От публикатора

Рукопись эта появилась в моем компьютере несколько месяцев назад. Пришла она от имени неизвестного дотоле научного издательства из неброского, но славного своим прошлым городка, что тянет ввысь сосны, кресты и трубы в самом центре России. Любопытно, что неподалеку от тех мест находится крупный исследовательский центр совсем не гуманитарного свойства – впрочем, связь упомянутых учреждений пока не обрела никакого подтверждения.

Сопроводительное письмо отсутствовало, и я хотел было сбросить непрошеную посылку в папку для компьютерного мусора, но заинтересовался, благо защитные программы дружно подтверждали: никаких зловредностей загадочный файл не содержит. Открыв его, я наискосок просмотрел рукопись. Было очевидно, что, по крайней мере, некоторые содержащиеся в ней эссе или, скорее, новеллы, выполнены не без изящества и, помимо этого, несут отчетливую познавательную нагрузку. Тем не менее, я так и не знаю, чего же от меня хотели издательские профессионалы – рецензии, комментариев, редактуры? Все попытки вступить в переписку с отправителем наталкивались на сообщения о неработающих и незарегистрированных электронных почтовых ящиках, предупреждения о компьютерных вирусах или попросту оставались без ответа. Коллеги, у которых я тщился навести справки, вежливо пожимали плечами или не менее вежливо сообщали о своем неведении в письменной форме.

Не желая утаивать бесхозный и безадресный, но отчасти талантливый труд от читательского внимания и чувствуя в некотором роде ответственность за его судьбу, я предпринял определенные действия для издания своей нежданной добычи, завершившиеся, как нетрудно заметить, полным успехом. Ну, мы тут все-таки не чайники ополаскиваем.

Тем не менее, должен предупредить, что характер рукописи мне по-прежнему неясен. Начинается она неторопливо и безыскусно, сходно с обыкновенным учебником истории или развернутой монографией и даже чересчур изобилует ссылками и цитатами (впрочем, не всегда поддающимися верификации). Однако затем текст становится все фрагментарнее, теряет остатки акрибии и перетекает в повествование весьма популярного характера, уделяя особенное внимание культуртрегерству самого многоцветного свойства.

Этому, кстати, можно только поаплодировать, поскольку иначе как заинтересовать нынешнего читателя? Который поглощает книгу страницами, редко – абзацами и почти никогда не вдумывается в смысл отдельных фраз и, тем более, слов. Зачем нашему современнику детали, зачем излишняя точность – его волнует один лишь дух. Точка обзора может быть произвольной, главное, чтобы с нее открывалась животрепещущая панорама. А древняя история именно что обрывочна по существу и состоит из археологических раскопов и каменных плит неизвестного назначения. Средневековье же легко сводится к текстам с зияющими в них лакунами, Возрождение – к живописи и перевороту мироустройства, XVII-й век – опять-таки к живописи и осмыслению последствий оного переворота, XXIII-й – к музыке и предчувствию революции, XIX-й – к той самой революции и снова к музыке, XX-й – к коммунизму и футболу, а про XXI-й даже думать не хочется. Почти все эти темы нашли свое отражение в нижеследующем манускрипте, кроме разве что футбола, за каковое упущение автору надо все-таки слегка попенять. Не за тем, чтобы придраться, конечно, а во имя холодной объективности и строгой беспристрастности.

Так вот, не так ли следует писать историю? – не раз восторженно думал я, понемногу вникая в этот, нужно признать, несколько своеобразный сочинительский опыт. Не стесняться трудных вопросов, неразрешимых загадок, ярких параллелей и использования слова «пиво» там, где оно более чем уместно. Пусть читатель морщит лоб, задумывается, пусть чешет в затылке, разгадывая заданные ему ребусы.

Впрочем, надо честно сказать, что помимо исторически достоверных, автор активно привлекает образы явно фольклорного происхождения (не имеющие аналогов и хотя бы потому чрезвычайно любопытные) и не тщится подвергнуть их даже наималейшему научному анализу или хотя бы синтезу. Не очень понятна и роль так называемого «переводчика»: в какой мере предлагаемый опус является, как и положено, переводом, в какой – компиляцией, а в какой, прошу прощения, фантазией? И кто же есть создатель настоящего сочинения, истинный его автор? Каковы были его цели, какими методами он пользовался? Почему им был избран подход столь нетрадиционный, хотя и привлекательный? Какие работы послужили ему основанием, какие он, после долгих колебаний, решительно отбросил?

Увы, ответ на эти вопросы пока неведом. Как известно, за последнее время в отечественной печати появилось немало добротно склеенных и солидно переплетенных фолиантов, авторы которых в силу различных причин предпочли остаться за кадром. Не исключено, что в распоряжении переводчика оказалось издание сходного характера и что он, по-видимому, не один месяц корпевший над переложением данного произведения на русский язык, тоже пребывает в неизвестности относительно интеллектуального провенанса сего магнум-опуса. Это, впрочем, всего лишь смелое предположение.

В любом случае, на сегодняшний день остается неустановленным, чье имя должно венчать обложку сочинения, которое уважаемый читатель держит в своих зудящих от нетерпения руках, коль скоро его до чесотки снедает охота познать, наконец, что-нибудь полезное... Несмотря на это, публикатор, разумеется, готов поделиться гонораром (не таким, кстати, большим) с г-ном Бубенниковым, ежели последний соблаговолит объявиться и предъявить надлежащие доказательства своих литературных прав. Разумеется, с печатью и подписью, на гербовой бумаге, заверенные по всей форме и т. д.

От переводчика

Дорогие соотечественники! Конечно, историю творят великие народы – американцы, евреи, немцы, японцы, арабы, туркмены, украинцы.

Жаль, что для нас в этом списке места нет, но ничего не поделаешь. Что дозволено ослу, не дозволено Сократу, как, кажется, сказал кто-то из древних.

Не будем также забывать и о весомом вкладе в духовную сокровищницу человечества, сделанном малыми нациями – финнами, эстонцами, латышами, грузинами, голландцами, гагаузами, готтентотами.

Печально, но и в этот список нас поставить нельзя. Даже если очень хочется – истина дороже.

Тем более рьяно и упорно стоит россиянам изучать исторический опыт тех высококультурных народов среднестатистического размера, без которых мировую цивилизацию представить невозможно. Может быть, тогда мы со временем станем на них хоть чуть-чуть похожи.

Избавимся, наконец, от имперских порывов и танковых прорывов, толстовщины и достоевщины, рококо и постмодернизма, гордости (за себя), жалости (к себе), самоедства, отсталости, околицы, околичности, ортодоксальности, оружия, онучей, опят, нефти, наледи, нигилизма, черной икры, стяжательства и нестяжательства, пьянства, искреннего и почти радостного равнодушия к любой власти, за исключением той, которую олицетворяет собственная жена, ночных разговоров на кухне, веры во что-то неземное и обязательно трепетное, желания славы (своей), успешного пения «а капелла» без каких-либо репетиций в компании небритых незнакомцев, упоительных постельных истерик с очередной персидской княжной, правящей в открытое море – это уж кто кого первый отправит за борт – и любви к подледному лову в неурочное время года.

Ради исполнения этой вековой мечты нашего народа и его лучших сынов стоит жить и работать! Плод именно такого труда с расчетом на вечность – перед вами, уважаемые читатели!

Скорбно сознавать, но до самого последнего времени познания обыкновенного, т. н. интеллигентного россиянина о горичанах (горисландцах) были весьма скудны, чтобы не сказать предельно ничтожны. Отчасти (но ни в коем случае не полностью!) нас может извинять лишь то, что по своей численности эта древняя европейская нация скорее приближается к датчанам или таджикам, нежели к бразильцам или китайцам^[1].

Однако гораздо больше в слабом развитии отечественного горичановедения (и горисландографии) повинно наше тяжелое тысячелетнее прошлое, а в особенности недавно еще процветавшее на грядках родины почти вековое владычество волюнтаристов от истории, самочинно решавших, что могут, а чего не могут знать их подневольные подданные. Но не вечно же нам пребывать в беспросветности и невежестве, подобно нашим отцам, дедам, прадедам и прапрадедам! Пусть же знакомство с этой книгой станет одним из робких шагов на долгом пути России к просвещению и цивилизованности. Время – вперед!

В заключение хотелось бы выразить признательность за неоценимую помощь в работе над переводом, оказанную рядом международных организаций и благотворительных фондов, сочувственно и серьезно отнесшихся к предлагаемому труду: Общеевропейскому Агентству по Культурному Взаимопроникновению (ОАКВ), комитету ЮНЕСКО по Ознакомлению с Полузабытыми Древностями Лесостепной Полосы (ОПДЛП), Черноморской Ассоциации Упаковщиков Сельскохозяйственной Продукции, Пользующейся Особым Спросом (ЧАУСППОС), а также Западнобалтийскому Консультативному Совету по Восстановлению Исторической Справедливости в Отношении Лиц, Пострадавших от Революций, Землетрясений и Заболачивания Местности вследствие Движения Почвенных Пластов (ЗКСВИСОЛПРЗЗМДПП).

Семнадцатинедельная стипендия, великодушно предоставленная Трясиновским государственным университетом (ТряГУ), и бессрочный пропуск в Горисландскую (Горичанскую) национальную библиотеку (ГоНБиб) особенно споспешествовали переводчику.

Наконец, он считает нужным отдельно поблагодарить свою семью, которая наотрез отказалась последовать за ним в напряженную творческую командировку, а потому не мешала его кропотливым культуровзращивающим усилиям (и теперь уже не помешает никогда!).

Обращение к российскому читателю

Теперь, когда после более чем тысячелетнего нахождения на самой границе цивилизованного мира, а иногда и за его пределами, горичанский (горисландский) народ наконец-то присоединился – хочется думать, навечно! – к семье культурных наций, на повестку дня, как никогда ярко, встала необходимость познакомить окружающий мир с величественной историей и повседневной жизнью нашей страны, ввести наше славное отечество, так сказать, в гармонический ряд всемирного развития. С тем чтобы вовек с ним уже не порывать или, точнее, не диссонировать.

Пришло время воздать должное свершениям, подвигам и открытиям многочисленных горисландцев (горичан), доселе до обидного несправедливо скрытым от взоров прогрессивного и демократически развитого человечества. Не хочется думать (хотя кажется очень и очень вероятным), что это было результатом коварного заговора. Впрочем, отринем историографическую мелочность и сочтем недостойной, как и не совсем своевременной, возможность доказательного разоблачения тех политических сил, которые могли быть заинтересованы в таком состоянии вещей. Несмотря на то, что силы эти лишь притаились и по-прежнему бдят.

Однако примем для простоты, что единственной причиной культурного забвения нашей родины явилась причудливая и очень несчастливая для Горичании (Горисландии) историческая случайность (пусть последнее все-таки маловероятно, но мы настаиваем на том, чтобы оставаться по-европейски корректными, и не будем ни на кого указывать пальцем^[2])-

Этой цели – воздаянию должного и утверждению истины – и служит данная книга – опыт, быть может, скромный и несовершенный^[3], но необходимый^[4], как все, создаваемое в первый раз. Опыт незамутненный, как все самобытное, свежий, как искренность, яркий, как радость, немного наивный, как улыбка юной горисландской девы, и в то же время несколько философичный, как ответная ухмылка столь же юного горичанина^[5]. Полноводный, как Трясинка, приветливый, как Трясиновка.

Шутка ли: охватить под одной обложкой долгие века горисландского (горичанского) национального бытия, суметь густыми мазками трудолюбивого пера описать всю ширь и мощь духовного развития нашего народа. Конечно, здесь не обойтись без помарок и всякого рода мелких неточностей. Простите нас, что поделать! Знаем, но не можем иначе. Иного не дано – история не терпит отговорок. Кто не ошибается – никогда не издается (тем более в твердом переплете), а дорогу осилит тот, чей осел хорошо накормлен, как сказал один из великих горичан (горисландцев).

Поэтому – в путь, друзья мои! Не удивляйтесь предстоящим сюрпризам и откровениям, ибо вам суждено приоткрыть завесу умолчания над многими краеугольными событиями в истории человечества, ознакомиться заново с величайшими достижениями его культуры и науки, в которых горисландцы (горичане) неоднократно играли самую ведущую роль, но на которой, по врожденной скромности своей, они столь часто не настаивали. Однако это время позади, и хочется верить – навсегда.

Друзья, имейте в виду: вы стоите на пороге радикальной переоценки привычных ценностей и отказа от многих устаревших мифов! Как я вам завидую!

Но довольно предисловий! От имени и по поручению всего горичанского (горисландского) народа мне выпало особенное удовольствие распахнуть свои радушные объятия и заключить в них дорогих читателей.

Здравствуйте, любознательные мои!

Первый, всенародно и почти что единогласно избранный с соблюдением всех демократических процедур,

Президент Горисландии (Горичании)

Вассиан Лопата

Вступительное этнонимическое замечание

О двойственности названия горичанского (горисландского) народа и населяемой им территории

Спор о происхождении горичан ведется с раннего средневековья и по-прежнему далек от взаимоприемлемого разрешения. Таковы непреложные законы историографии, и не нам их нарушать. Вот и не будем, а изложим все по порядку.

Дело в том, что попавшие в наши земли не то в VH-м, не то в Х-м веке (нашей эры) латинские монахи были в большинстве своем немцами. Или, точнее сказать, германцами, то есть – людьми дотошными, но неглубокими, пусть овладевшими начатками некоторых наук, но все-таки достаточно формально, а главное – совсем не знавшими нашего образного и идиоматически богатого языка. Последнее резонно ставилось им в упрек многими новейшими критиками.

Уяснив, что автохтонная народность именует свое место обитания не то «Горем», не то «Горим», возможно, «Горьём», но не исключено, что и «Горьим», (некоторые, не вполне согласные между собой источники также указывают на «Горюм», «Горьюм» или «Горъюм»)^[6], наши центральноевропейские братья, следуя тогдашним традициям, присоединили к сему названию старинное немецкое слово «земля» – ланд^[7] и в симфонических поисках сочетания истины с благозвучием пришли к «Горисландии». Был ли при этом кто-то сожжен (от праславянского горети), и горевал ли кто от этого впоследствии особенно сильно, истории, к сожалению, не известно.

С другой стороны, нельзя полностью отвергнуть альтернативную версию событий, впервые выдвинутую около 100–150 лет назад, в период горисландского национального пробуждения и утреннего построения. Согласно ей, поводом к филологическим разысканиям и построениям первых христианских миссионеров послужило знакомство пришельцев с древним национальным горичанским напитком – обжигалкой^[8], от которой у них с непривычки внутри немного горело. Однако от названия Бренландия^[9] педантичные патеры, отдадим им должное, кое-что соображавшие^[10], удержались, ибо оно, с одной стороны, отчетливо напоминало о какой-то иной стране, а с другой – могло оскорбить национальные чувства древних и будущих горичан. Впрочем, не исключено, что на самом деле вышепоименованный и давно уже ставший нам родным топоним происходит всего лишь от слова горы (или народной горисландской игры в горелки), а все остальное – не более чем красивая легенда, выдуманная в недрах католической иерархии для оболванивания наших славных, но недалеких предков.

