Эми Голдсмит

Хищные создания

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)

Переводчик: Валентина Ингсоц

Редактор: Александра Горбачева

Главный редактор: Анастасия Дьяченко

Заместитель главного редактора: Анастасия Маркелова

Арт-директор: Дарья Щемелинина

Руководитель проекта: Александра Горбачева

Дизайн обложки и макета: Дарья Щемелинина

Верстка: Анна Тарасова

Корректоры: Диана Коденко, Наталия Шевченко

Леттеринг: Владимир Аносов

Ридер: Марина Самойлова

© 2025 by Amy Goldsmith

This edition published by arrangement with InkWell Management LLC and Synopsis Literary Agency

Иллюстрация на обложке © 2025 by Dawn Yang

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2026

* * *

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

1

Легкий весенний ветерок колышет распускающиеся на деревьях листья, и я бросаю взгляд поверх крепостной стены Каркасона, древнего города на юге Франции. Поправив винтажные солнечные очки, которые купила на прошлой неделе в Милане, я делаю последний глоток горячего шоколада, а потом отправляюсь обратно на шумный рынок, где меня дожидается Винсент – с растрепанными ветром волосами и...

«Внимание, пассажиры. Экспресс “Бейнбери” прибывает на тринадцатый путь».

Объявление диспетчера врывается в мои фантазии. Я с ухмылкой захлопываю глянцевый журнал и сую его в рюкзак. Статья, которую я читала, называется «Побег от реальности» – прекрасно подходит к ситуации. Скоро я, в точности как герои этой статьи, буду жадно разглядывать проплывающие мимо пейзажи из окна поезда, несущегося через всю Европу. В закладках у меня на телефоне – множество достопримечательностей, которые я мечтаю посетить, и маршруты ко всем лучшим пляжам. Переключив камеру на режим селфи, я изображаю улыбку и отбрасываю назад волосы. Оцениваю себя. У меня все получится. Лара Уильямс, версия 2.0. Лара, перерождение. Лара: Новое начало. Я дружелюбна, профессиональна... и совершенно спокойна. Возможно, если повторить это еще несколько раз, я даже в это поверю. Я покупаю себе фраппучино и тащу чемодан к платформе, лавируя между растерянными пассажирами.

Я, конечно, ожидала, что «Бейнбери» будет впечатляющим. В конце концов, это пятизвездочный экспресс категории люкс. Но, хотя я и досконально изучила пафосные фотографии на сайте, я пораженно вздыхаю, когда поезд торжественно вплывает на центральный вокзал Кардиффа. Ясное дело, я не думала, что он будет похож на те поезда, на которых я в детстве добиралась в школу, – с дурацкими принтами из восьмидесятых на сиденьях и ароматом застарелой мочи... – но все же это нечто потрясающее.

Поезд мягко движется вдоль платформы, величественный, словно породистый жеребец. Его гладкие черные бока мягко поблескивают, а окна отбрасывают блики, словно алмазы под лучами февральского солнца. На мгновение мне даже кажется, что я ошиблась и этот поезд как минимум на уровень выше того, где кто-то вроде меня мог бы работать. Но подтверждение в виде каллиграфически выписанных золотых букв красуется на боках каждого вагона: «Бейнбери».

Сквозь оконные стекла мне удается разглядеть ярко-алые бархатные сиденья, обшивку из полированного дерева и элегантные хрустальные светильники.

Просто обалдеть.

Я пришла раньше назначенного времени – по старой привычке; хочу заранее оценить обстановку и взглянуть на людей, с которыми буду работать. Когда поезд наконец замирает у платформы, я жду, что кто-нибудь сойдет, – но нет, двери остаются плотно закрытыми, и никаких пассажиров внутри не видно. Я нерешительно мнусь у ближайшего вагона, размышляя о том, стоит ли постучать. Но пару секунд спустя замечаю за окном какое-то движение, и высокая женщина с аккуратными черными косами и серьезным лицом открывает дверь.

Она смотрит на меня сверху вниз, прищурившись:

– Лара, не так ли?

Ее акцент выдает в ней уроженку Южного Лондона. Я с облегчением улыбаюсь – мне-то представлялся будущим боссом какой-то напыщенный ехидный старикашка.

– Здравствуйте! Да, это я.

– Узнала вас по фото. Я Шошанна. Молодец, что пришли заранее. Отличное начало. – Она отходит в сторону и взмахом затянутой в белую перчатку руки приглашает меня внутрь, в полутьму вагона. – Добро пожаловать на «Бейнбери».

Следуя ее приглашению, я забираюсь внутрь, неловко таща за собой чемодан.

– Вещи пока оставьте здесь, – говорит она, – нужно дождаться остальных. Я пока быстренько вам все покажу, чтобы было проще ориентироваться.

Мы вдвоем входим в, как я понимаю, вагон-ресторан. В воздухе стоит изысканный аромат свежих цветов. Судя по всему, это розы – мои бабушка и дедушка заядлые цветоводы, так что я в этом немного разбираюсь. Ноги глубоко утопают в мягком ковре цвета спелой сливы. Я сразу обращаю внимание на то, что от всего здесь веет уютом и радушием. Каждый предмет словно озарен собственным внутренним светом – от фурнитуры из желтого золота до деревянных панелей янтарного цвета, отполированных до зеркального блеска. Изящные хрустальные стаканы выстроились на зеркальных полках, а над ними, словно любопытные лебеди, вытягивают свои шеи замысловатые стеклянные светильники. В величественном буфете, отделанном шахматным узором из перламутра, покоятся несколько ведерок для шампанского, из черненого серебра. Обитые бархатом стулья с ярким павлиньим принтом аккуратно задвинуты под столики, каждый из которых накрыт белой скатертью и украшен витражным светильником в стиле тиффани.

– Ух ты, – приглушенно выдыхаю я. У меня в буквальном смысле нет слов.

Шошанна фыркает:

– И не говори!

Она ведет меня по поезду, и с каждым новым вагоном роскошь все нарастает. Вдоль обеденного зала тянется блестящая барная стойка со столешницей из молочно-белого мрамора с золотыми прожилками. За ней расположено большое зеркало в стиле ар-деко, украшенное ярко-розовыми перьями в витражной технике. Перед стойкой идеальным полукругом выстроились барные стулья цвета розового золота, с пышными подушками игривого арбузно-розового оттенка.

– Это бар «Далия». А вот здесь, – мы проходим дальше, – лаунж-зона «Кедр».

Лаунж представляет собой уютное пространство, сочащееся роскошью: мягчайшие бордовые диваны, низенькие столики, на которых красуются дорогие на вид книги о моде и архитектуре. Арочные окна с золотыми рамами украшены вышитыми шторами, а пол – настоящий шедевр паркетного искусства: на нем переплетаются отполированные до блеска звезды из трех пород дерева.

– Далее – кофейная лаунж-зона «Азалия», – продолжает экскурсию Шошанна.

Эта простая формулировка совершенно не передает атмосферы старинной библиотеки, которая царит в этом месте. Художественно потертые кожаные кресла, антикварный барный столик в форме глобуса, кофейный бар со всем необходимым, кроющийся среди деревянных книжных полок ручной работы. Полки заполнены томами в кожаных переплетах, скрытыми филигранной золотой сетью – вероятно, для того чтобы сохранить книги в целости, когда поезд придет в движение. А с самого верха за нами с надменным видом наблюдают чучела животных – прекрасно выполненные, хоть и слегка жутковатые.

Резким контрастом с кофейней-библиотекой оказывается заполненный светом и воздухом обзорный вагон, в интерьере которого преобладают кремовый, шалфейно-зеленый и вересково-фиолетовый цвета. Изысканные небольшие диваны и шезлонги выстроились вдоль хрустально-прозрачных панорамных окон. А в следующем, и последнем, вагоне ключевое место занимает сияющий концертный рояль, вокруг которого расставлены изящные золотые столики и табуреты, обтянутые черной кожей. Выведенное золотыми буквами название гласит: «Лаунж “Орхидея”».

Здесь Шошанна останавливается и делает широкий жест рукой.

– Что ж... Как видите, тут у нас стандартный набор для подобного поезда – вагон-ресторан, бар, несколько лаунжей. На борту есть шеф-повар, так что не волнуйтесь, готовить не придется. Пойдемте обратно – я покажу, где размещаются пассажиры и команда. Там вы сможете оставить вещи и переодеться.

В другом конце поезда, за общедоступными пространствами, пролегает сеть более узких и затемненных коридоров, устланных темно-синими коврами с золотистыми вкраплениями. С одной стороны располагаются закрытые двери из отполированного темного дерева. На каждой из них красуется табличка с каким-нибудь до смешного мудреным названием: «Купе “Амариллис”», «Купе “Джасинда”» или «Купе “Олеандр”».

Шошанна отпирает одну из дверей и предлагает мне заглянуть внутрь:

– Неплохо, да? Еще бы, за такие деньги.

У меня ощущение, словно я заглядываю в изящную коробочку с украшениями. Кожаный диван бутылочно-зеленого цвета расположен напротив огромного панорамного окна, рядом с которым стоит низкий столик с несколькими хрустальными декантерами в форме лебедей. А в глубине купе, наполовину скрытая изумрудно-зеленой бархатной портьерой, виднеется кинг-сайз кровать от стены до стены. Кипенно-белое постельное белье выглядывает из-под вышитого покрывала. На мгновение меня вдруг охватывает граничащая с яростью зависть к тому, что некоторые люди могут позволить себе путешествовать в таких условиях.

– Когда все соберутся, я объясню, как приводить купе в порядок. А сейчас пойдемте посмотрим, где вы будете жить.

Мы проходим еще один пассажирский вагон, и наконец Шошанна отпирает дверь, которая ведет в более функциональные на вид пространства. Здесь не наблюдается особой роскоши, стены обычного грязно-белого цвета. Как и в предыдущем вагоне, слева я вижу ряд закрытых дверей. Однако расстояние между ними существенно меньше. Шошанна останавливается у первой из них – серой и невзрачной, без бронзовой таблички.

– Вот ваше купе. На самом деле вам повезло. Обычно персонал живет по нескольку человек, но в этой поездке, как вы знаете, ограниченные условия. Минимальное количество персонала, пассажиров тоже меньше обычного – пока не доберемся до Таллина и не возьмем на борт основной экипаж и пассажиров по обычным расценкам.

Ее слова возвращают меня с небес на землю. Все это временно, и только поэтому мне вообще удалось заполучить такую отличную работу. Я подала заявку сразу же, как услышала об этой возможности от своих школьных друзей. Тогда казалось, что это идеальный способ провести первое свободное лето после выпуска – сначала поработать (но в роскошных условиях!), а потом «дикарями» добираться домой через всю Европу.

Неудивительно, впрочем, что из-за полного отсутствия нужного опыта мне почти сразу отказали. Но спустя несколько месяцев вынужденного безделья со мной вдруг связались представители компании – и предложили такое же место на экспрессе, но в несезон. Это было пару недель назад. Всего две недели работы и вполне приличная оплата – хватит на то, чтобы вернуться домой с шиком. Я дала согласие через пару секунд, как открыла имейл. Как говорит моя подруга Кейси, в кои-то веки звезды выстроились правильно. Меня долго преследовали неудачи, но наконец появилась возможность все исправить, раз уж до мая все равно нечем заняться, кроме как ждать пересдачи экзаменов. Я надеялась, что работа поможет отвлечься от мыслей о том, что моя социальная жизнь за последнее время свелась к нулю и я маринуюсь в своей комнате, пересматривая «Сверхъестественное» и периодически объедаясь мороженым.

И в любом случае «несезон» звучало куда больше в моем духе, чем изначальное предложение. Как мне объяснили, я буду исполнять свои обязанности, пока «Бейнбери» будет вразвалочку катиться до Таллина. А там начнется основной маршрут и на борт взойдет профессиональная команда и пассажиры-толстосумы. Я же сойду и отправлюсь обратно в Уэльс – надеюсь, по дороге удастся урвать немного весеннего солнышка.

– Ладно, я пока что вас оставлю и пойду поищу остальных, – говорит Шошанна. Когда я забираю свой чемодан, она вручает мне стопку однотонной униформы и смотрит на часы: – Общее собрание в «Кедре» примерно через полчаса.

Открыв дверь, я стряхиваю с плеч тяжелый рюкзак и оглядываюсь по сторонам. Здесь я проведу ближайшие пару недель. Я вижу узкую, обрамленную металлом двухъярусную койку, немного напоминающую тюремную, узкое окно и побитый жизнью складной столик под ним, а также узкое, встроенное в стену кресло. Дверь напротив койки ведет в уборную – в ней унитаз и небольшая раковина. Душевая, видимо, общая. Ну, по крайней мере, не придется ни с кем делить туалет – да и в целом после той роскоши, которую я недавно видела, все что угодно покажется недостаточным.

Я кладу чемодан на нижнюю полку и иду умываться. Затем быстро поправляю макияж, завязываю растрепанные светлые кудри в некое подобие пучка и переодеваюсь. Здешняя униформа – не совсем то, что я надела бы добровольно: черная юбка-карандаш до колен (которая, будем честны, мне тесновата) и белая рубашка со стоячим воротником. Довершает картину вычурный бордовый шарф, весьма недвусмысленно совпадающий по цвету с большей частью интерьеров поезда. И последний штрих – бейджик с моим именем. Я заправляю за ухо выбившуюся прядь волос и заглядываю в зеркало, изображая сдержанную улыбку. Меня саму поражает, какая серьезная и профессиональная на вид девушка смотрит на меня в отражении.

– У тебя получится! – строго напоминаю я ей.

Из соседнего купе внезапно доносится громкий удар – кто-то слишком резко распахивает дверь. Я подпрыгиваю. Прикрепляю к поясу старомодную связку ключей, которую мне всучила Шошанна, и выхожу посмотреть – чуть было не врезаясь в высокую мускулистую фигуру с копной темных волос, торчащих из-под бейсболки. Мы встречаемся взглядами, и время словно замедляется.

– О. – Я на мгновение теряю дар речи. – Это ты.

2

– Вот так прием! – нараспев произносит Рис в своей привычной уэльской манере. – Угу, дела в порядке, Лара. Рад, что я здесь, спасибо, что спросила.

При виде него я теряюсь, и меня снова помимо воли затягивает в водоворот противоречивых эмоций.

– Извини, – бормочу я. – Просто не ожидала тебя увидеть.

На самом деле ничего удивительного. Ведь изначально мы подавали заявку вместе, и именно Рис нашел это объявление – в те времена, когда мы все с восторгом строили планы о том, как проведем первое свободное лето после школы. В доисторическую эру, когда мы еще были друзьями и вместе заглядывали в эту бездну свободы, которая ждала нас перед поступлением в университет и всем остальным, что случится в будущем.

Конечно, когда я отвечала согласием на имейл с предложением работы, в мою голову закралось подозрение, что и Рис тоже мог его получить. Я знала, что, как и у меня, у него выдался свободный год. Ему не нужно было пересдавать экзамены – что вы, Рис такого не допустил бы! – но он хотел подкопить денег, прежде чем занять свое законное место в Кембридже. И все же один только взгляд на него пробуждает уйму чувств, в которых мне совершенно не хочется разбираться. Опасение, неуверенность... и даже надежду?

– Значит, тоже получила письмо? – спрашивает он. – Я собирался позвонить тебе и узнать, но... в общем, да.

К моему облегчению, он не стал продолжать мысль.

Сейчас он кажется мне незнакомцем, хотя больше года, до недавнего времени, мы были близкими друзьями. Мне страшно неловко, я не знаю, куда девать глаза и что делать с лицом, – а он так и стоит в коридоре, ожидая какой-то реакции.

Секунды проходят одна за одной, и моя шея постепенно краснеет. Я понимаю, что надо было позвонить ему, как только я получила эту работу, и даже еще раньше, но каждый раз, когда я собиралась это сделать, все слова, которые мне хотелось произнести, превращались в какую-то тарабарщину на незнакомом языке.

Соберись, Лара. Просто веди себя нормально.

Я откашливаюсь:

– Ага, получила. Такую возможность нельзя было упустить, правда?

Приключение... способ отвлечься. А скорее, сбежать. Вот зачем я на самом деле здесь. Что ж, теперь сбежать будет сложнее – раз уж напоминание о моем недавнем прошлом расположилось в соседнем купе.

Он кивает на мою одежду:

– Я тебя еле узнал, честно говоря. Давно не виделись. Но, должен сказать, этот образ стюардессы тебе идет.

В его голосе слышны нотки обиды, что неудивительно. Я закусываю губу. В целом сложно его винить.

– Угу. Полагаю, мы оба были по уши в делах, – как ни в чем не бывало говорю я. – Я брала двойные смены в кофейне, чтобы накопить на обратную дорогу.

Его ответ заглушен грохотом открывающейся двери в другом конце вагона. За ней оказываются три человека – вероятно, наши первые пассажиры. Все трое – в дорогих спортивных пуховиках и с горными лыжами.

– Нет, Кэсс, нам точно не сюда. Очевидно же, это места для плебеев... – говорит высокий, светловолосый парень с симпатичным, хоть и невыразительным лицом, покрытым модным загаром. Тут он замечает меня, но совершенно не смущается этого: – О, привет.

Рис поворачивается ко мне и кривится.

– Доброе утро, добро пожаловать на «Бейнбери», – отвечаю я, мило улыбаясь, словно ничего не слышала. – Вы ищете пассажирские купе?

– Ага-а. Надо разгрузиться. – Он многозначительно показывает на лыжи. – Едем в Цюрих, чтобы успеть на закрытие сезона, вы же в курсе.

На самом деле я совершенно не в курсе. Он тянет слова, и голос у него скучающий, словно разговор со мной причиняет ему физическую боль.

Парочка, стоящая позади него, тоже как с обложки модного журнала. Девушка – светловолосая, с веснушками, гламурного вида, вероятно, его родственница. И парень с мрачным лицом, выразительными скулами и аккуратно уложенными гелем черными волосами.

За их спинами появляется Шошанна, нацепившая услужливую маску профессионального проводника.

– Позвольте мне, сэр. – Она жестом призывает их следовать за ней, что очень кстати, потому что я уже забыла, где пассажирские купе.

– Напомни, сколько всего пассажиров в этом рейсе? – обращаюсь я к Рису, когда те лыжники уходят, в тщетной попытке создать видимость нормального общения. – Их же будет не слишком много? Несезон, легкий заработок и все такое?

Рис кивает:

– Ага. Шошанна сказала, что всего тринадцать пассажиров, но почти все они только на часть маршрута. И пятеро проводников. Обычное соотношение в индустрии обслуживания.

Мы, как было велено, направляемся в лаунж «Кедр» на встречу с остальным персоналом и падаем на мягкие бордовые диваны. Серый дневной свет льется в широкие окна. Итак, наши новые коллеги: смешливая девушка с огромными темными глазами и густыми черными волосами, заплетенными в причудливый колосок. Рядом с ней горбится загорелый мужчина постарше – у него короткие седые волосы, на голове бандана с узором «индийский огурец» и вообще вид такой, словно ему на все плевать: даже сейчас он зевает и отсутствующе пялится в телефон.

Шошанна занимает место во главе орехового кофейного стола, в кресле с высокой спинкой. На ее лице играет загадочная улыбка, и в целом она выглядит весьма довольной той властью, которую над нами имеет. Я с опаской смотрю на нее. Я видела у преподавателей такие лица, и это всегда плохо кончалось. Она передает всем пачку плотных кремовых листов, сверху на каждом золотым тиснением напечатано: «Бейнбери». Затем откидывается в кресле:

– Итак, всем привет, добро пожаловать в команду «Бейнбери». Вам очень повезло с этой работой – поверьте, нам предстоит лишь легкая прогулка до Таллина.

Я бегло пролистываю бумаги – это список гостей, базовая информация о них – аллергии, предпочтения в еде – и фотографии плачевного качества. «По моему опыту, это полностью зависит от гостей», – вполголоса мрачно комментирует мужчина в бандане. Я смею предположить, что он и есть шеф-повар. Шошанна не обращает на него внимания и представляет всех:

– Как вы уже знаете, я Шош. Также с нами проводники Лара и Рис – как я понимаю, вы двое уже знакомы, не так ли? – Она нарочито подмигивает, а я увлеченно разглядываю свою обувь, не в силах встретиться с Рисом глазами. – Самира, тоже проводник, и, наконец, Карлос, шеф-повар.

Мы все обмениваемся неловкими приветствиями.

– Поезд ведет Терренс, машинист, он уже в кабине. Я с ним раньше работала – очень опытный человек. Но вряд ли вы будете часто с ним пересекаться – его купе находится рядом с кабиной, и обычно он предпочитает держаться сам по себе. – Она продолжает: – Теперь переходим к более важной части – нашим гостям. Трое спортсменов-горнолыжников, которые с нами до Цюриха, – Кэссандра Монтегю, Теодор Монтегю и Ксавьер Хенли-Ричардс. Они уже на борту. Что важно знать: у Тео непереносимость лактозы, а Кэссандра веганка. Надеюсь, для столь опытного шеф-повара это не станет проблемой.

Я замечаю, как Карлос закатывает глаза.

– Далее, предполагаемая баронесса Карлотта Винтерборн и ее племянница, она же компаньонка, Ребекка. У дражайшей баронессы очень строгая диета, Карлос, поговорим об этом позднее. Еще семья Чао, они до Лондона, и молодожены Мариотты – сойдут во Франции. И наконец, близнецы Гвендолин и Гвидион Ллевеллин. Они присоединятся чуть позже, ближе к британской границе.

Последняя пара похоронно таращится на меня с распечатки – у них такие белые лица и черные волосы, что фотография с тем же успехом могла бы быть черно-белой. Шошанна заканчивает свою речь:

– То есть всего тринадцать пассажиров на нас пятерых. Как вы все знаете, это ограниченный рейс – настоящая работа начнется, когда мы доберемся до Таллина и возьмем на борт основных пассажиров, которые ждут пятизвездочного сервиса и прекрасных видов на обратном пути в Лондон. – Она кивает нам с Рисом: – Но вы можете об этом не волноваться – к тому времени вы оба нас уже покинете. Я скоро расскажу о ваших обязанностях, они несложные. Несколько гостей в последний момент отменили бронь, так что вам повезло. Теперь давайте все возьмем по чашке чая, и я покажу, чего стоит ожидать.

Следующие несколько часов мы с Рисом и Самирой скрупулезно повторяем за Шошанной, как наводить порядок в пассажирских купе. Каждое из них выглядит роскошнее предыдущего, с этими шелковыми покрывалами насыщенного темно-зеленого или оранжево-красного цвета и отполированной золотой фурнитурой в ванных комнатах. Следом Шошанна в ускоренном порядке объясняет нам, как правильно пополнять бар и кофейный лаунж и накрывать на стол.

Наконец она хлопает в ладоши и с удовлетворением смотрит на нас – судя по всему, она довольна нашими знаниями.

– Хорошо, теперь к вопросу обслуживания. На сегодняшнем ужине работаем мы с Самирой – у нее больше всего опыта. А вы двое будете подавать напитки и внимательно наблюдать, чтобы завтра уже справиться самостоятельно.

Я грызу ноготь на большом пальце. Для Риса, который работал в семейном кафе практически с рождения, это не составит труда, а вот у меня (вполне заслуженная) репутация довольно неуклюжего человека.

Остальные пассажиры взойдут на борт в течение часа, и мы отправимся. Тем временем нам предлагают на обед печального вида лазанью-полуфабрикат в комнате отдыха для сотрудников. Это унылое и тесное помещение располагается в последнем вагоне, перед офисом Шошанны и кабиной машиниста. Здесь грязные желтые стены и разномастная поломанная либо испачканная мебель из основных интерьеров поезда, вразнобой расставленная на фирменном синем ковре. Шошанна скороговоркой выдает очередной набор неразборчивых инструкций и куда-то торопливо уходит, оставляя нас неловко таращиться друг на друга.

– Вот это да! – восхищенно вздыхает Самира, откладывая вилку и качая головой. – Поверить не могу! Ничего себе условия у той половины, а? Я, конечно, работала в дорогих отелях, но там такой роскоши не было.

– Ну да, довольно круто, – рассеянно отзываюсь я, без аппетита ковыряя вилкой еду. Присутствие Риса все еще выводит меня из равновесия.

– Преуменьшение года, – отвечает Самира. – Вы же понимаете, что у нас будет, ну, свободное время? Планирую наснимать убойного контента.

Рис дружелюбно кивает, листая страницы на своем киндле:

– Ясное дело. Хотя сомневаюсь, что нам будет позволено пользоваться локациями для гостей. Мы же за это не платим, в конце концов.

Я задумчиво хмурюсь. Об этом я не подумала. Мое купе такое крошечное, что одна мысль о том, что придется часами сидеть в нем в перерывах между сменами, вызывает легкую клаустрофобию. Возможно, вагоны для сотрудников специально такими сделали, чтобы никто не отлынивал от работы.

– Да и Шош вроде ничего, – продолжает болтать Самира. Она проводит идеально наманикюренным пальчиком по экрану телефона. – Я хочу накопить, чтобы пойти учиться на косметолога, а вы?

Я со стыдом рассказываю ей о будущей пересдаче, и она сочувственно кивает и хлопает меня по руке:

– Знаешь, упорство сильно недооценивают. Встать после падения и попробовать снова, вот это вот все.

Она мне уже нравится. Обычно я не такая молчаливая, просто после всего, что произошло за последние месяцы, от необходимости как ни в чем не бывало сидеть тут вместе с Рисом язык прилипает к нёбу.

В конце концов Самира оставляет попытки завести разговор, и следующие несколько минут мы сидим в молчании и слушаем звуки собственного жевания, периодически прерываемые хлопаньем дверей где-то вдалеке.

– Знаешь, на самом деле я рад тебя видеть, Ла, – вдруг произносит Рис с загадочной улыбкой. Но я все равно замечаю в ней тень обиды или как минимум легкий упрек. – Ведь и правда давно не виделись. Я даже задумывался о том, а можно ли тебе вообще сюда.

– Рис, ну серьезно, прекрати уже, – отвечаю я неловко. – Ты же знаешь, с этим покончено.

Самира улавливает тяжелое, точно лезвие гильотины, напряжение, повисшее над нами, и с понимающей улыбкой встает из-за стола, оставляя нас наедине.

Я бесцельно верчу в руках свой телефон. Так и есть, мы действительно давно не виделись – да и вообще я ни с кем не виделась уже целую вечность. Я в самом деле думала ему позвонить и узнать, будет ли он в этой поездке, – не зная, что я почувствую, обрадуюсь или захочу тут же отказаться, – но стоило мне открыть его номер у себя в телефоне и взглянуть на его фотографию, как тут же находился какой-нибудь повод не звонить.

А наша последняя встреча, около месяца назад, обернулась одним из самых ужасных моментов в моей жизни. Мы столкнулись в продуктовом магазине, где я подрабатывала в пекарне, чтобы накопить на поездку. Я ведь в любом случае собиралась убраться из города на какое-то время. Я первой его заметила и попыталась слиться с окружающим пространством и спрятаться за духовкой, чтобы он меня не увидел, особенно в той дурацкой униформе, которая совершенно мне не шла. Он три раза позвал меня по имени, прежде чем я наконец поняла, что больше не могу его игнорировать, и поздоровалась. Мы мучительно обменивались какими-то нарочито вежливыми фразами, но постепенно становилось легче, словно заржавевшие шестеренки нашей дружбы снова медленно начинали крутиться.

– Слышал о пересдачах, – сочувственно сказал он, делая вид, что его очень интересуют багеты. – Мне жаль... Если бы я знал, попробовал бы помочь.

Я кривлюсь:

– Не стоит. Я сама виновата. К тому же со второго раза я сдам идеально.

Он осторожно посмотрел на меня. Я ждала, что он предложит помощь с учебой, расскажет, как дела в компании и что я пропустила, скажет, что Стиви, Кейси и Эйден постоянно обо мне спрашивают. Что все может стать как раньше.

Но ничего этого не случилось. Да и с чего бы? Я этого не заслужила. В конце концов, прежде чем он успел заговорить, нас заметила его мать и разразилась десятиминутной тирадой на тему того, как смеет такая, как я, подходить к ее драгоценному сыночку.

– Ну, ты... неплохо выглядишь, – выдавливаю я из себя, силясь держаться спокойно и собранно. И сейчас я действительно рада, что он в порядке – даже более чем в порядке, хотя и странно видеть его в чем-то ином, кроме его типичных мятых клетчатых рубашек и худи.

– Угу, все неплохо зажило, – отвечает он, машинально потирая щеку. Затем внезапно наклоняется через стол, заглядывая мне в глаза, в то время как его собственные кажутся неестественно зелеными в луче падающего из окна света. Внутри меня шевелится что-то болезненное и давно похороненное, и я сглатываю.

– Честно говоря, Ла, я не знал, что почувствую, если увижу тебя здесь. Я понимаю, что отношения у нас с тобой... непростые. Но ты действительно здесь, и я рад.

В его словах столько искренности, что я невольно улыбаюсь.

«Непростые» – вот что преуменьшение года. Но я все еще ощущаю отголосок прежней легкости, постоянного поддразнивания и веселой болтовни – того, что составляло фундамент нашей дружбы. И если он согласен меня простить, то я более чем готова пойти ему навстречу.

Я открываю рот, но тут поезд вдруг резко дергается, заставляя ложки и вилки на заламинированном столе застучать, словно кости, и после этого раздается пронзительный гудок паровоза. Рис тут же вскакивает, будто только и ждал повода, и бросается к окну:

– Гляди-ка, мы отправляемся! – Он поворачивается ко мне, его взгляд полон надежды. – Держись, Лондон, мы идем!

3

Меня саму удивляет приступ восторга, который я испытываю, когда поезд начинает медленно ползти вперед, прочь от кардиффского вокзала. Я чувствую себя так, словно в моем сердце взорвалась хлопушка из солнечного света. Я много недель мечтала об этом путешествии, но даже не представляла, как здорово будет на самом деле уехать – наблюдать в реальном времени за тем, как место, хранящее столь много свежих и неприятных воспоминаний, растворяется вдали, сменяясь совершенно новыми видами.

Оживившись, я иду вслед за Рисом по мягко покачивающимся вагонам. Движение поезда – не резкое и дерганое, как в тех поездах, к которым я привыкла, а плавное и размеренное. Мы добираемся до царственно-красных интерьеров лаунжа «Кедр», готовясь познакомиться с пассажирами. По вагону плывет уверенный голос Шошанны, а я занимаю свое место рядом с Самирой и с любопытством разглядываю наших гостей.

Улыбающаяся семья из четырех человек – это, должно быть, Чао. Они занимают два стоящих друг напротив друга дивана. Младший ребенок – пухлый розовощекий карапуз – увлечен тем, что гоняет по фарфоровой тарелке кусочки банана. Старший усердно рисует что-то в скетчбуке. Двое состоятельных на вид мужчин с идеально прямыми спинами сидят на плюшевом диванчике, потягивая шампанское; один из них – с суровым лицом, в плотном шерстяном пальто, с кожаным портфелем на коленях, второй – улыбающийся от уха до уха, одет в ультрамодный неоново-желтый бомбер. По окружающей их атмосфере блаженства я заключаю, что это и есть наши молодожены, Мариотты. За небольшим столиком, позвякивая чашкой о блюдце, восседает мрачная пожилая леди с кричаще красными, практически огненными волосами и в шарфе из чего-то, подозрительно напоминающего мех. Рядом с ней – худощавая девушка-подросток с синими волосами и в футболке Metallica; баронесса и ее племянница. И, конечно, не забываем о лыжниках – которые (довольно невежливо, по моему скромному мнению) вполголоса болтают на протяжении всей приветственной речи.

Не считая пожилой леди и невоспитанных лыжников, остальные выглядят вполне нам по силам. Но я, конечно, рада, что пассажиров немного. С вечно недовольными дамочками в супермаркете я еще могу справиться, но столкнуться с целым поездом богачей-зазнаек было бы слишком. Когда Шош завершает речь, я с энтузиазмом машу младшему ребенку Чао – и с усилием удерживаюсь от гримасы, когда он бросает на меня взгляд и тут же ударяется в рев.

Большинство пассажиров расходятся, как только Шошанна заканчивает с объявлениями о времени завтрака и услугах прачечной. Следующий час я провожу обучаясь пользоваться пугающе огромной стальной кофемашиной в небольшом помещении между кухней и вагоном-рестораном. Стопки фарфоровых кофейных чашек угрожающе постукивают у меня над головой в такт движению поезда.

– Как тебе удалось заполучить такую работу совершенно без опыта? – интересуется Самира, в третий раз показывая, как устроена кофемолка. Меня слегка обескураживает ее прямота, но она произносит это с обезоруживающей улыбкой.

– А, ну... творческий подход к составлению резюме. Им, наверное, до зарезу были нужны люди, – вполголоса признаюсь я.

Самира с ухмылкой кивает.

– Без обид, но, думаю, ты права. Несезонный маршрут, едем по задворкам Европы с кучей избалованных богатеев. Да и платят не то чтобы много.

Я смеюсь:

– В каком смысле – по задворкам Европы?

Не сказать чтобы у меня был большой опыт путешествий.

Самира пожимает плечами:

– Я на подобных штуках уже работала. Мы едем не по типичному туристическому маршруту с видами. Ни в каких классных местах не останавливаемся – ни Парижа, ни Берлина, ни Брюгге. По сути, наша задача – сэкономить, пробираясь окольными путями в Таллин, и вот там уже начнется настоящее путешествие. Готова поспорить, все нынешние пассажиры купили билеты со скидкой. – Она открывает холодильник внизу, чтобы достать молоко, и качает головой: – Вон, смотри, даже бренды не премиальные. Когда доедем до места, они закупятся по-настоящему.

В целом звучит резонно. И, если честно, меня это более чем устраивает – так меньше требований. Все, что меня волнует, – добраться до Таллина, освободиться, выпорхнуть, как птица из клетки...

В дверном проеме появляется голова Шошанны:

– О господи, сколько можно возиться с одной чашкой кофе? Ужин через пять минут. Ну-ка быстро переоделись в вечернюю форму.

Шошанна сочится напряжением, как контейнер с токсичными отходами, однако ужин проходит гладко. В отличие от вечно торопящихся обитателей супермаркета, где я работала, здесь все настроены на отдых, расслабленны и дружелюбны. И хотя саундтрек каждого похода на кухню – весьма изобретательные ругательства от шефа, блюда выглядят и пахнут потрясающе. К собственному удивлению, я обнаруживаю, что мне нравится угождать пассажирам. Я приноравливаюсь двигаться в ритме поезда, чтобы меньше задевать бедрами столики; запоминаю, что неформальный мистер Мариотт предпочитает содовую с двумя кусочками лайма и безо льда, а серьезный мистер Мариотт пьет чай с лимоном и без молока. Делаю молочные коктейли со свежей клубникой для детей Чао и восхищаюсь собственным портретом, который нарисовал старший, – в особенности ярко-желтыми винными штопорами, произрастающими у меня из головы. Рису приходится сложнее, чем мне, – я ухмыляюсь, глядя, как он мечется между баром и вагоном-рестораном, подавая лыжникам какие-то мудреные коктейли.

Ужин близится к концу, и я останавливаюсь за стойкой, подперев подбородок рукой, и смотрю в окно. Небо над холмами Уэльса постепенно переходит из оранжевого в серовато-розовый, а в вагонах зажигаются лампы, придавая атмосфере тепло и уют. Слышатся тихое позвякивание приборов и негромкие беседы, а фоном для всего этого служит классическая струнная музыка. После десерта (шоколадно-ореховое парфе, при взгляде на которое у меня бегут слюнки) гости постепенно расходятся небольшими группами – кто-то в свои купе, кто-то к бару, кто-то – отдохнуть с книгой в лаунже, а мы с шеф-поваром приступаем к уборке.

Карлос с угрюмым видом, но терпеливо объясняет мне, как пользоваться посудомоечной машиной, и показывает, куда убирать грязные скатерти, все это время довольно мило жалуясь на то, что не привык к такой работе. Когда мы заканчиваем, я с удовлетворением смотрю на результаты наших трудов – вагон снова как с картинки, каждая поверхность и каждый стакан блестят и сияют. Моя смена закончена, и я уже чувствую, как болят ноги (ох, зря я надела эти дешевые балетки), я вся пропахла пролитым кофе, но в то же время меня наполняет приятное удовлетворение от хорошо сделанной работы.

Покидая пассажирские вагоны, я чувствую себя так, словно ухожу с бала в самом начале, но я страшно устала, а еще мне поставили утреннюю смену. Вернувшись к себе, я умываюсь в крошечной ванной и переодеваюсь в спортивный костюм, а потом беру книгу и пытаюсь почитать, убеждая себя, что теперь, когда мне действительно есть на что отвлечься, все будет совершенно иначе. Но меня хватает буквально на несколько минут, прежде чем я начинаю чувствовать знакомое беспокойство и вместо книги беру телефон, которым, к счастью, нам запрещено пользоваться в пассажирских зонах.

Я неловкими движениями открываю контакты и смотрю на номер Бекетта и его лицо в маленьком кружочке. Мой палец зависает над кнопкой «Разблокировать». Конечно, я не буду этого делать, я не настолько глупа, но сердце отказывается это принимать, и я ничего не могу поделать с тем, что до сих пор скучаю по некоторым вещам. Например, по обыденному тону сообщений, словно каждое – продолжение одного бесконечного разговора. Без них мой телефон уже несколько месяцев нем, как могила.

Я подпрыгиваю, услышав тихий стук в дверь. Словно меня застали за чем-то неприличным, я прячу телефон под подушку и приоткрываю дверь. В нее заглядывает Рис – знакомый хлопковый запах его дезодоранта странным образом меня успокаивает. Рис неуверенно улыбается.

В ответ я вопросительно поднимаю бровь, припоминая его предыдущие насмешки:

– В чем дело?

Его улыбка слегка бледнеет.

– Просто подумал, вдруг тебе не захочется сидеть одной – еще вроде как рано.

И он правда только это имеет в виду. Рис не способен флиртовать, подкатывать и уж тем более вести себя непристойно. И на самом деле он прав: я действительно не хочу сидеть одна. Я чувствую себя как-то странно, словно зависла между двумя версиями самой себя. Есть та Лара, которой я когда-то была и которой хотела бы стать снова, – та, которую знает Рис. И новая, вечно неуверенная и испуганная, – она знает, что в темноте кроются монстры, и опасается их. Но если мы с ним сумеем преодолеть неловкость, возможно, он сможет помочь мне вернуться к истокам.

Я открываю дверь и делаю приглашающий жест:

– Конечно. Прошу в мои роскошные покои.

Рис фыркает и плюхается на нижнюю полку, чуть не ударившись при этом головой о верхнюю.

– Ага, уютненько. У меня точно так же. – Он бросает взгляд на кучу одежды, вывалившейся из моего чемодана, в числе которой, к моему стыду, застиранный лифчик. – Но, э-э... почище. Как прошла смена?

В его голосе звучит еле заметная нотка беспокойства. Он что, чувствует за меня какую-то ответственность, потому что когда-то показал мне эту вакансию, или что?

– Ну, довольно суматошно, но в целом ничего. Не забывай, я работала в «Макдоналдсе» по вечерам в прошлом году, так что разное повидала. – Я ободряюще улыбаюсь. – Кстати, ты знаешь, что тут есть библиотека?

Он ухмыляется в ответ:

– Ясное дело. Ты думаешь, где я сидел в перерыве?

Январь прошлого года

С Рисом я познакомилась, когда мы с отцом переехали из Лондона в небольшой городок неподалеку от Кардиффа. После увольнения отцу стало нечем платить за квартиру, и мы отправились в Уэльс к его родителям. Такая перемена никого особо не радовала, кроме меня – потому что теперь мне больше не приходилось терпеть отцовские перепады настроения в одиночку. Но, хоть ситуация дома и наладилась, в прочих областях моей жизни дела обстояли так себе. Переход в новую школу в шестнадцать – испытание не из легких. В старой школе у меня было много друзей и я неплохо училась, так что поначалу не слишком беспокоилась о социальной жизни. Я думала, после Лондона мне будет легко найти свое место в местечковой школе. Однако оказалось, в «Хифтон Хай» дружеские компании как сложились в первом классе, так с тех пор и не менялись, и, несмотря на природную общительность, я постоянно оказывалась где-то на задворках, и все на меня косились как на «задаваку из Лондона».

Через неделю я бросила попытки заводить с кем-то разговоры и на большой перемене пряталась в библиотеке, чтобы не сидеть в столовой в одиночестве. Я обратила внимание на Риса раньше, чем он на меня. Он был симпатичным, во фланелевой клетчатой рубашке и в очках, с темными, вьющимися на кончиках волосами и постоянно либо с занятым видом расставлял книги, либо что-то объяснял младшим детям мягким мелодичным голосом. Я не раз думала заговорить с ним – у нас было несколько общих предметов, и он казался дружелюбным. Но он излучал эдакую пугающую уверенность в себе – писал контрольные на одни пятерки, так что учителя постоянно шутили, что он должен вести уроки вместо них, и все такое. И, учитывая более чем прохладное отношение ко мне моих соучеников, я опасалась нового отказа.

– Знаешь... Если ты изучаешь тему митохондриального переноса для предмета мистера Каннингса, то эта книга лучше подойдет. Та, которая у тебя, устарела на несколько десятилетий.

Я удивленно подняла голову от тетради и встретилась с дружелюбным взглядом его зеленых глаз, в кои-то веки не находя слов.

– Эм... Интересный способ склеить девушку, – наконец ответила я. – И как, обычно работает?

Он покраснел, и мне тут же стало стыдно.

– Мы вместе ходим на биологию... – начал оправдываться он с таким видом, будто жалеет, что вообще открыл рот.

Вспомнив о том, что мне вообще-то очень нужно завести друзей, я заправила волосы за ухо и жестом предложила ему присесть.

– Извини, дурацкая шутка. Ты Рис, верно? Я Лара... новенькая, – добавила я с горечью.

Он кивнул и сочувственно наклонил голову:

– Должно быть, непросто. Мы, кстати, и на историю вместе ходим. Все хотел сказать, что твоя работа о женщинах в Древнем Риме была просто супер.

Ну хоть кому-то понравилось. А то Далила Барнс со своей шайкой только и делали, что ухмылялись и перебрасывались записками во время моего доклада.

Но Рис, похоже, говорил искренне.

– Спасибо. Но с биологией у меня полный провал. – Я показала ему свою тетрадь, в которой не было ничего, кроме рисунков спящих котов.

Он беззаботно пожал плечами:

– Могу тебе с этим помочь... если ты не против, конечно.

Я была абсолютно не против.

Я тепло ему улыбнулась:

– О, это было бы здорово на самом деле. Если у тебя получится... э-э... куда-нибудь меня воткнуть. – Это странно прозвучало, да?

– Э, конечно, я найду куда тебя воткнуть. – Он снова покраснел, что было, на мой взгляд, совершенно очаровательно, и улыбнулся в ответ. Искренней, доброжелательной улыбкой. И, глядя на него, я даже подумала, что здесь может оказаться не так уж и плохо.

Рис зевает, возвращая меня в настоящее:

– Как поживает твой папа?

Я отвожу глаза:

– Лучше, спасибо. Бабушка заставляет его ходить на собрания анонимных алкоголиков – то есть в буквальном смысле, она его возит прямо до места. Пока что работает. Трезвый он злой как черт, но лучше уж пусть будет просто злым, чем злым и пьяным вдобавок.

Рис молча кивает и не развивает больше эту тему.

– А у тебя как дела? – осторожно спрашиваю я. Мне действительно любопытно.

– Да в целом неплохо, – отвечает он, потягиваясь, и отодвигается к стене, словно прячась от меня. – Как и раньше, репетиторствую и помогаю в кафе. Все по-старому. А у тебя?

Я рассказываю историю о том, как двое десятилеток не давали никому выйти из супермаркета неделю назад, потому что то и дело въезжали на самокатах в стеклянные двери. Он смеется, и мы болтаем еще какое-то время – почти как раньше, не считая того факта, что мы оба старательно обходим молчанием некоторые темы и делаем вид, что последних двух месяцев просто не было.

– Ты все так же планируешь добираться домой на перекладных? – интересуюсь я, не глядя ему в глаза.

Он качает головой:

– Не-а, полечу прямым рейсом. Нужно помогать маме в кафе. А ты?

– Ну, пересдачи у меня только в мае, так что я не собираюсь торопиться. Может, в барах поработаю, пораздаю листовки в клубах, пособираю фрукты – короче, все, что под руку подвернется. А в свободное время буду погружаться в местную культуру и познавать запретные радости Евротиндера.

Он хмыкает:

– Евротиндер, серьезно?

Я пожимаю плечами, несколько обиженная его насмешкой, но тут он смотрит мне прямо в глаза, внезапно посерьезнев.

– Я пытался тебе позвонить, после... Ну, ты понимаешь... Но ты меня заблокировала.

Потому что твоя мать заставила меня это сделать. И велела никогда больше с тобой не разговаривать, не подходить к тебе и даже на тебя не смотреть. А если я когда-нибудь случайно с тобой столкнусь, отвернуться и пойти в другую сторону.

Но я этого, конечно, не говорю.

– Я... я тебе написала.

– Знаю. Я видел.

Между нами мрачной тенью повисает молчание. Снаружи уже совсем стемнело, и поезд, постукивая колесами, катится по однообразной зелени уэльских долин, а в окно тоскливо скребутся по-зимнему голые ветки.

Я вздыхаю.

– Рис, а давай мы... не будем об этом говорить? По крайней мере не сейчас, ладно? Сегодня был сложный день...

Он кивает, не отводя от меня искреннего взгляда, и я пристыженно смотрю в сторону.

– Без проблем. Извини, не стоило спрашивать. – Он встает. – Я лучше пойду. Спокойной ночи, Ла.

4

Я просыпаюсь с ощущением тяжести, которая бывает, когда выныриваешь из очень глубокого сна, не до конца понимая, где вообще находишься.

Через несколько мгновений я наконец вспоминаю, что я в поезде. Тогда мне удается сообразить, что мы стоим, и именно это послужило причиной моего недоумения. Когда я засыпала, вагон ритмично покачивался, словно колыбель, но сейчас все неподвижно. В моем купе совершенно темно, значит, утро еще не наступило.

Почему мы остановились?

Я сажусь на полке и тут же бьюсь головой об потолок, нецензурно выражаясь. Одновременно с этим поезд словно дергается на месте, подаваясь сперва вперед, потом назад, и снова застывает.

Да, мы совершенно точно не едем.

Странно. Шошанна же говорила, что первая остановка будет в Лондоне. Мы что, уже там? Судя по тому, как мы еле-еле ползли по рельсам весь вечер, я в этом сильно сомневаюсь. Может, что-то сломалось? Боже, надеюсь, мы ни во что не врезались! Я, конечно, крепко сплю, но вряд ли могла проспать такое. Или могла?..

Я аккуратно слезаю с полки, на случай если поезд снова дернется, раздвигаю шторы на окне и выглядываю наружу.

Что ж, Лондон точно можно исключить – над поездом нависают густые зеленые ветки, а в небе совершенно не видно типичного для города светового следа. Похоже, мы стоим на какой-то станции глубоко в провинции. Я могу различить бетонную платформу с желтой ограничивающей линией у края, залитую слабым светом фонарей. В нескольких футах – будка кассы, окна на ней зарешечены, со стен отслаивается краска, внутри – кромешная темнота. Кажется, закрыто – то ли до утра, то ли, судя по состоянию сооружения, до лучших времен. Чуть дальше вдоль платформы я вижу над путями ржавеющий пешеходный переход. Пытаюсь разглядеть название станции, но на табло, где оно должно быть, – загадочная пустота. Сами табло на месте, но они ничего не показывают – ни слов, ни цифр, вообще ничего.

Ладно, вот это довольно странно.

Я беру телефон, который заряжается на нижней полке. Поезд тем временем продолжает пьяно покачиваться взад и вперед. К счастью, мы вроде бы все-таки не сошли с рельсов. В поезде тихо и спокойно, и теперь, наконец достаточно проснувшись, я осознаю, что́ все это напоминает: так бывает, когда прицепляют или отцепляют вагоны. Взглянув на часы, я обнаруживаю, что сейчас три утра – не самое логичное время для остановки.

Зевнув, я открываю гугл-карты и жду, пока они загрузятся: связь тут не очень быстрая. Как я и думала, мы стоим в нескольких часах езды от Лондона; но и до ближайшего города тоже далеко. На карте поезд выглядит просто голубым пятнышком в море зелени – и, что интересно, никакой станции на ней нет.

Я снова изучаю закрытый вокзал и древний пешеходный переход – и понимаю, что мы, судя по всему, стоим на заброшенной станции. Может, понадобилось забрать какие-то продукты или прицепить парочку пассажирских вагонов или просто пропускаем кого-то? Мало ли что.

Я снова зеваю, и мои глаза закрываются на несколько секунд.

Вдруг что-то с силой ударяется в окно, словно вылетевший неизвестно откуда футбольный мяч, и издает громкий вопль, а потом улетает.

Я от ужаса прижимаю руку к груди и нервно хихикаю. Просто птица – сова, наверное, какая-нибудь, судя по размеру. С платформы доносятся приглушенные голоса, и я открываю окно и высовываюсь, пытаясь получше разглядеть, что там происходит.

Позади меня, в самом конце поезда, явно есть какое-то движение. Моя догадка оказалась верной: к поезду прицепили два или три новых вагона, тускло поблескивающих в слабом свете. А на полутемной платформе столпилась кучка людей. Двое – худые и высокие, их лица скрыты капюшонами темных пальто. А третий одет во что-то вроде защитного комбинезона, а лицо закрывает нечто похожее на фехтовальную маску. Или это костюм пчеловода? Снаружи тихо, лишь изредка ухает сова. Новые пассажиры выстроились в молчаливый треугольник и дожидаются, когда закончат прицеплять вагоны.

Через несколько мгновений толчки прекращаются, и из поезда выходит Шошанна. Увидев ее – воодушевляющий символ нормальности, – я с облегчением вздыхаю; значит, поезд все-таки не берут на абордаж взбесившиеся фехтовальщики. Я раздумываю, не стоит ли одеться и предложить помощь – теперь я окончательно проснулась. Но что-то меня останавливает. Я списываю тихий шепот внутреннего голоса на обычное желание спать и продолжаю наблюдение. Шошанна о чем-то переговаривается с пассажирами – слишком тихо, чтобы я могла расслышать, – и они вслед за ней забираются в поезд.

По экспрессу разносится эхо захлопнувшейся двери, и я залезаю обратно на полку и закрываю глаза. Завтра у меня утренняя смена, и было бы совсем некстати остаток ночи проворочаться без сна. Но через минуту или вроде того я слышу голоса в коридоре и мерные шаги, сопровождаемые низким голосом Шошанны. Звукоизоляция в этой части поезда не лучшая. И еще через несколько минут, когда я уже почти проваливаюсь в сон, мимо моего купе опять кто-то проходит – на этот раз тихо, почти крадучись. Возможно, я уже заснула и мне все это мерещится, но шаги как будто замирают перед моей дверью. Я пару минут напряженно прислушиваюсь, но наконец со вздохом заставляю себя выбраться из постели. Лучше проверить, чем еще час лежать, изнывая от тревоги. Я шаркаю к двери и заглядываю в глазок.

Я не ошиблась: кто-то действительно стоит в коридоре прямо напротив моего купе. Я испуганно отпрыгиваю, как только это понимаю, но одного взгляда достаточно. В глазах неизвестного отражается лунный свет, падающий из окна, отчего они кажутся золотистыми – или даже янтарными. А все остальное тонет в кромешной тьме.

Я с колотящимся сердцем прислоняюсь к двери, но тут же отстраняюсь – мне вдруг кажется, что она сейчас откроется и я вывалюсь в темноту коридора, прямо на того (или то), что меня поджидает.

«Да никого там нет, – сурово говорю я себе. – Никого. Это глупости».

Меня слегка трясет, и я напоминаю себе, что я в безопасности и что Рис буквально в соседнем купе. Я должна проверить еще раз. Иначе всю ночь пролежу на полке, дрожа от страха.

Я осторожно поднимаю голову и заглядываю в глазок.

В коридоре никого нет. У противоположной стены стоит тележка для уборки, а позади нее лунный свет отражается от золотой настенной лампы, создавая иллюзию глаз.

Я сдавленно фыркаю от стыда за саму себя. Но кто может меня винить? Ни зги не видно, я переутомилась, сейчас три часа ночи, а мы вдобавок еще и стоим на какой-то мрачной заброшенной станции. Я ложусь под одеяло, поезд снова начинает движение, и спустя несколько мгновений я засыпаю.

Несмотря на неловкое завершение вчерашнего вечера, странное ночное происшествие и тот факт, что мой будильник зазвонил в пять утра, я встаю на удивление выспавшейся и бодрой.

За ночь мы проехали Уэльс и теперь на территории Англии, размеренно движемся к Лондону, где распрощаемся с семейством Чао. Не могу их осуждать за решение преодолеть такое короткое расстояние на люкс-экспрессе: будь моя воля, я бы тоже всеми силами избегала обычного общественного транспорта. А мы через туннель под Ла-Маншем направимся во Францию.

Мимо моего окна пролетают безымянные серые парковки и задние дворы, демонстрируя обрывки чужой жизни: детские батуты, бельевые веревки, раскрашенные сараи и клумбы. Меня все еще поражает, как легко становится на душе, пока поезд уносит меня все дальше от прошлого.

Сквозь закрытые шторы вагона для персонала начинает просачиваться рассвет. Я тем временем быстро проглатываю гранолу и кофе, параллельно просматривая соцсети. Потом, взяв халат и принадлежности для мытья, направляюсь в общий душ – для экипажа никаких люксовых ванных. Вернувшись освеженной в свое купе, надеваю униформу, подкрашиваюсь и завязываю волосы в пучок пурпурной лентой в тон шарфу.

Я провела здесь меньше суток, однако поезд уже ощущается практически домом, особенно когда выходишь из однообразных, бледных помещений для персонала в величественную роскошь пассажирских вагонов. Я мягко ступаю вдоль дверей купе, и ноги приятно утопают в красно-золотом ковре. Время от времени я останавливаюсь подвязать тяжелые шторы, ухмыляясь доносящимся из купе «Гиацинт» всхрапываниям. Я оставляю шторы на окнах приспущенными, чтобы просыпающихся гостей не слепило светом низкого зимнего солнца, и направляюсь в вагон-ресторан готовиться к завтраку.

Весело здороваюсь с Карлосом, который уже вовсю гремит посудой на тесной кухне. Он что-то мрачно бормочет в ответ – подозреваю, он не фанат ранних подъемов. Тем не менее вагон начинают наполнять запахи оладий и жареного бекона, а я раздвигаю шторы и накрываю на столы.

Я обожаю лето – валяться на пляже, чувствовать солнце на своей коже. Поэтому сегодняшняя погода – ясная и солнечная – поднимает мне настроение. Сейчас конец февраля, так что не особо тепло, но серебристо-зеленые почки уже появляются на ветках деревьев в садах и парках, которые мы проезжаем, а на склонах, обрамляющих железнодорожные пути, цветут веселые желтые нарциссы.

Звук отъезжающей в сторону автоматической двери сообщает мне о появлении первых гостей, и, увидев их, я удивленно вскидываю голову. Хотя раньше я с ними не встречалась, лица мне знакомы: это те брат и сестра, которые были в распечатках Шошанны. Видимо, это они взошли на борт прошлой ночью. Теперь все проясняется: она же говорила, что они появятся позже. Я выдыхаю, и тревожные воспоминания о ночных событиях начинают рассеиваться.

Вживую новые гости выглядят куда более впечатляюще, чем на распечатанных фотографиях, и на вид они не сильно старше нас с Рисом. У них одинаково худощавое телосложение и заостренные черты лица. Они занимают места за одним из столиков, и юноша, улыбнувшись, слегка кивает мне в знак приветствия.

– Доброе утро! – Я уверенно подхожу к ним, с профессиональной улыбкой на лице. – Добро пожаловать на «Бейнбери». Мы очень рады встрече с вами. Что для вас принести?

Вблизи молодой человек выглядит еще привлекательнее. Его блестящие черные волосы коротко подстрижены на висках, а сверху зачесаны набок мягкой волной. Но больше всего выделяются глаза – голубые и такие светлые, что кажутся льдистыми, и я физически не способна перестать его разглядывать. На удивление, от ответного взгляда я чуть не краснею. Он произносит глубоким отрывистым голосом с легчайшим намеком на уэльский акцент:

– Кофе, пожалуйста. Со сливками, если это возможно.

– Конечно. Что-нибудь еще? – Я бросаю любопытный взгляд на его спутницу.

Она с сосредоточенным лицом что-то быстро печатает на ноутбуке. У нее точно такие же гладкие черные волосы, зачесанные назад и убранные в низкий пучок, а на точно такой же переносице с горбинкой восседают очки с восьмиугольными линзами в золотой оправе. Девушка одета в элегантное офисное черное платье прямого кроя, а на стуле рядом с ней лежит дорогущая сумочка с геометрическим рисунком. На цепочке у нее на шее висит изысканно украшенный кулон в виде ключа в стиле тиффани, от которого то и дело разбегаются солнечные зайчики. Бегло взглянув на меня, она хмурится оттого, что ее отвлекли:

– Что? Ничего не нужно. Хотя стойте, пожалуй, воды.

– Отличный выбор! – отвечаю я так жизнерадостно, что это можно принять за сарказм. – Сейчас все принесу!

Пока я разбираюсь с кофемашиной, в кухню, борясь с зевотой, входит Рис, еле выдавливая из себя «доброе утро». Он кивает в сторону столиков:

– А эти-то откуда взялись? Не припомню, чтобы вчера их видел.

– Они сели ночью, когда цепляли новые вагоны, – отвечаю я.

Рис хмурится:

– Какие еще новые вагоны?

– Ты что, ничего не слышал? Боже, Рис, ты, наверное, спишь как убитый.

Он перехватывает управление кофемашиной, делает себе эспрессо и тут же его проглатывает. Такая близость к нему в этом маленьком закутке, честно говоря, возбуждает, и, опасаясь, что он это почувствует, я стараюсь встать по возможности дальше.

– Нам говорили о новых пассажирах, но не о новых вагонах.

– Хм, надеюсь, не придется еще и там убираться, – бормочу я, думая о своем и без того забитом расписании.

Рис ухмыляется:

– Ладно, они все равно не могут оказаться хуже лыжников. Я только что получил самый извращенный заказ во всем мире: масала-чай на овсяном молоке с дополнительной порцией кипятка и двойной пеной. Жду не дождусь, когда они сойдут уже. Знаешь, что они безбилетники? Как я понял, опоздали на свой рейс и просто приплатили Шош, чтобы она их посадила, а то бронь отеля сгорит.

– Честно говоря, я ее поддерживаю, – отвечаю я, наливая заказанный кофе в украшенный тонкими узорами кофейник. – Надо зарабатывать где только можешь.

Я выношу поднос и аккуратно водружаю его на столик новоприбывших.

– Меня зовут Лара, – говорю я, планируя покорить их обоих своим дружелюбием, и наливаю кофе в до нелепого изящную фарфоровую чашку. – Буду помогать вам во время пути.

– Гвидион, – отсутствующим тоном произносит гость, напряженно и сосредоточенно наблюдая за моими действиями, словно ожидает, что я совершу ошибку. Он произносит имя так певуче: Гви-дион. – А это моя сестра Гвен.

Та даже не удосуживается поднять глаза от экрана, когда я воинственно ставлю перед ней бутылку с водой.

– Вы до самого Таллина с нами поедете? – мимоходом спрашиваю я, стремясь разбавить молчание, пока расставляю бумажные подставки под посуду, кубики сахара, раскрашенный вручную кувшинчик для сливок, хрустальный стакан, небольшое ведерко со льдом – все атрибуты, которые на «Бейнбери» положено подавать к чашке кофе и бутылке воды.

Гвидион опять ловит мой взгляд – мне нравится, что он специально это делает, – и сухо улыбается:

– Знаете... вы задаете многовато вопросов для той, кто просто выносит мусор.

Я совершенно не ожидаю такой обыденной жестокости – поэтому вздрагиваю и переполняю его чашку, с ужасом глядя, как кофе льется на девственно-чистую белую скатерть. Гвен раздраженно цокает языком, убирая ноутбук.

В кои-то веки я не нахожу слов. Я думала, что события последних месяцев сделали меня тверже и научили постоять за себя, но, судя по всему, я ошибалась. Не смея поднять глаз от стыда, я ретируюсь в кухню, сжимая в руках подтекающий кофейник.

– Они что-то еще заказали? – спрашивает Рис, с деловым видом разогревая круассаны.

Не услышав ответа, он поворачивается и тут же забирает у меня кофейник, который имеет все шансы полететь на пол. Он бросает мрачный взгляд мне за спину – там Гвидион изображает целую сцену, промокая кофе со стола салфеткой. Рис кладет руку мне на плечо и мягко говорит:

– Я этим займусь.

5

Как только завтрак заканчивается, взмыленная Шош вызывает всех на собрание в комнату отдыха.

Я сажусь рядом с Самирой, старательно игнорируя встревоженный взгляд Риса. Я не хочу, чтобы он меня жалел, – чего я хочу, так это показать ему, что я изменилась, стала той прежней Ларой, которая ему нравилась, что я не какая-то несчастная жертва. Но у меня не очень-то получается.

– Мы ненадолго, ребята, – говорит Шошанна, со стуком кладя планшет на стол. – Вы могли заметить, что ночью к нам прицепили несколько дополнительных вагонов. Одна из наших новых пассажиров, – она бросает взгляд на планшет, – Гвендолин Ллевеллин. Она ученая и перевозит в этих вагонах некие органические образцы в Восточную Европу.

– М-да... Прекрасно. А в них тоже понадобится убирать? – Самира словно читает мои мысли и даже не старается скрыть раздражение в голосе.

– Пока нет, – сухо отвечает Шош. – Впрочем, надеюсь, жалоб не будет, если они передумают. Но на данный момент никому из вас входить в эти вагоны нет необходимости. Они везут с собой ассистента, который будет этим заниматься, так что это не наша задача.

– Ассистента? У нас не хватит продуктов на лишнего человека, – мимоходом вставляет Карлос. – Я очень строго все рассчитывал.

Шош смотрит на него убийственно суровым взглядом:

– Он на борту ненадолго, так что можешь не учитывать его при планировании ужина. – Она еще раз проверяет записи на планшете. – Ах да, Самира, Лара. У вас сейчас по графику уборка пассажирских купе, но новые гости очень просили их не беспокоить, пока они не распакуют вещи и не устроятся.

Самира, сидящая рядом со мной, удивленно выгибает бровь:

– Меня устраивает.

– Органические образцы? – тихонько бормочет Рис, двигаясь к выходу. – Любопытно.

Мне все еще неловко из-за реакции за завтраком, и я молча иду за Самирой по поезду к пассажирским купе, радуясь, что у меня будет время побыть в одиночестве и прийти в себя. Тишина в этих великолепно отделанных, просторных помещениях успокаивает, и, к счастью, большинство наших гостей, похоже, любители порядка. Поезд мягко катится в направлении Лондона, а я тем временем полирую столешницы и взбиваю хрустящие белыми наволочками подушки. В хорошо выполненной работе можно найти определенное удовольствие. Слушая подкаст о Французской революции, я двигаюсь от купе к купе – мечтательно провожу пальцем по стеганой поверхности великолепных сумочек миссис Чао из ягнячьей кожи, художественно расставленных на лакированной полке; старательно развешиваю в шкафу восхитительную коллекцию дизайнерских пуховиков мистера Мариотта и с подозрением изучаю коллекцию мехов баронессы, сочувственно поглаживая по голове норку, которой выпала незавидная доля стать побитым молью шарфом.

К обеду, заметно приободрившись, я добираюсь до комнаты отдыха, где нахожу Самиру – она доедает приготовленные Карлосом макароны.

– Как дела, котик? – интересуется она, наливая шрирачу себе на тарелку.

Я падаю на стул напротив, радуясь возможности наконец-то присесть, и тоже накладываю себе макарон.

– На самом деле неплохо. Это странно, что мне нравится убирать?

Самира морщит нос:

– Тебе повезло. Мне достались лыжники, и у них там просто биологическая опасность. Готова поспорить, дома за них все делает мать. Фу, аж противно.

– Да скорее уж слуги, – возражаю я.

Она фыркает:

– Слуги? Ну да. Ты знаешь, я всегда хотела замуж за богатого, но поглядела на них и как-то передумала.

Я сочувственно киваю, и остаток перерыва мы хихикаем над ее печальными вариантами кавалеров в Тиндере.

Загрузив посудомоечную машину, я собираюсь пойти в свое купе и немного вздремнуть, чтобы восполнить недостаток сна прошлой ночью. Но на полпути останавливаюсь, и мои мысли возвращаются к словам Шошанны о новых вагонах. На самом деле у меня с самого утра словно что-то зудит под кожей – настойчивый шепот, как будто приглушенный звук телевизора, который зовет меня на них взглянуть.

«Одним глазком», – говорю я себе, проскальзывая мимо дверей своего купе. Прохожу сквозь пассажирские вагоны и мимо по-утреннему тихих лаунжей, где стоит сладковатый запах свежеотполированного дерева, в самый конец поезда.

Я попадаю в лаунж «Орхидея», который до вчерашнего вечера находился в последнем вагоне. В это время дня тут совершенно пусто, в воздухе пахнет парфюмированным спреем, а крупицы пыли золотятся в лучах весеннего солнца. Крышка рояля распахнута, и кажется, словно инструмент ободряюще мне улыбается.

А впереди – дверь, которая раньше знаменовала конец состава. Теперь она ведет в небольшой тамбур, за которым расположены дополнительные вагоны.

Пройдя сквозь него, я вижу удивительной красоты деревянную дверь. Это дерево гораздо темнее, чем облицовка «Бейнбери», – глубокого коричневого цвета, настолько темного, что оно кажется черным. Здесь, в пространстве между вагонами, грохот поезда громче, почти оглушает, а качка чувствуется сильнее. Дверь представляет собой настоящее произведение искусства – на ней тонко вырезаны переплетающиеся узоры, покрытые позолотой. В ее центре расположена массивная медная ручка. По бокам двери находятся узкие витражные окна в стиле ар-деко, на каждом изображено по черному цветку на зелено-желтом фоне, но окна запотели, и сквозь них ничего не разглядеть.

Я тихонько стучу. В конце концов, я тут работаю и моя задача – проверять, все ли в порядке у пассажиров. Может, тот ассистент, о котором говорила Шош, не откажется от чашечки чая – по крайней мере, я себя убеждаю, что дело именно в этом.

Но никто не отвечает. Я вообще не слышу ни единого звука.

Раз уж я добралась до вагонов, тот внутренний зуд, о котором я говорила, должен пройти. Нет ни одной причины здесь оставаться. Однако, к своему удивлению, я кладу пальцы на ручку.

И тут вспоминаю, что видела прошлой ночью: этот темный силуэт за своей дверью и золотые глаза.

Я точно хочу туда заходить? Одна? Любопытство сгубило кошку, как говорят.

Что, если один из новых пассажиров – тот третий, в маске – и есть любитель торчать у дверей чужих купе по ночам? Хочу ли я прямо сейчас с ним столкнуться? Я издаю нервный смешок – вроде раньше такой паранойи за мной не водилось – и поворачиваю ручку.

Но дверь оказывается крепко заперта.

Вернувшись в свое купе, я усаживаюсь в небольшое кресло и застывшим взглядом смотрю в окно, где зелень постепенно сменяется серыми многоэтажками и унылыми парковками. Скоро начинают появляться знакомые названия станций – призраки моего прошлого: Рединг, Слау, Соутолл. И наконец многоэтажки мутируют в блестящие стеклом небоскребы, парковки уступают место чинным рядам викторианских таун-хаусов, и мы въезжаем на станцию Виктория, нашу первую остановку по расписанию.

Здесь мы тепло прощаемся с семьей Чао, и я еле удерживаюсь от слез, получив в подарок очередной детский шедевр: Лара-из-палочек, вокруг которой летают сердечки, а в волосы вплетены цветы.

Чуть позже, когда солнце начинает садиться, а поезд, плавно покачиваясь, идет через холмы Саут-Даунс к побережью, я переодеваюсь в вечернюю униформу – черная рубашка, черная юбка, пурпурный шарф – и готовлюсь подавать ужин.

Прихожу раньше положенного и мысленно вздыхаю, заметив, что Гвидион уже занял свое место и, словно ворон на ветке, вальяжно изучает проплывающие за окном поля. Он одет в свободные черные штаны и синюю рубашку в полоску, рукава небрежно закатаны до локтей.

– У вас имеется винная карта?

Его голос звучит резко, словно удар. Чуть ссутулившись, я наклеиваю на лицо фальшивую улыбку, держать которую с каждым разом все сложнее, и, поджав губы, отвечаю:

– Добрый вечер. Простите за ожидание (вообще-то до ужина еще полчаса). Я проверю, наверняка кто-то из моих коллег сейчас занимается баром.

Он глядит на меня не мигая.

Не могу же я его выгнать. Шошанна достаточно недвусмысленно заявила, что наш подход к клиентам – это «да, сэр, конечно, сэр, все в рамках возможного, сэр», а рекомендация от нее будет нелишней, когда я стану искать работу по дороге назад в Уэльс. Кроме того, мало ли, вдруг этот напыщенный индюк оставляет чаевые.

Гвидион проводит рукой по волосам, громко вздыхая. Я задерживаюсь, предчувствуя, что он хочет еще что-то сказать. С некоторым возмущением отмечаю, что даже на таком расстоянии от него приятно пахнет – каким-то свежим дорогим ароматом зимнего соснового леса.

– Постойте... Я хотел извиниться за свое поведение сегодня утром. Обычно я не настолько невежлив.

– Ничего страшного, – отвечаю я все с той же пластиковой улыбкой. – Я сама виновата, разлила ваш кофе.

Он слегка приподнимает голову, положив подбородок на ладонь.

– Я бы сказал, это была естественная реакция на мое хамство. И прекратите так улыбаться. На самом деле винная карта не нужна – просто какое-нибудь приличное красное. Мальбек, если есть. И два бокала.

Слегка шокированная таким резким изменением в его поведении, я с радостью прекращаю улыбаться и направляюсь в бар в соседнем вагоне в надежде, что смогу кому-нибудь перепоручить его заказ. Но там совершенно пусто. Мне не хочется снова его злить, раз уж дело только-только пошло на лад, так что я пытаюсь припомнить, что Шошанна говорила Рису относительно вина. Хватаю ведерко для льда, бокалы, что побольше – для красного, тканевую салфетку и штопор и складываю все это на серебряный поднос.

Мы уже выехали из города, и за окном проносятся бесконечные зеленые холмы, на которые опускаются сумерки. Я на мгновение останавливаюсь, впитывая этот вид. Это так красиво – и так отличается от шумных многоуровневых улиц, где я выросла, среди запаха выхлопных газов и пригоревшего подсолнечного масла. Судя по последнему объявлению машиниста по громкой связи, которое он зачитал безэмоциональным голосом, как робот, мы находимся на юге Англии и движемся в направлении Фолкстона и Евротоннеля, по которому пересечем пролив и попадем в континентальную Европу.

Я возвращаюсь в вагон-ресторан – Гвидион все так же с задумчивым видом глядит в окно. Оно слегка приоткрыто, и оттуда веет легким ветерком с запахом соли – признак нашей близости к побережью. Аккуратно поставив поднос на столик, я гордо демонстрирую Гвидиону этикетку – подглядела этот жест у Риса вчера вечером.

– Не хотите ли сперва попробовать, сэр?

Он с ухмылкой поднимает на меня взгляд.

– Уверен, с вином все в порядке. К слову, мальбек обычно не подают со льдом... – Он осекается, сжимает двумя пальцами переносицу и прикрывает глаза. Судя по всему, что-то доставляет ему дискомфорт. Он показывает на кресло напротив. – Боже... Я даже не спросил, пьете ли вы красное.

Я с удивлением поднимаю брови:

– Сэр, я на работе...

Он улыбается, и эта улыбка неузнаваемо меняет его лицо, делая его из высокомерно-унылого словно бы озаренным солнцем и невероятно красивым.

– Прошу, прекратите обращаться ко мне «сэр», тем более что, уверен, буквальный перевод – «козел». И, по-моему, не так уж вы и заняты – кроме меня, здесь никого нет. Exempli gratia^[1], ваша коллега в кофейном лаунже играет в Animal Crossing, когда думает, что никто не видит.

Я неловко присаживаюсь напротив него. Может, у меня не так много опыта в таких вещах, однако даже я понимаю, что распивать вино с гостями не следовало бы. Интересно, установка Шош выполнять любой каприз и на подобное распространяется? Но деваться некуда, поэтому я рассеянно смотрю, как Гвидион открывает бутылку длинными изящными пальцами, ловко взрезая фольгу – даже не думала, что многофункциональный штопор на такое способен, – и щедро наливает вина в оба бокала, а потом подвигает один ко мне.

– За начало с чистого листа, Лара. – Он бросает взгляд на мой бейджик, наклоняя бокал в мою сторону.

Мы чокаемся, и я вижу, как солнце наконец опускается за холмы, и наши отражения в темном стекле становятся отчетливее.

– Простите, что повел себя как мудак. – Он с отвращением оглядывает богатую отделку вагона. – Дело в том, что... честно говоря, я не слишком-то рад здесь находиться. Понимаете, моя основная роль здесь – присматривать за сестрой, как будто у меня собственных дел нет. Однако я не должен был вымещать свое дурное настроение на вас. И мне искренне жаль. Вы меня прощаете?

