрать Ферн? Почему? Взяли верх страх и гордость? Снег царапал лицо и глаза, просачивался в легинсы, в носки, ледяными иглами впивался в ступни. Лодыжка ныла рвущей болью. Я не представляла, как выдержу эту дорогу.

Беспомощно вгляделась в бескрайнюю белизну, опустила голову и пошла.

* * *

Наверное, прошло несколько часов, прежде чем я, зверски усталая и трезвая, наконец добралась до Мерри-Холла. Света в окнах не было. Бледная луна на миг выглянула из-за тяжелых туч и исчезла. Озябшими пальцами я едва справилась с замком, открыла дверь и оказалась в мертвой тишине холла.

Дом затаился и ждал, давил гнетущим молчанием. Я окликнула Ферн.

Дверь гостиной приоткрылась. С замиранием сердца я щелкнула выключателем в холле. Лампочка вспыхнула и перегорела, но я успела увидеть Ферн. Кровь на лице. И живот. Круглый, как полная луна. Напряженный, выпирающий. Я помотала головой, не в силах принять невозможное. Дыхание сбилось, адреналин ударил в голову.

– Ферн! – закричала я. Меня затрясло. – Господи, Ферн, что с тобой?

Ферн завыла – в этом крике не было ни капли надежды. Я издала звук, похожий на звериный рык, и бросилась к ней. Мы рухнули друг другу в объятия.

Она смотрела на меня огромными, пустыми глазами, светящимися во мраке.

– Больно, – выдохнула она. – Мне так больно. Не могу ее терпеть. Не понимаю, как это случилось. Так быстро. Я думала, Люк... но... он не мог... это невозможно... – Она схватила меня за руку, зажмурилась и согнулась пополам. – Мама, помоги мне!

– Садись, – сказала я, подхватывая ее дрожащими руками. – Держись за меня, Ферн. Держись. Я с тобой.

Я повела ее, а она плакала, сопротивляясь тому, что творилось с ее телом. Я ничего не понимала. Отказывалась понимать. Какое-то безумие, но времени на размышления не было. Я действовала инстинктивно. Толкнула дверь в гостиную.

– Не туда, – выдавила Ферн. – Окно разбилось. Там очень холодно.

Не дожидаясь объяснений, я свернула на кухню, нащупала выключатель. Света нет. Выругалась.

– Все будет хорошо, родная, – пробормотала я, лихорадочно соображая. – Сейчас зажгу свечи. Садись. – Я рылась в ящике, нащупывая свечи и спички, пытаясь вернуть себе хоть каплю контроля. Унять дрожь. Взять себя в руки.

Поставила на стол чайные свечи, чиркнула спичкой, стараясь успокоиться, прекратить трястись и зажечь фитили. То и дело смотрела на Ферн, на ее живот. То, что происходило с ее телом, совершенно невозможно, ужасно. Пламя обожгло пальцы. Я зажгла новую спичку, сотрясаясь от нервной дрожи в мокрой застывшей одежде.

Наконец чайные свечи разлили по кухне теплый свет. Я налила Ферн воды, села рядом, взяла ее за руку. Мои зубы стучали.

Она смотрела на меня, обхватив живот.

– Ты в безопасности, – заверила я, и мой голос дрогнул. Я прогнала сомнения, пыталась найти объяснение, зная, что разумных ответов нет. Ни одного. – Я с тобой. Ты в безопасности.

Она была ужасно напугана. Совершенно не понимала, что будет дальше.

Ферн сделала глоток прохладной воды, закрыла глаза и прижала ладони к животу.

– Что мне делать, мам? – прошептала она.

64

Долли

Май 1848

Я проснулась среди ночи от боли внизу живота, между ног было странно мокро. Села в кровати, пытаясь разглядеть что-то в темноте, тишина пульсировала вокруг меня.

Сбивчиво подумала: я истекаю кровью? Что случилось?

Глубоко и медленно дыша, протянула руку, ощупывая сорочку. Простыни тоже оказались мокрыми. Я поняла, что очень замерзла. Прижала ступни к грелке, которую приготовила для меня Ида, но все равно дрожала от холода. Из-за облаков вышла луна и осветила комнату. Я вытащила руку из-под одеяла и с облегчением увидела, что крови нет.

Я откинула волосы назад.

Лицо было липким, опухшим, как тесто, и меня мучила ужасная жажда. На прикроватном столике слева я увидела воду, что оставила для меня Ида, и стала жадно пить; никак не удавалось утолить жажду. Там же лежал кусок хлеба, но я не могла есть, мне нужна была только вода. Поставила пустой стакан, и он громко звякнул донышком в тишине.

Ида не пошевелилась.

Тихо посапывая, она спала на стуле возле моего окна мечты. Она не впервые оставалась на ночь на случай, если ребенок решит появиться в это время. Я знала, что из-за неудобного положения у нее болит спина, днем она двигалась медленно, сутулясь, плечи у нее сводило. Но она ни разу не пожаловалась.

Острая боль скрутила живот, и я скорчилась на матрасе, пока не отпустило. О, как я хотела в тот момент, чтобы моя мать была рядом, как жаждала я ее мягких прикосновений, персикового запаха ее кожи. Упасть в ее объятия и забыться. Я старалась дышать ровно. А потом боль вернулась и снова скрутила меня.

– Ида! – позвала я, вдруг осознав, что происходит. – Ида!

Она забормотала во сне, всхрапнула и проснулась.

– Ида, помоги!

Ида поднялась на ноги, опираясь на подлокотники мохнатыми руками, так похожими на лапы животного. Движения ее спросонья были неуклюжими. Она зажгла лампу, испуганно глядя на меня. Я корчилась на кровати. Ида заскрежетала зубами, закусила губу.

– Долли, – просипела она. – Что случилось?

– Ида, я думаю, ребенок идет. Помоги мне!

Я понятия не имела, как действовать, что будет происходить со мной.

Боль нарастала, и я задержала дыхание.

– Принесу горячей воды. – Ида сгребла полотенца, потрясла ключами на поясе.

Я в ужасе смотрела, как она спешит к двери, вставляет длинный тонкий ключ в замок и поворачивает его в скважине.

– Не оставляй меня! – закричала я. – Пожалуйста, Ида! Не уходи. Не бросай меня одну. Я...

Новая волна боли поглотила мои слова, и я потеряла сознание.

65

Нелл

Январь 2025

– Как больно, мама! Что же делать?! – Ферн обхватила живот и покачивалась.

Я присела рядом, положила ладони ей на колени. Свечи на столе мерцали крошечными огоньками надежды.

Вызвать скорую? Что-то внутри меня сопротивлялось. Пока не стоит. Нет смысла ехать в больницу. Медицина здесь бессильна. Беременность Ферн взялась буквально из ниоткуда.

И Люк совершенно точно ни при чем. Это абсолютно невозможно.

Я крепко сжала бедра Ферн, пытаясь убедить себя: я знаю, что делаю.

– Просто дыши, хорошо? Дыши, доченька, дыши.

66

Долли

Май 1848

Я старалась продышать мучительные спазмы, набирая как можно больше воздуха в легкие и медленно выдыхая каждый раз, когда боль скручивала меня. Я потрясла стакан, вылила в рот оставшиеся капли воды, откусила кусочек хлеба. Он был черствым, как камень, я не смогла его разжевать.

Прислонилась к стене, и боль пришла снова. Взгляд упал на окно, у которого я так любила мечтать. И я стала представлять, как улетаю из комнаты, парю над землей и рассказываю миру о том, что со мной случилось.

Как я любила и потеряла все.

67

Нелл

Январь 2025

– Еще больнее становится, мама. Помоги. – Ферн сползла со стула на плитку. Встала на четвереньки и поползла к замурованной двери.

– Что ты делаешь? – закричала я.

Ферн распласталась на полу, тяжело дыша. Я не выдержала:

– Давай помогу перебраться в гостиную, на диван. Сейчас вызову скорую.

– Нет! – крикнула Ферн, задыхаясь.

– Ферн, нам нужна помощь. Я не понимаю, что происходит, я не справлюсь. Давай встанем и ляжем на диван.

– Никуда я не пойду. – Ферн свернулась клубком, прикусила губу. – Мне нужно быть здесь. Это правильное место.

Я не знала, что делать. Опустилась рядом, отвела с ее лица волосы, влажные от испарины.

– Я умру здесь? – тихо спросила Ферн.

Вспомнился голос и слова, которые звучали в доме.

– Ты не умрешь, – твердо ответила я. – Вставай, прошу тебя.

68

Долли

Май 1848

Боль стала острее, меня словно резали изнутри. Пот стекал по лицу, и я не верила, что переживу это испытание. Воспоминания волнами проходили сквозь меня вместе с новыми приступами дикой боли. Трущобы Уайтчепела. Торговец пирогами в Лондоне, который всегда делился с нами едой. Чудесные места, которые я видела на гастролях. Сцены, танцы, музыка. «Черный медведь».

Сферы.

Он.

Мучения усиливались, поглощая мой разум, воспоминания меркли и умирали. Я не могла удержать их.

Ида принесла полотенце, пропитанное эфиром, приложила к моему лицу. Меня закачало на волнах, и боль притупилась, но мне стало дурно. Скрутило еще сильнее. Я закричала.

Ветер шумел в деревьях за окном, и я позволила этим звукам наполнить меня и унести прочь.

69

Нелл

Январь 2025

Надо было отпустить ее в Лондон. Дать ей уехать. Во мне играла гордыня. Чертова гордыня.

Ферн отказывалась вставать. Я смотрела, как она извивается на полу, то и дело вытягивая руки и колотя кулаками в замурованную дверь. Когда она кричала в очередной схватке, я гладила ее по спине и думала: «Какая же я эгоистка. Ферн сейчас могла быть в безопасности с Адамом и Хелен. Ничего бы не случилось».

– Прости меня, – прошептала я.

Но Ферн не слышала – в тот момент она взвыла; вопль пронесся по Мерри-Холлу, старые воспоминания вырвались из стен и откликнулись эхом.

70

Долли

Май 1848

Наступила передышка, и я лежала в постели, тяжело дыша, пот горячими струйками стекал по щекам. Иды в комнате не было. Я смутно понимала, что вокруг происходит, и не сомневалась: Ида вот-вот вернется с новой порцией горячей воды.

Пока я думала об этом, дверь приоткрылась. Ида не заперла ее, и в другое время я бы воспользовалась возможностью, но в нынешнем шатком состоянии определенно не сумела бы сбежать.

– Ида! – воскликнула я с облегчением, ибо верила: она поможет мне пережить оставшуюся часть этого испытания, проследит за мной и ребенком тоже. – Я тебя жду.

Но пришла не она. Шаги тяжело отдавались по деревянному полу, отброшенная тень казалась слишком длинной.

Страх струной взвился по позвоночнику, когда перед глазами пронеслось то, что случилось в нашу последнюю встречу.

Ибо явился он. Мистер Уэнхем.

Не произнося ни слова, он медленно пошел к окну, шаги эхом отдавались в комнате. Остановился, глядя в черноту за стеклом, сложив руки за спиной. На нем был темный домашний халат, доходивший почти до пола.

– Вы ничего не скажете, сэр? – Мой голос был прерывистым, так мало осталось сил.

– Я встретил Медведицу на лестнице. Работал допоздна, не мог уснуть. Тренировал окаянных кошек. Медведица так бежала по лестнице, что я вышел из репетиционной посмотреть, что за переполох.

– Она пошла за горячей водой... – Но тут боль скрутила меня снова, и я закричала.

Мистер Уэнхем не повернулся. Ждал, пока схватка пройдет.

– Я приказал ей остаться на кухне. Я побуду с тобой сам.

– Но, сэр, я не могу представить...

– Не можешь представить что? – мистер Уэнхем резко прервал меня и приблизился.

У меня перехватило дыхание. Я и забыла, как выразительны его черты, как пронзительны его темные глаза даже в полумраке. Я замялась, не в силах подобрать слова, чтобы обосновать свои возражения.

Он тронул указательным пальцем подбородок и улыбнулся той улыбкой, которую подарил мне в нашу первую встречу.

– Полагаю, ты теперь боишься, что глупая Медведица и подлый идиот Позер не сумеют осуществить свой план?

– План, сэр? – Боль поднялась снова, накрыла меня волной, и я захлебывалась в ней. Я звала Иду, а мистер Уэнхем, не двигаясь, наблюдал за мной. Перед глазами все расплывалось. Когда схватка ослабла и я немного пришла в себя, то сразу увидела его каменное лицо.

– Позер увезет это отродье в работный дом, а Медведица позаботится о твоем выздоровлении, пока я готовлюсь к свадьбе, – холодно произнес он. Покачал головой. – Я видел, как эти глупцы собирают свои скудные пожитки, слышал, как шепчутся по углам. Думали меня обмануть. Ха! – Он сплюнул, и слюна повисла на его нижней губе, сверкая, словно бриллиант. – Впрочем, конечно, ребенка можно оставить, и он со временем научится выступать, – с презрением бросил мистер Уэнхем.

Мои мучения возобновились, нарастая, и я закричала. Схватила пропитанное эфиром полотенце и прижала его к лицу. Комната немного поплыла.