К счастью, в ту же самую историческую эпоху на защиту горичанской национальной уникальности смело выступили православные византийские монахи, считавшие своих латиноговорящих коллег исчадиями ада и вообще людьми не слишком образованными. Несмотря на собственную идейную ограниченность и религиозную косность, они выдвинули весьма прогрессивную для своего времени теорию о самобытности горичанского (горисландского) народа, из которой следовала полная невозможность придания нашему дорогому отечеству германоязычного наименования с использованием во всех отношениях чуждого и совершенно иноязычного слова ланд.

Посему в своих литературных трудах, пастырских посланиях, императорских рескриптах, списках военнообязанных и продовольственных разнарядках константинопольские греки всегда называли нашу милую землю словом «Горичания», что, как было установлено отечественными краеведами во времена национального возрождения, наиболее точно отвечает древним реалиям, а также фонетическим особенностям старогорисландского наречия.

Однако, к сожалению, все западноевропейские учебники географии и почвоведения, путеводители, справочники, ежегодники, военно-топографические карты, налоговые ведомости и бухгалтерские книги уже со времени Возрождения использовали название «Горисландия», что сделало полный отказ от него невозможным, в основном, по причинам чисто экономического характера. Вследствие этого, при вступлении в Организацию Объединенных Наций, Горичания (Горисландия) попросила все международные институты использовать в официальных документах оба наименования нашей суверенной отчизны, что делается и поныне. Особо обращаем внимание граждан стран Европейского Союза: не думайте, что в ваш круг стремятся сразу два государства, что могло бы негативно отразиться на финансах, налогах и тарифах Содружества. Отнюдь! Горисландия (Горичания) – это только одна страна!

1. Краткий очерк горичанской (горисландской) географии

Невелика и прекрасна наша родина. Не так уж широко, но весьма живописно раскинулись ее леса и долы, ровно посередине рассекаемые извилистой и прохладной Трясинкой, главной водной артерией страны, получившей свое название благодаря размеренному ходу и произрастающим по обеим ее сторонам камышам, тростникам, лилиям, кувшинкам, азалиям и прочим травам, способствующим судоходству.

В том месте, где Трясинка изгибается особенно резко и неожиданно и гордо выпячивающиеся холмы временно отступают от ее берегов, а покрытые яркими цветами и целебными травами опушки и поляны, прорезающие густые до дремучести и никем не тронутые леса, начинают шириться, тучнеть и постепенно переливаться в тщательно обработанные поля и ухоженные огороды, с незапамятных времен существовало человеческое поселение^[11]. Возникновение его восходит к глубинному началу начал цивилизации, к ее, точнее сказать, зарождению.

Немудрено, что в силу присущей нашему народу экономности^[12], это поселение испокон веку носило название Трясиновка, а ныне является столицей наконец-то ото всех независимой Горичании (Горисландии).

Город Трясиновка компактен и просторен. Улицы его широки, но не слишком подавляют неподготовленных приезжих своими масштабами, они в меру пыльны, в меру утрамбованы, относительно свободны от мусора и нечистот. Заборы, плетни и изгороди уже который век содержатся в надлежащем порядке, придорожные канавы прилежно журчат в такт шагам прохожих, а центральная площадь вымощена наилучшим булыжником, произведенным прямо по соседству – в карьере на другом берегу реки. Это еще раз доказывает прозорливость и предусмотрительность наших славных предков, понимавших, что рано или поздно каменное строительство почти полностью заменит деревянное, а потому и основавших город в столь удобном месте.

Начиная с XIX-го века, горисландцы не раз пользовались благами сей природной каменоломни, хотя еще до того, в темном Средневековье, не одна горичанская баржа потонула, пытаясь доставить в Трясиновку максимально тяжелый груз^[13]. Обломки этих барж то и дело всплывают со дна, пугая купальщиков и случайных моряков, и привлекают на наши благодатные земли и мутные воды немало заинтересованных кладоискателей.

Климат в Горичании умеренный до противного, дожди, снега, ветры и жара чередуются с завидной регулярностью. Природные бедствия редки, град мягок, аллергический сезон неизвестен. Оттепели обычно наступают весной, а заморозки осенью. Зимой в Горисландии чаще всего холодно, а летом – не так холодно. Облачность невысока, влажность ограничена, а давление щадящее. Считается, что благодаря этому природному постоянству в национальном характере горисландцев (горичан) появились, а со временем закрепились такие черты, как неторопливость, обстоятельность, задумчивость, рассудительность, взвешенность, усидчивость, склонность к хоровому пению, справедливость, чистоплотность, остроумие и неизбывное стремление к прекрасному.

2. Горичанская мифология и космогония

Земля, согласно представлениям древних горисландцев, произошла из высохшей грязной воды, которая неведомыми путями пролилась в первородный пламень посредством мелкой струи (или нескольких струй – существует множество вариантов этого эпического рассказа, записанных различными исследователями), прямиком с высокого неба и в самые незапамятные времена. Небо же, в свою очередь, есть отражение мирового океана, поднявшегося до облаков, и по совместительству обитель бога дождя, который, по-видимому, занимал главенствующее положение в дохристианском, а потому варварском, но глубоко народном пантеоне античной Горичании. Связано это поверье было, судя по всему, с чрезвычайным значением, которое наши предки придавали природным осадкам и их последствиям, что свидетельствует о прочной материалистической традиции в горисландском мышлении, отразившейся и в горичанском национальном характере^[14].

Впрочем, и дальнейшая картина горисландского мироустройства, встающая из дошедших до нас обрывочных сказаний глубокой древности, сохранившихся на двух неровных клочках вытертого пергамента, который хранится в стокгольмской национальной библиотеке^[15], представляется чрезвычайно логичной. Это наводит некоторых проницательных комментаторов на мысль о существовании уже в ту далекую эпоху развитой протогорисландской философской школы, обладавшей тонким понятийным и категориальным аппаратом, способным успешно оперировать в дописьменной среде.

В соответствии с этими, увы, очень фрагментарными сведениями, ночь и день – суть дети бога дождя, беспрерывно оспаривающие его первенство, но никак не могущие договорится о том, кто будет править после отца, отчего их планы о завоевании господства на небе все время проваливаются, обыкновенно в сумерках или на рассвете. Солнце – это пупок дня, а луна – какой-то иной (ученые не пришли к единому суждению) телесный орган ночи, подверженный, согласно воззрениям древних, как ежедневной, так и ежемесячной изменчивости. Ветер есть брат дождя и двоюродной брат снега, града и льда, а звезды – их общие сестры.

Родились же все они от брака времени с пустотой, что, кстати, представляется очень даже возможным согласно ряду недавних астрофизических теорий, получивших широкое признание. Поневоле поражаешься масштабу проникновения наших пращуров в бездны космологии и их интуитивным, но от того не менее точным научным прозрениям, заложившим, таким образом, твердую основу интеллектуального развития Горичании и определившим независимость горисландского национального самосознания, самопознания и самоощущения.

3. Древняя история

Начало начал горичанского народа теряется в толще времен. Происхождение его неизвестно, а культурный генезис ставит в тупик этнографов, антропологов и искусствоведов. Из данных археологических раскопок очевидно, что горичанская керамика мало чем уступает керамике греческой, шумерской, египетской и древнееврейской. Дошедшие до наших дней ее образцы, хранящиеся в запасниках лучших европейских музеев в виде черепков и фрагментов черепков, позволяют разделить древнюю горичанскую культуру на следующие отчетливые и равно творчески плодотворные периоды: примитивный, геометрический, постгеометрический и постпримитивный, последний из которых, согласно большинству вдумчивых комментаторов, продолжается и сейчас.

Недавние изыскания ведущих американских и западноевропейских ученых позволили пролить свет на еще более давнюю эпоху в истории нашего края и указать на отчетливую и несомненную всемирно-историческую роль древних горичан (горисландцев). В предкультурном слое одного из размытых недавними дождями местных холмов сотрудниками совместной экспедиции Дулонского католического колледжа и Женского института высших исследований в Бель-Тру, и до того проходившей, как заметил пожелавший остаться неизвестным ее участник в беседе с журналистами Трясиновского «Вестника», in a very stimulating atmosphere^[16], были обнаружены кольцеобразные отложения древесного угля. Датировка новооткрытых артефактов с помощью радиоуглеродного метода, а также ультразвуковой спектроскопии органических фракций солевых экстрактов, полученных путем глубокой перегонки, показала, что их возраст установить невозможно. Это, как легко догадаться, является серьезным аргументом в пользу того, что изобретение колеса было сделано нашими прямыми предками, по-видимому, преуспевшими также и в добывании огня^[17].

На последнее обстоятельство косвенно указывает большое количество хорошо обглоданных и тщательно высосанных костей различных животных, обнаруженных по соседству в том же слое предкультурной почвы и, можно сказать, в той же самой яме. Как справедливо заключают авторы недавней статьи в журнале L’Archeologie d’avant-hier et d’apres-demain^[18], руководители экспедиции профессора Эбеназер Эрнест Чаттербокс-младший и Филинн де ля Бет-Соваж, исключительно высокое качество обработки костных останков древних млекопитающих и птиц зубами и ногтями протогорисландцев (первогоричан)^[19], с неотвратимостью свидетельствует в пользу высокого уровня первобытной цивилизации на землях нашего отечества. Как известно, степень культурного развития нации находится в прямой корреляции с глубиной прожарки пищи, которую ей удалось достигнуть^[20].

Причиной этого, так сказать, гастроспиритуального феномена является то, что для сыроядения нужны хорошо развитые челюсти и крепкий желудок, оттого эволюционным продуктом интенсивной варки, жарки и выпечки являются, наоборот, крепкие мозги и развитое обоняние. Поэтому можно заключить, что наши предки обладали тонким нюхом и способностью к не менее тонким суждениям. Некоторые из этих качеств не утрачены горичанами и по сей день.

4. Горисландия и древнегреческая колонизация

Греческая колонизация Горичании затруднялась погодными условиями, навигационными сложностями, культурными конфликтами, религиозными распрями и языковыми особенностями сторон. Отдельной помехой было полное отсутствие у Горисландии какой-либо береговой линии. Поэтому эллинизация нашей родины проходила в пульсирующем режиме, тяжело, чтоб не сказать мучительно, растянулась на длительное время и закончилось ничем.

Благодаря таковым обстоятельствам Горичания не приобрела тайных и темных культов, включая особо интересные женские и те, попроще, что связаны с человеческими жертвоприношениями^[21], избегла тирании, борьбы олигархов с народным собранием, а аристократов с демагогами, персидского нашествия, пелопонесских войн, завоевания Александром Македонским, неоднократного раздела и передела его наследства, вытекающих из этого распрей, разложения и распада, за которыми следовало вторжение римских легионов, сопровождавшееся грабежами и триумфами.

Все это можно было бы, конечно, пережить, хотя, конечно, обидно: могли бы на собственной шкуре узнать, в чем разница между эфорами и эфебами, апориями и апологиями, ойкосом и эйдосом. Вот мы и затаили обиду, а потом сжали зубы и с честью перенесли этот тяжелый период, поскольку уж нам-то не привыкать, с такой непростой историей. Только, вдобавок, Горисландия, к самому большому и искреннему сожалению, не сумела должным образом оценить и другие важнейшие достижения греческой цивилизации, как то: запрет на общественную деятельность женщин и приезжих из соседних деревень, всеобщее увлечение поэзией, спортом и театром, а в особенности – непрерывные политические страсти, иногда переходящие в демократические выборы и казни несогласных с их результатами, что время от времени заменяется изгнанием или крупным штрафом. Также не забудем занятия философией на свежем воздухе, помноженные на повсеместный интеллектуальный интерес бородатых мужчин к другим мужчинам, только более молодым, безусым и симпатичным, и разведение вина водой.

Теперь все это приходится наверстывать и усердно осваивать, дабы окончательно воссоединиться с культурным человечеством. С одной маленькой поправкой на современность – общественная деятельность ныне скорее запрещена мужчинам, но, в конце концов, не без резона же, как вы считаете? Нужно ведь как-то обращать международное внимание на то, какими семимильными шагами мы прогрессируем.

А вино у нас и так было не очень, если честно...

5. Столкновение Горичании с Римской империей

Горисландцы до невероятности успешно боролись с римской экспансией, поэтому свидетельств о ней не сохранилось. Тем не менее, представляется необходимым сделать по этому поводу ряд умозаключений и поделиться ими с читателем.

Ясно, что не обошлось без военной победы горичан над легионерами, планомерного охвата, рассеяния и раздробления многочисленных когорт, манипул и центурий и что победа эта была самой что ни есть полной и безусловной. Ведь меньшее бы Рим не остановило (и никогда не останавливало).

Может быть (и даже, скорее всего), этих побед было несколько. Более чем вероятно, что каждая из них была славнее предыдущей – масштаб совершенного очевиден хотя бы из того, что до сегодняшнего дня не удалось обнаружить ничего даже отдаленно римского не только в Горисландии, но и в ряде сопредельных стран, таким образом, спасенных ею от неизбежного порабощения и насильственного насаждения латинского языка (некоторые ученые полагают, что с первым еще можно было бы смириться).

Увы, где именно встретили свою участь отправившиеся завоевывать нашу родину несметные легионы, пока не представляется возможным установить с надлежащей точностью. Поэтому стремление ряда столичных патриотических организаций настоять на возведении величественного монумента, увековечивающего сию знаменательную оказию, наталкивается на обоснованные возражения организаций, не менее патриотических, но региональных и отчасти выборных, каждая из которых имеет свое суждение о месте бессмертного подвига древнегорцев (как их любовно называл один из поэтов новейшего времени) и согласно этому полагает, что таковой памятник должен находиться в пределах именно ее, а не чьей-либо еще юрисдикции. По состоянию на настоящий день эти споры разрешения отнюдь не имеют, а привлечение международного арбитража накладно, утомительно и все равно не способно никого примирить, когда дело идет об одной конкретной стране и одной конкретной проблеме. Отдельно отметим, что жалкие и одновременно ревизионистские попытки некоторых соседних государств обнаружить следы римского поражения или хотя бы римского присутствия на своей территории закончились закономерной неудачей. Еще бы! Мы же старались^[22].