Я делаю крошечный глоток вина – не хочется сразу обесценивать все его усилия, – но одним глазом посматриваю на дверь, готовая тут же вскочить, если кто-то войдет. Вино крепкое, почти до терпкости. Холодная кола без сахара с ломтиком лайма была бы мне больше по вкусу, однако, хоть вино поначалу и обжигает, затем по телу разливается приятное тепло, и я смягчаюсь.

– Э-э, конечно, – смущенно говорю я. У Гвидиона странная манера на меня смотреть. Словно бы каждое мое слово – это ложь и он намерен докопаться до правды. – Будем честны, я и правда выношу мусор. Кто-то же должен.

– Нет, нет, я был непростительно груб. К сожалению, язвительность в моем характере.

Он залпом выпивает полбокала, и воцаряется неловкое молчание.

Я собираюсь с мыслями для ответа, как вдруг дверь вагона с тихим шелестом открывается и входит Рис. Я тут же вскакиваю как ужаленная, чуть было не опрокинув бутылку.

– Не помешаю? – спрашивает он с наигранным простодушием, бросая взгляд на стоящий передо мной бокал.

– Ни в малейшей степени, – ровным голосом отвечает Гвидион, продолжая в упор глядеть на меня. – Дражайшая Лара просто принесла аперитив для меня и моей сестры.

Я отправляюсь за меню, а Рис тащится следом.

– Дражайшая Лара, м-м, – подначивает он. – Но, если серьезно, Шош не должна тебя застать за столом с гостями.

Я поворачиваюсь к нему с обидой:

– Он очень настаивал. Да и вообще, – я притворно надуваю губы, – ты что, возражаешь?

После всего, через что я заставила его пройти, он должен был бы тут же ответить: «Да, потому что ты та еще стерва». Но Рис просто пожимает плечами и здоровается с Карлосом, который успел незаметно войти и теперь театрально точит ножи.

Второй ужин на борту «Бейнбери» проходит куда более хаотично, чем мне бы хотелось. Несмотря на отсутствие семейства Чао, без четких и строгих указаний Шошанны коктейли смешиваются неправильно, блюда отправляются не за те столики и соусы проливаются на столы – последнее, впрочем, связано с заметной тряской, которую мы переживаем, несясь сквозь туннель под Ла-Маншем, темный и провоцирующий клаустрофобию.

Но я рада работать в паре с Рисом. Несмотря на резкие указания баронессы и ленивый сарказм лыжников, он остается спокойным и сдержанным – за исключением моментов, когда мы вдвоем в кухне: тогда он извергает из себя потоки слов, о существовании которых я даже не подозревала.

Я в третий раз пытаюсь заварить чай для леди Винтерборн, когда вагон-ресторан постепенно пустеет. Честно говоря, я во всем виню недостаточно подробные наставления Шошанны. Дома-то я просто беру первую попавшуюся относительно чистую чашку, заливаю пакетик кипятком и добавляю молока. Здесь же чай листовой, и заваривают его в фарфоровом чайнике.

Когда я возвращаюсь, баронесса осторожно делает глоток и с сердитым видом кивает, словно бы раздраженная тем, что ее чай наконец можно счесть приемлемым. Обрадованная успехом, я бездумно направляюсь в «Далию». К этому моменту мои ноги уже начинают болеть и я заметно взмокла. Рис работает на баре, с занятым видом смешивая коктейли, – тройка лыжников сидит за столиком неподалеку, заливаясь непотребным хохотом. Он замечает меня и едва заметно закатывает глаза.

– Боже, налей мне четыре шота текилы, – тихо бросаю я, заходя за барную стойку, чтобы разгрузить машинку для мытья бокалов. – И не вздумай экономить.

– Сейчас сделаю – если только закончу самый сложный в мире набор коктейлей, – отвечает он с наигранной веселостью, надев очки и листая толстую книгу с рецептами напитков. – Я с этим уже полчаса вожусь. Кроме шуток, в одном из них есть настоящее золото.

– Я бы помогла, если бы умела, – сочувственно произношу я.

Он ухмыляется и элегантно пристраивает искусно изогнутый ломтик лимона на краю бокала:

– Ну как?

– Семь из десяти, – отвечаю я, с мрачным видом глядя в коктейльное меню. В каждом напитке – не меньше восьми видов алкоголя и до пяти дополнительных ингредиентов. Может, на борту и осталось всего десять человек, но они явно собираются взять от этой поездки все возможное. Чуть раньше, пряча зевок, я спросила Шош, во сколько заканчивается вечерняя смена, и та сухо улыбнулась:

– Вечерняя смена заканчивается, когда последний гость отправляется спать, дорогая.

Глядя на то, как лыжники увлеченно дегустируют свои экзотические шоты, я начинаю думать, что нас ждет долгий вечер. Но все равно это лучше, чем ночная смена – ее, к счастью, забрала Шош. Я вспоминаю те крадущиеся шаги в коридоре и непроизвольно вздрагиваю.

– Баронесса допивает последнюю чашку и собирается спать, – сообщаю я.

– Супер. Значит, у нас остаются только эти ребята, – тихо отвечает он, умело орудуя шейкером для коктейлей. – Я и сам справлюсь, Лара. Их всего трое, нам нет смысла вдвоем тут торчать, тем более что коктейли делать ты все равно не можешь. Я сомневаюсь, что в это время суток кому-то понадобится капучино.

Я опасливо смотрю на него – вдруг это какая-то проверка? Либо он просто не хочет меня видеть. И хотя я не могу его за это винить, меня саму удивляет, насколько мысль об этом ранит.

– Я серьезно, Ла. Ты дерьмово выглядишь...

– Полегче! – удивленно ухмыляюсь я, хлестнув его под столом кухонным полотенцем, которое висит у меня на поясе. – Еще какие-нибудь комментарии о моей внешности?

Он улыбается, и его лицо светлеет, заставляя мое сердце заколотиться.

– Прекрати. Я просто хотел сказать, что у тебя усталый вид.

Я колеблюсь, переживая внезапный момент слабости. Мне не хочется уходить вот так, не дав ему понять, что между нами все будет нормально и мы сможем возродить нашу дружбу, но я знаю, что для этого разговора еще рано.

Прежде чем пойти к себе, я вспоминаю, что нужно убрать столик баронессы в вагоне-ресторане. Прошлым вечером она торчала там допоздна, как будто специально, чтобы нас позлить. Я складываю дорогую фарфоровую посуду на поднос, и тут у меня в кармане юбки жужжит телефон, отчего я подпрыгиваю. Вообще-то мне нельзя носить его с собой – на «Бейнбери» сотрудники не должны пялиться в экраны на глазах у гостей, – но сегодня у папы встреча анонимных алкоголиков, и бабушка обещала мне сообщить, ходил он или нет. Я рассеянно открываю сообщение, и только после замечаю, что оно с незнакомого номера.

Слова, которые я вижу, немедленно вонзаются прямо в мозг – словно тот, кто их написал, стоит здесь, рядом со мной, в полутьме вагона. Это его слова, в том нет никаких сомнений. Он словно злобно шепчет мне прямо в ухо: «Похоже, ты до сих пор обвиняешь меня в том, в чем, как мы оба знаем, виновата ты сама. Поверить не могу, что тратил время на пустое место вроде тебя...»

Я роняю телефон и отшатываюсь от отвращения, навалившись всем телом на стол и пытаясь перевести дух. Как же бесит, что он до сих пор способен так на меня влиять, что это вообще возможно, после всего, что он сделал. Сообщение издевательски смотрит на меня с отполированных деревянных досок пола.

«Пустое место».

«Ты сама виновата».

Я с запозданием осознаю, что в вагон кто-то вошел.

– Ла? Ты в порядке?

Я ругаюсь про себя несколько раз подряд. Из всех людей на этом чертовом поезде мне больше всего хотелось бы убедить именно Риса, что я в порядке.

Но правда в том, что это не так.

Ногой я быстро отправляю телефон под стол и поднимаю поднос с посудой.

– Ага, – отвечаю я как можно беззаботнее, в надежде, что он не заметит дрожи в голосе. – Конечно. А что?

Я забываю, как хорошо он меня знает. Он не ведется.

– Стой-ка. Ты трясешься. Ну-ка дай сюда.

Он прав. Может, я и смогла выровнять голос, но чашки на подносе тихонько позвякивают, выдавая мои дрожащие руки.

– Ничего подобного, это все поезд, – бормочу я, когда он придвигается, чтобы взять поднос. Я отшатываюсь – слишком резко. Угол подноса цепляется за соседний столик, и сервиз тончайшей работы падает на пол и разбивается вдребезги.

На несколько секунд повисает тишина, и я просто смотрю на осколки белоснежного фарфора, разбросанные по темному полу, как звезды по ночному небу, в таком же беспорядке, как и мои мысли.

Вот дерьмо.

Кровь бросается в лицо, я падаю на колени и начинаю сгребать осколки в кучу, вполголоса ругаясь, когда острые края до крови впиваются мне в ладони.

– Эй, – тихо произносит Рис, садится передо мной на корточки и останавливает мою руку. Его теплое касание пронизывает меня, как молния, хотя кончики его пальцев сжимают мою ладонь совсем легонько. Он поворачивает мою руку ладонью вверх: – Перестань, ты порезалась.

Мои глаза застилают слезы, и я снова ругаюсь про себя. Я не хочу, чтобы все было вот так. Мне не нужна эта нежность, эта жалость, и тем более от него. Я этого не заслуживаю. Встав, я с силой провожу рукой по лицу и отворачиваюсь. Пытаясь отвлечься от этой ситуации, начинаю искать щетку и совок.

– Оставь, я уберу, – говорю я, откашливаясь, и мое колотящееся сердце на расстоянии от него наконец успокаивается.

– Лара... Ты выглядишь довольно нервной. Что-нибудь случилось? Может, ты хочешь поговорить?

Я начинаю подметать осколки и заставляю себя ответить нарочито бодрым голосом:

– Да хватит тебе, Рис, все нормально! Ты же меня знаешь, я просто неуклюжая. Кажется, тебя кто-то зовет из бара?

Мы оба понимаем, что это ложь, но я готова на что угодно, чтобы он наконец убрался. Он на мгновение задерживается в дверях, и я продолжаю подметать уже и без того чистый пол, молясь, чтобы он ушел.

Выбросив осколки в мусор, я поднимаю c пола телефон. Но думаю я не о фарфоре и даже не о мерзком сообщении Бекетта. А о прикосновении Риса к моим пальцам.

6

В узком коридоре спального вагона пустынно и тихо, лампы-шары мягко светятся, но их лучи не добираются до темных углов. Снаружи мимо окон пролетает ночной пейзаж, и стук колес по рельсам звучит странно успокаивающе. Я провожу ладонью по отполированной облицовке орехового дерева – по центру стены идет мозаика из темных и светлых листьев. Рис говорит, такой стиль называется маркетри.

Добравшись до вагона для персонала, я вхожу в свое купе, переодеваюсь в любимую хлопковую пижаму, смываю макияж и наношу обильный слой увлажняющего крема в надежде, что завтра буду выглядеть менее потрепанной. Иногда я забываю, что Рис-то был знаком с прежней Ларой, а не с нынешней, с вечно пустым взглядом и постоянными кошмарами. Я заставляю себя заняться дыхательными упражнениями, которые показала мне терапевтка. Я медленно считаю вдохи и выдохи, мой пульс замедляется, мысли перестают скакать туда-сюда, и я осторожно позволяю себе надеяться. На то, что на этом поезде, в окружении всей этой красоты, у меня появится возможность вздохнуть свободно. Что я смогу исправить все то, что сломалось за последние несколько месяцев, включая саму себя.

Прежде чем забраться на свою полку, я подбираю с кресла телефон, где он устроился, как свернувшаяся змея. Мне все еще немного тревожно, но я вижу, что связи нет, и выдыхаю с облегчением. Я быстро удаляю сообщение Бекетта и блокирую его новый номер. Но его эсэмэс – как сорняки: сквозь трещины в асфальте рано или поздно проклюнется новое. Я выключаю телефон. По крайней мере сегодня больше не будет никаких сообщений – не будет вообще ничего, и, умиротворенная этим знанием, я засыпаю.

Сон всегда один и тот же.

В той комнате что-то есть.

И он не хочет, чтобы я это увидела.

Я выбираюсь из кровати, успокоенная его тихим, размеренным дыханием. Сквозь дорогие жалюзи почти не пробиваются рассветные лучи. На носочках спускаюсь по лестнице. Я уже довольно неплохо знаю этот дом и здешние порядки. Знаю, что родители не вернутся до следующей недели. Домработница придет только в восемь. А запертая дверь находится за кухней – нужно пройти мимо прачечной, где постоянно гудят стиральные и сушильные машины, а потом пересечь небольшой дворик с мраморной скамейкой, по обеим сторонам от которой – шарообразно подстриженные кусты. А ключ висит на крючке слева от двери.

Я наклоняюсь и заглядываю в замочную скважину.

Там слишком темно и ничего не видно. Так что я беру ключ и вставляю его в замок.

Когда я поворачиваю ключ, небо надо мной темнеет и наполняется пронзительными криками, разрывающими мои барабанные перепонки. Вокруг меня кружатся и падают на землю перья, рыжевато-коричневые, с красными кончиками. А с другого конца коридора вдруг отчетливо доносятся шаги.

«Я рискнул и доверился тебе, и посмотри-ка, к чему это привело».

Меня поймали.

Задыхаясь, я резко сажусь на полке. Я вся покрыта потом, и прохладный ветер из приоткрытого окна тут же заставляет задрожать от холода. На мгновение я задумываюсь, не постучать ли в стенку между нашими с Рисом купе. Вдруг он тоже не спит? После всего, что случилось, вдруг его тоже мучают кошмары? Но с той стороны лишь тишина.

Взяв себя в руки, я сползаю с полки и натягиваю тренировочные штаны. Может, мне станет легче, если выпить горячего молока. А если Самира еще на смене, у нее есть антигистаминные – она говорила, от них клонит в сон.

Зевая, я тихо открываю дверь купе. Лампы в узком коридоре приглушены. На носочках пройдя мимо пассажирских купе, я нажимаю кнопку на двери в вагон-ресторан.

Но она не открывается. Дверь начинает движение, но что-то ей мешает и раздается механическое щелканье. А с другой стороны она занавешена тяжелыми шторами, и я не вижу, что происходит в вагоне. Хмурясь от раздражения, я нажимаю кнопку снова и снова. Но скоро до меня доходит, что в двери просто что-то застряло. Я наклоняюсь, предполагая, что это кусок шторы, но там какое-то растение. Я аккуратно дергаю, пока наконец оно не поддается, и подношу его к свету.

Это плющ. Побеги еще совсем юные, желто-зеленые, а листья тонкие и только сформировавшиеся.

Я не придаю этому большого значения. В поезде повсюду расставлены вазы со свежими цветами. Вероятно, побег просто зацепился за чью-то одежду, а потом случайно упал здесь.

Я снова нажимаю кнопку, и на этот раз дверь легко открывается.

Отодвинув в сторону тяжелую штору, я вхожу в вагон-ресторан. Как я и думала, здесь пусто. Только чуть светятся на полу аварийные лампы, раздается тихий стук колес и едва слышно позвякивает посуда в кухне.

Но чувство какое-то странное.

Все столы на своих местах – неподвижные и покрытые белыми скатертями, похожие на маленькие привидения. Мягкие кресла аккуратно задвинуты. На отполированной кухонной стойке – ничего, кроме стопки меню и пустых корзинок для круассанов и прочей выпечки. Пурпурный ковер...

Вот оно. Прямо по центру вагона змеится еще один длинный побег плюща. Сбитая с толку, я наклоняюсь и тяну за него, продолжая идти вперед. Плющ отдирается с трудом, цепляется за шерстяной ковер тысячами крошечных волосков. Ползет в бар «Далия», и там обвивается вокруг мраморной барной стойки, и тянется дальше, в лаунж «Кедр». К этому моменту я начинаю чувствовать себя Тесеем в лабиринте Минотавра, пытающимся найти путь наружу по своей нити. Мне уже слишком любопытно, так что я двигаюсь вперед, в самый конец поезда, сквозь сдержанную роскошь зала с роялем.

Плющ ведет меня к новым вагонам и скрывается под закрытой дверью.

Я вспоминаю слова Шош об «органических образцах» Гвен. То есть в этих вагонах перевозят растения?

Войдя в тамбур, поднимаю узкое окно и выбрасываю наружу липкий ком побегов, собравшийся в руках. Вздрагиваю от потока холодного воздуха и внезапного грохота колес.

Затем опускаю окно и вытираю руки о свитер – и вдруг замечаю под дверью тонкую полоску света. Там что, кто-то есть? Может, они не спят? Может, Гвидион и Гвен сами там живут? И стоит их спросить о плюще? Мягкий оранжевый свет так и манит войти.

Я машинально хватаюсь за ручку и осторожно поворачиваю.

И дверь открывается.

У меня такое чувство, будто я попала в другой мир. Словно Люси, нашедшая вход в Нарнию, или Алиса, попавшая в Зазеркалье. Я ожидала увидеть личные комнаты близнецов Ллевеллин – кожаные диваны, золотую фурнитуру, отполированное дерево – нечто в духе интерьеров «Бейнбери». Или, раз уж речь идет об ученых и образцах, что-то вроде научной лаборатории с белыми стенами и столами из нержавеющей стали. Однако я оказалась словно внутри темного, пышущего жизнью кристалла. Стены и потолок этого вагона представляют собой огромные окна, сквозь которые льется ночное небо, и прямо над головой у меня, словно волшебные огни фейри, переливаются созвездия. В воздухе стоит отчетливый цветочный запах – густой жасмин, нежные бутоны роз. И, куда ни глянь, все свободное пространство заполнено цветами.

Я испускаю восхищенный вздох. Это великолепно.

Пол у меня под ногами вымощен квадратной каменной плиткой, а по краям вагона тянутся клумбы из декоративного серого камня, в которых цветут самые разные растения. Это напоминает что-то вроде викторианской теплицы, как в Королевских ботанических садах в Лондоне. В центре вагона – круглый узорчатый ковер, на нем стоит круглый же карточный столик, а возле него – два кресла мшисто-зеленого цвета. Золотые ножки столика выглядят как птичьи лапы – тонкие, бугристые, с устрашающими когтями. К резной деревянной отделке стен крепятся лампы, похожие на факелы, – их основание выглядит как стеклянный цветочный стебель, а абажуры – бутоны, светящиеся мягким оранжевым светом.

Все больше ощущая себя Алисой в Зазеркалье, я продолжаю бродить по вагону, опьяненная запахом цветов, вдыхая его всей грудью. Их названия красуются на изящных деревянных табличках, инкрустированных перламутром. Некоторые мне знакомы – не прошли даром часы, проведенные с дедушкой в саду. Здесь есть великолепные розы жжено-оранжевого и конфетно-розового оттенков, пушистые, размером с футбольный мяч соцветия гортензии нежных акварельных тонов сиреневого и фуксии, яркие хризантемы цвета персика и манго, снежная лилия, чьи лепестки на ощупь словно нежнейший шелк.

Слабая надежда, что, когда я одним глазком загляну в эти вагоны, мое жгучее любопытство, этот тихий голос на задворках сознания, наконец пройдет, немедленно испаряется. Теперь я просто обязана идти дальше. Я страстно жажду увидеть, что кроется за следующей дверью – возможно, еще более великолепные вещи. Однако я помню о том, что также могу повстречаться там с нашими загадочными пассажирами.

Поэтому я тихо, вежливо стучу, но ответа нет.

Переступив порог, тотчас ощущаю: здесь совершенно иная атмосфера, более прохладная и таинственная. Вагон устроен так же, как и предыдущий, те же бескрайние стеклянные просторы, – но здесь лунный свет едва пробивается сквозь сплетение раскидистых ветвей. В каждом углу возвышаются величественные урны в античном стиле, в которых растут деревья, усыпанные розовыми и белыми цветами. Их ветви, как причудливая паутина, оплетают потолок, и они украшены изящными бумажными светильниками – благодаря чему вагон обретает чарующую, почти колдовскую ауру. К оконному стеклу жмутся пальмовые листья, а по краям вагона выстроились кусты – одни усыпаны плодами, другие пышно цветут. В воздухе витает едва уловимый шепот лаванды, к которому примешивается терпкий, древесный аромат розмарина. А перед одним из окон, наименее оплетенным ветвями, раскинулся шезлонг.

Здесь стоит практически полная тишина. Слышен только тихий шелест листьев над головой, словно от дуновения ветерка. Я продолжаю идти вперед, и сверху, будто нежный снегопад, на меня падают цветочные лепестки.

В самом конце вагона друг к другу склоняются два дерева – кажется, ивы, судя по тянущимся книзу ветвям. Они сплетаются друг с другом, словно ласковые пальцы, образуя природную арку. Пространство за ней погружено в более густую тьму, чем остальная часть вагона. Я задерживаюсь перед ней и напряженно прислушиваюсь. То, что поначалу я приняла за шелест листьев, теперь начинает напоминать шепот. Что, если там кто-то есть и этот кто-то наблюдает за мной? Если подумать, я действительно ощутила что-то странное, когда еще только вошла сюда. Тем временем снаружи луну закрывают набежавшие облака и в вагоне становится еще темнее.

И этот звук совершенно точно напоминает шепот.

– Кто там? – осторожно спрашиваю я, прекрасно понимая, что нахожусь здесь без разрешения.

Достаю телефон и включаю фонарик, чтобы осветить пространство за аркой. Ветви деревьев образуют уединенный уголок, который, судя по всему, используется как кабинет или место для чтения. С одной стороны расположились книжные полки со множеством томов в кожаных переплетах, а с другой – потертое кожаное кресло. А там, где должна находиться дверь в следующий вагон, я вижу отполированную деревянную панель с изящной резьбой.

Я делаю шаг ближе.

Так вот... так вот откуда раздается этот странный шепот – из-за этой панели. Я провожу по ней пальцами. На уровне глаз я вижу кельтский символ – переплетенные узоры в круге. Такой часто можно встретить в Уэльсе на различных туристических безделушках – брелках, браслетах и тому подобном. Внутри круга изображена пара больших распахнутых крыльев в том же стиле, вокруг них – летящие перья, а в центре – судя по всему, сова, с глубоко посаженными золотистыми глазами и хищно изогнутым клювом.

Тут я вспоминаю существо, которое видела у своего купе прошлой ночью.

...таволга, дрок и дуба цвет...

Я резко встряхиваю головой. Этот шепот, тихий, завораживающий, практически усыпляющий...

«Наверное, просто радио или телевизор», – думаю я.

Это точно конец вагона? Или за панелью есть что-то еще? Еще один вагон, например? Я не видела, сколько именно их прицепили. А окна заслоняют ветки, и я не могу выглянуть и посмотреть, да и к тому же слишком темно. Я тщетно пытаюсь отыскать что-то похожее на замочную скважину, но ничего не нахожу.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, выключаю фонарик и случайно смотрю на время. С тех пор как я вошла в эти вагоны, прошел уже час.

Не может быть... правда?

Я изо всех сил зеваю. Кажется, вся эта пыльца, которой я надышалась, обладает седативным эффектом.

Так или иначе, я должна быть в постели, а не шастать по чужим вагонам. Еще раз зевнув, я отправляюсь к себе.

На следующее утро мой будильник звонит минут сорок, прежде чем я наконец просыпаюсь. Голова тяжелая и ватная, словно после какой-то ужасной простуды.

– Черт... черт! – бормочу я, когда понимаю, что опоздала на утреннюю смену.

Пальцы не слушаются, я еле нащупываю кнопку выключения будильника, а потом, чуть не свалившись с кровати, открываю шторы. Меня встречают ясное солнечное утро и бескрайние просторы покрытых инеем полей, которые проносятся мимо. На лице помимо воли появляется улыбка. Я не выезжала за пределы Англии с детства – с тех пор как умерла мама, – а теперь, смотрите-ка, я во Франции.

Времени на душ нет, поэтому я быстро умываюсь, натягиваю одежду, схватываю волосы заколкой и выбегаю из купе. Войдя в вагон-ресторан, сразу вижу Риса – в одной руке у него чайный поднос, в другой стопка тостов, и он бросает в мою сторону раздраженный взгляд. Я бегло оглядываюсь, приветствуя своей самой лучезарной улыбкой пассажиров, уже занявших места за столиками.

Лыжники не обращают на меня внимания – они громко беседуют о том, где найти лучшие склоны, но я ловлю взгляд Гвидиона.

Он слегка поднимает руку.

– Доброе утро! – взволнованно говорю я, незаметно заправляя рубашку.

– Хотел бы я знать, что именно требуется сделать, чтобы получить чашку кофе на борту данного экспресса, – говорит он, глядя мне в глаза. – Ваш коллега, кажется, немного... занят.

Я чуть приподнимаю брови в удивлении, однако не перестаю улыбаться.

– Приношу глубочайшие извинения, – отвечаю я, молясь, чтобы он не стал жаловаться – иначе мне придется объяснять весьма разочарованной Шошанне, что я проспала. – Он просто... новенький. Еще привыкает. Сейчас я вам все принесу.

Рис идет за мной в кухню.

– Где ты была весь этот час? – буквально шипит он.

Я виновато морщусь:

– Пожалуйста, прости. Я поставила будильник... но, похоже, это не помогло. Вчера не могла заснуть и полночи бродила по поезду. Кстати, разведала новые вагоны.

Он странно на меня смотрит:

– Не уверен, что бродить в полусонном состоянии по пассажирским вагонам – это достаточно профессионально, но как знаешь. И вообще, в каком смысле «разведала»? Ты же сказала, там закрыто?

– Было закрыто. А прошлой ночью – нет. Ты не поверишь, Рис. В этих вагонах полно цветов! А сами они сделаны из стекла, что-то вроде оранжереи или передвижной теплицы.

Он поворачивается ко мне, нахмурившись:

– Какого черта? Теплицы? В поезде? Ты уверена, что тебе не приснилось? Шошанна же говорила, они везут органические образцы или типа того.

– Органические образцы, ну да. Растения. И да, я совершенно уверена. Там так красиво... просто невероятно. Тебе непременно нужно на это взглянуть. При дневном свете наверняка будет еще более впечатляюще! Наверное, они для какого-то мероприятия. Выставки цветов или...

Но Рис продолжает смотреть на меня так, словно у меня галлюцинации.

– Цветы, серьезно? Ты же понимаешь, весна только началась...

– Сам всё увидишь, – отвечаю я ему.

После завтрака мы послушно тащимся в вагон для персонала на уже ставшее привычным утреннее собрание. Я киваю в ответ на бодрое приветствие Шошанны, втайне наслаждаясь всей этой рутиной. Шошанна всем широко улыбается, прежде чем напомнить, как правильно складывать концы туалетной бумаги и с какой частотой менять полотенца.

– Что ж, вы все дожили до третьего дня, поэтому у меня для вас хорошие новости. Как вы знаете, около четырех дня мы сделаем остановку в живописном средневековом городке Домм, откуда Мариотты отправятся в свой медовый месяц. И, скажите спасибо вашему великолепному боссу, эта остановка совпадет с поставкой расходников для экспресса. – Она смотрит на наши непонимающие лица и добавляет: – А это значит, у вас будет пара свободных часов, пока мы с Карлосом будем принимать поставку и сверяться с накладными.

Сидящая рядом со мной Самира восторженно хлопает меня по руке, ее взгляд загорается предвкушением, и этот энтузиазм передается и мне. Несколько часов, когда не придется выполнять прихоти гостей или засыпать на ходу на дежурстве – звучит отлично! Также мне приходит в голову, что это может быть неплохой возможностью нормально поговорить с Рисом.

– Не тратьте времени зря – посмотрите достопримечательности, позвоните родным, купите сувениров... В общем, отдохните как можете. Но предупреждаю – никакого алкоголя и не опаздывать к отбытию. У вас ровно два часа и ни минутой больше. Задерживать отправление мы не будем, так что возвращайтесь вовремя.

С этими словами Шошанна объявляет собрание закрытым, и мы выскакиваем из вагона, лучась от радости.

Февральское утро за пределами поезда облачное и тихое. Мимо окон бесконечно проносятся пустые поля, время от времени перемежаясь деревеньками со зданиями из желтого камня.

Обед проходит поспокойнее завтрака, хотя на смене опять мы с Рисом. Однако в этот раз его очередь делать ошибки – он проливает воду для Гвен на колени Гвидиону, когда поезд особенно сильно встряхивает. В кухню долетает парочка крепких выражений, но мне не до того – я старательно выжимаю апельсины. Мариотты – отличные ребята, но их любовь к свежевыжатому соку по утрам меня убивает.

– Вот сволочь! – сообщает Рис, возвращаясь в безопасное пространство кухни с горой мокрых салфеток в руках.

– Кто из них? – фыркаю я.

К тому моменту брат и сестра остаются единственными гостями за обедом – чахнут над своими стаканами воды. И, честно говоря, у меня нет ни малейшего желания опять с ними возиться. Я бросаю на Риса хитрый взгляд.

– Что? – с опаской произносит он. – Я знаю этот взгляд. Опасность близка.

Я улыбаюсь и показываю на пассажиров – их тарелки отставлены в сторону, и оба мрачно таращатся в окно.

– Они же закончили, верно?

Сперва он смотрит на меня удивленно, но затем на лице отражается понимание:

– Думаю, да... Но мы же не можем просто их тут оставить. Если Шош увидит...

– У нее перерыв, она вчера была в ночной. И кроме того, мы быстро. Честное слово, это стоит увидеть. Там просто невероятно красиво.

Уточнив у Ллевеллинов, не нужно ли им чего-то еще, – на всякий случай, потому что вообще-то обед закончился двадцать минут назад, – мы торопливо движемся сквозь лаунжи по направлению к новым вагонам. Как только мы теряем гостей из виду, я хватаю Риса за руку от возбуждения.

– Лара... подожди секундочку. Ты уверена, что стоит это делать? – Он высвобождает рукав своего старомодного пиджака и замедляет шаг. – Шош сказала, что нам не нужно там появляться.

Разочарованная тем, что он так решительно стряхнул мою руку, я останавливаюсь и поворачиваюсь к нему, не веря своим ушам:

– Ты серьезно? «А нам точно туда можно?» Где твоя бесшабашность, Рис?

На самом деле я уверена, что нам туда нельзя, – в конце концов, неспроста же вагоны обычно закрыты. Но этот маленький акт неповиновения кажется чем-то таким, что могла бы сделать прежняя Лара. Мне кажется, Рису тоже приходит это в голову, потому что после сдержанного протеста он все же идет за мной дальше, к хвостовым вагонам. Однако перед самой дверью останавливается и качает головой:

– Это так странно... По-моему, пару дней назад поезд здесь заканчивался.

Я резко разворачиваюсь, в восторге оттого, что он наконец оценил мою находку:

– Ну! И это ты еще не видел, что там внутри.

Я поворачиваю ручку, как в прошлый раз, но, к моему раздражению, дверь снова заперта.

– Уф, бесит. Вчера ночью точно было открыто!

Я дергаю за ручку еще раз, но дверь не поддается.

– Ну, в общем, эти вагоны – они как миниатюрный сад, или теплица, или что-то в этом роде. Честное слово, это просто невероятно. Там даже деревья есть! Ты представляешь? Деревья! В поезде!

Рис кивает:

– Может, это что-то типа передвижной выставки? Наверное, везут на какой-нибудь эстонский аналог «Выставки цветов в Челси». Хотя время года неподходящее.

Он прав. В это время дедушка обычно только начинал сажать семена в теплице, и никаких цветов там еще не было. Но, впрочем, в вагонах наверняка полный климат-контроль, так что все возможно.

Мое внимание привлекает легкое движение за небольшими окошками в двери.

– Погоди-ка, там кто-то есть! – Я прижимаюсь лицом к окну, а с другой стороны Рис делает то же самое.

Это та самая фигура, которую я видела на станции, – все в том же темном костюме пчеловода. До нынешнего момента я совершенно о ней забыла. Вероятно, это тот самый ассистент, которого упоминала Шош, но почему он до сих пор не переоделся? По моей спине бегут мурашки. Что, если в этих вагонах что-то опасное и поэтому Шош настаивала, чтобы мы туда не заходили? Какое-то особое растение, требующее осторожного обращения и специально обученных людей? Иначе зачем ассистенту носить этот костюм? И я по незнанию подвергла себя опасности, шныряя где не надо?

Рис вдруг отшатывается, на его лице выражение шока.

– Что такое? – шепотом спрашиваю я, отодвигаясь от двери. – В чем дело? Он тебя заметил?

Он жмурится и проводит рукой по лицу, а затем пытается улыбнуться:

– Нет-нет, ничего. Просто... я немного удивился, вот и все.

Звучит совершенно неубедительно. Дело наверняка не в этом. Я достаточно хорошо его знаю, чтобы распознать ложь.

– Почему он так странно одет? – наседаю я. – Рис, ты думаешь, там может быть что-то опасное?

Он уже идет прочь, отмахиваясь:

– Сильно в этом сомневаюсь – тогда бы они нас предупредили, заставили подписать отказ от претензий, знак поставили бы, в конце концов. Кто бы это ни был, у него, скорее всего, сильная аллергия на пыльцу или что-то такое. В общем, я отдохну немного у себя – ты мне задолжала за утро, ага? – И, бросив последний тревожный взгляд на дверь вагона, он удаляется: – Увидимся, Ла.

7

Вспомнив о том, что мне еще нужно убрать в вагоне-ресторане, я тороплюсь обратно. Мы в континентальной Европе, и в воздухе витает аромат предвкушения – как в первые минуты, когда сходишь с борта самолета в незнакомой стране. Проходя по поезду, я недолго болтаю с Мариоттами, которые пьют напоследок кофе в библиотеке, и проверяю, как дела у баронессы с Ребеккой – они с напряженными лицами играют в карты в лаунже «Кедр».

Я ожидаю, что в вагоне-ресторане будет пусто, но, к некоторому раздражению, обнаруживаю там Гвидиона – он делает заметки в книге вычурной золотой перьевой ручкой.

– О чем пишете? – интересуюсь я, убирая тарелки с его столика. Что бы это ни было, для моих глаз оно явно не предназначается, потому что он тут же захлопывает книгу.

– А, да ничего особенного, – бормочет он, в кои-то веки избегая смотреть мне в глаза. Его обычно бледные щеки слегка розовеют, заставляя меня вообразить на этих страницах ужасно неприличный фанфик.

Гвидион допивает остатки из своей чашки и вытирает губы тыльной стороной ладони. Я бросаю взгляд на книгу, переплетенную в кожу и древнюю на вид: De Venenis Mysteriis^[2]. На обложке вытиснено какое-то растение – очень в стиле этих двоих, угу.

– Зачем вам все эти цветы? – вырывается у меня. Желание как-то заполнить повисшую тишину заставляет забыть о необходимости держать в тайне, что я была в этих вагонах. – Вы же вместе с ними прибыли, верно?

Он с любопытством смотрит на меня, затем кивает:

– Цветы? Вы видели, что в вагонах?

– Только через окно, – быстро добавляю я. – Хотела проверить, не нужно ли прибраться.

Даже страшно, как спокойно я научилась врать.

Он кивает, словно бы удовлетворившись ответом.

– Моя сестра Гвен – очень талантливый ученый. Она перевозит их... в исследовательских целях.

– Да? А что она исследует? – невинно спрашиваю я, надеясь в ответ не услышать что-то вроде «смертельно опасные споры».

Гвидион аккуратно промокает губы салфеткой, прежде чем ответить:

– Ускорение роста.

– О... это интересно, – ровным тоном произношу я, вспомнив о побегах плюща. Звучит логично.

Гвидион смотрит в окно поверх моей головы.

– Хм-м. Гвен полагает, что, если выявить первопричину, это может принести пользу в развивающихся странах. Например, там, где часто происходят засухи, наводнения или неурожай.

Я киваю, слегка потеряв интерес. Наука никогда меня особо не увлекала.

– А вы ее сопровождаете, потому что...

– Она страдает тревожным расстройством, – понизив голос, отвечает он. – Практически не выходит из дома. Поэтому не перенесла бы подобного путешествия в одиночку.

– Вы очень добры, что так ее поддерживаете, – отвечаю я, слегка смягчившись по отношению к нему.

Он хитро улыбается, но тут же прикрывает улыбку рукой, точно фокусник:

– Что ж, можно и так сказать.

– А ваш третий попутчик? – Я решаю не упоминать странный костюм, достаточно уже надо мной сегодня посмеялись. – Ваш ассистент. Ему что-нибудь нужно? Как я поняла, он не приходил на завтрак – может быть, собрать ему что-то?

На мгновение его взгляд становится острым, но затем он небрежно отмахивается:

– Нет-нет, ему ничего не нужно.

Чувствуя, что на этом тема исчерпана, я решаю поговорить о другом:

– Что планируете делать в Таллине?

Он пожимает плечами, снова возвращаясь к своей обычной лукавой манере:

– Гвен отвезет свои образцы в лабораторию и будет работать, а я найду себе какой-нибудь приличный отель и засяду там с горой кокаина и дорогими стриптизершами.

Я бросаю на него испытующий взгляд, пытаясь понять, шутит ли он, и обнаруживаю, что он ухмыляется. И ухмылка эта, не стану отрицать, чрезвычайно привлекательная. Да и сам он, не стану отрицать, чрезвычайно привлекателен, с этими его острыми скулами и привычкой постоянно смотреть прямо в глаза.

– Шучу. Скорее всего, пойду осматривать достопримечательности. Почитаю. Обнаружу, что мне не хватает компании. – Он бросает на меня многозначительный взгляд. Он что, со мной флиртует? – А вы? Останетесь на борту?

Я фыркаю:

– Нет. В Таллине они возьмут на борт настоящих пассажиров и основную команду. – Тут до меня доходит, что я только что завуалированно его оскорбила. – Ой, простите, я не имела в виду...

Он снова улыбается:

– Да перестаньте, ничего страшного. Нам и так было сложно найти состав, который согласится взять Гвен со всеми ее... прибамбасами. Знаете, эти вагоны на заказ делали.

Учитывая, что я видела внутри, я легко могу в это поверить.

– Как же вы поедете домой? – интересуется он.

– Планирую добираться на перекладных, устроить себе что-то вроде каникул. Мне нужно время на то, чтобы... побыть вдали от дома. Снова встать на ноги, так сказать.

Он медленно кивает, словно понимает, о чем я.

– Мне жаль это слышать. Ну-ка, стойте смирно. – Он протягивает руку через разделяющий нас небольшой столик, снимает что-то у меня с волос и внимательно разглядывает.

Это белый лепесток в форме сердца, вишнево-розовый у основания. Мое лицо становится такого же цвета, и Гвидион снова смотрит мне в глаза – его взгляд светится пониманием. Он знает. Я проклинаю себя за то, что утром не успела сходить в душ.

– Как там говорят про любопытство и кошку? – тихо бросает он.

– Я... я здесь работаю. Дверь была открыта, и я подумала... вдруг там нужно навести порядок. Я зашла всего на полминутки.

Он откидывается на спинку кресла, держа лепесток на ладони. Под столом его нога слегка касается моей.

– Гвен не любит, когда к ее растениям прикасаются, Лора. Я бы на вашем месте был осторожнее.

Я многозначительно дотрагиваюсь до бейджика – ну серьезно, уже забыл мое имя? И вдруг, как по волшебству, появляется Гвен – словно какой-то модный демон, в обтягивающих черных джинсах и оверсайз-блузке, с золотыми браслетами, позвякивающими на тонких запястьях. И Гвидион тут же прячет лепесток, сжимая ладонь.

После обеда я вхожу в служебный вагон, чтобы привести себя в порядок, и вздрагиваю, когда дверь купе Риса вдруг распахивается.

Увидев меня, он морщится:

– Прости. Ты закончила смену?

Я отмахиваюсь.

– Да, а что?

Он криво ухмыляется, его глаза поблескивают:

– Похоже, вы с Гвидионом неплохо поладили.

Я слегка краснею:

– Ну, это же часть работы, если ты забыл – создавать для гостей ощущение комфорта.

– Ну да, ему явно было комфортно в твоей компании.

– Ревность тебе не идет, Рис.

Я замечаю, что его щеки слегка розовеют, однако он тут же улыбается:

– Брось, он не в моем вкусе. Но если серьезно, у тебя есть минутка?

Я захожу в его купе, оставляя дверь открытой, и присаживаюсь на краешек кресла напротив его полки. Рис, конечно, уже разобрал вещи – фотографии его идеальной семейки с их дурацким лабрадором висят над полкой, стопка научно-популярных книг красуется на столике у окна рядом с бутылкой воды. Типичный Рис, маньяк порядка. Я вспоминаю собственное купе – перепутанные друг с другом лифчики и провода от зарядных устройств, вьющиеся по полу, точно лианы.

Рис вздыхает, и его губы сжимаются в тонкую нитку. Узнаю это выражение лица. Его что-то тревожит.

– Эй, в чем дело?

Он с сомнением смотрит на меня. Этот взгляд говорит о том, что он не уверен, можно ли мне доверять.

– Я... я кое-чем обеспокоен.

Честно говоря, я удивлена тем, что он в открытую признается в своей уязвимости. Рис – максимально закрытый человек, он ведет себя так, словно ничто в мире не способно поколебать его спокойствие. Я снова бросаю взгляд на фотографию. Он всегда был близок со своей семьей – может, скучает по ним сильнее, чем показывает?

– Ну давай, – уговариваю его я. – Что случилось?

Он вздыхает:

– Это странно прозвучит, но у меня такое чувство... словно атмосфера в поезде изменилась с прошлой ночи.

– Изменилась? Как именно?

Он отводит взгляд.

– Я и сам толком не понимаю. Может, мне только кажется. Просто все стало каким-то напряженным. Как будто все... не в своей тарелке.

Он что, намекает на меня? Ну да, я, безусловно, не в своей тарелке, но поезд здесь совершенно ни при чем – все из-за того, что он сейчас стоит прямо передо мной. А вот атмосфера в поезде мне очень даже нравится – здесь гораздо менее пафосно и «душно», чем я опасалась.

Рис продолжает, изучая собственные ладони:

– Те вагоны, которые прицепили позапрошлой ночью... Когда ты там была, не заметила ничего странного?

Я колеблюсь. Вспоминаю ту странную тишину во втором вагоне, то, как изменился ход времени, и этот настойчивый шепот.

«Просто листья шуршали, Ла. Ты же засыпала на ходу».

– Да нет, не особо, – осторожно отвечаю я. – Ну, я, конечно, не ожидала, что там будет полно растений, но, не считая этого, ничего необычного. А что? – уточняю я, хотя, честно говоря, не уверена, что хочу это знать: до нынешнего момента все шло довольно гладко.

Рис какое-то время молчит, потом бросает на меня взгляд – одновременно любопытный и тревожный.

– Этот человек, которого мы видели, в защитном костюме. Ты заметила, что он делал?

Я хмурюсь:

– Ну да, вроде цветы поливал. Что в этом такого?

Рис наклоняется ко мне, и его зеленые глаза впиваются в меня:

– Да, но ты обратила внимание, чем он их поливал? Что было в лейке?

Я смотрю на него, не веря своим ушам, и слегка улыбаюсь:

– Э-э... вода?

Он трясет головой.

– Нет, Ла. И да, я знаю, как это прозвучит, но то, чем он поливал цветы, было чертовски похоже на кровь.

Мы молча глядим друг на друга несколько секунд, и я вспоминаю то, что было час назад. Да, я видела, как кто-то в странном черном защитном костюме поливает цветы, но в руках у него была обыкновенная жестяная лейка, и, если бы в ней была кровь, я бы точно это заметила.

Я смеюсь, скорее от удивления:

– Кровь? Ты ведь шутишь, правда?

Он еще некоторое время неуверенно смотрит на меня, затем качает головой, падает на нижнюю полку, сбрасывает обувь и закидывает руки за голову:

– Ты права. Я не сомневаюсь в том, что видел, но, полагаю, это просто была не кровь.

Я вспоминаю старый разлапистый сарай у дедушки в саду и странные упаковки, которые хранились на полках: вонючие картонные коробки с надписями вроде «Костная мука» или «Рыба, кровь, кости».

– Вот именно, – говорю я. – Скорее всего, просто добавили какое-то удобрение или подкормку, и вода стала странного цвета. Давай откровенно, не так уж часто в поездах встречаются передвижные оранжереи. За ними наверняка нужен особый уход. – Я на мгновение замолкаю. – Ты точно в порядке, Рис? Дело было только в этом?

Он зевает:

– Просто устал, наверное. Еще привыкаю к новому расписанию.

Я делаю глубокий вдох:

– Просто... у меня такое чувство, что между нами какая-то неловкость.

Конечно, этих слов недостаточно, чтобы преодолеть огромную пропасть между ним и мной.

– Ну, это же неизбежно, разве нет? – непринужденным тоном произносит он, глядя вверх. – По крайней мере поначалу. Мы же сто лет не общались.

Я неуютно ерзаю в кресле.

На самом деле мне бы хотелось, чтобы он накричал на меня. Сказал, что я во всем виновата. Что он терпеть меня не может и у него есть на это полное право. Что я ему отвратительна, что ему стыдно находиться рядом со мной. Но он всего этого не сделает. Все его настоящие чувства надежно заперты внутри, словно в каменном саркофаге, и он не позволит мне их увидеть. А мне так много хочется – нужно – ему сказать, но внутри меня словно плотина, не позволяющая словам вырваться наружу. И каждый раз, когда я пытаюсь открыть шлюзы, ничего не получается – либо тишина, либо вот эти жалкие ручейки слов, неспособные напитать иссохший каньон наших отношений. Перед глазами снова и снова встает его лицо, бледное и окровавленное, в свете синих мигалок. Коридор музея, где я прижимаюсь спиной к стене. И я сама, в приемной больницы.

Поэтому даже сейчас, когда мы вдвоем, в тесноте его купе, расстояние между нами не сокращается.

Февраль прошлого года

После знакомства в школьной библиотеке моя социальная жизнь начала развиваться с неприличной скоростью. Меня затянуло в теплые объятия компании друзей Риса, и я стала ее пятым членом, которого им так не хватало, хоть они об этом и не подозревали. Здесь были: Кейси – высокая стройная блондинка с потрясающим чувством юмора и твердой верой в то, что ее целебные кристаллы способны вылечить что угодно; Стиви – нахальная хоккейная фанатка, которая готовила изумительную выпечку и была способна поругаться даже с фонарным столбом; и Эйден – невероятно талантливый D&D-мастер, проницательный и безупречно стильный. И, конечно, сам Рис – надежный, умный и терпеливый, душа этой маленькой компании.

– Лично я никогда не возражала против того, чтобы с тобой подружиться. Мне просто казалось, что ты слишком задаешься, – как-то раз признается Стиви, жуя скон^[3].

Мы сидим за столиком в кафе матери Риса, «Уютная чашка», и пьем горячий шоколад – это незаметно стало нашей традицией после уроков.

– Боже, Стиви, ты же понимаешь, что необязательно говорить вслух вообще все, что приходит тебе в голову? – отчитывает ее Кейси, тыча в нее трубочкой для напитка.

– Что? Я вообще-то хотела сделать комплимент. – Стиви поворачивается ко мне с извиняющимся выражением на лице. – Ты просто всегда такая уверенная, и это может казаться со стороны слегка высокомерным, если не очень хорошо тебя знаешь. Вот и все.

– Вообще-то она просто имеет в виду, что ты симпатичная, – комментирует Эйден совершенно будничным тоном.

Я закатываю глаза:

– Ну прекратите, ребята. Вовсе я не задавалась, просто была в ужасе. Сами представьте – новенькая, ни души не знаю, а каждый раз, когда я пыталась хоть на кого-то взглянуть, мне предлагали валить обратно в Лондон.

– Все, кроме Риса, – добавляет Кейси с лукавой улыбкой.

– О, Рис, мама, наверное, очень тобой гордится, – поддразнивает его Стиви.

Он ухмыляется:

– А то как же.

Справедливо будет сказать, что к тому моменту я уже немного увлечена Рисом. Помимо того что у него очень красивые зеленые глаза, я подозреваю, что под бесконечными клетчатыми рубашками скрывается сильное и стройное тело любителя регби. Однако дело далеко не только в этом. Он до страшного умен, однако никогда этим не кичится. В нем есть мягкость и спокойная уверенность, которые меня манят. Он – полная противоположность моему хаосу. Иногда, когда мы вместе занимаемся, мне невероятно хочется запустить пальцы в его темные вьющиеся волосы...

– А? – переспрашиваю я, вдруг осознав, что потерялась в своих мыслях и, вполне возможно, залипла, глядя в одну точку.

– Я говорю, вы идете на день рождения Сесилии Хантерсон? – повторяет Стиви. – Я слышала, она весь класс приглашает. – Она хитро ухмыляется и обнимает меня за плечи. – Ну, в смысле, даже Лару.

– Ни за что, она ужасна, – стонет Эйден. – Столько денег, и совершенно никакого чувства стиля – просто проклятье какое-то, как в сказке. К примеру, вы видели их дом? Трудно не заметить. Огромный безвкусный новодел с гипсовыми колоннами, искусственными кипарисами и каменными львами на подъездной дорожке. Просто позор.

– А ее мама? – фыркает Стиви. – Вечно ходит с ног до головы в фальшивых брендовых шмотках.

– Вообще-то я не думаю, что они фальшивые, Стиви, – возражает Кейси.

– Я тоже, – соглашается Рис и смотрит на меня. – Отец Сесилии занимается торговлей недвижимостью и обычно ведет себя так, словно он тут всем заправляет. Хотя, возможно, так оно и есть.

– На самом деле Сесилия не такая уж плохая, – говорит Кейси. – Я как-то была с ней в паре на химии. Довольно поверхностная, но слухи обычно ходят не о ней, а о ее брате, – мрачно добавляет она.

– Да, но какой же он крутой! – с восторгом произносит Эйден.

– Умоляю, Эйден, имей хоть какие-то стандарты, – стонет Стиви.

– Ну, в общем, я точно пойду, – подытоживает Кейси. – Вечеринка есть вечеринка. Лара, ты ведь тоже, правда? Можем подготовиться у меня и пойти вместе.

У моей бабушки повсюду хранятся горы вонючего мыла, а отец по вечерам в эпических объемах поглощает пиво, так что я рада любому поводу уйти из дома.

– А ты, Рис? – спрашивает Стиви. – Хотя тебя обычно от компьютера не оттащишь.

Рис мгновение думает:

– Пойду, почему нет. Вроде никаких планов не было.

При этих словах меня захлестывает восторг, словно вместо крови в вены залили что-то сладкое. Риса даже в удачные дни было сложно прочитать, и чаще всего он парировал все попытки флирта во время наших занятий при помощи лукавой улыбки, в которой сквозила вселенская усталость, но мне все-таки начинало казаться, что между нами что-то есть. И это что-то быстро растет, как летние травы, благодаря нашим вечерним подпитываемым кофе беседам, во время которых я кусочек за кусочком разрушаю его панцирь.

Я вспомнила одну пятницу пару недель назад, когда, вопреки обыкновению, в кафе после школы пошли только мы с Рисом. Кейси заболела и сидела дома, а у Стиви была тренировка по хоккею. Я думала, что хотя бы Эйден придет, но, к моему удивлению, Рис был один – ждал у ворот школы с порозовевшими от холода щеками и блестящими глазами, его пальто припорошило снегом.

– Ох, ну и дубак же сегодня! – воскликнул он, потирая руки в перчатках. – Ужасно хочется горячего шоколада.

– Ты все равно хочешь пойти? – спросила я с некоторой неловкостью. К этому моменту я уже не была так уверена, что между нами что-то есть. Наши разговоры, вместо того чтобы становиться еще глубже, вышли на плато – в последнее время Рис сильно переживал из-за экзаменов. И мне не хотелось, чтобы он чувствовал себя неловко или думал, что я обманом заманила его на свидание.

– Э-э, ну да, – он удивленно покосился на меня. – А почему нет-то?

Кафе, принадлежавшее маме Риса, было одним из моих любимых мест. Мы, как всегда, уселись на слегка потертые кожаные диваны рядом с набитым книгами шкафом. На низком столике перед нами дымились кружки с горячим шоколадом.

– Что думаешь насчет пробных экзаменов? – спросил Рис, протерев запотевшие очки.

Я про себя вздохнула. То, что он так беспокоится о своем будущем, заслуживало всяческого восхищения, но все-таки время от времени хотелось сменить пластинку, особенно в те редкие моменты, когда мы оставались наедине.

– Ничего определенного. Теперь моя очередь. Если бы ты мог загадать любое желание, чего бы ты хотел?

Он подумал примерно две секунды и ответил:

– Быть счастливым.

Я закатила глаза:

– О боже, как банально.

– Справедливо, но правдой быть не перестает. А ты?

Я попыталась эротично отхлебнуть шоколад, но у меня получилось только испачкаться крошкой какао.

– Ну, быть счастливым – это само собой, кто вообще хочет быть несчастным? – Я сделала паузу, незаметно вытирая губы. – Я бы хотела быть той женщиной с BBC, которой платят тысячи фунтов за то, что она наряжается в исторические костюмы и рассуждает о женах Генриха VIII.

Он фыркнул.

– Ладно, если бы я выбирал, кем быть, то стал бы новым Дэвидом Аттенборо^[4]. Только одевался бы лучше.

Я захохотала так, что у меня заболели бока, и мне пришлось отправиться в уборную. Когда я вернулась, удовлетворенная и своим отражением в зеркале, и инвестицией в качественное масло для губ, то решила рискнуть и села рядом с Рисом, а не напротив. Радикально – однако, как говорил лис Робин Гуд в мультфильме, слабые сердцем не завоюют прекрасную леди. Рис, казалось, удивился, но не отодвинулся и ничего не сказал. Касание его бедра заставило меня почувствовать себя так, будто я сейчас взорвусь. Не может же он тоже этого не чувствовать? Бывает ли химия односторонней? Я задумалась о том, чтобы его спросить... это же чисто научный вопрос, так что он наверняка знает ответ.

Но тут я проигрывала – если сделаю что-то еще, это будет уже слишком, и все покажется наигранным и неестественным. Мы допили шоколад, и я быстро забыла о том, как близко мы сидим, полностью поглощенная беседой. Было жаль расходиться, но небо за окном темнело, а бабушка взяла с меня обещание, что я не буду ходить одна по темноте.

– Могу тебя проводить – или одолжить велосипед, – сказал Рис, тоже изучая небо. – Только береги его, я кому попало свой велосипед не даю.

– Все нормально, я доберусь. Только заплачу за напитки, – сказала я, доставая из кармана мелочь.

– Не надо, я сам, – ответил Рис и на несколько секунд сжал мою ладонь.

Эти несколько секунд заставили меня буквально запылать изнутри от его прикосновения. По дороге домой я постоянно проигрывала в голове этот момент – с мечтательной улыбкой на лице, представляя, что могло бы случиться, если бы он вдруг не откашлялся и не убрал руку...

Но на вечеринке все может пойти по-другому.

– Кейси говорила, вы вроде расстались?

Я морщусь, рывком возвращаясь в настоящее, и мрачные воспоминания накатывают, сменяя друг друга, словно кадры на кинопленке. Спасибо Рису хотя бы за то, что он не упоминает его имени.

Запертая дверь. Стена со множеством фотографий. Платье, которое мне совершенно не подходит. Яркая алая струя крови. Праздничный блеск серпантина. Синие мигалки.

«В моем доме ты можешь ходить куда угодно, кроме этой комнаты».

Я запускаю руку в волосы и закусываю губу.

«Все это ТВОЯ вина».

– Ага, расстались. Ты и сам знаешь. Несколько месяцев назад.

Теперь уже Рис странно на меня смотрит:

– После вечеринки?

– Да. Сразу же.

– Вот как. Я... то есть мы... Мы ожидали, что ты раньше выйдешь на связь. Ну, знаешь...

Вдруг кто-то резко стучит в полуоткрытую дверь, и мы оба вздрагиваем. Я тут же встаю, вспомнив, что мы собирались всего лишь перекинуться парой слов и я все еще на смене. И, честно говоря, я неимоверно рада поводу закончить этот разговор.

В дверях стоит один из лыжников, с будто прилепленной к лицу ухмылкой. Блондинчик, Теодор Монтегю, с золотистым загаром и курчавыми волосами – он выглядит как расслабленный серфер ровно до того момента, пока не открывает рот:

– О, простите, что отвлекаю вас от невероятно важных дел, господа, но вообще-то хотелось бы получить некоторые... – он слегка закатывает глаза, и улыбка становится жестче: – ...услуги.

Мгновение я смотрю на него, и мне страшно хочется напомнить, что они здесь благодаря взятке и такого сервиса им вообще не полагается. Но потом вспоминаю, что мне очень нужны деньги, и мило улыбаюсь:

– Прошу прощения! Возникла небольшая нештатная ситуация. Позвольте мне вас проводить.

Презрительно глядя вдаль, лыжник кивает и удаляется по коридору. Я оборачиваюсь к Рису, чтобы скорчить мину, а затем иду следом. Для этого разговора у нас еще будет время.

8

Остаток дня быстро проходит в суете уборки пассажирских купе. Я снова наслаждаюсь тем, как превращаю хаос в порядок, а монотонность работы позволяет спокойно погрузиться в подкаст и ни о чем больше не думать. В самом начале четвертого поезд замедляется, затем останавливается, и мы с сожалением прощаемся с четой Мариоттов. Словно бы нарочно к прибытию молодоженов на небо выходит зимнее солнышко, освещая сказочный французский городок и высокие стены замка. Уверена, я не единственная, кто непередаваемо завидует возможности провести несколько недель в окружении пейзажей юга Франции, катаясь на велосипеде по мощеным тротуарам и поедая свежий хрустящий хлеб, намазанный дорогим паштетом.

– Жду не дождусь возможности поразить тебя ста семьюдесятью фактами о средневековой Франции, о которых ты и понятия не имеешь, – сообщаю я Рису, когда молодожены садятся в такси, и надеюсь прогнать неловкость, оставшуюся после недавнего разговора. – А еще пафосный Мариотт рассказал, что в этом городе находится лучший во всей стране ларек с блинчиками.

Рис удивленно смотрит на меня:

– Ой... Прости, Ла. Я вызвался помочь Шош с приемкой. Подумал, что вы с Самирой точно помчитесь покупать сувениры. Но с удовольствием послушаю, когда вернешься.

Весь восторг тут же выходит из меня, как воздух из лопнувшего воздушного шарика. С того самого момента, как Шош сообщила про отгул, я не переставала планировать, что скажу Рису, когда мы останемся наедине, чтобы наши отношения наконец стали попроще. Хотя не знаю, почему так удивилась. Я говорю себе, что дело не во мне и я вообще ни при чем, просто у Риса такой характер – он всегда до невозможности галантен, хочет всем помочь, словно рыцарь из сказки. Но, если честно, я не знаю, в чем тут дело, и это задевает, как ни крути.

К моменту, когда я беру себя в руки и схожу с поезда, Самира в облаке дорогого парфюма уже растворилась в толпе, оживленно болтая с кем-то по видеосвязи, так что я стою в одиночестве в тени на платформе. Мне приходит в голову прогуляться до хвоста поезда и взглянуть со стороны на вагоны Ллевеллинов – но стоит только посмотреть в том направлении, как становится ясно, что они очень удачно скрыты в туннеле на краю станции.

– Не хотите ли прогуляться?

Я резко оборачиваюсь и вижу Гвидиона, который элегантно спускается по ступенькам. На мгновение я замираю – его появление застает меня врасплох, а его предложение – и того более. Хочу ли я прогуляться с ним? Это одновременно и льстит, и пугает. В Гвидионе есть некоторая пресыщенная утонченность, которая меня смущает. А кроме того, проводить время с гостями подобным образом – наверняка непрофессионально. Если Шош узнает, будут ли у меня проблемы? Я вспоминаю его поведение при нашей первой встрече, и это, вероятно, отражается у меня на лице.

– Прошу вас. Дайте мне всего один час, чтобы я показал вам, что вовсе не таков, как вы думаете, – искренне говорит он. – Это все, что мне нужно.

Формально сейчас я не на работе и не вижу, как это могло бы помешать моим обязанностям. И кроме того, а чем еще заняться? Подняться обратно и торчать в купе – или неловко тащиться по улицам городка позади него, делая вид, что я его не замечаю?

Несмотря на все сомнения, я улыбаюсь:

– Правда? И что же, по вашему мнению, я думаю?

Он легко пожимает плечами:

– После вчерашнего – что я невыносимый нахал, вероятно.

Я невольно смеюсь:

– Ну ладно.

К моему тайному удовольствию, Гвидион оказывается не менее осведомленным компаньоном, чем был бы Рис. Мы оживленно болтаем о древних крестовых походах и Столетней войне, и от этого мостовые и высокие каменные стены словно оживают, когда мы проходим мимо.

Он действительно совершенно не такой, как я ожидала. Чем больше мы разговариваем, тем менее неприступным он кажется. Кроме того, выясняется, что он всего на год старше – ему девятнадцать – и он так же, как я, обожает историю, что, без сомнения, добавляет ему очков.

Довольно скоро мы находим тот самый ларек с блинчиками и усаживаемся за круглый жестяной столик на живописной городской площади. Ветер холодноват, однако солнце греет кожу обещанием скорой весны. Я украдкой бросаю взгляд на часы – осталось всего полчаса. Гвидион, может, и способен позволить себе частный вертолет, чтобы догнать состав, однако если я не успею вернуться к отбытию, то застряну здесь.

– А Гвен чем занимается? – спрашиваю я.

– Кто знает. Возможно, сидит у себя в купе и плетет паутину. – Он проводит рукой по лицу, и наши взгляды встречаются. Меня поражает, насколько переменилось его лицо. Ленивое, сдержанное высокомерие куда-то испарилось, и сейчас его утонченные черты приобрели мрачное выражение, а кожа стала еще бледнее.

– Что-то не так? Вы с ней не в ладах?

Он горько усмехается:

– Можно и так сказать. – Протяжно вздохнув, он продолжает: – Все сложно. Понимаешь, я хотел бы ее поддержать... Но, как я уже говорил, я не слишком рад необходимости тащиться через всю Европу с ней за компанию. Тем не менее я здесь. И, честно говоря, в обычной ситуации я бы не возражал, просто... она в последнее время словно изменилась. С того самого момента, как получила исследовательский грант от той лаборатории.

Я допиваю свой молочный коктейль и серьезно смотрю на него:

– Как именно изменилась?

Признаться, мне интересно побольше узнать о Гвен. Да, конечно, ее холодная красота, ледяная сдержанность и богатство, которое она демонстрирует на каждом шагу, меня пугают, но одновременно с этим Гвен меня восхищает. Она такая молодая и при этом такая собранная, и к тому же еще и талантливый ученый. А кроме того, она производит впечатление человека, которому абсолютно наплевать, что о нем думают окружающие.

Гвидион несколько секунд молчит, словно пытаясь найти верные слова:

– В последнее время она стала очень... скрытной. Она всегда была молчаливой и погруженной в свои занятия, но раньше мы друг с другом всем делились. Мыслями, мечтами, тайнами. Однако теперь почти не разговариваем. Она то шепчется со своими чертовыми растениями, то не отходит от ноутбука, переписываясь с лабораторией. Я надеялся, что эта поездка нас сблизит, что все станет как в старые времена, но теперь я даже не знаю...

Он откладывает вилку и испускает такой протяжный горестный вздох, что я еле сдерживаюсь, чтобы не взять его за руку в порыве сочувствия.

– Возможно, мы просто стали слишком разными... И с этим ничего не поделать. Из нас двоих именно она всегда была более успешной, трудолюбивой, упорной. Все обращали внимание только на нее – даже наши родители, для них она всегда была их маленькой звездочкой, а я оставался в тени.

Я думаю о том, что Рис предпочел распаковывать продукты, а не проводить время со мной в этом невероятно красивом городке, и в каком-то смысле понимаю чувства Гвидиона.

– Тем не менее, – добавляет он, глядя на меня кристально-голубыми глазами, – кое-что хорошее в этой поездке все-таки есть.

Это звучит чертовски двусмысленно, и, по-хорошему, мне стоило бы закатить глаза и пнуть его под столом, но в его взгляде сквозит что-то настолько искреннее и ранимое, что я не могу этого сделать.

– На самом деле я тебя понимаю, – тихо отвечаю я. – «Стали слишком разными» и вот это вот все.

– Твой друг Рис... – проницательно замечает он. Я внутренне морщусь: это что, настолько очевидно? – Вы раньше встречались?

Я качаю головой:

– Нет, мы просто давние друзья. Хотя, честно говоря, я уже в этом не уверена.

Только произнеся это вслух, я вдруг осознаю, что так оно и есть. На глазах выступают слезы, и я отчаянно пытаюсь их сморгнуть.

– Давай поговорим о чем-нибудь другом, – мягко, понимающе предлагает Гвидион. – Ты сказала, у тебя свободный год? Здорово, должно быть. Какие планы?

– Честно говоря, на самом деле это не вполне мое решение, – сознаюсь я. – Я-то собиралась сразу поступить в университет, у меня нет денег на то, чтобы целый год просто путешествовать. Но в прошлом году все пошло наперекосяк, и, если вкратце... я завалила несколько экзаменов. В мае будет пересдача, и, надеюсь, осенью я уже поступлю на историка.

Я замолкаю. Хотя я уже осознала, что все произошедшее – не только моя вина, мне по-прежнему стыдно рассказывать о своих провалах. Гвидион ненадолго накрывает мою руку своей:

– Судя по тому, о чем мы говорили раньше, у тебя талант к истории. Я уверен, в этот раз ты все отлично сдашь.

Мы заканчиваем есть и идем к поезду, наблюдая за людьми и непринужденно болтая. Солнце уже скрылось за городской стеной, и стало заметно холоднее. Я дрожу в своей тонкой куртке, и Гвидион на мгновение останавливается, снимает пальто и набрасывает мне на плечи. Оно сделано из дорогой плотной шерсти, а пахнет столь же божественно, как и он сам.

Поднявшись по ступенькам, мы проходим мимо Риса, который занят тем, что обновляет цветы в одной из ваз в коридоре. Перед тем как мы с Гвидионом расходимся в разные стороны, я благодарю его за прогулку и возвращаю пальто. Когда он исчезает в своем купе, Рис приподнимает бровь, глядя на меня:

– Хорошо провела время?

Насмешки в его голосе я не слышу – да и с чего бы? Ему, совершенно очевидно, все равно, чем я занимаюсь. С улыбкой я отвечаю:

– Ага, похоже на то.

В этот раз сервировкой ужина заведует Шошанна – судя по всему, вчера кто-то из гостей пожаловался на обслуживание. Под ее внимательным взором мы с Самирой протираем стаканы и полируем столовые приборы. Я окидываю вагон взглядом, размышляя о том, кто бы мог пожаловаться, – и почему-то уверена, что это Гвен.

Самира хитро прищуривается и улыбается мне:

– Так, ладно, я должна это сказать. Он потрясающе выглядит.

Я на мгновение теряюсь – кого она имеет в виду? Ведь не Риса же?

– Гвидион. Этот чувак, у которого стремная сестра.

А. Гвидион.

Я пожимаю плечами:

– Ну, если тебе нравятся ехидные мажоры...

Она ухмыляется:

– Мажоры? Да брось, он же из Уэльса.

Я решаю ничего не говорить о сегодняшней прогулке. Наверняка это ничего не значило – скорее всего, он просто все еще пытается загладить вину за тот первый день, и все.

– Он очень остер на язык, – предупреждаю я. – Кстати, ты видела, что они везут? В этих вагонах полно цветов.

Самира морщит нос:

– Цветов? Я думала, они ученые. Черт, у меня страшная аллергия на пыльцу. Свайп влево.

Я сочувственно похлопываю ее по спине. Самира очень мне нравится. В ней есть определенная дерзость, бунтарский дух, который меня очень привлекает. Ожидая наплыва посетителей, мы прислоняемся к стойке и удовлетворенно созерцаем результаты своих трудов.

Для лыжников уже накрыт столик на троих; Гвидион и Гвен уселись на своем обычном месте, и еще один столик подготовлен для баронессы и ее племянницы. Было бы здорово создать за ужином легкую и дружелюбную атмосферу. Я уже скучаю по веселой болтовне семейства Чао и громким шуткам Мариоттов. В поезде осталось так мало пассажиров, что в воздухе витает дух некоторой заброшенности.

Словно почувствовав, что мы говорим о нем, Гвидион ловит мой взгляд в той игриво-уверенной манере, которая каждый раз заставляет меня краснеть. Я подхожу, чтобы принять у него заказ.

– Что для вас, мисс Ллевеллин? – осторожно спрашиваю я, гадая, рассказал ли ей Гвидион о моем проникновении в оранжереи.

Но она бросает, почти не поднимая взгляда от экрана ноутбука:

– Просто воды.

Я передаю заказ шефу и направляюсь к столику, за которым только что устроились баронесса и Ребекка – последняя, как обычно, в наушниках, из которых еле слышно доносится рок-музыка.

– Какие напитки вам принести? – улыбаюсь я.

И внутри у меня все обрывается, когда баронесса в который раз заказывает чай.

Прикрывая рот ладонью, чтобы спрятать зевок, я мысленно подгоняю лыжников, чтобы те скорее уже свалили в соседний вагон, где за барной стойкой дежурит Самира, а я бы наконец могла заняться уборкой. Опершись на стойку и протирая стаканы, я наблюдаю за ними в отражении в окне. Кэсс что-то листает в телефоне, а остальные двое болтают друг с другом, время от времени взрываясь смехом. Никогда не встречала двух парней с настолько скучными историями из поездок! Ладно, возможно, я им просто завидую, но все-таки.

Наконец, закончив очень длинную и довольно сомнительную байку о том, как он в одиночку спас восемнадцать ослов от издевательств местных в какой-то туристической завлекаловке, похожий на серфера чувак по имени Тео удаляется, и его сестра и темноволосый приятель, Ксав, остаются вдвоем. Я уже собираюсь подойти к ним и забрать пустую посуду, однако с любопытством замечаю, что с уходом Тео атмосфера сразу становится напряженной. Я прочищаю горло, чтобы сделать вид, будто совершенно не подслушиваю, и начинаю нарочито шумно складывать меню, а Ксавьер понижает голос:

– Рано или поздно придется ему сказать, Кэсс, – говорит он. – И я не думаю, что он будет против. Честно говоря, мне даже временами кажется, что он уже догадался. Да и вообще, кому-кому, а ему точно не стоит нас осуждать, после всех тех комментариев, которые он отпускал в адрес моей сестры, когда мы отдыхали в том глэмпинге Soho Farmhouse.

Кэсс вздыхает:

– Это все слишком усложняет, Ксав. Если ты не против, я бы предпочла списать все на алкоголь и забыть об этом. Это было ошибкой.

Ксавьер еле слышно вздыхает – не то от удивления, не то от боли. Возможно, и от того и от другого сразу. Не могу отрицать, Кэсс сногсшибательно красива.

– Ошибкой? Ты серьезно, Кэсс?

Даже мне становится жаль Ксавьера – он выглядит как побитая собака. Однако Кэссандра только кивает, не глядя на него:

– Да. Прости, Ксав. Я много об этом думала, и... я просто не могу ответить тебе взаимностью. Как я и сказала, все было ошибкой. Мне очень жаль.

Секунды утекают, и я встаю, сочувствуя Кэссандре и раздумывая о том, как помочь разбавить неловкую тишину. Ксавьер начинает рыться в своем дизайнерском рюкзаке и вдруг, словно фокусник, достает оттуда огромный букет свежих фиолетовых цветов. Я округляю глаза: есть только одно место, откуда они могли взяться.

– Это тебе, – говорит он обиженным тоном и кладет цветы на стол.

Я дожидаюсь, пока он удаляется – естественно, с шумом задвинув кресло, словно расстроенный ребенок, – и подхожу к Кэссандре, сочувственно улыбаясь.

– Ох уж эти парни, да? – она вздыхает, с отвращением глядя на цветы.

– И не говорите! – с энтузиазмом соглашаюсь я.

Она проводит пальцем по соцветиям, напоминающим монашеский клобук, – ярко-фиолетовые лепестки уже начинают опадать, обнажая некрасивые желтые тычинки.

– Ну... по крайней мере, не набившие оскомину розы, – говорю я.

Она устало вздыхает:

– Это так в духе Ксавьера. Ему нравятся вещи, только пока они привлекательны.

– Мне это убрать?

Она улыбается, словно приходя в себя:

– Да, пожалуйста. Ох, пойду-ка я прилягу.

Я убираю со столика тарелки и стаканы, а затем задумчиво собираю незнакомые мне цветочные стебли с ярко-фиолетовыми соцветиями необычной формы.

– Аконит, – кто-то шепотом произносит у меня за спиной.

Я подпрыгиваю и хватаюсь за сердце. Позади меня стоит Гвен – ее темные глаза за золотой оправой кажутся огромными, а темные волосы струятся по плечам, точно шелк.

– Ох, вы меня напугали...

– Также известен как шлемник – из-за визуального соответствия, очевидно, – волчий корень и, мое любимое название, королева ядов. Выглядит на удивление свежим. Где вы это взяли?

Ее вопрос звучит как обвинение. Есть что-то до крайности обескураживающее в том, как она на меня смотрит – не мигая, во взгляде словно поблескивает какая-то тайна. По какой-то причине я решаю, что просто обязана убедить ее, что не я сорвала эти цветы.

Гвен не любит, когда к ее растениям прикасаются.