Мистер Уэнхем остался неподвижен.

«Долли, будь честна и верна себе. Будь собой».

– Тогда я всему свету расскажу, что вы со мной сделали! – закричала я, задыхаясь от боли. – Заберете нашего ребенка, и я найду способ уничтожить вас! Соловей не захочет вас знать!

Боль выжигала мое тело. Плыли одеяла звуков. Деревья, ветер, бесконечное щебетание и взмах крыльев совы. Все, что проникало в мое сознание сквозь боль.

Мистер Уэнхем наблюдал.

Я почувствовала запах ржавчины и железа. Почувствовала жар. Теплую липкость. Убогость всего этого. Вдавила ладони в жесткий матрас, ища облегчения. Я хотела тужиться.

Тужиться и тужиться.

И хлынула кровь. Так много крови. Я даже не думала, что такое возможно. Меня несло на красных волнах, а боль нарастала и отступала. Я плакала и кричала. Абель расплывался, как мираж, и я тянулась, чтобы коснуться его, но он отдалялся. А потом приближался. Мне казалось, что он часть моих мучений.

А потом я услышала иной звук – пронзительный вопль новой жизни, и сердце мое сжалось. Крик не прекращался, и в конце концов мистер Уэнхем смилостивился и пошел за Идой.

71

Нелл

Январь 2025

В воздухе стоял резкий запах. Железо. Кровь.

В тусклом свете свечей я осмотрела тело Ферн. Ничего. Ферн цеплялась за меня, но ее руки стали скользкими от пота, она соскальзывала, хваталась снова.

– Мама, я умираю...

В груди защемило от страха. Ветер выл за окном.

– Держись, Ферн. Все будет хорошо. Я здесь, я с тобой.

– Не уходи. Пожалуйста, не уходи.

Я сжала ее руку.

– Никогда тебя не оставлю. Обещаю.

Ветер ревел, выплескивая ярость на Мерри-Холл, сотрясая его до фундамента.

Лунный свет прорезался сквозь тучи. Я увидела, как исказилось лицо Ферн.

Раздался тонкий плач. Резкий, настойчивый. Живой.

– Дай мне ребенка! – закричала Ферн. – Дай мне малыша!

Луна исчезла.

– Мама!

– Я люблю тебя, – выдохнула я, пытаясь увидеть ребенка. Но его не было. Только плач, и такой явный. Мы обе слышали этот голос новой жизни...

– Ребенок! – Ферн плакала. Задыхалась и беззвучно всхлипывала, и ее беззвучные рыдания разрывали мне сердце. – Пожалуйста, дай мне его подержать.

В ответ я повторила громче:

– Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя.

72

Долли

Май 1848

Я люблю тебя.

Я люблю тебя.

Я люблю тебя.

Ида положила младенца мне в руки, и я изумилась, какой он крошечный, мокрый и красный. Его кожа была как мягкий сморщенный фрукт. Он пах сладко, как лето. У него были темные волосы, как у мистера Уэнхема.

Я провела пальцем по его мягкой теплой головке и улыбнулась, размышляя. Но выбора у меня вообще-то не было.

После смерти брата я могла назвать его только Корнелиусом.

73

Нелл

Январь 2025

Ферн слабела. Пальцы ее разжались, она больше не кричала.

Вышла луна, залила пространство жутковатым сиянием и снова скрылась за тучами. Чайные свечи замерцали и погасли. Стало темно. Дыхание Ферн было жестким, с хрипами, оно вырывалось из ее горла короткими, неровными толчками. Из мрака выплыл шарик света, он вращался, с каждым витком становясь все ярче. Покружился над Ферн и исчез, растворился в замурованном дверном проеме.

– Ферн, девочка моя!

– Мама.

Сиплый, клокочущий вдох.

– Я люблю тебя.

– И я тебя люблю.

Тело Ферн обмякло.

* * *

Меня заколотило, и я прижала дочь к себе, обнимая ее крепче и крепче, плача навзрыд. Я выла от горя на весь Мерри-Холл, и он выл в ответ, пока все вокруг не превратилось в сплошной звук, раздирающий все хорошее, что было в моей жизни.

Ничто никогда не будет прежним.

Я склонилась над телом Ферн, и холод укрыл меня, будто одеяло, ноги онемели, и я была рада этому. Будущего больше не существовало. Мечты и иллюзии закончились. Остались смерть и настоящее, наполненное горем. Сокрушительным и неизбывным.

Через какое-то время тьма перешла в свет. В панике я осознала, что уснула. Отключилась, измученная душевными муками. За окном пели первые птицы. Я с трудом распрямила спину, кости ныли, мышцы затекли. Тело Ферн лежало на моих ногах неподвижное и тяжелое.

Где-то в холле зазвонил мой телефон.

* * *

Он звонил долго и настойчиво. Смолк и через миг тишины начал звонить снова. Я пошевелилась. И уловила малину и кокос. Аромат Ферн. Он был еще здесь. Не выветрился.

Телефон не унимался.

И я подумала: нужно ответить. Мне необходим кто-то, кто скажет, что делать. Память о маме запульсировала в каждой клетке. Я осторожно опустила Ферн на плитку, сложила мягкое полотенце и сунула ей под голову. Да, это не имело никакого смысла, но не оставлять же ее вот так лежать на холодном камне. Я поднялась и заковыляла в холл. Так и не просохшая одежда Пэм липла к телу.

Телефон умолк и зазвонил опять. Адам.

Боже. Наша дочь. Его дочь. Все случилось из-за меня. Если бы не моя гордыня, ничего бы не было. Тошнота подкатила к горлу.

Я схватила телефон со столика в прихожей и провела по экрану, чтобы ответить.

– Нелли?

Я взглянула в окно на задохнувшийся в снегу белый мир.

– Нелли?

– Я здесь. – Я отвернулась от окна.

– Хорошо... хорошо. Ты можешь говорить?

Я провела дрожащим пальцем по пыльному буфету. Его голос был теплым и таким далеким. Как забытая старая игрушка, которую любил в детстве. Я сделала глубокий нервный вдох.

– Адам, тут такое, – горе сжало горло. Меня затягивало в глубокое черное озеро. – Ферн, она...

– Хелен ушла от меня.

Словно камень упал в неподвижную воду.

– Она ушла. Просто взяла и ушла. Я не знаю, что делать. Наверное... наверное, я никогда ее по-настоящему не любил, и она это знала. Знала, что, несмотря на все наши с тобой проблемы, то есть мои проблемы, я никогда...

Мир снова перевернулся.

– Адам... – снова начала я.

– Давай встретимся? – Отчаяние в его голосе просочилось мне под кожу, и я вздрогнула. – Когда дороги расчистят. Я приеду. Мы могли бы...

– Адам, кое-что случилось...

– Просто поговорить, Нелли. Все это время вдали от тебя... я многое обдумал. И знаю, банально, но я изменился. Правда изменился. Знаю, я говорил...

– Адам, ты меня не слышишь.

– Нелли?

– Случилось что-то странное. Ужасное. – Я закрыла глаза. Снова увидела Ферн, извивающуюся на полу в агонии, ее крики стояли в ушах. Это все моя вина. Моя. Я открыла глаза и сквозь пелену слез посмотрела в сторону кухни. – Понимаешь, Адам...

Дверь кухни тихо заскрипела на петлях и приоткрылась.

Я похолодела.

– Нелли?

Послышались шаги. Шаркающие. Неуверенные.

Дверь распахнулась. И за ней была Ферн. Взлохмаченная, худая, бледная. Будто вот-вот рухнет.

– Мам? – нахмурилась она. – Ты чего? Почему плачешь?

74

Долли

Май 1848

– Он приказал забрать ребенка. – Джек тенью навис над моей кроватью. Лицо напряженное, волосы взлохмачены. – Сказал без промедления отвезти его в работный дом и оставить там.

– Я не позволю! – Корнелиус приник к моей груди, а я прижала его к себе. – Мистеру Уэнхему сначала придется меня убить.

– Он способен это сделать, – пробормотал Джек. – Я уговорил его дать тебе пару дней. Уэнхем требовал забрать малютку немедленно... я умолял дать хоть небольшую отсрочку. Но больше он ждать не станет.

– Но я не могу его отдать. Не могу.

Джек печально кивнул. Обвел взглядом мою комнату, мятую одежду, тарелку с куском черствого хлеба и ломтиком сыра, кувшин с водой, старые сценические платья, пыльные с лета подъюбники. Здесь пахло сном и сладким грудным молоком.

– Скорее, Долли. Мы должны бежать сейчас же. Пока не стало слишком поздно. Возьми только самое необходимое.

– Сейчас? – Я пошевелилась, и Корнелиус перестал сосать, словно почувствовав мою тревогу. – Но я еще прихожу в себя. Двух дней не прошло. Ида сказала, волнения могут сказаться на моем состоянии катастрофически. Мне нужно отдыхать. Прошу, иди и умоляй мистера Уэнхема дать мне еще день или два! По правде говоря, мне даже разговаривать вредно, мне следует...

– Мы должны бежать немедленно. Пока не рассвело. – Джек бросил взгляд в окно, где розовело небо, утро дышало и растягивалось над горизонтом.

– Но...

– Он скоро поднимется сюда: проверить, что ребенка забрали. Если он увидит тебя с Корнелиусом... Долли, оставаясь здесь, ты подвергаешь себя и своего малыша огромной опасности.

Я посмотрела на сына, такого маленького и беззащитного. Он прижался ко мне, и я таяла от нежности.

– Скорее, Долли. Сейчас. Умоляю.

Тревога в его голосе привела меня в чувство. Я осторожно положила Корнелиуса на одеяло. Он скуксился, сжал кулачки и заплакал.

– Тише, тише, милый. – Я погладила его пальцем по сморщенному лобику. Схватила гобеленовую дорожную сумку, спешно заталкивая туда вещи: грубое вязаное одеяло, смену одежды, щетки: зубную и для ногтей. Достала из-под кровати шкатулку с перламутровой инкрустацией, развязала ленту на шее, ключ упал мне в ладонь.

– Для Корнелиуса, – сказала я, вставляя ключ в крошечный замок. – Если что-то случится, это обеспечит его будущее. В шкатулке...

– Долли, спешим! Ты не понимаешь, нам нужно идти немедленно. Пожалуйста! Уже светает.

– А ты не понимаешь, как важно обеспечить будущее моего сына. Всего минутка, и мы пойдем. – Я открыла шкатулку, высыпала содержимое на кровать, и драгоценности засверкали в розовом свете наступающего дня. Афишки я связала лентой. Вытащила тайное отделение и сунула туда свои сокровища, блестевшие, как мокрые морские камушки. Схватила кремовую карточку мистера Уэнхема, подписанную им целую жизнь назад: «Долли, моей прекрасной девочке-призраку. Не оставляй меня. Твой Абель Уэнхем». Ложь и обман обжигали мне пальцы, пока я рвала карточку на сотню грязных снежинок, летящих на пол.

Покончив с этим, я взяла себя в руки.

– Дай пожалуйста, бумагу, Джек, – попросила я. – И чем писать.

Джек покачал головой, торопливо сбегал, как было велено. Принес мне клочок кремовой бумаги и карандаш. Я неважно умела писать, хотя меня и учили. Задумавшись, поднесла карандаш к губам. Я не знала наверняка, как пишется полное имя сына, поэтому вывела крупными буквами «Нел, это тебе» посередине, а затем свои инициалы, ДД, в углу.

– Он будет Нел, – пробормотала я, помещая бумажку поверх драгоценностей. – Мать называла так моего брата, пусть этим ласковым именем зовут и малыша.

Вернула ложное дно, поместила связанные афишки сверху, закрыла шкатулку на замок. Собиралась сунуть ключ в дорожную сумку, но не удержалась, взяла Корнелиуса на руки и прижала его пахнущую молоком головку к сердцу.

– Ты ни в чем не будешь нуждаться, маленький Нел, – прошептала я. – Ты...

– Долли! Уэнхем проснулся. Я говорил тебе. Я говорил...

– Что теперь делать? – Я замерла, паника сжала мне горло.

– Давай шкатулку, – велел Джек. Его рост позволил ему дотянуться до потолка. Там он пальцами нащупал маленький люк, несколько раз сильно ударил по нему, тот сдвинулся, за ним была чернота. Джек схватил шкатулку. – Спрячу ее здесь, а потом вернусь, когда появится возможность. Я понесу ребенка, поэтому не станем рисковать. В комнате шкатулку нельзя оставлять, Уэнхем непременно заберет ее. Спущусь по задней лестнице.

Джек потянулся вверх, сунул шкатулку в черную дыру, кряхтя, подтолкнул ее, и она проехала по деревянным доскам над моей головой. В следующее мгновение он закрыл люк и стряхнул пыль с рук.

– Теперь ребенок. – Джек протянул ко мне мягкие ладони.

С тяжелым сердцем я отдала ему Корнелиуса. Все во мне сопротивлялось, но я понимала, что должна довериться. Со слезами я смотрела, как Позер с моим мальчиком спешит к выходу.