Когда имела место решительная битва между горичанами и гордыми, но отнюдь не непобедимыми сынами Ромула, на много веков определившая судьбу целого региона Европы, тоже неизвестно. Ясно одно – патриотический порыв горисландцев был безмерным, окружение пришлых властителей мира полным, его кольцо непреодолимым, а ожесточение односторонней резни – предельным. Из надменных захватчиков живым не ушел никто, и оттого римским источникам удалось временно – до сегодняшнего, но, надеемся, не до завтрашнего дня – замолчать это событие, чрезвычайно болезненное для престижа империи.

6. Горисландия в трудах классиков античной мысли и историографии

В связи с отдаленностью областей традиционной античной культуры от столь рано и столь высоко развившихся горичанских земель, греческие и римские путешественники редко попадали в наши родные пределы, а потому не оставили достоверных сведений о горисландских богах, героях, мыслителях и прочих выдающихся мужах отечественной древности. Впрочем, стоит упомянуть, что Тацит пишет о том, что на самом востоке Европы живут еще какие-то длинноволосые варвары. Таково наиболее прямое и очевидное упоминание нашей страны в знаменитых «Анналах». Надо подчеркнуть, мы теперь прекрасно знаем: великий историк был неправ – Европа заканчивается гораздо восточнее Горичании.

Сходным образом и Страбон говорит, что далее в глубинах лесов начинаются земли, населенные непонятно каким народом. Большинство современных комментаторов единодушны в том, что великий географ древности имел в виду нашу родину. С ним совершенно беспочвенно не соглашался Плиний Старший, утверждавший, что в тех лесах человеку жить совершенно невозможно и не нужно. Такое голословное отрицание существования древних горисландцев не делает чести известному философу, впрочем, использовавшему в «Естественной истории», как ныне признано, множество непроверенных данных. За это его в свое время справедливо критиковал блаженный Августин, в частности полагавший, что Господь в своей неизмеримой благости населил человеками и земли, самые для таковой жизни неприспособленные. Недавно стараниями южнокорейских ученых в полузаброшенном уэльском монастыре удалось обнаружить хорошо сохранившийся рукописный том сочинений гиппонского епископа, где против этой фразы почерком Иоанна Скота Эригены было написано: А я не уверен, а почерком Роджера Бэкона добавлено: Ну и зря!

Таким образом, как на заре европейской культуры, так и в раннем Средневековье судьбы нашего народа уже обсуждались ведущими умами эпохи и были предметом серьезных идейных дискуссий, онтологических схваток и полемических баталий, что оставило неизгладимые следы, как в канонических текстах, так и в маргиналиях. К сожалению, отец Церкви не дополнил вышеприведенное, безусловно, весьма глубокое и одновременно емкое суждение какими-либо подробностями или деталями, из которых его читатели могли бы вывести более точные сведения о прагоричанском быте и духовном мире.

Ныне общепризнано, что отсутствие подробного описания древней горисландской истории, многочисленных подвигов наших предков на ниве освоения своего природного ареала, а особенно их высочайших драматических и поэтических достижений^[23] значительно обедняет труды античных авторов, хотя и не перечеркивает их, в целом прогрессивный вклад в науку, находившуюся в те далекие времена на сравнительно невысоком методологическом уровне.

7. Народные сказки и сказочные персонажи

Любимым персонажем горисландского народа является дурак. Он, как правило, побеждает страшное трехголовое чудовище благодаря природной смекалке, вслед за чем находит в затопленной пещере сокровище и женится на спасенной им красавице. Или, наоборот, умывшись живой водой из подземного родника, сам становится писаным красавцем и женится на богатой. Или (обратите внимание на разнообразие фольклорных вариаций) сначала женится на богатой красивой дуре, после чего из отчаяния убивает чудовище и приобретает тем народную любовь и повсеместное уважение.

Но и это еще не исчерпывает изобилия горичанской народной фантазии, поскольку в некоторых сказочных сюжетах герой приобретает уважение сограждан (благодаря своевременной женитьбе на богатой) раньше, чем отправляется на битву с чудовищем. Однако все равно его убивает, пользуясь наставлениями заботливой матушки и заготовленным ею по дедовским рецептам черствым коржиком, который дракон сначала не может прожевать, а обломав зубы и все-таки проглотив, умирает в страшных мучениях от аллергической реакции на некоторые компоненты дедовских приправ.

Только уже спасает протагонист в таком случае от нечисти не красавицу, а скот незадачливых поселян, страдающий от загрязнения, вызванного продуктами драконьих отходов. После чего умнеет, перерабатывает тушу чудовища на колбасу, а его шкуру – на черепицу; чуть спустя, в результате нескольких удачных сделок с доверчивыми пастухами обзаводится многочисленным стадом баранов и, как следствие, проводит в дальнейшем долгую и счастливую жизнь в добром согласии с нежной супругою и в гармонии с природной средой.

Мораль: нет ничего целительнее и долговечнее, чем заслуженная тяжким трудом народная любовь.

8. Горичания и первые отшельники

Основы христианской культуры были заложены в Горисландии примерно две тысячи лет назад. Может быть, веком-другим позже, но не более того. В Ватиканских архивах находятся указания на отправку в пределы пограничные ряда проповедников, ни один из которых назад не вернулся и писем не отписал, а значит, их миссия увенчалась полным успехом. Иначе говоря, евангелизация наших земель никоим образом не отставала от христианизации остального человечества, а наоборот, обгоняла его большую часть.

В любом случае, народное предание с уверенностью утверждает, что в те незапамятные времена в Горичанию прибыл неизвестный и что двигался он неукоснительно, поступательно и равномерно, прямиком с болотистого, выжженного и бесплодного юга^[24]. Пришелец долго бродил по лесу, подступающему к самой Трясинке, а потом нашел раскидистый дуб, забрался на него с помощью привязанных к ногам и рукам острых камней, залез в громадное дупло, ранее образовавшееся в силу естественных причин, и стал в нем жить, питаясь желудями, листьями и редкими птицами^[25], время от времени раздвигая ветви и показываясь изумленным горисландцам.

Каждое явление народу обитатель дуба сопровождал громкими заклинаниями на неизвестном языке, после чего сразу или в течение нескольких дней, а иногда даже недель, в горисландских долинах обязательно менялась погода. Засуха уступала место дождям, а те, в свою очередь, снегам и метелям. Спустя несколько месяцев снег неизменно таял. Постепенно об этом, в высшей степени удивительном человеке стало известно всему горичанскому люду, и старейшины вместе с лучшими охотниками и следопытами собрались прямо под тем же деревом, дабы обсудить, к добру или нет появление незнакомца в исконной племенной чаще и как оно может отразиться на урожае зерновых, молочности коз и среднегодовом уровне воды в Трясинке.

После недолгих дебатов было решено, что пришелец является лесным божком значительной мощи или, по крайней мере, великим колдуном, а то, что он избрал местом своего пребывания горисландский лес, свидетельствует об его особом расположении к нашим родным долам и опушкам. На протяжении совета старейшин неизвестный несколько раз показывался из дупла, фыркал, плевался, и то и дело кричал на полюбившемся ему к тому времени горичанском наречии: «Покайтесь, окаянные!», – память о чем отечественный фольклор сохранил до наших дней. Некоторые исследователи безосновательно утверждали, что он также добавлял «У, нехристи туповатые!», но ныне эта легенда единогласно признается позднейшей контаминацией.

По единогласному мнению совета все нижние ветки дуба, по которым пришелец забрался в дупло, были обрублены горичанами, дабы лесной бог не мог покинуть наши благодатные места. Оставшиеся же сучки были стесаны до полной гладкости – обращаем внимание инвесторов и акционеров, до чего ревностен и старателен был горисландский народ уже в те далекие времена! Говорят, после этих событий наш отшельник не раз выбирался наружу при ясной луне, печально глядел вниз с двадцатиметровой высоты и восклицал «О, горе мне!» и трубно сморкался. Все это без сомнения свидетельствовало о правильности принятого горичанскими старшинами решения.

В дальнейшем означенный дуб и его обитатель стали считаться самым драгоценным талисманом племени, и отцы семейств часто приводили к нему детей (особенно по достижении совершеннолетия), дабы те могли после захода солнца шесть раз перекувырнуться вокруг дерева и вследствие этого почитаться настоящими мужчинами. Особо хорошей приметой считалось, если житель дуба появлялся из дупла во время обряда, позже названного пронициацией^[26] и изрыгал протяженные проклятия в адрес кувыркающихся. Обычно это встречалось взрывом восторга, как правило, еще более возбуждавшим кудесника, после чего он долго не останавливал свои дискурсивные инвективы, которые по мере познания им языка аборигенов приобретали все большую многословность и красноречие. Заметим, что некоторые часто повторявшиеся оратором иноземные ругательства прочно вошли в горичанский национальный обиход, невзирая на чужеродную фонетику и грамматику. Подавляющее большинство исследователей не без основания считают, что подобных слов в нашем праязыке не было и быть не могло.

В том случае, если вопли отшельника становились невыносимыми, его прогоняли в глубь дупла с помощью камней или частично испортившихся сельскохозяйственных продуктов – необходимость такого поступка при пронициации считалось приметою еще лучшей. И чем больше и громче обитатель дуба ругался и проклинал окружающих, тем больше яиц и свеклы летело в его сторону. Не исключено, что в этой, так сказать, игре отразилась осознаваемая нашими предками необходимость подкармливать «живой талисман» горичанского племени. В дальнейшем вокруг ставшего священным дуба начали справлять свадьбы и проводить сельские игрища, что с завидным постоянством привлекало внимание постояльца древесных глубин и способствовало дальнейшему обогащению горисландского лексикона.

К этому старинному обычаю восходит горичанская поговорка кувыркаться на поляне, со временем приобретшая несколько иное значение, впрочем, как и в далекие времена, свидетельствующее о вступлении кувыркающегося в зрелый возраст (напомним внимательному читателю, что ранее уже было говорено о шестом кувырке и о том, какие именно действия он мог бы символизировать). Поэтому на традиционных свадьбах (которые любопытствующий турист из экономически развитых стран может за небольшую мзду посетить в сельской местности) по-прежнему положено, чтобы один из старших родственников новобрачных высунулся из чердачного окна будущего дома молодых и начал поносить брачующихся, на чем свет стоит. Дружки же жениха должны в ответ закидать родственника яйцами и помидорами^[27] – иначе он ни в коем случае не ретируется и продолжит публично охаивать новобрачных, приводя все более подробные и откровенные сведения из их личной жизни, не упуская при этом как невинные, так и пикантные события детства или отрочества фигурантов. В городе этот обычай, необыкновенно греющий душу и доставляющий немало приятных минут гостям, к сожалению, давно отмер – после бракосочетания молодые попросту кидают камнем в столб, с незапамятных времен стоящий во дворе муниципальной управы. Считается, что чем раньше они в него попадут, тем меньше ссор у них будет в совместной жизни, и что даже разведутся они полюбовно. Народная мудрость, ничего не оставляющая на долю слепого случая, требует, чтобы при исполнении этого обряда родители новобрачных находились на противоположной стороне двора.

Отеческие же предания далее повествуют, что в один прекрасный день счастливый обитатель дупла – ритор и естествоиспытатель, один из первых в мировой истории филологов-практиков, далеко опередивший свое время – исчез, и больше его никто не видел. Горисландцы некоторое время тужили и всячески печаловались, отложив по этому поводу как пронициацию, так и отдельные народные игры, но потом из некоей другой страны в пределы нашего отечества опять забрел неизвестный. В отличие от первого жителя священного древа этот человек сам никуда не лез, а просто все время ходил по лесу с задранной головой. Однако горичане уже тогда знали, что свое счастье человек (а тем более, целый народ) может выковать только сам. Долго упрашивать наших предков было не нужно – они быстро смекнули, что к чему, и не успел новый посетитель опомниться, как оказался на том же самом дубе. Велика же была радость горисландцев, когда новый жилец разразился теми же самыми проклятиями, что и предыдущий! Так покой снова вернулся на нашу родную землю, а урожаи ягод, злаков и лесных трав продолжали радовать мирных селян.

В дальнейшем, когда в Горичанию приходил искавший одиночества и покоя чужеземец, то его неизменно подсаживали на рогатину и оправляли жить в насиженное дупло. В настоящее время этот обычай забыт, хотя любознательный турист может заметить, что в некоторых горичанских гостиницах вход с улицы ведет прямо на второй этаж, а лестницы, по которым туда приходится подниматься, узки и не имеют перил. Так фольклорные образы трансформировались в нашей национальной архитектуре.

9. Горисландия в послеантичную (раннесредневековую)эпоху

Средневековье в Горичании началось с появления в окрестных лесах двух оборванных бородатых людей. Заблудившиеся странники сбились с пути давнее давнего – они сильно оголодали и с трудом держались на ногах. Вид бедолаги имели иноземный и были не по сезону одеты в плотные черные плащи, перетянутые длинными веревками из шерсти неизвестного животного. Немудрено, что они страдали от недоедания и перегрева одновременно, а потому немного бредили, утверждая, что возвращаются из далекого путешествия в пределы Азии, упоминая при этом малоизвестные тогда (а впрочем, и сейчас) Аравию, Крым, Персию и Тамань.

Нашел их, совершенно выбившихся из сил, один из местных пастушков, которого по причине малого ума и большой безобидности посылали со стадом в самые дальние и непроходимые углы лесных пастбищ. Дабы, паче чаяния, не потерять неожиданных гостей, он привязал каждого из них к крупной овце и таким образом без труда и излишних царапин довел до жилых мест. Постепенно приведенные в чувство с помощью горисландских национальных блюд и напитков (хлеба, молока и ливерной колбасы с молотым перцем^[28]), неизвестные с помощью знаков осведомились у горисландцев, могут ли они каким-то образом отблагодарить своих спасителей?

Горичане задумались, но ничего не придумали, тем более что гостей было двое, а в дупло (к тому же в тот конкретный момент занятое) можно было поместить только одного. Однако было обидно просто взять и отпустить таких необычных людей, выряженных в обширные пахучие балахоны (которые они никак не желали отдавать в нежные руки горисландских прачек). Потому пришельцев под разными предлогами долго задерживали в одной из деревень, а они, согласно преданию, не слишком возражали, ибо ливерные колбасы в наших краях уже тогда не имели себе равных. Некоторые традиционалисты предлагали даже выдолбить для них отдельное дупло двойного размера в каком-нибудь подходящем дереве (упоминают, что в старинном дубе тогда проживал забавный отшельник, все время кидавшийся желудями в проходящих мирных граждан и в случае попадания радостно покрикивавший: Эврика, эврика!^[29]). Однако после длительной дискуссии, которую не всем старейшинам удалось пережить, восторжествовала мудрая точка зрения: провидение само должно показать, что надобно делать с незнакомцами – ведь и первый горичанский прорицатель забрался ввысь полностью по своей воле.