– Э-э, лыжники, – запинаясь, бормочу я. – Я не совсем поняла, что именно произошло... со стороны выглядело странно. Кажется, это был неудавшийся романтический жест.

Я осознаю, что лепечу невесть что, однако Гвен кивает и забирает у меня цветы. Тут я замечаю, что она в резиновых перчатках – такие обычно носит персонал в больницах.

– Лично мне никогда не было ясно, что люди находят в срезанных цветах, – задумчиво произносит она. – Почему они хотят превратить нечто столь прекрасное в мертвое? Уничтожить в момент наивысшего расцвета. Подумайте об этом. Если бы кто-то поступил так с человеком – забрал себе ради украшения, – его бы сочли чудовищем, не так ли?

Я собираюсь было ответить, но Гвен уже на полпути к выходу из вагона.

– На вашем месте я бы тщательно вымыла руки, – бросает она, выходя за дверь. – Если вы еще не догадались по обилию названий, цветы чрезвычайно ядовиты.

Конец февраля прошлого года

На деле мои ожидания насчет вечеринки оказались одновременно и верными, и нет. После дня рождения Сесилии – с костюмами в стиле «Великого Гэтсби» и всем таким – все действительно изменилось... но к худшему. Я мечтала о чем-то вроде романтической сцены в духе Золушки, однако все мои надежды относительно Риса были в высшей степени безосновательными. В тот вечер он очень сдержанно и деликатно – это же Рис! – дал мне понять, что я его не интересую «в этом смысле». Я осталась одна – смущенная, растерянная и с мрачным осознанием того, что попала во френдзону.

А затем, одним непримечательным вечером недели через две после вечеринки, когда на холмы за школой опустился холодный туман, а тротуары покрылись ледяной коркой, по которой младшие дети ходили переваливаясь, словно пингвины, – произошло это.

В те времена мы пятеро частенько ходили домой все вместе – и разбредались в разных направлениях только в парке примерно в миле от школы. Я и Рис обычно шли дальше вдвоем – его дом был всего в паре улиц от моего, – однако в последнее время он подолгу задерживался в школе, занимаясь с другими детьми, так что мне приходилось возвращаться одной. И после всего случившегося на вечеринке Сесилии я бы не сказала, что жалею об этом.

Я внимательно смотрела на тротуар перед собой – не хотелось споткнуться о заледеневшие комья снега, и тут услышала, как позади шуршат шины. Было еще рано, но уже начинало темнеть, и я машинально ускорила шаг, вспомнив папины истории о том, как молодых девушек преследуют по пустым улицам. Однако знакомый голос окликнул меня по имени, и я остановилась как вкопанная.

– Лара? Так и подумал, что это ты. Тебя подвезти?

Я растерялась, пытаясь вспомнить, как же его зовут. Как-никак, он-то меня помнит, да и его лицо мне знакомо: эта уверенная, расслабленная ухмылка и манера отбрасывать непослушные светлые волосы со лба.

Бекетт. На вечеринке Сесилии я с ним и познакомилась – это был ее печально известный старший брат, любимчик родителей.

Я тогда была сильно расстроена. Думала, что слишком много себе навоображала, все не так поняла – в конце концов, воображение у меня и правда всегда было живое, – и поэтому мне теперь так больно. Стиви ушла вместе со мной – была уже полночь. Мы стояли в очереди на такси, я рыдала, а она обнимала меня за плечи. И тут я заметила Бекетта – он стоял, прислонившись к стене, и говорил по телефону. Он поймал мой взгляд и ухмыльнулся, завершая звонок. В животе у меня тут же запорхала тысяча бабочек.

– Кто бы он ни был, он того не стоит, – отрывисто произнес он мягким голосом и покачал головой, глядя на длинную очередь. – Давайте я лучше вас подвезу.

Стиви кивнула на бутылку пива у него в руке:

– Да не, мы лучше сами. Возьмем такси.

Он отлепился от стены и подошел ближе, все еще глядя мне в глаза:

– Я настаиваю. Отсюда я только отхлебнул пару раз, а больше сегодня не пил. К тому же обещал Сесилии, что помогу развезти по домам ее друзей.

Из-за отца я довольно неплохо умела замечать признаки алкогольного опьянения и у Бекетта их не увидела. Взгляд был ясным и сосредоточенным, речь четкой – и в итоге мы согласились с ним поехать, на скорости двадцать миль в час, по настоянию Стиви. Ее мы отвезли первой, хотя она и жила дальше. Выходя из машины, она бросила на меня предупреждающий взгляд и одними губами произнесла: «Позвони мне!» Но было не о чем беспокоиться. Бекетт оказался безупречным джентльменом – поддерживал непринужденный диалог, то и дело вставляя дурацкие шутки, – делал все, чтобы отвлечь меня от причины моей печали, и в итоге высадил прямо у дома и проследил, что я благополучно вошла внутрь.

Я думала, он тогда же и пригласит меня на свидание, но этого не случилось. Помню, как сильно я расстроилась – и как меня саму это удивило. И вот он появляется несколько дней спустя – смотрит на меня из окна элегантного черного мерседеса:

– Мне не сложно. Все равно еду в ту сторону.

Несмотря на все это, я не торопилась садиться в машину. Что-то меня смущало – возможно, странная своевременность нашей встречи? Однако все сомнения быстро унесло холодным ветром. Мы уже пересекались, так что Бекетта вполне можно было считать знакомым. Кроме того, ходить пешком по заледеневшим улицам опасно. Так что отказываться было глупо.

– Ага, спасибо.

– В этом пальто ты чем-то напоминаешь Красную Шапочку, – ухмыльнулся Бекетт, пока я забиралась на пассажирское сиденье.

Честно говоря, я терпеть не могла свое пальто – старое, красное, из плотной шерсти. Я уже немного из него выросла. Но благодаря Бекетту оно вдруг превратилось во что-то волшебное – словно я стала персонажем сказки.

Я наблюдала, как его крупные руки лежат на руле и он спокойно и собранно ведет машину по узким улицам. Полная противоположность моему отцу – если ему приходилось водить в такую погоду, от его крепких выражений кровь шла из ушей.

Перед тем как я вышла из машины, он попросил у меня номер телефона. И я дала его – отчасти уверенная, что он делает это просто из вежливости, но в глубине души отчаянно надеясь, что он все-таки напишет.

Через пару дней он пригласил меня в гости. И мое разочарование тем, что он не написал раньше, немедленно сменилось приливом счастья, и я ответила согласием через несколько минут – забыв обо всех правилах, о том, что надо быть сдержанной и выжидать паузу. Вообще-то тем вечером у меня было назначено занятие с Рисом, но в последнее время наши встречи стали менее частыми и менее глубокими, а разговоры – по его молчаливому настоянию больше сводились к квадратным уравнениям, чем к дружеской болтовне. И, конечно же, когда я предупредила, что не смогу прийти, Рис через несколько секунд прислал ответ: «Без проблем!» И смайлик. Ни вопросов, ни эмоций – ни малейшего намека на то, что его волнует, чем я вместо этого буду заниматься. Однако в этот раз я почти не расстроилась.

Мои горизонты расширились.

9

Я просыпаюсь от громкого хлопанья крыльев.

Но быстро понимаю, что крылья тут ни при чем – видимо, этот звук запомнился мне из сна. Просто кто-то упорно стучит в стену возле моей полки. Я протираю глаза, сажусь и достаю телефон.

Три часа ночи.

Стук продолжается – прямо возле моей головы.

– Рис? Что... Какого черта? В чем дело?

Я слышу с той стороны радостный возглас, и на телефон тут же приходит сообщение: «Открой вентканал».

Сползаю вниз, обмотавшись одеялом, включаю свет и прищуриваюсь, изучая стену между нашими купе. Наконец в ногах нижней полки я нахожу то, что он имел в виду: прямоугольный золотистый люк. Я открываю его.

– Рис! – шиплю я, растирая глаза, которые никак не привыкнут к свету. – Надеюсь, ты понимаешь, что делаешь. У меня завтра утренняя смена.

– У меня дверь не открывается.

Он находится всего лишь по ту сторону тонкой стены, но голос звучит словно издалека.

– Что?

– Я говорю, дверь моего купе заперта и я не могу выйти. Проверь свою. Ты можешь ее открыть?

– А зачем мне это делать? Сейчас глубокая ночь, – отвечаю я, плотнее кутаясь в одеяло. Дневное тепло оказалось обманчивым, ночь чертовски холодная.

– А разве не ты вчера полночи бродила по составу? Ну проверь. Пожалуйста. Я тебя прошу.

Мне кажется, Рису стоит попить таблеток от тревожности. Я с раздражением отпираю замок и дергаю дверную ручку.

Дверь не открывается.

– Так... – Я щелкаю замком туда-сюда, кручу и дергаю ручку, тяну сильнее.

Ничего не происходит.

– Ладно, это и правда странно.

Я наклоняюсь и заглядываю в щель под дверью. В коридоре, к счастью, никого нет.

Я торопливо забираюсь на спасительную верхнюю полку и ложусь, надеясь, что постель еще не совсем остыла.

– Рис, что это за хрень? Почему нас закрыли?

Рис долго молчит, затем отзывается:

– Не знаю... Может, так положено? Не то чтобы я наизусть выучил правила.

Я подавляю зевок:

– Можем спросить у Шош завтра. А куда тебя вообще понесло в такое время? Неужели на свидание?

Его голос почему-то звучит еще более отдаленно:

– Собирался встретиться с Гвен.

Мои глаза становятся огромными, как плошки, хоть никто и не может этого видеть. Гвен? Странная сестра Гвидиона, которая и десятка слов не проронила с тех пор, как села в поезд? Я пытаюсь не выдавать своего удивления:

– Ух ты, неплохо, Рис.

Он испускает протяжный вздох.

– Да ладно тебе. Мы практически не знакомы. Она просто хотела о чем-то поговорить.

– В три часа ночи?

– Она сказала... она сказала, что это важно.

Я саркастично фыркаю:

– Рис, тебе самому-то не кажется, что это чертовски странно? Если она хочет с тобой поговорить, почему не может позвонить, написать или, что логичнее всего, поговорить днем, как все нормальные люди? Зачем ей куда-то тебя вызывать посреди ночи? На ней что, какое-то проклятье? Она разговаривает только после полуночи?

Рис снова долго молчит, а потом наконец сонно отвечает:

– Да, пожалуй, ты права. А ее номера у меня все равно нет.

– Ошибка новичка, Рис. Ошибка новичка.

Лежа на узкой полке, я снова закрываю глаза – но оставляю вентканал открытым, слушая ровное, размеренное дыхание.

Февраль прошлого года

После того как Бекетт второй раз подвез меня до дома, наши отношения принялись стремительно развиваться. Сперва сообщения, потом звонки, затем – долгие прогулки с разговорами обо всем на свете и попытками выяснить, как же все в мире должно быть устроено. Меня удивляло, как часто Бекетт со мной соглашался, насколько он был обаятелен и как щедр на комплименты. Рядом с ним я чувствовала себя словно на пьедестале.

И хотя Эйден наверняка бы над этим посмеялся, дом Бекетта – а вернее было сказать, особняк – был просто великолепен. В его окнах отражалось закатное солнце, такое яркое, что резало глаза. Когда я впервые вошла через высокие парадные двери, мне показалось, что я очутилась внутри огромного сверкающего диско-шара, где со всех поверхностей на меня глядело собственное отражение.

Сегодня мы собирались в кино – это было наше первое официальное свидание после того, как мы несколько недель просто зависали у него и смотрели фильмы или сериалы на Нетфликсе. Шел какой-то пафосный триллер – честно говоря, такое меня обычно не привлекает, но я постаралась приодеться к случаю: надела любимые джинсы и «мартенсы», а наверх – обтягивающий черный топ и уютный кашемировый кардиган цвета мха.

Бекетт пригласил меня в дом, и я оглядела себя в огромном зеркале в золотой раме, висевшем в фойе. Свои непослушные светлые кудри я выпрямляла утюжком до тех пор, пока они не стали гладко спадать на плечи шелковым ручьем. Цвет карих глаз оттеняли стрелки – Бекетт говорил, что мне это идет. Он стоял у меня за спиной – столь же красивый, словно сделанный из мрамора и золота, однако выражение его лица было суровым, как у охранника в частном клубе.

– Детка, ты отлично выглядишь, как и всегда, но... Ты же не собираешься идти в этом? Без обид, но выглядит дешево.

Я поджала губы. В лицо бросилась краска, и я со стыдом отвела взгляд от своего отражения. И почему я не подготовилась лучше? Нужно было надеть что-то, что ему бы понравилось. Не зная, что ответить, я молча прошла за ним в просторную кухню с открытой планировкой и неловко уселась на высокий барный стул рядом с огромным кухонным островом из серого мрамора с серебристыми прожилками. Я чувствовала себя как аляповатая ваза в дорогом универмаге. Зеркало, оказавшееся напротив меня, показало иное, более честное отражение. Я была бледной от волнения, подводка на глазах казалась слишком толстой, а консилер, которым я маскировала несовершенства кожи, – слишком заметным.

– Знаешь, – сказал Бекетт, – учитывая, сколько отец зарабатывает, он мог бы купить какой угодно дом, но, по-моему, над этим он неплохо поработал. Как он это называет, «волшебство старого Хантерсона».

Порой преклонение Бекетта перед своим отцом казалось мне нелепым – это был громкоголосый мужчина с багровым лицом, который при каждой нашей встрече орал на кого-то по телефону. Может, в этом городе он и крупнейший агент по недвижимости, но в Лондоне он был бы просто мелкой сошкой. Бекетту я, конечно, говорить об этом не собиралась.

Я понимала, что он ждет от меня восторгов по поводу дома, которые должны патокой излиться с моих губ. И я его не подвела. Я нежно водила пальцами по холодным мраморным поверхностям, восхищалась узорчатыми обоями – серебряные деревья красовались на полуночном небе, и на них росли золотые груши. Придумывала на ходу еще какие-то ничего не значащие комплименты – что-то про невероятное обилие хрусталя в люстре и про потолки, от высоты которых кружится голова. Все это слегка утомляло – у меня было такое чувство, что, если я не буду оправдывать его ожиданий, он от меня устанет.

Однако его, судя по всему, все устроило – он отдал команду какому-то ИИ, и комнату наполнили звуки медленного, чувственного R&B.

– Вот, возьми. Я кое-что тебе купил. Собирался подарить чуть позже, но на сегодня тоже подойдет. Кое-что чуть более... ну, знаешь, уместное.

Через мгновение он с довольной улыбкой протянул мне плотный бумажный пакет, уверенный, что исправил ситуацию. Я узнала логотип магазина – настолько дорогого, что мне стало страшно принимать подарок. Казалось, что я, как Фауст, заключаю сделку с дьяволом. И в каком-то смысле так оно и вышло.

Я сбивчиво поблагодарила. Когда я, переодевшись, вышла из ванной, он снова подвел меня к зеркалу, снимая кардиган с моих плеч:

– Готова? Это старье тебе не нужно, портит стиль.

Из-под кардигана показалось подаренное им платье – черное, обтягивающее, с высоким воротом. Явно дизайнерское – ничего подобного я бы сама себе не купила. Я чувствовала себя в нем неуютно – словно это была не я, словно я притворялась кем-то более взрослым и гламурным. Но его взгляд в зеркале говорил мне, что я этого достойна.

– Вот, так гораздо лучше, – произнес он, заправляя прядь волос мне за ухо и глядя на меня с одобрением. – Ты выглядишь просто идеально.

Мечтая о том, чтобы найти способ забыть все это, стереть из памяти весь этот мрак, воспоминания, которые всегда возвращаются во тьме ночи, я наконец проваливаюсь в беспокойный сон.

Под боком у меня вопит будильник, раздирая мой сон в клочья. С неприятно тяжелой головой я сажусь в постели и зеваю, торопливо отключая раздражающе веселую мелодию, пока мозг постепенно просыпается. У меня опять смена за завтраком, и, когда я отодвигаю защелку, дверь купе свободно открывается. Я с любопытством осматриваю ее снаружи – вдруг там есть какой-нибудь засов? Но ничего такого не видно. Значит, кто-то запер нас на ключ. Странно.

Добравшись до вагона-ресторана, я обнаруживаю, что там абсолютно темно. Смена у Карлоса начинается за час до моей, но я уже заметила, что он не придает большого значения расписанию. Я включаю свет, раздвигаю тяжелые шелковые шторы и подвязываю их прочными завязками. Пока что начало весны не радует – сегодня вот, например, идет дождь. Окна запотели и сплошь покрылись мелкими каплями, из-за чего проносящиеся мимо поля сливаются в размытые зеленоватые пятна. Повернувшись обратно к залу, я замечаю, что на каждом столике появилось по вазе с воздушными белыми цветами, которые наполняют вагон нежным, свежим ароматом.

Я машинально накрываю на столы, думая о том, как Рис вчера ночью сказал, что нас заперли, при этом педантично слежу, чтобы логотип экспресса на всей посуде смотрел ровно на двенадцать часов, а на столовых приборах не было ни пятнышка. Через пару минут появляется Карлос – мрачно здоровается и удаляется в свою клетушку, такой же невыспавшийся на вид, как и всегда.

Когда все готово, я делаю нам обоим по чашке кофе. Опытным путем я установила, что по утрам мне нужно минимум три – поддержание дружелюбного фасада требует значительных затрат энергии. Прямо в кухне, там, где мы обычно готовим горячие напитки, кто-то поставил большой каменный вазон с зелеными растениями, наполняющими пространство своим запахом. Они явно из вагонов-оранжерей – может, подарок от Гвен и Гвидиона? Будем надеяться, не ядовитые.

Приготовив кофе, я выскальзываю из вагона и направляюсь в помещение для персонала. В ожидании утренней встречи я достаю из кармана телефон и по привычке просматриваю соцсети. С тех пор как мы въехали во Францию, сигнал неустойчивый, а в углу экрана светится название какого-то местного сотового оператора.

– Вагон-ресторан выглядит супер – быстро учишься, Лара. – Шош, как обычно, входит в помещение с занятым видом, держа в руке планшет. Пока собираются остальные, я купаюсь в лучах ее похвалы.

– Сегодня будут остановки? – с надеждой спрашивает Самира. – Ну, раз уж мы во Франции, может, Канны, или Сан-Тропе, или Биарриц...

– Без шансов, – с ухмылкой отвечает Шош. – Однако кое-что все-таки намечается. Ллевеллины сегодня устраивают фандрайзинговое мероприятие. Честно говоря, не знаю, сколько они надеются собрать, учитывая, что у нас всего пятеро пассажиров... Возможно, поэтому всех нас они тоже пригласили.

– Ура, выходной! – радостно восклицает Самира.

– Не совсем. Кому-то все же придется подавать еду и напитки и наводить порядок после мероприятия – и этими кем-то будете вы, ребята. Но если захотите сделать пожертвование, уверена, они будут рады.

– Пожертвование на что? – интересуется Рис.

Шош пожимает плечами:

– На какие-то исследования в области ботаники... кажется. Думаю, они позже сами объяснят. Итак, девочки, вы распоряжаетесь ужином, а ты, Рис, отвечаешь за напитки. Еще какие-нибудь вопросы?

Самира громко чихает, а затем поднимает руку:

– Есть вопрос. Кто повсюду расставляет эти долбаные цветы?

Шош качает головой:

– Боюсь, на экспрессе такого уровня свежие букеты – это обязательно. Часть нашей эстетики.

Самира уходит, но я задерживаюсь, бросая взгляд на Риса в надежде, что он догадается, о чем я собираюсь спросить.

– Кстати, Шош... Вчера ночью нас с Рисом кто-то запер в наших купе. Это нормально вообще? По-моему, не слишком безопасно. Что, если начался бы пожар или что-то в этом роде?

Она смотрит на меня в явном недоумении.

– Кто-то вас запер? – с сомнением повторяет она. – Что ты имеешь в виду? Вы же наверняка закрываете двери на ночь изнутри? Мы, конечно, все здесь друзья, но лишняя осторожность никогда не вредит.

Я взволнованно киваю:

– Да, конечно, но, когда мы попытались отпереть двери, ничего не получилось. Ни та ни другая не открылись.

– Ночью, говоришь? – Шошанна переводит взгляд с меня на Риса, прищуривается, и я вдруг краснею, догадываясь, что она сейчас скажет. – Ребята... Сама не верю, что это говорю, но вам не стоит заниматься ничем... сомнительным на борту, пока с нами пассажиры. Можете потерпеть с этим до тех пор, пока мы...

– Ничего подобного не происходило, – быстро отвечает Рис, глядя в пол и, видимо, надеясь, что тот разверзнется и его поглотит.

– Точно? – Шошанна явно не убеждена. – Вот и хорошо. Пусть все так и остается. Я попрошу Карлоса взглянуть на ваши замки, когда он закончит с ужином. Скорее всего, их просто нужно смазать. А теперь, если на этом все, давайте приступим к работе.

В некотором ужасе я отправляюсь обратно в вагон-ресторан. Впереди в коридоре раздаются громкие голоса.

Восхитительно. Лыжники. Они вообще когда-нибудь спят?

Тео шагает первым, своим блеющим голосом повествуя о том, как он подружился с ламой во время пешего похода по Южной Америке. Для такой рани децибелов в его голосе многовато, но товарищи послушно кивают.

– Доброе утро! – радостно приветствую их я.

Ксавьер, явно еще расстроенный после вчерашнего, сердито хмурится, а Тео начинает вещать еще громче, недовольный тем, что я его перебила. Кэсс устало качает головой и тихо бросает: «Доброе утро».

Скрывшись от их взглядов на кухне, я залпом выпиваю свой кофе, размышляя, заткнется ли Тео со своими рассуждениями о том, что питаться всегда нужно там же, где и местные, хотя бы ненадолго, чтобы я могла принять у них заказ. Тут я замечаю, как с противоположного конца в вагон входят Гвидион и Гвен.

– Эй, вы не могли бы нас обслужить наконец? – громко интересуется Тео, когда я выхожу из кухни. – Или нам всем подождать, пока вы кофе допьете?

– Тео, бога ради! – сурово одергивает его Кэсс.

Я думаю о том, не сказать ли ему, что вообще-то я ждала окончания его бесконечного монолога, но в итоге произношу:

– Мои искренние извинения. Что вам принести?

Я записываю заказ, и вдруг Ксавьер начинает громко и мучительно кашлять в салфетку. Я слегка отодвигаюсь – в этом поезде мы постоянно друг с другом контактируем, и очень не хотелось бы заразиться.

– Простите, – бормочет он. – Не слишком хорошо себя чувствую. Видимо, простудился.

Я передаю их заказ Карлосу, который бросает на него взгляд и тут же сыплет цветистыми ругательствами, а затем направляюсь к Гвидиону и Гвен.

– Доброе утро, – приветствует меня Гвидион с приятной улыбкой. – Как вы поживаете, дражайшая Лара?

Сегодня на нем уютный свитер лиственно-зеленого цвета, из-под которого виднеется строгая белая рубашка, а снизу – темно-коричневые плисовые брюки. В этом наряде он похож на хоббита, только очень соблазнительного.

Я бросаю любопытный взгляд на Гвен – интересно, что такого она собиралась сказать Рису, ради чего необходимо было встретиться в три часа ночи, что привело к открытию того факта, что кто-то запер нас в купе. Хотя... может, Шош права и замок просто заедает?

Но утром дверь открылась совершенно нормально... Я встряхиваю головой, выбрасывая назойливые мысли.

Приняв заказ у Ллевеллинов – черный кофе для Гвен, яйца бенедикт для Гвидиона, – я направляюсь к баронессе и Бекке, которые только что уселись за столик. Сегодня я чувствую себя странно подавленной, впервые с начала поездки. Возможно, это из-за погоды – я совершенно не на такое надеялась. У меня за спиной Ксавьер снова надрывно кашляет, и баронесса что-то мрачно бормочет вполголоса.

В вагоне-ресторане стоит унылая атмосфера, словно кто-то уменьшил яркость. Я размышляю над вчерашними словами Риса о том, что что-то изменилось. Но мне кажется вполне очевидным: этот перепад настроения связан с тем, что мы распрощались с шестью пассажирами.

Когда все заканчивают завтракать и я принимаюсь убирать тарелки, Гвидион встает и с пафосом постукивает по своему хрустальному стакану с соком испачканным в масле ножом. Разговоры тут же прекращаются, и все поворачиваются к нему.

– Всем доброе утро, – начинает он в расслабленной манере ведущего утреннего шоу. – Мы с моей сестрой Гвен хотели бы пригласить вас всех на небольшое мероприятие сегодня вечером – в лаунже «Орхидея», начало около шести.

Говоря «всех», он в упор смотрит на меня. Увы, шансов немного – я весь вечер буду бегать между лаунжем и кухней.

– Мы с Гвен запускаем благотворительную организацию под названием «Изобилие». Мы планируем работать над ускорением роста сельскохозяйственных культур в развивающихся странах и с благодарностью примем любые пожертвования на наше дело.

На мгновение повисает неловкая тишина, и тут высказывается баронесса:

– Что ж! Небольшая вечеринка – ну разве это не прекрасно? Тем более с такими благими намерениями!

Гвен, сидящая рядом с братом, странно напряжена и смотрит исключительно в стол. Ее бросающаяся в глаза неловкость странным образом смягчает мое отношение. Может быть, я отнеслась к ней слишком предвзято из-за слов Гвидиона? Родственники то и дело друг с другом ссорятся. Вполне вероятно, она просто стеснительная или сдержанная, а вовсе не холодная и высокомерная. Я вспоминаю, как в школе все сочли меня задавакой просто из-за того, что я приехала из Лондона, и размышляю, что, возможно, стоит дать ей шанс.

Позади меня из кухни появляется Рис, машинально заправляя рубашку. Я киваю на лыжников и тихо предупреждаю:

– На твоем месте держалась бы от них подальше, похоже, у него чума.

Как по заказу, Ксавьер разражается очередным приступом влажного, хлюпающего кашля. А еще от их столика долетает довольно странный запах – похожий на компост? Возможно, нужно освежить букеты. Я делаю мысленную пометку сказать об этом Шош.

Вспомнив о своих обязанностях, я еще раз обхожу вагон-ресторан, чтобы проверить, есть ли еще заказы. Услышав от всех ленивое «нет», я поворачиваюсь и чуть не подпрыгиваю от неожиданности: прямо у меня за спиной стоит Гвен, преграждая мне дорогу. Вблизи она и сама выглядит какой-то нездоровой – кожа на лице тусклая, вокруг глаз темные круги.

– Оу, привет... Вам что-то принести?

Она качает головой и смотрит мимо меня:

– Вообще-то я хотела поговорить с вами, – тихо произносит она, глядя через мое плечо на Риса.

Я поднимаю брови, чувствуя легкую обиду.

– Без проблем, – спокойно отвечаю я и удаляюсь.

Вернувшись в кухню, я так яростно гремлю кофемашиной, что Карлос сердито бросает что-то по-испански. Даже не знаю, почему меня так злит то, что они общаются.

За спиной у меня, драматично хлюпая носом, в кухню входит Самира. Я поворачиваюсь и вижу, что ее глаза покраснели и слезятся.

– Боже мой, что случилось? – обеспокоенно спрашиваю я. – Ты в порядке?

Она ухмыляется:

– Кое-кто решил развести у себя в купе гребаный сад, вот что случилось!

Она швыряет бумажную салфетку в урну, а затем хватает стопку скатертей, которые нужно отнести в стирку.

– Не переживай, я выпила антигистаминное, буду в порядке через пару минут. С тех пор как близнецы Аддамс^[5] сели в поезд, все время так. Кстати, при случае взгляни на то, что растет у Уэнсдей в купе, – невероятная гадость.

Когда лыжники уходят, я отправляюсь убрать их столик. Посреди хлебных крошек и яичной скорлупы я замечаю салфетки Ксавьера, в которые он кашлял все утро.

– Фу. Просто восхитительно.

Сморщив нос, я поднимаю салфетки, радуясь, что работаю в перчатках. В этот момент их содержимое выпадает на полированный стол. От удивления я роняю сами салфетки и закрываю рот свободной рукой – я ожидала увидеть нечто противное, но там оказалось совсем не то. Я гляжу на рассыпанные белые лепестки – нежные, чуть влажные, с красным пятнышком в центре.

10

Из-за ореховой двери лаунжа «Орхидея» просачиваются потрескивающие звуки старого джаза: легкие переливы фортепиано в сопровождении гулкого рева саксофона. Однако вместо воодушевления я ощущаю тревогу. Воздух, пропитанный сладкими духами, звон бокалов, приглушенный свет – все это напоминает мне о тех местах, где я бывала с ним и где чувствовала себя абсолютно чужой и неуместной.

Я поправляю черную юбку-карандаш, которая обтягивает фигуру чуть сильнее, чем мне хотелось бы. Скорее бы уже сойти с этого поезда и переодеться во что-нибудь нормальное!

В помещении, посреди которого красуется рояль, старомодные стеклянные лампы отбрасывают золотистые тени, а пассажиры негромко беседуют, попивая шампанское из изящных хрустальных бокалов. Несмотря на небольшое число гостей, вагон сегодня кажется на удивление полным. В стороне за столом смеются лыжники, перед ними разложены карты, а болтовня то и дело прерывается надрывным кашлем Ксавьера. Не стану лукавить – я надеялась, что вечером он останется в своем купе.

Каждая поверхность буквально утопает в цветах. Я внимательно вглядываюсь в лепестки, высматривая аконит. Но нет – к моему облегчению, ничего подозрительного. Только экзотические лилии в оттенках белого и розового, идеально дополняющие мрачновато-роскошный черно-золотой декор вагона.

Возможно, мне кажется, но и Рис сегодня выглядит иначе – словно элегантнее, чем обычно. Я даже разыгрываю удивление и осматриваю его со всех сторон, якобы чтобы убедиться, что это действительно он. Его вечно непослушные каштановые кудри аккуратно зачесаны набок, он одет в накрахмаленную белую рубашку и темные свободные брюки. Также на нем, кажется, шейный платок (по крайней мере, по моим представлениям, именно так они должны выглядеть) того же бордового цвета, что и мой бесполезный шарф. Завидев меня, он расплывается в дружелюбной улыбке, и я снова машинально одергиваю юбку.

– По-моему, мы оба вполне неплохо вписались, Ла, – говорит он, вежливо оглядев меня.

Я закатываю глаза:

– Я выгляжу как моя бабушка. Всегда знала, что она в твоем вкусе!

Нас замечает Шош и немедленно бросается навстречу с подносом шампанского.

– О-о, спасибо! – Я с ухмылкой хватаю один бокал.

Она тут же возвращает его на место и сует мне в руки поднос.

– Только через мой труп. А теперь давай, – она описывает в воздухе круг идеально наманикюренным ногтем, – кружи по залу.

– Я вообще не должна работать в эту смену! – тихо возмущаюсь я.

Шош белозубо улыбается с хитрым блеском в глазах:

– Ты по-другому запоешь, когда увидишь, что лежит в конверте, который готичные близнецы вручили нам за эту вечеринку, – в конце мы это, конечно же, разделим. О, а вот и они.

В лаунж входит Гвидион, приковывая к себе все взгляды. На нем черный вельветовый пиджак поверх жилета, расшитого листьями разных оттенков золотого и зеленого. Образ дополняет оливково-зеленый шарф с золотыми кисточками.

Баронесса – которая, по-моему, слегка в него влюблена – встает и начинает манерно аплодировать (ее руки затянуты в шелковые перчатки). Все остальные подхватывают, хоть и без особого энтузиазма.

Самира, стоящая рядом со мной, усмехается:

– Он, конечно, горяч, но только не в этом прикиде. Почему он постоянно одевается так, словно выпал из другого столетия?

– О, прошу, вы меня смущаете, – произносит Гвидион, когда аплодисменты замолкают, хотя сам ни в малейшей степени смущенным не выглядит. – Оставьте восторги для моей человеколюбивой сестры Гвен.

Если мне не послышалось, в его голосе сквозит ядовитый сарказм.

Вслед за ним в помещение входит Гвен, но вместо аплодисментов все восхищенно вздыхают. Она одета в нечто напоминающее блестящую черную паутину – платье плотно облегает ее стройную фигуру и шлейфом струится по полу. Густые черные волосы изящной волной спадают на плечо, а винная помада – единственное яркое пятно на ее лице. Она ничего не говорит, никак не комментирует угасшие аплодисменты, а просто проходит к свободному столику, скрывая выражение лица за копной волос.

Я делаю несколько кругов по залу, предлагая гостям шампанское, и – о чудо – непринужденная беседа завязывается сама собой.

– Вы выглядите еще восхитительнее, чем обычно, – говорит Гвидион, появляясь рядом со мной. А он пахнет еще лучше, чем обычно, – легкий аромат, напоминающий о летних лугах или молодых розах. Как первое дыхание весны.

– Шампанского, сэр? – беззаботно говорю я, протягивая ему зеркальный поднос, который словно приклеился к моей ладони за последние полчаса.

– Не откажусь, – соглашается он, лениво взмахивая темными ресницами. – Но вам придется выпить со мной. – Он забирает у меня поднос и небрежно ставит его на буфет из орехового дерева, а затем вручает мне бокал. – Это элементарная вежливость. Расслабьтесь немного – я настаиваю, мы, в конце концов, собрались здесь по торжественному поводу. Остальные вполне в состоянии сами взять себе напитки.

Не уверена, что Шошанна с этим согласилась бы, но и с ним спорить тоже не хочется. Впрочем, пить на работе я не собираюсь – тем более что все равно терпеть не могу шампанское, так что незаметно отставляю бокал обратно на поднос.

– Могли бы и сказать, что вы несовершеннолетняя, – снисходительно произносит он.

– Я совершеннолетняя, – отвечаю я, краснея, и меня охватывает странное чувство, словно я его чем-то разочаровала. – Просто не люблю шампанское.

Он еще мгновение смотрит на меня, словно взвешивая мои слова. В свете ламп его голубые глаза кажутся почти прозрачными. Затем он опустошает свой бокал.

– У меня от него изжога, – зачем-то добавляю я.

– Мне кажется, в вас много слоев, Лара, – размышляет он с полуулыбкой. – В вас есть тайна. Нерассказанные истории.

Он прав, но, увы, это не те истории, которые кому-либо хочется слушать.

– Как в лазанье, – серьезно отвечаю я, глядя ему прямо в глаза.

Он фыркает, и напряжение между нами слегка рассеивается. Через пару минут легкомысленной болтовни рядом со мной появляется Шошанна:

– Занята, Лара?

Я краснею и снова хватаю поднос.

– А я как раз убеждал Лару, что вы все должны присоединиться к празднику, – вступает Гвидион, снова включая голос телеведущего, который сильно отличается от того приглушенного, интимного тона, каким он разговаривает со мной. – Пассажиров в поезде и так немного, сложно в таких условиях устроить что-то масштабное. А к ужину мы можем просто сдвинуть все столы в вагоне-ресторане.

Шош вопросительно поднимает бровь:

– В теории звучит неплохо, но кто же будет подавать блюда?

Гвидион ухмыляется:

– Шеф-повар подаст на стол все блюда в общей посуде, по-семейному, а потом тоже к нам присоединится. Я с ним уже договорился.

Шошанна выглядит так, словно собирается возразить, но потом, видимо, вспоминает о содержимом конверта и кивает, признавая поражение:

– Если вы настаиваете...

– Эм, официант?

Я поворачиваюсь – Тео глядит на меня, постукивая по краю пустого бокала. Мысленно закатив глаза, я беру бутылку шампанского и услужливо наливаю всем лыжникам. Вернув ее на место, я оглядываюсь в поисках Риса – вообще-то он должен этим заниматься.

Замечаю его в другом конце лаунжа, за барной стойкой. На одном из золотых барных стульев элегантно расположилась Гвен, не сводя с Риса блестящих глаз. Он выглядит счастливее, чем за все последнее время, его зеленые глаза светятся весельем, и он посмеивается над какой-то ее репликой. Гвен тоже смеется, прикрывая рот изящной ладонью.

«Они просто разговаривают. – Я пытаюсь себя убедить. – Его работа – быть вежливым и угождать гостям».

Кроме того, я, конечно, давно с ним не общалась, но Рис всегда был одиночкой – отношения его не интересовали, а все свободное время он проводил за компьютерными играми – если ему, разумеется, удавалось хоть ненадолго выбраться из-под кучи пыльных учебников в библиотеке, где он заполнял учетные карточки своим идеальным каллиграфическим почерком.

Или это я так думала.

Я закусываю губу. Возможно, я знаю Риса вовсе не так хорошо, как мне казалось.

Спустя примерно час мы все вслед за Карлосом отправляемся в вагон-ресторан – и дружно вздыхаем от восхищения.

Здесь появились несколько огромных вазонов с кустами магнолии и вишневыми деревьями – их цветущие ветви качаются над головами, словно шелковые полотнища. Наверное, их принес из оранжереи загадочный ассистент Ллевеллинов. Я вдруг задумываюсь: неужели он все еще на борту? Насколько мне известно, никакой еды в те вагоны не отправляли.

Но несмотря на все это, когда я занимаю свое место за столом между излучающими уверенность Шошанной и Самирой, то понемногу расслабляюсь.

Понятия не имею, как Карлос сотворил это на кухне, где, по-моему, нет ничего, кроме микроволновки и тостера, однако в качестве закуски перед основным блюдом он приготовил вкуснейшие зажаренные во фритюре цветы цукини со сливочным сыром – о чем всем сообщает Тео, прежде чем сам шеф-повар успевает открыть рот. Будем честны, на вид они напоминают нечто из «Маленького магазинчика ужасов»^[6], но на вкус это потрясающе. Главное блюдо – испанская фриттата^[7], искусно приправленная копченой паприкой, а на сладкое – имбирный чизкейк. И, к моему восторгу, в конце выносят сырную доску с традиционными сырами стран, которые мы будем проезжать по пути. Все это и рядом не стояло с быстрорастворимой лапшой, которую я вкушала в обеденный перерыв.

Потягивая газировку, я толкаю Риса ногой под столом и ухмыляюсь. Он сидит рядом с Гвен – та выглядит на удивление комфортно в его обществе и даже время от времени улыбается, слушая историю, которую Рис сбивчиво ей рассказывает.

– Неплохо мы устроились, а? – говорю я, наклоняясь к нему.

Он ухмыляется в ответ:

– Да уж, не совсем этого я ожидал, когда заполнял заявку. Еда просто бомба. Кажется, я наконец понял, за что они взяли Карлоса.

Вдруг раздается легкий звон стекла, и все постепенно умолкают. Во главе стола стоит Гвидион, снова постукивая ножом по бокалу.

– Прежде чем мы перейдем к кофе, я бы хотел поблагодарить вас всех за то, что почтили своим присутствием наше мероприятие, а также дать слово моей сестре.

Беззаботное лицо Гвен враз становится мрачнее тучи. Гвидион нетерпеливо цокает языком:

– Прекрати, Гвен, не время смущаться. Все присутствующие пришли сюда с единственной целью – поддержать тебя.

Гвен неловко ерзает в своем кресле, вдруг оказавшись в центре всеобщего внимания, а затем медленно поднимается, словно сказочное морское чудовище, и ее острые черты лица несут печать чего-то мрачного и пугающего. Она изящно опускает бокал на стол, и я замечаю, что ее тонкие пальцы дрожат.

– Хорошо, – тихо произносит она, – хорошо. Если ты настаиваешь, Гвидион.

Однако ее слова звучат больше как угроза, чем как согласие. Все сидящие за столом тут же замолкают. Я замечаю, что ее лицо становится странно пустым – словно она надела маску, за которой спрятала свои эмоции, словно собирается поведать всем какой-то невероятно ужасный секрет. Мы все невольно склоняемся к ней в ожидании.

Но прежде чем она успевает заговорить, Ксавьер, чей кашель за ужином слегка утих, вдруг заходится новым приступом, словно пытаясь избавиться от чего-то, что застряло в горле. Гвидион бросает на него раздраженный взгляд.

– Ты в порядке, дружище? – Тео похлопывает Ксавьера по спине.

Тот кивает, размахивая руками, не в силах произнести ни слова, однако его непрерывный кашель постепенно переходит в тяжелый хрип, напоминающий сопение разъяренного быка. Лицо Ксавьера приобретает пугающий ярко-красный цвет.

– Черт! – Кэсс вскакивает, опрокидывая кресло. – По-моему, он задыхается!

Шошанна тут же встает, деловито подбегает к нему со спины и обхватывает его за талию, пока мы все беспомощно за этим наблюдаем.

Она начинает резкими толчками надавливать ему под ребра. Сил кашлять у Ксавьера уже не осталось, и теперь он просто бессильно сопит и хватает ртом воздух, как выброшенная на сушу рыба, а его лицо стало неприятно багровым. Время замедляется и растягивается, будто резинка. Все вокруг меня двигаются и говорят, а я словно наблюдаю за ними сквозь толщу воды: звуки растянуты, движения медленные и заторможенные. Все пытаются что-нибудь сделать: роются в сумках в поисках телефонов, чтобы вызвать скорую, лихорадочно ищут в интернете, как помочь подавившемуся человеку...

Но я не могу сделать совершенно ничего. Мне остается только смотреть на Ксавьера и чувствовать, как в уголках глаз скапливаются слезы, потому что я опять бесполезна, хотя прекрасно осознаю тяжесть каждой проходящей секунды. Со мной такое уже случалось – я смотрела на чужие страдания, не в силах ни отвернуться, ни чем-либо помочь, пока у меня на глазах разворачивалось нечто ужасное. Мой разум велит мне бежать прочь, кричит, что я не должна проходить через это снова, давать еще больше пищи для своих еженощных кошмаров. Однако мое тело застыло на месте.

Рот Ксавьера открыт неестественно широко, глаза словно пытаются вылезти из орбит, а губы приобрели сине-фиолетовый оттенок. Я единственная стою прямо напротив него и вижу, как из его рта показывается нечто темное и извивающееся. Это оно мешает ему дышать? Может, это кость? Выглядит пугающе огромной. А может, все еще хуже – способен ли он выкашлять легкое или еще какой-то внутренний орган? Когда я думаю об этом, к горлу подкатывает тошнота.

Я не хочу на это смотреть, но не могу отвести взгляд.

Шошанна не оставляет попыток – лицо напряжено, на лбу выступил пот, руки продолжают крепко сжимать Ксавьера.

– Разойдитесь, – тихо, но твердо командует Гвен, не отрывая взгляда от Ксавьера. – Все... покиньте вагон. Я врач.

– Да, – Гвидион торопливо встает. – Быстро, все разойдитесь. Им нужно пространство.

Но я продолжаю смотреть на Ксавьера – с ним явно творится что-то неладное. Шошанна снова и снова надавливает ему на живот под ребрами, и с каждым толчком из его рта, сползая по подбородку, все больше и больше показывается нечто длинное, толстое, зеленое и...

– Ла, пойдем. Нужно попытаться вызвать помощь...

Рука Риса ложится мне на плечо, он пытается увести меня от стола, но я выкручиваюсь из его хватки, завороженная происходящим.

Мне сложно поверить в то, что я вижу.

Потому что теперь я осознаю: это не легкое, и не язык Ксавьера, и вообще не орган. Это больше всего похоже... на растение, несколько длинных, змеевидных стеблей. И то ли из-за движений Шошанны, то ли по какой-то другой причине, но кажется, что они извиваются. С каждым ее нажатием они вылезают все дальше, словно отвратительные ярко-зеленые щупальца.

– Что... Какого хрена?!

Передо мной появляется бледное лицо с глазами настолько пустыми и холодными, что они напоминают ледяную пропасть. Голос режет воздух, словно скальпель:

– Прочь, сейчас же. Я врач, вы что, не поняли? Освободите место.

Гвен.

Я сглатываю, оцепенение наконец проходит, и я позволяю Рису увести меня из вагона.

11

– Что... Какого черта это было? – шепчу я Рису, когда мы наконец оказываемся в безопасности его купе. Я сижу в кресле и дрожу. Голос срывается, я практически не соображаю, где нахожусь.

Он вручает мне чашку сладкого чая и пожимает плечами:

– Похоже, он чем-то подавился. Бедняга. Впрочем, думаю, с ним все будет хорошо. Шошанна и Гвен действовали вполне уверенно. Вот, выпей, а то у тебя такой вид, словно ты сейчас отрубишься.

Мы сидим в молчании несколько минут – пока я через силу пью чай и пытаюсь убедить себя, что не видела ничего особенного. Ксавьер мог подавиться крупным побегом спаржи, или переесть зеленой фасоли, или...

Нет. Ты видела это своими глазами.

Я заставляю себя посмотреть на Риса – сейчас мне как никогда нужно его спокойствие.

– Ты правда так думаешь?

Рис какое-то время молчит.

– Ну, будем надеяться, что Гвен разберется. Она же сама сказала, что врач.

Я хмурюсь:

– Но Шош же говорила, что Гвен ученая. А Гвидион сказал, что она ботаник или типа того. Это еще не значит, что она способна помочь тому, кто подавился. И потом, как она может быть врачом? По-моему, она не сильно старше нас с тобой. – Мой голос звучит неожиданно сурово.

– Гвен упоминала в разговоре, что год проучилась на врача, прежде чем перевелась на ботанику. Она очень умная – настолько, что в школе даже перепрыгнула через несколько классов. Готов поспорить, что у нее больше навыков в этом вопросе, чем у кого-либо еще в этом поезде.

Гвен, Гвен, Гвен, Гвен.

– Ладно, но все-таки это не делает ее врачом, – мрачно говорю я. – А Шош, между прочим, умеет оказывать первую помощь...

Рис продолжает, будто не слыша меня:

– Знаешь, именно в такие моменты тебя накрывает... осознание того, насколько все быстротечно. Как можно в одну секунду лишиться всего. Даже если всю жизнь быть максимально осторожным и перестраховываться, никогда не ступать на борт самолета, корабля или даже поезда... Тебя может убить твой собственный ужин.

Я неловко ерзаю в кресле – может, он так издали намекает на события прошлого лета? Эти события до сих пор разделяют нас, словно баррикада с колючей проволокой, словно огромный ров.

– Рис...

Он поднимает глаза в испуге, как будто даже не понял, что произнес все это вслух.

Между нами повисает плотная, тяжелая тишина – кажется, будто она сдерживает поток эмоций. Меня трясет, я еле держусь, нервы натянуты до предела, словно тонкий целлофановый пакет из магазина. Я чувствую, что Рису хочется меня успокоить, снова взять на себя роль верного друга, как раньше, но он не знает как. Мы уже много месяцев не общались. Он откашливается:

– Лара...

Я перебиваю его:

– Послушай – просто дай мне высказаться, ладно? – Я с трудом сглатываю: слова на языке кажутся тяжелыми, будто цемент. – Я надеюсь, ты понимаешь, как сильно мне хочется извиниться, Рис. За то, что случилось. За твой глаз и... ну... за все остальное.

Мой голос звучит натянуто и холодно, совершенно не соответствует тому, что я пытаюсь сказать. Мне не нравится, что это так, но я ничего не могу сделать – так уж выходит. Я не в силах поднять на него взгляд. Спустя столько времени его лицо снова выглядит идеально – синяки и отеки сошли и потрясающие зеленые глаза смотрят все так же открыто.

– Я знаю, – произносит он тихо и чрезмерно спокойно. – Я знаю. Ты же написала сообщение...

Я мотаю головой:

– Но этого же мало, правда? Я должна была все-таки повидаться с тобой. – Я сердито смотрю в пол. – Я хотела, но всё... Творился полнейший бардак. А еще...

Я боялась, что не вынесу, если ты скажешь, что ненавидишь меня. Так что я спряталась.

Но этого я не могу произнести вслух, поэтому молчание затягивается.

Я встаю:

– Слушай, не могу просто сидеть здесь и ждать. Пойду узнаю, есть ли какие-то новости.

Рис ничего не отвечает и не пытается меня остановить.

В коридоре возле его купе темно, пусто и тихо. Я на мгновение закрываю лицо ладонями, и мое бледное отражение в окне напротив напоминает картину Мунка «Крик». Я торопливо задвигаю шторы. Снова надев маску профессионализма, я пересекаю просторы лаунжа «Кедр» и попадаю в вагон-ресторан. Там Самира и, к моему удивлению, Гвидион – они усердно собирают полупустые тарелки и расставляют по местам столы.

– Ох... Простите, ребята, давайте я помогу.

– Моя мама всегда повторяет, что в тяжелые минуты лучше всего чем-нибудь заняться, – говорит Самира, с шумом выскребая остатки еды из тарелки в мусорный контейнер.

– О состоянии Ксава что-то известно? Он в порядке? Ну то есть...

Он жив?

– Ну, «в порядке» – пожалуй, слишком сильно сказано, – отвечает Гвидион, рассеянно проводя рукой по волосам. – Однако жив. Оправляется в своем купе – Гвен пришлось провести экстренную трахеотомию. Он может дышать, но его нужно как можно скорее доставить в больницу.

– Господи, – выдыхаю я.

Я читала истории о том, как трахеотомию делали в чрезвычайных ситуациях – например, в самолете. Бывало, человеку в горло, ниже застрявшего предмета, вставляли корпус от обычной шариковой ручки, чтобы он мог дышать. Я сглатываю, пытаясь выбросить из головы эту картину.

– К счастью для нас, на борту оказалась твоя сестра, – произносит Самира, во весь рот улыбаясь Гвидиону.

Гвидион неохотно возвращает улыбку.

– Так, значит, она настоящий доктор? – спрашиваю я. – Я думала, ее больше интересует наука.

Он поворачивается в недоумении:

– Все доктора интересуются наукой, разве нет?

– Ты понял, о чем я. Я думала, Гвен занимается исследованиями. И ты говорил, что она изучает растения, а не людей.

– Гвен – вундеркинд. Сперва она планировала стать хирургом, но потом сменила специализацию. Увлеклась... естественной медициной, историей лекарств, токсикологией, прочим подобным. Отец был очень расстроен – думал, что она пойдет по его стопам. Но даже несмотря на это, она оказалась куда меньшим разочарованием, чем я.

Я не обращаю внимания на его попытку надавить на жалость.

– Пойду проверю, не нужно ли им чего-нибудь, – бросаю я и направляюсь к пассажирским купе.

Шош и Кэсс стоят в коридоре возле купе Ксавьера. Кэсс выглядит заплаканной, в руках у нее кружка чая. Шош тихо ее увещевает.

– Теперь все под контролем, – говорит она успокаивающим мягким голосом, однако в выражении ее лица есть что-то странное, и это меня напрягает. – Мы остановимся на ближайшей доступной станции. Гвен уже позвонила в больницу. Состояние Ксавьера, слава богу, сейчас стабильно, он вне опасности – слышишь? Все будет в порядке.

Кэсс всхлипывает и делает шаг к двери:

– Можно мне его увидеть?

Однако Шош останавливает ее, положив руку на плечо:

– Гвен говорит, что лучше не стоит. Зрелище... не из приятных. Но ему повезло, Кэсс. Благодаря Гвен с ним все будет нормально. Просто возвращайся к себе и постарайся немного отдохнуть. Как только мы остановимся, я тебя разбужу, обещаю.

От этих слов мое напряжение тут же спадает. Все и правда будет в порядке. Что бы это ни было, вряд ли это побеги спаржи – но, даже если Ксавьер объелся ими на полдник, а потом вдруг решил все это выкашлять, в больнице его поставят на ноги, уж там-то точно знают, как это сделать.

А лепестки в его салфетке? Наверное, просто осыпались на стол из букетов, а он их собрал.

Мы остановимся, Ксавьера отправят в больницу, и все будет хорошо.

Я отпираю свою дверь – после всех этих драматичных событий я совершенно измотана. Зато, по крайней мере, быстро засну. Нет смысла гадать, что я видела и чего не видела – это не принесет ничего, кроме дополнительного стресса. Но все-таки я буду рада, когда Ксавьера снимут с поезда и отправят в больницу, где он будет в безопасности.

Войдя внутрь, я тут же зажимаю нос. Тут стоит какой-то густой запах – не сказать чтобы отталкивающий, но и приятным его тоже не назовешь. Прямо как в тот раз, когда бабушка случайно выкрутила свой автоматический лавандовый освежитель воздуха на максимум. Или когда ее старенький терьер опи́сал ковер и папа вылил на пятно целую бутылку моющего средства. Но этот запах не кажется синтетическим. Он более сложный, цветочный. Похоже на... розы.

Я приоткрываю окно на несколько сантиметров и пожимаю плечами. Сегодня убирала Шошанна – может, она заходила и ко мне и переборщила с каким-нибудь люксовым спреем?

Внутрь врывается поток свежего воздуха и уже ставший привычным стук колес, от которого меня тут же клонит в сон. Я провожу пальцем по своему отражению в стекле – лампа у меня за спиной создает вокруг головы нимб.

А затем, зевнув, я забираюсь в постель, позволяя поезду укачать себя, – и проваливаюсь в глубокий сон.

12

Март прошлого года

Как оказалось, с появлением Бекетта мои горизонты не просто расширились – мне открылись совершенно новые миры, и я наслаждалась тем, что в кои-то веки все внимание принадлежит исключительно мне. Этого чувства мне страшно не хватало с тех самых пор, как умерла мама, а отец открыл для себя двойное удовольствие: алкоголь и приложения для знакомств.

К тому же я любила Бекетта. По крайней мере мне так казалось. Я могла часами смотреть на его идеально симметричные черты лица, слушать звучание его глубокого голоса, перебирать пальцами его золотистые локоны.

Впервые за очень долгое время у меня появился кто-то, кто меня слушал, – неважно, о чем именно я говорила. О каждодневных проблемах в отношениях с одноклассниками, о переживаниях насчет успеваемости по биологии, о злости на отца, который по-прежнему страдал от одиночества и пытался забыться в выпивке. Я жаловалась, что по всем предметам, кроме истории, плетусь где-то в середине. Недоумевала, как мне превратить это увлечение хоть в какую-нибудь оплачиваемую работу. Бекетт смеялся над моими шутками: рядом с ним я чувствовала себя остроумной, веселой, даже эрудированной. Он поддерживал полеты моей фантазии и, в отличие от Риса и Кейси, которые добродушно посмеивались над всеми моими страхами, соглашался с тем, что они оправданны.

Кроме того, он был старше и взрослее – всегда платил, когда мы куда-нибудь выбирались, брал на себя разговоры с недовольными официантами и наглыми продавцами – с той ленивой уверенностью, какой я раньше не встречала. Вместе мы делали то, чего мне всегда хотелось, но было не по карману: устраивали вечеринки на выходных, с гольфом и просмотром кино по утрам, ходили по вечерам в парки развлечений. Он всегда говорил, что ему это не в тягость и что быть со мной – удовольствие, которое не купишь ни за какие деньги.

А затем он перестал просто платить за наши развлечения и начал покупать мне вещи. Кроссовки Jordans из лимитированной коллекции. Тот модный рюкзак, который мне страшно нравился. Невероятно дорогую палетку теней, о которой я так давно мечтала. Вещи, о которых я и мечтать не решалась. Он говорил, что я это заслужила – за все то счастье, которое ему приношу. И я была так благодарна за эти подарки – и за него, – что мне хотелось верить, будто я действительно этого достойна.

Я была готова заслужить все это, сделать для него все что угодно.

Однажды в понедельник, после великолепно проведенных вместе выходных, мы подъехали к школе – и увидели Риса: он ждал на своем обычном месте у ворот. Очки сползли на нос, челка упала на лоб, в руках – потрепанный томик «Братьев Карамазовых». На стене рядом с ним стояли два стакана кофе. Первый урок у нас был общим, и обычно мы встречались чуть заранее, чтобы поболтать (в последнее время, впрочем, Рис в основном пересказывал мне все то, что нужно было выучить). Он поймал мой взгляд в стекле и помахал. Однако в этот раз я впервые пожалела о том, что он здесь.

Я слегка вжалась в сиденье, надеясь, что Бекетт ничего не заметит.

– Опять он, – бросил Бекетт, когда я, отстегнув ремень, выбиралась из машины. Я обожала, когда он подвозил меня до школы. В салоне его мерседеса – настоящей, серьезной машины – пахло кожей и хвойным освежителем, так дорого и по-взрослому. Совсем не то что в отцовской машине, где воняло кислым молоком и гниющими банановыми шкурками.

От его тона у меня внутри все оборвалось. Я положила ладонь ему на предплечье.

– Не обращай внимания, это просто знакомый, – сказала я, покрываясь неприятными мурашками – не только оттого, что соврала, но и из-за предательства по отношению к Рису. Затем наклонилась и поцеловала Бекетта в губы. – И к тому же мне нужны его конспекты. Вчера я ничего не учила, как ты прекрасно знаешь.

Однако Бекетт ничего не ответил, только с сомнением выгнул золотистую бровь и рванул с места, а потом целый день не брал трубку.

И с этого момента все начало меняться. Когда мне звонили и он слышал в трубке мужской голос, то становился напряженным и холодным, даже несмотря на то, что в девяноста пяти процентах случаев это был отец. И вскоре я начала замечать, что Бекетт словно бы меня наказывает. «Забывает» заехать за мной именно в тот день, когда льет дождь; покупает в «Старбаксе» кофе только себе – «Ой, я не знал, что ты что-то хочешь». Отменяет встречи в последний момент. Не отвечает на звонки. Раньше, когда мы целовались, он нежно гладил мою шею, но теперь его прикосновения превратились чуть ли не в захват.

Это потому, что ему не все равно, говорила я себе. Он просто хочет меня сильнее, чем кто-либо другой когда-либо захочет. Я должна быть благодарна за ревность: не веди он себя так, это означало бы, что я ему безразлична.

Со временем его подарки стали более экстравагантными – и вместе с тем, казалось, все меньше предназначались мне. Вычурная двойная нитка жемчуга, которая скорее подошла бы моей бабушке. Туфли на убийственном каблуке, с красной подошвой – я даже не могла в них ходить, но он утверждал, что они идут мне гораздо больше, чем «эти неуклюжие ботинки, которые ты постоянно таскаешь». Он напрямую не говорил, что ему не нравится, как мои волосы выглядят от природы, но постоянно подтрунивал надо мной, называя их «растрепанными» или «неухоженными», а когда я их выпрямляла в угоду ему – засыпал комплиментами.

Я пыталась ему сказать, что все эти вещи совершенно мне не подходят, но не хотела показаться неблагодарной – да и к тому же он и слушать ничего не желал.

– Ты могла бы быть просто идеальной, – говорил он, глядя на меня в упор своими голубыми глазами, – если кое-что немного подправить.

В тех редких случаях, когда мы ссорились, в нем проявлялась пугающая меня жестокость. Теплый и игривый взгляд мгновенно становился холодным и пустым, и Бекетт начинал отпускать нарочито болезненные комментарии о том, что, как он знал, заденет меня сильнее всего: например, о состоянии моего отца, о причинах смерти мамы или о паршивом районе, в котором я живу.

Так что я делала все, чего он хотел. Так было проще. В конце концов, Бекетт того стоил. Многие девушки мечтали бы оказаться на моем месте. Бекетт был заботливым, красивым, у него было влияние, машина, деньги... Идеален во всех отношениях.

Разве не так?

Я просыпаюсь, задыхаясь, в липкой пленке холодного пота. Садясь в постели, я тут же понимаю: что-то не так. Ощущаю это на первобытном, животном уровне, который невозможно объяснить словами. Через мгновение замечаю, в чем дело: дверь в мое купе распахнута. Странно, но, наверное, я просто забыла запереть ее на замок. Я тут же слезаю вниз и закрываю окно – вероятно, дверь открыло порывом ветра, который, кстати, стал довольно холодным. Полусонная, бреду к двери, чтобы ее закрыть.

Но резко останавливаюсь.

Прямо перед моим купе лежит горстка розовых лепестков. В коридоре чувствуется их аромат, хотя и не такой сильный, как прежде. Дорожка из лепестков тянется по всему коридору, мимо купе Риса и уводит к пассажирским вагонам. Я замираю в нерешительности, совершенно ничего не понимая. На мгновение в голове мелькает мысль, что это мог устроить Гвидион в качестве своеобразного романтического жеста, но я быстро ее отбрасываю. С трудом верится, что после вечерних событий кто-либо способен пребывать в романтическом настроении; к тому же все это выглядит скорее зловеще, чем романтично. Да и вообще, между нами-то и флирта толком не было.

Лампы светятся в изящных круглых абажурах, но из-за темной отделки стен по углам прячутся тени. Я вспоминаю, как в различных сказках герои уходили куда-то по странным тропинкам – дети пропадали в лесу, а ведь такие истории редко заканчивались хорошо.

Однако любопытство побеждает – как и всегда. Так что, закрыв за собой дверь купе, я бесшумно иду по коридору. Тропинка ведет мимо гостевых купе, где тихонько похрапывают пассажиры, через величественный вагон-ресторан – я слышу, как в кухне Самира позвякивает тарелками, закрывая вечернюю смену, – и мимо светящегося огнями бара.

В сторону вагонов с растениями.

Ну конечно.

Тропинка из лепестков становится все шире по мере приближения к вагонам – лепестки лежат яркими розовыми горками. Я добираюсь до конца поезда и останавливаюсь, заглядывая в одно из боковых окошек на двери. Там темно. И, конечно же, закрыто. Но самое важное – мне нельзя здесь находиться, Гвен же не любит, когда к ее цветам прикасаются. Могла бы никуда не ходить. Я даже рада, что теперь у меня нет выбора, кроме как вернуться и лечь спать.

Подойди ближе.

Всего два слова, такие тихие и, казалось бы, нежные, а еще... прозвучавшие в моей голове. Я слышу их так ясно, словно кто-то передает их напрямую в мозг, уговаривая идти дальше.

Кладу ладонь на круглую бронзовую ручку – и, будто так и должно быть, дверь легко открывается. А еще я ничуть не удивляюсь, когда вижу, что не одна. В одном из высоких кресел лицом к двери сидит Гвидион – его лицо абсолютно спокойно и невозмутимо, словно высечено из мрамора. Темные волосы слегка взъерошены, а прозрачные глаза мерцают, как звезды. И он совершенно мне не удивлен.

Цветы и кустарники вокруг него разрослись еще сильнее, чем раньше, – немыслимо густые, они так плотно загораживают окна, что пейзажа снаружи даже не видно. Их запах больше не кажется нежным и приятным – теперь он приторно-тошнотворный.

– Лара, – произносит Гвидион с загадочной улыбкой.

У меня к нему очень много вопросов.

Он сам будет утром убирать все эти лепестки? Там ведь работы не на один час. Он действительно все это устроил, чтобы заманить меня сюда? Так это все-таки был романтический жест? Я совершенно уверена, что мы с ним еще не на этом уровне. Если ему хотелось моего внимания, мог бы просто постучать.

– «Взяли они цветы дуба, и цветы дрока, и цветы таволги – и из них сотворили деву, прекраснейшую и грациознейшую из всех, что когда-либо являлись очам человеческим».

Он произносит эти слова торжественно, словно молитву или даже, скорее, заклинание. Его голос мелодично переливается, губы с любовью выговаривают каждый слог. Мне хочется спросить, что все это значит, но я не могу.

– Пойдем со мной, – говорит он, затем встает, поворачивается ко мне спиной и идет в следующий вагон. – Кое-кто очень хочет с тобой познакомиться.

Но когда я добираюсь до второго вагона, его там нет – зато растения здесь разрослись до чудовищных размеров, превратив пространство в густые, непроходимые джунгли. Плющ и лианы полностью скрывают от глаз внешний мир, будто нарочно отрезая это место от всего остального.

А в конце вагона, там, где вчера была та странная панель, теперь я вижу открытую дверь. И она ведет в третий вагон.

Здесь Гвидиона тоже нет, однако есть кое-что иное.

Оно поджидает в самой глубине, окутанное тьмой. Пространство за ним – темные заросли шипов, напоминающие трон. Его глаза – глубокие впадины, мерцающие переливчатым янтарным светом, как у оленя, застывшего в лучах фар.

И затем я слышу шепот.

Из чернозема и глины я вызвана к жизни, кости мои – сырой торф и земля.

Красота моя похищена у луговых цветов.

Он сказал мне: «Ты совершенна, создана лишь для меня».

Он знал меня лучше, чем я сама себя.

Исправил, вылепил.

Сделал цельной.

Сделал своей.

Подойди же. Подойди ближе.

Что-то в этих словах отзывается неприятной нотой узнавания, будто я уже слышала подобное когда-то давно. И все же не могу не признать: голос звучит так мягко, так успокаивающе – словно оберегая меня.

Что-то невесомое касается моей кожи, заставляя вздрогнуть, – лепесток. Я поднимаю взгляд. Потолок увит нависающими ветвями, и, несмотря на раннее время года, они усыпаны белыми цветами. Лепестки опадают на пол и ложатся густым слоем, словно свежевыпавший снег. Я пробираюсь сквозь них – белые хлопья неприятно липнут к коже, а пол под ногами резко уходит вниз, так что вскоре я оказываюсь по пояс в цветах, почти плыву сквозь них.

Я останавливаюсь – мне хочется повернуть назад. Приторный запах наполняет мои ноздри, напоминая дух разлагающейся плоти, и я сдерживаю приступ тошноты, когда лепестки падают мне на лицо и прилипают к губам.

– Гвидион? – зову я, хотя теперь мне кажется, что все это просто сон. Его голос звучит прямо у меня в ушах – знакомый, манящий.

– Подойди, – приказывает он резко, с пугающей настойчивостью. – Она ждет тебя.

Цветочное крошево уже почти доходит до шеи, а под этим ковром из лепестков – что-то плохое, острое, будто шипы, вонзающиеся в мое тело.

– Нет, нет, я хочу обратно, – отвечаю я, поворачиваясь. Иначе лепестки задушат меня, утопят, погребут под собой, заполнят легкие, словно давящий, приторный запах духов. – Я пойду назад.

– Но ты ведь нужна мне, – произносит голос, но это больше не Гвидион. Я оборачиваюсь и вздрагиваю: передо мной Бекетт. Я вижу: он весь соткан из шипов – жестких, колючих, искажающих его идеальные черты. Его рука перехватывает мое запястье, впиваясь в кожу, и рывком притягивает меня ближе. – Ты моя, Лара. Позволь мне любить тебя так, как ты в этом нуждаешься. Это я вылепил тебя, сделал совершенной. Ты принадлежишь мне. Только мне.

Он нависает надо мной, впивается в меня поцелуем. Но язык его – не язык, а живая лоза, та самая, что задушила Ксавьера за ужином. Толстая, ядовито-зеленая, она проникает мне в рот, ползет по горлу. Я давлюсь, задыхаюсь, воздух стремительно покидает легкие, глаза выпучиваются в немом крике, и...

Гудение будильника и настойчивый стук в дверь вырывают меня из сна – или, точнее, из кошмара. Я провожу руками по влажному от пота лицу, со стоном нащупываю телефон и тут же выключаю дребезжащую мелодию.

– Бога ради, – бормочу я, пытаясь выровнять дыхание. В последнее время кошмары прекратились, и я думала, что больше не придется принимать лекарства, прописанные врачом, – особенно здесь, вдали от всего, что их провоцировало. Но теперь я уже не так в этом уверена.

– Ла?

Это Рис. Я накидываю худи, распахиваю дверь и выдавливаю из себя:

– Привет. Что такое?

– Все нормально? Мне показалось... – он виновато смотрит на меня, – я слышал какие-то стоны.

– Просто кошмар, – покраснев, отвечаю я.

Рис просачивается внутрь и тут же плюхается в кресло, жестом показывая, чтобы я закрыла дверь.

– Короче, что бы там Карлос ни делал с дверями, это не помогло. Сегодня нас опять закрыли. Но знаешь, что странно? Дверь как таковая не была заперта. Я проверял – никаких дополнительных замков не было. Больше похоже на то, что ее чем-то подперли снаружи. Я специально не спал, ждал, когда откроют, – ни поворота ключа, ничего, даже звука шагов. Тебе не кажется это странным? Ты ночью ничего не слышала?

Я подавляю зевок. После ночных приключений я совершенно не в настроении слушать Рисовы страшилки.

Но тут я вспоминаю дорожку из лепестков.

– Нет... Погоди-ка. У меня точно не было закрыто. Я...

Стоп. Это же было не наяву. Мне просто приснилось. Я откашливаюсь и беру себя в руки.

– Честно говоря, я не знаю, Рис. Я спала, как нормальный человек. А не сидела в ночи, ожидая подтверждения своих теорий заговора.

Рис невозмутимо кивает:

– Да уж, понимаю, как это звучит. Но не знаю... Наверное, после вчерашнего – ну, того, что случилось с Ксавьером, – у меня просто сердце не на месте.

Перед глазами тут же встает посиневшее лицо парня, когда он давился тем растением.

– У тебя когда-нибудь бывали сны во сне? – машинально спрашиваю я. – Ну, знаешь, когда ты как будто просыпаешься, но потом происходит что-нибудь безумное, и ты понимаешь, что на самом деле все еще спишь, и...

Тут я спохватываюсь, что несу бредятину, и замолкаю, но с удивлением обнаруживаю, что Рис понимающе кивает, глядя на меня серьезно:

– Ага. Такие сны хуже всего, потому что в итоге всегда оборачиваются кошмарами.

– Вот именно! Мне приснилось, что я встала, и в коридоре была тропинка из лепестков, которая вела в вагоны-теплицы, и там было открыто, а внутри сидел Гвидион, и он...

– Ты уверена, что хочешь рассказывать дальше? – интересуется Рис с хитрой ухмылкой.

– Да нет, ничего такого! – возмущаюсь я. – В конце вагона было что-то странное, с оранжевыми глазами... Или, скорее, с кошачьими... И еще шипы... И... лианы...

Я растерянно умолкаю.

– Я бы не придавал этому значения, – решительно говорит Рис. – Мне тоже полная дичь снилась. Думаю, это все из-за вчерашних событий. Ну или с сыром было что-то не так.

Слегка успокоившись, я вспоминаю, что Шошанна говорила об остановке.

– Кстати, ты не в курсе, мы останавливались, чтобы высадить Ксавьера?

Рис оживляется:

– Ну да, а ты не слышала? Пару часов назад. Его на носилках выносили, Шошанна сопровождала. И Гвен тоже – видел, как она говорила с парамедиком. Надеюсь, с чуваком все будет в порядке.

Мне тут же становится легче. Ксавьер жив, а мы уже пять дней на борту и с каждым часом все ближе к Таллину и к полной свободе. Доктор предупреждала, что после всего пережитого меня могут мучить навязчивые мысли и кошмары. Но скоро наступит весна – время новых начинаний, как любит говорить моя бабушка, – и все наконец наладится.

Рис встает:

– Ладно, пора двигать. К сожалению, завтрак сам себя не приготовит.

13

Окончательно проснувшись, я быстро принимаю душ, надеваю униформу и вслед за Рисом иду в пока еще пустой вагон-ресторан. Ухватив с подноса одну из булочек – пассажиров сейчас так мало, что, уверена, всем хватит – я ненадолго присаживаюсь за свободный столик.

– Эй, это для гостей вообще-то.

– Я тебе помогу на смене... Если хочешь, конечно, – отвечаю я, пропустив упрек мимо ушей. Но на самом деле мое предложение не совсем бескорыстное. В последнее время я слишком много сижу у себя в купе в одиночестве, наедине со своими мыслями, и это кажется нездоровым.

Рис с ехидством отмахивается от меня и улыбается, и я в очередной раз осознаю, как сильно мне этого не хватало.

– Ладно, – говорит он. – Тогда на тебе команда Уэльса, ну, ты понимаешь. За это я даже готов закрыть глаза на твои маленькие шалости.

Я помимо воли ухмыляюсь:

– Да ладно тебе, я и сама наполовину валлийка, по папиной линии. И вообще, я знаю, что ты обожаешь мой лондонский акцент.

Возможно, мне просто кажется, но он слегка краснеет.

Через пару секунд входят Кэсс и Тео, и я тут же поднимаюсь, чтобы их поприветствовать, а Рис исчезает в кухне. Пассажиры ведут себя тише обычного, что неудивительно. Я улыбаюсь им, стараясь вложить в улыбку все свое сочувствие.

– Доброе утро. Как вы?

– Ох, сами понимаете, – негромко отвечает Кэсс. – После вчерашнего еще не отошли, но, по крайней мере, Ксавьер теперь в надежных руках.

Я киваю.

– Да, я слышала, что ночью его отвезли в больницу. Вы уже знаете, что случилось? Из больницы ничего не сообщали? Он действительно подавился или это как-то связано с его простудой?

Тут у меня в голове помимо воли всплывают слова Гвен: «Аконит. Королева ядов». Я моргаю, отгоняя воспоминание.

– Я не знаю. С нами пока не связывались. А Гвен, похоже, считает, что это была аллергическая реакция. – Кэсс тяжело опускается в кресло и откидывается на спинку. – Но насколько мне известно, аллергией он никогда не страдал. – Она вздыхает. Выглядит Кэсс измученной и усталой, под глазами залегли круги, а обычно идеально уложенные золотистые локоны уныло висят. – В любом случае после завтрака я снова позвоню в больницу. Или даже ему самому, если он захочет поговорить.

Сочувственно кивнув, я принимаю у них заказ.

Похоже, у меня разыгралось воображение, но мне кажется, что Гвидион, входя вслед за сестрой, адресует мне загадочную улыбку, и глаза его сияют – так, будто он знает, что мне снилось этой ночью.

– Ты пялишься, – вполголоса нараспев тянет Рис у меня за спиной.

Я слегка краснею:

– Ничего подобного. Ну, может, немножко. Но разве можно меня за это осуждать?