– Я вернусь, чтобы помочь тебе, – пообещал он. – Ида ждет в конце аллеи, она пойдет к дому моего брата пешком. Жена брата сказала, у них есть крестьянка-кормилица, так что о Корнелиусе не беспокойся. Как только Ида с ребенком окажутся в безопасности, я приду за тобой. Отнесу тебя по задней лестнице на руках, ты еще слишком слаба, нельзя идти самой без помощи.

Корнелиус захныкал, и Джек легонько покачал его, успокаивая. Внизу в холле послышались тяжелые шаги.

– Что ты будешь делать? – шепотом спросила я. – Уэнхем увидит тебя с ребенком и убьет.

– На площадке галереи есть большой сундук, мы с малышом без труда в нем поместимся. Остается молить Бога, чтобы Нел молчал.

– Джек?

– Да, Долли.

– Возьми ключ. – Я вложила ключ ему в ладонь. – И спасибо. Спасибо за все. Мы с Нелом обязаны тебе. Ты спасаешь нам жизнь.

Он ушел, и комната стала невыносимо пустой. Утренний свет медленно сочился сквозь окно, пылинки кружились в воздухе. Несколько мгновений было тихо. Потом послышались тяжелые шаги на лестнице, и дверь с грохотом распахнулась.

* * *

Мистер Уэнхем стоял на пороге, испытующе глядя на меня, лоб его блестел от пота.

– Где этот Позер? – Он обвел взглядом комнату и вперился в меня с жутким выражением лица. Я сжалась в углу кровати.

Любовь, и ярость, и все, что было между нами, смешалось.

– Ну? – потребовал он.

– Он повез вашего сына в работный дом, – соврала я, и кровь бросилась мне в лицо. Я молилась, чтобы Нел не издал ни звука с галереи.

Мистер Уэнхем, шлепая по деревянному полу, подошел ко мне.

– Сын? У меня нет сына, шлюха!

– О нет, у вас есть сын, – возразила я. В животе поднимался жар. – И он самый прекрасный ребенок, которого я когда-либо видела.

Услышав это, мистер Уэнхем бросился на меня и ударил в висок. Удар ослепил меня на мгновение, и я схватилась за голову, будто можно было унять боль.

– Никогда больше не упоминай этого ребенка. Слышать о нем не желаю!

Боль раскалывала мою голову, пульсировала под черепом. Я сглотнула и прошептала, разрывая последние тонкие нити любви:

– Вы заплатите за это, сэр. Ибо я всем расскажу, кто вы такой и что вы со мной сделали.

Он замер, словно это я его ударила, а потом медленно приблизил ко мне пылающее лицо. И я сразу поняла, на что он решился.

– Нет, сэр, – одними губами произнесла я. Меня затрясло от страха. – Пожалуйста, нет!

Он схватил меня за запястье и резко вывернул руку назад. От дикой боли в суставе у меня перехватило дыхание.

– Ты умрешь здесь, – процедил он сквозь зубы и сплюнул.

Все мои мысли были только о Неле. Сумеет ли Джек увезти его из Мерри-Холла?

– Прочь! – закричала я. – Прочь! Сжалься! Пожалуйста! Пощади ради него! Ради нашего сына!

Но в мистере Уэнхеме кипела ярость, и его было не остановить. Он вытер свободной рукой пот со лба и швырнул меня на кровать, не отводя зловещего взгляда.

Я поняла, что сейчас произойдет.

* * *

Мир вокруг потемнел.

Перед глазами плыло, жгучая боль пронизывала тело, вытягивая из меня жизненные силы.

Пепел моей любви летал в воздухе. Потом поднялся облаком и стал ненавистью.

Солнце поднялось за окном быстро, как ветер. Птицы пели новому дню.

Силы угасали, и я собрала боль. Держала ее у сердца.

Мою боль. Его боль. Навсегда.

Его руки сомкнулись на моей шее, удерживая меня в тисках. Надежных, уверенных, властных. Дышать становилось все труднее, и я билась, словно пыталась выплыть со дна озера, рвалась вверх, вверх, вверх к свету, пока не взорвутся легкие.

Но выплыть не смогла.

Цвета блекли, звуки размывались, магия существования растянулась, словно овечья шерсть, что расчесывают двумя гребнями.

Нити становились все тоньше и тоньше, промежутки между ними отливали серебром.

Пока не остались только свет и воздух. Они тянули и тянули за собой.

Потом ничего не осталось.

С отголосками боли пришла свобода, которой я прежде не знала.

Внезапно наступил совершенный покой, и я взлетела. Я увидела сферу ослепительного света, и она забрала меня, поднимая все выше и выше.

75

Долли

Между времен

Я приземлилась.

Одна.

В комнате было холодно. Невыносимо холодно.

Дрожа, я вцепилась пальцами в ткань тонкой ночной рубашки. Она была изорвана и в крови. Я стояла на полу босыми ногами.

Осмотрелась.

Мебель исчезла. Черствая горбушка, графин с водой, кусочек сыра. Все исчезло.

Тишина крепко обнимала меня.

Я зашагала сквозь пустое пространство. Не знаю, сколько так шла.

Времени не существовало.

76

Долли

Январь 1867

Однажды мы вновь встретились с мистером Уэнхемом.

После долгих лет одиноких скитаний по коридорам Мерри-Холла я смотрела, как он медленно угасает, не имея возможности вмешаться в его жизнь.

Он покончил с представлениями и скатился в глубокую яму депрессии. Мерри-Холл превратился в пустую раковину. Мистер Уэнхем продал большую часть мебели и жил на верхнем этаже. Портрет, который он написал с нас обоих, был отправлен в «Черный медведь», чтобы люди помнили о великом шоумене. Из Мерри-Холла мистер Уэнхем не выходил. Мало ел, почти не спал, ибо был одержим страхом. Однако раскаяние не приходило к нему ни на минуту. Ведь люди за пределами Мерри-Холла почитали и уважали его. Память о его успехе жила в народе, и только это имело значение. Было для него главным.

Он боялся лишь одного – разоблачения.

Виселица его совершенно не пугала. Его страшило иное. Разочарование в глазах обожателей. Разрушенная репутация. Мысль о том, что это случится, преследовала его бессонными ночами.

Этот страх и сломил его. Свел с ума.

И когда он оказался рядом со мной, вуаль, окутывавшая мое одинокое существование, была сорвана. Теперь, когда мы вновь оказались в едином пространстве, Мерри-Холл возродился и ожил, наполняясь нашими историями. Они снова переплелись между собой. Они звучали, охватывая здание подобно огню, и меня переполняло желание рассказывать их. Картина сложилась целиком. Я видела сквозь время и за его пределами. Могла пребывать в пространствах между времен и после них.

В каком-то смысле я стала Позером.

И тогда выяснила, что произошло девятнадцать лет назад. То, о чем я подозревала, открылось мне.

Лавируя по коридорам времени, слушая, как наши истории пульсируют вместе в стенах, я увидела, как мистер Уэнхем стоит в моей комнате и смотрит на мое безжизненное тело.

Не испытывая ни раскаяния, ни ужаса от содеянного, он торопливо вытащил его из комнаты. Дойдя до галереи, забросил на плечо, как мешок, и понес вниз по лестнице, бранясь и бормоча какой-то бред. Лицо его было застывшим и бескровным.

На раздумья не было времени, он не знал, когда вернется Джек и где находится Ида. Поэтому он отнес мое тело на кухню и бросил на каменный пол. Красными опухшими пальцами открыл погреб с углем и затолкал меня внутрь, в черную грязь и пыль.

Позже он заложил погреб кирпичом, заблокировал дымоход и объявил развозчику угля, что его услуги более не понадобятся. Топил дровами, сам колол их. Джека и Иду немедленно уволил. Расторг помолвку с Соловьем.

Никто ни о чем так и не узнал.

Однако с тех пор, как мистер Уэнхем вернулся ко мне, мы вступили в битву. Ибо мое отчаянное желание раскрыть правду было так же велико, как его дикая воля сохранить все в вечном секрете.

Мы сражались снова и снова.

Но он всегда побеждал, уничтожая многих на своем пути.

Как и при жизни, мистер Уэнхем умел сохранять свое величие.

77

Нелл

Январь 2025

Я сбросила звонок Адама и швырнула телефон на тумбочку. Он бормотал о своем. Не захотел выслушать меня, даже когда я думала, что случилось ужасное, и пыталась сказать ему.

Он перезвонил, но мне было все равно. Да пусть хоть узвонится.

Наплевав на боль в лодыжке, я рванула к Ферн, и обняла ее крепко-крепко, и никак не могла отпустить. Живот ее сдулся, будто его и не было. Я чувствовала, как ее бедренные кости впиваются в мои мягкие бока. Слезы лились ручьями по щекам, стекая на шею.

– Ферн! – Я повторяла ее имя снова и снова, как заведенная.

– Мам, что случилось?

– Я думала, ты... я думала...

– Мне приснился ужасный сон. Что я рожаю ребенка. – Она отстранилась и посмотрела на свой плоский живот. Покачала головой. – И что ты меня бросила, и... Не знаю даже.

– Мне тоже мерещилось что-то такое, – отозвалась я. – Или так показалось. Хотя все было совсем по-настоящему.

Мы переглянулись.

– Это и было по-настоящему, да? – наконец сказала Ферн. – Долли использовала мое тело, чтобы показать нам, через что она прошла. Все ее злость и боль оказались в моем теле. Она хотела, чтобы я поняла. Прошлой ночью я видела в окне ее отражение. Она была беременна. Но это не все...

– Что еще? – я так крепко сжала руки Ферн, будто это было жизненно важно.

– Трудно объяснить, но, когда я лежала на кухне, в том... сне, или что это было... Мне кажется, она пыталась показать мне что-то еще.

Я вспомнила, как Ферн ползла по кухне в темноте прошлой ночи.

– Что-то, связанное с замурованной дверью? – спросила я.

– В тот момент мне казалось очень важным находиться возле нее, – кивнула Ферн. – У меня в голове все перепуталось. Не понимаю, что было сначала, что потом. Помню твой голос. Ты говорила: «Я люблю тебя». Повторяла много раз.

– А после? – Я перевела дыхание.

– Я проснулась на кухонном полу замерзшая и с ужасной головной болью. Услышала, как ты говоришь по телефону. Наверное, много часов провалялась в отключке.

Я уставилась на шахматную плитку. Черная наплывала на белую. В голове звенело от напряжения.

– С ней случилось что-то ужасное, с Долли, – осенило меня. В глазах снова защипало. – Она... она...

Ферн сделала шаг назад, пригляделась ко мне. Уголки ее губ опустились.

– Она умерла здесь, в Мерри-Холле. Думаю, она пыталась показать мне, что случилось. – Она посмотрела в сторону кухни. – По какой-то причине вся злая энергия сконцентрирована там. То есть части этой истории разбросаны по всему дому, но там большая ее часть.

Я вспомнила гниющие овощи, полку, сочащуюся слизью у замурованной двери. Вероятно, это как-то связано с пожаром. Долли оказалась внутри здания и погибла. Или... Я вспомнила гнетущее мужское присутствие. Доску Уиджи. Мужчину, которого видела Ферн. Может, дело в чем-то другом. Я сделала шаг к кухне.

– Да, тут случилось что-то ужасное. Наверное, Долли хотела, чтобы мы знали, что именно.

78

Долли

Январь 2025

Мать и дочь идут на кухню. Они прикоснулись к моей истории, но все еще не до конца понимают, все еще в поисках.

– Думаю, она здесь, – мягко говорит девочка. Она чувствует мое присутствие. И зовет: – Долли?

– Не надо! – Мать озирается по сторонам. Она напугана.

– Все в порядке, – успокаивает девочка. И громче зовет меня: – Долли!

Я раздвигаю воздух и двигаюсь к ним, а темная фигура ползет из-за угла, пытаясь поймать и остановить меня.

На доли секунды завеса поднимается, воздух становится тонким, и я касаюсь руки девочки. Она охает и накрывает это место ладонью, теплой и пульсирующей.

Мать качает головой. Ее глаза широко раскрыты.

– Мам? – Девочка все еще чувствует мое ледяное прикосновение на своей коже.

Мать пристально смотрит на меня и не верит глазам. Завеса падает.

Я вижу, как сгущается туман, подобный рассветной дымке на холмах. Он неестественно холодный, в нем сливается пространство живых и мертвых.

– Ты видишь этот свет, мам? – вздрагивая, говорит девочка.

– Свет? – Мать смотрит на меня. И я понимаю, что она пытается уловить мой облик. Вызвать его из пространства.

Но проход закрылся.

– Какой свет, Ферн?

– Он исчез, – качает головой девочка. – Это было похоже на светящийся шар. У замурованной двери. Долли была здесь, так ведь? Она показывала нам.

Девочка поворачивается к матери.

– Что именно? – Мать трет лоб.

Какое-то время девочка молчит. Протягивает руку в мою сторону, ее пальцы вздрагивают, коснувшись ледяного барьера. Со странным выражением лица она снова поворачивается к матери. Между ними зияет бездна тишины.

– Я не знаю, – мягко произносит девочка. – Мы чего-то не догоняем.

Я открываю рот, но из него не вылетает ни звука.

Все выжато, отброшено в стены и отдающиеся эхом пустоши Мерри-Холла. Придется ждать, пока не вернутся силы. Мать и дочь смотрят друг на друга, пытаясь понять то, что я хотела им сказать.