Провидческие способности древних горичан решающим образом сказались на мировой культуре. Ибо постепенно выяснилось, что пришельцы говорят на языке, слегка схожем с протогорисландским, и вскоре общение с ними перестало представлять какую-либо сложность. Такое быстрое превращение из бессловесных тварей в почти что людей приятно удивило наших пытливых предков. Однако еще долго никто не ведал, что от повседневного общения с сынами и дочерьми горичанского племени степень разумности чужестранцев продолжала неуклонно расти и со временем достигла значительных высот. Проявила же она себя в ходе следующего события.

Подобно иным лесным, болотным и полевым народам Причерноморско-Балтийской равнины, Карпатско-Курляндского плоскогорья и Дунайско-Даугавской впадины, горисландцы в те далекие годы передавали известия посредством устной почты. Должность почтальона племени была почетной и трудной. Отбор на нее происходил так.

Каждый раз в начале лета горичане собирались к излучине Трясинки на сходку. Парни играли в незамысловатые игры, бегали наперегонки, прыгали через жердочку и кидали камни в реку, подсчитывая, кому при этом удастся пустить наибольшее количество кругов по воде, а девушки забавлялись загадками и жмурками, после чего плели венки и украшали ими победителей^[30]. Вслед за церемонией награждения достойных и умелых наши предки переходили к пляскам и хоровому пению, а затем не без сожаления расходились до следующего года.

По традиции почтальона племени выбирали в предпоследний день сходки, если, конечно, было время и желание отрываться от плясок. Как правило, искомую должность получал обладатель лучшей памяти, которого определяли в ходе многоступенчатого состязания.

За день до соревнования старейшины племени выдумывали для испытуемых задание – длинное, но не представлявшее ничего сверхъестественно сложного. Например, необходимо было пойти в близлежащий лес, собрать там горсть желудей, накормить ими свинью на чьем-нибудь дворе и почесать ей спину, выйти из двора, не используя калитку, а непременно перелезши через плетень, затем бросить два камня, один большой, а другой поменьше, в деревенский пруд, свистнуть в кулак, обернуться вокруг своей оси четыре с половиной раза, попрыгать на правой ноге сколько душе угодно, крикнуть кочетом, напиться из деревенского колодца, постучать себя по лбу костяшками обоих мизинцев и т. п. Задание излагалось каждому из участников состязания устно и только один раз. Они же должны были выполнить его как можно точнее и быстрее. Для отслеживания выполнения каждого задания в контрольные точки направлялись судьи, внимательно наблюдавшие за соревнующимися.

Заметим, что помимо должности почтальона, не заключавшей в себе ничего особо приятного, победитель, согласно тогдашним нравам, мог выбрать любую приглянувшуюся ему незамужнюю девицу племени и провести с ней не более трех дней зараз (обычай варварский и давно уже оставленный горичанами на пути к прогрессу – теперь, выбрав на сходке девицу, с ней необходимо проводить никак не меньше трех месяцев).

Нечего и говорить, что по причине большого желания некоторых горисландцев получить во временную собственность определенных девиц, а также из-за неточного судейства – следствие почтенного возраста старейшин, в силу которого они сами не всегда были в состоянии воспроизвести последовательность придуманных ими заданий – таковое состязание часто заканчивалось мордобоем, а почтальона, бывало, и вовсе не удавалось избрать. Потому-то его и определяли от случая к случаю, часто предпочитая отплясать какой-нибудь особенно зажигательный народный танец или затянуть какую-нибудь особенно заунывную народную песнь. Однако в силу присущего горичанам упрямства они не отказывались от этого, весьма прогрессивного, нужно сказать, желания назначить на общественную должность наиболее достойного члена общества и пробовали снова и снова.

К вящему удивлению горичан, победу на сходке, имевшей место через несколько месяцев после прихода на нашу землю оборванных незнакомцев, одержал вышеупомянутый юнец-пастушок, до того не отличавшийся особой памятью, да и самим умом. Именно по причине полной бесполезности он, говорят, и был приставлен к иноземцам, уже неплохо разъевшимся на горичанских харчах и по-прежнему (а может как раз потому) бывшим не в силах покинуть нашу гостеприимную землю^[31].

Так вот, судьи единогласно признали пастушка победителем, после того как, поглядывая на ладонь, он не только в точности выполнил, но и напомнил им заранее обговоренную последовательность действий. Не возражали даже наиболее почтенные старейшины, не вполне уверенные в том, что юноша на деле выполнил то, о чем говорил. И к ужасу семьи одной весьма смазливой девицы, вполне логично рассчитывавшей на лучшую участь, новоиспеченный почтальон перекинул ее, в соответствии с народным горисландским обычаем, через левое плечо и удалился в ближайшую землянку.

Впрочем, через три дня сия юница совсем даже отказалась из этой землянки выходить, а будучи все же спустя еще некоторое время вызвана на переговоры любопытствующими подругами и плачущими родителями, поведала им, что, по-прежнему поглядывая уже не на ладонь, а на зажатую в ней многослойную тряпочку, в особенности по ходу тех или иных значительных моментов совместной жизни, победитель конкурса почтальонов оказался совсем не так прост, как о нем думали. После этого рассказа подруги разошлись по домам, снедаемые черной завистью, а родители вздохнули и решили, что все, что ни делается, – к лучшему.

Позже выяснилось, что собравшиеся наконец покинуть горичанские пределы незнакомцы^[32] захотели на прощание одарить долго и трогательно заботившегося о них юношу, предупредив, впрочем, что ничего материального они преподнести не в силах, хотя для Всемогущего Бога, которому они поклоняются, когда отдыхают от поединков с колбасой, нет ничего невозможного. Было это примерно за одну-две луны до состязания почтальонов. Тогда смышленый горичанин потребовал, чтобы они так или иначе обеспечили ему победу в вышеописанном конкурсе и, более того, устроили все таким образом, чтобы означенная девица не покинула его по прошествии законодательно утвержденных трех дней. Ответствовав, что выполнить что-либо в этом роде их Богу не представляет ни малейшей сложности, хотя человеку, быть может, и непосильно, странники удалились на ближайший холм и в течение целых трех суток с него не слезали, но не молились, а что-то бурно обсуждали.

По истечении этого срока они вдруг воздели руки горе, упали на колени, а затем стремительно скатились вниз, оглашая предутреннюю тишину горичанских дол и нив радостными криками. После чего забрались в вырытую для них землянку и в течение месяца оттуда не выходили, совершенно позабыв про гастрономические искусы и борения и совсем ни с кем не общаясь, а лишь изредка вызывали туда своего молодого спасителя и что-то ему громко втолковывали. За знаменитым состязанием они наблюдали со стороны, снабдив перед этим своего протеже несколькими палочками древесного угля, которыми он рисовал что-то на ладони, пока остальные конкуренты внимательно слушали задание старейшин. Убедившись в победе нашего героя, пришельцы даже не стали дожидаться исполнения второго желания юноши и потихоньку покинули горичанские земли, сказав кому-то из встречных, что направляются в какую-то Моравию.

Из этой древней легенды с неопровержимостью следует, во-первых, что система письменности, до сих пор используемая некоторыми братскими, отчасти братскими и не вполне братскими горичанам народами, была изобретена указанными странниками во время их пребывания в пределах нашей родины и что именно особенности горичанского языка отражены в хорошо известных науке глаголических знаках, которые, пожалуй, было бы правильнее называть гориголическимм или даже просто горическими. Думается, изощренная форма некоторых из этих букв (спирали, завитки, кольца и т. п.), до сих пор ставящая в тупик многих специалистов, с неотвратимостью должна напоминать внешний вид производимых тогда у нас на родине колбасных изделий. Кажется, что малое внимание, которое известные филологи прошедших веков уделяли горисландскому языку и горичанской же материальной культуре, и привело их к не совсем верным выводам о генезисе алфавита многих великих и не очень великих народов восточной Европы и ее еще более восточных окрестностей.

Во-вторых, в противоположность бытующему мнению, первым манускриптом, записанным с помощью изобретенных знаков, были не священные книги Запада^[33], а иной, скорее всего, восточный трактат, имевший прямое отношение к этике и психологии семейной жизни. Рискнем предположить, что с этим сочинением странники познакомились во время своих догорисландских странствий по далеким азиатским землям, неясные и отрывочные сведения о которых сохранились в дошедших до нас народных сказаниях. Об утрате этого текста, без сомнения, содержавшего многие вечные и до сих пор тщетно искомые человечеством истины, можно только сожалеть. Однако кто знает? Быть может, на горичанских пустошах археологов ожидает еще не один приятный сюрприз.

Говорят также, что драгоценный документ еще долго хранился у потомков удалого горичанского молодца и его счастливой супруги. Однако спустя несколько сотен лет на горисландскую землю поочередно напали турки, поляки и, наконец, австрийцы. Так закончилось Средневековье и началось Новое Время, о чем будет подробно рассказано в нижеследующих главах. Несмотря на то, что ни в одном из знаменитых сражений той эпохи горичане не участвовали, их жизнь то и дело подвергалась значительным и не всегда благополучным переменам, в ходе которых, по-видимому, и был утрачен знаменитый текст, от которого осталось лишь его предполагаемое название: «О благоустроении семейном и счастии людском».

Нельзя не вздохнуть с грустью при мысли о том, что потеря этой рукописи, скорее всего, невосполнимая, навсегда закрыла перед человечеством простые и ясные способы достижения оного счастья и оного же благоустроения, неустанно, но тщетно алкаемых и по сей день.

10. Горисландия в эпоху Крестовых походов

Широко известно, что из многочисленных крестоносных ополчений, почти тысячу лет назад в первый раз отправившихся из культурных западных стран в Святую Землю, дабы ее окончательно цивилизовать и избавить от наплыва мусульманских фундаменталистов и ортодоксальных евреев^[34], до стен Иерусалима добрались отнюдь не все. Изрядное количество доблестных пилигримов кануло неведомо куда – их не видели ни в Палестине, ни в Византии, ни на невольничьих рынках Востока. Подобный факт давно занимает историков, и они выдвинули немало гипотез, чтобы объяснить сей загадочный феномен. Указывают в частности на то, что рыцари Христовы не обладали достаточными географическими познаниями, а потому попросту заблудились в Восточной Европе и либо умерли от голода в тамошних дремучих лесах, либо добрели до азиатских степей, где опять же умерли от голода. Приверженцы иной, в некотором роде ревизионистской точки зрения настаивают на том, что никаких ополчений, в сущности, не было, но дабы представить крестоносное движение более мощным и всеобщим, нежели оно являлось в действительности, средневековые хронисты придали ему столь массовый масштаб.

Нечего и говорить, что ошибаются и те и другие. Это, как известно, довольно часто бывает в особо острых научных дискуссиях. А потрудился бы кто справиться о данном предмете в горисландских анналах – как письменных, так и устных, – то такого афронта, бросающего тень на в остальном передовую западную академическую науку, можно было бы избежать. Ибо до Горичании было всего шесть дней конного пути и две речных переправы от древней, построенной еще римлянами дороги, соединявшей Кельн и Константинополь. Поэтому ни до каких степей заблудившиеся рыцари не дошли.

Народное предание повествует, что авангард крестоносцев появился в горисландских землях незадолго до праздника урожая, и гости нашего края сразу же попали на девичьи гадания. Сей уходящий в глубь веков обычай, носивший, по-видимому, заметный отпечаток древнейших культов плодородия, сочетал сразу несколько компонентов. Поначалу, закончив сбор и складирование даров отечественной почвы, все незамужние горичанские девицы собирались на лужайке, скидывали, где попало, верхние, а иногда и нижние одежды, увлажненные организменными выделениями и загрязненные сельскохозяйственными работами, и играли в широко популярную национальную игру «ладошки». Ее краткие правила, в самом общем виде дошедшие до настоящего времени, приблизительно таковы.

Девицы с распущенными волосами становятся напротив друг дружки, вытягивают руки вперед, кисти же при этом сгибают под прямым углом, да так, чтобы ладони обязательно были направлены вверх. После чего каждая начинает громко бить по ладошкам соперницы-супротивницы, но при этом не абы как, а в соответствии с довольно сложным алгоритмом, описание которого займет у нас слишком много драгоценного места. Цели у данной игры нет никакой, кроме взаимного удовольствия играющих, а потому в ней не имеется ни побежденных, ни победителей. В чем, как легко заметить, отразились глубинные свойства горичанского национального характера и народной горисландской философии.

После достижения означенного выше полного удовлетворения играющих сторон, собственно говоря, и начинается само гадание. Здесь надо своевременно упомянуть, что процедура эта сокровенная, то есть тайная, и входит в разряд так называемых женских культов, о которых мужчины, и тем более мужчины ученые, имеют самое отдаленное представление. Резонно, впрочем, будет предположить, что происхождение данной категории горичанских обрядов примерно такое же, как у сходных шумерских, вавилонских, индийских, греческих, римских, галльских, ацтекских и германских обычаев, может, только немного более древнее. Также есть основания предполагать, что предмет гаданий имеет какое-то отношение к противоположному, в данном случае мужскому, полу, в частности, простым и понятным (и давно уже установленным наукой) правилам поведения его особей, хотя это уже не более чем смелые предположения современных исследователей. Изложим же теперь в самой сжатой форме имеющиеся в нашем распоряжении крупицы конкретных знаний.

Считается, что перво-наперво принимающие участие в гаданиях дамы окончательно разоблачаются догола и делают это довольно быстро. Вслед за чем надевают сплетенные из свежих цветов венки и начинают водить по прибрежным лугам хороводы, сопровождая их песнопениями магического свойства. К сожалению, что происходит дальше, остается неизвестным, ибо единственный раз, когда мужчинам удалось подглядеть за началом данного обряда – а это были именно наши крестоносцы, – они, увы, дотерпели только до хороводов^[35]. А потом выскочили из своего укрытия и бросились танцевать с девицами.

Те, однако, им поначалу не давались, а так как юные горисландки были значительно мобильнее закованных в латы европейских гостей^[36], то распалили пилигримов настолько, что ревнующие о вере путешественники стали постепенно высвобождаться из своих металлических одеяний, не ведая, что этим они почти дословно выполняют древнее горичанское пророчество, гласившее примерно следующее.

Дескать, никогда не бывать такому, чтобы все свободные девицы племени нашли себе суженых в одном и том же году. За исключением совершенно особого случая. Ибо однажды осенью, прямо во время девичьих гаданий, на горисландские земли придет толпа заколдованных железных людей и захочет этими самыми девицами непременно завладеть. И если им поддаться, то жди беды – они не только воспользуются плотью горичанских прелестниц, так сказать, в обычном смысле, но, насытив свою страсть и сопутствующие инстинкты, обязательно разорвут тела несчастных жертв на шесть или даже семь частей, зажарят на прогорклом масле и съедят до последней косточки. Или, как минимум, обойдутся без всякого людоедства, а просто сядут на железных же лошадей и уедут в неизвестном направлении. Что в каком-то смысле даже хуже.