В ответ он фыркает:

– Ну, он полный мудак. Ясное дело, он тебе нравится.

Я ошарашенно моргаю от его язвительного тона, но Рис тут же продолжает:

– Можешь позвать Самиру? По-моему, она готовит кофе в библиотеке, но Шош сказала, что нужна помощь со стиркой.

По пути в кофейный лаунж сквозь стук колес я различаю тихую мелодию – словно бы из радиоприемника. Видимо, у кого-то сработал будильник или трезвонит телефон. Мне становится любопытно, и я иду на звук. В лаунже «Азалия» пусто – и Самиры тоже нет. Однако еле слышная и странно знакомая мелодия продолжает играть. С чувством мрачной неизбежности я догадываюсь, откуда идет звук, и вскоре уже заглядываю в окно на двери вагона-теплицы.

Да, музыка точно раздается оттуда.

И теперь, когда мне достаточно хорошо слышно, я понимаю, почему мне знакома мелодия. Потому что у Ксавьера как-то на ужине каждую минуту звонил телефон.

Пятая симфония Бетховена.

Но откуда бы там взяться его телефону?

Наверняка все не так и это просто радио. Может, ассистент, занимающийся прополкой, любит классическую музыку. Я снова заглядываю в окошко, но стекло запотело, и ничего не видно. Так что я дергаю ручку и осторожно стучу.

Но дверь закрыта, и, хотя я жду целую минуту, никто не отзывается. Через какое-то время музыка умолкает – но к тому моменту я уже решила, что надо в этом разобраться.

Самира с усталым видом открывает дверь своего купе.

– Прости, куколка, – говорит она, подавляя зевок. – Кажется, я не услышала будильник. Совсем на меня не похоже.

И это правда. Самира – ранняя пташка, всегда с утра на ногах и полна энтузиазма.

– Ничего, – утешаю я. – Шош все равно тебя обожает. К тому же ты и правда неважно выглядишь. Долгая была смена вчера?

– Да не особо. Все перенервничали и быстро разошлись. Но я целую вечность не могла заснуть, а когда все-таки заснула, мне снилась такая чушь...

– Ох, как я тебя понимаю! – Я заглядываю в ее купе. Там такой же бардак, как и у меня, постель смята и не заправлена. А на складном столике у окна стоит букет ярко-оранжевых хризантем. Они кажутся мне знакомыми – это что, из вагонов Ллевеллинов? Как они сюда попали?

Самира так внезапно и громко чихает, что я вздрагиваю. И тут замечаю, что глаза у нее покраснели и сильно слезятся.

– Ты точно в порядке, Сам? Я могу заняться стиркой, если тебе нездоровится. Я как раз свободна.

Самира серьезно качает головой:

– Ты чудо, Лара. Но не надо, спасибо. Просто аллергия опять разыгралась, приму еще таблетку и буду как новенькая. Подожди-ка... – Она ныряет в свое купе и сует мне в руки букет. – Вот, мне подарили, но лучше забери. У меня такое чувство, что эти цветы в буквальном смысле меня убивают.

Подарили. Кто, интересно? Гвидион? Я чувствую слабый укол ревности. Говорю «спасибо», но из головы не выходит та история с аконитом, и поэтому, оставшись одна, я тут же выбрасываю цветы. А затем, пока в голове все еще крутится Пятая симфония, отправляюсь на поиски Шош, чтобы попросить у нее ключ от новых вагонов.

Шош сидит у себя в кабинете и что-то просматривает на древнем черно-белом мониторе. На фоне остального оснащения поезда техника в этом помещении выглядит какой-то средневековой. Когда я осторожно стучу по стеклу, она вздрагивает и быстро сворачивает открытое окно.

– О, Лара. Все в порядке?

Я беззаботно киваю и глазом не моргнув сочиняю ложь:

– Ага. Просто близнецы Аддамс попросили прибраться у них в вагонах, а у меня, э-э, ключа нет.

Я крупно рисковала – как минимум потому, что понятия не имела, есть ли у нее самой ключ. Поэтому теперь с удивлением наблюдаю, как она встает и принимается рыться в ближайшем ящике стола.

– Только не потеряй, он всего один, – с отсутствующим видом бросает Шош и снова переводит взгляд на пустой монитор, что само по себе подозрительно.

Что ж, это было легко. Даже слишком. Я задумываюсь, зачем вообще трачу на это время, вместо того чтобы заняться чем-нибудь полезным – например, помочь Карлосу с подготовкой к обеду. Но во всем происходящем есть что-то странное – это растение, которым, как мне кажется, подавился Ксавьер, и вдруг такое совпадение – именно его рингтон в оранжерее... Я просто не могу так это оставить.

Слегка дрожащими руками я отпираю дверь и вхожу внутрь.

Растения здесь все такие же буйные, как и раньше, – хотя, слава богу, до того кошмара из моего сна им далеко, и в целом при свете дня все кажется не таким зловещим. Все цветы аккуратно расставлены и подписаны, их запах, по-прежнему легкий, витает в воздухе, пока я осторожно пробираюсь вперед в поисках телефона.

Круглый столик на птичьих лапах в центре вагона пуст, а кресла кажутся такими мягкими, что так и манят присесть. Я ненадолго опускаюсь в одно из них и прислушиваюсь.

Здесь так спокойно. Очень жаль, что нельзя открыть сюда доступ остальным пассажирам. Сразу видно, сколько труда вложили в уход за растениями и их композицию. Работа с цветом тоже на высоте. Васильково-синие оттенки сочетаются с разными вариациями мадженты; огромная центральная клумба выполнена в форме ныряющей рыбы, чей хвост обвивается вокруг плоской чаши, где растут оранжевые календулы и высокие красные книпхофии. Ко всем поверхностям прикреплены решетки для растений, а плиточный пол устлан ворсистым золотисто-зеленым ковром, удачно дополняющим растительность. Все окна немного приоткрыты, и в тонких лучах солнца, проникающих в вагон, я вижу миллионы крупинок пыльцы, которая плывет в воздухе, словно золотая пыль.

Неудивительно, что Самира сюда не заходит, – ей бы после такого потребовалась срочная госпитализация.

Откинув голову на вельветовый подголовник кресла, я на мгновение прикрываю глаза. Веки все утро были тяжелыми, в голове жужжали мысли, но здесь все как будто замедляется. Легкое тепло слабого весеннего солнца, льющегося сквозь огромные окна, умиротворяющая завеса густой листвы и едва уловимый, бархатистый аромат лилий – все словно специально задумано так, чтобы отсечь любой шум.

Проходит совсем мало времени, и я снова его слышу – тот странный шепот. Тихий, свистящий звук где-то на границе слышимости – словно негромко работающее радио или двое любовников, шепчущихся в соседней комнате. Да что это вообще такое? Сначала мне казалось, что это просто шум листвы, но сейчас совершенно ясно, что она ни при чем. Я что, схожу с ума? Откуда исходит этот звук?

Уже не в первый раз я вспоминаю «Алису» Льюиса Кэрролла. Откровенно говоря, в детстве мне никогда не нравилась эта книга; она не казалась мне загадочной и волшебной – а, наоборот, пугала до такой степени, что пришлось попросить отца больше не читать мне ее на ночь. Вот что этот шепот мне напоминает: сцену, когда Алиса попала в сад с живыми цветами, которые оказались куда более злобными и жестокими, чем, по моим представлениям в семь лет, полагалось быть цветам. Очередные обитатели Страны чудес – странные, неприятные, со своими глупыми и бесполезными загадками.

Вспомнив, зачем я вообще сюда пришла, я встаю и направляюсь в следующий вагон. В тот, где темно и более прохладно. Прижавшись ухом к двери, я прислушиваюсь, вспоминаю то, что видел через окно Рис, и мне все меньше хочется туда заходить. Самое странное, что этот таинственный ассистент вообще не появляется за пределами этих вагонов.

– Есть кто-нибудь? – негромко спрашиваю я.

В этом вагоне – я решаю называть его «зеленым» – есть что-то жутковатое, он кажется менее гостеприимным, чем первый. Мне вдруг вспоминается саррацения: первый вагон, как сладкий нектар, заманивает ничего не подозревающих насекомых, а второй заглатывает их.

Но я все же открываю дверь.

Здесь еще тише, если такое вообще возможно. Разве что время от времени где-то капает вода – очевидно, за растениями хорошо ухаживают. Но шепот прекращается. Стоит тяжелая тишина – словно бы и сам вагон, и все растения в нем задержали дыхание и ждут, пока я пройду дальше.

– Эй! Кто-нибудь дома? – выкрикиваю я, зная, что никто не ответит.

Я брожу вокруг, внимательно рассматривая растения в надежде, что обнаружу затерявшийся в листве телефон Ксавьера, и к тому же мне пока что совершенно не хочется возвращаться в основную часть поезда, где опять придется натягивать на лицо фальшивую улыбку и изображать из себя кого-то другого.

Я впервые обращаю внимание на то, что, в отличие от декоративной лепнины и витиеватой резьбы первого вагона, здесь на цветочных кадках выгравированы цитаты.

«В большинстве садов, – сказала Тигровая Лилия, – садовники стелют землю чересчур мягко, и цветы поэтому засыпают»^[8].

Могут ли цветы спать? В этом вагоне стоит полумрак, потому что свет заслоняет разросшийся повсюду плющ. По углам его побеги настолько утолщились, что превратились в кривые твердые ветви. Они свисают с потолка и ползут по стенным решеткам, цепляясь за них своими крошечными острыми волосками, а бутылочно-зеленая листва загораживает окна. Почему он так быстро растет? С каждым моим приходом здесь становится все темнее и темнее.

В этом вагоне даже пахнет как-то темнее – мхом и сыростью, как от старого заброшенного пруда. Я приседаю на корточки и заглядываю под единственный предмет мебели здесь – влажный шезлонг, расшитый осенними листьями. Там ничего нет, только тени. Устав, я выпрямляюсь, сажусь на его подушки и на несколько блаженных секунд закрываю глаза. По рукам пробегают мурашки: здесь довольно холодно.

Затем шепот раздается снова – он звучит словно бы ближе, и у меня возникает чувство, что вокруг прямо на глазах становится темнее. Через пару секунд я осознаю, что все это время ошибалась. Это вовсе не шепот – это звук, который издают ползущие побеги плюща. Они тихо скользят и переплетаются, словно толстые, налитые кровью вены, двигаясь по полу в мою сторону. Обвивают мои запястья, как путы, медленно сжимаются вокруг талии, запирая меня здесь в ловушке – как жертвенное подношение...

Я резко открываю глаза.

Ну конечно, ничего подобного не происходит. Плющ совершенно спокойно свисает в нескольких метрах от меня, а я сижу на шезлонге, целая и невредимая. Слегка испуганная, я поспешно встаю. Голова у меня тяжелая, глаза болят и чешутся, и в полумраке в дальнем конце вагона я замечаю что-то блестящее – оно словно смотрит на меня.

Я направляюсь туда.

И вдруг резкий звук разрывает тишину – так внезапно, что я едва не вскрикиваю от ужаса. Пятая симфония. Рингтон Ксавьера – причина, по которой я вообще здесь. Я стряхиваю с себя оцепенение – из-за навеянной пыльцой сонливости я почти об этом забыла. Звук раздается совершенно отчетливо, такой искусственный, что это совершенно не вяжется с атмосферой этих вагонов. И его источник – прямо впереди.

Я добралась до той самой комнатки с книжными шкафами и резной панелью. Только сейчас панель приоткрыта, словно дверь, а за ней – темнота, откуда и доносится мелодия. Проход – в точности как в моем сне.

Меня вдруг охватывает восторг, мгновенно уничтожая весь страх. Я чувствую себя совсем как Нэнси Дрю из маминых любимых детективов – вот-вот я раскрою удивительную загадку. Открывая панель шире, я заглядываю внутрь.

Мелодия обрывается ровно в тот момент, когда я понимаю, что за проходом – еще один вагон. И в нем царит полная и непроглядная тьма. Я неловко достаю из заднего кармана телефон и включаю фонарик, но его свет еле-еле проникает сквозь темную пелену, лежащую передо мной. Я медлю. Темноты я не боюсь, но опасаться того, что может в ней скрываться, – вполне разумно. А эта темнота какая-то странная – она густая и плотная, хотя снаружи сейчас день. Я понятия не имею, что может быть внутри. Воображение рисует пространство, полностью заросшее ядовитым плющом. Вспоминаю заросли шипов из моего сна...

Это просто навязчивые мысли.

Если на окнах и есть шторы или жалюзи, они, должно быть, плотно закрыты. Я прохожу чуть глубже и подношу телефон к ближайшей стене – туда, где у входа обычно бывают выключатели.

В свете фонарика проступают плотные обои елового цвета с тиснением и отполированные до блеска дубовые панели – словно в кабинете викторианского джентльмена. Но вместо привычного выключателя на стене – кованый подсвечник в виде протянутой руки. Ладонь вся в потеках застывшего воска. И, разумеется, свечи у меня с собой нет.

Мне бы не стоило идти дальше в одиночку в эту непроглядную тьму. Одному богу известно, что в ней скрывается. Наверное, опять растения – но мое воображение уже вовсю рисует жуткие картины. То лабораторию сумасшедшего ученого, где Гвен выращивает венерины мухоловки-людоеды, то труп Ксавьера, которым управляют ожившие лианы...

Боже, Лара, прекрати уже.

Вопреки голосу рассудка, я заставляю себя сделать еще шаг в глубь вагона, держась левее в надежде нащупать шторы. Дело уже идет к обеду – должен же сюда просачиваться хоть какой-то свет! Но, добравшись до стены, я понимаю, что здесь вообще нет окон. Только полированное дерево с кельтскими орнаментами и резными листьями.

Вагон без окон? Как такое вообще возможно? Что за растения могут расти в темноте?

Луч моего выхватывает фонарика в конце вагона что-то блестящее. Оттуда, где я стою, это до жути напоминает глаза. Я снова вспоминаю о фигуре в темной одежде – той самой, которую я видела на станции в ночь, когда вагоны прицепили к составу. Лицо той фигуры полностью закрывала черная маска.

Не глупи, Лара. Зачем кому-то молча стоять в темном закрытом вагоне. Честно говоря...

Затем, что он прячется. Не хочет, чтобы его увидели.

Сглотнув, я делаю еще несколько шагов вперед. Вокруг стоит мертвая тишина – деревянные стены, портьеры и листва поглощают любые звуки.

– Здра... здравствуйте?

Я внимательно прислушиваюсь в надежде уловить чужое дыхание, но ничего не слышу – только отдаленный гул поезда. Когда мои глаза наконец привыкают к темноте, я с облегчением выдыхаю. То, что я приняла за глаза, – просто часть какой-то старой статуи в глубине вагона.

Судя по тому, что мне удается разглядеть, она из серого камня, изъеденного непогодой и местами покрытого лишайником. Я подхожу ближе, выставив перед собой фонарик, словно щит. Статуя довольно высокая – выше меня, головой она практически упирается в потолок вагона. Это изваяние пугающей гуманоидной птицы. И, судя по ее тощей, сгорбленной фигуре, она к тому же голодна. Наполовину сова, наполовину гриф – ее крылья высоко воздеты и выгнуты изящной дугой, что странным образом напоминает мне старинные гравюры с Дракулой в плаще, раскинутом словно крылья летучей мыши. Я вижу грубо вырезанный клюв и насечки на поверхности камня, имитирующие перья. Но главное – огромные глаза: глубоко утопленные в глазницы, они исполнены из темного, блестящего материала, похожего на оникс. Не удержавшись, я протягиваю руку и касаюсь статуи.

...таволга, дрок и дуба цвет...

...моя красота ужасна, неодолима, рождена она той землей, что под нашими ногами. Всякий муж, увидевший ее, терзаться будет вожделением и тоской.

Я создана, чтобы стать ЕГО...

Вещью, которой мечтают обладать, заветным сокровищем...

Я отдергиваю руку, словно обжегшись. Такое чувство, что кто-то прошептал эти слова прямо мне в ухо. Покрасневшая и пристыженная, я осматриваюсь кругом, почти ожидая увидеть ассистента в маске у себя за спиной. Луч фонарика безумно пляшет по стенам, но вокруг все так же спокойно, пусто и молчаливо, как и раньше.

Внезапно раздается знакомый рингтон, и я еле умудряюсь сдержать крик ужаса. Экран телефона светится прямо у меня под ногами. Трясущимися руками я подношу фонарик ближе.

Передо мной – целые груды ярко-розовых цветов, похожих на обертки от конфет, точь-в-точь как в моем сне. Они разложены на низкой каменной плите – мой мозг услужливо подсказывает, что она очень напоминает надгробие.

Но, наклонившись ниже, я вдруг понимаю, что лепестки разложены не в случайном порядке. Они образуют фигуру лежащего на спине человека с вытянутыми вдоль тела руками – он распростерт перед статуей, словно подношение. Это зрелище напоминает мне египетские мумии, которые я видела в Британском музее, – безликие, неподвижные и очень, очень мертвые. Я даже могу разглядеть небольшие выемки на месте глаз, рта и ноздрей.

И прямо в гуще лепестков, там, где должно быть сердце, светится телефон Ксавьера.

14

– Нет, серьезно, ты должен это увидеть, – полушепотом говорю я, таща Риса через опустевший лаунж с роялем. – Это... до ужаса странно.

Эта украшенная деревянная дверь в конце поезда уже начинает нагонять на меня жуть. Каждый раз, когда я к ней подхожу, звуки окружающего мира словно стихают и все вокруг отходит на второй план.

Я дергаю за ручку первого вагона – мне просто необходимо это кому-то показать, убедиться, что я не сошла с ума, – и чуть не вваливаюсь внутрь.

– Боже мой, – выдыхает Рис, входя следом. – Что это за место?

Я и забыла, что он еще здесь не был. Почему-то я думала, что Гвен ему уже все показала во время этих их разговоров в три часа ночи.

– Я тебе уже говорила. В этих вагонах полно растений. Гвен их изучает или вроде того.

– Это... так красиво!

– А я о чем.

Я даю ему время все хорошенько разглядеть – наблюдаю, как он наклоняется, читая изящные резные таблички, и поглаживает пальцами лепестки нежно-розового цветка. Но через мгновение он отдергивает руку и вытирает ее о брюки.

Я вопросительно смотрю на него, и он кивает на цветочную подставку:

– Белладонна. – Словно бы это все объясняет.

– И-и?

– По-итальянски означает «прекрасная леди», но в народе больше известна как бешеная ягода.

– То есть она ядовитая?

Мне сразу вспоминается Гвен с ее аконитом.

Он смущенно кивает:

– Э-э... Ну да... Но только если ее съесть.

– Да уж, теперь понятно, почему вы с Гвен так легко сошлись, – замечаю я. – Пойдем. То, что я собиралась тебе показать, дальше, в третьем вагоне.

– По крайней мере, это объясняет, почему здесь всегда закрыто, – невозмутимо говорит Рис, когда мы входим во второй вагон. – Особенно если вспомнить, что раньше на борту были дети.

Время уже близится к вечеру, света осталось немного, да и тот, что есть, отсекают пальмовые листья и побеги плюща. Я медлю. Следующая дверь снова закрыта и выглядит как простая деревянная панель. Но кто ее запер? Я? Я расстроенно вздыхаю и пытаюсь ее толкнуть, но безрезультатно.

– В общем, здесь на самом деле дверь, – говорю я.

Рис внимательно разглядывает панель, проводя по резьбе кончиками пальцев.

– В смысле?

– Ну, раньше... она была открыта. Тут проход в следующий вагон, который я и хотела тебе показать.

Слегка отодвинув Риса, я принимаюсь ощупывать края панели. Должно же здесь быть хоть что-то – какая-то защелка, замок, пружина, – что открывает дверь.

Рис стоит, сложив руки на груди, и окидывает взглядом стену целиком.

– Что здесь изображено? Похоже на сову, как думаешь? – произносит он, внимательно изучая странную крылатую фигуру с огромными глазами.

– Ага, – отвечаю я. Опустившись на колени, я в случайном порядке нажимаю и дергаю разные детали резной картины, словно это одна из игрушек-головоломок, которые мне никогда не давались. – Похоже на то. И это ты еще не видел, что там дальше. Черт, зачем вообще кому-то прятать эту дверь? – громко возмущаюсь я.

– Может, просто ради эстетики. Оглянись вокруг – старые книги, кресло... Тот, кто оформлял эту комнату, явно фанат стиля «темная академия».

Он начинает вытаскивать с полок по левую руку случайные книги. Догадавшись, к чему он клонит, я дергаю за подсвечник слева от двери. Похоже, слишком сильно – он остается у меня в руке.

– Вот дерьмо, – бурчу я, пытаясь пристроить его на место.

В отчаянии я снова принимаюсь дергать за панель. Насмешливый взгляд совы меня бесит, и я со всей силы нажимаю на ее глаза. И вдруг раздается щелчок, нижняя часть клюва открывается, и там обнаруживается маленькая замочная скважина.

– Ух ты, неплохо, – одобрительно замечает Рис.

– Вот только ключа у нас нет, – огрызаюсь я, а затем вспоминаю о золотом кулоне в форме ключа, который всегда болтается у Гвен на шее. Может, это и не просто демонстрация богатства.

И пока я обдумываю эту догадку, чертов шепот снова раздается. Я бросаю взгляд на Риса – интересно, он его тоже слышит? Но он совершенно невозмутимо продолжает рыться в книжном шкафу – достает книги наугад и листает их. Судя по всему, эти рассыпающиеся тома ему куда более интересны, чем то, что я собираюсь показать.

– Ты это слышал?

Он поднимает взгляд, на лице непонимание:

– Что?

Вот оно – опять этот странный набор слов:

...таволга, дрок и дуба цвет...

– Ничего.

Я в раздражении смотрю на эту дурацкую сову, которая таращится в ответ своими золотыми глазами, точно издевается. И чем дольше я приглядываюсь, тем сильнее ее крылья напоминают отпечатки ладоней. Не удержавшись, я кладу руки на резьбу – они идеально ложатся, словно на меня и рассчитано, – и с силой надавливаю.

И дверь тут же поддается с мягким щелчком, открывая взору последнюю комнату, которая теперь освещена мерцающей свечой.

– Какого хрена? – позади меня бормочет Рис, к моему удовлетворению.

– Тут, похоже, уже кто-то побывал – в прошлый раз было темно, – сообщаю я, слегка напрягшись.

В неровном свете я окончательно убеждаюсь в том, что поняла и раньше, – здесь совершенно нет окон. Нижняя половина стен обшита гладкими отполированными деревянными панелями с резьбой из кельтских узоров и листьев, а верхняя – оклеена плотными зелеными обоями. В таком освещении статуя кажется еще более жуткой – тени вокруг нее сгущаются, резко контрастируя с изысканным старинным антуражем помещения. Комната почти пуста – только странная каменная плита и два чахлых саженца в кашпо, стоящие по бокам от статуи.

Меня охватывает разочарование – лепестки цветов больше не лежат в форме тела на плите, а сметены в неаккуратную кучу в углу, словно кто-то специально сюда зашел и убрал их.

А Рис с потрясенным видом глядит на статую, и, мне кажется, в его глазах мелькает тень страха.

– Что... что это за хрень?

– Хочешь верь, хочешь нет, но это даже не то, что я хотела показать. – Я с раздражением машу рукой в сторону лепестков, и он бросает на нее рассеянный взгляд.

– Ладно... Ну да, тут куча лепестков, но в этих вагонах и так повсюду цветы. Кто-то просто их подмел, вот и все.

– Ты не понимаешь, – бормочу я, начиная злиться. – Когда я в первый раз сюда попала, они были выложены... в форме тела. И вдобавок в натуральную величину.

– Серьезно? Человеческое тело в натуральную величину? – Рис даже не пытается скрыть сомнение в голосе.

– Да, я в курсе, что это звучит глупо, но я видела именно то, что видела.

Рис улыбается краем губ:

– Помнишь, как в прошлом году, когда мы валялись на траве в парке, ты была уверена, что в облаках показалось лицо Тейлор Свифт – и это верный знак, что она скоро дропнет новый альбом?

Не обращая на него внимания, я пристально разглядываю лепестки. Теперь это просто бесформенная куча, которая абсолютно ни на что не похожа. Тогда я вытаскиваю из кармана телефон Ксавьера – мой главный козырь.

– Ладно. Но вот это лежало прямо в середине фигуры из лепестков. Мобильник Ксавьера. Тебе не кажется это странным?

Рис берет телефон у меня из рук и внимательно рассматривает. К сожалению, устройство полностью под стать самому Ксавьеру – совершенно ничего примечательного: синий чехол из гладкого пластика, каких тысячи. Даже на заставке ничего нет, кроме времени и даты на фоне банальных черных геометрических узоров.

– Ты уверена, что он принадлежит Ксавьеру? Откуда ему тут взяться?

– Ну, не на все сто процентов – но на нем стоит такой же рингтон, – рассеянно отвечаю я. – Пятая симфония Бетховена.

Рис не выглядит убежденным. В общем-то, могу его понять – такой рингтон тоже часто встречается, и больше ничто в этом телефоне не выдает владельца.

– Скорее всего, это телефон Гвен или Гвидиона, – мягко говорит Рис. – Нужно отдать его кому-нибудь из них.

Не могу объяснить почему, но эта идея кажется мне невероятно плохой.

– Отдам Шош, – отвечаю я. – Если она подтвердит, что это мобильник Ксавьера, может, получится ему как-то его передать.

Я совершенно уверена, что это телефон Ксавьера. Гвен что, забрала его после ужина, когда они остались одни в купе? Или она приводила его сюда? Может, она с ним что-то сделала в тот вечер?

«Его сняли с поезда, – напоминаю я себе. – Он в безопасности, в больнице».

Мы несколько секунд неловко стоим посреди вагона, вглядываясь в кучу лепестков.

– Ладно, знаешь, что реально странно? – говорит Рис, небрежно переступая через них. – Эта статуя. Она и правда жуткая.

В неверном свете свечи он более пристально ее изучает. Она словно следит за нами из своего угла – глаза выглядят как черные поблескивающие провалы, а посреди лица, рассекая его почти пополам, виднеется глубокая трещина, которой я раньше не замечала. Изнутри нее тянутся тоненькие побеги, как трава между камнями мостовой.

– Не могу не согласиться. Зачем вообще тащить статую в поезд? Тем более что она наверняка страшно тяжелая.

Рис подходит к статуе ближе, продолжая внимательно ее разглядывать:

– По-моему, такие ставят на кладбище.

– Хочешь сказать, это надгробие?

Он качает головой и проводит пальцами по клюву фигуры.

– Больше похоже на памятник умершему. Или изображение какой-то древней богини. Может, англосаксонской или кельтской.

– Странно, что Гвен тебе об этом ничего не рассказывала, – не сдержавшись, комментирую я.

Он поворачивается ко мне и озадаченно улыбается, а затем снова принимается поглаживать шероховатую поверхность. Я тем временем в тревоге оглядываюсь на дверь. Здесь слишком тихо... и растения словно прислушиваются к нам или даже наблюдают.

– Пожалуй, нам стоит вернуться.

– Минутку. – Он присаживается на корточки, разглядывая пьедестал статуи.

Рис отодвигает мелкие побеги плюща и счищает мох. Внутри меня поднимается какой-то первобытный страх – мне хочется сказать, чтобы он не трогал эту штуку, она, похоже, действительно очень старая и наверняка проклятая. Он отступает, достает телефон и вбивает в заметки: «Yma y gorwedd Blodeuwedd».

– Это что, какой-то шифр? – спрашиваю я, снова вспоминая детективы про Нэнси Дрю.

Рис фыркает:

– Нет, Лара, это валлийский.

– Ладно, гений, – сердито бросаю я. – И что это значит?

Рис слегка хмурится и снова пристально смотрит на статую – от этого взгляда мне как-то не по себе.

– Не знаю... А связь тут не ловит, не могу посмотреть.

Я решаю, что можно спросить об этом Шош, когда мы будем отдавать ей телефон. Но что-то во всей этой ситуации – странные вагоны, Гвидион и в особенности Гвен – вызывает у меня смутную тревогу.

– Итак... Вчерашний вечер.

С этих слов Шош начинает общее собрание, и в ответ раздается несколько неловких смешков. Из-за того, что случилось на ужине, нашу регулярную утреннюю встречу перенесли на вторую половину дня.

– Честно говоря, подобные ситуации в рейсах происходят крайне редко, но вы все молодцы. Вам удалось не поддаться панике, и вы достойно друг друга поддерживали.

– О Ксавьере есть какие-то новости? – негромко спрашиваю я.

Шош качает головой:

– Пока нет. Но мы доставили его в больницу, и я просила Кэсс держать меня в курсе.

Его телефон словно прожигает дыру у меня в кармане, и, как только Шошанна всех отпускает, я задерживаюсь, чтобы с ней поговорить. К счастью, сейчас она вроде бы в норме – та странная пустота, которую я видела в ее глазах вчера вечером, исчезла.

– Все в порядке, Лара?

Я киваю:

– Ну да, вроде бы. Но когда я подметала в оранжереях, то услышала звонок телефона. Я пошла проверить, и вот, – я достаю устройство из кармана, – нашла это в куче лепестков. Мне кажется, это мобильник Ксавьера.

Она хмурится, лоб разрезает тонкая морщинка. Шош забирает у меня телефон и смотрит на ни о чем не говорящий экран:

– Ксавьера? Почему ты думаешь, что это его?

– Рингтон. Пару дней назад за обедом ему постоянно звонили. Помнишь? – Я вполголоса напеваю мелодию Пятой симфонии. Шош ухмыляется, переворачивает телефон и изучает гладкий синий чехол.

– Ты вообще туда заходила? – интересуюсь я; мне хочется узнать, что она-то сама обо всем этом думает.

– Да, ненадолго, когда их только прицепили. А что?

Я морщу нос:

– Тебе не показалось, что там как-то странно? А птичью статую ты видела – огромную, в самом конце? Жуть какая-то. Я-то думала, Гвен везет органические образцы, а не заколдованные артефакты.

Шош усмехается:

– Ага, у нас в команде обнаружилась мисс Марпл. Солнышко, у этой парочки денег куры не клюют. И поверь мне: у богачей я еще и не такое видела. Наверняка это какой-нибудь экземпляр современного искусства или типа того. Попомни мои слова: на такой работе лучше лишний раз не задумываться. – Она прищуривается. – Постой-ка, а им действительно требовалась уборка или это был просто повод?

Я краснею. Поймана с поличным.

– Ну, я услышала звонок и пошла проверить...

Шош кладет мобильник в карман и мягко треплет меня по плечу:

– Я разберусь и верну телефон кому следует. Но давай договоримся, что с этого момента ты займешься своими обязанностями, хорошо?

Совет разумный, и стоило бы ему последовать. Но все-таки мне кажется это странным. Я настолько привязана к своему телефону, что он для меня словно третья рука – я в каждую секунду знаю, где именно он находится. Так с чего бы телефону Ксавьера валяться на полу в самом конце третьего закрытого вагона?

* * *

Я как раз заканчиваю мыть полы в помещении для персонала, как входит Рис. Он берет бутылку воды из холодильника, плюхается за стол и достает телефон.

– Мне наконец удалось поймать связь, хотя это было непросто, и я узнал, что это значит.

Я непонимающе смотрю на него: последний час я натирала полы, погрузившись в подкаст.

– Что значит что?

– Та надпись на валлийском. На статуе.

Мне не дает покоя загадка телефона Ксавьера, а про странную надпись на жуткой статуе я совершенно забыла. Мы здесь одни, так что я бросаю тряпку в раковину и сажусь напротив него.

– Ладно, и в чем суть? Что там написано? Дай угадаю: «Оставь надежду, всяк на меня глядящий»?

– Не настолько мрачно. Там сказано: «Здесь лежит Блодьюведд». Я же говорил, что это похоже на кладбищенский памятник.

Я киваю:

– Класс. И что за хрень эта Блодьюведд?

Рис слегка ухмыляется, явно довольный моим вопросом.

– Блодьюведд – это прекрасная девушка из древней валлийской легенды. Ее имя означает «цветоликая». Некий маг создал ее из цветов для одного парня по имени Ллеу Ллау, которого прокляли: он не мог взять в жены ни одну земную женщину. Но, как всегда в легендах, все пошло не по плану, и она влюбилась в другого. В конце ее муж и любовник сразились друг с другом, а маг-создатель в наказание превратил ее в сову.

Эта история почему-то кажется знакомой, и через мгновение я вспоминаю: папа читал мне ее в детстве. Я явственно помню изображение в книге: женщина, сотканная из цветов, неземного, волшебного вида.

– Подожди, ее превратили в сову в наказание? – Мое внимание возвращается к разговору. – С какой это стати? И, получается, именно это изображает та жуткая каменная глыба? Очередную женщину, которой мужчины сперва испортили жизнь, а потом еще и изваяли в камне в виде мерзкого чудовища? Просто великолепно.

Еще одна жертва в ряду дочерей, которых ревнивые мачехи отвели в лес, сестер, запертых в клетку и сожженных в печи, королев, вероломно убитых собственными мужьями ради власти...

Я встаю.

– Но тебе не кажется, что все это странно? – говорит Рис. В его голосе прорезается стальная нотка, заставляющая меня снова сесть.

– Что именно?

– То, что статуя – или памятник – мифическому существу, созданному из цветов, стоит в вагоне, полном этих самых цветов.

Я на мгновение задумываюсь.

– Давай по-честному – в этой истории все странно, Рис, – понизив голос, говорю я. – Зачем вообще тащить с собой три вагона, набитых растениями, если ты куда-то едешь ради исследований? Можно же было взять с собой пару кейсов с сухим льдом, как в кино. Да и вообще, почему именно поезд?

Рис улыбается:

– Ты, похоже, много об этом размышляла. Но, сама посуди, сомневаюсь, что подобный груз пропустила бы служба безопасности аэропорта.

– Ну ты же понимаешь, о чем я. И это не считая таинственного ассистента в странном костюме, которого никто не видел, зловещей статуи и выложенных из лепестков человеческих фигур.

– Ну не знаю, – отвечает Рис, крупными глотками хлебая воду. – Гвен с Гвидионом похожи на людей, у которых ну очень много денег. Может, это что-то из той же оперы – как тот миллиардер из Кардиффа, который летает в Италию за пиццей. Лично я бы отправился в лабораторию на частном самолете, но, может, растения плохо переносят перелеты. А эту статую просто везут в музей или на аукцион. Всему этому существует тысяча совершенно логичных объяснений.

– Гвен тебе о чем-нибудь из этого говорила? Хоть что-то, что позволило бы сделать эту ситуацию хоть отдаленно нормальной? – продолжаю я в надежде услышать что-то утешительное.

Он слегка краснеет.

Подождите, Рис что, влюбился?

– Нет. Она вообще об этом не упоминала.

– А о чем вы тогда разговаривали? – настойчиво расспрашиваю я. – Мне любопытно.

Он краснеет еще сильнее, и это было бы даже мило, если бы речь шла не об очаровательной и такой дружелюбной Гвен.

– Да ни о чем, Ла. Если честно, мы не так уж много говорили, а если и говорили, то о всяких пустяках. Обычная светская беседа, ты же сама вечно повторяешь, что в этом и заключается наша работа. Думаю, если хочешь о чем-то узнать, тебе лучше расспросить Гвидиона.

Но, произнося эти слова, он не смотрит мне в глаза, и я задумываюсь, о чем же он умалчивает.

15

Этим вечером, наводя порядок в пассажирских купе, я действую как заправский детектив: высматриваю пятна на разбросанной одежде, заглядываю под кровати и в шкафы, словно какой-то гиперактивный Шерлок Холмс. Но не обнаруживаю ничего необычного. Единственные исключения – отчетливый запах сладковатого дыма, который источают худи Бекки, и отвратительное на вид хищное растение, поджидающее меня в купе Гвен. Это огромное мясистое зеленое нечто, напоминающее уродливый кувшин, – саррацения. Неподалеку в банке скорбно жужжат мухи – они-то и выдают его плотоядную природу. Купе Гвидиона выглядит практически необитаемым – оно совершенно ничего о нем не говорит, единственная заметная вещь здесь – новенький экземпляр «Превращения» Кафки возле кровати. Та идеально заправлена; полотенца умело сложены, а все его вещи либо аккуратно висят в шкафу, либо заперты в его дизайнерских чемоданах.

Я разочарованно возвращаюсь к себе, чтобы переодеться к ужину. Несмотря на то что сейчас всего шесть вечера, солнце уже сползает за горизонт, подобно растекшемуся яичному желтку, а в огромных панорамных окнах не видно ничего, кроме французских автомагистралей. Я радуюсь, что еду в поезде, наслаждаясь его уютными интерьерами. Проходя через пассажирские вагоны, я натыкаюсь на Шош, которая проверяет купе:

– В пассажирских купе полный порядок, отличная работа, Лара.

Я расплываюсь в улыбке. От Шош такая похвала дорогого стоит. Может, я и не так уж бесполезна на этой работе, как мне казалось.

– И кстати, раз уж мы встретились, с телефоном тоже отлично сработано. Гвен его со вчерашнего дня искала. – Она заговорщицки подмигивает: – Не волнуйся, я не сказала ей, где именно ты его нашла.

Я останавливаюсь как вкопанная:

– Гвен искала?

Каковы шансы, что у Гвен и Ксавьера одинаковый рингтон? Кроме того, я ни за что не поверю, что тот безликий практичный чехол мог принадлежать мадам Гвен с ее коллекцией роскошных сумочек от Шанель! Что-то здесь не сходится.

– Ну да, она очень обрадовалась. Если подумать, откуда телефону Ксавьера там взяться? Лыжники же не заходили в личные вагоны Ллевеллинов.

Я вспоминаю Ксавьера с осыпающимися пурпурными цветами в руках. Ну уж нет, по крайней мере он был прекрасно осведомлен о содержимом этих вагонов.

– Впрочем, – продолжает Шош, уже устремляясь дальше по коридору, – не буду отвлекать тебя от подготовки к ужину!

В вагоне-ресторане все безупречно подготовлено, а из кухни доносится дружелюбная болтовня. Я заглядываю туда и приветствую Самиру и Карлоса, которые хлопочут у плиты и обсуждают шансы Англии и Испании на победу в чемпионате мира по футболу.

– Эй, Ла, есть минутка?

Я резко оборачиваюсь и вижу Риса – он стоит прямо позади меня, в нише с напитками, тесном пространстве площадью всего в пару квадратных футов. Он тянется мимо меня и закрывает дверь в вагон-ресторан.

– Что такое? – спрашиваю я, даже не зная, что волнует меня больше – его заговорщицкий шепот или физическая близость. Я нервно кусаю губу и ловлю себя на том, что избегаю его взгляда.

– Почти весь перерыв я пытался поймать связь – ради этого потребовалось исполнить несколько небанальных гимнастических упражнений, скажу я тебе, – произносит он так тихо, что мне приходится наклониться ближе, чтобы расслышать. – Я загуглил Гвен и Гвидиона, и оказалось... нет, давай я тебе лучше покажу. Зайдешь ко мне, когда закончим с ужином?

Тревога обжигает кожу, словно лист крапивы.

– Боже... Все плохо?

У меня перед глазами тут же встают их фотографии из полиции, кричащие заголовки, но Рис слегка качает головой:

– Нет, не то чтобы плохо, но... странно.

– Заказы уже есть, ребята? – кричит Карлос из кухни, ловко орудуя сковородами на плите (и явно прислушиваясь к нашим перешептываниям).

Рис бросает в его сторону невозмутимый взгляд, и мы друг за другом выходим в вагон-ресторан.

Баронесса и Бекка появляются первыми и заканчивают с ужином без особых хлопот и с минимальным количеством чашек чая. Я как раз убираю их тарелки, когда входят Кэсс и Тео. Они тоже едят почти в полной тишине, так что мне даже хочется внезапно разразиться песней, чтобы рассеять мрачное настроение. Но эта идея умирает в зародыше, как только появляются Гвен и Гвидион и садятся за столик, как мне кажется, нарочно как можно дальше от брата и сестры Монтегю.

Закончив есть, Тео сразу же уходит, на ходу продолжая ковыряться в телефоне. Похоже, в этом рейсе у всех проблемы со связью. Я подхожу к Кэсс:

– Привет. Как ты себя чувствуешь?

Она смотрит на меня так, словно пробудилась от кошмара – бледная, хрупкая, она отодвигается от меня ближе к окну.

– О, Лара. Это ты. Извини, я... Нормально, наверное. – Больше она ничего не добавляет.

– Тебе что-нибудь еще принести?

– Э-э, не отказалась бы от чашки чая, пожалуйста. Овсяное молоко и два кусочка сахара.

Я быстро готовлю ей напиток и задерживаюсь рядом:

– Вам уже удалось связаться с Ксавьером?

Я и так знаю ответ, но все равно спрашиваю.

Она потирает глаза:

– Нет. Это чертовски бесит. Я даже пыталась пару раз звонить ему на мобильный в надежде, что он уже достаточно пришел в себя, чтобы поговорить, но абонент все время недоступен. Батарея села, наверное.

Думаю, дело скорее в том, что телефон Ксавьера, возможно, находится всего в паре футов от нас, у Гвен, на дне крокодиловой сумочки «Биркин». У меня проскальзывает мысль сказать об этом Кэсс, но что-то меня останавливает. Во-первых, Шош наверняка сочтет это непрофессиональным, а во-вторых, чем дольше я разговариваю с Кэсс, тем отчетливее чувствую на себе чей-то взгляд. Я незаметно меняю позу и осторожно оглядываю вагон, но Гвен неотрывно смотрит в свою тарелку, ковыряясь в ней, как недовольная цапля.

– Черт, – выдыхаю я. – Но он точно нормально добрался до больницы?

Честно говоря, после зрелища того странного тела из лепестков я спрашиваю больше для своего собственного успокоения, чем ради нее.

– Да... Прошлой ночью никто из нас не спал, конечно, но когда поезд остановился, Шош пришла и позвала нас его проводить, как и обещала. Она держалась просто супер. Не знаю, видела ли ты, но мы остановились в каком-то захолустном городишке. Я ожидала чего-то более приличного. И я... я хотела поехать с ним, но мне не разрешили. Я...

Она прерывается и начинает кашлять в салфетку – раздаются хриплые влажные звуки, которые совершенно точно не кажутся здоровыми. У меня возникает безумное желание попросить разрешения заглянуть в салфетку, но она тут же сминает ее и сует в карман платья. Затем бросает взгляд в другой конец вагона, и я тоже оборачиваюсь. Гвен так и сидит с опущенной головой. Гвидион потягивает вино, глядя, как оранжевое солнце опускается на пролетающие мимо холмы.

– Не разрешили? В каком смысле?

Она понижает голос:

– Я не слишком хорошо знаю французский, но вроде бы они сказали, что нам стоит приехать позже. И, конечно, мы хотели сделать так, как будет лучше для Ксава. Но я, знаешь, ожидала увидеть скорую, а там было что-то больше похожее на частное такси, с полностью затонированными окнами.

– Понятно, но это, наверное, ради приватности? Может, какой-то французский протокол об уважении к пациентам, – утешительно говорю я.

Она пожимает плечами и переходит почти на шепот, бросая еще один мрачный взгляд в сторону столика Гвен, которая заканчивает ужин:

– Ну да, наверное, ты права. По-видимому, он в какой-то частной больнице, с которой связана семья Гвен и Гвидиона. Гвен предложила взять на себя оплату лечения Ксавьера, раз уж все это произошло на ее благотворительном ужине.

– Ну это же здорово, верно? Красивый жест.

Кэсс снова закашливается, потом кривится и с трудом сглатывает.

– Ну да. Да, я полагаю. И Шошанна показала себя просто отлично, но... – Она делает глубокий, дрожащий вдох, который тут же обрывается всхлипом. – Просто все произошло так быстро. И когда его увозили, я не смогла даже посмотреть на него, Лара. Они его полностью закрыли, даже лицо. И – ты не понимаешь – когда мы в последний раз говорили, между нами все было... было...

Она без сил роняет голову на стол, закрывает лицо руками и плачет. Я подсаживаюсь к ней и приобнимаю за плечи.

– С ним все будет хорошо, ты же знаешь, – говорю я, желая, чтобы мой голос звучал более убедительно. Я поглаживаю ее по волосам, но перед глазами стоит тот пугающий образ Ксавьера, изо рта которого тянутся зеленые стебли.

Она поднимает голову и смотрит на меня с надеждой:

– Ты так думаешь? Я не могу перестать вспоминать тот вечер... Прокручивать его в голове... Все это было так странно. Как в горячечном бреду. Словно я смотрела на все происходящее со стороны. С расстояния в тысячу миль или с огромной высоты.

– А ты-то сама в порядке? – спрашиваю я, подавляя желание отодвинуться, когда она в очередной раз разражается приступом кашля. Темная сторона моего сознания подкидывает картинку, как из ее рта вырывается огромная лиана и падает на стол, словно нечеловеческий язык. – Не пойми меня неправильно, но по тебе не скажешь.

Она подавляет зевок.

– Ну да, и в качестве вишенки на торте я, похоже, простудилась. – Она поднимает чашку с чаем. – В любом случае спасибо, что спросила. Заберу чай с собой в купе и попробую пару часов поспать.

Я киваю, обещая зайти позднее и проведать ее.

– Как она? – спрашивает Гвидион, как только я подхожу к его столику, и сочувственно склоняет голову в направлении Кэсс.

– Не в лучшей форме, что неудивительно, – несколько прохладно отвечаю я, глядя на Гвен, которая наконец закончила с едой и теперь уткнулась в ноутбук. Пару секунд я злорадно воображаю, как захлопываю крышку, прищемив ей пальцы. – Она хотела поехать с Ксавьером прошлой ночью, но ее не пустили. Вы, случаем, не знаете почему? Как я понимаю, ваша семья связана с этой клиникой?

Гвен закрывает ноутбук и сурово на меня смотрит:

– У нее шарики за ролики заехали. Мы не связаны с клиникой – просто нашли на гугл-картах ближайшую частную больницу. И я понятия не имею, почему ей не позволили поехать, – с чего бы мне знать? Вы всех гостей так допрашиваете или только нас?

Я густо краснею, тут же жалея о том, что открыла рот. Гвен права. Мне платят не за игры в сыщика, а за обслуживание гостей.

Но не успеваю я извиниться, как она встает и закидывает сумку на плечо:

– Извините за грубость, но я несколько устала, после того как большую часть вчерашнего дня спасала человеку жизнь. Так что, пожалуй, пойду спать, а вас двоих оставлю знакомиться поближе.

Она демонстративно покидает вагон с лицом мрачнее тучи.

– Ничего себе, – ошеломленно говорю я.

Гвидион моргает – ему, похоже, так же неловко, как и мне.

– Извини за нее. Она действительно устала.

Не считая нас двоих, в вагоне никого не осталось, так что я сажусь напротив. Мне хочется больше узнать о Гвен, Королеве ядов. Я вспоминаю, что Гвидион говорил о ней раньше – что она стала более скрытной в последнее время.

– Дело только в этом? – спрашиваю я, еще раз оглядываясь, чтобы убедиться, что мы действительно одни.

Он смотрит на меня – его ясные голубые глаза изучают мои, и под этим внимательным взглядом я ощущаю, как мои щеки пылают. Затем он наклоняется через столик, на его губах играет хитрая ухмылка, которая вмиг заставляет меня забыть о его сестре.

– Конечно, в этом. Сегодня все немного на взводе, правда? Честное слово, иногда мне кажется, ты зациклилась не на том из нас.

Я поднимаю бровь:

– Я вообще ни на ком не зациклилась, благодарю покорно.

Он беззаботно смеется и снова откидывается на спинку кресла.

– Почему ассистент Гвен ходит в маске? – импульсивно спрашиваю я. – Она похожа на фехтовальную. В ваших вагонах что, есть что-то опасное?

Гвидион со скучающим видом отмахивается.

– Не знаю. Думаю, дело в пыльце или чем-то подобном, – отвечает он, глядя в окно. Солнце уже почти опустилось за горизонт, медленно растаяв в проносящихся мимо полях, бескрайних, словно море, и окрасив их в кроваво-красный. – Как я понял, от него требовалось только убедиться, что растениям обеспечены нужные условия, и он уже какое-то время назад сошел с поезда.

Я пытаюсь зайти с другой стороны:

– Так, э-э, как Гвен считает, что именно вызывает то усиление роста, которое она хочет изучить?

Он раздосадованно вздыхает:

– Вот на этот вопрос я точно не могу ответить. Наука навевает на меня тоску.

Честно говоря, тут мы с ним похожи. Биология всегда была моим слабым местом, как криптонит у Супермена. И копаться в ней мне совершенно не хочется. Но все-таки нужно убедиться, что нам ничто не угрожает.

– Ладно, понимаю. Но недавно я подметала в тех вагонах и заметила, что дверь в самом конце открыта. Понимаешь, я даже не знала, что там вообще есть дверь и что вагонов на самом деле три, и потом...

А вот теперь Гвидион внимательно слушает – вцепившись в меня кристально-голубым взглядом, позабыв и о вине, и о темнеющем горизонте за окном. Меня охватывает странная тревога. Если это действительно был телефон Ксавьера и он лежал там, точно странное подношение этой довольно пугающей статуе, то положить его туда могла и не Гвен.

– Прости, ты говоришь, дверь была открыта? Именно та дверь, что ведет в вагон со статуей?

– Да... Что это вообще такое? Я имею в виду, зачем нужна эта штука?

– «Штука», – повторяет он почти про себя, как будто я сказала что-то очень забавное. – Честно говоря, тебе не стоило там находиться, Лара. И дверь должна была быть закрыта. Она всегда закрыта. Гвен носит ключ на шее. Такая безответственность совсем не в ее духе.

– Безответственность? Почему? – настойчиво расспрашиваю я, испуганная его словами. – Там что... опасно? Это как-то связано с растениями? С ядовитыми?

Кроме того, Гвидион, тебе ли не знать, что я открыла дверь.

Я всегда открываю дверь.

– Они ядовиты, только если сглупить и употребить их в пищу, но этот третий вагон... Вот в нем может быть опасно, – говорит он, и его глаза поблескивают какой-то тайной. – Особенно ночью. Когда она... выходит на охоту.

Я сглатываю.

– На охоту? Что? Кто? Гвен?

Не может же он иметь в виду ту жуткую статую. Просто не может. Я вспоминаю те золотые глаза, которые, как мне показалось, я видела напротив своего купе той первой ночью, когда они взошли на борт, и смотрю на Гвидиона в упор, пытаясь понять, не шутит ли он, не смеется ли надо мной. И вдруг он резко хватает меня за руку. Его ладонь прохладная и крепкая, как сталь.

– Послушай, Лара. Я знаю, что дверь была заперта. Гвен никогда не оставляет ее открытой. Как ты на самом деле туда попала?

– Она была открыта! – возражаю я, хотя знаю, что он мне не верит. – Клянусь. Гвидион, что она там держит? Что это такое?

Его хватка становится все крепче, и это уже начинает доставлять дискомфорт.

– Скажем так, в случае с этим вагоном справедливо утверждение, что о некоторых вещах лучше не знать, – произносит он тихо, голосом, полным невысказанной тайны.

Я пытаюсь высвободить руку, задетая его словами, но он не отпускает.

– Что ты имеешь в виду?

– Знаешь, как говорят – полузнание хуже незнания.

Я не слышала такой поговорки, но нутром чую неладное.

– Эй, Ла?

Это Рис. Наваждение спадает, Гвидион отпускает мою руку, резко, словно разжавшийся капкан, делает большой глоток вина и отворачивается к окну.

– Э-э... Да?

– Там Шош надо кое с чем помочь.

Это ложь. Мы оба знаем, что Шош взяла поздние смены и сейчас спит, но я все равно встаю.

Следуя за Рисом к выходу из вагона, я практически чувствую затылком взгляд Гвидиона, прожигающий во мне дыру.

16

Вслед за Рисом я возвращаюсь в свое купе.

Вагон неровно качается под ногами, а Рис взволнованно ходит туда-сюда. В этой крошечной комнатушке слишком тесно для нас двоих и для всей нашей личной истории. Я присаживаюсь в кресло напротив своей койки.

– Ладно, и что у нас за великое откровение?

Рис бросает на меня настороженный взгляд, словно размышляя, как много можно мне рассказать.

– Знаешь, даже помимо того, чем я собираюсь поделиться, мне кажется, лучше держаться подальше от Гвидиона. У меня чувство, что от него будут проблемы. И с чего это он так вцепился тебе в руку?

Я удивлена тем, как он взволнован.

– Да ничего особенного, правда.

Он падает на нижнюю полку и что-то открывает в телефоне, а потом молча передает его мне.

Это газетная статья, вышедшая несколько месяцев назад. Я быстро пробегаю текст глазами.

Нахмурившись, я возвращаю телефон Рису.

– Ладно, это действительно немного странно. Ты уверен, что речь о них?

Рис пролистывает страницу и показывает мне фото из той же статьи. На нем – беззаботный Гвидион в зеленом стеганом жилете, присевший на корточки рядом с пушистым белым терьером.

– Это все? Или есть еще что-нибудь?

Он улыбается с легким раздражением:

– А этого, по-твоему, недостаточно?

Я некоторое время напряженно думаю. Нет. Недостаточно. Пропали – это еще не значит, что погибли, и, даже если так, нет никакой информации, что Гвидион и Гвен как-то в этом замешаны.

– Ну не знаю... По мне, звучит так, словно дом был в плохом состоянии и обвалился. По телевизору постоянно рассказывают, как старинные особняки разрушаются, потому что содержать их стоит кучу денег, – говорю я, размышляя вслух. – Это, безусловно, трагедия. Но не делает кого-то из них убийцами или подозрительными личностями.

Рис прищуривается:

– Да? И во время ваших участившихся задушевных разговоров он ни разу не обмолвился, что его родители недавно исчезли или что дом обрушился?

Рис выглядит настолько довольным собой, что внутри у меня все закипает:

– А с чего бы? У нас с ним не такие отношения. Я просто стараюсь вести себя профессионально, как и ты.

Рис на мгновение задумывается.

– Ладно, ты права. Извини. Я просто пытаюсь за тобой присмотреть.

Меня беспокоит одновременно и сама статья, и смелые предположения Риса.

– А не надо за мной присматривать. Я великолепно справлялась самостоятельно последние восемнадцать лет...

– Точно справлялась? Лара. Меня бесит, что между нами сейчас все так... странно...

Я фыркаю, несмотря на неприятное сосущее чувство под ложечкой:

– Ладно, но тогда почему ты постоянно делаешь все еще более странным? Мы можем просто забыть об этом? А если нет, то давай последуем твоему примеру – ну, знаешь, когда принять поставку становится важнее, чем поговорить. Если честно, Рис, теперь меня это вполне устраивает.

Не знаю, понимает он это или нет, но я уже не прошу.

Я умоляю.

Он несколько раз моргает, я вижу в его изумрудных глазах боль и прикусываю губу, не отводя от него взгляда и молясь, чтобы он наконец понял намек – или ушел. Даже не знаю, какой вариант я бы предпочла.

– Я хочу во всем разобраться. – Он пробует снова. – Хочу понять, что такое между нами случилось, и...

Я закрываю глаза. Не зажмуриваюсь, не прячу лицо в ладонях. Я неестественно спокойна. Я знаю, чего он хочет, но не знаю, есть ли у меня на это силы. Чего на самом деле хочу я – это все похоронить. Я вообще устроилась на эту работу ради того, чтобы пережить второе рождение в новой, незнакомой стране. Стать Ларой без прошлого. А то, чего хочет он, означает, что нужно вернуться к этому прошлому, все разворошить, вытащить на поверхность вещи, которые я бы предпочла оставить скрытыми.

Я холодно поправляю его, словно щитом закрываясь от правды:

– Не было никаких нас, Рис.

Он смеется, но в этом смехе нет радости:

– Вообще-то были. Мы были друзьями – ты была моим лучшим другом, наравне с Кейси, Эйденом и Стиви. А потом ты встретила... – он кривится, словно на зуб попало что-то противное, – его, и внезапно мы перестали общаться на целых... сколько там? Восемь месяцев.

– Ого, ты что, считал?

Я пытаюсь выиграть время, чтобы подумать, но мои слова звучат куда более едко, чем мне бы хотелось.

Рис ссутуливается на койке:

– На самом деле да. Наверное, считал.

Мы с Рисом всегда понимали друг друга. С самого начала общаться нам было удивительно, восхитительно легко. Мы были почти как брат с сестрой, но с легкой ноткой флирта, которую любой из нас стал бы яростно отрицать, если бы об этом сказали вслух.

Но, как бы я ни любила проводить с ним время, мне всегда казалось, что между нами есть какой-то дисбаланс, некоторое высокомерие со стороны Риса. Глубоко внутри я чувствовала, что он преуменьшает значимость нашей дружбы, потому что я недостаточно хороша для него – такого же мнения, как я подозревала, придерживалась и его семья. Ведь Рис был звездным учеником – все учителя его обожали, и он с энтузиазмом погружался во все, что могла предложить академическая жизнь. Над этим его рвением даже посмеяться было нельзя, потому что он был абсолютно искренен. И он любил помогать другим, никогда не жалел на это времени. Он всегда вызывался кого-нибудь подтянуть по учебе, организовывал учебные группы, вел обучающие блоги для тех, кто изучает высшую математику. Его коньком были точные науки, но он преуспевал во всем. Поэтому он с легкостью сохранял за собой моральное превосходство, даже не опускаясь до ханжества.

Наверное, я всегда чувствовала себя в его тени. Глупенькая, невыдающаяся Лара, которая постоянно валяет дурака и принимает неверные решения.

А потом появился Бекетт.

Старше всех из нашей компании – он уже окончил школу, с шикарной машиной, с престижным образованием, из богатой семьи – и с теми самыми золотистыми локонами, о которых только и может мечтать девушка. Он меня замечал. Считал меня умной, достойной, желанной... Вкладывался в меня, стремился помочь мне стать лучшей версией себя.

– Послушай, Рис, – тихо говорю я. – Не знаю, каких слов ты от меня ждешь. Я была в отношениях... Чего ты ожидал?

Он бросает на меня раздраженный взгляд:

– Чего я ожидал? Я ожидал, что ты по-прежнему останешься моим другом.

– Ну, понимаешь ли, все меняется, когда ты с кем-то начинаешь встречаться. Может, когда-нибудь ты и сам это поймешь.

– У меня были отношения, – огрызается он. – Чего ты, конечно, не могла заметить, раз уж я перестал для тебя существовать в ту секунду, когда ты встретила его. Но я при этом продолжал общаться с друзьями. Дружба и отношения – не взаимоисключающие вещи, Лара.

Я поднимаю на него глаза, покраснев и не в силах скрыть своего удивления. Тот Рис, которого я знала, всегда был слишком увлечен учебой, чтобы всерьез интересоваться девушками.

– Слушай, а почему во всем виновата только я? Это работает в обе стороны, Рис, – отвечаю я, придя в себя. – Вы все дружно решили, что вам не нравится Бекетт, и стали и меня тоже избегать. Не пытайся переписать историю и сделать вид, что это все исключительно моих рук дело.

Его зеленые глаза впиваются в меня:

– Ты права. Он мне не нравился – и все еще не нравится. В его присутствии ты была другой. То, как он с тобой разговаривал... Он пытался изменить тебя. Принизить, обесценить.

– Да ты его всего два раза видел, Рис! Ничего не могу с собой поделать, но мне кажется, что у тебя есть какие-то еще причины его недолюбливать. Возможно, те же самые, по которым тебе не нравится Гвидион.

Это просто мелкая шпилька, но я вдруг с удивлением вижу, как Рис краснеет – его щеки вспыхивают, словно я его ударила.

– Ладно, как хочешь, Ла. Будь по-твоему. Думай что угодно, дело твое.

Я победила в споре, но радости от этой победы не чувствую. В тишине комнаты я пристально гляжу на него, изучая, как темные, словно сажа, ресницы ложатся на покрытые светлыми веснушками щеки. Вспоминаю его лицо, когда он говорил с Гвен пару дней назад, – яркая улыбка, светящийся взгляд. После всего, что я сделала, – после всей той боли, что причинила ему, случайно или намеренно, – я никогда не смогла бы оказаться на ее месте, стать той, на кого он бы так смотрел. Во мне нет ни элегантности, ни утонченности, ни гениальности. Я никогда не буду его достойна. И тем более сейчас, такая, как есть.

Потому что правда в том, что сейчас я не чувствую себя цельной. И какие-то жизненно важные части меня, которые так нравились Рису, теперь потеряны.

Под веками, словно прилив, нарастает черная, вязкая волна чувств. Но даже сейчас я не готова ее признать, встретиться лицом к лицу с правдой, хотя смертельно устала то взлетать, то падать на этих эмоциональных качелях. Он хочет остановить их, вернуть равновесие – я знаю. Но не знает как. И я тоже.

– Слушай... я устала, – признавая поражение, говорю я. – Последняя смена была довольно напряженной.

И он все понимает – как и всегда. Продолжая избегать моего взгляда, он кивает, и темные завитки падают на лоб. Я вдруг ощущаю острое желание их смахнуть.

И только почувствовав у себя на щеках слезы, я понимаю, что плачу. Пока беззвучно, но это ненадолго. Не сказав больше ни слова, Рис встает и уходит, аккуратно закрывая за собой дверь.

Я часами лежу без сна. Плакать больше нет сил. Рядом со мной мой айфон беззвучно отсчитывает минуты – периодически я поднимаю его и смотрю на время, порой удивляясь, как много его прошло, а порой – как мало. Сколько еще ночей мне придется выбирать между бессонницей и кошмарами?

Ход поезда сегодня на удивление мягок, поэтому я ловлю малейшие шорохи из купе Риса. Я вожу по стене кончиками пальцев, надеясь, что вентиляционная решетка тихо откроется, что я услышу мягкий звук сообщения, стук по стене или даже негромкое постукивание в дверь. Еще одна, последняя попытка разрушить эту стену. Может, в этот раз я даже смогу помочь.

Но я не слышу ни звука. Только тишину.

Апрель прошлого года

– Хороший день в школе? – спрашивает Бекетт с довольной улыбкой, пододвигая ко мне бокал шампанского.

– О, ну... нормальный. Довольно скучно.

Бекетт окончил школу в прошлом году и вместо учебы в университете постигал азы торговли недвижимостью в агентстве своего отца. Сегодня он закрыл свою первую сделку, так что мы отмечаем.

– А твой дружок – Брис, кажется? – как у него дела?

Я хмурюсь, не поднимая взгляда от бокала, – с подозрением изучаю пузырящуюся жидкость и гадаю, разозлится ли Бекетт, если вместо шампанского я попрошу колу без сахара.

– Ты имеешь в виду Риса? Ну, нормально, наверное. А что?

Он быстро осушает свой бокал, не встречаясь со мной глазами.

Плохой знак.

– Да так, мне просто показалось, что пару дней назад я видел вас вместе. После школы.

Я пожимаю плечами. В тоне Бекетта сквозит какой-то почти отталкивающий холод, и это мне совершенно не нравится. Словно он меня в чем-то обвиняет.

– Бекетт, мы просто друзья, вот и все. Ходим вместе домой по пятницам после уроков. Ты же в курсе. – Я, нахмурившись, качаю головой. – Тем более это же Рис.

Что вообще Бекетт делал возле моей школы? Он что, за мной следит? Пытается застать меня врасплох? И что мне, по его мнению, делать? Сказать Рису: «Ой, знаешь, Бекетту не нравится, что нам по пути, так что ходи, пожалуйста, домой другой дорогой»?

– Я поменял график работы и теперь могу забирать тебя из школы по пятницам, – говорит он тем тоном, который, как я уже знаю, не предполагает возражений, и принимается подливать нам шампанского, хотя я к своему бокалу даже не притронулась.

– Ладно, как скажешь, – тихо отвечаю я, втайне раздражаясь. Я хотела спросить Бекетта, почему бы ему не проявить любезность и не подвозить и Риса тоже – мы же все равно проезжаем его дом по пути ко мне, – но в глубине души я и так знала ответ.

После этого обсуждения холод из его голоса пропал, и я обрадовалась, когда он подошел ко мне и вовлек в теплые объятия, – я уверилась, что моя невольная оплошность все-таки не испортила вечер. Мы свернулись в обнимку на диване и стали смотреть фильм, и все снова было хорошо. Бекетт был милым, добрым и внимательным, и я начала думать, что он по большому счету прав насчет Риса. Возможно, ходить с ним вместе до дома и впрямь было странно, раз уж я теперь в серьезных отношениях.

Ближе к концу фильма я поймала себя на том, что вспоминаю, какие мысли относительно Риса меня посещали до того, как я познакомилась с Бекеттом, и моя уверенность окрепла. Я была даже рада приглушенному свету в лаунже – так мои покрасневшие щеки не бросались в глаза.

Однако, прав Бекетт или нет, разговор с Рисом предстоит не из простых. Я задумываюсь о том, что, может, просто ему написать, – но это трусливо, я понимаю, что мой друг заслуживает большего. Почти всю неделю мне успешно удается его избегать, поскольку мы оба заняты своими делами. Он – репетиторством и работой в семейном кафе, я – ну, Бекеттом. Но в пятницу после финального звонка я обнаруживаю, что Рис ждет меня там же, где и всегда, у шкафчиков.

– Ура, неделе конец, – говорит он, отлепляясь от стены и поднимая рюкзак.

– Ага, непростая выдалась, да? – отсутствующе отзываюсь я, пользуясь последними секундами, чтобы как следует его разглядеть. Если говорить откровенно, его непринужденный стиль импонировал мне больше, чем отглаженные, словно по уставу, клетчатые рубашки Бекетта. А еще мне нравилось, что Рис отпустил волосы на затылке подлиннее и теперь они завивались в мягкие темные кольца. На одно безумное мгновение, прежде чем вывалить свои новости, мне отчаянно хочется его спросить – неужели все, что было между нами, мне почудилось? И то, как его рука сжимала мою...

Усилием воли я заставляю себя отбросить эти мысли. Очевидно, мне почудилось, и именно поэтому мы вообще оказались в такой ситуации.

– Что случилось?

– Ничего, – с наигранной веселостью отвечаю я, открывая шкафчик и не глядя бросая вещи в сумку. – Сегодня же пятница, что может быть не так!

– Слушай, забыл раньше сказать, но, если ты свободна в воскресенье вечером, я мог бы посмотреть твою итоговую работу по биологии, если хочешь. Можешь зайти ко мне.

Я рада, что он сам дает мне повод заговорить о Бекетте. Мои воскресные вечера теперь принадлежали идиллическим пейзажам вокруг его дома, где я выгуливала Иви, его великолепную итальянскую борзую.

– О, прости, у меня планы, – отвечаю я. – Кстати, за мной сегодня заедут... Собиралась тебе сказать, но забыла.

Слова машинально вылетают из моего рта, как будто их произносит кто-то другой. Я ожидаю, что Рис скажет «ладно», наденет наушники и уйдет. Он же король невозмутимости, властитель равнодушия. Однако в этот раз он этого не делает.

– Ла...

Я изо всех сил делаю вид, что меня очень увлекла застежка на сумке.

– Да?

Он понижает голос:

– У тебя все в порядке? Точно?

В школьных коридорах лампы выключались по таймеру – и все они вдруг погасли, погрузив Риса в полумрак. Был мрачный весенний день, в окна настойчиво хлестал дождь, приглушая звуки внешнего мира.

Я собираюсь с духом – этой реакции я ожидала – и смотрю на него, широко распахнув глаза. Он кажется всерьез обеспокоенным, даже встревоженным.

– Ну да, а что?

Он быстро отводит взгляд:

– Просто в последнее время ты с нами почти не общаешься. Мы все рады за тебя – ну, знаешь, Бекетт и все такое – но...

Впервые в жизни меня охватывает странный восторг. Словно бы я поднялась по невидимой лестнице на ступень выше него. Словно бы раз теперь я не одна, то стала более значимой. Так что я не отвожу взгляда и с совершенно невозмутимым видом отбрасываю волосы с лица:

– Ясно. – Я нажимаю на выключатель, чтобы снова зажечь свет, и захлопываю шкафчик. – Здорово, что вы за меня рады.

17

Я ворочаюсь на узкой койке, уже не в первый раз мечтая о том, как было бы здорово, если бы существовал способ выключить воспоминания. Они всегда приходят по ночам, незваные, словно призраки, тянутся к моим слезам, как преступник – на место преступления. Снаружи, в коридоре, я слышу тихие шаги. На фоне грохота колес плывет негромкий голос Кэсс, и я торопливо вытираю слезы. Уже собираюсь было встать, вспомнив, что обещала зайти к ней, но вдруг понимаю, что она не одна, а с братом.

– Что-то не так, Тео. Почему он не берет трубку? – быстрым, резким шепотом произносит Кэссандра.

– Да потому что он, наверное, под анестезией, Кэсс! Он перенес экстренную трахеотомию – вряд ли на следующий день после такого ты примешься всем названивать, верно? Ты закончила? Нам вообще нельзя здесь находиться, эта часть поезда для персонала.

– Я в курсе, Тео. Но в нашей половине меня не покидает чувство, что за мной наблюдают или подслушивают. А я не хочу, чтобы они это слышали. И вот еще что. Я загуглила ту частную больницу, в которую, предположительно, отвезли Ксавьера, но, когда позвонила туда, мне ответили, что у них нет и не было пациента с таким именем!

Тео шумно вздыхает:

– Да ладно тебе, Кэсс, дело наверняка в языковом барьере. Ты же сама признаешь, что твой французский ужасен. Давай так: я обещаю, что завтра утром первым делом позвоню туда, сейчас чертова связь опять не ловит. А пока я собираюсь пойти к себе и немного поспать, чего и тебе советую.

– Подожди... постой, Тео. Есть еще кое-что. Посмотри на это.

Я из любопытства заглядываю в глазок. Кэсс стоит чуть поодаль от моей двери, она резко задирает рукав и показывает Тео свою руку:

– Видишь? Словно меня укололи чем-то. И я понятия не имею, откуда это взялось. Я проснулась вчера утром уже с этой штукой, и она чешется как проклятая. Но как? Как у меня это появилось? При других обстоятельствах я бы решила, что это укус комара или вроде того, но в поезде?

Тео невесело смотрит на нее и что-то отвечает обреченным голосом. Его слова, судя по всему, на время успокаивают Кэсс – несколько секунд спустя они оба возвращаются в пассажирские вагоны.

Почти даже обрадовавшись тому, что хоть что-то отвлекло меня от неприятных воспоминаний, я возвращаюсь на койку и задумываюсь. На борту этого поезда явно творится что-то неладное. Эта странная статуя. Телефон Ксавьера (а это точно его телефон, что бы там ни говорила Гвен!), лежавший под ней, словно подношение. Лепестки, выложенные в форме тела. А теперь еще эта обескураживающая статья из газеты. Люди просто так не пропадают.

«Да, но ты заметила, чем он их поливал? Что было в лейке?»

Ладно, тут Рис, пожалуй, перегнул палку, но это меня все-таки беспокоит, потому что он никогда не был склонен к полетам фантазии. Я решаю еще раз поговорить с Шош завтра утром. Кто-то все-таки должен внимательно осмотреть тот вагон – ради нашей общей безопасности.

За завтраком мы с Рисом не пересекаемся, а потом меня назначают на утреннюю уборку пассажирских купе. Пока я в задумчивости меняю тяжелое хлопковое постельное белье, редкое утреннее солнце отражается в отполированных зеркалах и элегантных панелях из орехового дерева. Лучи превращают частицы пыли в золото, и все мои ночные страхи о цветочных монстрах и совиных статуях начинают казаться совершенно нелепыми. Я вношу корректировки в свой план – решаю, прежде чем идти к Шош, сперва поговорить с Рисом. Не хочу, чтобы она подумала, что у меня крыша поехала и я раздуваю из мухи слона.

После смены я тороплюсь в комнату для персонала на утреннее собрание, надеясь, что Рис не будет вести себя странно из-за вчерашнего неловкого разговора. На сердце сразу становится легче, когда он тут же подходит ко мне и вручает чашку кофе.

– Я слышал, этим утром у нас опять, возможно, будет остановка, – говорит он вместо приветствия.

Я с благодарностью беру кофе и радуюсь, что он милостиво готов сделать вид, будто вчерашнего разговора не было. На самом деле, я так рада, что мне внезапно хочется его обнять.

Но я, конечно, этого не делаю.

– Да? С чего вдруг?

Но прежде, чем он успевает ответить, в комнату со своим обычным командирским видом влетает Шош, и мы занимаем места за столом. Она привычной скороговоркой выдает список напоминаний и предупреждений, но почему-то выглядит слегка рассеянной, а в глазах, несмотря на улыбку, застыло мрачное выражение.

– Итак, ребята. Еще немного хороших новостей. Кэсс и Тео, что вполне объяснимо, решили отменить свой горнолыжный отпуск и отправляются к Ксавьеру в больницу, раз им по-прежнему не удается до него дозвониться.

– Чуваку ручку воткнули в горло, а они беспокоятся, что не могут с ним поболтать? – ошарашенно произносит Самира.

В ее словах есть логика. Рис, не поднимая глаз от столешницы, слегка изгибает губы в улыбке, а Шош хмурится:

– Я к тому, что они просто хотят быть рядом с ним. Вся эта ситуация несколько портит отпуск, вы не находите? Так или иначе, пока они будут ждать такси, вы можете быть свободны на пару часов – мы и так сильно опережаем расписание.