И вдруг они слышат что-то в холле и уходят.

Я стучу по каменной плитке пола. Бесполезно. Ни звука. Даже душа моя не светится.

Я зову, но мои слова не имеют очертаний. Словно кто-то хватает их в воздухе и разрывает на крошечные кусочки, и они плывут клочками по ветру.

Мой голос – бесформенный, бессмысленный порыв воздуха. Призрак того, чего нет.

79

Нелл

Январь 2025

В холле снова зазвонил телефон.

– Папа? – В голосе Ферн надежда.

Я выскочила из кухни и схватила трубку. Неизвестный номер. Провела пальцем по экрану.

– Нелл?

– Слушаю. – Я выразительно покачала головой. Ферн с сожалением отвела глаза.

– Это Джаред.

– Слава богу, – вырвалось у меня. В холле было темно и мрачно. Я вспомнила, что лампочка перегорела еще вчера. Свободной рукой потянулась к светильнику на тумбе. Не включается. – В смысле, я вам писала, но письмо вернулось, и...

– Наверное, я дал вам неправильный адрес, – сказал Джаред. Голос его был напряженным. С такой интонацией разговаривал Адам, когда пытался свалить вину на кого-то другого. – Или вы ошиблись в каких-то символах.

Я перехватила телефон другой рукой, подавляя вспышку раздражения.

– Рада, что вы позвонили. С чего бы начать... Дом, он... ну, он...

– Не нужно мне рассказывать о Мерри-Холле, – отрезал Джаред, – я знаю, что это за место. И звоню не поэтому.

– Но есть вещи, которые мне следует вам рассказать. Мы...

– Я перебирал вещи бабушки, – снова перебил он, послышался шорох, – и нашел фотографию. Да, вот она. Бабушка сидит под большим дубом в лесу. Видели это дерево?

– Да, конечно.

– Рядом с ней девушка. Ей, наверное, около двадцати. Я смотрю сейчас на фото, и мне кажется, эта девушка – ваша мама.

Меня пробил озноб.

– Что? Мама была здесь? В Мерри-Холле?

– Я узнал ее улыбку, вы ведь показывали мне фото. Открытая, теплая. Красивая девушка.

Мама такая и была.

– Вы уверены? – спросила я. – Вы же тогда едва взглянули.

– Я хорошо запоминаю лица. Совершенно уверен, что это она. Вашу маму звали Либерти? На обороте написано: «Маргарет Рейн» – это моя бабушка. «...и Либерти, 1981».

– Да, маму звали Либерти, – глухо сказала я, – Либерти Роуз. – Воздух вокруг сгустился. Стены словно зашептали имя: «Либерти Роуз. Либерти Роуз. Либерти Роуз».

Джаред выдал короткий безэмоциональный смешок:

– В свое время она устроила тут небольшой скандал, как я слышал.

Озноб усилился.

– Продолжайте...

На том конце провода некоторое время молчали. Ферн подошла ближе.

– Ваша мама когда-нибудь рассказывала о прошлом? О своей матери?

Я задержала дыхание, собираясь с мыслями.

«У нас горячая кровь, в жилах женщин нашей семьи – огонь».

Слова вспыхнули в памяти, и привиделась мама, которая тычет в меня пальцем, а в другой руке качает стакан с водкой.

– Она ее не знала, – объяснила я. – Родилась в шестидесятых, в одном из ужасных приютов для незамужних матерей. Ее удочерили сразу после рождения.

Джаред шумно выдохнул.

– Тогда вообще все сходится. Та самая Либерти. Видите ли, мне отец об этом рассказывал. Ему нравилось думать, что в нашей семье есть что-то загадочное. Скелеты в шкафу и все такое... – Джаред чем-то зашуршал, звякнул посудой. В мире далеко от Мерри-Холла, где он находился, было безопасно. – Мать Либерти жила в Бодвике. А ее отец... он был на семнадцать лет старше. Он... ну, он мой двоюродный дед, кузен бабушки. Джордж Холт. После своего бесчестного поступка он переехал к бабушке, а она ничего не знала о его мерзких проделках. – Джаред натянуто хохотнул и продолжил: – Он ничего не рассказывал. Скорее всего, бросил девушку, как только узнал о беременности, женаты они не были. Отсюда и приют. Поразвлекался дедушка, да...

Странное головокружение накрыло меня, я пошатнулась.

– Это невероятно. То есть вы хотите сказать, что мы с вами в какой-то мере родственники? Через третье-четвертое колено или что-то подобное, – выдохнула я. Кровь отхлынула от лица. – Похоже на какую-то дешевую мыльную оперу.

Ферн с замешательством посмотрела на меня. Джаред кашлянул и, игнорируя мои комментарии, продолжил:

– Ваша мама, очевидно, ловко провела чуть не детективное расследование и каким-то образом выяснила, кто ее отец. Она устроилась работать в Мерри-Холл, занималась уборкой, стиркой и прочим по хозяйству. Полагаю, хотела посмотреть, каков он, этот Джордж Холт. На ее месте я бы тоже заинтересовался. А вы?

– Возможно, – ответила я.

Ферн стояла рядом, недоуменно шевеля губами: «Что, что, что?»

Я приложила палец к губам: «Тише!» – и отвернулась и спросила:

– Что в итоге произошло?

На том конце слышались бормотание телевизора, писк микроволновки.

– Джаред?

– По словам отца, Мерри-Холл напугал вашу маму. Она утверждала: там творится что-то неладное, дом проклят. Я тогда думал, что это чушь собачья. Либерти сказала бабушке, что больше не хочет работать в Мерри-Холле, но та и слышать не желала. Она обожала вашу маму и не отпускала ее. У них случилась страшная ссора, и ваша мама сгоряча выдала, что она дочь Джорджа, рожденная вне брака. Для всех, кто знал нашу семью, это стало громом среди ясного неба. А ваша мама сбежала из Мерри-Холла, и вскоре ее история стала известна всему Бодвику.

Я оперлась о тумбу. Холл погружался в глухую темень, благословенные лучи света таяли на глазах.

– Зачем вы мне это сейчас рассказали? – выдавила я. – Конечно, я хочу больше знать о маме, но...

– Затем. Потому что, когда оглядываешься на историю семьи, понимаешь: в ней все шло наперекосяк. Там одни несчастья: депрессии, нежеланные дети, смерти, несчастные случаи. Звучит безумно, но выглядит так, будто на нас лежит проклятие.

– Так вот почему вы уехали! – вспыхнула я. Все встало на свои места. – Решили не иметь ничего общего с Мерри-Холлом. Заблокировали почту. Не хотели, чтобы кто-то отсюда писал вам. – Тишина. – Вы испугались, Джаред, испугались. И сбежали отсюда. Даже не убрались как следует и наверняка выдумали своего сложного клиента. Вы вообще никогда не собирались возвращаться сюда.

– Я уехал, потому что не мог там жить, – тяжело вздохнул он. – Послушайте, Нелл, я отсканирую фото и пришлю. А потом думаю...

– Что?

– Теперь, когда стало ясно, кто ваша мать, полагаю, вам стоит съехать. Я выставлю дом на продажу, как только смогу. Даже не думайте оставаться и пытаться его ремонтировать. Никто из членов нашей семьи не должен в нем находиться.

Свет в холле померк. Моя тень вытянулась, поползла по стене, почти коснувшись потолка. А внутри снова поднимался страх.

«Все так, будто на нас лежит проклятие».

Ладони вспотели. Я перехватила телефон, опасаясь его уронить. Взглянула на Ферн, она тихонько подбиралась ближе ко мне. Нужно сохранять спокойствие, не позволять страху овладеть собой.

– Джаред, – отчеканила я, – последние сутки были просто кошмарными. Я не выспалась. И я думаю... думаю...

– О чем тут думать? – подбодрил он. – Вы ведь достаточно пожили в Мерри-Холле, чтобы понять, что это за место. Вам нужно уезжать.

Холл словно начал сжиматься вокруг меня. Ферн приблизилась еще на шаг. Я посмотрела на нее: какая же она тоненькая и изможденная. И столько пережила!

– Да, конечно, – тихо сказала я. – Но...

Я прыгала с одной мысли на другую. Куда мы поедем? Что будем делать?

В углу расцвела тень, похожая на чернильное пятно, и поползла вверх по стене.

Джаред тихонько выругался.

– Пожалеете, если останетесь хоть на день дольше, – вздохнул он. – Я говорю с вами откровенно и пытаюсь помочь, Нелл. Мне что, выселить вас?

Я сглотнула. Закрыла глаза, сдерживаясь изо всех сил.

Мама чувствовала в этом доме то же, что чувствовала я. И понятно, почему она сбежала. И почему уехал Джаред.

Я открыла глаза.

Тень в углу выросла. Потемнела. Сгустилась так, что казалось, ее можно потрогать.

«Ты умрешь здесь».

– Ну? – донесся голос Джареда.

– Выселять нас не придется. – Я с трудом сдержала дрожь в голосе. Положила трубку. Через тридцать секунд в почте появилось фото. Письмо пришло с неизвестного мне адреса, но имело подпись: «Джаред Рейн, художник».

Я увеличила изображение. Изящная немолодая женщина сидит в тени огромного дуба. Рядом – мама. Она смотрит на меня и улыбается. Такая спокойная и красивая, сфотографировалась под дубом много лет назад.

Но в конце концов она ведь ушла из Мерри-Холла. Темное прошлое дома потревожило ее. Или, не исключено, она сама что-то пробудила здесь.

И, глядя на ее улыбку, я почувствовала: из другого времени, из прошлого, она говорит мне: уходи. Пока не поздно.

80

Долли

Январь 2025

Из холла слышно, как мать хлопает по экрану телефона.

А он бранит меня за то, что я сделала. За то, что пыталась рассказать. Разрушить его репутацию, которую он так тщательно оберегал все эти долгие годы.

Он связывает меня путами отчаяния, и душа моя надрывается криком.

Он уверен, что снова одержал победу, он и дальше будет биться до конца, дабы его тайна навсегда осталась тайной.

Все это время наши предки, его предки не могли вывести его на чистую воду. Он подкарауливал их в темных местах, крал их силу и использовал ее.

Он и других использовал, и они исчезали, защищая его. Вот и мужчина по телефону внушал женщине, чтобы она бежала отсюда.

Его жуткий секрет годами оставался нераскрытым. Словно драгоценный камень, спрятанный в темной пещере. Отполированный, неприкосновенный, охраняемый, как сокровище дракона.

Но я так верила, что мать и дочь отличаются от всех, кто здесь жил. Что они любопытны и обладают храбростью, которой не было у других.

А сейчас я вижу, что мать в сомнениях. Ощущаю в ее душе нарастающую панику. Ее лицо искажается страхом, когда его тень зачерняет стену и увеличивается до таких размеров, что кажется, будто наступила ночь.

81

Нелл

Январь 2025

Мы смотрели друг на друга в потемневшем холле. Я только что пересказала Ферн то, о чем мы говорили с Джаредом, и она была потрясена не меньше моего. Густая мгла окутывала все вокруг: драпировала мебель, вилась гобеленом по лестнице.

Я осмотрелась, соображая, что же делать дальше. Нужно сохранять спокойствие. Я сложила руки на груди, тщетно пытаясь согреться в этом пещерном холоде.

Ферн взглянула на меня вопросительно, ища поддержки.

Я вспомнила, как мама улыбалась мне с фотографии сквозь толщу времен.

– Так, я не хочу, чтобы ты паниковала, – наконец произнесла я, стараясь контролировать голос, говорить спокойно и ровно. Конечно, мое предложение не относилось к практичным и адекватным, но времени на размышления не оставалось. – Нам нужно уехать отсюда. Джаред прав. Поднимись наверх, собери какие-то вещи по минимуму. Столько, сколько поместится в рюкзак.

– Но, мам...

– Мы должны уехать отсюда, Ферн. Сейчас же. Я тоже соберусь, сменю мокрую одежду. Пойдем вместе.

Она промолчала. Я взяла ее за руку, направляясь к лестнице.

Темная тень скользнула по деревянным панелям.

– Но куда мы поедем? – спросила Ферн. Ее потряхивало от страха, как и меня. Она оглянулась на холл, на тень.

– Я что-нибудь придумаю. – Я встала на нижнюю ступеньку. Представила, как мы спим в машине или едем, едем, едем и не останавливаемся.

В спальне я переоделась, сунула несколько вещей в рюкзак. Порылась в гардеробе, вытащила запасной свитер и запихала его в сумку вместе с джинсами. Позади послышался шепот.

Я обернулась, думая, что это Ферн.

Шепот повторился, растянулся в воздухе, сложился в слова:

– Не оставляй меня.

– Ферн? – крикнула я, игнорируя голос. – Ты готова?

– Не оставляй меня. Не оставляй меня!

– Нам нужно идти. Ферн, пошли. – Я захлопнула дверь шкафа, закинула рюкзак на плечо и осторожно вышла на площадку, отчаянно опасаясь потревожить застывший в воздухе мрак. Ферн ждала меня, рюкзак висел на сгибе руки.

– Идем. Спокойно и как можно быстрее.