Однако ежели девы не станут сразу отдаваться пришельцам, как бы тем и другим этого ни хотелось, а терпеливо побегают с ними взапуски на солнышке, по крайней мере, минут пять-десять-пятнадцать-двадцать, то железная скорлупа, покрывающая колдовские создания, станет понемногу таять и постепенно сойдет на нет, после чего они станут люди как люди и окажутся на поверку даже более беззащитными и выгодными мужьями, нежели обычные горичане. Так в точности и произошло, и вот каким образом.

Легко догадаться, что, гоняясь за девицами, крестоносцы разбрасывали свои доспехи в большом беспорядке и отнюдь не сразу начали их собирать. Поэтому многие, как правило, блестящие и хорошо сделанные вещи к утру уже растащили лесные звери, птицы и наиболее хозяйственные и, благодарение богу, уже обремененные семьями горисландцы. Как следствие, даже у тех особо богобоязненных рыцарей, которые посчитали, что теперь-то им все-таки стоит продолжить путешествие в Палестину, оказался, что называется, оружейный некомплект. Возникшие при этом споры чуть было не переросли в кровопролитие, однако горичанки, с присущей им чуткостью и тактом, сумели предотвратить нежелательные эксцессы и убедили спорящих передать их тяжбы на рассмотрение местному суду, который, после долгого обсуждения, пилигримы согласились считать достаточно христианским и принесли ему соответствующую клятву верности.

Здесь нужно отметить одну исключительно интересную юридическую деталь. В соответствии с прогрессивной для своего времени горисландской практикой правоприменения, любой житель Горичании имел полное судебное преимущество перед иноземцем. Однако кто должен иметь перевес, когда оба спорящих иноземцы, определено не было, поскольку тяжущихся среди них в Горисландии никогда не случалось, тем более в таких количествах. Пока наши славные предки судили да рядили, кто-то из предприимчивых визитеров прознал о мудрых горичанских юридических обычаях, немедленно обвенчался с некою, оставшейся истории неизвестной девицею и, приобретя таким образом совокупный набор горисландских гражданских прав, благополучно отсудил у своих ближайших товарищей все бесхозные доспехи, оружие, пажей, ослов, мулов и лошадей, не забыв даже про запасные уздечки и тряпки для обертывания копыт (необходимые для бесшумного подкрадывания к вражескому стану), а также походную утварь, включая гребешки, плошки, чашки, ложки, прутья для битья слуг, дарохранительницы и крючковатые палки для почесывания спины, представлявшие тогда венец средневековой технической мысли. Хотя как раз последние изделия, до сих пор являющиеся неотъемлемым предметом экипировки европейского холостяка^[37], нашему герою, по понятным причинам, больше не пригодились, а позарился он на них только в силу малообъяснимой инерционности, каковое свойство рассудка присуще, впрочем, не только европейцам, но и некоторым особям мужского пола других прогрессивных народов.

Этот судебный процесс стал поистине революционным событием для горичанского этногенеза и, вне всяких сомнений, спас от неимоверных разрушений Багдад, Дамаск, Каир и Тегеран^[38]. Поскольку достаточно способные, как выяснилось, к простым логическим умозаключениям европейцы быстро смекнули, что к чему, и начали в массовом порядке жениться на окрестных девицах, дабы не остаться совсем без оружия, одежды и прочего инвентаря. Тут споры вспыхнули вновь, ибо некоторые, с позволения сказать, неогорисландцы вознамерились отсудить у своих бывших коллег и новых сограждан вещи, утраченные ими в прошлой жизни.

После многомесячного обсуждения дело опять чуть не дошло до кровопролития, но и здесь на выручку пришли славные дочери горичанского народа. Успев к тому времени обзавестись неисчислимыми детьми, они спустились на поляну для гаданий, которая в тот момент почти уже стала полем боя, и, держа своих чад над головами, продемонстрировали их отцам оных же отпрысков с криками: Се – горисландцы! А вы кто? Часть рыцарей стала при этих словах скрести в затылке, а другая часть – недоуменно переглядываться промеж себя, ибо им упорно казалось, что они уже где-то читали о подобном событии^[39]. Однако после того, как названия искомой книги никому припомнить не удалось, они присоединились к первой половине доблестного войска, после чего, в унисон и яростно расчесав свои затылки почти до проплешин, бывшие крестоносцы пришли к выводу, что без детей и, тем более, без жен их права на полноценную жизнь в Горичании будут самые хлипкие.

Расставаться же с этой жизнью им к тому моменту совсем не хотелось, ибо горисландки уже тогда славились пышностью форм, речистостью, величавой поступью, любовью к домашним растениям, тщательностью при уборке помещений, неистощимостью на выдумки, бережливостью, музыкальностью, строгостью воспитания, огневыми ласками и страстью к вышиванию. Особенно крестоносцы запали на вышивание, хотя и против домашних растений, как выяснилось, тоже ничего не имели. Бывалоча, писал склонный к сентиментальности отечественный историк позапрошлого века, идешь в средние века по узенькой трясиновской улочке и видишь: стоит у какой скамейки мужчина с воинской выправкой: все честь по чести – сапоги до колен, грабли на плече – и как будто пялится на сидящую против него горичанку. Уже совсем, стало быть, готов заняться окучиванием или прополкой, а работать никак не идет. Это, несомненно, какой-то рыцарь или кнехт вышиванием любуется: прилипнет, словно кролик перед удавом, и смотрит, смотрит, как там пальчики бегают, с ниткой да иголкой управляются – даже иногда до того замрет, что дышать забудет и в обморок хлопнется.

Так и не дошли крестоносные паладины ни до Малой Азии, ни до Палестины. Да и что им там было делать? Вон даже наивысшие властители мира, которые уж очень рвались в неведомые края, не снискали особого счастья – император Фридрих утонул в речке, король Людовик развелся с супругой, а Ричард Львиное Сердце попал в тюрьму. Что уж говорить о графах да баронах, а поперед всего о тех, кто происхождением малость не вышел и надеяться на помощь слуг или молитвы близких никоим образом не мог. Сколько этих, с позволения сказать, туристов умерло в благословенной земле от несварения желудка, тепловых перегрузок и общей экзальтации организма?

Насколько бы им было лучше в нежных объятиях горичанских дев! Потому самые первые рыцари никогда о переменах, случившихся в их в судьбе, не жалели, а других своих соплеменников, которых, бывало, заносила в Горисландию нелегкая (или легкая?), сразу же наставляли на ум. Те, в общем, и не сопротивлялись так уж сильно, а осматривались по сторонам, находили подходящих дев и забывали про борьбу с неверными. Со временем, к сожалению, девиц стало не хватать и задержавшиеся на горичанской территории вооруженные гости начали постепенно заносить на наши невинные земли всю совокупность европейских пороков (см. раздел «Высокое Средневековье»).

Однако периодически горисландки вспоминали былое и успешно действовали против налетчиков. Важную роль в европейской истории сыграли неоднократные соблазнения ими свежих рекрутов Тевтонского Ордена, еще не успевших окончательно принять обет безбрачия и бесплодия. Как-то получилось, что в руках у Великого Магистра оказался любопытный по исполнению некоторых проекций, но не полностью аккуратный географический атлас, согласно которому столбовой путь в Восточную Европу из Западной шел прямо через Горичанию. Поэтому рыцари сначала недосчитались столь важной для них подмоги на Чудском озере, потом – на Ворскле, и в конце концов – на Грюнвальдском поле. Тут меченосцы опомнились, провели ревизию и уволили в отставку главного картографа ордена. Но было поздно. Польша, Литва и Россия успешно нанесли цивилизации поражение, отстояв при этом свою, казавшуюся им тогда необходимой, самобытность. И отблагодарили горичан непрерывными набегами, продолжающимися по сей день. Воистину, нет в истории справедливости!

11. Горичания в Высоком Средневековье, или Возникновение еврейского вопроса

Евреи пришли в Горичанию вместе с коренными жителями, а может быть, даже раньше. Впрочем, в древности наши предки вполне могли потягаться с так называемым избранным народом (как это убедительно показано выше), а скорее всего, их превосходили, как, впрочем, и любую другую из ныне существующих наций. Так или иначе, сколько горичане себя помнят, среди них жили люди, от них тем или иным образом отличавшиеся, – предки нынешних иудео-горисландцев. Подробностей того, чем именно про-то-горе-иудеи разнились от остальных горичан, народная память не сохранила. По-видимому, признаки эти были многочисленны, разнообразны и совершенно явственны даже для непредвзятого наблюдателя.

Обитали выходцы из земли израильской немного поодаль от коренного населения и прекрасно смешивавшихся с ним пришельцев из других, непалестинских краев, торговали чем бог послал, женились друг на дружке, плодили множество детей и дальних родственников.

Надо сказать, что, следуя горичанскому стереотипу национального поведения, евреи жили мирно – возделывали землю, варили пиво и водили хороводы, а также играли на палках, к которым были прикреплены туго натянутые тонкие веревки животного или растительного происхождения, издававшие при умелом прикосновении к ним режущие пронзительные звуки, отчего некоторым заблудившимся и оказавшимся в пределах их слышимости горисландцам хотелось плакать и смеяться одновременно^[40].

В общем, никакого вреда (равно, впрочем, и пользы) горичанам от такого соседства в течение первых полутора тысяч лет не было. Однако забредшая на горисландские земли средневековая цивилизация открыла любознательным аборигенам глаза. Сыграл тут свою роль неокончательно охваченный горичанскими девами крестоносный остаток западных иммигрантов – никак они не могли до конца приучиться к вышиванию и навсегда отделаться от навязчивых идей, унаследованных ими из европейского прошлого, и продолжали, особенно после шестой кружки, искать в округе хоть каких-нибудь нехристей. Пришлось и горисландцам приглядеться к давним соседям повнимательнее – уже, стало быть, после седьмого стакана.

Трудно скрывать, что где-то в пятом часу утра лекции холостых и потому неполноправных горичанских граждан европейского происхождения начинали восприниматься с некоторым уважением, а в шестом – звучали уже весьма убедительно. Оказалось, что соседские игроки на скрипке – те самые евреи и есть. Более того, оказалось, что они умеют вызывать землетрясения, превращаться в бобров, выхухолей и прочих ценных зверей по выбору, находить клады по пятницам, влиять на уровень воды в Трясинке, особенно во время засух и наводнений, приманивать женщин к посторонним мужчинам, обучать детей грамоте, подражать пению зябликов, влиять на потенцию старцев посредством хорового пения, очищать березовый сок от мусора, лечить одышку с помощью ослиного помета, смешанного с муравьиной вытяжкой, а также готовить удивительно вкусные блюда из моркови и свеклы. Потрясению раннесредневековых горисландцев не было предела.

– Так вот они какие! А мы-то думали – люди как люди! – не раз и не два восклицали старейшины новоцивилизованного племени во время ежевечерних сходок за двухведерной плошкой обжигалки. Неясно было, впрочем, что именно горичане и уже вполне огоричаненные, довольные семейной жизнью и влюбленные в вышивание бывшие крестоносцы должны по этому поводу предпринять. При всем том необходимость хоть какого-то действия никем не отрицалась. Как так, весь мир чего-то предпринимает, а мы остаемся в стороне от магистрального течения общепланетарного прогресса?!

Евреи, однако же, ничего не подозревали и продолжали жить как ни в чем не бывало. Важным было также и то, что пока никто ни разу не видел, как они превращаются в выхухолей, а очищать березовый сок от примесей наши предки научились сами, и не хуже остальных. Подобные загадочные факты еще сильнее усугубляли горисландские политикофилософские метания. Поэтому они закономерно растянулись на несколько столетий, а потом законсервировались и в достаточно незамутненной форме дошли до наших дней. Начало этому процессу отсутствия всякого процесса положил демографический сдвиг.

Где-то в пятнадцатом веке наличные силы горичанских дев совершенно истощились. Обитательницы трясиновской долины и прилегавших к ней лесов, полей и болот уже не могли охватить бесчисленные тьмы вооруженных пришельцев, которые постепенно начали заполонять Горисландию со всех сторон – как из отстоявших свою культурную самобытность государств Востока, так и из по-прежнему желавших переделать подлунный мир по своему подобию держав Запада.

Поэтому жены нашей родины скомандовали своим пристрастившимся к вечерним сходкам мужьям сделать полный разворот, научиться забивать гвозди и сушить весла, перестать философствовать, удалиться из политической жизни и приняться за работу на огороде. Так завершили свое существование мужские союзы Горичании, бывшие несомненным первобытно-племенным пережитком. Сами же прозорливые дочери горисландского народа решили обременить себя воспитанием детей, резонно решив, что в детях будущее. В этих целях они заставили теперь постоянно находившихся на огородах либо неустанно забивавших гвозди мужей возвести во дворе по высокому деревянному стулу и, усевшись на них, начали давать детям (и не только) четкие и однозначные указания.

Именно этим поворотным событием отмечено наступление Высокого Средневековья на нашей родине. Не умаляя важности перехода к новой историко-культурной формации и значения этого периода в горичанском национальном развитии, заметим, что это было типичным проявлением средневековой ментальности – каждый за себя. Дискуссии, конечно, прекратились, и пить обжигалку все полноправные граждане стали поодиночке, но проблемы неконтролируемой миграции в Горисландию это не решило и решить не могло. Поэтому не прошло и пятидесяти лет, как так называемая цивилизация^[41] пришла в Горичанию уже не посредством безобидных одиночек, которые должны были сами решать, какой огород им более по душе, а в виде нескольких громкоголосых проповедников, сопровождавших крупные вооруженные отряды. Так средневековая раздробленность и всеобщие конфликты в одночасье докатились до наших земель.

На счастье горисландцев, не вполне понимавших, должны ли они тоже раздробляться и с кем именно обязаны в эту сложную эпоху конфликтовать, носители цивилизации достаточно быстро разузнали друг о друге и активно занялись взаимным уничтожением, к громадному удивлению и облегчению наших предков. Именно к тем далеким годам восходит одно из самых доходных ремесел нашего отечества, по-прежнему обеспечивающее значительную часть национального бюджета, – сбор и перепродажа металлолома (начало этому промыслу положили, конечно же, крестоносные предприятия). Забегая вперед, упомянем, что в двадцатом веке эта отрасль промышленности испытала особенный подъем.