За столом слышатся одобрительные перешептывания, хотя я не сомневаюсь, что Рис опять найдет чем заняться на борту, лишь бы со мной не разговаривать. Может, расставит вино по алфавиту. Так что, когда Шош объявляет собрание закрытым и мы все друг за дружкой тянемся к выходу, я очень удивляюсь: Рис мягко кладет ладонь на мое плечо и кивает на стол.

– Я тут размышлял, – произносит он, когда мы остаемся одни.

Я, ухмыляясь, присаживаюсь:

– Серьезно?

Он тихо закрывает дверь и тоже садится:

– Да, всю ночь, честно говоря. И мне начинает казаться, что во всей этой истории с Гвен и ее органическими образцами слишком многое не сходится.

Я мысленно морщусь. Ну то есть – да, это очевидно, а ведь Рис еще не имел удовольствия узреть то, что я называю «цветочным парнем». Но снаружи наконец сияет солнце, мы остановимся во французской провинции, и совсем скоро я окажусь в Таллине, где начнется совершенно новый этап моей жизни. Каждое «чух-чух» поезда по рельсам приближает меня к этой минуте. И сегодня мне хочется замести все несостыковки под ковер, а не открывать этот пахнущий розами ящик Пандоры.

– Ну... типа того, – дипломатично отвечаю я.

– Даже если закрыть глаза на ту безумно странную статую, статья, что я нашел, не дает мне покоя.

– Хм, ну да, и давай не забывать о Ксавьере, – не подумав, добавляю я.

Рис странно на меня смотрит:

– А как это связано?

Попавшись на слове, я вкратце пересказываю ему историю про лепестки и лианы. Рис хмурится:

– Ты видела, как он в буквальном смысле кашляет лепестками, и тебе не пришло в голову об этом рассказать?

– Ясное дело, нет. – Я практически шиплю. – Лепестки просто были в салфетке, которую он оставил на столе, и так это выглядело. Но, согласно бритве Оккама, он просто собрал салфеткой то, что осыпалось с расставленных Шош букетов.

Я тут же жалею о том, что это сказала. Теперь Рис выглядит еще более встревоженным. Готова поспорить, в его приложении для заметок уже есть маркированный список под заголовком «Странная хрень».

– Слушай, Рис, я думаю, лучшая тактика сейчас – это просто не отсвечивать, пока не доедем до Таллина. В конце концов, осталось меньше недели.

Но, как обычно, в ситуациях, когда происходит что-то странное, Рис ведет себя как щенок, нашедший любимую игрушку.

– Угу, но послушай... – Заслышав снаружи тяжелые шаги, он делает паузу и продолжает, когда они стихают.

Если честно, меня пугает, что он так встревожен. В глубине души я чувствую, что он прав, но, если мы пойдем к Шош с жалобами на наших гостей, имея на руках лишь ничем не подкрепленные слухи, она может просто высадить нас с поезда, особенно учитывая, что эти двое оставляют щедрые чаевые. А мне страшно нужны те деньги, которые я получу за эту работу.

– Ассистент Гвен был в маске, когда мы его видели, так? – спрашивает Рис.

Я киваю, и по спине у меня пробегает тревожный холодок.

– Что, если это для защиты? Вдруг Гвен перевозит какую-то заразу растительного происхождения? Вроде атипичной пневмонии, Т-вируса или...

– Рис, вынуждена тебя огорчить, но «Обитель зла» – это выдумка.

– Но ты же понимаешь, о чем я, и что, если это заразило Ксавьера? Это же ты сказала, что видела, как у него что-то изо рта лезет. Что, если и с родителями Гвен и Гвидиона то же самое случилось? А если эта дрянь доберется и до нас?

Я со вздохом подпираю голову руками – все мои мечты о солнечном береге и греческих деревушках с побеленными стенами развеиваются, как дым.

– Ладно, – бормочу я, обращаясь скорее к столу, чем к Рису. – Ладно. Тогда будем за ними присматривать. У нас пока нет весомых доказательств, чтобы пойти к Шош, значит, придется выжидать и наблюдать, пока их не получим. Ты присматривай за Гвен, а я – за Гвидионом.

Рис кивает:

– Договорились. – И делает паузу. – Ты ему доверяешь?

Я мотаю головой:

– Нет. Я недостаточно его знаю, но мне кажется, что он стремится узнать меня поближе... Если ты понимаешь, о чем я.

Рис бросает на меня мрачный взгляд и будто бы собирается что-то сказать, но, судя по всему, передумывает.

На обед первыми приходят брат и сестра – наши лыжники. Тео поддерживает под локоть Кэсс, которая выглядит бледнее обычного. Надеюсь, когда они доберутся до больницы, она и сама покажется врачу. Тео отступает назад, когда сестра заходится в жестком приступе кашля, и берет массивный букет с выбранного ими столика.

– Аллергия на пыльцу, – мрачно объявляет он, переставляя цветы на ближайший буфет из орехового дерева.

С каждым днем композиции из свежих цветов, которые красуются на всяком обеденном или пристенном столике, а также в бесчисленных вазах по всему поезду, становятся все более и более вычурными. Видимо, у Шош есть где-то запас, и она их расставляет во время ночной смены – а то, если представить, что этим занимается Гвен, выползая по утрам из своей норы, словно элегантный паук, становится довольно тревожно.

– Ты в порядке? – тихонько спрашиваю я у Кэсс, принимая их заказ.

Она просит только чай.

– Честно говоря, бывало и лучше, – отвечает она с тихим смешком, но тут же меняется в лице и машет рукой, призывая меня отойти.

Я отскакиваю назад, и она снова чихает. Наверняка это просто капли влаги, но в лучах утреннего солнца, пробивающихся сквозь шторы, брызги, с силой вылетающие из ее рта, выглядят точь-в-точь как пыльца.

18

Когда мы заканчиваем убирать посуду и прочее после обеда, поезд начинает замедляться. Я с удивлением выглядываю в окно. Я думала, мы остановимся в городе – крупном или по меньшей мере небольшом, но нас по-прежнему со всех сторон окружают поля и фермы.

Тем не менее поезд, плавно останавливается, и Шош открывает дверь наружу. Весеннее солнце ложится на мое лицо, и мрачные тени, которые так и липли ко мне в последние несколько дней, съеживаются и отступают. На сердце у меня легко впервые за много месяцев.

– Ну что ж, слушайте все, – объявляет Шош с теплотой в голосе – похоже, ее и саму радует внезапная передышка. – У вас есть два часа – ровно столько, сколько требуется такси, чтобы до нас добраться. Не уходите далеко и смотрите не заблудитесь. Мы должны придерживаться расписания, так что отстающих ждать не будем.

На первый взгляд кажется, что станция стоит в глуши и тут совершенно безлюдно. Мне сложно скрыть разочарование. Будучи большой поклонницей французского акцента, я надеялась, что здесь по крайней мере найдется какая-нибудь модная кофейня, где я смогу посидеть с латте и шоколатином и поболтать с кем-нибудь новым, не с этого чертова поезда. Однако зал ожидания закрыт, со стен отваливается краска, замок давно заржавел, а единственный выход со станции – это полуоткрытые железные ворота с угрожающе острыми шипами наверху, поскрипывающие от ветра. Я лениво провожу рукой по створкам, и тут у меня за спиной материализуется Гвидион.

– Видимо, чтобы не пускать заблудших коров на территорию, – нараспев произносит он. – Мне, э-э, кажется, вчера между нами возникло некоторое недопонимание.

После нашей прогулки в Домме он уже не пугает меня так, как раньше, хотя я все еще ему не доверяю. К тому же сейчас идеальный момент, чтобы разузнать побольше о его прошлом и о том, что случилось с его родителями.

Я улыбаюсь ему:

– Загадочное предупреждение было слегка чересчур, но ты абсолютно прав. Мне не стоило бродить по вашим личным вагонам.

– Что ж, – он тоже улыбается, – не беспокойся, я сохраню твой секрет.

За воротами – насыпанный гравием полукруг, где рядом с грудой чемоданов и лыжами стоят Тео и Кэсс в ожидании такси до больницы. Оба выглядят осунувшимися и напряженными. Кэссандра последние сутки или типа того неотрывно с раздражением пялится в телефон, и сегодняшнее утро не стало исключением.

Я подхожу к ним, вежливо киваю Тео и крепко обнимаю Кэсс.

– Мне жаль, что ваш отпуск обернулся такой дичью, – негромко говорю я, не зная, что еще сказать.

Она отстраняется и улыбается мне, и на мгновение я снова вижу ту позитивную и заряженную девушку, какой она была до всей этой нервотрепки.

– Ох, ну да. Впрочем, я-то не особо люблю лыжи. Мать заставила меня поехать, чтобы Тео не влез в какие-нибудь неприятности.

Вдалеке, за поросшей сорняками и усыпанной гравием станционной парковкой и посеревшими от времени, растрескавшимися деревянными воротами, виднеется поле высохшей пшеницы, а еще дальше – луговые просторы, которые, кажется, уходят в бесконечность под лазурным куполом неба. Колосья пшеницы высокие и серые, и они словно шепеляво перешептываются под порывами ветра.

Я подхожу к Гвидиону, который задумчиво изучает устаревшее расписание – бумага пожелтела и выцвела, стекло и рамка растрескались.

– Знаешь, я рад, что они поладили, – произносит он. – Уверен, ты и сама заметила, но Гвен требуется время, чтобы кому-то открыться.

Проследив за его взглядом, я вижу, что Гвен с Рисом, глубоко погруженные в диалог, сидят на заржавевшей металлической скамейке за воротами станции, склонившись друг к другу, как заговорщики. Они выглядят идеальной парой: он – высокий и длинноногий, она – изящная и элегантная, под стать цветам, которые выращивает.

Я напоминаю себе, что Рис всего-навсего приводит в исполнение наш план. Да и вообще, Гвен для него чуточку старовата.

– Это уже становится избитым, но, может, прогуляешься со мной еще раз? – предлагает Гвидион с кривой усмешкой, которая выглядит дьявольски лукавой и провоцирует внезапную волну жара, охватывающую мое тело.

Я улыбаюсь в ответ. Вне зависимости от плана перспектива подышать свежим воздухом и размять ноги вдали от замкнутого пространства поезда слишком заманчива.

– С большим удовольствием.

Мы начинаем пробираться сквозь высокие, по пояс, ряды пшеницы. Колючие колосья цепляются за тонкие чулки, но вот мы выходим на лежащий за полем широкий зеленый луг, поросший благоухающим кустарником. Я бездумно достаю телефон, чтобы сделать фотографию, – впервые за несколько дней я вижу что-то настоящее, а не только интерьеры поезда! Прежде чем убрать мобильный, проверяю сигнал. Папа и бабушка, должно быть, ужасно волнуются, хотя я их предупреждала, что в поездке связи может не быть. К моему раздражению, сеть вообще не ловит, ни единой палочки. Я пробую набрать папу, но звонок даже не проходит – всего три коротких гудка и затем тишина.

– А у тебя есть связь? – спрашиваю я Гвидиона в надежде, что, если да, он разрешит мне одолжить его мобильный.

Он качает головой:

– Извини, не взял с собой телефон. Хотелось насладиться тишиной и покоем, первозданной красотой природы, понимаешь?

Могла бы, наверное, догадаться. Есть в нем эта старомодная эксцентричность, одновременно и забавная, и притягательная.

Мы останавливаемся на краю поля, и он стягивает с себя пальто на подкладке с узором из индийского огурца в цветах павлиньего оперения. Бросает его на землю и опускается с кошачьей грацией, похлопывая ладонью по земле рядом с собой. Я следую его примеру, но чувствую себя слегка не в своей тарелке. Тут слишком открыто, местность просматривается до самого горизонта – а значит, и нас кто угодно может увидеть.

– Не думаешь, что придет какой-нибудь фермер с дробовиком? – с неловким смешком спрашиваю я. – «Убирайтесь с моей земли» и все такое.

Гвидион усмехается:

– Не думаю. Очевидно же, что на несколько миль вокруг ни души.

Не сказать, чтобы это меня успокоило. Но я вижу вдалеке остальных – большинство так и бродят вокруг по-прежнему пустой парковки.

– Я заставляю тебя нервничать, Лара?

Он откидывается назад, опираясь на локти, и посылает в небеса загадочную улыбку.

– Если честно, да. Немного, – признаюсь я. – Я никогда не встречала никого похожего.

Он смеется – этот звук такой легкий и приятный, что я немного расслабляюсь.

– Как же это?

Я пожимаю плечами:

– Ты очень... уверенный в себе. Даже слишком.

– Думаю, это приходит вместе с состоянием. Мне мало о чем нужно тревожиться.

Я подтягиваю колени к груди и обхватываю их, затем издаю легкий смешок, готовясь задать вопросы, которые частично обдумывала раньше.

– Повезло же некоторым. Ну, тогда расскажи о себе. Почему ты не в университете или где-то вроде того? А если ты действительно в списке миллионеров «Форбс» моложе тридцати, то почему застрял в этом поезде со своими растениями? Если все это так важно, разве твои родители не могли этим заняться?

А вот это уже прицельный вопрос.

«Исчезновение богатых землевладельцев...»

Эти слова так и крутятся у меня в голове, словно бегущая строка.

Гвидион отвечает, и на этот раз в его голосе не слышно привычного ленивого веселья:

– Я же уже говорил – я совершенно не хочу здесь находиться. Несмотря на то что Гвен формально старше, она не приспособлена к обществу. Она страдает от сильной тревожности, и ей тяжело взаимодействовать с людьми – так что я согласился поехать с ней и помочь с этим вопросом. А отказ от университета – мой осознанный выбор. Вместо этого я предпочел заняться инвестициями. Что до того, почему растения везем мы, а не наши родители... Дело в том, что наших родителей больше нет с нами, только мы и остались.

Я говорю мягким тоном:

– Мне так жаль, Гвидион. Можно спросить, что с ними случилось?

Он машинально сжимает пальцы в кулак, а затем снова раскрывает ладонь.

– Спросить ты, конечно, можешь, но, к сожалению, у меня нет ответа.

– Хм.

– На самом деле нелепая история. Я был в отпуске с друзьями, и мне позвонили соседи и сказали, что какая-то проблема с нашим домом. Ничего конкретного они не сообщили, а до родителей я не смог дозвониться, так что, как и подобает послушному сыну, я купил билет на ближайший рейс, а когда добрался до дома, то увидел, что все здание обрушилось. – Он с горечью смеется. – И какую бы трагедию ни раздували из этого таблоиды, случившееся не стало такой уж неожиданностью – я подозревал, что здание постепенно оседает. Говорил родителям, чтобы они срубили часть деревьев вокруг дома, провели базовые работы по содержанию. Во всем виноваты корни, понимаешь, корни деревьев. Но родители ни за что не согласились бы переехать. Этот дом принадлежал семье моего отца на протяжении многих поколений.

Пусть он и назвал эту историю нелепой, но во время рассказа по его щеке скатывается слеза, а голос звучит странно-гипнотически.

– Их сочли пропавшими без вести. Поначалу мы все подозревали худшее. Но полиция тщательно обыскала место обрушения, и, как оказалось, их вообще не было в доме. И некоторых их вещей тоже. Пары чемоданов... и паспортов. Первый месяц или около того я жил словно в аду – постоянно смотрел на телефон и ждал, что они с нами свяжутся. Они оба были очаровательно старомодны и не пользовались сотовыми. – Он печально качает головой, устремив взгляд своих кристально-голубых глаз через поле, туда, где стоит «Бейнбери». – Но в таком состоянии нельзя находиться вечно. Это странное чувство подвешенности между скорбью и надеждой. Но со временем надежда начинает таять. – Он утирает глаза рукавом тонкого вязаного свитера, и я чувствую укол вины за то, что надавила на него. – Мне, да и всем остальным, кто удосужился в это вникнуть, было совершенно очевидно, что произошло. По мере того как шли месяцы и издержки росли – сперва крыша, затем фундамент, – поместье пришло в такое состояние, что его уже не было надежды спасти. А из-за того, сколько денег родители в него вкачали, они вчистую разорились. Но знаешь, несмотря на все это, трастовые фонды, созданные для нас с Гвен, они не трогали. И все это время, с тех пор как они исчезли, – он подавленно вздыхает, – меня не покидает мучительная надежда: при каждом звуке сообщения, при каждой вибрации телефона ждешь, что это они... Хотя я знаю, что это не они, что они не выйдут на связь. И знаешь, Лара, пропасть без вести – это гораздо хуже, чем умереть. Потому что остаются все эти вопросы. И хоть я себя за это ненавижу, я часто ловлю себя на мысли, что лучше бы они и впрямь были мертвы, чтобы их тела нашли – тогда бы мне, по крайней мере, было бы кого оплакивать...

У него перехватывает горло, и он умолкает.

Я с ужасом смотрю на него, но его взгляд прикован к зарослям травы и низкого кустарника у нас под ногами.

– О боже... Мне так жаль... Прости...

Он смаргивает слезу, затем выпрямляется и встряхивает головой:

– На самом деле все не так уж плохо, как звучит из моих уст. Мы с Гвен все детство провели по школам-интернатам. И если родители не забывали забрать нас на каникулы – это было везение. В некотором смысле эта поездка пошла мне на пользу. Мне нужно было переключиться.

Затем Гвидион смотрит на меня так искренне, отбрасывая с лица прядь черных как смоль волос, что по моей коже вдруг пробегает дрожь желания.

– Итак, – говорит он, – историю моей жизни ты услышала. Теперь моя очередь спрашивать. Что такая, как ты, делает на этом... поезде-призраке? – Он делает многозначительную паузу. – От чего ты бежишь, Лара?

Я довольно долго молчу, прежде чем ответить.

– Ну, в общем... Ответ на твой первый вопрос содержится во втором. – Я вздыхаю. – Последняя пара месяцев выдалась нелегкой, честно говоря. Мне... была нужна передышка.

Он кивает, словно бы понимая:

– Да, у тебя есть аура человека, который от чего-то скрывается. Не всегда, но время от времени. Когда ты позволяешь маске соскользнуть.

К моему ужасу, на этих словах мои губы начинают дрожать, и я смотрю на него, перепуганная тем, что он смог так легко меня раскусить.

– Ты не обязана об этом говорить, – мягко, но уверенно продолжает он. – Просто знай, Лара, что со временем все меркнет и теряет значение. Да, в том числе хорошее, но, к счастью, и плохое тоже. Могу тебе обещать, однажды ты почувствуешь себя иначе.

Он молча берет меня за руку, мягко сжимая ее. Его слова необъяснимым образом успокаивают, и он произносит их так легко – словно заклинание, которое знает наизусть. Мы сидим в умиротворенной тишине, слушая, как весенний ветер игриво колышет ветви деревьев и шелестит колосьями в поле. Смахивая глупую слезинку, я ложусь рядом с Гвидионом, наблюдая, как густая гряда облаков лениво скользит по небу, и поплотнее закутываюсь в тонкий рабочий флисовый свитер. Гвидион тоже ложится, подперев голову рукой, и улыбается, показывая ровные белые зубы со слегка удлиненными клыками, словно добродушный волк.

– Так и не разобрался, вы любовники или враги, – произносит он.

Я сразу же густо краснею, как только понимаю, что он смотрит на Риса – тот теперь стоит облокотившись на ворота станции и болтает с Карлосом.

– Ни то ни другое, – отвечаю я, стараясь не дать сожалению прозвучать в голосе. – Просто... давние друзья, которые постепенно отдалились, вот и все.

Все, что было, и все, что когда-либо будет.

– Таков порядок вещей, вероятно, – задумчиво говорит Гвидион, подставляя лицо солнцу. – «Все рушится, основа расшаталась»^[9] и все такое прочее.

– Наверное, – тихо отвечаю я, не совсем понимая, что он имеет в виду.

– Впрочем, не могу сказать, что эта новость меня не радует, – продолжает он, придвигаясь и склоняясь надо мной, отчего внутри меня словно взрываются фейерверки, сигнализируя о сладкой опасности.

– Да? – Мой голос звучит до странного сдавленно, когда его лучистый взгляд встречается с моим.

Он легко смеется и отворачивается. Флирт для него – игра, и он в ней весьма хорош. С неловкой улыбкой я закрываю глаза, наслаждаясь теплом солнечных лучей на коже.

Когда я снова их открываю, Гвидиона рядом нет. Приподнявшись, я вижу, что он направился к тенистой рощице с посеревшими, потрепанными непогодой деревьями. Я остаюсь на месте, откидываюсь обратно на его пальто и снова закрываю глаза, купаясь в солнечном свете. Спустя несколько минут я слышу его шаги по густой влажной траве и тут же распахиваю глаза. В его руках – венок из кремово-белых цветов, искусно переплетенных стеблями какого-то тростника.

– Вот. Королева лугов, – с гордостью сообщает он и садится рядом, когда я принимаю венок.

– О... Спасибо, – я кладу цветы на колени, слегка смущенная. – Это, конечно, лучше, чем Королева ядов.

– А-а, так ты все-таки пообщалась с моей сестрой.

– Расскажи про третий вагон, – тихо прошу я. – Почему ты сказал мне, что там опасно? И зачем предостерегал? Ты... пошутил?

Он поворачивается и некоторое время изучает меня немигающим взглядом льдисто-голубых глаз:

– Ты ведь его видела, не так ли? Артефакт, я имею в виду.

На мгновение облако закрывает солнце, бросая тень на луг и удлиняя силуэты деревьев, и я вздрагиваю. Я вспоминаю статую в поезде – как она стоит в полумраке, изможденная, рассыпающаяся, ветхая.

– Да.

Он кивает:

– Она старая. Даже древняя, я бы сказал. Судя по надписи на пьедестале, мы уверены, что она изображает героиню из «Мабиногиона» – первого известного сборника валлийских легенд. Этим легендам сотни лет, изначально их записывали со слов бардов и сказителей. Ее зовут Блодьюведд. В наше время некоторые называют ее богиней весны или цветов.

Я слушаю, завороженная, а Гвидион, продолжая рассказ, рассеянно выдергивает травинки.

– Имя Блодьюведд означает «цветоликая», но это еще и старинное валлийское слово, обозначающее сову. Она была создана, чтобы снять проклятие, наложенное на Ллеу Ллау Гиффеса его собственной матерью, ни больше ни меньше. Это проклятие гласило, что он не может жениться на земной женщине.

Ритм его рассказа меняется, замедляется, словно отступающий прибой, его голос становится глубже, а валлийский акцент – заметнее, когда он начинает декламировать некий текст – сказание, легенду, заклинание.

– «Из легкой дымки луга, залитого солнечным светом, чародей сотворил невесту для Ллеу Ллау. Кожа ее была словно нежный белый атлас цветов дуба; глаза сияли медовым золотом, как лепестки таволги; волосы же отливали желтизной дрока – будто мягкий утренний солнечный луч лег на ее бледные плечи. Невеста-цветок – нежная и дивно прекрасная, словно весенний дождь. Суждено ей было цвести в солнечном свете, под пение птиц. И не стало это удивлением ни для кого, когда Ллау влюбился в нее без памяти».

Слова Гвидиона, словно чары, оживляют образы в воздухе, рисуют картины в быстро бегущих облаках. Голос льется лениво, напевно, словно заклинание. Я осторожно подношу к носу подаренный им венок. Запах – сладкий, почти приторный и не сказать чтобы приятный. Я кладу венок на траву рядом с собой.

– То есть ты хочешь сказать, – я делаю паузу, пытаясь помягче сформулировать мысль, – что та статуя воплощает ее, эту прекраснейшую на свете женщину?

Гвидион одаривает меня снисходительной улыбкой:

– Да, в ее последнем обличье. Легенда ведь заканчивается трагично. Все истории, где речь о проклятиях и предназначении, так кончаются, верно?

– Но что пошло не так? Почему она не полюбила своего мужа?

Гвидион пожимает плечами, методично обрывая лепестки маргаритки. Любит – не любит.

– Может, не хотела подчиняться чужим приказам? Кроме того, сомневаюсь, что она обрадовалась, осознав, что единственной целью ее создания было жить в его холодном каменном замке и рожать наследников. Не стоит забывать, что в ней было больше природного, чем человеческого. Она была словно полевой цветок, увядающий в темной комнате. Но, что бы там ни было, время шло, и в один из тех редких дней, когда Ллеу был в отъезде, она влюбилась в охотника по имени Гронв. Он-то, я уверен, берег ее словно редкий трофей. И вместе с Гронвом они сговорились убить Ллеу.

– И потом ее превратили в это... в это чудовище – в наказание за смерть Ллеу?

– Да. Это сова. Как любой цветок, Блодьюведд больше всего любила чувствовать солнце на своей коже. Рядом с людьми, в тепле и гуле голосов, она ощущала себя по-настоящему живой. Так какое же наказание подошло бы лучше, чем превратить ее в сову – птицу, которая охотится в одиночестве в темноте?

– Это жестоко.

– Знаешь, Лара, в тебе есть нечто такое, что напоминает мне о ней, – негромко произносит он, наклоняется вперед, берет прядь моих волос и осторожно накручивает на палец. Я понимаю, что он просто заигрывает, но, честно говоря, видела я попытки и похуже. – Твои золотые локоны... – Он почти смущенно смотрит мне в глаза, потом переводит взгляд на губы. Темные ресницы подчеркивают безупречную бледность его кожи, и я ощущаю, как пламя внутри меня разгорается до предела. – Они прекрасны, словно лютики, словно примулы ранней весной, словно таволга. И ты прекрасна...

Он выжидает, и все мое существо заполнено им – я вижу только холодные звезды его глаз, чувствую запах мяты в его дыхании.

Но я уже оказывалась в подобном положении – когда красивые парни сплетают слова в золотистую сеть, и мне хотелось бы им верить, но я не верю. Кроме того, на уме у меня слишком много вопросов – о самом Гвидионе, о Гвен, – чтобы я могла позволить себе довериться.

– Это очень любезно с твоей стороны, – мягко говорю я и снова ложусь на его пальто, намеренно создавая расстояние между нами, чтобы не поддаться чарам.

Его губы изгибаются в какой-то волчьей улыбке, и это почти заставляет меня передумать, но он обвивает вокруг меня руку (окутывая своим соблазнительным ароматом), все же сохраняя дистанцию. Мы лежим так несколько минут в тишине, и теплые поцелуи солнца на веках постепенно нагоняют сонливость. Наконец мои глаза закрываются, и, впервые с начала нашего путешествия, я погружаюсь в глубокий и спокойный сон.

19

Когда я открываю глаза, солнце уже садится за горизонт и я совершенно одна. Я потираю предплечья, покрывшиеся мурашками, несмотря на флисовую кофту. Похолодало – все скудное тепло весеннего солнца утекло, словно вода сквозь песок. Трава рядом со мной примята, и ни Гвидиона, ни его пальто не видно. Я с трудом пытаюсь встать – почва подо мной неприятно влажная, – как вдруг что-то падает мне на лицо. Я осторожно убираю это с головы – цветочный венок, чьи белые соцветия словно покрыты золотом. Но где Гвидион? Я вскакиваю на ноги, пошатываясь, на мгновение испугавшись, что поезд уже ушел, – но, к моему облегчению, состав так и стоит на станции.

– Гвидион? – зову я, хотя чувствую, что вокруг ни души.

Но почему-то меня не отпускает странное ощущение, что за мной наблюдают.

Поддавшись тревожному порыву, я оглядываюсь.

В густеющих сумерках деревья позади меня кажутся темными. Они будто сгрудились теснее, их ветви высохли и сплелись. И в глубине этих зарослей мне мерещится фигура – неясная, как тень. Это Гвидион?

Я стою на месте. Голова кажется неприятно тяжелой, словно она слишком велика для моего тела.

Надев венок обратно на голову, я направляюсь к деревьям – натягивая рукава на ладони и растирая плечи в попытке согреться. Мысли несутся быстрее, чем мне хотелось бы, – легкая паника подступает изнутри: вдруг поезд уйдет и я застряну здесь одна, за много миль от цивилизации, в глухомани, без мобильной связи и денег. А мой школьный французский весьма ограничен – кроме «oui», «non» и дурацкого «Où est le Centre Pompidou?»^[10], я почти ничего не помню.

Роща расположена на крутом склоне. Я внимательно вглядываюсь в гущу теней. Там точно кто-то был, я уверена – я заметила быстрый блеск глаз, короткое размытое движение.

– Гвидион? – снова окликаю я. Громче, настойчивее, в голосе слышны нотки страха и беспокойства, которые мне не удается скрыть.

У края древесного круга я замедляю шаг. Эти деревья не похожи ни на что из виденного мною раньше – высокие и искривленные, с узловатыми, выбеленными непогодой ветвями, они склоняются к темному центру, будто сгорбившиеся великаны.

– Что ты там делаешь? – громко спрашиваю я, но порыв ветра, внезапно прорвавшийся сквозь плотно сплетенные ветви, уносит мой голос прочь.

Я подхожу ближе, и под ногами хрустят сухие листья.

– Лара...

Это ветер принес голос или он звучит в моей голове?

За мной наблюдают.

Я резко разворачиваюсь, почти ожидая увидеть кого-то у себя за спиной. Но никого нет. Только поезд на станции, его окна весело светятся в сумерках. Высокие ряды пшеницы качаются на ветру, перешептываясь, словно рассказывают друг другу секреты.

– Лара... Подойди ближе...

Этот голос доносится из зарослей деревьев. И это точно не Гвидион. Тембр слишком высокий, слишком мягкий, певучий.

Я делаю еще один шаг вперед, прищуриваюсь, пытаясь что-то разглядеть в царящей впереди темноте.

– Подойди... ближе.

– Кто... кто там?

Это не то, чего я боялась. Не какой-то дюжий фермер с дробовиком. И не незнакомец в фехтовальной маске.

В самой глубине древесных зарослей я вижу ее. Безошибочно узнаю эти янтарные глаза, горящие собственным светом. В памяти снова всплывает первая ночь на «Бейнбери» и то, что я видела через глазок в коридоре.

– Лара. Прошу тебя...

– Чего... чего ты хочешь?

Мне хочется казаться смелой, но голос звучит умоляюще, а часть слов уносит ветер.

– Я хочу... хочу снова стать цветами. Я...

Вдруг в зарослях раздается громкий скрип и сильный треск, ветки ломаются и дерево разлетается в щепки. Я вздрагиваю, уловив движение наверху. Слышится похожее на язвительный смех низкое пощелкивание, а за ним – душераздирающий птичий крик.

Нервы сдают.

Я разворачиваюсь – венок падает у меня с головы – и бросаюсь бежать сквозь высокую, по пояс, траву обратно к спасительному поезду. Почему он до сих пор не уехал? Почему никто не пошел меня искать?

Добравшись до края пшеничного поля, я пораженно останавливаюсь. Колосья теперь высотой почти в мой рост. Как они успели так быстро вырасти? Но до станции недалеко – всего сотня метров или вроде того. Я продираюсь вперед, ноздри наполняет пыльный удушливый запах старой пшеницы, шелуха попадает мне в горло – но вот наконец я, тяжело дыша, выбираюсь на дорогу, ведущую к станции.

Однако поезд уже тронулся.

За моей спиной раздаются тяжелые шаги, и кто-то выкрикивает мое имя – голос звучит все выше и выше, пока не превращается в жалобный свист отправляющегося поезда, а затем, наконец, – в голодный крик совы.

Я резко просыпаюсь, и меня охватывает облегчение. Это был сон. Просто сон. В последнее время я неважно сплю, так что неудивительно, что меня сморило.

Гвидион, лежащий рядом со мной, громко зевает, а я сажусь, растирая глаза, и тут слышу, как кто-то размеренно продирается сквозь траву.

– Ла?

Поправив волосы, я поднимаю взгляд – раскрасневшаяся и дезориентированная – и вижу, что над нами нависает Рис.

– Эй, ребята, пора возвращаться, – коротко бросает он с непривычно безэмоциональным выражением лица. – Шош говорит, отбываем через десять минут.

Небо потемнело, и, кажется, будет дождь, к тому же с момента нашего прибытия сильно похолодало. Рис широкими шагами идет вперед, прокладывая путь сквозь посеревшие колосья пшеницы, а Гвидион неторопливо движется рядом со мной, продолжая мелодичным голосом рассказывать о валлийских легендах. И по мере его рассказа поля вокруг словно оживают. Трава густеет и наливается соком, тонкие колосья словно созревают, становясь из серых и хилых набухшими, готовыми лопнуть. И, вероятно, раньше я просто не замечала, насколько давно заброшена эта станция. Все здесь заросло вьюнком и плющом – они полностью затянули сточные канавы, стены, насыпь на противоположной стороне; зеленые усики протянулись через платформу и обвились вокруг рельсов.

Я с облегчением взбираюсь по ступенькам обратно на «Бейнбери». Выглянув в окно, я замечаю, что противоположная насыпь как будто ближе, чем мне казалось; плотный кустарник словно с вожделением тянется к изящным колесам поезда. А сверху, над крышей, деревья смыкаются, образуя природный туннель. Все здесь выглядит таким невероятно зеленым и полным жизни, хотя еще только ранняя весна. Я с любопытством наблюдаю, как Шошанна и Карлос пожарными топорами рубят что-то на рельсах – похоже, убирают какие-то корни. После моего странного сна от мысли, что мы здесь застряли, становится не по себе.

Но минут через десять поезд с силой дергается, и вот мы снова в пути.

Этим вечером все в куда лучшем настроении, чем раньше, – передышка на свежем воздухе помогла. Шошанна напевает, помогая мне накрывать на стол, а я все витаю в облаках, вспоминая наш с Гвидионом особенный момент.

Карлос подает на ужин нарезанные квадратами порции сытной мусаки со свежим зеленым салатом. Похоже, даже Гвен оживилась – она время от времени принимает участие в разговоре, вставляя негромкие, взвешенные реплики, и даже порой улыбается. Недовольной выглядит только баронесса – она бросает на всех яростные взгляды и резка по отношению к персоналу.

– Так вы нам наконец скажете, что именно перевозите в этих вагонах? – слегка заплетающимся языком спрашивает она Гвидиона после пятого джин-тоника, пить который ей, вообще говоря, не стоило бы.

Гвидион смотрит на нее с жутковатой улыбкой, будто приклеенной к лицу:

– Органическую материю – растения, если угодно. Вы ведь были на благотворительном ужине, не так ли?

– Была, – огрызается она. – И сделала довольно внушительное пожертвование, о чем вам, безусловно, известно. Мой вопрос в следующем: вам не кажется, что эти вагоны стоило бы открыть, чтобы мы все могли ими полюбоваться?

Со своего места в кухне я наблюдаю, как Гвен молча кладет столовые приборы и отодвигает тарелку. Оживленную атмосферу ужина сменяет опасное напряжение. Баронесса переключается на Шошанну:

– А перевозить такое количество растительной материи через границу вообще законно? Кто-нибудь уточнял этот вопрос? Между прочим, у меня в купе что-то выросло, милочка. Вы об этом в курсе? И у Бекки тоже. Не слишком-то похоже на пятизвездочный сервис, который вы обещали.

Шошанна поджимает губы:

– Вот как? Это интересно, поскольку мы с девочками ежедневно проводим уборку и ничего подобного не замечали.

– Может, вы просто не так уж тщательно ее проводите, – огрызается баронесса.

– Что-то? – вклинивается Рис, перед тем как убрать тарелки со стола; он держится спокойно, но с любопытством. – Что там выросло?

– Ну как вы думаете, что? Растения! Мох на подоконнике, плющ – или нечто подобное – на потолке, так что поначалу вы можете его и не заметить, особенно если убирать на скорую руку, как вы это делаете. Но по ночам я слышу, как он ползет, словно змея. Иногда... иногда, засыпая, я чувствую, как он погребает меня под собой, связывает, приковывает к месту...

По моей спине пробегает холодок, будто скатывается капля ледяной воды.

Шошанна не в восторге, но отвечает мягким голосом:

– Мне кажется, вам уже достаточно джина на сегодня, баронесса.

– «Баронесса!» – передразнивает та. – Ты – всего лишь прислуга, девочка. И не тебе говорить мне, что делать или чего мне достаточно. Кроме того, я полагаю, уместнее будет обращаться ко мне «леди».

– Ого, баронессы в отрыве точно не было в моем бинго на эту поездку, – у меня за спиной тихо бросает Самира.

– Так, погодите минутку, – размеренно начинает Рис, но, конечно же, у Шошанны все под контролем:

– Любопытно... Вынуждена спросить, вы точно уверены, что хотите побеседовать о вещах, которых в купе не должно быть? – с железным выражением лица спрашивает она. – Если вам угодно, я более чем готова поделиться информацией о том, что обнаружилось у вашей ассистентки, миледи.

Лицо Бекки становится свекольно-красным, и она так съеживается, словно пытается спрятаться под столом. Мы все давно заметили характерный растительный запах из ее купе, сколько бы окон она ни открывала.

Баронесса бросает на нее острый неодобрительный взгляд.

Открывает рот, собираясь еще что-то сказать, но ничего не произносит. Захлопывает челюсти, словно черепаха, встает, рывком задвигает кресло под столик и нетвердо ковыляет к выходу.

– Ну-ну, Гвен. Тебе и впрямь стоит держать свои растения под контролем, – произносит Гвидион, сурово глядя на сестру.

В кои-то веки мне снится что-то приятное... Теплый, залитый солнцем луг и огромные качающиеся подсолнухи. Я точно знаю, что Гвидион тоже где-то здесь – лежит подле меня, обратив лицо к солнцу, но тонкая паутина сна уже начинает спадать – ее прогоняет глухой настойчивый стук в мою дверь.

Я резко сажусь.

– Да? Кто там?

Меня охватывает облегчение, когда я слышу низкий и встревоженный голос Риса:

– Эй, Ла... Это я. Открой.

Я бросаю взгляд на экран телефона. Чуть за полночь.

– Какого черта, Рис, – бормочу я, слезая с полки и натягивая худи поверх майки и шорт. Затем распахиваю дверь. – Надеюсь, это что-то стоящее, – недовольно комментирую я, подавляя зевок, и прищуриваюсь. – Ты же вроде говорил, что на ночь нас запирают?

– Ну да... говорил, – отвечает он, но сам словно думает о чем-то другом.

Его волосы растрепаны со сна. Одет он в полинявшую футболку с постером «Челюстей» и клетчатые пижамные штаны, а на носу восседают очки. – Оказалось, я ошибался, нас не запирали. По крайней мере не так, как я думал. – Он коротко моргает, а затем неловко протискивается мимо меня в купе, закрывая за собой дверь.

У него какое-то странное выражение лица. Зрачки круглых темных глаз расширены, а лицо такое бледное, что веснушки на нем резко выделяются.

Только через несколько секунд я понимаю, что он напуган.

Я потираю глаза, избавляясь от остатков сонливости, и теперь полностью сосредоточена.

– Рис, о чем ты? Что произошло?

Он поднимает руки – и теперь я вижу, что в них он держит скомканные побеги какого-то зеленого растения.

– Вот это. Оно закрывало двери – в буквальном смысле запечатывало, и поэтому мы не могли выйти. Слова баронессы за ужином о растениях в ее купе навели меня на мысль. Вот почему изнутри не казалось, что двери заперты, – они и не были заперты, просто заблокированы.

Я неотрывно гляжу на его руки. Это то же самое растение с длинными побегами и белыми, похожими на граммофонные раструбы цветами, которое мой дедушка постоянно снимает с ограды своего участка.

– Вот зараза, растет как на дрожжах, – обычно ворчит при этом он.

И с какой стати эта штука росла на наших дверях? Почему я сама этого не заметила? Я же учила биологию в школе. Для роста растениям нужны вода, свет и углекислый газ. И даже сорняки не могут за пару часов прорасти сквозь ковер, а поутру просто рассосаться, и уж тем более это невозможно в движущемся поезде.

Я прищуриваюсь:

– Рис, ты вообще в порядке?

Он тяжело садится на нижнюю полку.

– Ну... вроде да. Но понимаю, почему ты спрашиваешь. Мне это тоже кажется невозможным.

Я опускаюсь рядом, с досадой замечая, как он слегка отодвигается.

Но потом я вспоминаю плющ, который видела на вторую ночь поездки, – всего один молодой побег, но ведь он тянулся через весь поезд. Почему в тот раз я так быстро об этом забыла?

Я пристальнее вглядываюсь в Риса. Он кажется уставшим. Обеспокоенным. Встревоженным. Чересчур напряженным. Обычно он так не выглядит. Даже не задумавшись, я накрываю его ладонь своей. Он слегка вздрагивает, но не убирает руку. Я вдруг понимаю, что он дрожит. Я понижаю голос, стараясь звучать мягче. Ему явно нужен кто-то, кто его выслушает.

– Ладно, давай начнем с начала. Что именно произошло сегодня вечером?

Он закрывает глаза и начинает говорить.

– В общем... Я не мог заснуть. Казалось бы, должен был спать без задних ног, но вместо этого все крутился и вертелся. Окно было открыто, но в купе почему-то все равно стояла невыносимая духота. – Он сглатывает. – Поэтому я встал и собирался пойти налить свежей воды в бутылку и взять с кухни льда, но, когда попытался открыть дверь, она снова не поддалась. – Он смотрит на меня. – Я ведь уточнял у Шош, спрашивал, может ли такое быть, что кто-то по ночам закрывает наши купе, а она только засмеялась и сказала, что это стало бы отличным поводом для судебного иска. Так что я включил фонарик на телефоне и посветил на механизм двери. Она оказалась права – под защелкой не было никакого засова или чего-то в этом духе. Дверь должна была свободно открываться.

Он все-таки убирает ладонь и проводит пальцами по волосам.

– И, ну, я не знаю... Я вроде как слегка запаниковал и начал дергать дверь туда-сюда, но что-то все-таки не позволяло ей открыться. Я опять посветил фонариком и заметил что-то тонкое в щели между дверью и косяком – какие-то нити или вроде того. Тогда я взял свой нож...

– Ого, у тебя есть нож?

Он корчит мину:

– Да обычный швейцарский карманный ножик. Чаще всего я использую только ножницы и зубочистку. Ну так вот, я просунул его в щель и перерезал то, что там было, и тогда дверь наконец открылась. – Он сглатывает. – А снаружи оказалась целая куча вот этого. – Он кивает на комки побегов на полу, которые теперь выглядят полузасохшими и жалкими. – Прямо возле купе. Это вьюнок. Но им зарос весь коридор и... – он понижает голос и наклоняется вперед, – твоя дверь тоже.

Какое-то время я просто молчу.

Потому что мне совершенно не хочется всего этого слышать.

Мне не нравится этот Рис-детектив с его дикими и пугающими теориями. Я приехала сюда, чтобы прекратить бесконечную ментальную гимнастику. Надеялась на скучную, монотонную работу, а потом – на несколько недель увлекательного путешествия по незнакомым странам, мечтала, как буду лежать на надувном матрасе в бассейне где-нибудь в Средиземноморье и потягивать безалкогольную «Маргариту».

– Слушай, это наверняка какая-то ошибка... Такого просто не может быть, Рис, – произношу я, глядя ему прямо в глаза и понимая, что таким образом посылаю ему неявное предупреждение. – Нас не могут удерживать в купе... растения. Это... просто смешно. И совершенно невозможно.

Рис кивает:

– О, я прекрасно понимаю. И я рад, что мы в гребаном поезде, а не в парке. Но это не отменяет того, что все было именно так. И того, что здесь, по-моему, творится какая-то странная хрень.

Его глаза – зеленые и неестественно яркие.

– Гвен же изучает ускорение роста, помнишь? – продолжает он. – И во время прошлой остановки ты заметила – хотя, возможно, ты была слишком занята охмурением Гвидиона, но все-таки заметила ли ты, что стало с поездом, когда мы вернулись?

– Никого я не охмуряла...

– Но ты же видела, Ла? Видела, как все изменилось? За какую-то пару часов.

Около минуты я молчу.

Потому что я и правда видела.

Забавно, как разум сам собой вытесняет подобные вещи – то, чего никак не может быть. Он убеждает тебя: ты просто невнимательна, витаешь в облаках, думаешь о другом; все не так плохо, ты преувеличиваешь, ты что-то неправильно запомнила...

Те пружинистые молодые деревца, чьи серебристые макушки покачивались и склонялись над путями, гибкие, словно гимнасты, чуть ли не выше самого поезда. Бурые пыльные корни деревьев, вклинившиеся между поездом и рельсами. Встревоженное лицо Шошанны, когда она вместе с Карлосом расчищала пути.

Рис взволнованно вскакивает, его обычно спокойное лицо сейчас искажено эмоциями, а малахитовые глаза стали почти черными:

– Я собираюсь заглянуть в эти вагоны прямо сейчас. Наверняка там находится то, из-за чего все это творится. Я хочу сказать – именно оттуда, очевидно, и появляются все эти растения. И если ситуация ухудшится, это станет опасно. Для всех. Если уже не стало. – Он открывает дверь купе. – Ну что, ты идешь или как?

20

Когда мы подходим к уже знакомой резной деревянной двери, ведущей в вагоны-теплицы, я чувствую в животе неприятное шевеление – словно черви извиваются в компосте. Кажется опасным шататься здесь ночью, в темноте. И я начинаю задаваться вопросом: может, нас не просто так запирают в купе – может, на борту этого поезда ставят какие-то эксперименты, о которых нам и не положено знать? Может, нас держат в неведении ради нашей же безопасности? Вдруг здесь действуют какие-то правительственные протоколы секретности? И вот уже эти мысли рождают в голове образы русских олигархов, падающих с балконов, и специальных агентов, найденных зашитыми в спортивные сумки, – всех тех, кто узнал о том, чего лучше было не знать...

Навязчивые мысли, Лара, только и всего.

Но так ли это? Я вижу, что Рис тоже задерживается перед дверью, слегка касаясь, проводит по изящной деревянной резьбе.

– Это лицо... – негромко произносит он. – А вокруг – кольцо из цветов... и птиц. Совы, кажется. Раньше не замечал.

Я тоже не замечала – думала, это просто модный цветочный орнамент. Лунный свет сочится сквозь окна вагона, заставляя резьбу призрачно светиться. Я пытаюсь заглянуть внутрь сквозь мозаичные стекла, но за ними – абсолютная темнота.

– Ну, по крайней мере, мы знаем, что там никого нет, – говорю я, пытаясь успокоить собственные нервы. – Может, лучше вернемся? А на разведку сходим днем, когда хоть что-то можно будет разглядеть?

Мой мозг не находит лучшего момента, чтобы подкинуть мне образ Гвен, – я представляю, как она, окутанная черной паутиной, лежит в гробу, со скрещенными на груди руками и с закрытыми мертвыми глазами...

Я изо всех сил впиваюсь ногтями в ладонь. Нет уж, вот об этом я думать точно не буду.

– И непохоже, что отсюда что-либо растет, – подмечаю я, оглядывая нетронутый тамбур. Изумрудно-зеленый пышный ковер идеально чист. Стены отполированы практически до зеркального блеска.

– Может, что-то растет снизу, из-под поезда? – говорит Рис. – А мы видим только верхушку айсберга. Кроме того, мы же уже пришли, – добавляет он. – Почему бы не зайти и не проверить. – Рис поворачивает ручку и толкает дверь, но безуспешно. – Похоже, опять закрыто. Или что-то ее блокирует, – раздраженно бормочет он.

Но когда за ручку берусь я, дверь тут же с легкостью открывается. Рис странно на меня смотрит, но ничего не говорит. В вагоне-оранжерее за дверью – кромешная темнота. Я торопливо включаю фонарик на телефоне и освещаю пространство перед собой. И вздыхаю с некоторым облегчением – все вокруг выглядит вполне обычно. Цветы покачиваются в такт мягкому движению поезда, и густой, приторный запах лилий пропитывает воздух.

– Вроде... все нормально? – говорю я, лениво поводя фонариком, в надежде, что Рис предложит вернуться.

– М-м... Тебе не кажется, что их стало больше, чем раньше? В смысле, цветов, – хмурится он.

Честно говоря, учитывая, какой слабый свет дает фонарик, я даже в этом не уверена.

– Возможно, но Гвен и Гвидион оба с самого начала говорили об ускорении роста, – негромко отвечаю я. – Может, оно слегка вышло из-под контроля?

Я вдруг вспоминаю слова Гвидиона тем вечером, когда он до боли сжал мою руку: «Особенно ночью. Когда она выходит на охоту».

Сейчас я чувствую непреодолимое желание вернуться в постель и с радостью позволила бы растениям запечатать меня до утра за дверью в безопасности, но идущий впереди Рис уже почти добрался до следующего вагона. Я ругаюсь вполголоса.

– Да ладно тебе, – произносит он сценическим шепотом, бочком двигаясь к двери. – Давай ненадолго заглянем в следующий. Чем быстрее уберемся отсюда, тем лучше.

По крайней мере с этим я не могу не согласиться.

В следующем вагоне еще темнее. Ветви деревьев, распростертые над нашими головами, в свете фонариков выглядят белыми, потерявшими цвет, и напоминают старые кости.

– Эй, гляди, – предупреждающе шепчет Рис.

В противоположном конце вагона из-под потайной двери льется ручей золотистого света и слышится какой-то низкий гул, а в воздухе разносится вибрация.

– Там кто-то есть.

– Давай просто заглянем в замочную скважину, – шепотом отвечаю я. Теперь мне уже самой требуется убедиться, что все в порядке, не только ради Риса. – Наверное, это просто Гвен или Гвидион.

– В такое время? И что они там делают? В том вагоне же почти ничего нет.

Я тихо подбираюсь ближе, изо всех сил стараясь ни обо что не споткнуться.

– Стой, стой! – шипит Рис, вскидывая руку и резко разворачиваясь назад. – Ты слышала?

Из следующего вагона доносится отчетливый шум движения и слабый стон.

Я округлившимися глазами смотрю на Риса.

– Выключи фонарик, – тихо командует он. – Будет не очень, если нас тут поймают.

– Что? Нет! – шиплю я в ответ. Я не собираюсь оставаться здесь в кромешной темноте. Я уже чувствую, как подступает паника, нервы сдают, сыплются на пол и раскатываются, словно круглые камешки, как вдруг откуда ни возьмись волной накатывает воспоминание – и поглощает меня.

Апрель прошлого года

– Что ты здесь делаешь? – резким голосом спрашивает Бекетт.

Я отшатываюсь от двери, словно ее ручка раскалена. Дверь выглядит совершенно невинно, точно так же как и все остальные двери в залитом солнцем внутреннем дворе.

– Прости. Я... искала туалет, – отвечаю я с виноватым видом.

Он тут же успокаивается.

– А, – говорит он, – это следующая дверь, детка.

Я улыбаюсь ему и открываю нужную дверь, но на самом деле я лгу. Я вовсе не искала туалет. Я собиралась заглянуть в ту комнату. Я уже побывала во всех остальных комнатах в этом до смешного кричащем и пафосном особняке его родителей, кроме этой. Его «личное убежище», как выяснилось.

– Просто личное пространство, понимаешь?

Я понимаю. Понимаю, что мне стоило бы уважать его желание, довериться ему и просто забыть об этом. Но я обнаруживаю, что за время нашего знакомства становлюсь все менее склонной к доверию. Казалось бы, должно быть наоборот, но что есть, то есть.

Думаю, все дело в неравенстве между нами. Он имеет право в любой момент заглянуть в мой телефон («Конечно, я тебе доверяю! Я просто не доверяю всем остальным – уж я-то знаю, какими бывают парни»), в то время как его собственный запаролен и кода я не знаю. Я должна отвечать на его сообщения как можно быстрее, даже если сижу на уроке, а он может молчать целый день, а потом объяснять, что где-то забыл телефон, или выдумать еще что-то столь же неправдоподобное. Банальность его оправданий делает их еще унизительнее. Я обязана быть перед ним полностью открытой, показывать ему все, каждую свою тайную и скрытую сторону, – а он многое о себе хранит в секрете.

В детстве меня очень пугала одна сказка – «Диковинная птица». В ней говорилось о богатом волшебнике, который много раз был женат, и своей последней невесте он сказал, что она может ходить куда захочет в его огромном замке, но не должна заходить в одну комнату.

Всего одна комната в целом огромном замке. Звучит несложно.

Но любопытство просто не оставляет тебя в покое. Все время нашептывает: «А что, если?» и «Почему?»

Конечно, я не думала, что в тайной комнате Бекетта лежат расчлененные тела его бывших, как случилось с женой волшебника в той сказке. Но все же не могла избавиться от чувства, что там есть нечто такое, чего он не хочет мне показывать.

Я спускаю воду и смотрю в зеркало, практически не узнавая свое отражение. У девушки в зеркале – идеально прямые волосы и недавно отстриженная прямая челка. Полагаю, все это добавляет мне утонченности, как говорит Бекетт, но поддерживать такую прическу стоит огромных усилий. Мне это не нравится, и я скучаю по той, что смотрела на меня из зеркала раньше.

В глубине души я понимаю, что все это неправильно. Что я не кукла, которую нужно красиво наряжать, и не кусок глины, из которого можно вылепить свой идеал. Но, как я не устаю себе напоминать, хорошее перевешивает плохое. У всего есть цена, и, по сути дела, она совсем невелика. Однако стоит только расплатиться по одному счету, как из тени мгновенно появляются все новые и новые, куда более крупные.

Я уже тогда понимала, что все не так идеально, как раньше, что в этом безоблачном счастье появилась прореха, рана, медленно источающая яд.

Когда я возвращаюсь в кухню, Бекетт с триумфальной улыбкой бросает что-то на мраморную столешницу. Это два билета. Я с любопытством беру в руки один из них:

– Что это?

Он улыбается – в ярко-голубых глазах пляшет восторг, и это в очередной раз напоминает мне, почему я вообще в него влюбилась, почему мне так с ним повезло.

– Я подумал, чтобы как следует отпраздновать сделку, мы на несколько дней сгоняем в Лондон. У отца есть там квартира. Что скажешь?

Оказывается, это билеты на мюзикл, который я давно мечтала посмотреть, – о несправедливо обиженных женах Генриха VIII, причем на первый ряд.

– Можем заодно посмотреть Тауэр или даже дворец Хэмптон-Корт. Я же знаю, ты любишь историю.

Я улыбаюсь в некотором недоумении, увидев дату на билетах. Они на завтра – на пятницу, когда у Бекетта выходной. И хотя в теории это поездка мечты, есть некоторые очевидные препятствия.

– Ну, это звучит потрясающе, правда... Но, Бекетт, мне завтра нужно в школу. Я и так уже пропустила один день на прошлой неделе, а у нас очень строго следят за посещаемостью перед экзаменами. И кроме того, потребуется некоторое время на то, чтобы убедить бабушку отпустить меня с ночевкой...

Мои отец и бабушка с дедушкой знают о Бекетте – в конце концов, это мои первые «серьезные» отношения. У нас состоялся неловкий семейный разговор о том, что все должно развиваться постепенно, и, хотя мои родные достаточно либеральных взглядов, целые выходные наедине с Бекеттом вряд ли вызовут у них энтузиазм...

Я с ужасом наблюдаю, как улыбка исчезает с его лица и его выражение резко меняется, как небо, когда посреди лета вдруг налетает гроза.

– Билеты нельзя перенести. Я, конечно, понимаю: ты думаешь, что у нас деньги на деревьях растут, но они очень дорого стоили...

«Ну да, но ты же знал, что мне нужно в школу».

Конечно, я произношу это мысленно, а не вслух. Я просто умолкаю и затихаю, прячусь внутри самой себя, желая, чтобы он прекратил ставить меня в такие ситуации – или даже нарочно создавать их. Какая ему вообще от этого выгода?

Услышав громкий хлопок, я вздрагиваю. Конечно же, это входная дверь. В последнее время я такая нервная, пугаюсь каждого шороха. Билеты так и лежат на столешнице, разорванные пополам, а я сижу в кухне одна – опять я все испортила.

«Лара, Лара, Лара, – приговаривает он позднее, приглаживая пальцами мои волосы в попытке выпрямить завитки. – Разве я так уж неправ? В том, что хочу сделать тебя... лучше. Что показываю тебе, как сделать меня счастливым. Что стремлюсь довести тебя до идеала».

Таволга – что растет в канавах на берегах затхлых прудов.

Дрок – чьи черные стручки с семенами взрываются, нагретые солнцем.

Дуб – чьи листья полны ядовитых веществ.

Я слишком долго усваивала урок: красивые вещи надежно прячут свою опасную суть.

И вот я снова здесь, стою напротив двери.

И, как и прежде, открываю ее.

Я машинально толкаю дверь в последний вагон, приоткрыв ее всего лишь на сантиметр, на маленькую щелочку, и заглядываю внутрь.

Свет в помещении неверный, мигающий – свечи, я помню; электрических ламп здесь нет.

Шепот возвращается. Этот голос, тихий, но настойчивый – властный, неумолимый, исполненный отчаянной нужды.

– Та... волга. И терновник. Цветы дуба.

Мы словно случайно оказываемся посреди Черной мессы.

На каменной плите перед статуей, там, где была фигура из лепестков в тот день, когда я впервые сюда попала, лежит баронесса. Ее руки плотно прижаты к бокам, веки отливают перламутром, а ярко-красные волосы огненным ореолом обрамляют бледное лицо. Она одета в полупрозрачную ночную рубашку и выглядит словно какое-то подношение в готическом стиле. Кожа ее кажется восковой, вокруг расставлены тающие свечи, неровно мигающие в такт движению поезда по рельсам. Кто-то явно пытался позаботиться о ее комфорте; мягкие подушки шалфейно-зеленого цвета поддерживают ее по бокам, пока она – по крайней мере, я на это надеюсь – погружена в глубокий сон.

Рядом с ней, такая неуместная на фоне естественных оттенков интерьера и живых растений, возвышается металлическая стойка для капельницы, на которой закреплен пакет, наполовину заполненный темно-красной жидкостью – без сомнения, кровью.

«То, чем он поливал цветы, было чертовски похоже на кровь».

Я вспоминаю, как смеялась над Рисом из-за этого, и мое тело сотрясает крупная дрожь. Рядом с баронессой, поправляя иглу в ее вене, стоит фигура, облаченная в черное. И даже несмотря на то, что она обращена к нам спиной, я уверена, что ее лицо скрывает та странная фехтовальная маска. Кто это – Гвен, Гвидион или тот загадочный ассистент, который сел в поезд вместе с ними – и, судя по всему, так и не сошел?

– Что за хрень? – сзади ко мне подходит Рис.

Шепот не смолкает, тихий и по-прежнему настойчивый. Наверное, это какая-то запись – но для чего она?

– Нужно убираться отсюда, Рис, – бормочу я, словно во сне. – Нельзя тут оставаться, нужно уходить.

Рису не нужно повторять дважды – он сплетает наши пальцы (его теплое прикосновение одновременно и ободряет, и шокирует), выдергивая меня из странного полусонного состояния. Трясущимися руками я беззвучно закрываю панель, и с заходящимся сердцем следую за Рисом к выходу из вагона. Чувство обреченности наваливается на меня, словно тяжелое покрывало, повергая в дрожь и растерянность. Больше не выйдет не обращать на это внимания, заметать под ковер. Мы не сошли с ума. На борту «Бейнбери» действительно происходит что-то ужасное.

Мы пробираемся сквозь вагон с лианами; Рис светит фонариком только под ноги, создавая узкую дорожку света, а затем осторожно закрывает за нами дверь. Я молюсь, чтобы все это было лишь игрой моего воображения, но совершенно уверена, что позади нас раздаются шаги – тяжелые, словно вопрошающие.

– Быстрее, – шиплю я, подталкивая Риса и чуть не опрокидывая одно из кресел на птичьих лапах.

Наконец мы вываливаемся в лаунж с роялем, где кто-то, к нашему счастью, погасил свет.

Мы останавливаемся, опираясь на стол, и переводим дыхание. Рис мрачно поджимает губы, его лицо – бледное, почти пепельного цвета.

– Э-э... ребята?

Мы одновременно оборачиваемся на голос. В другом конце вагона, с метелкой для пыли в руке и обалдевшим видом, стоит Самира.

21

Самира смотрит на нас, явно разрываясь между тревогой и весельем. Я опасливо бросаю взгляд на вагоны-оранжереи. За темными окнами никаких признаков света или движения, но я уверена, что это ненадолго.

Рис тут же выпускает мою руку, словно обжегшись.

– О, привет, Самира. Мы просто... – многозначительно начинает он, но быстро умолкает.

– Там что-то шумело, – говорю я со всей уверенностью, какую только могу изобразить. – Какой-то странный стук... Я пошла проверить, но одной идти было страшно, так что я попросила Риса составить мне компанию.

Губы Самиры изгибаются в понимающей улыбке:

– О, вот как? И что, громко было?

Я до того перенервничала, что нет сил даже краснеть. Нужно убраться как можно дальше от этой части поезда.

– Нет, мы серьезно, – говорит Рис, полностью вернув себе самообладание. Он начинает пробираться по лабиринту маленьких столиков, я следую за ним. – Там кто-то не закрыл окно, и рулонная штора страшно гремела. Странно, что ты сама не слышала.

– Не-а, не слышала, – отвечает Самира, вновь сбитая с толку, и провожает нас взглядом к выходу из вагона.

Я задерживаюсь – не хочется оставлять ее здесь одну.

– Кстати, здесь такой порядок, просто супер! Ты отлично поработала. Мне кажется, тебе стоит пойти отдохнуть – если что-то еще нужно доделать, я тебе утром помогу. У меня будет пара свободных часов. – Я вкладываю в голос накопившийся адреналин, чтобы придать словам стальную уверенность.

Самира смотрит на меня и уступает:

– Ну, пожалуй, я здесь и так почти закончила. – Она потягивается и зевает. – Спокойной ночи, ребята.

Мы молча идем за ней вдоль поезда к нашим купе. Как только за Самирой закрывается дверь, Рис произносит тихим торопливым шепотом:

– Ладно. Ладно, мы друг с другом согласны, так? После того, что мы только что видели, мы должны все рассказать Шош и во что бы то ни стало остановить этот поезд.

Рис сразу выкладывает все как есть. И после зрелища в том вагоне отрицать очевидное невозможно. Я мысленно прощаюсь с планами на лето и наблюдаю, как моя предположительная зарплата сгорает дотла, но такая перспектива гораздо привлекательнее, чем оказаться распростертой перед этой – штукой – и стать свежим подношением для растений Гвен.

Я следую за Рисом к крошечному кабинету Шошанны, вздрагивая от каждого толчка вагонов и каждого скрипа деревянной обшивки, то и дело встревоженно оглядываясь и всматриваясь в темноту за спиной. Шош часто работает в ночную смену и контролирует происходящее через камеры наблюдения, попутно поглядывая телевикторины у себя на айпаде. Но еще на подходе к кабинету становится ясно, что внутри темно и никого нет.

– Да где она? – спрашивает Рис.

– Не знаю, – отвечаю я. – Но я не собираюсь рыскать по всему поезду в ее поисках. Точно не сегодня.

Слегка удивляюсь, когда Рис соглашается.

– А как же баронесса? – шепотом спрашивает он. – Может, вернемся? Нельзя же бросать ее там просто так... Ну, в смысле...

Он намеренно не договаривает, и я закрываю глаза, дрожа и чувствуя, как желчь подкатывает к горлу.

– Я... не могу, – тихо признаюсь я.

Я не героиня, и никаких запасов храбрости у меня не осталось. Там, в том последнем вагоне, – нечто настолько странное, настолько неправильное... Я не готова снова с этим столкнуться, по меньшей мере не так скоро и не в темноте. Будет глупо с нашей стороны идти туда снова, не подготовившись. Я жду от Риса привычного нетерпеливого напора, но он молчит. Когда я открываю глаза, он смотрит на меня сверху вниз со странным выражением, сжав губы в тонкую линию:

– Все в порядке, я понимаю. Давай вернемся в твое купе.

Добравшись туда, я падаю на нижнюю полку и бессмысленно смотрю на пружины верхней, пока Рис меряет шагами тесное пространство.

– Ладно... Ладно. Нам нужен план, – произносит он со свойственной ему спокойной и ободряющей уверенностью.

И впервые за все это время я искренне рада, что он здесь. Да, безусловно, постоянное напоминание о моем прошлом в его лице – так себе удовольствие, да и необходимость наблюдать, как медленно разлагается труп нашей дружбы, тоже, но я совершенно забыла, что в кризисной ситуации Рис просто незаменим. Твердый и несокрушимый, словно крепостные стены Каркассона.

– Первым делом с утра найдем Шош, – продолжает он. – Судя по тому, что я видел, некая неизвестная персона зачем-то брала у баронессы кровь. И зачем же это делать? Как думаешь, есть ли какой-то шанс, что это было нечто безобидное?

Я прячу лицо в ладонях, окончательно определившись:

– Нет. Я крайне в этом сомневаюсь, особенно учитывая слова баронессы за ужином. И я думаю, причину мы уже знаем. Ты ведь сам это видел, помнишь? – вдруг осознаю я с нарастающей тревогой. – В первый раз, когда я показывала тебе эти вагоны. Через окно.

Рис ничего не говорит вслух, но бледнеет, поняв, что я имею в виду – лейку с кровью. Меня накрывает чувство вины за то, что я тогда ему не поверила.

– Просто представь: тебя накачали лекарствами, и на следующий день ты даже не поймешь, что случилось неладное. Может, будешь ощущать легкую слабость... В зависимости от того, сколько крови они выкачали. Может, появятся синяки... А места прокола ты даже, возможно, не заметишь...

Я вдруг вспоминаю Кэсс – как с каждым днем она становилась все бледнее и слабее и как тем вечером она закатала рукав и показала Тео свою руку. Вдруг они то же самое делали и со мной, и с Рисом, а мы даже не знаем?

– Боже, я думаю, она даже не первая, – бормочу я и пересказываю Рису подслушанный разговор Тео и Кэсс. – И ты вроде говорил, что Гвен приглашала тебя к себе как-то ночью? Может, она и с тобой собиралась это сделать.

Рис хмурится:

– Как думаешь, Гвидион тоже замешан?

Я напряженно размышляю.

Проблема в том, что я не знаю. Я вспоминаю его беззвучные слезы тогда в поле, и то, как легко он сбрасывает свою привычную маску, когда мы остаемся одни, – и мне не хочется, чтобы он имел к этому отношение. Я бы хотела продолжать наш легкий, ни к чему не обязывающий флирт до самого конца поездки. Но все это совершенно не значит, что он ни при чем. Мне лучше других известно, что волки способны скрывать свою истинную суть за ярким блеском глаз и чарующими речами.

– Не знаю, – честно отвечаю я. – Возможно. Но пару дней назад, когда мы оставались наедине, он говорил, что Гвен в последнее время изменилась. С того момента, как начала это исследование. Сказал, что они отдалились друг от друга. Есть шанс, что он не имеет к этому отношения – а может, даже способен нам помочь, встать на нашу сторону, если тоже что-то подозревает.

Рис дрожащей рукой проводит по лицу:

– Боже, я чувствую себя ужасно из-за того, что мы просто ее там оставили... Она пожилая, и у нее слабое здоровье, что, если она... – Он берет в руки телефон и в отчаянии смотрит на экран. – Но я не знаю, что еще делать... По крайней мере, теперь понятно, почему нас запирали. Проблема в том, что мы не знаем, с чем имеем дело и насколько ситуация опасна. И тут никогда, черт побери, нет связи!

Я достаю из кармана свой телефон. У меня та же картина – просто пустая строка там, где должен быть уровень сигнала. Но даже если бы мы могли позвонить в полицию, что мы сказали бы? И чем они нам помогут, если наше местоположение меняется буквально каждую минуту?

– Как думаешь, что сделает Шош, когда мы ей все расскажем? – тихо спрашиваю я, задумчиво глядя на залитое лунным светом небо, проносящееся за окном. В поезде, как обычно, тихо. Если бы мы остались в своих купе, как положено, то никогда бы не узнали обо всем этом. Та еще палка о двух концах.

– Ну, когда мы в точности расскажем ей, что видели, как у пожилой дамы берут кровь – возможно, без ее согласия... Да даже если и с согласия, это все равно, скорее всего, незаконно. Как минимум, в том вагоне явно царит антисанитария. Думаю, Шош свяжется с полицией и высадит их с поезда. А что еще ей остается?

Тонкий побег тревоги вьется по моему позвоночнику, когда я вспоминаю, с какой легкостью Шош отдала Гвен телефон Ксавьера.

Но что, если она уже все знает?

Что, если рассказывать ей об увиденном – огромная ошибка?

– Может, это все вообще не по-настоящему? – тихо спрашиваю я скорее саму себя, чем Риса. – Вот это. Напоминает какой-то старый фильм про монстров... Растения, питающиеся кровью.

Рис наконец садится на стул напротив, подперев голову рукой:

– Понятия не имею. Моя первая реакция – «да ну, какого черта», но как еще объяснить то, что мы видели? Еще эта статья... про то, как их родители исчезли в заросшем растениями поместье... Не хочется этого признавать, но в каком-то смысле... все сходится.

Я выпрямляюсь, обдумывая услышанное:

– Гвидион рассказывал мне об этом... И то, как он все объяснил, звучало не так... драматично, как в той статье.

– Да?

– Да, он говорил, что поместье было очень старым и его родители давно не ухаживали за территорией... Дом уже начал проседать из-за корней какого-то дерева. Знаешь, у моего соседа так же было со стеной – старые побеги бамбука начали как будто выталкивать ее снизу. И еще он сказал, что из дома исчезли вещи – паспорта, чемоданы.

Рис молчит несколько секунд, и я чувствую напряжение в воздухе, а когда он заговаривает – неуверенность в его голосе: он словно прощупывает почву.

– Ла, послушай, я знаю, что после всего случившегося ты хотела передохнуть...

– После чего именно?

Он сердито вскакивает:

– Сама знаешь чего! Боже, как я устал постоянно ходить вокруг тебя на цыпочках, Лара. Но, как по мне, правда в том, что ты больше хочешь верить Гвидиону, чем веришь ему на самом деле.

– Ладно, но тебя же там не было и ты не слышал, что он сказал!

– А мне и не нужно ничего слышать, своим глазам-то я верю! Можешь и дальше прятать голову в песок, если тебе так спокойнее, но хотя бы спроси себя, стоят ли твои планы на лето того, чтобы сознательно подвергать себя опасности.

Я медленно выдыхаю, слезы подступают к глазам. Если Рис и замечает это, то никак не комментирует.

– Ты правда думаешь, что мы можем доверять Гвидиону? – спрашивает он.

Я резко вытираю лицо:

– Не знаю... Когда мы наедине, он другой. Более настоящий. Более естественный, меньше рисуется. Но, честно говоря, я не так уж хорошо его знаю, чтобы однозначно сказать «да».

Он на мгновение отводит взгляд, и его приятные черты странно искажаются.

– А на поле казалось, что вы довольно близки, – замечает он.

Я смотрю на него в упор. Да ладно, он что, ревнует? Быть такого не может.

– Прости, – смягчается Рис, проводя рукой по волосам. – Прости меня. Ночь выдалась долгой. Просто будь осторожна, Ла. Вряд ли он совсем не в курсе того, что происходит.

Но в том вагоне с баронессой был только один человек.

– Нам стоит попытаться хоть немного поспать, – продолжает он. – Возможно, я попробую еще раз сходить поискать Шош...

– Нет! – не думая, выпаливаю я и бросаю мрачный взгляд на дверь. – Не ходи. Не сейчас. Обещай, что не будешь этого делать.

Слова вырываются сами собой, но удивление на лице Риса вынуждает меня объясниться:

– Разделяться может быть опасно. Тот, кто был в том вагоне, знает, что мы что-то видели. Нас могут начать искать. Пожалуйста... останься здесь.

– Ты хочешь, чтобы я остался здесь? – медленно выговаривая слова, уточняет Рис. – С тобой?

Почему нужно обязательно говорить об этом так, словно это хуже смерти? Не то чтобы мы раньше не спали в одной комнате. И даже в одной кровати.

– Господи, да я хотя бы не храплю, – раздраженно бросаю я. – Останься, пока не рассветет и мы не будем уверены, что... все происходившее там этой ночью закончилось. – Я понижаю голос: – Пожалуйста. Я не хочу... я думаю, нам не стоит оставаться поодиночке.

Он нарочито небрежно пожимает плечами и смотрит на нижнюю полку, где я так и сижу:

– Ну... ладно.

Наверное, это просто мое воображение, но я не могу отделаться от ощущения, будто в воздухе повисает какой-то щекочущий нервы электрический заряд. Если бы мы не были так взвинчены... и если бы это был не Рис... Ведь в распространенном романтическом тропе «одна кровать на двоих» он из тех, кто решительно предпочтет спать на полу.

Я забираюсь на верхнюю полку, стягиваю худи, сворачиваю его в комок и прицельно швыряю Рису в голову в попытке развеять неловкое напряжение. Он бросает толстовку обратно в меня, а потом ложится на нижнюю полку прямо в одежде, и его долговязое тело сотрясает хлипкую конструкцию.

– Спокойной ночи, Ла.

Я бормочу в ответ: «Спокойной ночи», – и, успокоенная его присутствием, тут же проваливаюсь в тревожный сон.

Май прошлого года

Наконец наступает переломный момент. Момент, когда я впервые начинаю по-настоящему осознавать, что совершила ошибку.

Бекетт уезжает с отцом в Шотландию играть в гольф – и теперь, когда у меня выдалось пять свободных дней, я наконец-то могу ответить на все сообщения Стиви и Кейси. И с радостью соглашаюсь пойти с ними в «Уютную чашку» после школы. Я с нетерпением жду этой встречи.

– О боже, она жива! Где ты пропадала?! – театрально восклицает Стиви, завидев меня в дверях.

Я морщусь: весь зал оборачивается на меня посмотреть, включая Риса, которого я уже заметила за стойкой: он готовит латте. Какая-то часть меня, терзаемая чувством вины, надеялась на то, что он придет. На самом деле из-за него-то я с такой готовностью и согласилась встретиться.