Шепот вылился из спальни и побежал по стенам, шипя и убеждая, становясь громче и настойчивее. Ферн схватила меня за руку.

– Мама... – начала она.

Снизу раздался удар. Дверь стукнула о стену.

– Что это было? – Ферн крепче сжала мою руку.

Мы крались вниз по ступеням, а шепот преследовал нас, шуршал под штукатуркой и колыхал воздух. Спустившись, мы замерли. Тьма ползла по стенам, сгущаясь с каждой секундой.

Вдруг шепот оборвался. Воцарилась зловещая, пугающая тишина.

Дверь в студию Джареда была открыта, она покачивалась, будто ею только что с размаху стукнули о стену.

Мы переглянулись.

– Как думаешь, стоит нам туда войти? – спросила я. С места, где мы стояли, я видела на полу старый, потрепанный, в центре вытертый почти до дыр, закрученный по краям ковер.

Вокруг было тихо.

– А давай просто уйдем отсюда? – нервно хихикнула Ферн.

Наверное, она вспомнила пианино, звуки которого, как ей казалось, лились из этой комнаты. Но соблазн узнать, что там, был слишком силен.

– Только одним глазком. – Я оглянулась на Ферн.

Она неохотно кивнула, и мы положили рюкзаки на пол. Из глубины комнаты донесся скрип, затем послышались шаги. Я отступила. Убедившись, что больше ничего не происходит, осторожно двинулась вперед.

Комната не реагировала. Я вошла.

В нос ударил едкий запах. Я сразу его узнала. Кошки. Я прикрыла нос ладонью. Воздух был ледяным, но спертым, будто здесь тысячу лет не проветривали. На деревянном полу валялись мышиные экскременты.

Но ни мышей, ни кошек не было. Стены, голые полки и одинокий стол.

Картины Джареда исчезли. Как и книги, кисти и мольберт. Лишь пара пустых коробок в углу. Ничего общего с той комнатой, в которую я заходила вместе с Джаредом. Казалось, это помещение было заброшено много лет назад.

– Мне здесь не нравится. – Ферн встала позади меня. – Кошмарное место. Будто...

– Сюда давно не заходили. – Я оглядела холодное, пустое пространство. Пыль и грязь, затхлый воздух. Он застрял в горле, и я закашлялась.

– Хотя, – Ферн сделала шаг, – похоже, твой художник кое-что оставил.

В углу стоял небольшой холст, портрет.

– Боже, ну и злобный видок у него, – поморщилась Ферн, поднимая картину и разглядывая ее. – Хотя, судя по тому, что ты рассказывала о живописи Джареда, это произведение, вероятно, самое милое.

Она повернула холст, чтобы я рассмотрела картину. У меня сердце в пятки ушло. С холста на меня смотрел Джаред Рейн – это был автопортрет. Тот же странный взгляд бездонных глаз, утонченные черты. Пока я разглядывала его, свет в мастерской всколыхнулся, будто солнце скрылось за облаком. Изображение на картине исказилось, поплыло, и через секунду я увидела совсем другое лицо, до боли мне знакомое.

Лицо с портрета из «Черного медведя».

Абель Уэнхем, первый владелец Мерри-Холла.

Меня словно ударила волна ледяного воздуха. Шок сменился осознанием, которое мигом переросло в страх.

– Это он! Абель Уэнхем. – Дыхание перехватывало, речь была отрывистой. Внезапно перед глазами предстала отчетливая, жуткая картина. – Он запугал Джареда и выжил его, а теперь делает то же самое с нами. Потому что...

Я шагнула к Ферн, чтобы рассмотреть картину поближе. Холст колыхался, словно наполненный черной водой.

– Потому что он не хочет, чтобы кто-то узнал, – медленно сказала Ферн, потом выругалась, вытерла рот. – Та замурованная дверь на кухне – это могила. – Она уставилась на меня, покачивая головой, лицо ее побелело. – Долли привела меня туда, потому что хотела показать, где ее тело. Я думаю, Абель Уэнхем убил ее и похоронил там.

Голова у меня закружилась, ноги ослабли.

Слова, сорвавшиеся с губ дочери, затмили все остальное.

Сквозь окно ворвался яркий сноп солнечного света, и мы обе встрепенулись. Но свет померк.

Я коснулась картины и отдернула палец, будто обожглась. Мысли обгоняли друг друга.

– Джаред сказал, что неудачи преследуют всех членов семьи. Будто все прокляты. Может, люди умирали – внезапно, ужасно, прежде чем им открывалась истина.

Мы с Ферн посмотрели друг на друга.

Она перевела взгляд на портрет, потом на меня. До нее дошел смысл моих слов, и она приглушенно вскрикнула.

– Значит, если мы тоже часть этой безумной семьи...

– Не оставляй меня. Выслушай меня. Выслушай меня.

Шепот вернулся. Он звучал все быстрее, становясь всхлипами, превращаясь в рыдание.

– Выслушай меня!

Ферн схватила меня за руку.

– Пошли отсюда. Сейчас же!

Я почуяла запах горелого и услышала резкий хрустящий звук.

– Ферн! – закричала я. – Ферн, отпусти эту картину. Она горит!

* * *

Мы бросили портрет и побежали.

– Нужна вода! – кричала Ферн. – Мама, быстро! Нужно потушить огонь!

Дым, неестественно густой и черный, затягивал комнату.

Я ощутила ярость огня, интенсивное тепло, преследующее нас с невероятной скоростью. Обернулась. Пламя пожирало пол большими глотками, цеплялось за стены, за отслаивающиеся обои, облизывало ковер, грызло коробки. Дым жалил глаза, душил.

Я закашлялась.

– Как это могло произойти? И так быстро?!

– Не знаю! – кричала Ферн. – Но эта картина. Абель Уэнхем. Мам, я узнала его. Я поняла. Абель Уэнхем – это мужчина из моих кошмаров. Он был в моей комнате, когда приезжал Люк.

Мы выбежали в холл, и не помышляя потушить пожар. Ферн судорожно хватала ртом воздух, потом истерично закричала. Я вцепилась ей в руку и потащила к выходу, схватила ключи от машины, натянула сапоги, распахнула дверь, и мы обе выскочили наружу.

* * *

Я стояла молча, сжимая руку Ферн и глядя на Мерри-Холл. Не могла поверить своим глазам.

Небо темнело, но свет от пожара прыгал по белому снегу. Беспомощно застыв, мы созерцали это зрелище, а из двери валил дым.

Нужно позвонить в экстренные службы. Снова связаться с Джаредом. И еще что-то. Мне нужно...

– Шкатулка! Те афиши – все, что у нас осталось от Долли. – Я сжимала и разжимала кулаки. – Она на кухне. Мы оставили ее там, когда вернулись из библиотеки.

– Не сходи с ума! – закричала Ферн. – Забудь об этом. Мы и так все знаем, хватит с нас.

– Нет! – Я высвободила руку из пальцев Ферн и бросилась к входной двери, ноги скользили по снегу.

– Мама!

Я толкнула дверь, и меня обдало жаром. Пламя лизало стены, клубилось у подножия лестницы. Огонь охватил дом невероятно быстро. Сквозь дым я побежала через холл. Глаза слезились, легкие сжимались. Треск и хлопки пламени заглушали крики Ферн. Я прижалась к стене, прикрывая лицо рукой. Жар был невыносимым, он жаждал поглотить меня, тянулся ко мне. Я пробиралась сквозь дым к кухне. Мне нужно было забрать шкатулку. Уберечь то, что осталось от Долли.

Спасать Мерри-Холл не имело смысла. Слишком много темных историй пропитали его насквозь.

Огонь еще не коснулся кухни, но щупальца дыма уже вползали внутрь. Я бросилась к столу, задыхаясь и кашляя. Схватила шкатулку, инкрустированную жемчугом, прижала к груди.

В холле раздался оглушительный треск, я бросилась к выходу, и тут часть потолочной штукатурки рухнула на шахматный пол. Пламя вспыхнуло вокруг нее, преграждая мне путь, жадно пожирая все, чего касалось. Вверху раздался звон лопающегося стекла.

Зрение затуманилось, сердце колотилось, я слышала, как истошно вопит Ферн. Громче и яростнее огня. И самого времени.

Ферн. Она была для меня всем. Я не собиралась приносить себя в жертву на этом костре историй. Надо как-то выбираться... И меня вновь охватило чувство сокрушительной утраты. Похоже, это конец и я больше никогда не увижу мою девочку.

– Ферн!

Я закашлялась. И сквозь пламя увидела девушку. Она протягивала мне руку.

Я закричала.

Прекрасная альбиноска с длинными белыми волосами, в грязной, потрепанной ночной сорочке, стояла босыми ногами на полу. Огонь не касался ее, а вокруг головы крутилась идеальная серебристая сфера.

– Долли, – прохрипела я и ухватилась за ее руку, ощутив непонятную моему разуму материю. Зажала шкатулку под мышкой и позволила девушке вести меня сквозь огонь, сквозь пылающий холл, к входной двери. И я вышла наружу, ступила на снег. Кашляла, голова кружилась.

Глотнув свежего воздуха, я крикнула:

– Долли!

Но девушка растворилась в снежной пелене. Будто ее никогда не было. Серебряный шар танцевал и крутился некоторое время неподалеку, а затем улетел вдаль.

– Мама! – Ферн бросилась ко мне и потянула за собой. – Пошли к машине. Давай скорее уедем отсюда. Нужно вызвать пожарных.

И мы, спотыкаясь, побрели сквозь снег. Одной рукой я прижимала к себе шкатулку, другой крепко держалась за Ферн.

Долли уничтожила зловещий особняк в отчаянной попытке стереть свое прошлое и спасла мне жизнь. Я знала это. И думала о том, что скоро Мерри-Холл обратится в пепел.

82

Долли

Январь 2025

Ида и Джек пытались сообщить властям о чудовищном преступлении мистера Уэнхема, но кто поверит двум уродцам, посмевшим обвинить в преступлении столь знаменитого и уважаемого антрепренера? Мистер Уэнхем утверждал, что я вступила в греховную связь и бежала из Мерри-Холла. Он якобы понятия не имел, где я нахожусь и что со мной стало.

Корнелиус был в безопасности. Я верила в это. Позер и Ида увезли его в ту ужасную ночь в дом брата Джека, в деревню далеко от Мерри-Холла. Я часто представляла Нела, живущего в любящей семье рядом с людьми, которые спасли ему жизнь. Когда он вырос, Ида с Джеком, судя по всему, открыли ему тайну его происхождения, и однажды поздним вечером Нел приехал в Мерри-Холл. Возможно, его привела жажда справедливости. Или он хотел получить свое наследство – шкатулку с сокровищами, которую Джек спрятал на чердаке. Но мне кажется, он стремился своими глазами увидеть, что за человек его отец.

Стояла холодная зимняя ночь 1867 года, когда Корнелиус приехал в Мерри-Холл. Порывистый ветер дул с холмов и выл над унылыми полями. Дождь лил стеной, стекал ручьями с полей шляпы Корнелиуса, сбегал ледяными струйками по его шее. Ветер хлестал по одежде. Добравшись, Корнелиус спешился; старая лошадь жалобно заржала, переступая в грязи. Он привязал ее в заросшем саду под высокими, с плотной кроной деревьями, в относительной безопасности. Лошадь, фыркая, выразила свое недовольство. Воздух пах болотной гнилью. Корнелиус, зябко кутаясь в пальто, с благоговением смотрел на огромное здание Мерри-Холла, место своего рождения. Сделал глубокий вдох, не решаясь идти дальше. Дождь барабанил по листьям над его головой, деревья скрипели и стонали на ветру. У Корнелиуса возникло желание вскочить на лошадь и уехать прочь отсюда. Но дождь и ветер хлестали его, дразня и заставляя идти к дому. И вдруг резким порывом его словно толкнуло, и он рванул через подъездную дорогу Мерри-Холла, его словно влекло к зданию, а стихия не давала более задерживаться и укрываться под деревьями.

У входной двери он, вдохновленный и полный решительных намерений, дернул звонок. Резкий звонок соперничал с ревом бури, в доме никто не отзывался, и Корнелиус звонил снова и снова и громко требовал, чтобы мистер Уэнхем немедленно открыл ему.

Я наблюдала за сыном из окна бывшей репетиционной. Комнаты, которая молчала последние девятнадцать лет, храня лишь эхо слов и танцев, мечтаний и желаний прошлого. Коты и кошки давно умерли, но их мяуканье застряло в стенах, царапанье врезалось в скрипучие деревянные полы, легкий топот их лап иногда повторяли ступеньки лестницы. Случайные цветные вспышки свидетельствовали: они все еще где-то бродят в коридорах времени.

– Откройте, сэр! – Корнелиус дернул звонок еще раз. – Умоляю, откройте!