Но тогда горичанская индустрия делала только первые шаги и простые горисландцы ощущали бесконечное уважение к соседним народам, преодолевшим столько препятствий, дабы создать такие мощные изделия, а потом – еще больше трудностей, дабы их же и разрушить. Поэтому ко всем приходившим извне идеям горичане прислушивались со вниманием и уважением и, как легко догадаться, прислушиваются до сих пор.

Было совсем нетрудно заметить, что после каждого понесенного той или иной стороной поражения, верховное командование (если оно оставалось в живых) выпускало длинное коммюнике, которое оглашалось герольдами на любой относительно обширной горисландской поляне. В соответствии с ним, вина за разгром всегда возлагалась на предателей нашего дела, погоду, сынов Каиновых, расстройство желудка у начальника конницы, вредителей, расположение звезд, а также на врагов рода Христова. Горичане молча кивали и соглашались: было очевидно, что без предателей и климатических безобразий не обошлось. После чего расходились и снова принимались за сбор порубленных доспехов и поломанных мечей.

Кто такие враги рода Христова, горисландцы не знали, но предполагали, что это люди всесильные и очень опасные, ведь их заботами была уничтожена не одна тысяча доблестных воинов. Те же, кто помнил времена крестоносные, предполагали, что сие племя живет очень далеко, а потому, скорее всего, владеет искусством полетов по воздуху, может передавать желания и мысли на расстояние, но при этом не любит холода, а потому до сих пор не завоевало весь мир. В то же время наиболее дальновидные из наших предков догадывались, что именно прихотью этого могущественного племени была сохранена горичанская самобытность и приумножено горисландское благосостояние, а потому относилось к ним, как к добрым лешим, в силу каких-то обстоятельств держащим наш народ под своим покровительством. Велико же было удивление тех первых горисландцев, кому довелось наконец-то узнать, кого достопочтенные поставщики металлолома подразумевают под грозным именем врагов.

Случилось это после того, как в ходе одной особенно жаркой битвы пали все до единого солдаты одной из сторон^[42], включая их, по нынешнему говоря, пресс-секретаря, а потому официальное изложение причин поражения было дано кем-то из святых отцов (коих во всякой иноземной армии водилось немало), который неохотно залез на мшистый валун, и, будучи слегка раздосадован подобным оборотом событий, использовал вместо набивших оскомину выражений новые, еще неведомые горичанам слова. Впрочем, те уже привыкли слышать непонятные речи и не слишком любопытствовали, что именно имеет в виду потный от ярости чужеземец в капюшоне. Все бы обошлось, и выход нашего отечества на магистральную дорогу политической философии был бы, к всеобщему удовольствию, отсрочен до двадцатого века, не поскользнись упомянутый священник на камне и не хлопнись он задом на тот же самый, по-горичански твердый булыжник.

– Проклятые жиды! – заорал тут наш оратор на всю опушку, держась за ушибленный копчик, и, катаясь по земле, добавил: – Ужо я вам, евреям, покажу!

Впечатление, произведенное этим актом на горичан, было поистине неимоверным. Не подлежало сомнению, что почитавшиеся большинством горисландцев за безвредных бездельников иудеи не только подложили камень под ноги упомянутого патера, но еще и наслали на него какую-то особенную порчу, из-за которой он оступился столь болезненным для себя образом. Так, раз и навсегда, была экспериментально подтверждена вера в способность евреев добиваться своего даже на значительном расстоянии от места событий. Более того, стало ясно, что многие из полузабытых крестоносных россказней про музыкальное племя тоже являются чистой правдой. Результатом этого стали перемены в геополитической философии горичан, а именно – они стали побаиваться своих соседей и на всякий случай обходить их жилье по бездорожью, а также внимательно смотреть под ноги.

В следующей средневековой битве уже противная сторона^[43] была подвергнута почти полному уничтожению, после чего горисландцы временно вздохнули с облегчением и продолжали собирать оставленный цивилизованными нациями металлолом.

Наутро один из уцелевших воинов проигравшей стороны выпил с горя бочку горичанского национального напитка, экспроприированного им в первом доме за околицей по закону военного времени, после чего вынул из ножен меч, махнул им раза два, но удержался на ногах и объявил окружающим, что идет резать жидов. Однако, переходя через ближайшую канаву, он поскользнулся, упал и утонул, несмотря на глубокую озабоченность присутствовавших при этом наших славных предков – они так торопились снять доспехи с доблестного рыцаря, что оставили в канаве бессознательное тело, так сказать, героя борьбы против темных сил мировой истории. Нечего и говорить, что горисландская вера в могущество евреев была этим событием еще более укреплена.

Уничтожение обоих войск временно отсрочило дальнейший исторический прогресс. Однако нестойкое равновесие было скоро нарушено. Как-то поутру горичане увидели, как остатки европейских армий с очень большой скоростью ретировались в разные стороны, теряя шпоры, кнуты, знамена, шишаки, нагрудные цепи и маршальские жезлы, а на их место прискакали легко одетые смуглые люди в чалмах, говорившие на незнакомом языке и относившиеся к евреям (а впрочем, и к самим горисландцам) вполне индифферентно. Так Средневековье закончилось, а началось Пост-Средневековье, ранее не вполне точно называвшееся временем османского ига. Потому еврейскую проблему горичанам пришлось отложить до иного времени, значительно более близкого к нашему, чем того хотелось бы.

12. Горисландия в эпоху Возрождения, или Необыкновенная история девицы Руженки, рассказанная ближайшим подругам по возвращении из долгого заграничного путешествия^[44]

Конечно, когда татары меня схватили, я ужасно испугалась. Особенно – чтобы облик мой не поцарапали или, не дай бог, еще как-нибудь не повредили. Ну и пуще того боялась, конечно, что в лицо мне даже никто и не заглянет, а сразу... Но услышал Господь молитвы мои и не стал без вины наказывать рабу свою верную, так что положили меня, бедняжечку, поперек лошади, привязали покрепче и давай деру. А вечером-то на привале рассмотрели хорошенько и ну языками цокать, головами мотать, приседать, подпрыгивать, бить себя в грудь и кричать по-ихнему – спорили наверно, для какого хана или султана меня предназначить.

Хотя один там был татарин такой вполне статный, и даже ноги у него, я разобрала, были совсем не кривые, а жилистые и крепкие, почти все пальцы содержал в широких перстнях из тусклого металла, а в левом ухе, как сейчас помню, серьга с большим камнем, переливающимся. И усы длинные, крученые – удалец, одним словом. Да что уж теперь... Видно не судьба была. Так вот пока мы с тем татарином, на следующий день едучи, переглядывались да перемигивались и почти уж обо всем договорились, сбились они, остолопы, с дороги и выехали на морской берег. И аж заголосили прямо: красота, мол, какая несказанная – волны, понимаешь, песок мягкий да ветерок прохладный. Я тоже загляделась. Да так им эта, с позволения сказать, натура понравилась, что решили они прямо там и заночевать.

Просыпаюсь от того, что слышу: хрипят невдалеке, и громко – зараз в несколько голосов, а кто-то тихонько посвистывает и все ближе, ближе. Ну, говорю себе, горазды они дремать, вояки, ничего не слышат. А татарин-то мой, видать, ползет на свидание – решился-таки, удалая башка, степнячок-дурачок, козлиное рыло, шашка да кобыла. И так подаюсь даже слегка из-под шкуры этой вонючей, чтобы поудобнее было и вообще... Тут вдруг как что-то вдарит со звоном неслыханным – железом по железу, как шмякнет, хрустнет, чавкнет, а потом как завопит нечеловеческим голосом – и к тому же хором. Ну, все, думаю – напал на них другой татарский отряд, сейчас всех в темноте поубивают, и меня заодно. На что только надежда: подойдет кто поближе, сразу заору, чтобы поняли – баба здесь, может, и пронесет. Лежу, трясусь – и бежать страшно, и вылезти невмочь. Жду, молюсь: пронеси, пресвятая Богородица. И помогает: понемногу шум стих, прекратился, а потом кто-то как стенку шатра мечом рубанет – вижу, ан уже и посветлело. Уф, отлегло – значит, будем жить.

И что же вы скажете? Оказывается, это корабль был итальянский – не то веницейский, не то генуэзский. Увидели они с моря спящих татар с кучей награбленного добра, подъехали и всех перерезали. Коммерсанты, одним словом. А эти дураки так запарились, что даже дозора не выставили. Так что итальянцы с ними управились, пока те еще даже до лошадей не добежали, товар весь на корабли перегрузили – и деру. Ну и меня с собой, разумеется. Тоже поначалу не трогали, только бегали вокруг и кричали «Belissima!» Это по-ихнему значит, что я собой очень даже ничего. Правда дня через два или три, как они перестали погони бояться, заходит ко мне вечером в каморку капитан, а в глазах у него искорки такие играют, ласковые. Ну, думаю, сейчас чего-то будет. Ан нет, вслед за ним вваливается тот тип, что кораблем владел – толстый, мутный, все пальцы искрят самоцветами, и начинает капитану что-то недовольно втолковывать. Капитан ему, знамо дело, показывает свой кинжал – мол, отвяжись! И я тоже про себя думаю – чего этому мерзавцу нужно? А капитан был, я вам скажу, мужчина первостатейный, видный, даже среди наших хлопцев таких немного найдется.

Ну, толстяк огрызнулся и ушел. Капитан ко мне. Так, смекаю, главное – чтобы он мне лицо не попортил в страсти-то своей итальянской. И глазами ему показываю, что, мол, все magnifico – prego, значит, signore. Он разулыбался, конечно, от удовольствия. А тут опять какой-то шум. Он нахмурил брови, за кинжал схватился, а тут вдруг вбегает в мою каморку куча народу, прямо полкоманды, хватают его за руки, за ноги и уносят. Оказалось потом, владелец корабля команду перекупил и нового капитана назначил. А моего красавца – в расход. Слышала, кричал он, ругался словами разными громкими, а потом поперхнулся и умолк. Жалко мне его было, мочи нет. Но поплакала и успокоилась.

Немного посидела – и опять зарыдала. Думаю, что же судьба моя такая горькая – вместо записных молодцов с этим толсторожим миловаться. Но опосля утерла слезы, конечно, чтоб лицо не уродовать, даже волосы закрутила как-то и жду его, злыдня. А он все не идет и не идет. Это я потом узнала, что у него главное в жизни – барыш. И если он чует, что каким-то образом в деньгах урон терпит, то сразу мужскую силу свою и теряет. А со мной, понимал он: коли попортит для свово удовольствия, то такого навара лишится... И не мог никак. Это он мне потом рассказал, когда я у него в доме жила приморском, вилла называется – уже в Италии, а из городов разных окрестных приезжали к нему на меня покупатели. Расхваливал мои совершенства – сама заслушивалась, хоть и не понимала тогда почти ничего. И все время кричал: «Purissima!» Это значит, что я девушка нежная и ко мне подход нужен особый, как это он говорил... куртув-разный, вот. То есть, что меня надо баловать, и все время на особый лад. Тонкий был человек, чего говорить.

Однажды утром открываю глаза и чувствую – сегодня решится все. И знамение мне совершенное было прямо тогда ж, на рассвете. Стоят рядом трое: один молодой, красивый, другой постарше, такой мрачный с бородой, а третий – совсем уже дедушка. Но важный такой и властный, хорошо одет – прямо сельский староста. Потянула я к ним руки – и растворились все в тумане морском. А в доме забегали, заторопились – видать, кто важный едет. Я думаю: ну, и какой же из этих трех-то скачет по мою душу? Так и есть: идут меня одевать да раскрашивать – покупателя ждут, не иначе.

Что ж вы думаете – ошиблась, совсем другой приехал, но тоже оченно важный. Лет примерно сорока четырех, в камзоле со всех сторон расшитом, тоже все пальцы в перстнях, значит, но совсем иных – с камнями матовыми да печатями буквенными, ярко не блестят, света не отразят, а пышут холодною властью. Обдал он меня взглядом таким, одно слово, колдовским, что я аж захолодела, и ни звука самого малого не проронил, а лишь головой мотнул направо и назад – дескать, все, можно уводить. Я к себе вернулась, прислушиваюсь – обычно толстяк-то мой вовсю меня превозносил, так, бедный, разливался, что его даже с другого конца дома слышно было. Ну, и спаивал он клиентов своих тоже – не без этого. Настоящий купец. А тут тишина. Эх, думаю, сиротская моя судьба. Всплакнула, конечно. И сама не заметила, как заснула.

Просыпаюсь рано, еще темно было, оттого, что меня за плечо трясут, но так вежливенько, осторожно. Я сразу к стене отскочила, но не кричу – присматриваюсь, кто это. Вижу: слуга незнакомый, кланяется почти до полу и говорит, что значит, пора, синьорина, вам в путь-дорогу. А этот-то важный стоит в дверях, уже в плаще, даже лица не разглядеть, а за ним толстячок-то мой со свечой. И вижу я по очевидности, столько он за меня выручил, что вернулась к нему вся его мужская сила, а нельзя уже, чужое добро-то. И так он бедненький мучается, прямо сбросил бы штаны при всех и... Даже пожалела я его как-то. А слуга тем временем подает мне плащ и показывает – мол, давай на выход. Вздохнула я, конечно, – неизвестно еще, как оно обернется, а у барыги-то жилось совсем неплохо, хоть и скучновато чуток – и пошла потихоньку по лестнице. Главное, кумекаю, в этой темноте не оступиться, а то либо кости поломаешь, либо, не дай бог, лицо оцарапаешь. Щупаю ткань плаща – хорошая такая, плотная, гладкая, похоже, что недешевая. Смотрю, а у дверей-то в дом роскошная стоит карета, шесть лошадей в упряжке, на козлах кучер в ливрее с галунами – ну, думаю, это я, может, и неплохо попала.

Ехали мы дня два, и мне даже обидно было – хозяин новый на меня даже и не взглянул. Карета оказалась громадная, с дверями да перегородками, – и меня как усадили в одну из энтих комнатушек, так на всю дорогу там и бросили. Ни поговорить, ни поплакать, ни в карты перекинуться. Смотрю по сторонам – поля желтые, красные, зеленые. Красиво, но через час надоело до жути. Наконец, поздно ночью, подъехали к постоялому двору какому-то, остановились, быстро между собой переговорили, а потом вывели меня, прямо на подножке в плащ завернули и в комнату провели. А наутро опять в путь. Уж как я скучала – страсть! Но тут, уже к вечеру, слышу – застучали копыта по мостовой, шума за окном поприбавилось, значит, в город приехали большой. Гляжу в окошко и вижу близехонько – громадина какая-то раскинулась круглая из валунов немереных, ну прям башня какая великанская, только без верха. Чуть не ахнула: неужто это моего богатея домина? Нет, проехали, правда, совсем немного, свернули куда-то и ну в ворота изо всей силы стучать! Там долго не открывали, а потом как забегают, закудахчут – вестимо, хозяин прибыл. Заехали мы во двор, только я из-за темноты ничего не разглядела. Опять плащ, опять капюшон, и какие-то двое берут меня под руки и проводят по лестницам да коридорам в комнату наверху и оставляют одну-одинешеньку. И что странно так удивило меня, прям до крайности – женщины ни одной не увидела я среди слуг господина-то моего: ни в дороге еще, ни в доме. Что ж у них, думаю, тут братство какое, что ли? И не ошиблась, выходит.