Потому что, по правде говоря, я по нему скучаю.

Я сажусь, и друзья тут же принимаются меня разглядывать.

– О боже, ты так изменилась! Классная прическа, – взвизгивает Кейси. – В последнее время тебя даже в школе сложно поймать!

Наверное, я и правда выгляжу иначе. Даже когда Бекетта нет рядом, его влияние сохраняется – тянется за мной, как шлейф аромата приторных дорогих духов. Волосы я выпрямила, а лицо обрамляет объемная челка. Я чувствую себя неуютно из-за того, что слишком нарядно одета: в короткую клетчатую юбку и облегающий черный свитер. Стиви – в пижамных штанах, кроксах и кофте с улыбающейся рожицей, а Кейси – в атласном винтажном платье-комбинации поверх мохерового свитера. До появления Бекетта у нас с Кейси был примерно одинаковый стиль, мы постоянно листали Pinterest и сохраняли понравившиеся образы и работы дизайнеров. Я ощущаю короткий укол сожаления, потому что эта «иная я» – не совсем настоящая, и Кейси это понимает.

– Ну, как дела, солнышко? – продолжает Кейси. – Все еще обитаешь в Стране Любви с населением в два человека?

Я улыбаюсь. У Бекетта, может, и есть недостатки, но рядом с ним я чувствую себя более взрослой, зрелой. Он придает мне ту утонченность, которой у меня раньше не было.

– Да, все хорошо, спасибо. Бекетт на этой неделе уехал с отцом...

– О-о, – многозначительно тянет Стиви. – Так вот почему тебя отпустили погулять.

Я моргаю и собираюсь было ответить, но тут к нашему столу подходит Рис с напитками на подносе.

– Привет, Ла, – произносит он холодно. Слишком холодно. Я начинаю думать, что эта встреча, возможно, была ошибкой.

– Привет, как дела? – спрашиваю я, подстраиваясь под его тон, словно он – просто знакомый. А не человек, с которым я раньше проводила три вечера из пяти – иногда за учебой, но гораздо чаще за игрой в Baldur’s Gate.

– На самом деле я занят, – отвечает он, когда мы забираем напитки, и жестом обводит кафе, которое, вопреки язвительным замечаниям Бекетта, буквально забито посетителями. – Поболтаем позднее.

– Господи, да что с ним такое? – бросаю я с неловкой улыбкой, как только он отходит достаточно далеко.

Но никто не улыбается в ответ. Более того, Кейси явно чувствует себя не в своей тарелке, а на лице Стиви отчетливо читается: «Я уже сыта всем этим по горло».

– Слушай, я просто скажу прямо, – заявляет Стиви. – Вся эта история с Бекеттом закрутилась безумно быстро – так быстро, что мы даже не успели поговорить с тобой ни о нем, ни о чем-либо еще!

Я моргаю, глядя на нее, и машинально делаю глоток кофе.

– У него не лучшая репутация, – дипломатично поясняет Кейси.

«Добрый и злой полицейский», – думаю я. Как будто они это спланировали. Заманили меня в ловушку. А я-то думала, мы подруги.

Бекетт упоминал, что кое-кто в школе его недолюбливает. «Из зависти», – спокойно объяснял он. Про обиженных бывших он тоже рассказывал – складывалось впечатление, что они словно помешались после того, как он их бросил. Это были его слова, не мои, хотя, выслушав его истории, я склонялась к тому, чтобы с ним согласиться.

– Что ты имеешь в виду? – медленно произношу я, но, едва эти слова срываются с губ, я сразу же об этом жалею.

– Мы пытались тебе сказать после той вечеринки, – продолжает Стиви. – Но ты словно не хотела ничего слышать.

Я неверяще гляжу на нее. Я точно знаю, что она говорит это не из ревности – насчет Кейси Бекетт намекал на что-то подобное, – так в чем же тогда дело?

– Эй, вы что, заранее сговорились? – зло смеюсь я. Я хотела наверстать упущенное, хорошо провести время, может, даже обсудить совместные планы. Мне нравилось быть с Бекеттом, но нельзя было отрицать, что я скучала по друзьям. Я бросаю взгляд туда, где Рис с тихой яростью борется с кофемашиной. – Я думала, мы просто встретились поболтать.

– Ну да, но почему мы не можем встретиться поболтать, когда твой парень не в отъезде? Мы по тебе скучаем, – произносит Стиви, глядя в свою чашку и даже не поднимая на меня глаз.

– Можем, – отвечаю я, бросая отчаянный взгляд в сторону выхода. Кажется, что теперь все кафе смотрит на нас и меня осуждает. Среди людей я случайно замечаю – кого бы вы думали! – маму Риса: она изо всех сил старается не пялиться на нас, протирая пустой столик.

Стиви закатывает глаза:

– Лара, ты знаешь, что я тебя люблю, подруга, но ты также знаешь, что я ненавижу юлить и врать. Все никак не могу простить себе, что в тот вечер, когда вы познакомились, была недостаточно прямолинейна, но говорят, что этот чувак – настоящее проклятие.

– «Этот чувак» – мой парень, – резко бросаю я и, со скрипом отодвинув стул, встаю. – А вас я считала своими друзьями.

Как и следовало ожидать, остаток ночи я сплю плохо. Мозг застрял в каком-то дурацком круговороте: мерещатся то лианы и листья, которые меня душат, то мерзкие тощие совы с голодными янтарными глазами; то безупречная улыбка Бекетта, решительно шагающего навстречу Рису; то баронесса, которая просыпается в испуге, бледная, не понимающая, что происходит; то чудовищно огромные подсолнухи и пшеничные колосья высотой с небоскребы.

Почему мы не сделали больше, чтобы помочь ей?

Что, если она мертва?

Тихий скрип за дверью вырывает меня из полусна. Может, это Шош?

– Рис? – шепчу я в темноту.

В ответ – лишь его тихое, ровное дыхание. Не желая будить его, я осторожно выбираюсь из койки и крадусь к двери, ступая едва слышно. Осторожно заглядываю в глазок.

В коридоре никого нет.

Затем я слышу это – звук, который ни с чем не перепутаешь: кто-то поворачивает ключ в замке, раздается мягкий, отчетливый щелчок. За ним следует тихий скрип – дверь открывается внутрь. Звук доносится из купе слева от меня.

Из купе Риса.

Страх сковывает меня, когда из вентиляционного отверстия в стене доносится шорох медленных, осторожных шагов. Кто бы это ни был, он изо всех сил старается не шуметь. Я торопливо подбегаю к Рису, приседаю рядом и легонько трясу его за плечо:

– Эй... эй, Рис. Проснись.

Спящим он выглядит таким безмятежным – темные ресницы лежат на чуть порозовевших щеках, – и мне ужасно неловко его будить.

Его веки взлетают вверх, зрачки огромные и темные.

– Эй... ты. Что случилось? – спрашивает он хриплым со сна голосом.

Я прикладываю палец к губам и шепчу:

– Прислушайся... Ты это слышишь?

Он с трудом садится и ударяется головой о верхнюю койку.

– Ай... черт. О чем ты?

Я в досаде прикусываю губу.

– Тсс... Ну... шаги. – Я показываю на стену между нашими купе. – Мне кажется, в твоем купе кто-то есть. Прислушайся...

Мы, должно быть, выглядим странно: он сидит, потирая ушибленную голову, а я скрючилась на полу перед ним, и грудь вздымается и опадает, словно поршень. Я снова вспоминаю те глаза, что видела в первую ночь, – не сводившие жадного взгляда с моей двери.

«Когда она выходит на охоту».

Из соседнего купе не доносится ни звука. Словно тот, кто там засел, тоже прислушивается. Ждет, пока мы махнем на все рукой.

– Может, тебе приснилось, – понижает голос Рис. – Это нормально – немного нервничать после... ну, ты понимаешь.

Я неохотно забираюсь обратно на верхнюю полку и лежу, уставившись в потолок. Напряженная тишина разрастается, словно сорняк, пока Рис наконец не нарушает ее:

– Ты... точно в порядке, Лара? – Он колеблется, тихо прочищает горло. – Хочешь, я поднимусь к тебе?

Это предложение, исходящее от Риса, шокирует меня чуть ли не больше, чем все прочее, что случилось этой ночью.

И я позволяю себе представить это. Его знакомый силуэт в темноте – он забирается наверх, лестница и полка слегка поскрипывают, вся конструкция подрагивает, пока он устраивается рядом со мной. Я воображаю, как отодвигаюсь, вежливо освобождая для него место. На узкой односпальной койке мы волей-неволей прижимаемся друг к другу, его мягкая поношенная футболка касается моей кожи, и мне хочется приподнять ее...

Внезапная фантазия оказывается неожиданно, почти яростно волнующей – она начисто прогоняет страх, и странные шаги тут же забываются. Обнимет ли он меня? Обхватит рукой, прижмет к себе?

Я вспоминаю недавнее прикосновение его ладони – его сильные пальцы, крепко сплетенные с моими... Вспоминаю те несколько секунд в его кровати, будто целую вечность назад, – и то, как я придала этому слишком большое значение. Обычная попытка друга утешить подругу превратилась в моей голове во что-то настолько грандиозное, что я все испортила...

– Ла?..

– Нет, – отвечаю я гораздо громче, чем собиралась. – Нет-нет, все хорошо. Я просто... напридумывала себе всякого, вот и все. Прости. Пожалуйста... пожалуйста, ложись спать.

22

На рассвете я смутно слышу сквозь сон, как Рис возвращается в свое купе. Спустя еще несколько часов беспокойного сна без сновидений меня будит ленивый стук в дверь.

Я открываю ее и вижу, как Рис, стоя на коленях, ощупывает дверной косяк.

– Почти все исчезло, – удивленно говорит он. Волосы у него торчат в беспорядке, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не опуститься рядом и не пригладить их. Он встает и раскрывает ладонь: на ней – несколько сморщенных стеблей вьюнка. – Но вьюнок здесь точно был, это факт. Ты в порядке?

Когда мы стучимся в купе к Шош, я нервничаю, как школьница, пытающаяся выманить учителя из учительской. Но она охотно впускает нас – ее купе куда меньше напоминает консервную банку, чем наши, и больше похоже на гостевые люксы. В комнате висит почти удушающе густой аромат цветов – они стоят в вазах, банках из-под джема и пивных кружках на каждой свободной поверхности.

– Надо же где-то их хранить, – поморщившись, говорит она, жестом приглашая нас присесть на розовый диван, который явно когда-то обитал в баре «Далия». – Так что у вас за чрезвычайная ситуация?

Я уступаю слово Рису: сама я так устала, что с трудом могу сосредоточиться. Но, к счастью, мои страхи, что Шош начнет острить, отнесется ко всему скептически или тут же потащит нас к Гвен объясняться, оказались напрасными.

К моему облегчению, она совершенно не выглядит удивленной и спокойно кивает, слушая Риса.

– Не хочется с ходу делать вам выговор, – серьезно произносит она. – Но вообще-то бродить по ночам по личным помещениям гостей – это дурной тон, и я не должна вам это объяснять.

Я открываю рот, чтобы возразить, но Шош лишь поднимает руку:

– Представьте, что эти вагоны – не часть научного исследования, а чьи-то личные покои. А последний вагон – спальня. Вы бы по-прежнему считали, что имеете право бродить там поздней ночью?

Рис пристыженно опускает взгляд, но я не собираюсь так просто отступать.

– Ладно, признаю, мы были неправы, – говорю я. – Но, может, перестанем рассуждать о гипотетических ситуациях и поговорим о том, что прошлой ночью у хрупкой пожилой дамы – которая, кстати, тоже наша гостья – выкачивали кровь?

Шош по-прежнему поразительно невозмутима.

– Все решает контекст, Лара. Я и сама не магистр ботаники, так что вполне понимаю, как это все могло выглядеть со стороны. Но будь уверена, все происходящее совершенно законно и я имею полное представление о том, что именно творится в тех вагонах, как и все прочие участники процесса.

К моему раздражению, сидящий рядом Рис, похоже, слегка расслабляется – я вижу, как опускаются напряженные плечи. Он всегда просто обожал следовать правилам. Если бы он участвовал в эксперименте Милгрэма с пытками электрическим током, то без вопросов выкрутил бы регулятор на максимум.

– Ладно, а как насчет вьюнка, который по ночам оплетает двери и запирает нас? – настаиваю я. – Что ни говори, но это представляет опасность. Что, если случится пожар или еще что-то в этом роде, а мы не сможем выбраться?

При этих словах Шош хмурится:

– Да, признаю, это настораживает. Возникли проблемы из-за того, что некоторые растения чересчур разрослись, но будьте уверены, ребята, мне все это уже известно и мы работаем над тем, чтобы это исправить. Гвен в курсе – это она первой обратила мое внимание на проблему – и уже ищет решение. Такое больше не повторится, я держу ситуацию под контролем.

– А баронесса? Как это может быть законным? – спрашиваю я, хотя уже не так уверенно, как раньше.

Шош постукивает пальцем по носу:

– Понимаю, как это могло для вас выглядеть, но, к сожалению, я не вправе обсуждать с вами личные договоренности наших гостей. – Затем она решительно похлопывает по подлокотникам кресла. – Рада, что вы решили поделиться со мной опасениями, но просто держитесь подальше от тех вагонов, пока мы не доберемся до Таллина, и все будет в порядке. Ясно?

Лишившись дара речи, мы наблюдаем, как она встает и бросает взгляд на часы:

– А теперь, если я не ошибаюсь, вам обоим пора заняться делом.

Сонными движениями я накрываю стандартный завтрак «шведский стол» на стойке в вагоне-ресторане. В голове гудит, словно там клубок из оголенных проводов. Стоит ли расспросить баронессу о прошлой ночи? Если все происходит в открытую, как говорит Шош, то она наверняка не откажется все объяснить...

– А-ха, вот и она. Наша прекрасная хозяйка. Доброе утро, Лара.

Впервые голос Гвидиона не поднимает мне настроение: вместо этого по спине пробегает холодок, а в животе завязывается тугой узел тревоги.

Я оборачиваюсь не сразу. Сознание переполнено образами прошлой ночи, и мне почти страшно на него взглянуть. Вдруг он и мне собирается предложить полуночный визит? Его острый взгляд встречается с моим – сверкающий, полный сил. Ладно, не похоже, что он не спал всю ночь, выкачивая кровь из пожилых дам, – даже, скорее, наоборот.

– Доброе утро, – вежливо отвечаю я. – Как вы оба себя чувствуете?

Потому что, разумеется, рядом с ним – Гвен. Молчаливая и все понимающая. Гвидион одаривает меня той ослепительной улыбкой, от которой я всегда немного теряюсь. Я вспоминаю, как он лежал на лугу, не отрывая от меня своих льдисто-голубых глаз.

Но есть ли за всем этим какой-то хитрый умысел? Сколько он на самом деле знает? Уже не в первый раз я жалею, что Гвен рядом. Останься мы наедине, я уверена, мне удалось бы заставить его раскрыться, довериться мне, и тогда...

– Превосходно, спасибо! Карлос сказал мне, что сегодня днем мы въезжаем в Германию. Вы когда-нибудь проезжали через Шварцвальд? Это поистине завораживающее зрелище.

Он дружелюбно болтает, пока я подаю им кофе и тосты, а я все это время не свожу взгляда с двери, надеясь, что вот-вот появится баронесса – бодрая и требующая чаю.

Спустя, кажется, целую вечность, брат с сестрой встают, чтобы уйти, а я так и не осмеливаюсь сказать Гвидиону ничего важного; ледяной, пронизывающий взгляд Гвен не дает мне этого сделать.

Как только появляется свободная минутка, я осторожно стучу в дверь баронессы. Открывает Бекка, и ее угрюмое лицо кривится от раздражения, как только она меня видит. Она лишь слегка приоткрывает дверь. В купе за ее спиной царит полумрак, шторы все еще задернуты.

– Ну?

– Я... э-э... я пришла узнать, не нужно ли ее светлости чего-нибудь?

– Очень мило с твоей стороны, но, если бы нам требовалось обслуживание в купе, мы бы за ним обратились.

– Просто... вы сегодня утром не пришли на завтрак, вот я и подумала, может, хотите чашку чая или что-то еще.

– Послушай... к нам уже с утра пораньше заходил твой долговязый приятель, а теперь еще и ты...

– О, а я бы с удовольствием выпила чашечку чая, дорогая, – раздается знакомый голос у нее за спиной. Бекка закатывает глаза.

Я с тревогой отмечаю, что голос у баронессы слабый и хриплый, едва слышный, – но все же она жива. К тому же она кажется скорее уставшей – а не испуганной, как человек, у которого против воли выкачали кровь.

– Замечательно! Сейчас принесу, – говорю я, повышая голос и с прищуром глядя на Бекку, которая тут же захлопывает дверь.

– Значит, ты уже к ней заходил, – бросаю я Рису, приступая к непростому процессу приготовления чая для баронессы на кухне.

Рис зачерпывает ложкой хлопья и отправляет их в рот. Выглядит он таким же уставшим, как и я.

– Да, конечно – с самого утра. Она вроде в порядке. Немного разозлилась, что я так рано вломился, но я настолько обрадовался, когда она вообще открыла, что готов был ее обнять. Не стал, конечно. В общем, я сочинил какую-то отговорку, сказал, что услышал крики...

Я бросаю настороженный взгляд на дверь кухни. Мы по-прежнему одни.

– Ты ее спрашивал? О прошлой ночи?

– Пытался. Поинтересовался, все ли в порядке, и она заверила, что да. Показалась чуть бледнее обычного, более уставшей, но, если бы я в лоб спросил, в курсе ли она, что у нее брали кровь, выглядел бы сумасшедшим.

– Что думаешь о том, что сказала Шош?

Он мрачнеет:

– Честно говоря, хотелось бы ей верить. Было бы намного проще думать, что мы все в полной безопасности и что все всё знают и контролируют. Но... что-то тут не сходится. – Он понижает голос. – Вспомним Кэсс... Ты говорила, у нее на руке след от укола, а она не знает, откуда он. Что, если с ней случится то же, что с Ксавьером – и с баронессой тоже, – а мы просто бросили ее там? Жалею, что не вернулся вчера ночью, но... – он оглядывается с почти виноватым видом, – я испугался.

– Эй, я тоже, – тихо говорю я, желая дать ему понять, что нет ничего постыдного в том, чтобы бояться сомнительных медицинских процедур посреди ночи, в которые вовлечены ядовитые растения, безликие пасечники и иглы. – Ее объяснение насчет вьюнка – полный бред, – продолжаю я. – То, что растения Гвен «слегка вышли из-под контроля», никак не объясняет, почему они целенаправленно оплетают двери наших купе, запирая нас внутри.

– Чтобы мы не увидели, что здесь творится по ночам, – соглашается Рис. – И кстати, – продолжает он, еще сильнее понижая голос и пристально разглядывая свои хлопья, словно в них скрыт какой-то шифр, – когда прошлой ночью я предлагал залезть к тебе наверх, я просто имел в виду...

– Да, я понимаю, – тут же перебиваю я, спасая нас обоих от неловкости.

Гнетущее осознание того, что я навсегда застряла во френдзоне, становится идеальным завершением этого чудесного утра.

– Прости, что разбудила тебя. Я просто... ну, знаешь, запаниковала. Я поговорю с Гвидионом. Наедине. Он наверняка что-то знает. И он не такой, как Гвен. Она его сестра, конечно, – но тебе не кажется странным, что он, похоже, ее недолюбливает? Иногда... у меня даже возникает чувство, что он ее побаивается. – Я качаю головой, избегая смотреть Рису в глаза. – Если я в этом права... думаю, он мог бы мне открыться, если удастся застать его в одиночестве. И к тому же это не он пытался завербовать тебя в свое кровавое исследование. А Гвен.

– Будь осторожна, – только и говорит он. Но его взгляд куда красноречивее.

У меня перерыв до ужина, так что, помня о своем обещании Самире, я направляюсь в музыкальный лаунж. Днем пассажиры обычно сюда не заходят. И действительно, у входа стоит конус с надписью «Уборка», а изнутри доносится гудение пылесоса.

Увидев меня, Самира ухмыляется и выключает его:

– Вчера после ужина Карлос устроил для всех небольшой концерт. Кто бы мог подумать, что он так играет? Пол был весь в крошках, но я уже всё убрала.

– Прости, – говорю я. – Пришла, как только смогла.

Самира кивает, затем опускается за один из небольших круглых столиков. Я сажусь рядом, чувствуя, что у нее накопились вопросы.

– Так... что насчет прошлой ночи? Может, ты хочешь чем-то со мной поделиться? Например, тем, что именно вы с Рисом делали в тех вагонах?

Она одаривает меня лукавой улыбкой, но в ее глазах читается сомнение, и мой долг как подруги – ее предупредить.

– Ничего такого, к сожалению, – признаюсь я. – Самира, в этом поезде творится что-то странное, и особенно в тех вагонах.

Самира хмурится, но, похоже, не так шокирована, как я ожидала. Может, она тоже что-то подозревает?

– Прошлой ночью Рис разбудил меня, потому что обнаружил, что вокруг двери что-то выросло и не дает нам выйти из купе, – продолжаю я.

– Выросло? – Брови Самиры взлетают вверх.

Я киваю:

– Да. Проверь сегодня – может, у тебя тоже что-то появится. Похоже, это происходит только по ночам. К утру растения исчезают. Мне кажется, это делают специально, чтобы мы не выходили и не совали нос в те вагоны.

Самира качает головой:

– Да ладно тебе, Лара. Если вы с Рисом хотите уединиться, не нужно сочинять байки. Я не стану лезть не в свое дело. Только смотри, чтобы Шош вас не поймала. Кстати, я все хотела тебе сказать: на днях она обмолвилась, что вы с ним постоянно ходите друг к другу в купе.

Я понижаю голос:

– Я серьезно, Самира. Думаю, там что-то происходит – особенно по ночам – и это опасно. Возможно, даже смертельно. Мне кажется, это связано с тем, что случилось с Ксавьером...

– Ксавьер чем-то подавился, или у него аллергия разыгралась. Нам так сказали.

– Да, но кто это сказал?

Самира хмурится и тоже понижает голос:

– Что именно ты имеешь в виду? Мы в опасности? Вы с Рисом кому-нибудь сообщили об этом?

– Я пыталась рассказать Шош, но она твердит, что все в порядке, – а это не так, и я в этом уверена. Просто пообещай мне, что пока будешь держаться подальше от этих вагонов. Не заходи туда ни под каким предлогом.

Самира кивает:

– Ну, с моей аллергией на пыльцу я туда и не собиралась. – Она делает паузу. – А что там все-таки такое?

Я качаю головой. Я и сама не знаю. Нечто большее, чем просто сумма составляющих, – это точно. Не только очень быстро растущие цветы и старая статуя.

– Я не уверена, но пытаюсь выяснить. Пожалуйста, просто пообещай, что не будешь туда ходить.

Самира предупреждена, и, поскольку у меня остается еще час перерыва, я решаю, что сейчас – идеальная возможность поговорить с Гвидионом.

За окном отвратительная погода. Унылый весенний дождь струится по стеклам, из-за чего вместо красивого вида в окне какие-то темные разводы. За ночь пейзаж резко изменился: просторные поля французской провинции сменились густым хвойным лесом, отчего тесные коридоры поезда стали казаться еще мрачнее.

Я иду по покачивающемуся составу – сейчас он практически пуст. Гвидиона нет ни в вагоне-ресторане, ни в лаунже «Кедр», а для похода в бар еще рановато.

Я знаю, где его купе: несколько раз там убирала. Есть нечто интимное в том, чтобы наводить порядок в чужом личном пространстве. То, что Гвидион педантично аккуратен и оставляет все, вплоть до ванной, в идеальном состоянии, ничего не говорит о его личности.

Дождь за окном усиливается, агрессивно барабанит по стеклам. Миля за милей, порой всего в нескольких метрах от поезда, проносятся ели – темнота снаружи придает вагонам еще более угрюмый вид. Несмотря на ранний час, все лампы уже включены. Я захожу в узкий коридор, где находится купе Гвидиона, и нерешительно стучу в дверь.

Он открывает – вид у него такой, словно он дремал: обычно аккуратные черные волосы в беспорядке, рубашка не заправлена, ее верхние пуговицы расстегнуты.

– Лара, – произносит он, взгляд сияет любопытством. – Какой приятный сюрприз. Прошу, входи.

Я захожу в его купе. Тяжелая бархатная штора, отделяющая спальную зону от жилой, полностью задернута – она скрывает кровать и качается в такт движению поезда. И все же здесь вроде бы ничего подозрительного. Он жестом указывает на пустой стул, и я послушно сажусь.

– Я рад, что ты пришла, – признается он тихим, доверительным тоном. – Хотел поговорить с тобой за завтраком, но не знал, как улучить момент... наедине.

– Правда? – отвечаю я равнодушно, стараясь ничем себя не выдать, хотя внутри все сжимается от сложной смеси тревоги и волнения.

– Да, я хочу поговорить о вчерашней ночи, – продолжает он без предисловий. – О том, что ты видела. – Его ясные глаза словно зеркала: в них не видно ничего, кроме моего собственного удивления.

Сперва дыхание перехватывает, но потом я расслабляюсь. Если бы он действительно был замешан в чем-то мрачном и пугающем, то наверняка приложил бы больше усилий, чтобы это скрыть.

– Да, – говорю я, и мой голос звучит решительнее, чем я на самом деле себя чувствую. – Я поэтому и пришла. В последнее время в поезде происходит столько всего... странного. Так, значит... это был ты прошлой ночью? В маске?

Гвидион хмурится:

– В маске? Нет, меня там не было. За завтраком Гвен сказала мне, что видела, как ты опять бродила по вагонам, пока она «проводила лечение», как она выразилась. – Он смотрит на меня изучающе. – Хотелось бы знать, что именно ты увидела.

Я нерешительно рассказываю Гвидиону все, не зная, как он отреагирует на мои слова. О том, что мы нашли баронессу без сознания под той жуткой статуей, о ее пугающе серой коже и о том, как кровь медленно стекала в пакет.

Пока я говорю, он серьезно и понимающе кивает, а затем испускает прерывистый вздох:

– Да. Такое происходит не впервые.

Я подаюсь вперед, воодушевленная его спокойным признанием:

– Я так и думала. Но почему Шош считает, что все чисто?

Гвидион сжимает пальцами переносицу и вздыхает:

– Гвен, должно быть, ее убедила. Понимаешь, она выдает это за какой-то продвинутый косметический уход. Я ничего об этом не знал до... случая с Ксавьером. Что же она там говорила?.. Сейчас... Что-то про ускоренную регенерацию клеток кожи лица – связанную с растениями, понимаешь. Она уверяет меня, что все дали согласие. – Он с отвращением качает головой. – Но, знаешь, я в это не верю.

Значит, прошлой ночью с баронессой была Гвен – или ее ассистент.

– Ладно, тогда что она вообще делает? – спрашиваю я; слова рвутся наружу, обгоняя друг друга. – Это опасно?

Губы Гвидиона сжимаются в тревожную линию:

– Точно не знаю. Сначала я так не думал. Считал, что, как она и говорит, это хоть и сомнительная, но в целом безобидная процедура. Но после того, что случилось с Ксавьером... я... в общем, на нервах.

– Почему? – Теперь, когда не только Рис считает, что тут творится что-то неладное, вопросы льются из меня потоком. – Ксавьер согласился на эту... процедуру? Ты думаешь, из-за этого он заболел?

Гвидион грустно улыбается:

– Давай по порядку... Как я уже говорил, исследования Гвен основаны на ускоренном росте – и, насколько я понимаю, тут все вполне легитимно: ее работу одобрили и финансируют несколько серьезных университетов. Но вся суть в том, что Гвен – из тех, кто не способен вовремя остановиться. Ей всегда хочется знать больше – несмотря ни на что, и это может завести в опасном направлении.

Я вздрагиваю, и слабая уверенность, которую совсем недавно вселили в меня слова Шош, испаряется без следа.

– Она говорила мне, что вообще затеяла всю эту историю, – продолжает он, – потому что наши трастовые фонды не вечны. Особенно теперь, когда поместья больше нет.

– Ладно, но все-таки что именно она делала с баронессой? Насколько я смогла разглядеть, она выкачивала у нее кровь или делала переливание. С баронессой будет то же самое, что с Ксавьером?

Гвидион неловко ерзает в кресле:

– Не знаю, но собираюсь это выяснить. Знаешь, поначалу я очень поддерживал ее работу. Кто был бы против? Ускоренный рост сельскохозяйственных культур – это прорыв, способный изменить мир: подумай, какую пользу он может принести районам, страдающим от засухи. И я невероятно гордился, когда ее исследования получили зеленый свет. Но в последнее время... в последнее время я обеспокоен. Я знаю, мои объяснения о том, почему я ее сопровождаю, с самого начала показались тебе сомнительными, – и ты была права. На самом деле я поехал, чтобы... присматривать за ней. Как я уже говорил, эти ее исследования... меня беспокоят.

Я подаюсь вперед, словно в трансе. Он прав. Что бы ни говорила Шош, тут что-то не так. И начинается все с тех вагонов. Это вовсе не современные лаборатории, в которых должен работать ученый – ученый, заявляющий, что может победить голод. Там нет ни стерильной среды, нужной пациентам под капельницами, ни оборудования для самых простых косметических процедур. В них вообще нет ничего современного или научного.

Гвидион наклоняется ко мне и кладет свою прохладную ладонь поверх моей:

– Лара... Я уже говорил... в том вагоне находится нечто очень древнее и очень странное. Нечто разумное и коварное. Оно внушает Гвен иллюзию контроля – хотя на самом деле, я думаю, она понятия не имеет, с чем столкнулась.

И я понимаю, о чем он. Хотя это прозвучало бы как полный бред для любого, кто ни разу не заходил в тот темный, без окон, вагон и не видел своими глазами, что в нем скрывается.

– А ты имеешь? – спрашиваю я.

Он качает головой:

– Пока нет. Но, поверь мне, я собираюсь это выяснить.

– Что бы ни было в том вагоне, к науке это не имеет никакого отношения, Гвидион, – шепчу я, и вдруг купе вокруг нас темнеет. Встревожившись, я бросаю взгляд за окно: поезд, грохоча, движется сквозь низкий серый туман.

– Никакого, – соглашается он приглушенным голосом. – Ты права.

– Я могу чем-то помочь?

Он убирает руку и качает головой:

– Не думаю. По крайней мере, точно не сейчас. Пока, кажется, я держу все под контролем.

Я смотрю на него: его глаза напряженно сверкают в полумраке, за спиной проносятся темные деревья. В купе тихо, слышны лишь негромкое поскрипывание от постоянного движения и глухой перестук колес на стыках рельсов. И в этот момент мне больше всего на свете хочется ему поверить. Поверить, что он действительно держит под контролем всю эту жуть.

Но на этот раз предупреждающий голос в моей голове звучит громче. Тот голос, к которому прежняя Лара никогда не прислушивалась. Лара из прошлой жизни, любившая девизы типа «живи на полную», «лови момент», «живи одним днем», «один раз живем» и все в таком духе. Потому что теперь я начинаю понимать: если жизнь преподает тебе урок, глупо его не усвоить.

23

Закончив уборку после обеда, я уныло бреду в кофейный лаунж «Азалия» – проверить, нет ли где забытых стаканов.

Как только я вхожу в роскошный вагон, Рис устремляется ко мне:

– Где ты была?

– Извини, я разговаривала с Гвидионом, и, представляешь...

– Самира, – перебивает он. Только тут я замечаю, как он взволнован: ходит туда-сюда по небольшому пятачку, а книги за спиной будто вздрагивают в такт его движениям. – Она пропала. Ее нет в купе, и на смену она не вышла.

– Я же с ней только утром болтала, – растерянно произношу я.

Рис хмурится:

– Шош говорит, что она исчезла.

– Исчезла? – Беспокойство нарастает: я каким-то образом сразу догадываюсь, где она. Я же говорила ей держаться подальше от тех вагонов. Почему она меня не послушала?

Но я и так знаю почему. По той же самой причине, по которой я искала ключ от комнаты Бекетта. По той же, которая привела меня к жуткой статуе. Любопытство может быть очень опасно.

Рис встревожен не меньше моего:

– Ты же помнишь, какая Шош обычно невозмутимая, да? Так вот, на этот раз она серьезно обеспокоена. Она велела обыскать весь поезд. Сейчас же.

По причинам, которые я не могу выразить словами, – разве что из-за какого-то странного притяжения, мрачного чувства неизбежности, – я говорю Рису, что начну поиски с вагонов Ллевеллинов.

Я стою перед вагонами-оранжереями, и сердце бешено колотится. Вырезанное из дерева женское лицо смотрит на меня задумчиво и тоскливо, глаза – глубокие, мрачные провалы.

Руки у меня дрожат. В этих вагонах таится что-то ужасное. Не знаю, откуда мне это известно, но это неоспоримый факт. Все дело в неестественной тишине, в шуме поезда, который здесь почему-то почти не слышен, даже сами молекулы воздуха выстроились как-то иначе. Это словно барьер – предупреждение. Берегись, берегись, берегись. Это прекрасное, но суровое лицо будто говорит со мной, предостерегает: есть вещи, которые, увидев однажды, развидеть уже невозможно.

Это со мной уже случалось. Я стояла перед запертой дверью, которую обещала не открывать. Перед комнатой, в которую клялась никогда не входить.

«Самира, – напоминаю я себе. – Я открою дверь ради нее».

Глубоко вздохнув, поворачиваю ручку – и, как и прежде, с ключом или без ключа, дверь плавно поддается.

В первом вагоне стоит жуткая тишина. Аромат роз и лилий сегодня такой сладкий, что аж тошно, – и под этой приторностью прячется что-то более густое, темное. Запах, от которого желудок сводит судорогой.

Я сразу понимаю: это кровь. Пахнет землей и сыростью. Резкий медный привкус – будто в рот сунули горсть монет, – и это еще я и до середины второго вагона не дошла. Тут же останавливаюсь, слезы подступают к глазам. Не хочу идти дальше. Надо развернуться, бежать назад, всех предупредить...

Потому что я не хочу это видеть. Но что-то все равно толкает меня вперед – в следующий вагон. Там темно и сыро. Дождь здесь громче: он барабанит по стеклянной крыше, струится по огромным окнам.

– Самира? – тихо зову я. – Ты здесь?

Странно. Я почти чувствую ее присутствие – в воздухе еще витает легкий фиалковый шлейф ее духов. Впереди дверь в последний вагон, она маняще приоткрыта.

– С-Самира? – шепчу я тихо. Уже знаю: она не услышит.

Впереди мерцает свеча – будто насмехается. И впервые не слышно того шипящего шепота.

Самира лежит на спине перед чудовищной совой. Голова – у подножия статуи, тело раскинулось на каменной плите у ее основания. Сперва мне кажется, что перед приходом сюда она переоделась – сменила белую рубашку дневной формы на черную вечернюю, – но потом я понимаю, что ткань просто насквозь пропитана кровью. Толстые побеги терновника тянутся из-за спины совы, словно шипастые щупальца, обвивают запястья Самиры, лодыжки и, что самое ужасное, шею. Ее глаза широко раскрыты, на лице застыло изумление. Острые шипы вонзаются в кожу в тысяче мест, расчерчивая тело красными дорожками. Кровь собирается под ней темной липкой лужей и медленно стекает с плиты на пол.

Все, от сероватого оттенка кожи до посиневших губ, говорит о том, что она мертва. Эта уверенность, совершенно неоспоримая, оседает внутри свинцовым комом.

Но хуже всего выражение ее лица. Незрячие глаза, распахнутые от страха, губы слегка приоткрыты, будто она молится о спасении.

Я хватаю ртом воздух – густая соленая желчь заполняет рот, и я еле успеваю отвернуться, как меня выворачивает наизнанку. В голове, словно набат, звучит сигнал тревоги: «Беги, беги, БЕГИ!» – и я, пошатываясь и спотыкаясь от ужаса, двигаюсь обратно сквозь вагоны. Я понимаю, что не могу проронить ни слова, не то что закричать, руки не слушаются – пальцы одеревенели и трясутся. Я слепо продираюсь сквозь острые, как бритвы, пальмовые листья и густые загораживающие проход ветки. Когда я тянусь к двери – к выходу из этого жуткого места, – что-то крепко хватает меня за лодыжку – рука, лиана, колючий куст, не разобрать. С почти потусторонней силой меня тащат назад, голова ударяется о холодную каменную плиту. Я отчаянно моргаю, глядя в белое небо, а мир вокруг тускнеет и умолкает.

Май прошлого года

Я с грохотом захлопываю за собой дверь кофейни – колокольчик над ней начинает бешено дребезжать. К моему ужасу, Рис стоит снаружи: лениво прислонился к витрине и листает что-то в телефоне.

– Лара? – произносит он и выпрямляется, как только меня замечает.

– Ты же вроде был занят! – выпаливаю я, проносясь мимо и смахивая злые слезы с глаз. – Или это тоже была ложь?

– Эй, эй, подожди минутку! – Он бежит следом за мной. – Лара... Ла...

Он мягко берет меня за запястье, но я, резко обернувшись, вырываю руку.

– Что?! О, погоди... Полагаю, теперь твоя очередь наброситься на Бекетта?

– Поверь, у меня нет никакого желания его обсуждать, – отвечает Рис. – Я хотел поговорить с тобой... об учебе и всяком таком. Сейчас мне нужно закончить смену, но вечером я свободен.

Я колеблюсь – ему мне особенно сложно отказывать, – и он тут же этим пользуется:

– Ну пожалуйста.

Я сдаюсь. Нельзя же игнорировать всех подряд, а, не считая Кейси, с Рисом мне всегда было проще всего.

– Ладно, – бросаю я. – Если уж ты так хочешь.

Вернувшись домой, я осторожно рассказываю Бекетту по телефону о случившемся. Он реагирует с сочувствием и говорит мне то, что я и так подозревала: мои друзья завидуют нам, завидуют нашей близости. Он снова напоминает, что Кейси когда-то была в него влюблена – раньше я в этом сомневалась, но теперь это кажется вполне логичным. Впрочем, о вечерней встрече с Рисом я умалчиваю. Я-то знаю, что она будет совершенно невинной, но Бекетт посмотрит на это иначе.

У Риса меня тепло встречает его мама. Если она и удивлена моему появлению, то никак это не комментирует. Странно снова оказаться в его комнате. Прошло уже около месяца, но все осталось знакомым и уютным – ничего не изменилось. Над рабочим столом по-прежнему висит плакат – ни больше ни меньше таблица Менделеева, – а на полке все так же пылятся плюшевые покемоны. Но если комната осталась прежней, то наши отношения – нет: они стали натянутыми. Раньше я бы с порога плюхнулась на его кровать, а теперь стою, словно чужая, вцепившись в свою дорогую сумочку и не зная толком, что делать. Рис никак не реагирует на мой внешний вид: ни на прямые волосы с золотистым мелированием, ни на короткую юбку, ни на несколько цепочек с золотыми звездочками на шее. Вместо этого он кивает на мою сумку:

– И как ты уместила в ней все учебники?

– Э-э... Я их не взяла, – признаюсь я.

Он мне писал незадолго до этого, напоминая взять учебник по биологии: мы собирались поработать над последним заданием курса, по которому я отстаю. Но я даже не планировала заниматься. Я хочу понять, что вообще между нами происходит, почему никто не может принять наши с Бекеттом отношения. Почему я должна выбирать между ним и друзьями.

– Ты правда думаешь, что дело в этом? – спрашивает Рис, когда я озвучиваю свои мысли. Он сидит в игровом кресле, в очках, внимательно глядя на меня. – Что мы заставляем тебя выбирать?

– Да! – восклицаю я. – При каждой нашей встрече вы только и делаете, что твердите, какой он ужасный парень.

– Давай по-честному, мы теперь редко видимся, – говорит Рис, и его спокойствие начинает меня раздражать. – Ты бы вообще пришла, Ла, если бы он не был в отъезде?

Опускаясь на край его кровати, я делаю вид, будто обдумываю ответ, хотя на самом деле он мне уже известен. Трудно объяснить все Рису так, чтобы он понял. Он же не знает о проблемах Бекетта с доверием – которые, как убеждает меня сам Бекетт, не имеют отношения ко мне: мне-то он доверяет, а вот другим парням – нет. Говорит, что знает, какие они и о чем они думают.

Но только не Рис. Бекетт не знает Риса. Я здесь именно потому, что абсолютно ему доверяю.

– Ты прав, – вздыхаю я. – Я знаю, что не стоило так отстраняться от вас, я понимаю... но чувство вины заставляет вас избегать, и теперь это какой-то дурацкий замкнутый круг, и я понятия не имею, как все исправить... Просто вне школы у меня так мало времени...

– И ты обязана посвящать его Бекетту?

Рис отворачивается, увлеченно вбивая что-то в браузере, словно этот разговор для него не так уж и важен.

– Нет... нет. Все не так...

Я не обязана посвящать ему все свое время, но, может, я просто сама этого хочу? Проводить время с тем, кто наконец меня видит. А не, как некоторые, делает вид, что ему не все равно, выслушивает мои самые глубокие страхи и сожаления, а потом, в самый важный момент, просто... бросает.

Непрошеное воспоминание о том вечере на шестнадцатилетии Сесилии Хантерсон само собой всплывает в голове, и это все решает. Я судорожно вздыхаю:

– Слушай, я думаю, на самом деле не надо было мне приходить. Мне жаль, что вас всех бесит мой парень, но мы теперь вместе, и вам придется как-то с этим смириться.

Я встаю и надеваю пальто, но тут Рис резко разворачивается – и я теряюсь под его взглядом. В нем тревога, печаль и что-то еще – какое-то опасное напряжение, которое, как мне кажется, он пытался скрыть.

– Лара... Тогда ответь мне вот на какой вопрос. Ты... счастлива?

Это странно, даже дико, что этот вопрос настолько выбивает меня из колеи. Я была счастлива, так счастлива – тогда, когда Бекетт «выбрал» меня. Это было словно греться в тепле ослепительного солнца, чьи лучи обращены только на меня.

Но счастлива ли я сейчас?

– Потому что если да, то я... мы... оставим тебя в покое... если ты этого хочешь. Если это то, что делает тебя счастливой, – продолжает Рис.

Я осознаю всю важность его слов. Для меня это выбор. Перекресток.

Делает ли меня счастливой эта одежда? Необходимость выпрямлять волосы каждое утро? То, что я игнорирую сообщения друзей? Делает ли меня счастливой, что от меня ждут, что я буду отвечать на звонки в строго определенные часы? И то, что по пятницам меня подвозят домой? Раньше я с нетерпением ждала окончания учебной недели: мы шли в кафе за горячим шоколадом, пинали листья и смеялись над всеми школьными драмами, случившимися за эти дни. Теперь же меня увозят прочь сразу, как только звенит звонок, – прямиком в стерильный особняк Бекетта.

Счастлива ли я? На самом деле.

– Нет.

Слово вырывается из меня – дрожащее, почти умоляющее, – я плюхаюсь обратно на кровать, на глаза наворачиваются слезы, и я чувствую себя измученной, одинокой и потерянной. Я устала притворяться. Устала убеждать себя, что сделала правильный выбор. Я закрываю лицо руками и с усилием принимаюсь дышать ровнее, чувствуя себя полной дурой. Кровать скрипит, когда Рис устраивается на ее краю, и мое сердце начинает глухо и тревожно стучать. Не потому, что я хоть сколько-нибудь тревожусь или боюсь его – я никогда не смогу бояться Риса, – а потому, что именно в этот момент я осознаю масштабы совершенной ошибки. Возможно, я люблю Бекетта – или, по крайней мере, так кажется в светлые моменты, которых, надо признать, в последнее время становится все меньше. Но Рис... Рис – совсем другое дело. От того, что я испытываю к Рису – пусть даже это безответно, – у меня перехватывает дыхание. Я думала, это чувство умрет в темных уголках моего сердца, если перестать его подпитывать, но теперь, когда мы здесь наедине, я понимаю: оно стало только сильнее. И, как бы я ни задвигала его на задворки сознания, как бы ни старалась о нем не думать, оно разрослось во что-то чудовищно огромное.

– О, Лара... Я так тебе сочувствую, – говорит он.

В его голосе нет жалости. Только грусть и сожаление. И оттого, что правда наконец прозвучала вслух, слезы льются еще сильнее. Дыхание перехватывает, когда тишина становится слишком густой, – и наконец он не выдерживает: ложится рядом и обнимает меня так, словно я – нечто драгоценное. Его зеленые глаза смотрят мягко и печально.

Он кажется таким надежным, таким сильным, от него так хорошо пахнет – свежий аромат цитруса и стирального порошка, – что я импульсивно прижимаюсь ближе, словно пытаясь вжаться в его грудь, слиться с ним воедино. Будто одно это способно вернуть нас в те времена, когда между нами все было хорошо. К тому же слишком больно, слишком трудно смотреть на него, когда все эмоции так ясно написаны на моем лице, выведены крупным размашистым почерком. И хотя мы оба полностью одеты и лежим поверх одеяла, и все это очень невинно и вполне в духе Риса, в тот момент, когда я шепчу ему на ухо: «Я скучала по тебе», – слова слетают с моих губ честно и естественно, как дыхание, – происходит сокрушительная перемена, как после первого раската грома в душный летний день. Его сильные пальцы сжимаются у меня на спине, когда мои губы касаются его уха; он прижимает меня к себе с силой, от которой перехватывает дыхание, наши ноги переплетаются – мы оба отчаянно хотим быть еще ближе. И я наконец понимаю: это не какая-то безответная влюбленность, это нечто сильное, честное и абсолютно настоящее.

Я осторожно поднимаю голову и встречаюсь с ним взглядом.

И тут мой телефон резко оживает, оглушительно трезвоня в тишине комнаты. Даже не глядя на него, я понимаю – это Бекетт. Меня пронзает острый укол вины – словно его глаза наблюдают за мной с этого проклятого экрана. Как только Рис замечает его имя, он отстраняется от меня так резко, что чуть не падает с кровати, и делает вид, будто что-то ищет в своем рюкзаке.

– Извини, – говорит он, мягко и не без сожаления. – Тебе, наверное, стоит ответить.

24

Я просыпаюсь на своей койке, укрытая простыней до самого подбородка. Тошнотворный запах крови исчез, его сменил свежий аромат весенних цветов. Мягкая волна облегчения накрывает меня, когда я прислушиваюсь к стуку дождя за окном и мерному покачиванию поезда.

Слава богу.

Это был всего лишь сон – или, точнее, кошмар. Я слишком устала, может, даже заболела, но никто не умер, уж тем более Самира. Мы бы не ехали как ни в чем не бывало, если бы кто-то в самом деле погиб...

– А, Лара... Ты проснулась.

Голос Шош звучит хрипло, с непривычной дрожью, и это мгновенно настораживает меня. Я с трудом встаю и с тревогой смотрю на нее: она сидит в кресле, с айпадом на коленях. Меня окатывает тошнотворной, ледяной волной ужаса, когда я понимаю, что лежу на нижней полке полностью одетая, в своей униформе, как и раньше. Тогда до меня наконец доходит – то, что случилось, вовсе не сон. Я и впрямь видела Самиру... там, на полу... мертвую – растерзанную шипами.

– Вот. – Шош протягивает мне бутылку воды, и я поспешно осушаю ее.

Голова кружится, в висках стучит. Я откидываю простыню и пытаюсь подняться, но почти сразу сдаюсь и бессильно опускаюсь обратно на койку – вся в поту, совершенно сбитая с толку.

– С-Самира?.. – с трудом выдавливаю я.

Она мягко качает головой:

– Мне очень жаль, что приходится говорить тебе это. Она уже была мертва, когда ты ее нашла. – Шошанна протягивает ко мне руку и крепко сжимает ладонь в знак сочувствия. – Ты не смогла бы ей помочь – ни ты, ни кто-то другой. Мне так жаль... так жаль, что тебе пришлось это увидеть.

Я неотрывно смотрю на нее, а в голове – полный хаос, словно кто-то разбросал кусочки пазла и теперь они никак не складываются в единую картину.

– Нет. Подожди... Как? Шош, как такое могло произойти? Эти шипы... Как это вообще возможно? Что с ней случилось? Что творится там, в тех вагонах? Мы... мы все в опасности! Почему, черт возьми, поезд все еще идет? Почему мы не остановились?

Шошанна смотрит на меня, и ее взгляд становится жестче:

– Лара, успокойся. Ситуация и так напряженная, истерика тут не поможет. Сейчас все под контролем. – Она устало откидывается обратно на спинку кресла и зажмуривается. – Почему вы просто меня не послушали? Я же ясно говорила: не ходите в те вагоны, они частные, туда нельзя. Если бы вы сделали, как я сказала... Если бы Самира туда не полезла...

Она умолкает, качая головой, и я в ужасе смотрю на нее:

– Что? Нет! В каком смысле «все под контролем»?! Мы с Рисом рассказали тебе, что видели, – мы тебя предупреждали, а теперь Самира мертва! Ты же не пытаешься сказать, что она сама виновата?!

Шош сглатывает, и я замечаю, как сильно дрожат ее руки. И совершенно очевидно, что у нее никогда ничего и не было под контролем.

– Послушай, Лара. Тебе нужно успокоиться, ради твоей же безопасности. Ты поскользнулась и сильно ударилась головой. Мы по очереди дежурим рядом с тобой, чтобы убедиться, что ты в порядке. И как только сможем, мы, конечно же, остановим поезд.

Осторожно ощупываю затылок и морщусь, обнаружив огромную шишку, которая пульсирует от боли при каждом прикосновении. Что ж, по крайней мере, хоть это оказалось правдой.

– Как только сможем, – повторяю я. – Что значит «как только сможем»? Нужно остановиться прямо сейчас! Шош, Самира мертва! Нужно сообщить в полицию! И ее родным!

Стоит мне закрыть глаза, как я вижу ее на каменной плите. Этот образ никогда не сотрется из моей памяти – я совершенно в этом уверена. В ее смерти есть что-то темное, почти ритуальное. Шипы плотно обвивали ее шею, запястья, лодыжки, словно пыточные путы. А в глазах застыли абсолютное неверие и ужас. И это отчаянное выражение на лице...

– Ты вообще ее видела? Шош, мы все в опасности! Серьезно, что за чушь ты несешь?!

Шош встает с раздосадованным вздохом:

– Послушай, Лара. Я знаю, что тебе сейчас тяжело, но следи за языком. Ты звучишь на грани истерики или даже сумасшествия, а нам всем сейчас важно сохранять хладнокровие. И, возможно, не помешало бы взять на себя хоть какую-то долю ответственности.

«Мне тяжело? Да ладно!»

Возмущенная этими словами, я снова пытаюсь подняться, но комната яростно кружится перед глазами, а в мозгу пульсирует острая, сокрушительная боль. Я падаю обратно на койку.

– Я предлагаю – нет, я приказываю: ты остаешься здесь, пока полностью не оправишься. Мы движемся к станции, где нам окажут помощь, а Гвен уже занимается урегулированием ситуации на борту. Она заверила меня, что опасности нет.

От ее слов к горлу подступает тошнота. Опять пустые обещания. Опять попытки замести все под ковер. Опять ложь. Как же меня достало это лицемерие.

«Лара, Лара, Лара... ты ошибаешься. Лара, милая, все в порядке».

«Я не слышал твоих звонков, милая! Наверное, случайно выключил звук на телефоне».

«Нет-нет, ты что-то путаешь насчет того сообщения... она просто подруга!»

«Ты не говорила мне, что у твоей бабушки сегодня день рождения; уверен, она не обидится, если ты всего один раз его пропустишь».

Внезапно горячая желчь заполняет мой рот, и я, едва держась на ногах, бреду в туалетную комнату, где с шумом избавляюсь от съеденного завтрака. Когда я выхожу, Шош стоит прямо за дверью, глядя на меня с беспокойством. Немного придя в себя, она снова протягивает мне воду.

– Извини, – бормочу я, с благодарностью делая глоток.

Она качает головой:

– Господи, какие извинения – после того, что ты пережила! И еще я бы не стала исключать сотрясение. – Она берет меня за плечо и мягко ведет обратно к койке. – Послушай, воспользуйся возможностью отдохнуть. Ты испытала страшный шок. Гвен тебя осмотрела: она считает, что с головой все не так уж серьезно, но ее больше беспокоит твое психологическое состояние. Тебе нужно как-то переварить то, что ты увидела.

Я качаю головой – и тут же жалею об этом: комната снова пьяно кренится. От мысли, что меня осматривала Гвен, передергивает. Но, по правде говоря, я и впрямь едва держусь на ногах: веки неприятно тяжелые, а от головокружения подкашиваются колени.

Шош помогает мне лечь в постель и несколько неуклюже пытается устроить меня поудобнее: взбивает подушку и ставит рядом свежую бутылку воды. Потом достает из кармана белый блистер с таблетками.

– Вот, – говорит она, протягивая мне две штуки. – Выпей.

Я с подозрением разглядываю упаковку, и она закатывает глаза.

– Господи, Лара. Это просто обезболивающие – для головы. В худшем случае вызовут легкую сонливость.

Чувствуя себя глупо, я запиваю таблетки водой.

Шош собирается что-то сказать, но мы обе вдруг осознаем, что поезд сбавляет ход. Я сажусь в постели и вытягиваю шею, чтобы выглянуть в окно. Сейчас еще ранний вечер, но снаружи почти темно. Облака висят пугающе низко, но дождь, к счастью, утих. Однако ни станции, ни даже платформы поблизости не видно – мы по-прежнему глубоко в лесу.

С мучительным толчком поезд останавливается.

Бормоча проклятия себе под нос, Шош стремительно вылетает из купе.

И мое облегчение от внезапной остановки тут же улетучивается, когда я слышу, что она запирает дверь снаружи.

– Шош? Эй! Шош!

Но ее шаги уже удаляются по коридору. Сглотнув, заставляю себя встать и дергаю за ручку. Дверь действительно заперта.

Я трясу ее. Сама дверь довольно хлипкая, почти как в кабинке общественного туалета, – при необходимости я, вероятно, смогу ее выломать. Но будет ли кто-то вообще выходить? Что если они меня тут забудут, пока я сижу взаперти, и уйдут, а я...

Мои мысли прерывает незнакомый приятный женский голос:

– Просим всех пассажиров вернуться в свои купе и ожидать дальнейших объявлений.

Это запись. Она повторяется еще пару раз, и я слышу, как по коридору кто-то проходит мимо. Подумываю крикнуть, но я так устала, что мне сложно даже держать глаза открытыми. Поезд вдруг снова трогается. Может, что-то загородило пути? Я жду нового объявления – или что Шош вернется и объяснит причину остановки, – но ничего не происходит, а за дверью полная тишина. Постепенно обезболивающее притупляет мои мысли, и знакомое покачивание поезда погружает меня в глубокий, без сновидений, сон.

Приглушенные голоса просачиваются в мой сон, словно песок сквозь пальцы.

– Но почему я не могу с ней поговорить? После всего, что было, я просто хочу убедиться, что с ней все в порядке.

Это Рис.

– Эм, после того, что ты устроил сегодня, тебе еще повезло, что ты вообще до сих пор на борту, дружище!

А это Шош – в ее голосе явное раздражение. Похоже, они прямо за дверью моего купе.

– О, вот как? То есть сойти с поезда теперь все-таки можно? А ведь именно из-за того, что такой возможности не было, я и дернул стоп-кран!

Несмотря ни на что, я выдавливаю улыбку. Так вот, значит, почему поезд остановился. Молодец, Рис.

– Рис, нельзя просто так останавливать поезд посреди глуши! Не знаю, сколько раз нужно это объяснять! Ты только задерживаешь наше путешествие. Если ты выкинешь подобный трюк еще раз, будешь сидеть под замком в купе до конца поездки.

– Что, как Лара? То есть ты ее так наказываешь?

– Послушай себя – конечно нет! Из-за травмы я дала ей сильное обезболивающее, оно вызывает сонливость. Ей нужно отдохнуть. Хороший друг пожелал бы ей выздоровления, а не стал бы будить, чтобы загрузить своими переживаниями. Тем временем мы с Карлосом собираемся – за неимением лучшего слова – «прополоть» тамбур возле вагонов-теплиц и запереть их. Знаю, это не входит в твои обязанности, но нам бы пригодилась твоя помощь.

Шош говорит своим самым решительным тоном – резко и не терпя возражений.

– Рис, – пытаюсь произнести я. – Все в порядке, я в норме.

Но мои слова звучат невнятно, как у папы, когда он возвращается поздно вечером из букмекерской конторы. И вскоре я снова проваливаюсь в беспамятство.

25

Когда я просыпаюсь в следующий раз, уже совсем темно. Шторы в моем купе остались открытыми, и за мной наблюдает круглая желтая луна. Меня накрывает разочарование: поезд все еще движется.

Самочувствие паршивое. Я сажусь и залпом выпиваю бутылку воды, размышляя, стоит ли идти в комнату персонала. Затем вспоминаю: я не могу выйти. Да и в целом это, пожалуй, плохая идея – сейчас я не готова к новой стычке с Шош, к тому же у меня просто нет сил ни с кем разговаривать, даже с Рисом. Тяжело смириться с тем, что Самиры больше нет, что ее радостная улыбка и заразительный смех – все это исчезло. Все мои теплые воспоминания о ней заслоняет запах запекшейся крови, вид испачканной лиловой кожи. Откинувшись на койке, я гляжу в потолок. Дыхание становится частым и поверхностным – верный признак приближающейся панической атаки. Сосредоточившись на каждом вдохе, я начинаю осознанно думать о хорошем: дедушкин сад, резкий запах древесного дыма, аккуратные грядки подвязанной зеленой фасоли. Наши еженедельные встречи с Кейси в Shake Shack: вокруг оживленный гул, мы делимся сплетнями за неделю, на языке – вкус ледяного мятного мороженого с шоколадной крошкой. Мы со Стиви вопим изо всех сил на субботних матчах Риса по регби, в морозном утреннем воздухе от нашего дыхания клубится пар, а поле искрится инеем – это когда я еще могла ходить на игры, еще до Бекетта...

Вот теперь я точно переключилась – но не благодаря согревающим воспоминаниям, а из-за яростного всплеска гнева. Эти воспоминания, которые я так берегу, стали появляться куда реже после того, как я встретила Бекетта, позволила себе под чужим влиянием превратиться во что-то незначительное, бессловесное – словно бабочка, которая входит в кокон и выбирается из него гусеницей.

Тихий щелчок двери купе Риса прерывает мои мысли. Сначала я решаю, что он закончил смену и идет спать, но тут же прислушиваюсь, узнав низкий, чуть хрипловатый голос Гвен. Что она делает в его купе так поздно? Ему грозит опасность? Он следующий кандидат на ее зловещие «косметические процедуры»? Я не могу разобрать слов, но звучит она взволнованно. Я сажусь, раздумывая, не стоит ли его окликнуть, проверить, все ли в порядке, и заодно дать Гвен понять, что мы ее раскусили. Но Рис отвечает тихим, успокаивающим тоном, в котором нет и тени страха. В этот момент я опускаюсь до того, что неловко прижимаюсь ухом к открытому вентиляционному отверстию между нашими купе. И замираю в смятении – и, надо признаться, сгораю от стыда, – когда мгновение спустя крышка вентканала захлопывается с другой стороны.

Их неразборчивое бормотание выводит из себя, поэтому я иду в туалетную комнату, хватаю один из крошечных стаканов и прижимаю его к стене – как в старых полицейских сериалах, которые любит папа.

Увы, разницы почти никакой, но мне удается уловить несколько слов. Звучат мое имя, имена Гвидиона и Самиры. Кровь приливает к лицу, и я отворачиваюсь, едва сдерживаясь, чтобы не забарабанить в стену и не потребовать объяснений, почему они обо мне говорят. Но голоса становятся еще тише, почти переходят на шепот, и все мое тело, словно слабыми разрядами тока, пронзает ужас.

Мне уже случалось видеть Риса, когда он говорит таким тоном: добрым и ободряющим одновременно. И я точно знаю, как он сейчас на нее смотрит. Обычно в тех редких ситуациях, когда он так себя ведет, я закатываю глаза, но втайне я это обожаю. Потому что звук этого голоса словно сулит мне все то, чего мне так не хватало, что я искала – и безуспешно – в других местах: утешение, уверенность, обещание, что, может, все сложится и не так, как мне хочется, но точно будет в порядке.

Внезапно передо мной возникает картина: они сидят рядом на его койке, их плечи и бедра соприкасаются. Ее красивые блестящие черные волосы щекочут его лицо, а великолепные льдисто-голубые глаза оттеняются стыдливо опущенными темными ресницами.

Я накрываю голову подушкой.

Глухое бормотание не смолкает, и я вставляю в уши наушники, глубже зарываюсь в подушку и молюсь, чтобы мне не пришлось мучительно прислушиваться к каким-нибудь подозрительным паузам. Также я «случайно» ударяюсь локтем о перегородку и фальшиво кашляю, чтобы напомнить этим двоим, как непристойно близко мы находимся. Но наконец, погрузившись в расслабляющую фоновую музыку, я снова уплываю в сон.

Май прошлого года

Рис звонит мне даже раньше, чем я добираюсь до дома, – точнее, пытается позвонить. Но я чувствую себя просто по-идиотски. Увидев его имя на экране, я тут же сбрасываю вызов. Разве я не доказала, что ничем не лучше всех ужасных бывших Бекетта? Заявилась к парню домой одна, разлеглась у него на кровати – и не то чтобы у меня была веская причина, я даже учебники не взяла.

В итоге Рис присылает мне сообщение. Конечно, с извинениями. Доброжелательными, искренними. Он многословно объясняет, что именно произошло, и просит прощения за то, что могло показаться, будто он пытался воспользоваться моим нестабильным эмоциональным состоянием, – а это последнее, чего он хотел...

Последнее, чего он хотел?

Я не могу читать дальше. Нажимаю «Удалить» и ничего не отвечаю.

А когда Бекетт возвращается, я испытываю небывалое облегчение. Ему не требуется много времени, чтобы понять: что-то не так. Я шокирована тем, как сильно он злится: он расхаживает по комнате и обзывает моих друзей всеми возможными словами. Мне хочется вступиться за них – мысленно я так и делаю, – но я вдруг осознаю, что не хочу его поправлять, не хочу, чтобы он обрушил весь этот гнев на меня. Ведь разве не я, в конце концов, во всем виновата?

Когда он только вернулся, то был страшно рад меня видеть – как возбужденный щенок. В одной руке у него были цветы, в другой – еда навынос из Nando’s. Но когда я во всем признаюсь, он велит мне уйти. В его глазах стоят слезы, он спрашивает, почему он всегда на последнем месте в списке моих приоритетов, почему я учитываю чьи угодно чувства, кроме его.

В последнее время я привыкла отключать звук на телефоне, когда мы вместе. Если звонят друзья – а после той провальной встречи они звонят очень часто, – он неизменно отпускает какие-то жестокие, пренебрежительные комментарии в их адрес. Я мягко прошу его прекратить, говорю, что они желают мне добра, что он не знает их так, как я. Но один лишь вид сообщения от Кейси или Стиви – даже безобидное «Ты в порядке, детка?» – сразу портит ему настроение.

В глубине души я понимаю: ситуация накаляется. Во-первых, страдает учеба: приближаются экзамены, и мои преподаватели – да и я сама – все сильнее переживают, что я не наберу достаточно баллов для поступления в выбранные университеты. Еще одна вещь, которую Бекетт, похоже, не желает понимать. Ему-то не приходится беспокоиться об учебе: он сразу получил теплое местечко в офисе своего отца. Он упорно отвергает саму мысль о том, что мне действительно нравится учиться и что в выбранной области мне нужен диплом, чтобы найти приличную работу.

Я пытаюсь наверстать упущенное, но по вечерам мы все чаще засиживаемся допоздна, а когда у Бекетта выходные, он предлагает прогулять школу и вместе побродить по городу. Так и получается, что время, которое у меня остается до выпускных экзаменов, утекает, как песок сквозь пальцы.

В день его возвращения из поездки я по глупости оставляю телефон на кухонной столешнице, когда отправляюсь в ванную. И, конечно, именно в этот момент приходит очередное сообщение от Риса.

Я подумывала о том, чтобы заблокировать его номер. Это определенно облегчило бы мне жизнь. Но не смогла заставить себя так с ним поступить. К тому же он никогда не пишет ни о чем серьезном. Зато время от времени присылает странные мемы про покемонов, которые неизменно вызывают у меня улыбку.

Я возвращаюсь в комнату и сразу чувствую: что-то не так. Словно какой-то первобытный инстинкт подает безмолвный сигнал тревоги – так животное отступает от мутной воды, где поджидают крокодилы.

Бекетт переместился с дивана к кухонной стойке. Голова опущена, а лицо спрятано в ладонях. Красивые золотистые волосы блестят в свете подвесных ламп.

– Эй, что случилось? – осторожно спрашиваю я.

Вместо ответа он злобно толкает мой телефон по гладкой мраморной поверхности. Я инстинктивно ловлю его.

Экран разблокирован – как он всегда настаивает: «Лара, ты же знаешь, у нас нет секретов друг от друга». На экране виднеется простыня текста.

Я начинаю читать сообщение – и сердце уходит в пятки. Сразу понимаю, от кого оно. Вежливый тон. Почти официальный. Запятые в нужных местах. Рис пишет сообщения, как гребаный учитель.

А потом – через несколько секунд – второе сообщение. Постскриптум.

Я смотрю на Бекетта, и меня охватывает тревога, причин для которой более чем достаточно. И не в последнюю очередь из-за слезы, скатившейся по его точеной щеке на полированную столешницу.

– Я так и знал, – только и говорит он.

На мгновение я наивно думаю, что все будет в порядке. Что Бекетт прочел сообщение и наконец понял, насколько нынешний период для меня важен. Он расстроился, узнав, что у меня проблемы с учебой, – я чувствую, как к моим глазам тоже подступают слезы, а в душе вспыхивает проблеск надежды. Вдруг теперь он начнет меня поддерживать и я смогу вернуться в школу без ежедневных допросов до и после занятий. Я глубоко вздыхаю.

– Так я и знал, что ни ему, ни тебе нельзя верить. Объясни мне, почему какой-то парень постоянно тебе пишет и говорит, что скучает? С какой стати это нормально?

Я тут же резко втягиваю воздух. В его глазах нет той печали, которую я себе вообразила; нет, они сверкают чистой яростью. Я неверяще качаю головой:

– Серьезно, тебя волнует только это? Бекетт, я в шаге от того, чтобы завалить экзамены! Разрушить всю свою жизнь!

Он фыркает:

– О? И это моя вина, да? Может, я и мог бы тебе доверять, если бы ты постоянно не пропадала в этом его кафе – которое, кстати, по надежным сведениям от моего отца, еле держится на плаву. Глядишь, и в школе бы чаще появлялась!

– Ты мог бы мне доверять? А я вообще давала хоть малейший повод для недоверия? Хоть раз?

– «Я скучаю... надеюсь увидеть тебя в кафе», – передразнивает он высоким, противным голосом. – Лара, парень пишет тебе, что скучает, а ты ждешь, что я буду с этим мириться? Серьезно?

– Там написано «МЫ»! Мы скучаем! Он имеет в виду моих друзей, Бекетт! Ну, тех, с которыми мне теперь нельзя видеться!

Он с силой бьет ладонями по столешнице, и я вздрагиваю.

– Не пытайся сменить тему, Лара. Ты тоже по нему скучаешь? Отвечай мне. Я имею право знать.

Я прикусываю губу. В комнате опасная, предгрозовая атмосфера. Темная, непокорная часть меня хочет заорать в ответ, что вообще-то ДА, я по нему скучаю! И больше, чем от себя ожидала. Даже больше, чем мне хотелось бы. Скучаю по тому, как его щеки розовеют от смущения после моих ужасных шуток. Скучаю по его глазам и тому, как они выглядят в предвечернем свете.

Даже если он никогда не смотрел на меня так, как мне хотелось, это уже не имеет значения. Больше всего я скучаю по его дружбе. По его доброте. По спокойному принятию...

– Нет! Я уже тебе говорила! – вру я.

С каждой новой ложью от моего сердца словно отваливается по кусочку, оно будто каменеет, когда я отрицаю правду. Мы с Бекеттом друг друга стоим. Похоже, по уровню лживости и жестокости мы с ним одинаковы.

– Я сто лет его не видела, – говорю я. – Он просто передал то, что велел учитель. Почему это так сложно понять?

Бекетт внезапно и резко разворачивается и с силой бьет кулаком в стену. Штукатурка трескается. Я ахаю и отступаю – к дверному проему, в сторону входной двери.

– Он просит тебя встретиться с ним в кафе, Лара!

– Ну и что? – кричу я в ответ.

Мы словно движемся в каком-то диком танго – я делаю шаг назад, он – вперед.

Бекетт никогда меня не бил. Я даже не думала, что он на это способен. Но он и раньше в приступе злости мог что-нибудь разнести: пробить стену, сломать дверь...

– Мы просто друзья, Бекетт!

Еще одна ложь. Я словно не могу остановиться.

Мы с Рисом просто друзья только потому, что он никогда не хотел чего-то большего. Вот почему мы с Бекеттом друг друга стоим. И почему Рис правильно сделал, что не выбрал меня. Наверное, он с самого начала чувствовал во мне какой-то изъян. Чтo-то темное. То, что ставило меня на одну ступень с Бекеттом.

Бекетт останавливается, не дойдя до меня. Его глаза в темноте коридора блестят, как у лиса. Он требовательно протягивает руку.

– Дай мне написать ему ответ, – говорит он.

Это не вежливая просьба – приказ. И я уверена: что бы он ни собирался напечатать, сама я ни за что такого не напишу. Я понимаю, что он расставил для меня ловушку. Круг замкнулся.

– Зачем? – от безысходности спрашиваю я. – Просто скажи, что ему ответить, и я отправлю. Прямо сейчас. У тебя на глазах.

Он саркастично фыркает:

– Ты дашь мне телефон или нет? Если нет, можешь прямо сейчас уходить и больше не возвращаться. Если я не могу тебе доверять, Лара, мы оба знаем: в этих отношениях нет смысла.

Мне следовало воспользоваться шансом. Бежать прочь – и не оглядываться. Нужно было пойти прямо в кафе, извиниться перед Рисом и остальными за то, как я с ними обошлась. Но это казалось невозможным. Я уже слишком сильно увязла. Нас с Бекеттом слишком многое связывало: мои секреты, которые он хранил, ложь, которую я наговорила, чтобы его порадовать. Пикантные фотографии, которые я согласилась отправить в пылу начавшихся отношений, и слова о моем отце, сказанные в порыве гнева. Это напоминало попытку вырваться из липкой паутины: чем сильнее я старалась освободиться, тем больше запутывалась.

Стирая слезы с лица, я дрожащей рукой протягиваю ему телефон. Но, глядя, как он печатает – что-то мерзкое, лживое, чего Рис совершенно не заслужил, – и на его красивом лице играет гадкая улыбка, – я впервые чувствую, как крепко связывающие нас нити начинают ослабевать.

Это начало конца.

Не знаю, сколько времени проходит, прежде чем я просыпаюсь.

Резко открываю глаза. В одном ухе все еще шипит дождь – а второй наушник вывалился. Оглядываюсь, пытаясь осознать, где я.

Что же меня разбудило?

Потом я слышу это: медленный, неровный стук из-за стены – из купе Риса, со стороны его кровати.

Щеки заливает жар стыда, но я беру себя в руки. Ни за что, ни за что на свете Рис не стал бы там делать... ну, вообще что-либо – тем более с Гвен. Проверяю время: три часа ночи. Ведьмин час, как говорит моя бабушка. Время, когда все должны спать, а не заниматься... ерундой с биотеррористами.

Лара, да ладно тебе...

На ощупь ищу второй наушник и натягиваю капюшон халата на голову – теперь я скорее злая, чем смущенная. Эта работа оказалась сущим кошмаром – сразу во многих отношениях.

Но не успеваю я вставить наушник, как снова слышу стук.

На этот раз что-то в нем заставляет меня замереть.

В этом звуке что-то не так.

Я, конечно, не эксперт, но это совсем не похоже на ритмичные движения, когда люди занимаются... тем самым. Звучит как-то даже жутковато – стук слабый, прерывистый, едва слышный.

Я сажусь на кровати.

Рис, только попробуй на меня за это обидеться.

Громко прокашлявшись, я спускаюсь на нижнюю полку и стучу в стену:

– Эй, Рис? Можешь потише там? Три часа ночи.

Едва не фыркаю от собственных слов – я словно чрезмерно вежливая стюардесса.

Повисает многозначительная тишина. И хотя ночь прохладная и я совершенно одна, я чувствую, как лицо медленно заливается краской.

Звук снова раздается – на сей раз это сперва легкий скрежет, а затем долгий, медленный скрип.

«Что за черт?»

– Рис... Прости, что, э-э, прерываю... Но ты меня сейчас реально пугаешь.

Говорю тихо – но достаточно громко, чтобы за стеной меня услышали, кто бы там ни был. Я жду хоть какого-то ответа – приглушенных голосов, смущенного смеха, невнятного извинения – но с той стороны не доносится вообще ничего.

– Рис? С тобой все в порядке?

Стук сменяется громким, почти отчаянным скрежетом.

– Рис, серьезно! Что происходит?

Вслепую ищу телефон – он заряжается на маленьком столике у окна – и неловкими пальцами включаю фонарик, чтобы открыть вентканал и как следует в него поорать. Но от того, что я вижу, кровь стынет в жилах.