Мистер Уэнхем жил в полном одиночестве, без слуг, посему спуститься вниз по лестнице до холла, а затем дойти до входной двери было делом небыстрым. Он занимал две верхние комнаты, в том числе ту, что служила мне тюрьмой, и метался между ними, словно в замкнутом круге, зацикленном кошмаре случившегося. Только мальчишка-бакалейщик порой приезжал на телеге по утрам. Больше мистер Уэнхем ни с кем не виделся, но о нем помнили, его уважали далеко за пределами Бодвика. Черные крылья меланхолии часто били его, и временами у него возникало желание освободить себя от мук. Но нет! Он не наложит на себя руки. Он, Абель Уэнхем, горд и честолюбив и не запятнает свою репутацию. Он будет жить и умрет человеком почтенным – тем, кого боятся и перед кем преклоняются; живым воплощением своего былого успеха.

Он и не подозревал, что я неотступно следовала за ним, блуждая сквозь время по залам Мерри-Холла. Лишь изредка он замирал, будто ощущая мое присутствие или замечая мой силуэт, мелькнувший стрекозой на периферии зрения. Я всегда была рядом. И исчезала из поля зрения, стоило ему обернуться.

Итак, в ту роковую зимнюю ночь бушевала небывалая буря. Звон колокольчика был таким настойчивым, что иногда он до сих пор звучит в толще времен, свидетельствуя о зловещей сути Мерри-Холла.

– Будь проклят этот адский звон! – проревел мистер Уэнхем, шагая по шахматной плитке пола. В камине горел огонь, но он совершенно не прогревал большой холл. – Будь проклята твоя настойчивость!

Он рванул на себя дверь, и буря ворвалась внутрь – вихрь из дождя и листьев, порыв ветра такой силы, что мистер Уэнхем, пошатнувшись, отступил назад.

Это сыграло на руку Корнелиусу: он воспользовался моментом и вошел в дом.

Через секунду мистер Уэнхем пришел в себя:

– Какого дьявола?!

– Простите за вторжение. – Корнелиус сделал глубокий вдох, расправил плечи. – Я пришел сюда, потому что... потому что я ваш сын.

Мистер Уэнхем побледнел, но тут же выпрямился во весь рост, резко сжимая и разжимая кулаки.

– У меня нет сына, сэр. Слышите? Нет у меня никакого сына.

– Я Корнелиус Дав. Мою мать зовут Долли Дав.

Глаза мистера Уэнхема сузились.

– Вон из моего дома! – с пеной у рта прорычал он.

– Не уйду. Где моя мать, сэр? Скажите, где она.

Я подобралась ближе к ним, невесомо ступая по плитке. Корнелиус бросил невольный взгляд в мою сторону, словно почувствовал, затем снова посмотрел на мистера Уэнхема.

– Где она? – повторил Корнелиус.

– Твоя мать, блудница, сбежала. – Мистер Уэнхем сплюнул. – Я понятия не имею, где она, и мне это совершенно безразлично. Понесла от какого-то бродячего актеришки и решила свалить отсюда. Да и пошла она на все четыре стороны!

И мистер Уэнхем двинулся на Корнелиуса.

– Ты лжешь, собака! – Корнелиус шагнул навстречу. Двоих мужчин разделяла пара футов; они стояли, свирепо сверля друг друга глазами. Мощная энергия искрилась фиолетовым и закручивалась в пространстве между ними. – Где она?

Мистер Уэнхем схватился за голову.

– Я тебе покажу, где она! – взревел он. – И отправлю тебя туда же, видит Бог!

Он развернулся и бросился вверх по лестнице, в свою комнату, где у кровати хранил коллекцию тростей. Я поняла: он намерен забить Корнелиуса до смерти.

– Нет! – закричала я. Мой голос раскатился по холлу, и Корнелиус на секунду замер, гадая, как ветер мог так странно взвыть в доме. Но в следующее мгновение он тоже бросился к лестнице, взлетая по ступеням через одну.

На галерее замер, озираясь, словно дикий зверь в поисках добычи. Было тихо, а затем он уловил движение в комнате слева. Корнелиус замер, обдумывая, что делать дальше.

Опрометчивое промедление! В этот момент его отец с криком выскочил на площадку. В руке он сжимал трость с серебряным набалдашником:

– Ты пожалеешь, что пришел сюда!

Корнелиус не мог сдвинуться с места – так его потрясли ярость и выражение лица мистера Уэнхема.

Я зависла на верхней ступени, изо всех сил пытаясь достучаться до сына:

– Сделай что-нибудь, сделай же, иначе он убьет тебя! – Поток моей энергии был зыбким.

Высоко занеся трость, мистер Уэнхем бросился вперед. Изо рта его лился поток неразборчивых гневных криков, он колыхал пространство алым. Мистер Уэнхем схватил Корнелиуса за руку.

– Да сделай же что-нибудь!

Корнелиус оцепенел. Было что-то неестественное, дикое в лице его отца, что-то жуткое, готовое вырваться наружу.

– Отец, – сипло произнес он.

– Отродье! – скривился мистер Уэнхем. Разжал пальцы и с силой толкнул Корнелиуса в плечо. Боль прошила руку. Мистер Уэнхем тяжело дышал, в углах рта пузырилась пена, разлетаясь брызгами при каждом выдохе. Корнелиус почувствовал шлепок горячей слюны на своей щеке, как клеймо человека, который должен был любить своего сына.

Изо рта мистера Уэнхема несло гнилью – зловонным разложением гордыни и застарелой злобы. Его лицо потемнело, глаза пылали. Он замахнулся тростью, но Корнелиус увернулся, отшатнулся и глухо ударился о перила галереи.

– Корнелиус! Действуй!!!

Мистер Уэнхем подскочил и схватил Корнелиуса за воротник. Тот, собравшись с силами, оттолкнул отца, и между ними началась отчаянная борьба. Мистер Уэнхем рассек Корнелиусу губу, и кровь закапала на белую рубашку, пятно распускалось алым, словно зимняя роза. Крики, удары не прекращались. Но мистер Уэнхем был куда сильнее.

Он швырял юношу, как ветер бросает корабль в шторм, осыпая его градом ударов, пиная и желая во что бы то ни стало выбить из него дух.

Я видела: Корнелиус долго не продержится. Он задыхался, ловя воздух ртом.

Подлетев к нему, я тянула нити времени, пытаясь найти в них силу. Найти хоть какую-то опору. Думала о матери, брате, Иде, Джеке – о тех, кого я любила до появления Корнелиуса, даже об Абеле, и о том, как вся эта любовь слилась воедино в нем, моем ребенке.

– Корнелиус!

Я кричала громче и громче, голос мой взмывал к потолку, обвивал лепнину, заливал стены и пульсировал под половицами.

– Корнелиус!!!

Он не слышал меня.

Мистер Уэнхем занес трость. Свист, треск – он промахнулся, и та, обрушившись на перила, переломилась пополам, щепки поручня перил брызнули в воздух, как деревянный фейерверк. Половина трости полетела вниз и с резким стуком упала на пол холла. Корнелиус закричал. Силы оставляли его, он не мог более бороться, чувствовал свое поражение. Он жалел, что приехал в Мерри-Холл.

Я должна была что-то сделать.

– Корнелиус! Нел! Любовь моя! – Я кричала эти слова снова и снова, пока они не запели в стенах. Они полились с потолка, пропитав каждый уголок Мерри-Холла. Моя любовь поднялась, закружилась, стала вихрем, бушующим в доме.

– Корнелиус! Сын! Я люблю тебя. Ощути ее, возьми мою любовь, она сильнее смерти!

И похоже, Корнелиус почувствовал ее, его внезапно обдало жаром, открылось второе дыхание. И когда обломок трости взметнулся над ним, Корнелиус бросился на мистера Уэнхема.

– Нет, сэр! – крикнул мой сын, черпая силу моей любви. Он нападал, осыпая ударами, тесня к перилам.

Мистер Уэнхем шатался, отступал – безумец на краю неминуемого самоуничтожения. Он закричал, брызгая слюной, и в какой-то жуткий момент потерял равновесие и рухнул с галереи вниз.

Раздался страшный глухой удар, и Корнелиус не сразу заставил себя посмотреть вниз. На Мерри-Холл опустилась мертвая тишина. Потом послышалось тонкое шипение, треск. Корнелиус набрался смелости выглянуть за перила. Отец лежал на шахматном полу, а по его одежде бегали красные искры. Рядом полыхало полено, которое, по всей видимости, выкатилось из камина.

Корнелиус бросился вниз. Он не сомневался, что отец мертв, но нужно было предотвратить пожар. Подбежав к телу, он затоптал пламя, а потом долго смотрел на изуродованное тело человека, считавшего себя столь великим. Густая темная кровь вытекала из проломленного на затылке черепа, заливая плитку, на брюках расползалось пятно мочи. Глаза закатились, оставив одни белки, челюсть отвисла, язык вывалился наружу. Правая рука была вывернута под неестественным углом.

– Прощай, отец, – наконец сказал Корнелиус. Посмотрел вверх, на галерею, вспомнив, что Джек и Ида рассказывали ему о шкатулке матери. Но он решил, что времени на это нет, и не рискнул переворачивать дом вверх дном, не хотел оставлять никаких следов. Утром кто-нибудь обнаружит мистера Уэнхема мертвым, и к этому времени расстояние между Корнелиусом и Мерри-Холлом должно быть изрядным.

Сын не заметил, что полено не потухло. Если бы он только знал, насколько удачно данное обстоятельство скрыло то, что произошло на самом деле!

Я смотрела, как Нел идет к двери, подняв воротник, низко опустив голову. Невыразимая печаль овладела мной, ибо я знала, что вижу сына в последний раз. Ему не представится случай вернуться в Мерри-Холл. Я вбирала в себя его образ: влажные кудри, широкие плечи, особая длина шага. Это все, что мне осталось.

Будущее Корнелиуса не могло привести его сюда снова.

И вот наш сын вышел из дверей Мерри-Холла, а мистер Уэнхем в новом облике, в сфере пожирающего огня, восстал, чтоб поприветствовать меня.

83

Нелл

Январь 2025

Мы нашли машину, и после нескольких попыток мне удалось ее завести. Мимо нас промчались пожарные. Головой я понимала, что нам следовало быть там, возле Мерри-Холла. Связаться с Джаредом, обратиться в неотложку, проверить, не получили ли мы отравление дымом. Я взглянула на Ферн. Она выглядела нормально, и я чувствовала себя прилично, осталась только легкая хрипота. Займемся этим вопросом позже, решила я, выворачивая на дорогу.

Позже.

Начиналась оттепель. Мелкие белые хлопья кружились в воздухе, но на земле снег вдоль дороги от Мерри-Холла уже становился прозрачным по краям и где-то лежал отколовшимися кусками. Яркое солнце слепило, отражалось от белого, добавляя всему вокруг поразительную четкость. Ферн держала шкатулку, а я осторожно выруливала на главную дорогу в сторону Бодвика.

– Что нам делать, мам? – Ферн провела рукой по шкатулке. – Где мы будем жить?

Я пожала плечами, не отрывая глаз от дороги.

– Думаю, Кэрол примет нас на пару дней, если объясним ситуацию.

– Объясним? И как именно мы это сделаем?

– Ну да, не объясним, – со сдавленным смешком отозвалась я, – а просто скажем, что все пошло не по плану.

– Мягко говоря, – пробормотала Ферн.

Мы помолчали.

– Как думаешь, почему все так случилось? – нарушила я тишину. – В смысле, пожар.

– Долли, – Ферн подергала обтрепанные края худи, – думаю, это она подпалила. Когда мы решили уйти, она от отчаяния разрушила дом. Хотела она этого на самом деле или нет, не знаю.

– Мы никогда не узнаем. – Я остановилась на светофоре на окраине города. – Хотя, наверное, весь ее гнев и печаль должны были найти выход. Иногда мне хочется, чтобы огонь, который у меня внутри, вырвался наружу и порушил что-нибудь.

Ферн рассмеялась, но через секунду помрачнела.

– Абель Уэнхем и Долли преследовали меня еще до того, как мы перебрались в Мерри-Холл. Они мне снились. Знали, что мы приедем сюда. Долли звала меня.

Добравшись до центра города, я нашла парковку у площади, и мы вышли из машины. Снег в городе превратился в грязную кашу, сваленную в уродливые кучи у обочин, тротуары покрывала бурая жижа. У «Черного медведя» толпились люди, одни взволнованно обсуждали что-то, кивая в сторону паба, другие окружили Бекку, которая дрожала от холода в одной блузке.

– Мама, зачем мы сюда приехали? И почему здесь все эти люди? – спросила Ферн. – Что-то случилось?

– Видимо, какая-то проблема. – Я повернулась к Ферн, кратко объяснила, как потеряла работу. – Мы здесь, потому что я хочу извиниться перед Пэм. То есть да, она меня уволила, и я знаю, что не возьмет обратно, но прояснить ситуацию, попробовать доказать, что я, собственно, не воплощение зла, мне кажется важным. Нам же еще жить в этом городе.

– Понятно, – буркнула Ферн. – Хотя лично я бы не стала. По твоим рассказам, она ужасно к тебе относилась.

– Ну, причины-то у нее были, – рассмеялась я. – Не переживай, я на минуточку.

Ферн осталась в машине, возле витрины пекарни, уставленной глазированными булочками и ярко украшенными кексами. Я направилась к Бекке. Она сразу заметила меня и отвернулась, но я пробилась сквозь толпу и тронула ее за руку.

– Что случилось? Почему здесь все стоят?