Но сначала не поняла я ничего. Отвели мне покои – так, ничего, приятные, башню эту недоделанную из окна видно. Окошки, правда, в комнате все мал мала меньше – чтоб не выбралась, наверно. А чего мне выбираться? Языка я толком ихнего не знаю, город мне тоже неизвестный – еще обидит кто. А здесь – кормят на золоте, делать ничего не заставляют. И хозяин, к тому же, лика своего не кажет. Непонятно. Заскучала я, конечно, помаленьку, но креплюсь покуда.

Вдруг как-то вечером, слышу, начали съезжаться гости. Одна карета, другая. Потом стали и на лошадях, и пешедралом тоже. Человек двадцать, наверно. Ну, думаю, что-то будет. Праздник, видать. Жду, прислушиваюсь – а ничего нет. Ни музыки тебе, ни пьяного дела. Бормочут чего-то, а чего – не разобрать. И про меня тоже забыли, а я уж нарядилась, дура. Сижу, маюсь. Уж решила – все, спать пора, сейчас свечу задую, а назавтра поразмыслю, как жить-то дальше, но слышу – идут. Ну, говорю я себе тверже твердого, пришел, милая, твой час. Боязно, правда – их там не меньше двадцати человек, между прочим.

В дверях слуга стоит главный, тот, кто меня забирать помогал – выряженный тоже, как павлин. Интересно, думаю, что это тут у них происходит? И спускаюсь за ним по лестнице, медленно и маленькими шажками – пускай потерпят, ироды. А в зале, наверно, человек тридцать, и тоже при полном параде. Смотрю я – сердце обмирает. Все, как один, в плащах да масках. Ой, думаю, быть беде. И тут хозяин мой выступает – я его сразу узнала по выправке-то – и громко говорит что-то на языке совсем непонятном, не местном, как песню поет. А они все ему поклонились и отвечают вразнобой. Он им тогда обратно кланяется и тычет рукой в какую-то чашу на подставке резной, что посередь залы стоит. Тогда они и этой чаше тоже поклонились. Вот, думаю, нехристи какие. Не, не золотая она была, скорее наоборот, тусклого вида, грязненькая и с запахом. Почти как котелок у моей покойной матушки.

Тут хозяин вдруг быстро подходит и берет меня за руку – я чуть не закричала, хватка у него оказалась железная. Подводит он меня к чаше, а я от боли сама не своя – не вижу уже ничего, сейчас в обморок упаду – и вдруг выхватывает откуда-то кинжал. Только успела я подумать, что вот, пропала, милая, твоя девичья краса, так никому и не доставшись. И жалко мне себя стало прямо ужасно.

А он, гадючий сын, кончиком кинжала как чиркнет мне по пальцу, и давай жать его, убивец, изо всех сил – так, что я света белого невзвидела. И кричать мне хочется, и боязно – вдруг закричу, так он как раз меня и убьет, а иначе, может, еще погодит. И сквозь слезы вижу – капля крови у меня на пальце висит, висит, наливается все больше и больше, и, наконец, в ту самую чашу капает. Тут за моей спиной все заголосили опять по-непонятному, а хозяин меня отпустил, спиной повернулся и чего-то там над своим котелком колдовать начал. Стою я, не знаю, что делать, как... Тут меня за рукав кто-то дергает – смотрю, слуга давешний. Ну, я за ним, как в бреду. А он меня аккуратно так по стеночке ведет обратно. Думаю, может и к лучшему все это – доживу до завтра, а уж потом я не я буду, коли не сбегу из этого места злого. И уже когда он совсем меня на лесенку завел, оступилась я и чуть не упала – в голове-то все мутится, палец болит, слезы льются. А один в маске, что поближе стоял, обернулся и ухватил за платье, не дал сверзиться. И как дотронулся он до моих козырных сторон – меня прям всю и ожгло. И вижу: под маской-то лицо молодое, глаза у него, кажись, карие – похоже, ничего мужчинка-то. Но слуга тут же меня покрепче дернул – и наверх. Ах, думаю, злодей ты, злодей, хозяину своему, колдуну, под стать помощничек, кровопийца на подхвате.

В общем, день проходит, другой, а молодец мой из головы никак не идет. Кажись, увидь я его без маски – сразу узнала бы. И на третий уже вечер сижу я, кукую, на башню их великанскую поглядываю. И вдруг, откуда ни возьмись, прилетает в окно камень, падает на пол, а к нему записка привязана. Сердце у меня, знамо дело, как забьется, как заколотится. Ох, думаю, нашелся, наконец, один нормальный среди всех этих сумасшедших, может, чего наконец и выйдет со мной душеспасительное.

Ну, понять-то, что в той записке было, я, конечно, не могла – грамоты ихней как не знала, так и не выучила. Помню только – стояла там цифра три. Я и смекнула: в три часа ночи, значит, ждать. Понятное дело, знает парень распорядок здешнего дома, бывал не раз. Хозяин-то мой, изверг с кинжалом, долго не ложился, допоздна бухтел там у себя в кабинете – то шипело у него чего, то грохотало, то пуляло с присвистом. Меня, конечно, к той стороне не подпускали, но по внутренней галерее я вечерком гулять могла – оттуда все слышно было.

Уж как я себя заставила ужин пораньше не затребовать, чтоб потом сразу свечу затушить – сама не знаю. Нет, соображаю, лучше ни малейшей капли супротив обычного не менять – чтоб не заподозрили чего, только хуже будет. Так что помолилась я в обычный час, створками окон хлопнула и в кровать. Лежу, жду, пока все угомонится. Решила, вроде как спят – и тогда на цыпочках к окошечку и медленно-медленно его открываю, не настежь, чтоб в случае чего притвориться, что забыла. Первое время слуга всегда окна вечером запирал, а потом перестал: не просто оттуда убежать – двор большой, забор высоченный, да и сторожей они тоже выставляли. Не то чтобы меня стерегли, а просто береглись от всякого сброда. Да и дела, что хозяин мой вытворял, лучше в тайне держать. Вестимо, не хотел он, чтоб его раскрыли-то, чернокнижника. А вот того, что с воли ко мне кто придет – этого они предусмотреть не смогли.

Долго ли, коротко ли я лежала – сказать не могу, но только вдруг почудилось мне, что заснула. Или вправду задремала? Немудрено, вокруг-то темь темная. И так я испугалась, что пропустила милого своего, что хоть плачь. Но вдруг слышу шелест какой-то: шмыр-р-р, быр-р-р, пух-х-х. А разобрать ничего не могу – откуда? Кто? Бояться или погодить? Непонятно. Что, думаю, такое? А шелест затих. Но спустя минуту опять как стукнет что-то (должно быть, в первый раз меня такой же самый стук и разбудил) и снова зашелестело. Я тут уже, не будь дважды дура, начала шарить по полу и почти сразу нащупала веревку. Так, думаю, а миленький-то мой рисков – не видит, не знает, кто его здесь ждет, а готов на такую верхотуру лезть, как в омут прыгать. Вдруг тут уже не я, а прислужники чародейские с ножами да удавками? И сразу в голову лезет: а не тебе ли это западня, ласонька – сейчас влезет по этой веревке какой зверь-насильник или еще кто похуже. Но вспомнила тут я кинжал давешний кровопускательный и страх свой страшеннейший – нет, думаю, хуже этого ничего быть не может. И потихоньку обматываю конец веревки вокруг стола обеденного, а он тяжелый был, прямо как хряк, его слуги-то и вдвоем передвинуть не могли, когда я жаловалась, что мне во время завтрака солнце в лицо бьет. Иногда даже кукиш казали, отлынивали – мол, нечего ныть, не графиня, чай. Сиди, где стоит. Ну, я тогда, известно что: от еды отказывалась, голову полотенцем обматывала – и в кровать. Лежу, помираю. Нечего делать – назавтра всегда передвигали, куда укажу, не хотели, чтобы до главного доходило, значит. Я-то довольно скоро поняла, что он во мне интерес имеет, только вот какой – не допетрила, пока он мне руку резать не начал, ирод поганый.

Обмотала веревку, значит, крест-накрест, как ноги у барана, и узел завязала. А потом натянула и подергала – дескать, готово. Слышу: скрипнули ножки столовые, лезет, знамо дело, молодец-то удалой. И спустя единый миг – а мне, девоньки, это было как та самая вечность – появляется в просвете мой ухажер ненаглядный. Лица не видно: только берет мелькнул в окне, заломленный набок, с перышком узким. Ну да сердце не обманешь. К тому ж, когда он мне тогда, на лестнице, подняться помогал, коснулись мы друг друга... Так вот, касания того я ввек не забуду, и как обнял он меня, от окна прыгнув, сразу признала – он.

А дальше-то чего рассказывать? Понятно все. Навещал он меня в неделю раза два или три. Случалось, подольше задерживался, почти до самого рассвета – я его и разглядела понемногу. Симпатичный – страсть. Личико прямо писаное, гладкое такое, нежное, почти как у девушки, глаза карие, кость тонкая, и при всем том, девки, скажу я вам, был он, значит, в этом смысле, молодец первостатейный. Просто продыху мне не давал – вот. После, успокоимшись, начинал помедленней, но изощрен был, стервец: бывало, совершенно меня изведет, думаю – сейчас умру. Но не умерла, вестимо. Ну, сами знаете, так обыкновенно говорят, когда имеют в виду, что, дескать... Не зря ж мы, когда при этом деле кричим, то всегда: ах, умираю! О чем я бишь?.. Да, и все он мне напоминает кого-то, а кого? Долго мучилась, и вдруг поняла, что во сне давнишнем, тогда на побережье еще италийском, помните, там из всех мужчин первый приходил ко мне молодой такой? Так вот это именно он и есть. А остальные двое, сразу думаю, зачем? С ними-то что будет? Ну и узнала в свой черед – на свою же голову.

Слуга, который меня кормил да сторожил, дурак был. Или в бабах не понимал ничего? Не знаю. В общем, повезло. Была б у меня какая прислужница, особенно, если в летах – сразу б все почувствовала. Но они баб не жаловали, и в доме почти не держали. То ли экономили, а я так думаю, что все-таки скрывались. Известно же: женщина в доме – тайнам конец. Ну да ладно – не о том рассказ. В общем, цвету я себе, рада-радешенька, а они, аспиды, ничего не видят. Только спустя недели три опять устроили ночью бдение колдовское, опять палец кололи – только я теперь не так уж боялась, как по первости, а все глазами по сторонам: где ж он, мой любезный? А его нет как нет. То ли случилось что, то ли опасался он меня выдать как-нибудь по неосторожности, или чувствительности большой оказался, не мог смотреть, как его любушку мучают. Загрустила я немного, но ладно, думаю, не страшно.

Только чувствую все это время на себе чей-то взгляд – чужой, незнакомый. И тяжелый – страсть! Как повели меня назад – а палец в этот раз даже перевязали и промокнули сначала каким-то снадобьем – так оглянулась и приметила: вон тот, бородатый, это он на меня воззрился. И пусть глаз из-под маски не видно совсем, но чувствую – прямо насквозь он меня прожигает, до самого нутра, больнее, чем палец этот разнесчастный. Ох, думаю, не к добру это. Испугалась поначалу, что милый мой меня теперь бросит и не вернется никогда. Или что вместо него ко мне ночью бородач этот залезет ужасный. Поверите или нет, но я ж забыла совсем, что во сне-то моем вторым мужиком как раз бородач был. Или не забыла, сейчас уж не припомню, только назавтра вернулся опять мой милок, и такой он был в эту ночь расчувствовавшийся: и «belissima» говорил, и «сага mia», и много еще чего. Думаю тогда: если уж я такая тебе belissima, что ж ты меня отсюдова не выкрадешь, тем боле, что вы, итальянцы, по этому делу, похоже, не хуже татар? И знаками ему объясняю свою мысль, значит, сокровенную. Смотрю, задумался, запечаловался, мне его аж жалко стало. Но ничем передо мною оправдываться не стал и врать не начал. Мне и полегчало – может, вправду придумает чего.

Только назавтра у хозяина моего что-то стряслось по колдовской линии. Весь день грохотало у него в кабинете, жарилось, пыхтело, а конце – звенело вовсю. Бом-бам, бомбам! А потом он как закричит: «No fera! No fera!» Ну, думаю, приехали. Только наоборот: вижу, посылает он срочно куда-то слугу одного. Тот приказание выслушал, руку поцеловал – так у них в Италии делают, коли начальник больно уважаемый – и со двора во весь опор. Даже интересно стало, что там стряслось такое ужасное?

Слуга часа через два вернулся и сразу в кабинет – на доклад. Хозяин тут же успокоился и стал сам по галерее выхаживать. Ага, думаю, ждет кого-то. Но в тот вечер никто так и не пришел. Постепенно затихло все, заснул народ, и я тоже. Зато утром, часа за два до полудня явился важный лысый старикашка, морщинистый, что твоя обезьяна. Не видели никогда? Зверь такой иноземный, на человека дюже похож, только шерстистый, да с мозолью на заднице, чтоб ему сподручнее на ветках сидеть – он в Африках южных живет на деревьях, яблоками питается да изюмом всяким. Ну, ладно, как вам объяснить-то? Вот, гриб поганку знаете? И на него он тоже похож был. Да не зверь, старикашка этот! А хозяин, как о нем узнал, сразу выбежал на порог, кланяется почти до земли и ведет к себе в кабинет. Надолго там заперлись. Мне уж второй завтрак подали, слышу, идут.

Открывается дверь – стоят они вдвоем и на меня смотрят со вниманием. Недолго это длилось: старикашка пробежал по мне взглядом и сразу хозяину что-то на ушко шепнул. А тот вдруг покраснел весь, потом побелел, тужится чего сказать – и не может. Старикашка тогда дверь закрыл, они еще постояли немного, мой вякнул что-то, да и сам захлебнулся. Пошли обратно: старик уверенной такой походкой, отчетливой, а хозяин мой, прям, бедный, на ровном месте зашаркал, ноги подволакивать стал. Чуть спустя вижу из окна: провожает он гостя-поганку, сам подавленный такой, а тот все ему что-то втолковывает покровительственно, сверху вниз. Мне даже обидно за моего стало.