Вентканал уже и так открыт, а меж перекладинами решетки проросли тонкие зеленые побеги, покрытые липким полупрозрачным пухом. Они вьются вдоль стены, дотягиваясь до простыней.

Дрожа, я кубарем скатываюсь по лестнице с койки, даже не заморачиваясь натянуть худи, и роюсь в карманах униформы в поисках служебных ключей. Затем с силой дергаю дверь. Зашкаливающий адреналин придает мне сил – всего через несколько секунд дверь распахивается, ударяясь о стену. С досадой замечаю, что вьюнок снова разросся. Отодрав его побеги от двери Риса, я торопливо отпираю ее, даже и не думая стучать.

Не знаю, что я ожидала увидеть, – но в любом случае ничего хорошего. И сначала я даже не могу осознать открывшееся моим глазам.

На цыпочках войдя внутрь, я вижу на верхней полке знакомую фигуру Риса (и он, разумеется, один). Думаю, что ошиблась, и он просто спит, а я – паникерша. Но меня настораживает запах. Я поднимаю фонарик и присматриваюсь.

Это Рис – и в то же время не он.

Понадобилось несколько секунд, чтобы понять, чем он покрыт – и откуда берется эта отвратительно густая травянистая вонь. Элевсина.

Собака моей бабушки – бойкий джек-рассел – обожает есть эту штуку. Липкая, шершавая, летом она постоянно разрастается по саду. На ощупь она противная, как липучка. И сейчас она покрывает каждый сантиметр тела Риса, и в темноте кажется, будто она шевелится.

Под всем этим я едва различаю самого Риса – непонятно даже, где голова, где ноги. Я вижу лишь густую массу извивающихся зеленых стеблей, а слышу только утробный, жуткий звук, вязкий кошмарный хрип удушья, мучительный скрежет.

Он умрет, Ла.

Он умрет, если ты ничего не сделаешь.

Тут меня начинает трясти. Все тело дрожит – и особенно руки. Зубы стучат, в ушах звенит. Я понятия не имею, что делать, как его спасти, – я замираю, способная только смотреть.

Лара, думай – ДУМАЙ!

И тут я вспоминаю: у него есть нож.

Рывком открываю единственный ящик крошечного комода и хватаю нож, несколько раз чуть не выронив его, пока пытаюсь сообразить, как он раскладывается.

Забираюсь на верхнюю полку и принимаюсь осторожно подсовывать лезвие под стебли и взрезать их – начинаю со стороны подушки – там, где, как мне кажется, должно быть его лицо. Пытаюсь удержать равновесие, подстраиваясь под покачивание поезда. Стебли отдираются на удивление легко, как будто даже съеживаются от моего прикосновения.

А он дышит – дышит! Да, да, мы справимся, я смогу...

Продвигаюсь дальше и с такой силой стукаюсь головой о потолок, что купе бешено кружится, а перед глазами на несколько ужасных секунд все плывет. Как только зрение проясняется, я забываю о смущении и перелезаю через Риса, и его тело оказывается подо мной – такое привычное, но холодное под этим толстым коконом из стеблей.

Вскоре я вижу его глаза – темные и полные страха. Я продолжаю отдирать целые охапки этой дряни, освобождая его грудь, затем руки – чтобы он мог мне помочь.

И когда мы заканчиваем, на полу лежит столько травы, что хватило бы на целый сад.

26

В шоке я слезаю с полки и падаю на стул, с ужасом глядя на Риса.

– Черт... Что... что это было? Что происходит?

Он так и сидит на верхней полке, швыряя охапки травы на пол. Лицо у него потрясенное, руки дрожат.

– Что случилось... Лара, я... Думаю, ты только что спасла мне жизнь.

Я смотрю на кучу сорняков на полу, в страхе, что они снова начнут шевелиться – словно тонкие змеи, подползут ко мне, обовьют запястья. Но они будто вянут и темнеют под моим взглядом.

– Кто... кто это с тобой сделал? Что произошло?

Он качает головой:

– Не знаю, как это случилось. Помню только, что, когда я проснулся, трава уже наползала мне на лицо. Я стал ее отдирать, но она росла так быстро, так стремительно, что я просто не успевал, начал задыхаться... – Рис снова прерывисто вздыхает, и я понимаю, что он на грани слез. – Черт.

– Гвен, – мрачно говорю я. – Я слышала, как вы разговаривали. Зачем, ради всего святого, ты ее впустил, Рис? Мы же знаем, что это ее рук дело – Шош практически в этом призналась.

Он смотрит на меня сверху вниз, и я замечаю легкий румянец на его щеках.

– Она пришла сказать, что у нее есть идея, как все это остановить. Она хочет обсудить это и с тобой тоже.

– Ладно, но почему ее всегда тянет поговорить с тобой посреди ночи?

Он замолкает, тщательно обдумывая ответ.

– Она прямо не сказала, но, думаю, Гвен боится своего брата – или по крайней мере опасается его. Мне кажется, она не хочет, чтобы он знал, что она с нами общается.

– Боится Гвидиона? Да ладно. Ее растения, ее исследования, ее ошибка – и ее вина, – резко говорю я.

Рис какое-то время молчит, глядя на быстро увядающие сорняки, все так же разбросанные по полу. Он прокашливается:

– Лара, как... как ты это сделала?

Я поднимаю на него взгляд, сбитая с толку:

– Что сделала?

– Как ты это сделала? Убрала с меня эту траву, я имею в виду.

– Ты же видел. Твоим ножом.

Он качает головой:

– Ладно, но я пытался ее отодрать несколько минут до твоего прихода... Она просто... сразу же вырастала заново, словно из воздуха. А потом вошла ты, и она как будто начала вянуть от одних твоих прикосновений. Это было...

– Странно?

– Потрясающе.

Я молчу – просто не знаю, что ему сказать. У меня нет ответа. Вообще-то это и правда странно, но что в этом поезде не странно? Я просто рада, что смогла помочь.

– Нам нужно немедленно найти Шош, – говорит Рис, слезая с полки и стряхивая с себя остатки сорняков.

Когда я замечаю, что на нем только футболка и трусы-боксеры, то тут же отворачиваюсь к двери, краснея и моргая от смущения. Он тем временем невозмутимо продолжает говорить, неловко натягивая спортивные штаны:

– Как только мы ей расскажем, что видели это – оба, – что эти штуки чуть не убили меня; как только мы в один голос заявим, что мы все в опасности, – ей придется прислушаться. У нее не будет выбора. Она будет вынуждена сразу же остановить поезд или хотя бы принудительно отцепить эти проклятые вагоны.

Но, вспоминая наш последний разговор с Шош, не могу сказать, что разделяю его энтузиазм.

Узкий коридор за пределами наших купе кажется темнее, чем обычно. Толстые плети вьюнка и плюща тянутся вдоль дверных коробок, оплетают лампы и приглушают их свет. В раздражении я срываю со стены охапку растений и с удовлетворением замечаю, как они вянут от моего прикосновения.

– Они повсюду, – говорит Рис, с тревогой глядя на увядшие побеги у меня в руке. – Становится хуже.

– Да, так дальше нельзя, – соглашаюсь я. – Рис, если Шош нас не послушает, что мы будем делать? Нельзя просто сидеть и ждать, пока до нее дойдет.

Рис напряженно поджимает губы:

– Честно говоря, я не знаю, Ла.

Несколько минут уходит на то, чтобы открыть дверь в соседний вагон, – сперва приходится отодрать от нее побеги. И даже здесь растения оплетают светильники на потолке, а из темных углов тянутся тонкие ветви.

Мы находим Шош в комнате отдыха персонала: она безучастно смотрит в пустоту и ковыряет ногти. И хотя мы еще даже не начали говорить, я уже чувствую безнадежность. Пол под столом начал порастать толстым пружинистым мхом, а крапива плотно оплела ручки шкафчиков, блокируя все, что внутри.

Под глазами у Шош – темные круги, и, когда мы подходим к столу, она с силой потирает пальцами лоб. Когда она наконец заговаривает, в ее словах не больше искренности, чем у автоответчика:

– Не знаю, сколько еще раз мне нужно это повторять, но ситуация под контролем. Гвен прямо сейчас работает над тем, чтобы все это обуздать. Все оранжереи заперты, и нам всем просто нужно держать себя в руках и сидеть тихо, пока мы...

Я швыряю на стол мешок с травой, которую мы собрали с пола в купе Риса:

– Сидеть тихо? Шошанна, вот эта дрянь пыталась задушить Риса во сне! Запирание оранжереи ни черта не изменило. Самира мертва! Ее проткнуло шипами, если ты не заметила! Возможно, мертв и Ксавьер – не все это видели, но клянусь, он задыхался от чего-то похожего на... на лиану. Да ты только оглянись! Мы обязаны остановить поезд!

Шош качает головой – решительно, словно падающее лезвие гильотины, словно дамоклов меч, обрекающий всех нас на гибель. Смерть буквально поджидает за каждым углом.

– Мы не можем, – глухо говорит она. – Ты что, не следила за маршрутом, Лара? Разве ты не видишь, где мы находимся?

– Мне все равно, где мы! – кричу я, и голос срывается, а кровь в висках пульсирует в такт стуку колес. – Нам нужно сейчас же сойти с этого гребаного поезда! Нужно позвать на помощь. Ты можешь... можешь связаться с кем-нибудь по рации?

– Она права, – резко говорит Рис, нащупывая под столом мою руку. И, хотя лицо заливает жар, я благодарно сжимаю ее в ответ. – Нужно остановить поезд и сообщить властям. Если ты нас проигнорируешь, мы сами свяжемся с машинистом и заставим его остановить состав. Если ты не хочешь прислушаться к здравому смыслу, думаю, он к нему прислушается, когда все это увидит.

Шош пожимает плечами – так равнодушно, что у меня стынет кровь. Это окончательно лишает меня надежды.

– Валяйте. Попробуйте остановить поезд. У вас нет на это никаких полномочий, но, если вам жить надоело, мешать не стану. Хотя мне любопытно, куда вы направитесь, если мы остановимся. – Она кивает в сторону темноты за окнами. – Мы сейчас глубоко в лесу Шварцвальда. Собираетесь бродить по чащобе, разбрасывая крошки, как в сказке?

Рис обреченно вздыхает.

– Почему ты до сих пор не вызвала помощь? – тихо спрашиваю я, глядя ей прямо в глаза. – Что на самом деле происходит, Шош?

Шош бросает на меня раздраженный взгляд и грызет ноготь:

– Ты что, думаешь, я этого еще не сделала? Господи, Лара, ты считаешь меня настолько безответственной?

Я решаю, что будет разумнее не отвечать на этот вопрос.

– Послушай, ты можешь сколько угодно делать вид, что ничего необычного не происходит, но как минимум один человек в больнице – а возможно, мертв. И Самира мертва! А если бы я не услышала, как Рис колотит в стену в соседнем купе, утром я сообщала бы тебе, что и он мертв. – Я невольно вздрагиваю при этих словах. – С чего ты так уверена, что сама не проснешься завтра с петлей из плюща на шее? А если каким-то чудом выживешь, как собираешься объяснять, что все это произошло под твоим началом, а ты просто беспечно отказалась остановить поезд? Не могу не спросить... Ты в этом как-то замешана?

Шошанна с потрясенным видом оглядывается через плечо, словно боится, что за ней следят:

– Не говори глупостей, Лара. Мы остановимся! Я сразу передала сообщение по рации, как только увидела, что случилось с Самирой. Мы направляемся прямо в Кельн – это ближайшая крупная станция. Я обязательно остановлю поезд. Просто не здесь, не посреди глухого леса!

– И сколько времени это займет? – настойчиво спрашивает Рис. – Ты разве не чувствуешь, Шош? У нас его не так много. – Он указывает на кучу увядших сорняков, лежащую между нами на столе, словно мешок дохлых змей. – Почему так важно доехать до Кельна? Подойдет же любая станция.

Шош резко встает – скрип ножек ее стула заставляет меня вздрогнуть.

– У меня нет на это времени, – говорит она, отворачиваясь от нас и опираясь на стойку, склонив голову. – Вы не знаете всего. Все, что я могу сказать вам сейчас: мы во что бы то ни стало доберемся до Кельна без остановок. – Она медленно поворачивается к нам, ее темные глаза сверкают решимостью. – Во что бы то ни стало, ясно?

27

Мы с Рисом возвращаемся в его купе – подавленные настолько, что даже не разговариваем. Он садится на нижнюю полку и, снова безрезультатно, ловит сигнал на телефоне, а я устраиваюсь в кресле, подтянув колени к груди, и пытаюсь все обдумать. Собрать мысли так же легко, как построить карточный домик.

– Ты ей веришь? – спрашивает Рис. – В то, что у нее есть план?

– Нет, – фыркаю я. – Ясно как день: Шош очень много заплатят, если поезд доберется до конечной станции.

Он кивает, хмуря брови:

– А мы все – просто разменная монета.

«Разменная монета». Я вспоминаю о Самире и вздрагиваю.

– Черт возьми! – восклицает Рис, яростно тыкая в экран телефона. – Как так – совсем ничего? Ни одной полоски сети, ни 3G, ни 4G, ни 5G – вообще ничего! Я даже в Гугл зайти не могу, не то что кому-то позвонить!

– И что именно ты собрался гуглить? – спрашиваю я. – «WikiHow: как сбежать с мчащегося поезда, заполненного растениями, которые хотят меня убить»?

Он бросает на меня мрачный взгляд и в раздражении швыряет телефон на маленький откидной столик:

– Спасибо за поддержку.

Не обращая внимания на его слова, я смотрю на его телефон, и у меня округляются глаза. Я киваю на устройство:

– Черт, Рис, взгляни-ка.

Задняя крышка телефона съехала, и под ней виднеется что-то пушистое и зеленое. Дрожащей рукой Рис берет телефон и снимает чехол полностью. Внутри аппарат покрыт склизким зеленым мхом. Сим-карта уничтожена – почернела и частично разъедена.

– Что за...

Сглотнув, я вытаскиваю из кармана собственный телефон и тут же снимаю с него чехол, вытаскиваю лоток сим-карты. Картина та же. Симка липкая и пахнет затхлостью, какими-то сорняками. Телефон, можно сказать, превратился в кирпич.

Я зажимаю рот рукой, сдерживая вскрик, а Рис глубоко вздыхает, уставившись в потолок.

– Ну, полагаю, это все объясняет, – бормочет он.

– Мы в ловушке, – шепчу я. – Это точно не случайность. Они не хотят, чтобы мы кому-то звонили; у нас нет никакой возможности позвать на помощь...

– Кто? – резко спрашивает Рис, словно я только что разгадала загадку Сфинкса. – Кто – «они»?

Я бросаю на Риса раздраженный взгляд: почему он ожидает от меня каких-то откровений?

– Понятия не имею. А ты? О чем вы с Гвен говорили раньше? Ну, примерно за час до того, как ты чуть не погиб? Шош уже признала, что Гвен со своим маленьким магазинчиком ужасов косвенно виновата в смерти Самиры, но ты все равно решил, что болтать с ней один на один посреди ночи – это хорошая идея?

Он неловко мнется, собирает телефон в единое целое и засовывает в карман, а потом поднимает на меня глаза:

– Я же уже говорил. Она спрашивала, как ты, – между прочим, вполне искренне, как по мне, – выражала поддержку, сказала, что работает над решением проблемы. Учитывая, как сейчас ведет себя Шош, похоже, это наша единственная надежда.

– Работает над решением? – фыркаю я. – И ты ей поверил? Рис, она за всем этим стоит! Кто, по-твоему, платит Шош? Ты вообще не задумывался, что может быть связь между твоей встречей в купе с безумной ботаничкой, изучающей вышедшие из-под контроля смертельно опасные растения, и тем, что спустя несколько минут ты чуть не погиб на том же месте из-за этих самых растений? Знаешь, похоже, твое свидание прошло так себе, Рис.

Он морщит нос:

– Господи, Лара, у нас ничего не было. Она меня старше на три года. Как тебе это в голову могло прийти?

– Ты закрыл вентканал.

– Вентиляцию закрыла Гвен. Думаю, она единственная в этом поезде, кроме нас, кто понимает всю серьезность ситуации, – и единственная, кто еще может все это остановить. И опасалась она на самом деле не тебя, а Гвидиона. По-моему, она боялась, что ты расскажешь ему о нашей с ней встрече раньше, чем мы успеем с тобой поговорить. Ты утверждала, что Гвидион боится Гвен, – но думаю, все наоборот.

Я вздыхаю, постепенно успокаиваясь:

– Думаешь, за всем этим может стоять он?

Рис смотрит мне прямо в глаза:

– Это стоит обдумать. Не знаю... По-моему, она говорила искренне – и явно была обеспокоена. Она не особо много мне рассказала; как я уже говорил, настаивала, что хочет поговорить с нами обоими, когда ты будешь готова.

– Ладно, просто со стороны это выглядит так, будто ты хранишь ее секреты. Сколько мы с тобой уже дружим?

Он мрачнеет:

– Ну, если вспомнить последние месяцы, похоже, вообще не дружим.

Я до сих пор помню выражение лица Риса, когда сказала, что ему больше не стоит ждать меня после школы. Его удивление, боль – и то, как быстро он их скрыл. Помню, как попросила его перестать мне писать... Но хуже всего – я помню его лицо на летней вечеринке. Так что я заслужила эти слова.

В комнате повисает опасная атмосфера. Карты вскрыты, и нельзя предсказать, что будет дальше. Мне хочется проверить, как далеко он готов зайти, как сильно я могу надавить. И это чувство облегчения – как же долго мы оба хотели поговорить начистоту, но слишком боялись, прятались за нарочитой вежливостью, страшась того, что может выйти на поверхность!

– Я просто хочу сказать, что нам нужно держаться вместе, – тихо произношу я. – А это значит – никаких ночных бесед, и тем более с Гвен.

– Почему тебя вообще волнует, чем я занимаюсь у себя в купе?

Почему он так упорно отказывается понимать?

– Совершенно не волнует!

Он опускает взгляд на меня. Между нами теперь считаные сантиметры. Я вглядываюсь в мшисто-зеленые глаза Риса, который смотрит на меня с яростью. Он произносит низко, с ноткой упрека:

– Что-то не похоже.

– Вау, Рис, – отвечаю я. – А ты высокого мнения о себе, да?

Он пожимает плечами и скрещивает руки на груди, отзеркаливая мою позу. Мы сверлим друг друга взглядами.

– Допустим, но я, по крайней мере, его оправдываю, – говорит он. – Хорошие, верные друзья не отрекаются друг от друга трижды, как гребаные апостолы, правда?

И тут в одно мгновение я теряю желание продолжать этот разговор. Сдуваюсь, как проколотый воздушный шарик. Потому что понимаю: мне не победить. Я и правда была паршивой подругой, отрекалась от него раз за разом. Я прикусываю губу, вожу языком по внутренней стороне щеки и чуть откидываю голову – чтобы не расплакаться. Я так устала от слез, но они все равно льются, обжигая лицо.

Вся воинственность тут же покидает и Риса. Ярость в его глазах гаснет, и он кладет руку мне на плечо:

– Черт... Ла, прости, – говорит он. – Я знаю, ты тоже сожалеешь. Я не хотел... Я знаю, что на самом деле это была не ты. Просто мы оба сейчас на взводе.

Другой рукой он осторожно стирает слезу легким движением большого пальца. От его прикосновения у меня перехватывает дыхание, и я забываю выдохнуть – а он смотрит на меня, и печаль во взгляде постепенно сменяется любопытством. Его палец продолжает скользить вдоль моей разгоряченной щеки, опускается к нижней губе, обводя ее контур. Я чуть приоткрываю рот, совсем ненамного, и мой взгляд останавливается на его губах, тоже слегка приоткрытых, цепляется за верхнюю – изящной, правильной формы...

– Ла?.. – произносит он еле слышным шепотом, осторожно приподнимая мой подбородок пальцами.

Тихий стук в дверь заставляет нас отскочить друг от друга, словно нас застали за чем-то неприличным.

Сгорая от стыда, я тут же отворачиваюсь от Риса и неловко вожусь с дверью. Может, Шошанна наконец опомнилась, осознала, что она на самом деле не бессмертна, и теперь готова нам помочь?

Но это не она – на пороге стоит Гвидион в старомодном зеленом смокинге.

– Ребята, я знаю, подслушивать – дурной тон и все такое, – говорит он; я бросаю взгляд на Риса – его щеки ярко-красные. – Но так уж вышло, что я услышал часть вашей сегодняшней беседы с вашей многоуважаемой предводительницей. – Я замечаю, что, произнося свою речь, он смотрит исключительно на меня, а не на Риса. – И хотя она вам, возможно, не верит... я-то знаю свою сестру. И пусть я не обладаю ее опытом, но мне кое-что известно о том, что происходит в этом поезде. – Он делает паузу. – Также я думаю, что вы оба правы. Мы все в серьезной опасности.

28

Когда мы покидаем наше убежище – купе Риса, – я сразу понимаю: ситуация ухудшилась.

Во-первых, стало темнее. Изящные круглые стеклянные светильники в пассажирском вагоне необъяснимо ослабли, потускнели – словно растения каким-то образом вытягивают из них энергию.

Мы молча следуем за Гвидионом сквозь вагоны, утопая в мягком ворсе ковра, тут и там испещренного густыми пятнами лишайника. Наконец мы добираемся до бара «Далия».

Оказавшись на месте, Гвидион перегибается через мраморную стойку, берет из-за бара бутылку красного и наливает себе большой бокал, после чего протягивает ее нам.

Я рассеянно качаю головой. Все и так слишком безумно, чтобы усугублять это алкоголем.

– Та еще была ночка, – бормочет Рис. – А мне через пару часов идти накрывать на завтрак.

Я бросаю на него ошеломленный взгляд, а Гвидион в открытую разражается хохотом – и тут до меня доходит, что этот бокал вина у него уже не первый.

– Завтрак? – с недоверием переспрашивает он. – Дружище, уже некому его подавать. Вокруг полный бардак.

– А где Карлос? – интересуюсь я.

– Примерно час назад помог ему добраться до постели. Он тут изрядно опустошил запасы бара. Похоже, вы двое – не единственные, кого затронуло то, что тут творится.

– Ладно, тогда давай рассказывай. Что на самом деле происходит? – требовательно произносит Рис, который, к моему удивлению, берет себе бутылку пива.

– Ну, для начала, у нас на борту труп. Я, конечно, не так часто езжу на поезде, но, по-моему, это довольно необычно.

То, как буднично он называет Самиру «трупом», заставляет меня содрогнуться – словно холодную воду плеснули на раскаленную сковороду. Рис отпивает из бутылки и устраивается на одном из плюшевых диванов:

– Слушай, хватит этих снисходительных замечаний. Мы здесь и готовы слушать. Что ты можешь нам рассказать? Что мы вообще можем сделать?

Я присаживаюсь на край барного стула, открываю банку холодной газировки и жду.

Гвидион делает еще один большой глоток вина и начинает:

– Моя семья владеет обширными землями в Северном Уэльсе, чуть севернее хребта Сноудон. Кто-нибудь из вас знает эти места?

Я – точно нет. Большую часть жизни я прожила в Лондоне. И какое вообще отношение к ситуации имеет история его жизни?

– Да, – говорит Рис, – и статью мы уже видели. О загадочном исчезновении твоих родителей. – Он язвительно добавляет: – Только теперь оно уже не кажется таким загадочным.

Гвидион пропускает его слова мимо ушей и переводит ледяной взгляд на меня:

– Это место издавна окутано мифами. Сырое, мрачное, окруженное суровыми горами. Суровая земля для суровых людей. История нашего поместья уходит вглубь веков – земля передавалась от отца к сыну и всегда принадлежала нашей семье.

Гвидион замолкает и смотрит на Риса. Я замечаю, что тот в паузах между глубокими глотками медленно и методично рвет салфетку на кусочки.

– Несколько месяцев назад, получив довольно щедрое наследство от дальнего родственника, мой отец нанял команду ландшафтных дизайнеров, чтобы начать вырубку леса в одной из самых диких частей поместья – неподалеку от Каэр-Тиллуана, разрушенной крепости. У мамы была идея построить там несколько модных нынче коттеджей из камня для сдачи в аренду – содержать поместье дорого, а само себя оно не окупает. Как обычно, местные подняли шум. Оказывается, в том лесу росли тысячелетние деревья – а то мы этого не знали. Помимо экоактивистов, была еще куча проблем с незаконными туристами: знаете, эти хиппи новой волны, помешанные на йоге, поклоняющиеся луне и заряжающие свои кристаллы в лесу. Подобная дичь.

Я приподнимаю бровь. Что-то в его рассказе уже кажется немного странным, но я пока не понимаю, что именно.

– Так что отец нанял дополнительную охрану, обнес участок заборами, но расчистка территории все равно заняла куда больше времени, чем мы ожидали, – продолжает Гвидион. – Деревья там были и впрямь старые. Даже древние. Дубы и вязы; их корни уходили глубоко-глубоко в землю, словно простираясь в далекое прошлое. И для полного счастья все там густо заросло терновником и ежевикой. – Он морщит нос, словно эти воспоминания ему неприятны, а затем продолжает: – Спустя несколько недель, в самый разгар работ, когда экскаваторы наконец добрались до оставшихся корней, мы обнаружили что-то наподобие остатков древнего каменного круга. Он был скрыт в гуще леса и полностью затянут растительностью. Мы подумали, что это древнее святилище друидов. В центре круга, словно запертая внутри, была та самая статуя, что вы видели, – артефакт, что сейчас стоит в нашем последнем вагоне.

– Похожая на сову, – уточняю я.

Гвидион кивает:

– Именно. Ландшафтные дизайнеры сразу же позвали моих родителей, чтобы показать находку. Маме статуя понравилась, так что она нашла для нее новое место – на парадной лужайке. У нее в коллекции уже было несколько работ Голдсуорси, Хепворта и им подобных... Так что статуя пришлась к месту.

Он бросает осторожный взгляд на нас обоих в тусклом свете вагона. Дождь снова барабанит по стеклам – словно в такт его рассказу, – и Гвидион будто хочет убедиться, увлечены ли мы историей так, как он надеялся. И мы действительно увлечены. Рассказчик он великолепный. Все дело в его голосе, думаю я. Он такой певучий и глубокий, отчего слова звучат как заклинание.

– Лишь на следующий день мы начали подозревать, что с ней что-то... не так, – продолжает Гвидион. – В тот вечер отец ворвался домой в ярости, залпом опрокинул стакан виски, ругая садовников на чем свет стоит. Оказалось, трава на восточной лужайке за ночь выросла по колено. А помимо этого, статуя, которую мы нашли, была вся оплетена шипами – словно они проросли прямо из нее.

Он рассказывает дальше, и у меня пересыхает в горле.

– Гвен тогда как раз была дома – приехала из университета на каникулы – и ее все это сразу же увлекло. Начала с одержимостью проводить наблюдения: снимала таймлапс-видео, брала пробы почвы и все такое. Поначалу мне тоже было интересно. Мне это казалось... каким-то волшебством. Как будто зачарованное древнее существо заставляет все вокруг него расти. – При этом воспоминании его глаза загораются. – Через несколько дней отцу пришлось доплатить ландшафтной команде, чтобы они расчистили лужайки. Зрелище было еще то: мамины розовые кусты разрослись особенно буйно. В тот же день к нам явился начальник бригады. Мы с Гвен оба заподозрили неладное. Помню, как прятался в нише у главного холла, пока он говорил с отцом. Объяснял он все достаточно неохотно, словно сомневался. Но я все слышал. Все до последнего слова. Как только они вырвали все колючки и выкосили крапиву, у основания статуи обнаружились разбросанные кости.

– Кости? – повторяю я, и волоски на затылке встают дыбом.

Гвидион кивает.

– Маленькие кости – может, кроличьи, а может, птичьи. Сначала мы не придали этому значения... но на следующий день пропал Ворчун.

– Ворчун?

Гвидион тяжело вздыхает:

– Угу... Наш пес. Честно говоря, он был сущим кошмаром. Уродливая тявкающая дрянь – когда мы с Гвен были малышами, он сильно кусал нас обоих, чуть ли не куски вырывал. В тот же день, несмотря на все старания ландшафтной команды, мы поняли: трава на лужайке окончательно взбесилась. Думаю, вы сами можете догадаться, что мы нашли, когда участок снова расчистили.

Рис делает большой глоток пива. Я гадаю, не вспоминает ли он про своего пса.

– Мама была безутешна и сразу потребовала уничтожить статую, все кричала, что та проклята. Я-то был только за – но тут вмешалась Гвен. Она воспользовалась связями отца в фармацевтической индустрии и сумела договориться с одной лабораторией в Восточной Европе. Отправила им все свои записи: таймлапс-видео, пробы почвы, результаты наблюдений – все до последнего листа. И представьте, они высказали желание с ней сотрудничать и предложили совершенно невероятную сумму за изучение артефакта. Вот что мы на самом деле везем на борту – проклятый кельтский артефакт стоимостью в несколько миллионов фунтов.

– Блодьюведд... – шепчу я едва слышно.

– Именно. – Гвидион поворачивается к Рису. – Похоже, следующую часть истории вы уже знаете. Желая хоть ненадолго сбежать от всего этого безумия, я отправился на Миконос с друзьями – а Гвен вернулась в университет. Когда я приехал домой... – он делает паузу, – мои родители исчезли. А поместье... Ну, как вы уже читали в статье, оно было в плачевном состоянии. – Гвидион скорбно качает головой. – Я хотел уничтожить эту штуку – нутром чуял, что это она во всем виновата. Но Гвен буквально взбесилась, стоило мне это предложить. Заявила, что это неэтично, что наш долг – использовать то, что заключено в артефакте, – магия это или какая-то необъяснимая наука, тут уж каждый сам выбирает, – на благо людей. Говорила, что мы могли бы создать благотворительный фонд, направить его силы на помощь странам, страдающим от голода или засухи. И, как дурак, я ее послушал. Да, Гвен – моя сестра, но, честно говоря, мы никогда не были близки. С самого детства учились в разных интернатах. Я толком никогда ее не понимал. – Он замолкает, и лицо его мрачнеет. – И все же я увлекся этой идеей. Мне понравилась мысль заняться благотворительностью – да и, будем честны, после обрушения поместья нам нужны были деньги. Удалось все устроить, и мы сумели забронировать места в этом поезде, чтобы отправиться в путь. Гвен настаивала, что нужно выбрать тихий маршрут – на случай, если что-то... пойдет не так. Уже тогда мне стоило заподозрить неладное. Вагоны сделали на заказ – на аванс, который лаборатория выделила Гвен, – а я вызвался сопровождать ее в качестве своего рода неофициального представителя фонда. Казалось, что все будет в порядке – даже более чем в порядке. По наивности я думал, что мы собираемся сделать для мира нечто по-настоящему полезное. Пока однажды ночью не увидел, как она скрывается в тех вагонах вместе с Ксавьером. – Он продолжает, бросая взгляд на Риса: – Прошлой ночью, когда она вышла из своего купе, я нашел документы, которые она прятала. Узнал, что она на самом деле сделала. И что планирует сделать... если мы ее не остановим.

Мы с Рисом оба неотрывно смотрим на Гвидиона, совершенно завороженные.

– Понимаете ли, то место, к которому мы все ближе и ближе с каждым мгновением, куда мы на самом деле везем артефакт, – это вовсе не исследовательский центр. По крайней мере, не в том смысле, как Гвен это подавала. И близко нет. На самом деле Гвен продала его – за сумму, которой с лихвой хватит на безбедную жизнь. Но деньги она получит только в том случае, если сделку одобрят – если она сможет доказать, что артефакт работает. И продала она его не какой-то научной лаборатории – а крупному производителю биологического оружия.

– Погоди, погоди... Постой минутку, – говорю я неестественно спокойным голосом. – Так, значит, у нас есть какой-то волшебный артефакт, который управляет растениями, и твоя сестрица-злодейка собирается продать его как биологическое оружие? Да ладно тебе, Гвидион. Это же не новая серия «Черного зеркала». Боже... – Я медленно хлопаю в ладоши, бросая взгляд на Риса в поисках поддержки: – Я к тому... да ну, серьезно. Это самая лютая дичь, какую мне только доводилось слышать. Да, Рис?

Я чувствую беспокойный зуд под кожей – Рис почему-то не торопится меня поддержать. Он, похоже, всерьез обдумывает услышанное – и от этого мне становится еще тревожнее.

– Как? – спрашивает он, подаваясь вперед. – Допустим, мы тебе верим, допустим, все, что ты рассказал, – правда... Но как именно его можно использовать в качестве биологического оружия?

Губы Гвидиона изгибаются в легкой улыбке. И меня раздражает, что теперь его куда больше волнует мнение Риса, чем мое.

– А ты подумай. Ты уже видел, на что она способна даже здесь, на борту этого нелепого поезда, где ей негде развернуться, и с кучкой лишь самых обыкновенных растений. Представь, что она сможет сделать, если ее не контролировать. Если накормить досыта. Дома, где она подпитывалась случайными лесными тварями, рабочим потребовался целый месяц, чтобы расчистить тот лес. Каждый день зелень нарастала заново – и становилась гуще, сильнее и, что хуже всего, страннее.

Я сглатываю, когда до меня доходит суть его слов, в которые до сих пор сложно поверить:

– Ладно, допустим, это правда. И что мы собираемся делать?

Гвидион кивает, словно уже все продумал, – и это вдруг кажется мне на удивление обнадеживающим.

– Как только я нашел документы, то встретился с Шошанной и машинистом. Мы договорились действовать тихо, чтобы не вызвать панику. Сейчас мы меняем маршрут – едем в ближайший крупный город, в сотне миль от Шварцвальда. Там мы все сможем безопасно сойти, а с Гвен разберутся власти. Шошанна просто не хотела поднимать лишний шум.

Я резко втягиваю воздух. Лишний шум? Погибла моя подруга. Несколько часов назад чуть не погиб Рис. Я заставляю себя дышать. Несмотря ни на что, мне становится легче от мысли, что Гвидион на несколько шагов опережает сестру и уже привел свой план в действие.

Может, все наладится?

Рис прочищает горло:

– Кстати... как он активируется? Артефакт. Ты упоминал кости...

Гвидион прищуривает глаза, затем вздыхает:

– У меня есть ощущение, что вы оба уже догадываетесь.

– Я так и знал! Еще в тот первый день в вагоне, – говорит Рис хриплым от шока голосом. – Я видел. Это же кровь, да? Боже, прям как какое-то чудовище.

Гвидион коротко качает головой, его глаза расширяются в странном подобии благоговения:

– Она не чудовище. Она – Блодьюведд.

– Леди цветов, – говорю я. – Цветоликая. Я помню эту историю. Но подожди, зачем ей... убивать людей?

Гвидион складывает пальцы домиком.

– В конце мифа создавший ее маг накладывает на нее проклятье – превращает в сову, обрекая скитаться в ночных небесах и никогда больше не видеть солнца. Думаю, она злится. Считает, что наказание было несправедливым – впрочем, так и есть. Полагаю, она жаждет мести. – Он встает и подходит ко мне так близко, что становится почти неуютно. – Но разве ты этого не знаешь? – шепчет он. – Разве ты, единственная из всех нас, не чувствуешь этого? Ее боль. Ее муку. Ты слышишь ее, правда? Она говорит с тобой.

Я смотрю на Гвидиона в замешательстве.

Нет, не в замешательстве – в страхе.

– Что? Нет, я не понимаю, о чем ты.

Но я понимаю.

Тот странный шепот, который я каждый раз слышу в вагонах-оранжереях. Безумный сон, приснившийся мне тогда в поле. Это была она? Может ли Гвидион говорить правду? Откуда он это знает?

– Ее сотворили из цветов, – говорю я, вспоминая легенду. – Из таволги, дубового цвета и дрока. Она была прекраснейшей из женщин, когда-либо живших на земле. Но она не хотела быть женой – по крайней мере, женой Ллеу. План мага провалился, его верный друг погиб от руки ее любовника, и тогда он проклял ее. Превратил из цветов в сову – хищницу.

Глаза Гвидиона блестят в тусклом свете, как два ледника:

– О, разумеется... Так что не стоит удивляться тому, что она начала охотиться.

29

У Гвидиона непривычно потрясенный вид, словно его самого пугают собственные слова. Рука дрожит, когда он ставит стакан на барную стойку. Если он все это выдумал, то актер из него превосходный.

Я испускаю неровный вздох.

– Не хочется в это верить, но после всего, что случилось, всего, что я видела... – мрачно признаю я, – я верю.

Рис сдирает этикетку с пивной бутылки, хмурит брови:

– Значит, мы все застряли здесь с этой штукой на... сколько ты сказал? На сотню миль?

Гвидион кивает:

– Примерно так. Нам нужно держаться вместе и быть начеку, пока не остановимся.

Я обдумываю его слова. План достаточно простой, но что-то все равно не дает мне покоя, что-то все же не сходится.

– Тогда давай поговорим с машинистом, – бросаю я, незаметно проверяя, не блефует ли он. – Выясним точно, сколько еще нам торчать в этом адском поезде.

– Хорошая идея, – кивает Гвидион. – А пока вы занимаетесь этим, я выясню, что затеяла Гвен. Она уже несколько часов не выходит из своего купе, и это меня тревожит.

Мы молча смотрим ему вслед.

– Ну, ты знаешь его лучше. Ты ему веришь? – спрашивает Рис, когда мы остаемся наедине; его изумрудные глаза буквально впиваются в меня.

Я вдруг невольно вздрагиваю. Я все еще не доверяю Гвидиону, но многое из сказанного им звучит абсолютно логично. Да и странные события порождаются странными вещами, разве нет? А я никогда не видела ничего страннее той статуи – живой и в то же время неживой, совсем непохожей на безликие слепые изваяния, которые стоят в музеях. Нет, то, что находится в том вагоне, – это нечто совершенно иное: сотканное из мольбы, отчаяния и леденящего ужаса.

Я прокашливаюсь, прежде чем ответить, тщательно подбирая слова:

– В обычной ситуации я бы подумала, что он нас разыгрывает или, скажем вежливо, испытывает проблемы с психическим здоровьем. Но это было до того, как я увидела все своими глазами. Происходящее в этом поезде... не поддается логическому объяснению. Это странно естественно и в то же время нет, если ты понимаешь, о чем я. Сверхъестественно.

Рис деловито кивает, затем встает:

– Да, понимаю. Хватит с нас. Мне плевать, что там говорит Шошанна. Надо поговорить с машинистом. Я не претендую на полное понимание того, что тут творится, но оставаться на борту поезда с этой штукой еще сотню миль – чистое безумие.

Я следую за ним – мысли трепещут, словно крылья колибри, – мимо крошечного кабинета Шошанны, больше похожего на отгороженный офисный закуток, к кабине машиниста, дверь которой всегда заперта.

Рис с такой яростью начинает колотить в дверь, что это меня пугает. Так ведет себя человек на грани срыва.

– Эй! – кричит он. – Эй, машинист, откройте! Нам нужно с вами поговорить. Это срочно, нужно остановить поезд как можно скорее!

Я настороженно выглядываю в окно. Мимо стремительно проносятся темные деревья. Едва рассвело. Луна все еще висит в небе – яркая, насмешливо-желтая.

Рис снова принимается барабанить в дверь, и я хватаю его за руку:

– Эй, эй... подожди. Подумай. Если Гвидион говорит правду, если мы хотя бы наполовину верим тому, что он сказал, тогда, может, Шош права – особенно если она сотрудничала с Гвен и знает, на что способен артефакт. Точно ли мы хотим останавливаться посреди глухого леса, кишащего всякой... растительностью? Ты уверен, что это хорошая идея?

Рис прислоняется к двери и вслед за мной смотрит в окно, на темные ряды невероятно высоких елей:

– Ладно, ладно. Понял. Но все равно: если Гвидион объяснил ситуацию машинисту, тогда почему мы до сих пор не отцепили те вагоны?

В кабине царит зловещая тишина.

Рис толкает дверь кабинета Шош – к счастью, пустого – и через мгновение возвращается с огнетушителем. Затем принимается колотить им по двери кабины, оставляя заметные вмятины.

– Вы там в порядке? – орет он нервным, хриплым голосом. – Вы нас слышите? Нам срочно нужно отцепить несколько вагонов! У нас проблемы!

Странно. Оттуда не доносится ни звука. И, вместо того чтобы сбавить ход из-за устроенного Рисом грохота – хотя бы потому, что какой-то безумец чуть ли не выламывает дверь, – поезд как будто только набирает скорость.

Осознание неприятно наползает, словно побеги ядовитого плюща.

– Что-то не так, Рис... что-то здесь не так, – выдавливаю из себя я. Потому что, если я скажу это громче, догадка может оказаться правдой. – Все было не так с самого начала, а мы все были слишком заняты, поглощены работой, сменами, этой дурацкой оранжереей – и ничего не замечали.

Рис поворачивается ко мне, бросает огнетушитель и откидывает темные волосы со лба; глаза у него дикие.

– Что? Что не так? Что ты имеешь в виду?

– Машинист. Где он? Кто он? Где он был все это время? Он хоть раз приходил на ужин? Где его купе? Ты когда-нибудь наливал ему выпить? Представляешь, как он вообще выглядит?

– Вот дерьмо, – выдыхает Рис, чуть ли не сползая по стене. – Дерьмо. Ты права.

Я проскальзываю в кабинет Шошанны и включаю три древних монитора над ее столом.

– Что ты делаешь? – спрашивает Рис.

– Камеры, – бормочу я. – Не понимаю, почему мы не додумались до этого раньше. Может, найдется запись того, что случилось с Самирой.

Рис качает головой:

– Это же их личные вагоны, помнишь? Вряд ли там установлено видеонаблюдение.

Мониторы мерцают и загораются. Сейчас на экранах – кухня, лаунж «Кедр» и коридор, ведущий к пассажирским купе. Все помещения пусты.

– Как переключиться между камерами? – вслух спрашиваю я, разглядывая древнюю панель управления, отделанную орехом. Вижу три одинаковых диска и принимаюсь их крутить. Картинка рябит и начинает меняться.

На экране появляется бар «Далия» внутри какое-то движение: Гвидион снова пьет вино. От этого зрелища мне становится не по себе. Я знаю, какими бывают люди, когда переберут. Мой собственный отец – живой тому пример.

На втором мониторе – лаунж с роялем, камера направлена на дверь оранжереи. Я сглатываю: она слегка приоткрыта. А третий монитор, похоже, показывает... какой-то безумно разросшийся сад – видимо, вид внутри одной из оранжерей.

Я киваю на экран:

– Смотри. Ты говорил, в этих вагонах не будет камер.

– Не должно быть... О... О нет, о боже, – бормочет Рис, отступая от монитора; лицо его бледнеет. – Черт.

Из-за обилия растений в кадре я не сразу понимаю, что там не так.

Этот квадрат, который выглядит как заросшая растениями теплица, – на самом деле кабина машиниста. Помещение маленькое и тесное, мир за окнами проносится мимо, а все доступное пространство покрыто листьями размером с обеденные тарелки и вычурными чудовищными цветами: их лепестки, которые я вижу на старомодном мониторе, – ярко-голубые, белые и темно-синие. Но больше всего меня пугает, заставляя руки неудержимо трястись, вовсе не это.

Приглядевшись, я вижу фигуру в форме: она распласталась на сиденье лицом к панели управления, голова неестественно запрокинута. Изо рта, раздирая челюсти широко, словно кукле-марионетке, вырываются гигантские извивающиеся лианы; они ползут к ветровому стеклу и обвиваются вокруг панели. Глаза машиниста больше ничего не видят, прямо из глазниц растут темно-синие цветы.

– Нам конец, правда? – кричу я; слезы беспомощно катятся по щекам. – Что бы ни случилось, нам конец. Этот состав никто не ведет. По крайней мере, никто из людей. Тут никого нет уже бог знает сколько времени. Мы вот-вот врежемся в другой поезд... в станцию... может, в любую секунду... и мы все погибнем. Мы...

Рис хватает меня за руки и притягивает к себе:

– Ла, послушай меня. Послушай. С нами все будет в порядке. По большому счету поезд едет не так уж быстро. И вспомни, что Шош говорила, когда мы только сели. Мы едем в основном по запасным и неиспользуемым путям. С нами все будет хорошо. Если мы сможем выломать дверь и...

Я мотаю головой:

– И что тогда? Мы вдруг чудесным образом научимся водить поезда? Или понадеемся, что там книжка «Управление поездом для чайников» в бардачке?

Рис тяжело вздыхает и поворачивается к мониторам, ища кнопку выключения:

– Знаешь, мне жаль, что у меня нет ответов на все вопросы, – тихо говорит он – так, что у меня сжимается сердце. – Хотелось бы, чтобы были. Но я делаю все, что могу.

Я собираюсь извиниться, как вдруг он в ужасе отскакивает от панели:

– Что за черт?! – В его голосе теперь даже не удивление, а какая-то обреченность.

Я прослеживаю его взгляд. Из отверстий розеток пробиваются усики плюща.

– Может, рискнем дернуть стоп-кран? Заставим эту штуку остановиться? – спрашиваю я, пытаясь скрыть дрожь в голосе.

Рис качает головой:

– Уже пробовал. Он отключен – вероятно, Шош постаралась, – добавляет он, мрачно оглядываясь на ее кабинет.

Это не совсем то, что мне хотелось бы услышать.

– Ладно, – говорю я. – Ладно...

– Давай соберем всех, объясним, что нам нужно самим остановить поезд – и прямо сейчас. Может, у кого-то еще найдутся идеи, как это сделать.

Я сомневаюсь:

– Всех? Даже Гвен? Несмотря на то, что рассказал Гвидион?

– Кстати, я подумал над его словами, – глубокомысленно говорит Рис. – И все-таки что-то в его истории не сходится. Допустим, понятно, что он не хочет, чтобы то, что находится в последнем вагоне, попало в лабораторию, – это логично. Но... – Он замолкает. И я снова понимаю: в рассказе Гвидиона есть какой-то обман, он где-то запутался... но я слишком издергана, чтобы сообразить, где именно.

– Но? – с тревогой подталкиваю его я.

– Ну, почему не свернуть куда угодно? В первое же безопасное место? Зачем ехать в крупный город? Я плюс-минус был с ним согласен, пока он этого не сказал – мне показалось, что это странно. Самое очевидное решение – отцепить вагоны. К тому же то, как он все это преподносил, напоминало скорее спектакль, чем искренний рассказ. – Он делает паузу. – И еще Гвен сказала кое-что раньше, никак не могу выбросить из головы.

– Продолжай.

– На самом деле важнее то, чего она не сказала. С тех пор как они сели в поезд, она все время беспокоится о Гвидионе. Ты сама видела: она почти не выпускает его из виду – словно одержимая нянька. Разве она похожа на человека, который везет оружие и ждет, что за него отвалят кучу денег? Что, если она беспокоится не о самом Гвидионе, а о том, что он может сделать?

Мы оба вздрагиваем, когда ветки стучат и скребутся в окно рядом с нами.

Из кабинета за моей спиной доносится тихий шорох, и я вскрикиваю, когда что-то жалит меня в лодыжку. Вокруг нее обвился тонкий зеленый стебель – крапива. Теперь она покрывает весь пол кабинета, мягкие зубчатые листья растут и раскрываются с каждой секундой.

Я отпихиваю стебель прочь, и Рис мрачно следит за моим взглядом.

– Пойдем в библиотеку, – говорит он. – Там безопаснее. Придумаем, как сообщить всем новости. Здесь у меня все время такое чувство... Ну, не знаю. Как будто нас подслушивают.

Я бы предпочла тишину и уединение своего купе, но он прав: наши вагоны уже слишком близко к этим быстро разрастающимся колючим дебрям. Я живо представляю, как мы заперты там в ловушке, а шипастые стебли прорастают сквозь дверь, блокируют выход, а потом обвиваются вокруг наших шей.

Мы скользим по поезду, словно печальные призраки, и я замираю перед входом в тихое пространство кофейного лаунжа «Азалия», а затем запираю за нами дверь.

Библиотека пуста – и это одно из немногих мест в поезде, еще не захваченное растительностью. Я следую за Рисом между книжными стеллажами в тихий уголок и падаю на огромный кожаный диван, а он прислоняется к окну, глубоко задумавшись.

– Если бы только был способ отцепить те вагоны... – произносит он.

Я качаю головой:

– Даже если бы он был, думаю, уже слишком поздно. Эти растения... они повсюду. Рис, мы в ловушке. И время у нас на исходе. Что... что, если мы не выживем? У нас больше нет вариантов. Что, если мы просто ждем... ждем смерти?

Губы дрожат, когда я произношу это слово, и я ожидаю хоть какого-то утешения от обычно стойкого Риса. Но он молчит, и тяжелые, мрачные секунды тянутся одна за другой.

– Ни за что, – наконец говорит он с тихой решимостью. – Та Лара, которую я знаю, никогда бы не сдалась без борьбы.

Я качаю головой в тихом отчаянии:

– Да? Ну, может, я уже не та Лара, которую ты знал.

– Нет. Ты все та же Лара, какой я тебя помню. Еще... до всего.

«Та Лара, которая была тебе не нужна», – с горечью думаю я.

Напряженное молчание повисает между нами. Я почти вижу невысказанные слова – они будто парят в воздухе, просясь, чтобы их произнесли вслух. Рис не смотрит на меня. Когда он наконец решается заговорить, голос его звучит низко и дрожит.

– Если... если мы в беде, – начинает он, слегка запинаясь, – в серьезной беде, я... я хочу быть с тобой честным кое в чем. Насчет того, что было между нами. Не хочу потом жалеть... – Он замолкает, обрывая фразу.

– Жалеть о чем? – тихо спрашиваю я. У меня ясное ощущение, будто я делаю шаг в капкан.

Рис на мгновение опускает взгляд, словно теряет смелость, но тут же поднимает голову и смотрит на меня зелеными глазами – серьезно, пристально, словно пригвождая бьющуюся бабочку к доске.

– Ты знаешь, о чем, Лара. Мы оба знаем. Сколько еще мы будем делать вид, что ничего не было? Та вечеринка. И все, что случилось после.

Я провожу влажной от пота рукой по лицу. Не знаю, выдержу ли я этот разговор прямо сейчас. Отчаянно хочу, чтобы он был рядом со мной, – и в то же время мечтаю, чтобы он оказался за миллион миль отсюда. Хочу, чтобы он исправил все, что между нами пошло не так, – но не хочу об этом говорить. И...

Хочу его.

Да... да... это неизбежно. Несмотря на все, что происходит, это просто какой-то возмутительный биологический факт. И, вместо того чтобы утихнуть из-за стресса, это чувство почему-то только усиливается – от осознания, что у нас остается все меньше возможностей, все меньше времени. В отличие от меня, Рис совсем не изменился. Он всегда был самим собой – стойкий и до раздражения благородный. А мне хочется, чтобы он наконец отбросил в сторону свое благородство. Хочется запустить обе руки в его непослушные темные кудри и заставить его отвести этот вечно все понимающий взгляд. Потянуться к нему, впиться в его губы – и в отчаянии я гадаю: а хочет ли он того же? Если я воспользуюсь этим шансом, последним возможным шансом, ответит ли он на мой поцелуй? Будут ли его губы такими же жадными, как мои? Столь же отчаянными? Неужели я просто неправильно поняла все, что случилось в тот день в его комнате? То, как его тело прижималось к моему – горячее, жаждущее? Нет, не может быть.

Я сглатываю всхлип разочарования. Даже если я не ошибаюсь в своих чувствах, даже если Рис хочет того же, я знаю: он не сделает ничего – ни того, чего хочу я, ни того, чего хочет сам, – пока мы не обсудим все как следует.

Но единственное, чего я точно не хочу, – это говорить. Вина, стыд – все это по-прежнему давит слишком сильно.

– Послушай, Лара... – начинает Рис. – Я знаю, ты не хочешь это обсуждать, но...

У меня болезненно сжимается живот, сердце бешено колотится о ребра.

– Рис... Пожалуйста. Я просто... Я не могу. Слушай, ты же знаешь, мне очень жаль. – Слова вырываются точно сами собой. – Ты же знаешь, я чувствую себя ужасно из-за того, что между вами произошло. Да, я совершила ошибку, огромную ошибку. Я честно это признаю... Чего еще ты от меня хочешь?

Рис молчит целую минуту. Затем качает головой:

– Нет, речь не об этом... Я не об этом хотел поговорить. А о том, что случилось раньше. До... него.

Я гляжу на него, в кои-то веки потеряв дар речи.

К моему ужасу, Рис прячет лицо в ладонях и всхлипывает – всего один раз, резко, отчаянно. Затем снимает очки и грубым движением вытирает глаза.

– Послушай... – начинает он. – Я много об этом думал, наверное, даже до ненормального много... но... если ты... если ты не можешь говорить со мной честно и открыто, тогда... если нам вообще удастся сойти живыми с этого проклятого поезда, нам... нам лучше держаться подальше друг от друга. И... и навсегда. Не думаю, что общение теперь идет кому-то из нас на пользу.

Голос его дрожит, и у меня сердце разрывается на части.

– Рис?..

– Я так старался делать все, как ты хочешь, Ла. Старался все похоронить. Забыть. Притвориться, что ничего не было. Принять, что я все испортил, и двигаться дальше. Но быть здесь... наедине с тобой... в общем, дело в том, что я больше не могу притворяться. Это больно.

Я встаю и пересаживаюсь к нему, осторожно отводя его руки от лица.

– Ох, Рис... Я просто... – И теперь настает моя очередь плакать. Правда, плачу я тихо и радуюсь, что свет такой тусклый: в нем слез почти не видно. – Мне так стыдно. За то, как я с тобой обошлась. Как я обошлась с Кейси, со Стиви... со всеми вами. Но больше всего мне стыдно за то, как я позволила ему со мной обращаться... какой глупой я была, что это допустила. Какой слабой, раз все это терпела. Я по тысяче раз на дню спрашиваю себя, почему не ушла раньше. Ведь если бы я ушла, тогда, может...

– Ты не глупая, – яростно возражает он, притягивая меня к себе так близко, что мы оказываемся лицом к лицу и прятаться уже негде. – И ты не слабая. Тебе нечего стыдиться. Он тебя мучил. Перестань извиняться – это не твоя вина. Тебе не за что просить прощения. Лара, во всем случившемся не было твоей вины.

30

В тишине библиотеки он встает, не отпуская моих рук, притягивает меня к себе и крепко обнимает – я прижимаюсь щекой к его теплой груди. Ощущение до странности знакомое: я вдыхаю его запах – запах свежевыстиранного белья и соленого пота, – пока он осторожно гладит меня по волосам, нерешительно зарываясь пальцами в пряди. В этом объятии сквозит какое-то беспокойство: мы оба хотим большего, и вот его рука опускается на мою талию, притягивая меня еще ближе.

– Ни в чем, – повторяет он тихо, но твердо, уткнувшись в мои волосы. – И ты же знаешь, я никогда не злился – уж на тебя-то точно. Никогда. Но в последнее время... я просто... просто не знаю, как находиться рядом с тобой, Ла... так, чтобы не было очевидно, что я хочу... – он сглатывает, голос звучит низко и хрипло, – того, чего не хочешь ты.

Чего не хочу я?

Несмотря на все, у меня вырывается беззвучный смешок.

Чего не хочу я? Как он может так ошибаться? Я никогда и ничего не хотела больше.

Но я не могу произнести это вслух – не в силах даже подобрать слова после этого неожиданного откровения. Вместо этого я поднимаю руки, запускаю пальцы в его волнистые волосы и притягиваю его лицо к своему.

И наконец мы целуемся – по-настоящему. И это совсем не похоже ни на то, что я могла бы вообразить, ни на один поцелуй из тех, что были у меня прежде. Его сладость ошеломляет: я словно растворяюсь в луговом ковре из желтых лютиков, блаженно тону в золотом солнечном свете. Поцелуй медленный и вдумчивый, нежный и изучающий. В нем все то, о чем я когда-либо мечтала и чего не могла получить.

– Лара, – шепчет он мне в губы, голос звучит мягко, удивленно. Его темные ресницы опускаются на щеки, когда наши губы снова и снова встречаются – с каждым поцелуем неловкость между нами тает.

Диван тревожно скрипит, когда он берет мое лицо в ладони и с тихим вздохом усаживает меня к себе на колени. Мои руки обвивают его шею; я робко отвечаю на его поцелуй, когда наши языки встречаются. Сначала он сдержан и внимателен, но быстро отбрасывает притворство – его поцелуи вскоре становятся такими же горячими, как и мои.

И впервые с тех пор, как я села на этот поезд, мои мысли где-то далеко – я наслаждаюсь им: таким знакомым и в то же время таким непривычным. Это другой Рис, сбросивший маску: с тяжелым учащенным дыханием, разгоряченным телом и сердцем, что бешено стучит напротив моего.

– Лара, подожди, – хрипло шепчет он.

Я отстраняюсь и глажу его по лицу, слегка раздосадованная.

– Почему? Тебе не кажется, что мы и так слишком долго ждали?

Он не отвечает – только улыбается, нежно запускает руку в мои волосы, притягивает меня к себе и снова целует. Этот поцелуй – более долгий, глубокий, дразнящий и на удивление умелый. На мгновение я ревниво задумываюсь о том, чем Рис занимался все эти потерянные месяцы и с кем, – но уже через секунду теряюсь в нем, мысли утекают, словно песок сквозь пальцы, тело инстинктивно прижимается к нему, а руки отчаянно стремятся исследовать его, узнать как можно ближе.

Он ловит мое запястье и отстраняется с беззвучным смехом.

– Невероятно долго. Но я хочу, чтобы между нами все было особенным, – тихо говорит он, откидываясь на спинку. Его зеленые глаза мерцают во тьме. – Не хочу, чтобы в воспоминаниях остался этот... этот поезд.

И я сдаюсь – он прав. Я тоже сажусь прямо, а он приглаживает мои волосы и коротко целует меня снова – на этот раз задумчиво, рассеянно.

– Простите, что прерываю, – раздается тихий, бесстрастный голос от двери.

В дверном проеме, в слабом свете, льющемся из окна, виднеется силуэт Гвен в запачканном лабораторном халате. Один глаз у нее заметно опух и синяк уже наливается жутким багровым цветом. Она делает шаг внутрь вагона и закрывает за собой дверь.

– Господи, кто тебя ударил? – спрашиваю я, вскакиваю и бросаюсь к ней.

– А ты как думаешь?

Ответ очевиден – и он как нож в самое сердце. Гвидион.

– Ох, Гвен, – мягко произносит Рис, подходя к ней. – Что случилось? Чем мы можем помочь?

Мне искренне ее жаль, но все же есть в ней что-то такое, что до сих пор меня тревожит. Ее льдисто-голубые глаза блестят слишком ярко, а улыбка чересчур широкая – словно ненастоящая. Оба, брат и сестра, все это время носили маски. Я пытаюсь представить, какими они могли бы быть на самом деле, когда садились в поезд, – без брони Гвен из холода и шика и без показного жизнелюбия Гвидиона.

– Он уже рассказал вам, да? – говорит Гвен. – По крайней мере, какую-то историю. У него это всегда хорошо получалось. – Она бродит по вагону, наугад берет книгу и небрежно листает страницы. – И вы ему поверили, правда? В конце концов, это становится все труднее и труднее отрицать, не так ли? – Она кивает в сторону окна. – Я думала, будто знаю, что делаю... Нет, не так. Я действительно знала. – Гвен смотрит на Риса; ее ледяные глаза удивительно красивы в рассветных лучах. – Я знала, потому что была предельно осторожна: все мои наблюдения, все те данные, все исследования... Я была способна все учесть, все объяснить. Но теперь? – Она горько смеется. – Теперь все это не имеет значения. Мне следовало тщательнее подумать о том, что он затевает. Нам не стоило отправляться в путь весной. Знаешь, это всегда было мое любимое время года – пора, когда все начинает цвести и расти... в том числе и она.

Я надеюсь, что это просто участок пути заброшенный и старый, но такое чувство, что лес за окном с восходом солнца подбирается все ближе. Зеленые юные деревца касаются стекол, в темной чаще теперь пестрят самые разные краски, и цветы осыпаются с ветвей, словно конфетти.

– Гвен, этот артефакт... – говорит Рис. – Как мы можем это остановить? Никто из вас не доберется до места назначения, ты ведь это понимаешь, да? Ты ничего не продашь, вы даже не покинете этот поезд, если мы не положим этому конец.

Гвен издает резкий истерический смешок, от которого я вздрагиваю.

– Так вот что он вам сказал? Дай угадаю... Я какой-то злой гений, который хочет продать артефакт как оружие? Гвидион всегда был виртуозным лжецом – это идет рука об руку с его даром рассказчика. Это все он, понимаешь? Он все это устроил. Он его продал. Он соврал мне, чтобы уговорить поехать с ним, заявил, что интересуется моими исследованиями и хочет помочь мне создать благотворительный фонд – ту же самую чушь, которую, вероятно, он сказал и вам. Но я быстро поняла, что все это ложь. Еще одна глава в его книге сказок. Он всегда беспокоился только о себе.

Она почти выплевывает слова, затем снова смеется – звук напоминает скрежет битого стекла, и я невольно вздрагиваю.

– Полагаю, он также сказал вам, что экспериментировал всего лишь с кроликами и прочей живностью – ну, знаешь, чтобы посмотреть, как их кровь повышает... урожайность. И, как в любой хорошей истории, в этом есть доля правды – поначалу так и было... но потом у него появились идеи... он стал любопытным, жадным... Прощай, бедный старый Ворчун. А вскоре после этого начали пропадать люди: садовники, почтальоны... даже наши родители.

– Он их убил? – спрашиваю я потрясенно. – Ваших родителей?

– Не своими руками, – отвечает она неестественно легким тоном. – Он не глуп. Не оставил следов, по которым его могли бы вычислить. И кстати, он провернул тот же трюк здесь, в поезде. Тонко. Умно. Никто не понимал, что происходит с Ксавьером, Кэсс, баронессой... с Самирой... пока не стало слишком поздно. Видите ли, ее нужно кормить, иначе ее сила, ее влияние ослабевает. Мы все в опасности. Хотя... – Она наклоняет голову и, широко раскрыв глаза, смотрит на меня. – Он быстро сообразил, что ты – совсем другое дело.

Эти растения, буреющие и съеживающиеся от моего прикосновения, тот странный шепот, который я слышу в вагонах-теплицах, – настойчивый и все более требовательный. Да, я начинаю догадываться, что она имеет в виду.

– Все оказалось довольно просто: вы заложники поневоле. Отчасти поэтому он и выбрал поезд: все как на ладони, сидите и ждете. Он опаивал пассажиров, а затем использовал их кровь, чтобы кормить ее. Совсем немного – ровно столько, чтобы, проснувшись, они чувствовали себя чуть менее отдохнувшими, чем обычно, слегка одурманенными, слабыми, но без каких-либо явных проблем. Можно даже подумать, что не так уж это и плохо, да? В конце концов, люди постоянно сдают кровь для больниц. Но мы быстро выяснили, что процесс не так безобиден, как кажется. Понимаете, она забирает твою кровь, а ты взамен вбираешь в себя частичку ее самой. Все начинается с кашля или простуды, но это не вирус – по крайней мере, не в привычном смысле. Она проникает в тело, превращает внутренности из животных в растительные. Она делает людей похожими на себя, понимаете? Превращает их в цветы.

Меня осеняет чудовищным осознанием. Тело из цветов, лежащее навзничь под артефактом. Бедный Ксавьер, кашляющий лепестками, давящийся лианами; Самира, утыканная шипами...

О господи.

– Ты все это знала – и не попыталась его остановить? Не подумала кому-то рассказать? – выдыхаю я, не веря своим ушам.

Гвен пожимает плечами:

– Люди всегда верят ему больше, чем мне. Так было всю нашу жизнь. С чего мне было ожидать, что в этот раз будет иначе?

– Гвен... что... что мы можем сделать? – спрашивает Рис с ноткой отчаяния в голосе.

– Да, – говорю я, и тонкий луч надежды пробивается сквозь тьму. – Мы ведь можем что-то сделать, правда? Должен быть способ это остановить. Если кто и знает как, то это ты.

То, что она не отказывается сразу, обнадеживает. Гвен изучала эту штуку месяцами – возможно, она знает о ней даже больше, чем Гвидион.

– Гвен, – настаиваю я, – если ты действительно хочешь поступить правильно, ты должна что-то придумать... ты должна нам помочь.

– Да, – решительно говорит Рис. – Давай соберем всех. И ты расскажешь нам, как это остановить.

Мы с Рисом будим всех и собираем в лаунже «Кедр». Страх и неуверенность в помещении почти осязаемы. Баронесса выглядит так, будто за то время, что я ее не видела, она постарела на десять лет. Ее обычно аккуратная завивка растрепана, и она напоминает мне Красную Королеву из «Алисы». Бекка ведет себя на удивление тихо – наблюдает за всеми недоверчивым взглядом темных глаз, и впервые за все время она без наушников. Шошанна сидит по-военному прямо, все еще отважно пытаясь создать впечатление, будто она знает, что делает, – но обкусанные ногти и покрасневшие глаза говорят об обратном. По крайней мере, она вроде бы больше не хочет запереть меня в купе.

Карлос без сил валяется на диване – выглядит он паршиво, а к груди, словно священную реликвию, прижимает почти пустую бутылку виски.

Гвен заходит последней – вид у нее потрепанный: волосы собраны в небрежный хвост, обычно алые губы потрескались, и на них нет ни следа помады.

– Где Гвидион? – спрашиваю я.

Рис хмурится и коротко качает головой:

– Я его не нашел. В купе его не было.

Позади нас, со стороны служебных помещений, раздается странный грохот и скрежет. Там словно что-то яростно содрогается, будто сквозь поезд пытается пробиться огромный червь.

– Что, собственно, происходит? – раздраженно вклинивается баронесса. – Если мы все в опасности – как та бедная горничная, – то почему, ради всего святого, поезд до сих пор не остановился?

Шошанна хрипло отвечает:

– Мы идем по расписанию – остановка в Кельне. А до тех пор я искренне советую всем разойтись по своим купе и запереть двери, пока поезд не достигнет пункта назначения.

– И это все? – настороженно спрашивает Бекка. – А как же все эти... растения?

Шошанна больше ничего не говорит.

Неожиданно подает голос Карлос:

– Да ладно тебе, Шош. Они заслуживают той же честности, какую ты проявила ко мне. Может, скажешь им, что кое-кто из присутствующих вроде как заключил сделку с лабораторией биологического оружия и теперь мы все из-за этого в смертельной опасности, черт возьми?

Баронесса ахает и тут же заходится в жестком приступе кашля, прячет лицо в сгибе локтя, ее покрасневшие глаза слезятся. Я в безмолвном ужасе наблюдаю, как с ее губ слетают кроваво-красные лепестки.

Я попала в настоящий кошмар, и выхода отсюда нет.

Следующей заговаривает Бекка.

– Да... Что-то точно не так, – тихо произносит она. – И дело не только в растениях. На борту ходит... какая-то болезнь. Она точно была у Ксавьера... и, думаю... – она сглатывает, – и, думаю, мы тоже заразились. В горле першит. Но это не похоже ни на один вирус, которым я болела прежде, и на простуду тоже. Это похоже на... шипы. Как будто что-то застряло в горле и не выходит... и... растет. – Она проводит бледной рукой по своей бледной и хрупкой шее. – И весь этот состав провонял какими-то отвратительно тошнотворными духами. – Она поворачивается к Шошанне. – Что вы с нами сделали? Мы что, умрем? Я хочу сойти с этого поезда – и прямо сейчас!

Шошанна кивает с видом полного понимания, готовая разразиться все теми же лживыми речами, которые мы с Рисом слышали уже тысячу раз:

– Очевидно, у нас на борту... э-э... непростая ситуация. Это исследование... те растения, которые мы везем, вызвали проблемы. Но, как я уже объясняла вам всем, мы изменили маршрут и должны остановиться на следующей станции...

– О господи, Шош, избавь нас от этого, – сердито перебиваю я.

– Прошу прощения?

– Ты меня слышала. Ты больше не контролируешь ситуацию! Более того, ты сама отчасти виновата в том, что мы вообще оказались в этом положении.

– Кто-нибудь уже говорил с машинистом? – спрашивает баронесса тонким голосом. – У него наверняка есть какие-то соображения на этот счет. Я имею в виду, нужно спросить, какой выход он считает самым безопасным.

И кто ей скажет, что на месте машиниста теперь буквально растение?

Баронесса пытается встать, но Бекка усаживает ее обратно, серьезно покачав головой, а Гвен без сил опускается в кресло, обхватив голову руками, – она практически в ступоре.

Снова раздается тот странный неприятный звук, как будто что-то продирается сквозь поезд, а затем – внезапный сильный скрежет за дверью, ведущей в пассажирские купе.

– Что это? – вслух спрашивает Бекка.

– Шош, ну же. Что будем делать? Отцепим вагоны или остановим поезд? Мы не собираемся просто тут сидеть, – говорит Карлос, поднимаясь на ноги.

Мы все полукругом обступаем ее, ожидая ответа.

Шошанна хмурится, и на мгновение ее охватывает колебание.

– Знаете что? С меня хватит! – резко бросает она с такой решимостью, что я чувствую искру надежды. – В конце концов, это всего лишь растения, ради бога! И мы так близко к конечной точке. Но если вы все твердо намерены остановить поезд, то знаете что? Удачи вам.

С этими словами она стремительно выходит за дверь.

Секунду спустя раздается крик.

31

Карлос, Рис и я тут же бросаемся на крик – выбегаем из лаунжа, проносимся через вагон-ресторан и спальные вагоны. В конце коридора Карлос останавливается как вкопанный:

– Какого?..

Я неохотно делаю шаг вперед, чтобы посмотреть, на что он уставился.

Весь вагон, где раньше были купе для персонала, заполнен жуткими шипами – они больше напоминают огромный ком колючей проволоки, чем творение природы. Шипы занимают все пространство от пола до потолка и совершенно непроходимы. Из глубины их темного сплетения доносится тот низкий звук, как будто что-то ползет. И колючая масса разрастается с каждой секундой.

В нескольких метрах от них, прислонившись к стене, на полу сидит Шошанна. Ее лицо исполосовано царапинами, одна, особенно заметная, – прямо под глазом. Одна штанина пропитана кровью, другая закатана, и видно, что щиколотка распухла и покраснела, будто от ожогов крапивы.

– Они... они двигались... – хрипло выдавливает она. – Обвились вокруг моей ноги и как вцепились...

Я протягиваю руку, чтобы коснуться этой колючей массы. Сероватые усики ползут вперед и обвиваются вокруг моего запястья, словно любопытные змеи. Я резко отдергиваю руку, стряхивая острую боль, и сую палец в рот. На мгновенно увядшей ветке остается одинокая рубиновая капля крови.

Рис и Карлос, оба бледные как полотно, помогают Шош подняться.

– Вы что, не понимаете, что оно делает? Оно не просто захватывает поезд, – шепчу я едва слышно. – Оно оттесняет нас всех ближе к теплице. Оттесняет к... ней.

Ветки расположены близко и плотно друг к другу, каждая усеяна шипами, похожими на зубы. Я едва различаю дверь за ними. Скоро они захватят и пассажирские купе.

– Это пираканта, – тихо говорит Рис. – У моего отца она растет в палисаднике – чтобы люди не сидели на нашей ограде и не курили, пока ждут автобус.

– Ни у кого тут случайно не завалялась бензопила? – с пьяной беспечностью интересуется Карлос.

– Гвен, – говорит Шош, морщась от боли, пока Карлос и Рис помогают ей подняться. – Поезд никак не остановить – никак. Он не остановится, пока не доедет до Кельна. Гвен – наша единственная надежда добраться туда живыми.

Увидев окровавленную ногу Шош, баронесса пронзительно визжит.

Не обращая на нее внимания, я поворачиваюсь к Гвен – мне уже тошно от ее молчания.

– Давай. Скажи что-нибудь. Что насчет того «решения», над которым ты якобы работала, – или это была ложь? Есть ли у нас хоть какой-то шанс доехать до Кельна и не умереть? – Вопросы так и сыплются из меня, я не в силах удержаться.

– Все, что я могу... это извиниться, – едва слышно произносит она на фоне тихого, испуганного гула голосов. Мы все замираем и смотрим на нее. Она гордо поднимает подбородок – пусть даже всего на мгновение. – То, что я изначально считала благородным делом... оказалось... ах... – Она кашляет, сгибается пополам и стонет.

Я встаю:

– Гвен?

– Да, – отвечает она, пытаясь совладать с собой. Ее веки трепещут, бледные руки дрожат, словно лилии на ветру.

И вдруг я все понимаю. Как я могла этого не замечать? Все это время она казалась мне надменной и отстраненной, а на самом деле она просто очень напугана. Я подхожу к ней и тихо говорю:

– Все в порядке, Гвен. Мы слушаем. Что мы можем сделать?

Наши взгляды встречаются, и она решительно кивает, сглотнув.

– Я не могу контролировать происходящее, – признается она. – Я стараюсь... я делаю все возможное, но есть переменные. Для тех, кто не понимает, почему мы не можем просто остановить поезд... кабина машиниста... вышла из строя. И даже если бы нам удалось это сделать, при нынешнем неконтролируемом росте остановка посреди леса или любого заросшего участка будет самоубийством. Весь состав, скорее всего... просто поглотит.

– Поглотит? – недоверчиво переспрашивает Карлос.

– Что еще за «переменные»? – уточняет Рис.