– Произошел несчастный случай, – не глядя на меня, сказала Бекка.

– О господи, несчастный случай?

– Нет, нет, все живы, – помотала головой Бекка. – Просто тот ужасный портрет полетел со стены, разбил кучу всего, пока падал, и холст порвался. Везде стекло. Повезло, что в тот момент никто не сидел за столиком под ним. Могло серьезно кого-то ранить. Пэм эвакуировала людей на всякий случай. Все это так странно.

Бекка отстранилась, явно не желая продолжать разговор. Поколебавшись немного, придвинулась ко мне.

– Пэм рассказала мне, что случилось, когда ты осталась на ночь, – с легким смущением сказала она. – С тобой все хорошо?

Я кивнула.

– Собственно, я извиниться пришла. Где...

– Я бы не стала, – перебила Бекка. – Пэм в шоке от всего этого. Ты, наверное, последний человек, которого она хотела бы видеть. Знаешь, моя бабушка говорит: что было, то быльем поросло. И теребить нечего. Это неважно.

Я скрестила руки на груди.

– Все важно.

Бекка неловко переступила с ноги на ногу.

– Все важно, – повторила я. – Все, что мы делаем, говорим и думаем. Даже если не осознаем этого. Все это так или иначе остается с нами, даже если мы пытаемся сделать вид, что оно быльем поросло. Мы...

– Мама? – Ферн неслышно подошла и встала рядом. – Мам, пойдем. Холодно и...

Бекка с любопытством посмотрела на Ферн.

– Это та дочь, о которой ты нам всем уши прожужжала?

Я обняла Ферн, притянула ее к себе.

– Именно.

Бекка вежливо улыбнулась, переводя взгляд с меня на Ферн.

– Ладно, мне пора, – и она, обогнув нас, направилась к двери. – Пэм прибьет меня, если я буду стоять и болтать. Особенно с тобой. Без обид.

Нам с Ферн тоже было пора. Идти к Кэрол. Думать о будущем.

Я посмотрела на толпу возле «Черного медведя», а потом снова на дочь. Пока полыхал Мерри-Холл, какая-то неведомая сила принялась за работу, восстанавливая равновесие. Она появилась, чтобы положить конец искаженной истории и поставить все на свои места.

* * *

Мы сидели на старой кровати в нашей бывшей съемной комнате. Кэрол охотно приняла нас, я пояснила, что мы останемся на несколько ночей, пока что-нибудь не придумаем. Она не задавала лишних вопросов, вероятно, чувствовала, что есть вещи, о которых мы не хотим или просто не в состоянии говорить. Короткий разговор состоялся, только когда мы приехали к доброй старушке.

– Тут по телевизору передавали, Мерри-Холл сгорел, – сказала она. – Вы там были, когда начался пожар? – Мы промолчали, и Кэрол внимательно посмотрела на нас. – Вы же там жили, да?

– Да, – призналась я, – но нас не было, когда начался пожар.

Я отвела взгляд, чувствуя, что краснею.

Кэрол не заметила. Она вдруг оживилась и заговорщицки понизила голос:

– Там нашли скелет. Но, говорят, старый, времен царя Косаря.

– Что? – Мы с Ферн переглянулись. – Какой скелет? Где?

– В старом угольном погребе. Представляете?

Мы не нашлись что ответить. А я подумала о прекрасной альбиноске, которая спасла меня. О Долли Дав.

Кэрол почувствовала, что мы не в настроении болтать, и отправила нас в комнату. Сказала, что поставит чайник и откроет пачку овсяного печенья. Мы поблагодарили, и я даже потрепала Пиклза по голове – он тыкался носом в мои сапоги, царапал их лапами.

Пока Кэрол возилась на кухне, мы сидели на кровати. Шкатулка, инкрустированная жемчугом, лежала между нами.

– Как думаешь, что можно сделать с афишами? – Ферн постучала по крышке. – Как-то правду обо всем рассказать?

– Не знаю, – вздохнула я. – Нам самим-то подробности неизвестны.

– Нам известно, что Абель Уэнхем был не тем человеком, за которого себя выдавал, – упрямо сказала Ферн. – Он преследовал нас. Убил Долли. И, скорее всего, довел до смерти еще кучу людей.

– Проблема в том, что это наши ощущения, чувства и домыслы, основанные на том, что мы пережили в Мерри-Холле. Никаких улик. Никто нам не поверит.

– Наверно, и так. – Ферн открыла коробку, перебирала афиши, читала вслух отдельные фразы. – Долли делала что-то стоящее. Вот, осталось ведь после нее. То, что может иметь значение для других людей.

– Наверное, нам всем имеет смысл стремиться к этому. – Я взяла афишу, провела пальцем по тексту. – «Большие гастроли с мисс Долли Дав, прекраснейшей и необыкновенной девушкой-призраком». Как бы мне хотелось исправить все это. Что-то сделать для нее.

Положила афишу на покрывало. Мы помолчали, а потом Ферн резко втянула в себя воздух.

– Мам?

– Что?

Я отвлеклась, думала о будущем. Что дальше. Как выживем. Где жить. Нужна работа, и быстро, пока деньги не кончились, пока не пришлось переступить через себя и просить Адама о помощи. Цветочный узор на обоях был таким пестрым, что давил на глаза, и в голове начало глухо, размеренно стучать. От роя мыслей давление в черепе нарастало. Стоит ли мне посвятить во все Адама? Лучше ли Ферн вернуться в Лондон?

– Мам! – воскликнула Ферн. – Смотри!

Я переключилась. Дочь тыкала пальцем в прямоугольник сбоку коробки, у самого дна.

– Тут что-то есть. Тайник, наверное. – Она ковыряла ногтями. – Черт, жаль, я все обгрызла.

– Дай-ка посмотрю.

Ферн сделала последнюю попытку и неохотно протянула коробку.

– Откроешь?

Я провела ногтями по узкой щели вокруг прямоугольника. Из-за скопившейся за долгие годы пыли он не поддавался, но в конце концов мне удалось его немного расшатать.

– Кажется, ты права, – признала я. – Тут что-то вроде выдвижного ящичка.

Я вытащила невидимку из растрепанного пучка, стала ковырять.

– Поддается, – сообщила я, с силой орудуя заколкой. И вдруг шкатулка щелкнула, и мне удалось выдвинуть узкий ящичек, занимавший дно коробки.

На покрывало вывалился ворох драгоценных украшений: золото, сапфиры, нефрит. Их явно убирали второпях – некоторые были спутаны, перевиты между собой.

Ферн ахнула. Я тихонько выругалась с бешено колотящимся сердцем.

– Что это? – прошептала я. – Это же целое состояние.

Ферн запустила руку в шкатулку, ощупывая дно.

– Она тебе это все оставила.

– В смысле? – Я осторожно и недоверчиво взяла в руки ожерелье. Будто оно могло испариться на глазах. Изумрудно-зеленое, немного потускневшее от времени, тяжелое от секретов прошлого.

– Долли. Она тебе оставила. Это ее шкатулка.

– Почему ты так думаешь? – Я положила ожерелье, взяла кольцо с янтарем. Камень был оплетен тонким, потускневшим золотом.

– Да вот же, смотри. Удивительно, но она знала. Долли знала. Много лет назад. – Ферн протянула мне пожелтевший клочок бумаги. Там детским неровным почерком было написано: «Нел, это тебе. ДД».

84

Долли

Январь 2025

После того, как мать с дочерью уехали, казалось, из Мерри-Холла вырвали душу. Да, они узнали правду, но на самом деле ничего не изменилось, ничего хорошего из этого не вышло. Они оставили меня, как и все другие, а мой гнев, выплеснувшись, разрушил дом. Я так надеялась, что все разрешится, но ошиблась.

Моих действий было недостаточно.

Пламя поднималось все выше, пожирая все на своем пути, пока не остался лишь выгоревший остов здания. Холодный ветер поднимал пыль и гонял пепел по голой земле.

Но воспоминания остались. Ведь они живучее кирпичей, что хранили их. Теперь, обретя свободу, они бродят по округе, подыскивая новые дома, пробуя на вкус дикую землю, трогая скрюченные деревья, заросшие, неухоженные сады. Они ищут места, где бы им приютиться, затаиться и закрепиться.

Мы с мистером Уэнхемом вступили в битву с той самой жуткой ночи, когда Корнелиус приезжал в Мерри-Холл. И что это дало? Лишь принесло страдания, страх и новые смерти. И свежие ужасные воспоминания, годами таившиеся в стенах здания. Теперь они вырвались на волю, я вижу их разноцветные вспышки. Они мечутся, летают и пытаются осесть на новых местах.

Это его сокровища, трофеи его побед.

В зеленой спирали я вижу воспоминания Эдгара, сына Корнелиуса. С какими большими надеждами он приобрел обветшалый Мерри-Холл, который многие годы пустовал после смерти мистера Уэнхема! Его воспоминания вопят от необъяснимой злобы, которую он испытывал здесь, от того, что ощущал и к чему порой мог прикоснуться. Живя в этом доме, он потерял себя и встретил смерть на обледенелой дороге в один из горьких январских дней.

Я вижу золотую вспышку – это Томас, сын Эдгара. Он любил гулять по холмам Бодвика, пока не упал и не разбился. А случилось это после того, как он попытался изучить историю поместья.

А рядом с этим воспоминанием парит яркий отблеск, подобный пламени свечи. Это Элис Холт, сестра Томаса. Память о попытках связаться со мной, а потом падение с моста через реку в Бодвике. Говорили, она прыгнула сама, терзаемая беспричинной печалью.

Я вижу сына Элис, Джорджа, который соблазнил местную девушку, навлек на себя позор и переехал со своей кузиной в Мерри-Холл. Это воспоминание – мутно-коричневый вихрь, ведь Джордж был жалок и несчастен большую часть жизни, его преследовали финансовые неудачи, он озлобился, заслужил презрение жителей Бодвика и окончил свои дни, повесившись на дереве в Бодвикском лесу на другом конце города.

А здесь Маргарет Рейн, кузина Джорджа. Цвет ее памяти – лазурный. Она многое видела, чувствовала и знала больше, чем мать с дочерью; память о мистере Уэнхеме была бы попрана в мире смертных, сумей она поведать свою историю. Но горожане не верили ей, говорили, что помешалась. Она умерла в одиночестве и почти полном забвении.

А вот дети, их воспоминания порхают и кружатся, их встреча с Мерри-Холлом была короткой.

Я вижу Либерти, розовые всполохи ее воспоминаний; Деррика Рейна, отца Джареда, он серебряно-серый. Печальные жизни. Печальные финалы.

Ветер бросает тучи пыли. Скелет Мерри-Холла скрипит и стонет.

И я плачу.

Воспоминания волнуются и сливаются в сгусток энергии настолько мощный, что я чувствую его отравляющую силу и не могу ее вынести. Я впитываю ее и ощущаю ужасную тяжесть, пригвождающую меня к земле.

Я в ловушке, я обречена скитаться по мертвым землям Мерри-Холла вместе с этими несчастными воспоминаниями. До скончания времен.

85

Нелл

Январь 2025

– У меня есть идея, – сказала Ферн.

Мы допили чай и съели полпачки печенья, усыпав покрывало крошками.

– Какая?

Ферн глубоко вдохнула.

В комнате было холодно и неуютно. Но доносившийся с улицы гул машин на размокших дорогах странным образом радовал и утешал нас после мертвой тишины Мерри-Холла.

– Ну я насчет этих драгоценностей, – начала она. – Мне кажется, Долли типа хотела, чтобы они достались нам. Но, наверное, придется что-нибудь продать, чтобы денег хватило на первое время.

– А остальное в музей?

Ферн отрицательно покачала головой.

– Помнишь тот дуб в лесу возле Мерри-Холла?

Я кивнула.

– Это было ее особенное место. Она мне дала это понять. Нам нужно закопать там драгоценности и афиши. – Ферн посмотрела на шкатулку и помрачнела. – Хотя технически, наверное, все это принадлежит Джареду.

Я потерла подбородок.

– Он сбежал из Мерри-Холла. Не захотел иметь дело с тем, что там происходило. И связываться со шкатулкой не станет. Скорее всего, просто продаст все и сделает состояние. – Я взяла изумрудный браслет. Он переливался, как поверхность зеленого озера. – Конечно, я могу ошибаться. Ну там, сложилось неверное мнение. Или я наговариваю на Джареда. Но мне нравится ход твоих мыслей. Нужно закопать шкатулку. Чтобы все «быльем поросло», как сказала Бекка. Только есть одна проблема: а вдруг кто-то найдет, выкопает? Что тогда?

– Тогда кому-то сильно повезет, но мне кажется, сокровища Долли должны остаться в Мерри-Холле. Мы похороним шкатулку в ее любимом месте, понадеявшись, что это что-то исправит. Если отнести в музей, мнение об Абеле Уэнхеме вряд ли переменится. Куча драгоценностей станет просто еще одним доказательством его успеха.

– Может, и так. И даже когда и если выяснят, кому принадлежит скелет, правда наружу не выплывет, – я погладила драгоценности кончиками пальцев. Подняла глаза на Ферн. – Когда поедем?

– Завтра? – улыбнулась Ферн.

– В память о Долли. – Я улыбнулась в ответ.

Мы помолчали. Между нами вибрировала неловкая тишина. Она росла и расширялась.

– И после этого... я буду жить с папой? – спросила Ферн, разрывая тишину.

У меня что-то сжалось в области живота. Я сосредоточенно собирала крошки печенья с покрывала. Снаружи раздался раздраженный и настойчивый сигнал машины. Обычный звук обычного мира.

– Ну... я об этом еще не думала... хотя... наверное...

– Просто я не поеду, – сказала Ферн и провела пальцами по крышке шкатулки. Крошечные жемчужины сияли под электрическим светом, как звезды в ночном небе. – После всего, что случилось. Мама, я хочу начать заново. С тобой.

* * *

Мы с Ферн отправились на поздний обед в кафе «Лунная чашка» рядом с библиотекой. Съели гору тостов на закваске с намазкой из авокадо и выпили по огромной кружке горячего шоколада. Но в конце концов откладывать больше было нельзя. Ферн разговаривала с управляющим насчет возможности подработки по субботам, они стояли у стойки, смеялись и болтали. Я достала из сумки телефон и позвонила.

– Нелл?

Я глубоко вдохнула теплый аромат корицы.

– Адам, привет.

Он помолчал и спросил:

– Ты что-то хотела?

Я отодвинула тарелку, усыпанную крошками и смятую бумажную салфетку, посмотрела в окно. Там мать оттаскивала малышку от кучи мокрого снега.

– Да, кое-что. Слушай, я тут подумала...

И я рассказала ему, что смотрела симпатичные квартиры у реки – нам подойдут и нужно переезжать. Что нам понадобится помощь, хотя бы на первых порах. Я не стала рассказывать о драгоценностях Долли. Конечно, я продам то, что мы решили оставить себе, но в любом случае это займет какое-то время, а деньги нужны сразу – на депозит за квартиру и на еду.

– Мне нужно найти новую работу, – объясняла я. – И я кое-что придумала. Сотрудница в библиотеке сказала, что едва успевает всех обслужить. Может, там откроют вакансию, или я стану волонтерить и меня возьмут на ставку. Естественно, я верну тебе все до копейки. Как только смогу.

Я умолкла, и какое-то время мы оба молчали, а потом Адам заговорил, и голос у него был спокойный, мягкий. Давно он так не звучал.

– А ты можешь просто принять то, что тебе нужно, как подарок? Если не для себя, то ради Ферн? Мне не нужно, чтобы ты отдавала. После того, что случилось. После того, что я натворил.

Я наблюдала за малышкой, которая прыгала по лужам и снежной слякоти. Ее мать просто отпустила ситуацию. Смеялась, качала головой.

– Мне важно сделать это самой, Адам, – возразила я. – Подарок от тебя я не приму.

Он снова вздохнул, снова помолчал. Наконец сказал:

– Понимаю, но хотя бы подумай об этом, ладно? Пожалуйста, Нелли.

Я посмотрела на Ферн. Она заполняла анкету и рассказывала управляющему о предметах, которые изучает в школе, о том, как будет усердно готовиться к экзаменам и хорошо работать.

По рукам разлилось тепло, я снова повернулась к окну. Мать и ее девочка уходили, держась за руки. И я сказала Адаму, что подумаю.

* * *

На следующее утро, как рассвело, мы отправились к Мерри-Холлу. Солнце низко стояло над горизонтом, хрустально-чистым светом разбивая угловатые очертания серых туч. По округе гулял пронизывающий ветер. Приближаясь к Мерри-Холлу, мы почуяли запах гари, он висел в воздухе, напоминая о вчерашнем жутком дне. Впереди показались руины. Поместье было практически полностью уничтожено – остались кучи черного кирпича, обнесенные лентой, – грязную подъездную дорожку изуродовали глубокие следы от протекторов пожарных машин. Синяя лента обозначала, где находилась кухня и угольный погреб со скелетом. Земля была насквозь пропитана водой после тушения пожара, снег сгребли в грязные кучи.

Я припарковала машину под деревом, и мы торопливо двинулись к лесу. Ферн крепко прижимала к себе шкатулку.

– Главное, чтобы нас никто не видел. Мы должны все сделать быстро. Еще не хватало, чтобы нас кто-то остановил. С полицией поговорим позже.

Отдаляясь от пепелища, спотыкаясь о скрытые снегом корни и камни, проваливаясь по колено, мы пробирались между деревьями, запах гари резал ноздри. Чем дальше, тем темнее становилось в лесу. Нас окутала тревожная тишина, и мы пробирались под низкими ветвями и огибали заросли ежевики, припорошенные снегом. Внезапно каркнула ворона, пронеслась над головой, от неожиданности я вздрогнула. Посмотрела вверх на высокие ветки, тянущиеся к бледному небу. Нужно отыскать дуб Долли, отличить его от остальных.

Ферн шла впереди.

– Вот, – она показала на столетнее дерево.

– Какие мы глупые. Хоть бы лопату с собой взяли, – я огляделась по сторонам. – Придется руками.

Мы начали отрывать плющ от ствола, скрести мерзлую землю, отбрасывать камни, выдергивать сухостой.

– Давай, Ферн, – подбадривала я дочь. – Быстрей.

Получалось дольше, чем я рассчитывала, и у меня началась паника. Я лихорадочно думала: а вдруг придет полиция? Как объясняться, если нас поймают с этой шкатулкой викторианских драгоценностей? Я копала быстрее и быстрее, руки были в грязи, ногти поломались, кожа вокруг них кровоточила.

– Думаю, достаточно глубоко, – сказала я наконец, озираясь. – Ферн, клади ее сюда.

Ферн опустила шкатулку в яму. Я засыпала ее землей.

– Покойся с миром, – пробормотала я. – Мне жаль, что твоя жизнь оборвалась так рано. Обещаю, я расскажу твою историю. Все, что мне удалось понять. – Ферн подняла на меня глаза. – Я опишу все, что с нами случилось, добавлю то, что мы знаем о Долли. Надеюсь, однажды кто-то прочтет это и узнает о ней.

Где-то глубоко внутри я ощутила тепло. И осознала, что именно с этого момента мое творчество будет настоящим: писать по важной причине. И с надеждой.

Я поднялась и взяла Ферн за руку.

– Пора идти, попрощаемся с Мерри-Холлом и начнем строить нашу жизнь заново.

86

Долли

Январь 2025

Я стою на опушке леса и смотрю на то, что осталось от Мерри-Холла. Солнечные лучи скользят по деревьям, сухая листва шелестит.

Снег тает.

Я скоро уйду. Здесь более нет для меня места, и мне следует этому радоваться. Прошлое мое похоронено, и однажды история моя оживет. Я знаю это. Женщина обо всем позаботится. В конце концов, она будет честна и верна себе. Все мы должны оставлять после себя наследие – правду о себе, – и теперь я вверяю это ей. Но печаль не оставляет меня, она выжжена на обугленных руинах здания. Она прорастет диким виноградом и вьюнком, что поползут по разрушенным стенам и расцветут меж изъеденных балок рухнувшей крыши.

Он останется здесь, запертый в памяти о том, что случилось, пойманный в ловушку гнили и тлена. Будет эхом, которое ждет, что его позовут.

Люди назовут это место гиблым. Запретят детям ходить сюда, скажут, чтобы те держались подальше от руин.

Мать и дочь приехали попрощаться.

Они стоят вдвоем, обнявшись, и смотрят на пепелище, и их воспоминания запечатлеваются в поврежденной кирпичной кладке. Я лечу к ним, осторожно касаясь обломков в эти последние мгновения – вспоминая, отпуская, забывая.

Пространство содрогается от нашего присутствия, и внезапный могучий порыв ветра проносится сквозь руины, врезаясь в обгоревшую древесину. Одна из балок с грохотом падает на треснувшие каменные плиты пола.

Девочка вскрикивает, и мать тянет ее назад.

– Пойдем, – говорит она. – Здесь небезопасно.

– Как всегда, – отвечает девочка. – Ты же знаешь.

И вот, рука об руку, они поворачиваются спиной к Мерри-Холлу и бредут по талому снегу к машине.

– Ты видела тот свет? – спрашивает девочка, когда они доходят до дерева, у которого припарковались.

– Какой свет?

Их голоса теперь звучат слабо, в них появилось что-то призрачное – суть иного мира. Мира, который я наконец покидаю.

– Мы уходили, и там был яркий свет, прямо на том месте, где раньше находилась кухня, у синей ленты. Там, где он ее бросил.

Мать качает головой. Она выглядит такой бледной, будто исчезает, растворяясь в лучах солнца.

– Свет был таким спокойным, – говорит девочка. – Словно конец чего-то.

Мать оборачивается и смотрит на Мерри-Холл в последний раз.

– Я ничего не видела, – говорит она, оглядывая руины. – Там больше ничего нет.

Они выходят на край лужайки, покрытый ледяной коркой, сквозь которую пробиваются новые ростки. Первые подснежники. Как очищение.

Я отталкиваюсь, отстраняюсь, ослабляя хватку, которой держалась за этот мир, спеша в иной.

Милые мои мать и девочка становятся прозрачными, они тают под лучами солнца. Смеются над чем-то, чего я не вижу. Девочка отпускает руку матери и бежит. Такая живая и легкая, она растворяется в искрящемся свете.

А я теперь вижу только его. Того, кого я когда-то любила. Ему никогда не было достаточно только меня.

Он среди обугленных руин. Так и не завершил свой путь.

Ни в чем.

Черная тень, обреченная бродить по Мерри-Холлу вечно.

Благодарности

Эта книга вышла в свет благодаря плеяде блестящих профессионалов. Моя искренняя благодарность всем перечисленным в совершенно произвольном порядке – вы все невероятные!

Прежде всего, спасибо моему редактору Руфусу Пёрди за прекрасное чувство юмора и умение докопаться до самой сути истории; ты заставлял меня думать. Спасибо потрясающей команде издательства «Титан», в частности Шарлотте Келли и Катарине Кэрролл – лучшим пиар-менеджерам, о которых только может мечтать автор. Джо Барнс, спасибо, что призывал к порядку мои знаки препинания и вылавливал блох, которых я упустила даже после миллионного прочтения этого текста. Благодарю Наташу Маккензи за великолепное художественное оформление первого издания – огромное тебе спасибо!

Спасибо моему агенту Шарлотте Сеймур за пристальное внимание к деталям, эффективность и спокойствие. Спасибо, Шарлотта, что веришь в меня. Также спасибо Анне Доусон, которая так отлично подменяла Шарлотту какое-то время.

Моя благодарность команде «Кертис Браун Криэйтив», где я начала писать эту историю, – спасибо, что подтолкнули меня в верном направлении. Особая благодарность Крису Уоклингу, Анне Фриман, Аише Малик и Эбби Парсонс. И огромная – Университету Бат Спа, моим преподавателям по литературному мастерству и сокурсникам по магистратуре. В частности, я должна упомянуть Стива Воука, Джо Надин, Си Джей Скьюс, Джулию Грин, Люси Кристофер и Мари-Луизу Дженсон.

Спасибо всем моим пишущим друзьям и особенно Белинде Стивенс, которая поддерживала меня с тех самых пор, как мы начали робко делиться своими работами на первых занятиях в магистратуре. Твоя точность и креативность никогда не перестают меня удивлять, а твоя дружба вытаскивала меня из творческой трясины столько раз, что и не сосчитать.

Не могу не упомянуть замечательное сообщество Борнмутской школы для девочек, и мне хотелось бы поблагодарить всех – сотрудников и учениц, – кто без устали слушал, как я говорю (много!) о своем творчестве. Помимо всех членов библиотечной группы (вы сами знаете, кто вы), особая моя благодарность Хайди Перри, Мии Боуи и Люцине Витаковской-Бебель. Вы были такими честными, такими вдохновляющими и такими поддерживающими! Вы поддержали меня в мрачные времена и скрасили мои дни больше, чем вы можете себе представить.

Я признательна Элизабет Эдвардс, странствующей артистке, которую я никогда не знала. Она гастролировала в моем родном городе более двухсот лет назад и трагически погибла. Спасибо тебе за то, что вдохновила меня на эту историю, и пусть Господь дарует тебе вечный покой и вечный свет.

Наконец, я хотела бы поблагодарить свою семью. Вы прошли со мной весь этот путь, и без вас я совершенно точно не писала бы эти строки. Спасибо моим родителям, Дэрролу и Сьюи, за то, что привили мне любовь к книгам и историям; «дяде» Дэвиду – за то, что читал мои самые первые писательские наброски; Карли Ригон, моей невероятной сестре, – за то, что мы столько всего пережили вместе и посетили много странных мест с привидениями. Спасибо, что сохраняла мне рассудок и всегда безусловно была рядом. Карли, да преуспеешь ты в деле рук своих!

И спасибо Колину, самому терпеливому человеку в мире. Твоя любовь и бесконечная поддержка значат для меня все. Спасибо за то, что читал мои черновики и держал меня за руку, пока я шла к своей мечте. А еще спасибо Эстер и Роуэну, любителям слов и мечтателям, – спасибо за то, что даете мне возможность писать.