– Раньше это не было так опасно, – продолжает Гвен, глядя в одну точку и обращаясь скорее к самой себе. – Я имею в виду артефакт. До того, как мы сели в этот поезд, я полностью контролировала ситуацию, точно знала, что делаю. Но когда в тщательно выверенную экспериментальную среду попадают новые переменные, новые раздражители...

Она замолкает и смотрит на меня. Я провожу рукой по лицу. Спекулятивная наука – это совсем не то, что нам сейчас нужно. Нам нужно знать, как дожить до ближайшей остановки.

– Ты можешь придумать какой-нибудь... не знаю, пестицид или что-то в этом роде? – в отчаянии спрашивает Рис.

Гвен качает головой:

– Я не уверена, что эти растения вообще можно уничтожить... но у меня, возможно, есть противоядие. Оно не позволит тому, что случилось с Ксавьером, повториться с кем-то еще. Мне нужно еще немного времени. Я должна вернуться в свое купе, проверить исследования. Может, я что-то упустила, может, есть что-то еще, что я могу сделать. Должен быть какой-то способ хотя бы замедлить это.

Я бросаю взгляд на Риса, скептически морщусь и качаю головой – потому что у меня нет ни малейшего намерения ждать, пока именно Гвен, из всех людей, вытащит нас из этой передряги.

Июнь прошлого года

Ежегодная школьная вечеринка – и последний раз, когда я виделась с Рисом до нашей встречи на борту поезда, – проходит в огромной викторианской оранжерее местного музея, который когда-то был усадьбой эксцентричного коллекционера.

Сначала я хотела взять с собой Бекетта. Видит бог, я так давно нормально не общалась ни с кем из друзей, что мне, наверное, теперь требуется его компания, чтобы поддерживать разговор. Но по мере того как наши отношения развиваются (или, скорее, портятся), я все больше переживаю о том, какую сцену он может устроить.

– Это всего на пару часов, хорошо? Можешь забрать меня пораньше, если хочешь. О времени договоримся.

Он улыбается, но той едва заметной улыбкой, в которой я уже научилась распознавать предупреждение:

– О, круто. Значит, меня туда не приглашают? Приходите без парней – так, что ли?

– Тебе бы все равно там не понравилось, – убеждаю (вернее, пытаюсь убедить) его я. – Будет типичная школьная тусовка: разогретые полуфабрикаты из буфета и ужасная музыка. Совсем не в твоем вкусе.

В сам вечер мероприятия я нервничаю. Но я дала обещание, и к тому же Кейси уже ждет меня, как и говорила. Стоит в блестящем зеленом комбинезоне возле витрины с окаменелостями динозавров. Поймав мой взгляд, она направляется прямо ко мне:

– Да! Ты все-таки пришла! О боже, Лара, так здорово тебя видеть! Э-э, ты чего такая напряженная?

Я с облегчением улыбаюсь ей. Странно быть здесь одной, без Бекетта рядом – чувствую себя так, будто лишилась какой-то части тела.

– Кейси, – говорю я, не переставая улыбаться, и делаю большой глоток газировки, которую она мне протянула, – о боже, как твои дела?

Она крепко меня обнимает:

– Стиви говорила, что тебя не будет, но я знала, что ты придешь. Сама-то как? О боже, ты выглядишь так шикарно! Чем занималась? Моя мама звонила твоей бабушке на прошлой неделе – хотела убедиться, что ты еще жива!

– Да, извини, – бормочу я. – Я просто так... занята.

Занята тем, что заваливаю учебу – даже свою драгоценную историю. Занята тем, что отдаляюсь от всех друзей. Занята тем, что становлюсь кем-то другим. Кем-то, кто мне даже не нравится.

Кейси понижает голос:

– Так... э-э, ты собираешься с ним поговорить или как? Должна сказать, твое сообщение его немного задело.

Я прекрасно знаю, о ком она. Уже заметила его: стоит в кругу одноклассников, как всегда расслабленный, в красной клетчатой рубашке. Я всегда завидовала тому, насколько он комфортно чувствует себя в собственной шкуре. Давно не разговаривала с Кейси, но с Рисом не общалась еще дольше. А после того сообщения, которое Бекетт ему отправил, я сильно сомневаюсь, что он вообще захочет когда-либо со мной говорить.

Но прежде чем я успеваю принять решение – например, сбежать, потому что прийти сюда было явной ошибкой, – Кейси уже машет ему, подзывая к нам.

Он замирает, когда наши взгляды встречаются. Беззаботная улыбка тут же сходит с его лица.

Я делаю глубокий вдох. Слова, которые я репетировала с того самого момента, как согласилась прийти, крутятся у меня в голове.

– Рис, – говорю я как можно бодрее. – Э-э, как твои дела?

Он хмурится, услышав мой тон, и я чувствую себя полной дурой.

– Ла?.. Привет. Не ожидал тебя здесь увидеть. Ты... ты в порядке? Мы все за тебя переживали. Не видели тебя уже несколько недель...

– Я как раз рассказывала, как мы все пытались ей дозвониться, – строго добавляет Кейси.

Слова вырываются у меня сами собой:

– Рис, я не отправляла то сообщение – это были не мои слова. Но мне жаль, что тебе пришлось его прочитать.

Даже сейчас я это вижу: черный текст на зеленом фоне. Две синие галочки рядом. Прочитано. И никакого ответа – ни тогда, ни потом. Эти слова ночами стоят у меня перед глазами – неоново-зеленые, словно мрачное мигающее предупреждение.

Сама мысль об этих словах даже сейчас заставляет меня сгорать от стыда – оттого, что я не могу отозвать это сообщение, удалить его, хотя бы извиниться. Точнее, не могла до этого момента.

Но, к моему удивлению и облегчению, Рис качает головой, словно это никогда не имело никакого значения:

– Да ладно, Ла, я ни секунды не думал, что это ты. Но что у тебя с учебой? Куратор по посещаемости говорит, что встречался с твоей бабушкой, но больше ничего не рассказывает. Мы гадали, не заболела ли ты или что-то в этом роде... Серьезно. Я звонил – много раз...

Я снова начинаю раздражаться – меня опять загоняют в угол.

– Знаю, как я уже говорила, я была... занята, – нервно смеюсь я. – Что за допрос, ребята? Мы так давно не собирались вместе – давайте просто хорошо проведем время?

Рис пожимает плечами. Он все еще выглядит сбитым с толку, словно пытается решить в уме какое-то сложное уравнение.

– Конечно... Как я уже говорил, я... мы... скучали по общению с тобой, наверное. Мы знаем, что у тебя с Бекеттом все серьезно, и это здорово – мы рады за тебя, – но мы по-прежнему твои друзья, ты же в курсе?

Мне больше нечего сказать – оправданий не осталось.

Кейси смотрит на нас обоих, а неловкое молчание нарастает и нарастает, пока не становится почти осязаемым. Затем, к моему облегчению, она берет меня под руку:

– Ну что, тогда пошли, Лара. Мы со Стиви пронесли водку. Увидимся позже, Рис.

32

Мы с Рисом машинально следуем за Гвен к ее купе.

Толстые плети плюща свисают над головой, а пол зарос густыми стеблями крапивы. Гвен тихо ругается, стряхивая колючки чертополоха с пальто, пока мы пробираемся сквозь заросли.

– Вы что, собираетесь следить за мной? – бесстрастно спрашивает она, заходит в свое купе и сразу направляется к столу, на котором стоят несколько штативов с пробирками и центрифуга.

– Просто хотим убедиться, что ты сделаешь именно то, о чем говоришь, – отвечаю с умеренной резкостью, застывая в дверном проеме.

Мой взгляд тут же устремляется в угол комнаты. «Проект» Гвен вырос до отвратительных размеров – его верхушка уже касается потолка. Как она до сих пор умудряется кормить эту тварь одними мухами?

– Сколько у меня времени? Кто-нибудь знает, сколько осталось до остановки? – спрашивает Гвен, начиная возиться с чашками Петри.

Рис пожимает плечами:

– Шош должна знать. Пойду выясню.

Он направляется обратно в лаунж «Кедр», а я замечаю, что дверь в купе Гвидиона, дальше по коридору, приоткрыта. Заглядываю в щель, но там пусто. Его предательство должно было сильнее меня задеть, но нет. Я как будто этого ожидала. А может, у меня просто притупилась чувствительность к таким вещам. Люди способны чертовски сильно разочаровывать.

– Гвидион сказал, что ты заходила в ее комнату... одна и без ключа.

Мне требуется секунда, чтобы понять, о чем говорит Гвен.

– Наверное, ты просто оставила дверь открытой, – отвечаю я.

Гвен качает головой:

– Я никогда не оставляю дверь открытой. Никогда. Он думает, что ты каким-то образом связана с ней... Это так? Это могло бы помочь.

Я прикусываю губу, вспоминая шепот, то, как статуя словно смотрит на меня, то, как мои ладони идеально вписываются в механизм двери...

– Нет, – резко отвечаю я. Это ложь, но мой первый порыв – отрицать любую связь с этой... этой штукой. Правда в том... что я боюсь исследовать эту связь. – Это все ерунда. Кстати, где Гвидион?

Не понимаю, зачем я вообще спросила. Я и так знаю, где он. Где же еще ему быть?

– Я всегда думала, что это растения шепчут мне, – продолжает Гвен, словно не слыша меня. – Я всегда с ними разговаривала – мы ведь для этого и нужны, правда? Чтобы помогать им расти. И я думала, в кои-то веки они мне отвечают... – Она издает неприятный смешок. – То, что они говорили, Лара... Мне следовало догадаться, что это была она. Он ей не нравится. Совсем не нравится. Гвидион. Она прямо так и сказала. – Гвен ставит чашки на место и смотрит на меня. Мне неприятно выражение ее лица. В полумраке комнаты оно кажется почти лисьим, голодным. – Но ты... Думаю... думаю, у тебя был бы шанс, Лара.

Не могу точно сказать почему, но от этого разговора мне становится жутко не по себе – как и от вида гигантской саррацении, нависающей над Гвен. К тому же с другого конца вагона доносится отдаленный скребущий звук. Я высовываю голову в дверь и нервно оглядываю коридор – к счастью, он пуст.

– О каком «шансе» ты говоришь? – тихо спрашиваю я. Мне не хочется втягиваться в этот разговор с Гвен, но, если есть что-то – хоть что-то, – что я могу сделать, чтобы помочь всем, я не могу просто это игнорировать.

– Ты могла бы с ней поговорить. Попытаться ее образумить. Выяснить, почему она так зла.

– Я не понимаю, о чем ты, – говорю я, хотя прекрасно знаю, что она имеет в виду, просто не хочу этого слышать.

– Возможно, даже уничтожить ее, – продолжает Гвен. – Если хочешь узнать мое откровенное мнение, Лара, думаю, у нас осталось не так много времени.

Гвен отрывается от своих дел за столом и пристально смотрит на меня своими ледяными голубыми глазами. Но мне страшно. Очень страшно возвращаться в те вагоны в одиночку, сталкиваться с той древней силой, что там обитает. А еще и Гвидион...

– Э-э, пойду-ка посмотрю, где там застрял Рис, – бормочу я, отвожу взгляд и быстро скрываюсь в направлении лаунжа, где собрались все остальные.

Рис, Карлос и Шош переместились в вагон-ресторан. Шошанна сидит за столом – бледная и потрясенная, – а Карлос, закатав рукава, деловито снимает со стены большой пожарный топор.

– Рация не работает? – настойчиво спрашивает Рис у Шошанны. – Если бы мы могли сообщить кому-нибудь о том, что здесь происходит...

Шошанна краснеет от стыда и достает рацию из-за пояса, стряхивая на стол засохшие побеги.

– Она не работает со вчерашнего дня... – Шош нажимает кнопку «Говорить», но в ответ – лишь тишина. – Думаю, внутри что-то проросло.

– Нужно прорубиться через эту дрянь и добраться до кабины машиниста, – говорит Карлос, взвешивая топор в руках. – Это единственный путь. Есть ли на борту еще топоры?

Тот факт, что колючее месиво, через которое Карлос собирается прорубаться, менее чем за час распространилось уже на два вагона, не внушает мне особого доверия к этому плану. Но не успеваю я озвучить свои сомнения, как Рис берет меня за руку и мягко уводит от остальных – на кухню. Несмотря на нарастающую панику, от его прикосновения по телу пробегает волна темного трепета. Уже не в первый раз я молюсь о том, чтобы мы все выбрались отсюда целыми и невредимыми.

– Ла... Помнишь, в моем купе... как те растения увядали, когда ты к ним прикасалась? – спрашивает он.

Я бросаю на него недоуменный взгляд, затем киваю в сторону зловещих тонких ветвей, усеянных шипами, которые продолжают расползаться по вагону:

– Да, но это не значит, что у меня какая-то суперсила. Ты же видел, как я трогала тот куст чуть раньше. Ладно, он немного увял, но я никак не смогу сама все это исправить. – Я показываю ему россыпь царапин на запястье.

Он нетерпеливо кивает:

– Я знаю, но если мы расскажем Гвен о том, что произошло, то, может быть, вы вдвоем сможете придумать какой-то план, какую-то идею. Я просто думаю о том, что она говорила тогда в лаунже... О... о переменных...

Я вспоминаю слова Гвен, сказанные мне только что наедине. И представляю лицо Гвидиона – жадное и нетерпеливое, – пока я стою перед артефактом... перед Блодьюведд... И я точно понимаю, что имеет в виду Рис. «Он думает, что ты с ней связана», – проносится у меня в голове.

Мысль о том, что выход из этой передряги может зависеть от меня, ужасает – но если это единственный путь... Руки дрожат, стоит лишь представить, что придется снова войти в те вагоны, снова столкнуться с этой штукой...

– Ты... ты, возможно, прав. – Я испускаю неровный вздох. – Нужно вернуться и поговорить с...

Из соседнего вагона раздается череда коротких, пронзительных, сдавленных криков, за которыми следует сильная тряска – поезд на мгновение содрогается. Подавив собственный крик, я бросаюсь назад по коридору. Дверь в купе Гвен теперь закрыта, а крики прекратились так же внезапно, как и начались.

Как только я открываю дверь, я сразу понимаю: случилось что-то ужасное. В комнате кромешная тьма, а отвратительно сладкий запах теперь смешался с едкой вонью уксуса – сочетание настолько мощное, что я невольно отшатываюсь.

– Рис... – Мой голос срывается. Я не хочу заходить туда одна.

– Что... – начинает он, но тут же умолкает, зажав нос рукавом. Он включает свет. Это ошибка.

Ее растение. Раньше оно доставало до потолка, увенчанное изящным золотисто-красным листом. Но теперь оно сломано и разорвано, нижняя часть «кувшина» распорота, и оттуда торчат две ноги в дорогих балетках Гвен. На уровне колен они обрываются, обнажая пугающе белую кость, а все остальное...

Остальное – исходящая паром пурпурная масса, матово поблескивающая в свете лампы.

Я сгибаюсь, и меня шумно выворачивает прямо на мягкий ковер. Рядом со мной Рис отшатывается и вываливается в коридор. Я выскакиваю за ним, с грохотом захлопывая за собой дверь.

– Какого хрена?! – Я втягиваю воздух. – Что, черт возьми, происходит?! Нам нужно убираться отсюда. Этого не может быть... это безумие!

Теряя самообладание, задыхаясь – вдохи становятся короткими и прерывистыми, – я бросаюсь к ближайшей наружной двери и дергаю стоп-кран.

Разумеется, ничего не происходит.

В панике я хватаю огнетушитель и начинаю колотить им по окну.

– Что за черт, Лара? – говорит Рис, бледный как полотно. – Ты что, собираешься прыгать из разбитого окна поезда, который мчится со скоростью около пятидесяти миль в час?

– Ладно, гений, а что еще нам остается делать? – рыдаю я. – У нас почти не осталось вариантов! Скоро эта дрянь захватит каждый гребаный вагон в этом поезде!

– Лара...

И тут я слышу ее. Ее голос теперь звучит живее, сильнее – уже не шепот, а плавная песня, переливающаяся у меня в голове.

Да, способ выбраться есть.

Лара, я жду...

И выход не в том, чтобы сойти с поезда, – путь к спасению лежит через нее.

Бросив огнетушитель на пол, роняя бесполезные слезы, я иду, опустив голову, в направлении ее убежища – словно на казнь. И мне предстоит столкнуться не только с ней... но и с Гвидионом тоже.

– Лара, куда ты? – окликает меня Рис, но я не обращаю на него внимания, надеясь, что у него хватит ума не лезть на рожон, пока все это не закончится.

Сорняки пробиваются сквозь трещины в паркетном полу. Плющ облепил окна обзорного вагона, обычно такого светлого и просторного, – а теперь огромные панорамные окна похожи на потрескавшийся весенний лед.

Лаунж «Кедр» сплошь покрыт толстым ковром мха, с потолка свисают лианы. Пока я пробираюсь к двери музыкального лаунжа, приходится отрывать от себя крапиву и чертополох – они царапают и жгут руки.

Я вспоминаю, как Рис смотрел на меня с ужасом и изумлением в темноте своего купе: «Как ты это сделала?»

Потому что, как бы растения ни сопротивлялись, ни впивались в кожу, ни обвивали запястья, словно ядовитые оковы, они все же действительно увядают от моего прикосновения – постепенно съеживаются, становятся податливыми, бурыми и безжизненными. За спиной раздаются торопливые шаги, но я не хочу ждать – не могу ждать, иначе потеряю самообладание.

– Лара...

Это всегда один и тот же голос – то в моей голове, то где-то на краю сознания.

– Лара... пожалуйста...

Люди и раньше умоляли меня, а я всегда думала, что знаю лучше. «Лара, пожалуйста, ответь на звонок. Лара, пожалуйста, вернись на занятия. Лара, пожалуйста, брось этого парня. Ты не знаешь, что о нем говорят». Теперь я понимаю: я вовсе не «знала лучше». Как оказалось, я вообще ничего не знала. Игнорировать тех, кому ты небезразлична, – это не смелость и не бунтарство... А обычная глупость.

Если я могу что-то сделать, если есть способ замедлить это, остановить, отвлечь ее, пока мы не найдем выход, – разве это не мой долг? Я так долго жила в оковах страха, стыда, чувства вины... И теперь почти отчаянно хочу ухватиться за этот шанс проявить смелость. С каждым шагом я чувствую себя сильнее, мысли в голове проясняются, я становлюсь смелее. Вот он – шанс доказать, кто я на самом деле, та я, какой была до того, как оказалась погребена под грузом чужих ожиданий.

Я добираюсь до музыкального лаунжа. Здесь ситуация совсем плоха: ядовитый борщевик упирается в потолок, переплетаясь с горцем. Я пробираюсь сквозь заросли, впервые за невероятно долгое время ощущая собственную силу.

Я подхожу к оранжерее. Прижимаю обе ладони к двери и громко произношу ее имя, отвечая на зов.

33

Как только я вхожу в вагон-оранжерею, дверь с грохотом захлопывается за моей спиной.

Секундой позже я слышу, как ручка дергается: Рис пытается попасть внутрь, но безуспешно. Его голос доносится издалека, будто с другого континента. А этот вагон теперь похож на магазин безумного флориста. Из углов тянутся огромные бело-розовые лилии, а пурпурные наперстянки нависают надо мной, словно разноцветные часовые. С потолка густо осыпаются лепестки, а прямо у меня под ногами один за другим распускаются цветы, прокладывая мне тропинку через вагон. Сквозь все это буйство растительности пробиваются розы, и их шипы больно царапают мои щиколотки, пока я пробираюсь вперед. Запах тошнотворный, приторный – он липко обволакивает горло и легкие, словно мед. Мир вокруг меня качается и вздрагивает – то отдаляется, то снова накатывает, как волны, разбивающиеся о берег, – пока я вдыхаю густые золотистые клубы пыльцы, похожие на золотую пыль. Натянув на лицо свой красный шарф, прежде висевший без дела, я продираюсь через очередной огромный куст роз к двери в дальнем конце. Моя кожа испещрена царапинами, словно собранный пазл.

Следующий вагон раньше казался мне более холодным, почти зловещим, но теперь здесь меня ждет передышка. Толстые побеги плюща, извилистые лозы, пальмы с листьями, острыми, как лезвия, – все это словно отступило, образуя узкий коридор из нежной зелени, мирное убежище, мягко приглушающее любые звуки, тревожную какофонию снаружи.

Манящее подойти ближе.

Я вздрагиваю, когда из скрытого алькова впереди появляется Гвидион.

– Лара, я надеялся, что ты придешь, – говорит он.

Теперь передо мной другой Гвидион: его позолоченная маска рассыпается, пропадает. Я вижу, что за его велеречивостью кроются хитрость, расчетливость и опасливая бдительность, а под бесцветными глазами залегли круги.

– Самира... – произношу я, приближаясь к нему и к той последней двери. – Она... она все еще...

Гвидион коротко и рассеянно качает головой.

– Не волнуйся, – говорит он. – Ее перенесли. Там все убрали.

Он снова выдает себя. Говорит так, словно ее жизнь ничего не значила – жизнь этой красивой, умной, смешливой девушки!

– Прости... что? Кто? – возмущенно спрашиваю я. Если мы когда-нибудь выберемся с этого проклятого поезда, смерть Самиры нужно должным образом расследовать; хотя бы на это ее семья имеет право.

Но Гвидион лишь пожимает плечами:

– Ваш прославленный лидер или ее тупоголовый повар, откуда мне знать. Интересно, конечно, сколько моя сестра ей заплатила.

Сейчас очевидно, что он даже не пытается придать своей лжи хоть каплю правдоподобия, и нет никакого смысла ловить его на вранье.

– Зачем ты здесь, Гвидион?

– Хотел поговорить с тобой. Один на один. А ты пришла, потому что она тебя пригласила... Передала свое приглашение, так сказать. Не так ли? – произносит он, понижая голос. Теперь он звучит совершенно иначе: обаяние растаяло без следа, остались лишь дым и тьма, которые всегда таились под поверхностью.

Мне хочется фыркнуть. Хочется спросить его, о чем, черт возьми, он вообще говорит.

Но он прав. Он знает. И ее голос никогда еще не был таким сильным.

Этот шепот – то перебирающий названия тех самых цветов, то переходящий на какой-то другой язык, древний и неизвестный, – становится все громче. Он касается меня, словно крошечные язычки пламени, цепляется за мое сознание, притягивает меня к ней.

– Чего она хочет от меня? – бормочу я.

Но Гвидион уже повернулся к двери.

Я с содроганием смотрю вперед. Мне не хочется идти дальше – там так темно и так странно, будто в каком-то древнем святилище, в храме цветов. И даже без предупреждения Гвен я понимаю: Гвидиону нельзя доверять. Все происходящее словно об этом напоминает, мысль покалывает кожу, будто ядовитый плющ.

Сова на панели пристально смотрит на нас обоих – в ее золотых глазах печаль и мрачное предупреждение.

Гвидион оборачивается ко мне.

– Открой ее, – резко бросает он; во взгляде горит лихорадочное нетерпение.

– Зачем?

– Открой дверь, – повторяет он медленнее, будто несмышленому ребенку.

Я смотрю на него с яростью. Хочется сказать «нет», заявить, что я больше никогда не стану исполнять его приказы, – но теперь я слушаю не его. А нечто куда более сильное. Нечто, чему, как и мне, нет дела до его дешевых трюков и очевидной лжи.

Кладу руки на панель – нажимаю точно так же, как и в прошлый раз. Удивительно, насколько идеально ладони ложатся в углубления.

Раздается сухой щелчок замка, и дверь со скрипом открывается.

– Я так и знал! – восклицает он дрожащим от восторга голосом. – Я знал! О боже, Лара... Лара...

Я отступаю от двери, не сводя с него глаз, – мгновенно насторожившись.

– Я знал все с самого начала. С того дня, что мы провели на лугу. Когда я увидел, что случилось, пока ты спала...

– Что знал? Что случилось, пока я спала?

– Да ладно тебе, – говорит он, игнорируя мой вопрос; голос снова становится мягким, вновь обретает толику былого обаяния. – Входи и познакомься с ней. Познакомься как следует. Она тебя ждала.

Я собираю волю в кулак и вхожу. Образ Самиры навсегда отпечатался в моей памяти. Но вагон почти так же пуст, как когда я впервые сюда попала, а по сравнению с предыдущими – практически пустыня. Над головой в подсвечниках пылают свечи, а Блодьюведд смотрит на меня – ее зловещие глаза мерцают в дрожащем свете. Рядом, в аккуратных каменных желобах, спокойно растут самые опасные растения: белладонна, болиголов, аконит.

Но теперь, подойдя ближе, я вижу: она изменилась. Уже меньше похожа на сову... больше напоминает осыпающийся каменный монолит. У основания в беспорядке валяется груда обломков.

– Что происходит? – спрашиваю я. – Что с ней случилось?

Потому что это не просто статуя – это одушевленное существо и всегда им было.

– Ты... ты пытался ее уничтожить? – добавляю я со смесью надежды и вины. – Это может помочь?

Гвидион хитро улыбается, снова становясь похожим на расчетливого фокусника – торговца пустыми надеждами, мастера лживых иллюзий.

– О нет, она не повреждена. Совсем наоборот... Лара... она меняется.

В этом помещении пульсация в моей голове усиливается. Воздух такой плотный, душный, это непостижимо – словно, войдя в этот вагон, я попала в другую эпоху, в другой мир.

– Что ты имеешь в виду? Меняется... как?

– Уж ты-то должна знать, – говорит он. – Давай. Прикоснись к ней.

Трудно отвести от нее взгляд. Из-под каменной оболочки проступают очертания – предельно женственные и в то же время нет. Сквозь трещины пробиваются толстые зеленые лианы, будто нечто пытается выбраться из собственной кожи.

– Я... я не хочу.

Но, как ни странно, на самом деле хочу. Почти отчаянно хочу, словно меня что-то притягивает.

Не потому, что этого требует Гвидион, а потому что чувствую: она смотрит на меня, почти умоляет, ее глаза заклинают, мерцая золотом в свете свечей:

– Прикоснись ко мне. Дай мне тело. Сделай меня цветами.

От Блодьюведд трудно оторвать взгляд – чем дольше я стою рядом с ней, тем больше во мне благоговения и тем меньше страха, – но я все-таки делаю это: резко оборачиваюсь и смотрю Гвидиону в лицо:

– Я знаю, что ты сделал... с Ксавьером... с Самирой. Я знаю все, Гвидион. Я точно знаю, кто ты такой.

Гвидион с видимым трудом отрывает взгляд от статуи и моргает, глядя на меня, словно удивлен тем, что я вообще здесь. На его лице теперь пустое, бесстрастное выражение – и это пугает меня больше, чем все, с чем мне довелось столкнуться в этой безумной поездке. Словно, кем бы Гвидион ни был раньше, теперь он спрятан, надежно заперт, а его место заняла темная тень. Я отступаю к двери.

Он смеется:

– О? И кто же я такой? Знаешь, Лара, мне с самого начала показалось, что ты чрезмерно озабочена тем, чтобы вешать на людей ярлыки. Я не плохой человек сам по себе... скорее оппортунист.

Я не хочу играть в его игру:

– Пошел ты. Ты ударил свою сестру. Господи... ты убил собственных родителей! Ты чудовище.

Иногда это действительно вот настолько просто.

– Значит, я чудовище до мозга костей? – Хитрая, скользкая усмешка проступает на его лице, тонкая, словно серп убывающей луны. – Что, если рассмотреть на примере? Допустим, один получает по лицу из-за действий другого – кто на самом деле виноват в этой ситуации?

Я безмолвно гляжу на него, распахнув рот от удивления. Он не может, просто не может об этом знать, если только... если только Рис... если только...

– Тебе стоит знать, что Гвен мертва, – резко бросаю я в ответ. – Так что, похоже, ты и правда планировал убить нас всех? Даже родную сестру.

Гвидион издает резкий смешок. Складывает пальцы домиком, и я замечаю, как одинокая слеза катится по его словно высеченному из мрамора лицу, скользит по острому носу и срывается с кончика.

– Это прискорбно, – говорит он, быстро вытирая лицо. – Но другого выхода не было. Она практически сама с собой покончила, решив выращивать ту отвратительную тварь. Есть столько прекрасных растений, на которых можно ставить опыты, и она выбрала саррацению? Отвратительная штука. К сожалению, это наверняка была мучительно медленная смерть. Тело растения наполнено пищеварительными соками. Оно растворяет свою добычу.

Он омерзительно ухмыляется.

– Ты мне противен, – выплевываю я.

Ухмылка превращается в гадкую улыбку.

– Так было не всегда.

– Все это из-за нее. – Я киваю на статую. – Причина в ней, верно? Мы должны ее уничтожить. Иначе мы все погибнем. Даже ты. Разве ты этого не видишь?

Гвидион наигранно изображает шок:

– Уничтожить ее? Ты сошла с ума? «Она», как ты изящно выразилась, сделает меня чрезвычайно богатым... и тебя тоже... если захочешь.

Я пропускаю это мимо ушей.

– Что она такое на самом деле, Гвидион? Она не богиня... она куда хуже, не так ли? Она... она чудовище.

– Нет, не богиня, не монстр и даже не женщина – всего лишь результат заклинания. Попытка создать идеальную спутницу для человека, неспособного из-за проклятия взять в жены смертную. Ее сотворили красивой, послушной, доброй и любящей – воплощением всего того, чем, полагаю, и должна быть жена. Но заклинание дало сбой. Она никогда не любила своего мужа и была ему неверна... а теперь она зовет тебя. Abyssus abyssum invocat^[11]. Подобное тянется к подобному.

– Идеального спутника создать невозможно, – говорю я скорее себе, чем Гвидиону. – Его нельзя изготовить в лаборатории, нельзя вызвать заклинанием. Так это не работает. Вот почему заклинание не удалось. Почему подобное никогда не удается.

«Разве ты не хочешь стать лучше?

Не хочешь быть идеальной?

Теперь ты моя... Ты – улучшенная версия себя.

Мое творение».

Он приподнимает бровь, улыбаясь мне:

– Однако ты все же ответила на ее зов. Я заподозрил это сразу же, как только ты сказала, что побывала здесь. Видишь ли, дверь не открывается кому попало. Похоже, ты имеешь на нее какое-то... влияние. Это поразительно. Впрочем, как и она сама. Именно поэтому я готов включить тебя в свой небольшой план.

– Меня это не интересует, – твердо отвечаю я, удивляясь, почему при всей моей новообретенной уверенности я не догадалась взять с собой хоть что-то похожее на оружие – хотя бы для самозащиты. Сейчас максимум, что я могу сделать, – это разве что попытаться его оттолкнуть.

– Мифологическая основа всего этого меня, честно говоря, не волнует, – легкомысленно продолжает он, словно какой-то карикатурный злодей из фильмов о Джеймсе Бонде.

Я оглядываю комнату, надеясь наткнуться на случайно забытую лопату или грабли.

– Все эти «как» и «почему» – почему она голодна, почему из всех людей она выбрала именно тебя, – все это неважно. Важно только то, что она существует. И у меня есть невероятно щедрое предложение от того, кто хочет ее приобрести.

– Для чего? – спрашиваю я, хотя уже знаю ответ.

– Я же говорил – производитель оружия, – буднично отвечает он. – Один из крупнейших. Я не совсем понимаю, что они планируют с ней делать, и, честно говоря, мне не особо интересно. Но как только я ее доставлю, как только они увидят, на что она способна, я стану очень богатым человеком и покину страну на личном самолете. Ты весьма милая девушка, Лара. Почему бы тебе не отправиться со мной? Мы были бы идеальной парой.

«Я могу сделать тебя идеальной...»

– Что ты имеешь в виду – «увидят, на что она способна»? Ты говорил, что ей нужна кровь, чтобы... чтобы заставить что-то расти. Тебе все равно, что погибнет еще больше людей?

Гвидион пожимает плечами:

– И что? Люди постоянно гибнут. Обычное дело.

– Ты сошел с ума, – бормочу я, отступая назад. – В буквальном смысле поехал крышей.

– Нет, – надменно отвечает он. – Я вовсе не сошел с ума. Просто я сирота с огромным поместьем, которое нужно восстановить – теперь, похоже, в одиночку, – и со счастливым лотерейным билетом в руках.

– Но... но это может изменить мир, – говорю я, все еще пытаясь осмыслить происходящее. – В худшую сторону. Людей могут... приговаривать к казни или бросать в тюрьмы, чтобы накормить ее, чтобы вызвать этот... этот рост и... то, на что она еще способна. Гвидион, в плохих руках это будет убийственно – из-за нее могут развязывать войны!

Гвидион пренебрежительно отмахивается:

– Как я уже сказал, как только эта проклятая штуковина перейдет из рук в руки, мне все равно, что с ней будут делать. Хочешь узнать, сколько я получу? Возможно, это изменит твое мнение.

– Нет, – отвечаю я, продолжая отступать; моя рука тянется к дверной ручке. Я понятия не имею, куда бежать и что делать дальше, но ясно вижу: Гвидион куда опаснее, чем я думала.

– Не так быстро, – говорит он, делая стремительный шаг ко мне. – Она не позволит тебе уйти так скоро. К тому же я с тобой еще не закончил.

Я в ужасе наблюдаю, как толстые стебли плюща вырываются из пола и мгновенно оплетают дверь позади меня, запечатывая выход.

– Как говорится, – продолжает он, кивая в сторону артефакта, – если ты не с нами, значит, ты против нас. А мы не можем этого допустить. Особенно зная, на что ты способна.

Я открываю рот, чтобы возразить, но из него вырывается лишь сдавленный хрип. Толстый побег плюща туго обвивает мое горло, словно рука бандита, а его усики подбираются к лицу, затыкая рот, и я давлюсь, чувствуя его тошнотворный растительный привкус.

И после этого мир ускользает.

34

Июнь прошлого года

– Ла, мне не кажется, что ты в порядке. Нам всем не кажется.

Это происходит позднее на вечеринке – мы с Рисом стоим в тихом коридоре рядом с экспонатами из Древнего Египта. Его голос звучит тихо, обеспокоенно и с ноткой непререкаемости – эту его манеру я терпеть не могу. Довольно смелое утверждение с его стороны. И только когда кто-то наконец произносит это вслух, я осознаю, что все так и есть.

Я в отчаянии вскидываю руки:

– Почему у тебя постоянно возникает эта непреодолимая потребность... опекать меня? Мне это не нужно, Рис; я уже говорила тебе, что сама могу о себе позаботиться.

Мы встречаемся взглядами. В его глазах – печаль, но я с облегчением замечаю, что на этот раз в них нет ни следа жалости – только неуверенность, смешанная с тихой решимостью.

– Знаешь ли, у меня нет непреодолимой потребности кого-то опекать, и уж тем более тебя. И я прекрасно осознаю, что ты можешь о себе позаботиться. Но...

– Что «но»? Почему ты вечно лезешь не в свое дело? – перебиваю я. – Почему ты не даешь мне совершать собственные ошибки? Знаешь, Рис, в каком-то смысле ты такой же, как он, – пытаешься контролировать мои действия и...

Рис улыбается, но в его улыбке нет торжества, только печаль:

– Так, значит, ты это признаешь? Ла, он токсичен. С тех пор, как ты с ним познакомилась, ты словно стала другим человеком. И дело не только во внешности. Ты перестала ходить на уроки; он изолировал тебя от всех нас – от твоих друзей...

И тогда я смотрю на него – по-настоящему, внимательно. И понимаю: он говорит не всю правду. В тот вечер все в нем кажется чересчур продуманным. Он стоит нарочито неподвижно, будто пытаясь скрыть, что слегка перебрал. Он знал, что я буду здесь, и подготовил план, миссию. Я смотрю ему прямо в глаза. Возможно, он способен видеть меня насквозь, но я должна дать ему понять, что это работает в обе стороны.

– От всех них или от тебя? – тихо спрашиваю я. – В смысле, о чем ты больше всего беспокоишься, Рис? Только честно.

Это было жестоко – потому я это и сказала. И теперь я наблюдаю, как в его глазах на мгновение вспыхивает боль, и испытываю при этом странное чувство победы.

Не знаю, как долго я об этом подозревала. Как долго он это скрывал – аккуратно, вежливо прятал. Но случались бесценные мгновения, когда это прорывалось наружу, – мгновения, которые я прокручивала в голове в свои самые мрачные моменты. Например, те долгие часы у него на кухне, когда его мама беззаботно заваривала нам чай чашку за чашкой, а он, терпеливый, целеустремленный, помогал мне разобраться с какой-нибудь зубодробительной математической задачей. Его ладонь накрывала мою, теплая и ободряющая, и вот я наконец все понимала и тихо плакала от облегчения. Или тот день, когда я пришла в школу с запавшими глазами, зевая, потому что папа весь день торчал в пабе и явился домой под утро, спотыкаясь и врезаясь в мебель. Рис настоял, чтобы мы прогуляли уроки и пошли к нему: он играл в видеоигры, а я отсыпалась в его кровати.

Здесь, в прохладном, тихом коридоре музея, куда издалека, из зала таксидермии, доносится музыка с дискотеки; где выставлены извлеченные из-под земли древности; среди драгоценных артефактов, освещенных золотистым светом, – вот где правда наконец выходит наружу.

И вдруг на меня обрушивается все и сразу, и я вынуждена признаться себе во многом. В том, как сильно я начала презирать Бекетта. Как сильно в последнее время ненавижу себя за то, что в глубине души точно знаю, кто он такой, – и все равно без конца ищу ему оправдания. И, главное, в том, как сильно я ненавижу Риса. Ненавижу за то, что он всегда прав, за то, что понимает, чего я хочу, лучше, чем я сама, – и за то, что именно он стал причиной всего этого. А теперь мне открылась и последняя правда: водка слабым огнем бежит по венам, и в этот момент я отчетливо осознаю – я хочу Риса так сильно, как не хотела никого и никогда прежде.

Но если я ожидала от него какой-то исповеди несчастного влюбленного, то сильно просчиталась. Он лишь бросает на меня презрительный взгляд и поворачивается, чтобы уйти. Но я хватаю его за плечо, притягивая обратно к себе:

– Нет уж, стой! Ты не можешь опять просто взять и уйти...

– Почему это? Я понял. Ты решила жить дальше. Мы теперь недостаточно хороши для тебя.

Его голос по-прежнему тих и спокоен, но Рис злится – сильнее, чем когда-либо раньше, его зеленые глаза горят гневом. Я смягчаю и понижаю голос – из страха перед тем, в чем собираюсь признаться.

– Почему? – тихо выдыхаю я, принимая поражение. – Потому что... потому что я не хочу, чтобы ты уходил.

Его взгляд встречается с моим, и единственное, что имеет значение, – крошечная искорка надежды, отразившаяся в его глазах.

Во мне вспыхивает триумф.

Он действительно этого хочет.

Он придвигается ближе.

– Но почему ты так ничего и не сказал? – спрашиваю я, чувствуя, как внезапно сбивается дыхание, а слезы бесшумно катятся по щекам. – В тот вечер на дне рождения Сесилии я ждала от тебя первого шага – ты же знал, что ждала! – а ты так ничего и не сделал. Почему? Почему ты ничего не сказал? Ничего не сделал?

Он не целует меня. Вместо этого он обхватывает меня руками и сжимает в самых крепких объятиях в моей жизни – впечатывая в стену в тени каменного саркофага. Я беспомощно дрожу в его руках, пытаясь прийти в себя. Но кажется, будто Солнечная система ускользает, мир кренится, планеты срываются с орбит. Я понимаю: во многом виной тому водка, которую Кейси подлила нам в бокалы в туалете, – но прямо сейчас он нужен мне так, как никто и никогда прежде.

От него не пахнет чем-то божественным или дорогим – ни соленым воздухом, ни кедром. Он пахнет отцовским лосьоном после бритья – с легким морским запахом, с ноткой пота. Но самое важное – он пахнет знакомо. Безопасно. Я слегка отстраняюсь, чувствуя, как учащается дыхание: чем мы ближе, тем сильнее. Он тоже чуть отступает, его рука скользит по моему лицу, приподнимая подбородок...

– Ты пьяна, Ла. Нам нужно отвести тебя домой.

Но я не позволю ему снова меня оставить:

– Да, хорошо, да. Но ты пойдешь со мной, правда?

Он сомневается, его глаза – горящие, растерянные и полные надежды – встречаются с моими. Этого достаточно. Я притягиваю его к себе, скользя ладонями по спине, а его руки находят мою талию. Он наклоняется, его дыхание прерывается и дрожит, и наши губы нежно соприкасаются. Я понимаю: он нарочито осторожен, потому что знает – я пьяна, и хочет убедиться, что я действительно этого хочу, хочу с ясной, трезвой головой. Но я просто хочу – и обвиваю руками его шею, проникая языком в его рот. Желание пронзает меня насквозь, когда он стонет мне в губы...

– Я так и знал.

Голос Бекетта, злобно-торжествующий, эхом разносится по коридору.

– Я рискнул и доверился тебе, и посмотри-ка, к чему это привело.

Меня поймали.

Когда я прихожу в себя, то не знаю, сколько прошло времени. Я все еще в оранжерее, обвитая плющом и примотанная к каменной плите. Я в западне – словно пациент под наркозом: двигаться практически бесполезно. Моргаю несколько раз, поворачиваю голову насколько могу, пытаясь оценить ситуацию.

Гвидион стоит перед артефактом – хотя теперь это уже сложно так назвать. От статуи откололся еще один кусок камня, обнажив что-то стройное, гладкое и зеленое, похожее на крепкий побег.

Склонив голову и воздев руки, Гвидион снова и снова бормочет одну и ту же фразу – кажется, на валлийском.

Словно почувствовав, что я очнулась, он оборачивается и смотрит на меня с волчьей ухмылкой:

– Она меняется, Лара. Время почти пришло.

– Я тебе нужна, – тихо говорю я. Понятия не имею почему, но знаю: это правда. Именно поэтому я здесь – и поэтому еще жива.

– Сейчас я освобожу тебя, – отвечает он. – Бежать бессмысленно. Все двери заперты, и к тому же... – он одаривает меня неприятной ухмылкой, – ты сама видела: она не отпустит тебя. Ты ей здесь нужна.

Но не успевает он встать с места, как я чувствую, что хватка на моих запястьях и лодыжках слабеет. Плющ опадает, вянет и умирает. Замечаю удивление Гвидиона. Он быстро вскакивает. Я тоже поднимаюсь и, не обращая на него внимания, словно во сне, иду к статуе.

Чем ближе я подхожу, тем сильнее осыпается камень, с тихим треском кусками падая на землю. Я начинаю понимать: она все это время хотела, чтобы я была здесь. Значит, все эти кусты, заросли, плющ и крапива – все, что гнало нас в конец поезда, было на самом деле ради меня.

Она звала меня.

– Чего ты хочешь? – тихо спрашиваю я ее. – Что мне для тебя сделать?

Я смахиваю остатки камня – от моего прикосновения он легко осыпается, превращается в пыль. Словно полый футляр, в котором спрятано нечто невероятное.

И когда последний кусок камня – тот, что скрывал ее лицо, – падает, я делаю резкий вдох.

– Блодьюведд, – выдыхаю я. – Цветоликая.

Передо мной стоит женщина примерно моего роста и возраста. Я говорю «женщина», но в ней нет ничего земного – или, точнее, она целиком принадлежит земле. Ее кожа цвета зимней луны мерцает в темноте. Глаза медово-золотые, они светятся, как согретый солнцем янтарь. Волосы – буйное сплетение белых и золотых цветов – спадают ниже талии, крошечные лепестки кружатся перед ней, словно лунная пыль.

Я чувствую, как позади меня Гвидион опускается на одно колено в безмолвной молитве.

– Ты свободна от него, – шепчу я. – Наконец свободна.

35

Июнь прошлого года

Синие мигалки и вой сирены даже не кажутся чужеродными, словно вплетаясь в золотое сияние праздничных огней.

Почти все уже разошлись, но я все еще здесь. В голове – шум и пульсация от смеси шампанского с дешевой водкой. Мое золотое платье, еще недавно безупречное, теперь почти художественно украшено алыми брызгами.

Ладонь Риса, влажная и неподвижная, покоится в моей руке. Его лицо опухло до неузнаваемости, один глаз – пугающе фиолетовый. Но пульс на запястье бьется ровно, а сам он лежит, покорно замерев. Я с неверием смотрю, как слезы одна за другой капают на его рубашку, и в висках стучит одна мысль: на этом месте должна быть я, а не Рис. Это я довела Бекетта до такого. Я всему виной.

Сознательно или нет, я причинила боль им обоим.

Я еду с Рисом в больницу, ни на миг не отпуская его руки. Телефон вибрирует без остановки – сообщения и звонки от Бекетта, сообщения в ватсапе^[12] и даже на электронную почту. Фельдшер, не выдержав, тихо, но твердо просит выключить телефон.

Родители Риса приезжают раньше меня. Отец, молчаливый и бледный, тут же следует за сыном в отделение. Мать же оборачивается ко мне, когда я пытаюсь пройти следом. Ее обычно улыбчивое лицо – с такими же изумрудно-зелеными глазами, как у сына, – сейчас искажено ненавистью.

– А ты сиди здесь, – шипит она. – Ты никогда ему и в подметки не годилась. И вот до чего ты довела.

Я молча выхожу из больницы и направляюсь к стоянке такси. Называю водителю адрес Бекетта.

Я не могу остаться с Рисом, как хотела, – его мать, совершенно заслуженно, устроит мне головомойку. И домой вернуться тоже не могу: отец, наверняка пьяный, будет творить какую-нибудь дичь и засыпать меня неуместными вопросами.

Кроме того, нужно прямо поговорить с Бекеттом. Покончить с этим. И спросить: «Почему? Зачем было так поступать с Рисом?» Ведь до сегодняшнего вечера, когда я наконец увидела Бекетта таким, какой он есть, я всегда выбирала его. Всегда ставила на первое место.

Но в доме Бекетта темно и пусто.

Я достаю ключ из-под большого вазона слева от двери, отпираю замок и быстро отключаю сигнализацию.

Тихо зову его в темноте.

Никто не отвечает.

Где он может быть?

Есть одно место. И даже если его там нет, пора, решаю я, узнать, что он от меня скрывал. От меня, которой никогда не позволяли иметь ни единого секрета.

Беру ключ. Открываю дверь.

В его кабинете нет ни расчлененных тел бывших, ни странных чучел, ни вырезок про серийных убийц на стенах – ничего из того, что я себе напридумывала. Комната до скуки обыденная – сплошное разочарование. Я надеялась найти здесь что-то, что позволит поставить его на место. Хотела раскрыть его грязные тайны, сорвать все покровы, как фокусник на выступлении. Но, похоже, все это время он говорил правду.

Прикусив губу, я колеблюсь: уйти или осмотреться внимательнее?

Комната – просто кабинет. На стене – огромный телевизор, под ним стол с мониторами, которые соединяются с компьютером и игровыми консолями. Пока что все предсказуемо.

Небольшой диван, книжный шкаф, забитый графическими романами, гантели и скамья для жима. Ничего необычного.

На меня накатывает тягостное осознание: здесь нет ничего предосудительного, никаких грязных секретов, никаких тайных грехов – до меня наконец доходит, что это действительно просто его личное пространство.

Слезы подступают к глазам от несправедливости всего происходящего. Оттого, что виноватой всегда оказываюсь я. Оттого, что Бекетт и в самом деле ничего не скрывал. Оттого, что он имел полное право злиться, ведь он застал меня целующейся с другим – а значит, всегда у него были все основания мне не доверять. Он хотел лишь того, чтобы я соответствовала его идеалам, была идеальной девушкой. Но я не смогла. Я никогда не буду идеальной. Ни для него, ни для Риса, ни даже для себя.

Ни для кого.

– Она великолепна! – задыхаясь, восклицает Гвидион, стоя на коленях. – Я и представить себе не мог, насколько она прекрасна. Она... она не от мира сего. Она совершенство.

Блодьюведд стоит неподвижно – не моргает, кажется, даже не дышит. И чем дольше я на нее смотрю, тем отчетливее понимаю: в ней намного больше от цветка, чем от человека. Ее конечности – сильные и гибкие, изогнутые, как молодые побеги, а глаза – цвета летнего меда, полные печали, – впиваются в мои.

Пространство вокруг нее словно идет волнами, искажается. Распускаются розы, их колючие ветви расползаются по полу; воздух наполняется приторно-сладким ароматом лилий. Позади Гвидиона вытягиваются огромные наперстянки с карминово-красными цветами. Одна за другой свечи гаснут, захваченные листвой или ветвями, пока мы окончательно не погружаемся в темноту.

Но я не так напугана, как могла бы быть.

Она легко берет меня за руки, затем прижимает свои ладони к моим. Ее глаза светятся в темноте, излучая мягкое золотистое сияние. Я ожидала увидеть в них ярость из-за того, как с ней обошлись, но вместо этого в них читается что-то иное – печаль, но не совсем... Думаю... думаю, то, что я вижу, – это понимание.

Мне вспоминается ее история. Созданная магом лишь для служения, лишь для того, чтобы ее использовали. Игрушка для человека, из-за проклятия неспособного взять в жены смертную, – не более чем сосуд для наследника, инструмент, чтобы обмануть судьбу. Созданная, чтобы всегда быть кроткой, нежной, идеальной. Делать то, что велено, хочет она того или нет. Воплощенная из мужской фантазии, никогда не имевшая права быть той, кем она на самом деле хотела быть.

У меня ушло слишком много времени, чтобы понять: попытки подогнать себя под чужие представления о совершенстве всегда приносят только несчастье. Это заведомо обречено на провал. Никакие прически, макияж, дизайнерская одежда и дорогие украшения не сделали бы меня той, кем Бекетт действительно хотел меня видеть.

Мне понадобилось слишком много времени, чтобы осознать: постоянно жертвовать своим счастьем, своими потребностями, своим удовольствием ради чего-то еще – это слишком высокая цена. Она оставляет тебя жаждущей, заставляет во тьме одиночества задаваться вопросами: «Этого ли я хотела? Стоило ли оно того?»

– Мне жаль, – тихо говорю я ей; ее руки все еще касаются моих, кожа нежная, как лепесток. – Мне так жаль, что с тобой это произошло.

Понимает ли она, что планирует Гвидион? Есть ли способ это остановить? Я слышу за спиной в темноте шаги. Он пытается сбежать. Он ругается во тьме, и до меня доносится звук разрываемой листвы, закрывающей дверь.

Что-то шелковистое скользит по моей коже. Первый порыв – отпрянуть, но ее руки сжимают мои крепче, и я не могу. Аромат свежескошенной травы окутывает меня, ощущение нарастает. Чувство такое, будто тебя поглощает бутон розы, погребает под собой тайный полуночный сад папоротников. Время ускользает. Ругань Гвидиона позади меня стихает, и я...

Я снова в доме Бекетта.

Снова в его кабинете.

Скоро он вернется: его машина резко затормозит на подъездной дорожке, разбрасывая гравий. К тому времени я буду сидеть у двери – рыдающая, полная раскаяния жалкая фигура.

Он промчится мимо меня, с отвращением выплевывая ругательства в мой адрес, откроет дверь и захлопнет ее за собой.

И больше никогда не откроет ее для меня.

Но пока...

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, и вздрагиваю, увидев фигуру в дверном проеме – фигуру, которая одновременно здесь и не здесь. Она так прекрасна, что у меня не хватает слов. Это все равно что смотреть на отражение солнца в воде – преломленный свет, рассыпающийся спектр. Образ настолько неземной, что его невозможно удержать в сознании.

Она указывает на стену рядом с дверью – ту самую, которую из-за смятения и спешки в тот первый раз я не заметила.

Стена увешана фотографиями, каждая в аккуратной красивой рамке. И на всех снимках – один и тот же человек.

Девушка примерно моего возраста. Красивая. У нее длинные прямые светлые волосы, мягкая длинная челка и завораживающие темные глаза; идеальные черты подчеркнуты аккуратными «кошачьими» стрелками и розовой помадой. На каждой фотографии она выглядит как воплощение благовоспитанности, девушка из высшего общества – в сдержанных оттенках бежевого, белого, темно-синего или черного.

Алтарь, посвященный бывшей возлюбленной?

Мне требуется некоторое время, чтобы осознать: на снимках не одна и та же девушка.

Я прищуриваюсь в замешательстве. Замечаю это лишь потому, что на нескольких фотографиях девушка стоит рядом с Бекеттом – а один и тот же человек никак не может быть то одного роста, то другого. Присмотревшись, я вижу небольшие различия в чертах лица, оттенке кожи, телосложении.

«Что за черт, Бекетт?»

«Ты могла бы быть такой идеальной».

Я пячусь прочь из комнаты и при этом опрокидываю еще одну фотографию.

Я узнаю девушку на ней, хотя в последнее время она выглядит совсем иначе.

Потому что это... это моя фотография.

36

Блодьюведд смотрит на меня, по-прежнему сжимая мои руки; свет из ее глаз льется, словно расплавленное золото, озаряя вагон. В тусклом сиянии я вижу, что она снова меняется. Ее конечности деревенеют – они уже не шелковистые и серебристо-зеленые, как прежде, они высыхают, становятся твердыми и серыми. Воздушные золотые и серебряные цветы в ее волосах начинают съеживаться и темнеть, опадая на пол.

Спасибо... Я так долго ждала, пока кто-нибудь меня выслушает.

Она не произносит этого вслух – ее губы не шевелятся, – но я все равно слышу это в голове, словно звон нежного серебряного колокольчика.

Теперь ты должна положить этому конец.

Стоя передо мной, она продолжает съеживаться и уменьшаться, словно увядая изнутри: свежий зеленый превращается в испещренный пятнами гнилостный коричневый, а затем в бледно-серый. Наконец женщина исчезает и на ее месте остается лишь почерневший пень.

И теперь я знаю, что мне нужно делать.

Происходящее дальше я могу объяснить лишь так: я словно хожу во сне или цепляюсь за его паутину в те тихие утренние часы, когда сновидение можно изменить, заставить повиноваться своей воле. Мир вокруг нечеткий, туманный, неясный – и все словно движется куда медленнее, чем прежде, даже сам поезд. Я будто укрыта глубоко внутри кокона, мягко покачиваюсь в такт движению состава, со всех сторон защищенная его стенками. Вокруг темно, огни погасли, и вообще-то я не должна ничего видеть – рациональная часть моего мозга это понимает. Но она не может объяснить, почему я различаю размытые золотистые очертания окружающих предметов, почему могу свободно двигаться.

Гвидион как минимум сумел добраться до следующего вагона. По полу разбросан беспорядочный ворох стеблей, дверь наполовину приоткрыта. Я нерешительно замираю перед входом. Внутри царит природа: ничего не разглядеть, кроме густых ветвей и листвы. Но при ближайшем рассмотрении выясняется, что в центре, почти у самого пола, прорублен небольшой туннель.

Я протягиваю руку и инстинктивно касаюсь ближайшей ветки – от моего прикосновения та трескается, чернеет и падает на пол.

Сглотнув, я, пошатываясь, пробираюсь сквозь вагон: все стебли и листья здесь вянут при моем приближении, расступаясь, словно зеленые океанские волны.

В первом вагоне буйные цветы касаются моих волос, ласкают кожу, будто прощаются, прежде чем засохнуть и погибнуть. Я слышу, как они шепчутся, печально вздыхают, отпуская от себя жизнь.

Их губит мое прикосновение, даже простой взгляд.

А за дверью, в следующем вагоне – там, где раньше был лаунж с роялем, а теперь только узкий туннель из вечнозеленых растений, – я вижу Гвидиона и Риса.

Они сцепились друг с другом. Гвидион чуть выше, но Рис плотнее сложен.

Слова вырываются сами собой, зрение будто обостряется:

– Прекратите!

Рис удивленно оборачивается, на его лице застыло облегчение:

– Лара?

Он отвлекается всего на секунду, но Гвидион не упускает шанса. Он разворачивается, срывает с крепления на стене пожарный топор и обеими руками швыряет его – но не в Риса, а в окно позади него. Стекло разлетается вдребезги, внутрь врывается резкий ночной ветер, качая листья укоренившихся здесь деревьев.

– Что ж, здесь мы не можем продолжить, верно? – холодно произносит он. – Лара нам помешала.

Рис поворачивается к окну, но я не успеваю его предупредить. Я с ужасом наблюдаю, как Гвидион хватает его за рубашку обеими руками, с силой толкает в ощетинившуюся осколками дыру, а затем, к моему изумлению, прыгает следом.

Времени кричать нет.

Я высовываюсь из окна, инстинктивно понимая, что должна сделать. По моему безмолвному приказу корни деревьев с силой вырываются из земли, оплетают рельсы, поезд, его колеса – и мы наконец со скрипом и содроганием останавливаемся. Чертыхаясь, я распахиваю ближайшую дверь и вываливаюсь из вагона на поросший мхом склон, вокруг которого растут гигантские хвойные деревья, – там Гвидион стоит на коленях над Рисом и, удар за ударом, бьет его по голове.

Нет. Только не это. Я не позволю этому случиться снова.

Гвидион издает дикий, пронзительный крик, когда два толстых побега шиповника, вырвавшись из склона, обвивают его запястья, туго затягиваются и оттаскивают его прочь от Риса.

«Хорошо», – думаю я, услышав этот звук. Я думаю о Самире. О том, что он с ней сделал.

Он резко оборачивается и смотрит на меня; его лицо искажено ненавистью и страхом. И в этом взгляде я узнаю Бекетта, его искривленные в злобной усмешке губы. Тот же утонченный и хрупкий фасад, скрывающий варварство внутри. Боже, как я вообще могла его любить...

Гвидиону удается вырвать одну руку из оков шиповника, он нащупывает топор и неуклюже освобождает вторую.

– Да что с тобой не так? – кричу я, когда он жутко надвигается на меня, моргая, чтобы смахнуть кровь, стекающую с глубокой царапины на лбу. Позади него Рис издает болезненный стон и пытается подняться. – Все это... все эти смерти – и ради чего? Просто ради денег? Даже родная сестра? Родители? Гвидион, что у тебя вообще осталось?

Он замирает и смотрит на меня – в глазах блеск любопытства, к которому, к моему удовольствию, примешивается слабый оттенок страха.

– Что ты такое? – шепчет он. – Что... что она с тобой сделала?

Если честно, я не знаю. Но если уж говорить о переменах, одно я понимаю точно: что-то превратило Гвидиона из эгоистичного мальчишки, интересовавшегося только деньгами, в нечто куда более пугающее.

– Дело вовсе не в деньгах, – продолжает он, рассеянно проводя окровавленной рукой по лицу. – Я знал, что ты не поймешь; даже сейчас, со всеми твоими знаниями, со всеми возможностями, ты все равно не понимаешь. Не понимаешь, на что способна, если захочешь. – Он качает головой. – Эта история не про деньги, она про власть.

– Ты хотел напустить ее на город, – говорю я, наконец разгадав его план. – Тебе нужно было доказать, на что она способна, прежде чем продать. Ты собирался убить сотни, а то и тысячи людей.

К моему полному недоумению, он лишь ухмыляется:

– Вот теперь ты рассуждаешь как умная девочка, какой я тебя и считал. Чем больше, тем на самом деле лучше. Много ли заработаешь на паре бедолаг в поезде, верно?

Он вздыхает, взвешивая топор в руках:

– Но мне следовало планировать тщательнее. Следовало подумать о том, что Блодьюведд никогда не была богиней; никогда не обладала настоящей силой, которую можно украсть. Она была создана по образу женщины – и, как и ты, была слаба. Ей недоставало власти, физической силы, ума – и, как гласит легенда, нравственных качеств.

Я смотрю на него с крайним отвращением:

– Она не была слаба. Она следовала зову сердца. И посмотри, чем это кончилось... Она была наказана кем-то наподобие тебя – человеком, который хотел лишь ею управлять.

Он пожимает плечами, и в его глазах снова появляется этот холодный блеск.

– Теперь это уже неважно. Все пошло прахом из-за тебя. – Он замолкает и быстро бросает взгляд за спину.

Я смотрю туда же, и сердце у меня тяжелеет: Рис неподвижно лежит на земле.

– Итак, – продолжает он, – полагаю, единственное, что осталось... это убрать этот... гребаный... бардак.

Прежде чем я успеваю осознать, что происходит, он поднимает топор над головой обеими руками и обрушивает его на меня.

Удар вскользь приходится мне в лоб, и я падаю на землю. Теплая жидкость быстро заливает глаза. Раздается яростное хлопанье крыльев, а затем какой-то скрип, звук движения, будто идущий из недр земли. Лежа на спине в неверном свете луны, с залитыми кровью глазами, я не вполне доверяю тому, что вижу. Вокруг Гвидиона кружится смерч из огромных вывороченных корней, побегов плюща и крапивы, роз, усыпанных шипами, и пурпурных цветов чертополоха. Смерч окружает его, поглощает, связывает зеленью, пеленая, словно младенца, затягивает в центр, сжимает все крепче – пока все это не сливается в пульсирующий кокон растительности. Спустя несколько секунд он лопается с пронзительным визгом, вспарывающим ночной воздух, – и вновь раздается оглушительное хлопанье крыльев.

Сова врывается в темноту леса и исчезает.

А спустя мгновение исчезаю и я.

Благодарно соскальзываю в тихую тьму.

37

Наконец я это вижу.

Я – Лара Бетани Уильямс, и я всегда была достаточно хороша.

А все остальное... все остальное – просто цветы...

Его голос звучит низко, но прерывисто, дыхание – горячее и сладкое – у моего уха, словно аромат лилий. Но бабушка говорит, что лилии предвещают смерть, и, похоже, именно на ее пороге я сейчас и нахожусь – после... после...

– Ла, Ла, послушай, пожалуйста... Не отключайся. Прошу, оставайся со мной, пока не придет помощь... Ты должна меня слушать, хорошо? Оставайся со мной и... и позволь мне рассказать тебе историю.

Итак, это была вечеринка по случаю шестнадцатилетия Сесилии Хантерсон – в дурацком стиле «Гэтсби»; ты же знаешь, как я ненавижу эту идиотскую книгу. Но я все равно пошел, потому что пошла ты. Я знаю, ты думаешь, что я каменный или вроде того, но весь этот чертов год я хотел что-то предпринять. Что-то насчет... насчет нас. Ну ладно, ты же меня знаешь – скорее, я хотел что-то сказать. Полагаю, в целом я человек слова, а не дела.

В общем, все твердили мне, что я должен это сделать, что ты этого хочешь, что, возможно, я не так уж прочно застрял во френдзоне, как мне кажется. И, конечно, я сам хотел. Мне и без чужих советов все было ясно – с самого начала. С того самого момента, как я впервые увидел тебя, – ты сидела в библиотеке, корпя над каким-то древним учебником. Мне тогда показалось, что все вокруг черно-белое, а ты – единственное цветное пятно. И я не знаю, чего я боялся в тот вечер... Но... нет, это неправда. Я точно знаю, чего боялся...

Мы вместе спешим на поляну, спрятанную под сенью дубов и кустов шиповника. В траве мерцают желтые цветы таволги, словно маленькие звезды, и, хотя я знаю, что сейчас весна, вокруг нас будто падает снег...

Но это не снег – это лепестки цветов вишни, магнолии, яблони, падающие с неба: словно шелковое лакомство, сладко благоухающая метель...

– Я боялся отказа – с твоей стороны. Я думал, что лучше не знать, чем попробовать... и ошибиться. Я бы не выдержал, если бы ты рассмеялась или... или почувствовала отвращение или... если бы нашей дружбе пришел конец. Но теперь я понимаю, что это была обыкновенная трусость.

Поляна тихая и уединенная. Он выбрал отличное место. Воздух пронизан тонким ароматом – на пороге весны он сладок...

– Я все испортил, Ла. Я так нервничал. И слишком много выпил, и да, я флиртовал с... боже, я даже уже не помню ее имени; как же это было глупо. Все, чего я хотел, – чтобы ты хоть раз заметила меня, увидела таким, какой я всегда видел тебя. Поняла, что я не просто надежный старина Рис, а что я тоже могу быть желанным. Я начал вести себя так, будто меня уже отвергли, хотя на самом деле я даже не набрался смелости попробовать. А ты в тот вечер казалась такой тихой...

Эти три клятвы я дам тебе:

Она не будет создана из смертной плоти.

Она будет прекраснее любого цветка на лугу.

И она будет любить тебя безмерно.

– Потом свет погас, и я потерял тебя из виду. Я запаниковал. Время истекало, и казалось, что это мой последний шанс, мой единственный шанс, – тогда я даже не осознавал, насколько был прав...

...и когда волшебник видит свое творение завершенным, он едва может поверить в свое мастерство. Нежный цветок, обратившийся нежной плотью; перламутровые лепестки в ее мягких волосах и поляна, оживающая от пения птиц...

– А потом я наконец увидел тебя – ты стояла одна и смотрела на меня. Словно ждала. И я понял: если у меня и есть шанс, то это он. Звучала последняя песня вечера; я никогда ее не забуду – какая-то дурацкая старая мелодия из восьмидесятых. И, не говоря ни слова, я просто подошел к тебе, и... и мы стали танцевать. Ла, я держал тебя за руки, ты смотрела мне в глаза и улыбалась, твои глаза сияли как звезды, и я никогда не видел ничего прекраснее. И это было так идеально, понимаешь? Словно так и должно было быть...

Когда они выходят с поляны на луг, он удивляется, как это возможно: непостижимым образом она прекраснее всего, что ее окружает. Ее глаза ярче лазурной ленты неба над головой, а кожа нежнее весенних листьев...

– Потом песня закончилась, и ты посмотрела на меня с ожиданием, и я понял: настал момент. Словно часы пробили полночь в сказке о Золушке, словно прозвучало роковое предупреждение, песок в часах стремительно утекал, маятник судьбы раскачивался... «Время вышло, джентльмены...» Но я не смог. Не смог этого сказать. Это было невозможно. В тот миг все показалось слишком... огромным. Я вдруг с ужасом осознал: если я испорчу этот момент, если сделаю что-то не так, я потеряю не только все, о чем мечтал со дня нашей встречи, – но, скорее всего, и тебя тоже. В ту же секунду, как ты ушла, я бросился за тобой, но, когда нашел, ты уже садилась к нему в машину. И потом, Ла, ты уехала... а он... ну, он никуда не делся.

Ты слишком красива, чтобы плакать из-за какого-то парня...

– И с тех пор я сожалел об этом вечере постоянно, и хуже всего то, что я всегда считал себя виноватым. Виноватым во всем, что случилось... ну... потом. Потому что... – Он всхлипывает – резкий, сдавленный звук, – и мне хочется обнять его, сказать, что я никогда не винила его, ни разу, но я не могу говорить. – Потому что я побоялся сказать хоть что-то, когда это было нужно. А потом, когда я начал замечать, как ты изменилась, стала такой тихой, такой... другой, я волновался, но не знал, что делать и как все исправить. Я думал, ты решишь, что я ревную, – а если честно, так оно и было. А когда он ударил меня на вечеринке в конце учебного года, ты не поймешь, но я был... рад, что он это сделал. Я чувствовал, что заслужил наказание за свою трусость.

Ла – мое имя звучит на его губах, как музыкальная нота.

– Боже, Ла... пожалуйста, очнись. Я не знаю, что делать...

Мне на щеку падает слеза – теплая. Его лицо прижимается к моему – еще теплее. Я слышу прерывистое дыхание.

– Ла? Прошу тебя, очнись. Я... я не перенесу, если с тобой что-то случится. Я... я всегда, всегда любил тебя.

Я распахиваю глаза, наши взгляды пересекаются – я смотрю на него удивленно, недоверчиво. Быстро моргаю, а затем подаюсь навстречу и притягиваю его лицо к себе. И наши губы встречаются – горячо, нежно и очень, очень ненадолго.

Он тут же отстраняется, на его лице читается шок:

– О, слава богу! Ты в порядке?

– Вот обязательно всегда быть таким рассудительным? – бормочу я, садясь и морщась. В голове пульсирует внезапная боль – такая сильная, что я боюсь, как бы меня сейчас не вырвало: не хватало еще окончательно испортить этот момент.

– Ты это всерьез? – Он прищуривается. – Лара, я думал, ты умерла! Или... или что ты превратилась в кого-то... – Он умолкает. – Я... я думал, ты изменилась.

Он берет меня за руки и сжимает их в своих.

– Знаешь, Рис, я действительно изменилась, – тихо говорю я. – Но давно было пора.

Мы забираемся обратно в теперь уже неподвижный поезд – измотанные и все в синяках.

Во всем составе не осталось ни следа растений. Даже в вагонах-оранжереях – лишь ряд пустых пыльных ящиков для цветов, а в самом последнем вагоне – только крошечная горстка каменного крошева.

Карлос сидит за кухонным столом, на его лице ошалевшее выражение. Привлеченные хлопком двери, баронесса и Бекка осторожно выходят из своих купе.

Мы впятером собираемся в лаунже «Кедр».

– Где Шош? – нервно оглядываясь по сторонам, спрашиваю я.

– Я запер ее в купе, – с измученным видом отвечает Карлос. – Подумал, вдруг она захочет... сойти раньше времени. Не хочу быть тем, кому придется объяснять все это полиции.

– А что мы им вообще скажем? – тихо интересуюсь я.

– Правду? – предлагает Рис. Абсолютно в его духе. Но я даже не уверена, что теперь считать правдой.

Сидящий рядом с ним Карлос мрачно кивает:

– Да. Во всем виноваты те пассажиры – Ллевеллины. Я заподозрил неладное, как только получил от них первый заказ на завтрак. Что случилось с братом? В его вещах я нашел работающий телефон – так мне и удалось вызвать полицию.

– С ним... э-э... произошел несчастный случай, – тихо отвечаю я. – Больше нет нужды о нем беспокоиться.

Карлос пожимает плечами:

– Не могу сказать, что сожалею об этой потере. Бедная Самира... бедный Терренс. А Шош придется многое объяснить...

– Думаю, она находилась в стесненных обстоятельствах, – дипломатично замечает Рис.

Баронесса прочищает горло. Я с облегчением вижу, что ей уже лучше: глаза ясные, приступы кашля прошли.

– Полагаю, у нас... э-э... вряд ли найдется время на чашечку чая, пока мы ждем, не так ли?

– Сейчас принесу, – с улыбкой отвечаю я.

Эпилог

Вечернее солнце искрится на поверхности общего бассейна, расположенного под балконом хостела. В дешевом стакане, позаимствованном из ванной, стоит увядающая роза.

Прошлым вечером, пока мы ели тапас и смотрели фламенко на городской площади, Рис купил мне ее у продавца в ресторане – за чудовищную цену, и мы оба расхохотались, когда я сперва уставилась на нее с ужасом. Потом он взял мое лицо в ладони, словно бесценное сокровище, и поцеловал меня. Позже мы сидели на пляже и смотрели, как солнце медленно опускается в океан. Моя голова лежала у него на плече, и он обнимал меня за талию.

К утру почти все лепестки розы осыпались.

Я думаю о любимой сказке, где любовь медленно расцветает, даже когда опадают лепестки заколдованной розы. Вспоминаю о женщине, созданной из цветов, прикованной к человеку, которого она не любила, – и рассеянно провожу кончиками пальцев по стеблю.

Роза расцветает заново.

Благодарности

Из всех книг, которые я успела написать, эта кажется самой личной. Я всегда с восторгом говорю об ужасах и о том, как люблю испытывать страх, – но самые страшные вещи, настоящие ужасы, обсуждать труднее всего. Писать об этих переживаниях тоже оказалось непросто. Я благодарна, что живу во времена, когда о контроле со стороны партнера стали рассуждать гораздо откровеннее: ведь если в отношениях нет физического насилия, это еще не значит, что они не токсичны.

А теперь – к благодарностям! Постараюсь быть краткой!

Я бесконечно благодарна своему потрясающему агенту, изменившему мою жизнь, – Клэр Фридман. Уже три книги позади, а я до сих пор не могу поверить, что мне это удается. Я безмерно признательна за то, что ты рискнула и поверила в меня и в мои жуткие книги. Пусть будет еще много таких!

Не меньше я благодарна моему великолепному редактору (а к моменту выхода этой книги – еще и коллеге-автору) Лидии Грегович. Ты – настоящий источник уверенности и поддержки, а то, как ты понимаешь моих персонажей и вносишь ясность в мои истории, – настоящее чудо. Когда я только начинала, то немного волновалась, не зная, чего ждать от работы с редактором, – но работать с тобой одно удовольствие!

Благодарю всех в издательстве Delacorte Press, кто приложил руку к публикации этой книги, в том числе:

Кристу Марино и Венди Лоджиа – за то, что так горячо поддерживали меня и мою работу;

Тамар Шварц, Коллин Феллингем и отдел корректуры;

Лиз Саттон – за помощь на этапе производства;

Кэти Бобак – за оформление страниц;

Сару Лоренсон – за то, что она лучший рекламный агент, о каком я могла бы мечтать;

Джудит Хот, Барбару Маркус и весь отдел продаж и маркетинга RHCB – вы лучшие в своем деле.

Также благодарю Дон Янг за великолепное оформление обложки и Тришу Превайт за ее искусный дизайн!

Большое спасибо Луизе Ламонт из LBA, моему агенту в Великобритании, за помощь с изданием моих книг – мои друзья и коллеги наконец перестали считать, будто я все выдумываю, из-за того что мой дебютный роман не сразу появился на полках Waterstones.

Как всегда, спасибо моей семье, особенно Нилу.

Благодарю библиотекарей, книготорговцев и все книжное сообщество. Я бесконечно ценю то, как вы рассказываете о книгах, которые вас по-настоящему вдохновляют.

И спасибо тебе, дорогой читатель. Ты главная причина, по которой я вообще это делаю.