А зря. Потому что он, сразу как старик ушел, опять куда-то слуг послал. И вернулись они на этот раз с тремя здоровыми бабами. Как увидела я это из окошка своего, так сразу у меня все внутри захолодело. Ну, вы уж поняли. Поднялись эти бабоньки ко мне и показывают: дескать, скидавай, милая, свои кацавейки, сейчас мы тебя выведем на чистую воду. Ну, прикинула я, с тремя мне не справиться, только помнут зазря, а может, и поцарапают. Не надобно этого. Да и что они мне теперь сделают? Разделась до рубашки нижней и легла на постель – смотрите, кому не лень. Но они, в общем, деликатно так ощупали, без грубостей. Тем боле, и так все ясно. Сразу видно: кормилица моя счастливая, без дружка не скучает, для этого бабе разбирающейся ничего особо лапать не надо, чай, она – не доктор-дуралей.

После чего спустились они от меня и, вестимо, все хозяину пересказали. А он как взвоет: «Рогса Madonna!» и еще много слов добавочных, даже и не разберешь. Ну, думаю, теперь, как пить дать, прирежет, а если просто полоснет, то уж не по пальцу, а куда посерьезнее. Стала я на всякий случай к смерти готовиться. Помолилась чуток. Ну, молодец мой вспомнился – взгрустнула я о нем, конечное дело. И сразу: шаги хозяйские стучат. Сердце мое бьется, думаю: еще не дойдет до комнаты, сама помру, так ему и надо, мерзавцу. А его все нет и нет. И шаги, слышу: то затихнут, отдалятся, то опять приблизятся... Эх, смекнула, а ведь это он думает, что ж теперь со мной сделать?

Я давно догадалась, что ему кровь моя была нужна для чернокнижия всякого. Потому он за меня столько денег и выложил, видать. Получилось, что не страстный он никакой, а, наоборот, жуткий барыга-скупердяй. И вот до чего додумался: пришел ко мне в комнату со слугой, чтоб я, значит, сопротивляться не думала. Подсвечник в руке держит. Я уж струсила, думаю: прижжет, аспид. А он взял меня за подбородок и туда-сюда в свете повертел, лицо со всех сторон глазами обшарил и шею тож, и воротник загнул даже. Я не дергаюсь пока – мало ли что? Только тут прямо и стукнуло: ведь когда покупал меня, почти не рассматривал и баб не звал, откуда ж он знал?.. Но потом вспомнила, что в ту самую ночь спала я неважнецки, видения у меня были эти про троих мужиков-то, помните? Так, наверно, тогда вот что было: зелье мне дурманное в питье подмешали, антихристы злобные, и, пока я без сознания валялась, проверили мою стыдливость, ноне от них похищенную.

Вот разглядывал он меня, разглядывал, а потом повернулся и ушел. Назавтра приносят мне поутру какое-то расшитое платье. Только стыдоба страшная: сверху оно оказалось совсем прозрачное, прямо не ткань, а воздух сплошной. И приказывают надеть. Я, конечно, краснею, наверно, аж до самого пупка, но потом – делать нечего... Может, думаю, и не зарежут теперь-то. Сводят вниз, в большую залу. А она вся светлая: шторы подняли, окна помыли, с краю на скамеечке сидит хозяин, а в центре стул стоит высокий. Меня на него сажают лицом к двери. А, понимаю, смотрины будут. Продать меня собрался, негодяй, и подороже. Хоть на том спасибо. И тут я, девоньки, чуть не умираю.

Потому что входит в залу тот самый мой ненаглядный ночной посетитель. Но одет очень сдержанно, бедновато даже. Меня, понятное дело, не признает, а с хозяином разговаривает почтительно. Нет, думаю, этот меня не купит. И денег у него, скорее всего, не водится, и вообще он меня задаром имеет. Но потом смекаю, что не в этом здесь дело. Он на расстоянии меня разглядывает, совсем, как хозяин давеча, а потом кланяется ему и явно с чем-то соглашается. Тут хозяин машет мне рукой: уходи, дескать, и, пока за мной дверь не затворилась, молчит, аспид. Так и не поняла, сговорились они или нет?

Ближе к вечеру является слуга сам-два с вислогубой дворовой девкой и отбирают платье. Ага, думаю, никак, они его чистить собираются. Значит, сговорились. И не ошиблась. Опять мне наутро этот наряд бесстыдный приносят, заставляют надеть и сводят вниз. А там сидит мой милой, но одет по-иному, в каком-то тряпье позорном, пачканном-перепачканном. Как только колдун его в дом пустил, непонятно, сам-то он опрятный был, ухоженный, одно слово – нелюдь. Ну и чернокнижник, конечно, в углу сидит – следить, значит, будет. И стул в центре, как вчера. Сажусь я и примечаю, что напротив меня столик стоит странный, и даже не один, а два, и причем неправильные оба, косые какие-то. Ну, до одного из них мой милок даже и не притронулся, а положил на второй большой лист, взял какую-то палку и ну ей чирикать. Глянет на меня – чиркнет несколько раз, крякнет иногда недовольно – и другой палкой чиркнет, потом опять первой: и так часа два, не меньше. Я уставать стала, хотела пересесть – тут они оба как зыркнут в четыре глаза: сиди, мол! Я и остолбенела прямо. Потому как никакой любови в глазах моего кавалера ненаглядного и в помине не было, а проступало что-то другое, девоньки, и совершенно незнаемое, но тоже огненное. Ну и струхнула я.

Поскольку сразу поняла: это он с меня парсуну пишет, чтобы показать, кому хозяин пожелает. Только помните-то ведь наше давнее поверье, что иной раз в такие парсуны и сама душа человеческая переходит, а тот, с кого ее сняли, делается затем чистый вурдалак – бледный, сухой и глаз поднять ни на кого не может. Потом речь теряет, а последним делом ума лишается, и только выть может.

Страшно мне иногда становилось до жути. Но не показывала, держалась. И кажинный день, как на работу, являлся в залу мой сахарный – а наверх он ко мне, понятное дело, уже носа не казал – и писал портрет моей личности. Обидно было, правда, я так и не видела, что он там накарябал, а хозяину, заметное дело, рисунок тот нравился – сначала он вокруг ходил, потом все поближе придвигался, а под конец почти что под руку моему малевале-любовничку подсел. Правда, одно хорошо – смотрелась я в зеркало часто-часто и никакой бледности у себя не углядывала. Значит, не кровопийная была парсуна та, а обычная, Богом позволенная.

Долго ли, коротко тянулось наше сидение, теперь уж не скажу, а только покончили мы с энтим делом. В урочный день они прямо без конца стояли рядком, смотрели – не на меня, на картину эту, потом вздохнули вместе, и все, сразу понятно – конец, сделано. И чувствую я, что вроде жива, кровь из меня не ушла, и желания кое-какие тоже пока присутствуют. И как-то приободрилась – не околдовали, значит, и на том спасибо. Думаю, может, теперь-то вернется ко мне ненаглядный мой, после получения оплаты, так сказать. А хозяин в тот, последний раз меня даже не постеснялся, прямо сразу вынес тяжелый кошель и мазиле ласковому вручил. И расшаркались оба – ну не дураки ли? Но не угадала я. С милым-то.

Потому что портрет хозяин сразу же отослал в неизвестные адреса и руки. Так и не видела его я никогда. А потом сам оделся попараднее, с перьями всякими да кружевами и куда-то свалил. Вернулся поздно. Ох, думаю, что завтра случится, какая напасть? И с утра слышу – расхаживает по всему дому, кровосос ненавистный, а походка такая очень довольненькая. Так, смекаю, значит, ждем кого-то. И страсть мне интересно, кто это будет. Извелась прямо, места себе не нахожу. Наконец, уже вечером стучат, и так, знаете, повелительно, важно: даже и не рукой, а палкой такой специальной. Двери, слышу, открылись, и хозяин залопотал что-то подобострастное. Спустя какое-то время ведут меня вниз.

Гляжу, а там – здрасте! – сидит на хозяйском месте какой-то сморчок-старичок в забавной шляпе, и хозяин мой перед ним извивается, не то слово. Кажись, сейчас под ноги к нему ляжет и станет просить, чтобы его потоптали хорошенько – дескать, ему от того будет одно удовольствие, больше, чем бабу погладить. Лебезничает – вот как это называется. А старичок внимания на его экивоки не обращает, а прихлебывает себе, знай, из большого кубка и помалкивает.

Меня увидел, знак сделал: подойди, мол. Ну и я так медленно, гордой павою, чтоб его в равновесности попридержать еще миг-другой, вплываю, значит, под самые свечи. И вижу, что старичок, конечно, тухлая флегма, но глазенки у него все одно разыгрались. Он даже хозяину моему ногой слегка поддал по заднице, чтоб тому тоже приятно стало. Ох, думаю, вот судьба моя зверская, но справедливая: за грехи мои от такого молодого да здорового достаюсь этому замухрышке морщинистому. Правда, как он встал, повеяло от него духом таким властным – видно, большая он был шишка, привык, чтобы под него все подкладывались. И я как тот дух уловила, тоже слегка подразмякла. Тем боле, что он мне показывает – подходи, мол, поближе. И наливает в свой бокал розового такого, с пузырями, да побольше, до самого верху, пена аж зашипела и наружу потекла. Ну, думаю, все одно пропадать, так, может, спьяну оно легче будет. И до самого донышка проглотила. И после всех волнений энтих да к тому ж на голодный живот меня, знамо дело, повело. Свечи, вижу, расплываются – жарко стало, и не хочу, а рука моя сама к воротничку тянется и его расстегивает. И проваливаюсь я затем в какое-то темное ведро. Потому что там дальше сталось, да как оно было, не спрашивайте. Не помню, не знаю. Очнулась только назавтра в своей комнате и слышу: хозяин опять победной походочкой дом меряет и песню напевает такую бодрую. Ну, ничего, думаю, отыграются тебе мои слезы, аспид окаянный!

И тут до меня, понимаете, дошло. Старик-то был точь-в-точь тот самый, что мне тогда, вместе с любовником да бородачом тем странным, во сне пригрезился. А я уж об этом думать забыла. Но вспомянула – и даже захолодела. Так, кумекаю, а бородач-то здесь при чем? Неужто и его мне теперь ждать-поджидать-узнавать-высматривать? Хотя ежели вместо старика, то я бы, может, и не отказалась. Любовничек-то мой красивый, понятно, испарился, в нетях пребывает, не захотел судьбу искушать. Или про старика разузнал и побаивался его боле, чем хозяина моего. Оно и понятно: когда тот во второй раз явился, разглядела я, что свита у него не маленькая, и все с топорами или с дубьем всяким, немудрено испугаться.

В общем, понемногу заскучала я. Старик-то, знамо дело, часто меня не баловал, не тот возраст. Надзор же за мной стал сильно крепче, даже на галерею теперь выпускали только вдвоем или втроем, и опять начали к ночи приходить, окна запирать, а потом даже раму приделали поперечную, так что и не высунуться стало. Смотрю я, значит, по-прежнему на башню эту великанскую разваленную, опостылела она мне дальше некуда, и лью слезы над тяжелой своей девичьей долей.

Но тут старик-то и удивил. Посетил меня как-то обычным колером, погладил по подбородку на прощание ласково, чуть не по-отечески. Я его раньше, чем через неделю, обратно не ждала, а он назавтра является – и к тому ж сам-друг, в компании то есть с каким-то еще подобострастником. Ох, думаю, бесстыдством тут пахнет. И не ошиблась. Но совсем не в том смысле, не думайте! Все-таки в ихней Италии живут сплошь умом косые али душой убогие – нет посреди них нормальных ну ни единого человечка! Вырожденцы, одно слово!

Так вот, сажает старик своего прихвостня за стол, зовет меня и заставляет туда повернуться, сюда, потом командует хозяину, и тот у меня опять-таки воротничок расстегивает, а потом и вовсе начинает кое-что сдергивать. Я от стыда чуть не умерла. А в это время в камине полено большое как развалится да полыхнет ярко, и вижу – сидит за столом тот самый бородач блажной, вперился в меня взглядом огневым, как давеча, и молчит. Ох, думаю, быть беде! Хозяин на меня почти все обратно набрасывает, а старик на бородача смотрит: мол, ничего себе!? А бородач упрямый, молчит и молчит. Старик, вестимое дело, сердится, но почему-то сдерживается. Хотя видно: здесь он главный, а бородача этого ему плюнуть, растереть и забыть. Даже как-то интересно стало, а кто он, бородач-то? Небоязный – это не в каждом мужике бывает, я вам скажу.

Тут хозяин со стариком машут: уходи, мол, не нужна больше. Разобиделась я, конечно. Но делать нечего – иду к себе, в тюремную светелку, лить, что называется, горькие слезы невинной жертвы. А они, видать, еще долго после этого закладывали. Доносится до меня: то песни поют, то орут друг на друга, то вирши читают торжественные, прям как молятся. У этого бородача, кстати, приятный такой басок оказался. Ну, постепенно угомонились они, и так мыслю, что хорошенько перебрали. Старик-то понятно: уже и годы знатнее знатного, а хозяин мой – с непривычки. Вообще, он и не пил совсем, а со стариком приходилось.

Слуги в этот раз меня запирать не стали – им иначе как через залу пройти было нельзя, а там гости, причем не какие-нибудь прощелыги, а важнее важного. Оттого все и случилось. Значит, тишина в доме стоит совершенная. А я уже почти сплю, но все-таки не сплю, потому как было у меня некое странное предчувствие. И вдруг слышу: кто-то под дверью скребется. Подождала я, дыхание затаила – нет, не почудилось. Тогда тихонько так засов отодвигаю, и на себя дверь тяну, чтоб как будто это она своею силой подается. А сама – нырк в постель.

И входит, конечно, бородач распаленный, как я и думала. Рисковая башка оказался, а сразу и не увидать. У небоязных это бывает, тех, которые не напоказ, а настоящие. Вот огляделся он по сторонам – окно-то я не прикрыла, жара стояла страшная, так что запутаться или оступиться было нельзя – и шасть ко мне. Придавил – чуть не задохнулась. Ох, и мускулист оказался, не чета моему молоденькому, тот-то в кости тонок, станом изящен, а этот прям богатырь какой-то. И мял он меня при этом, мял, как будто что-то ощупывал. И так повернет, и эдак, и здесь шлепнет, и там потрогает. Забылась я совсем, девки, занежилась – летаю, в общем, по небу и приземлиться никак мне не можно.

Вдруг опять стук, даже непонятно где: внутри, снаружи – и скрип какой-то. Герой мой даже в дверь не побежал, а шарк под кровать и затаился. Видать, думаю, не впервой ему. А сама смотрю краем глаза, что деется-то? И вижу: на полу крюк, а за крюком веревка, в окно уходит. Крюк цепляется за обеденный стол, скрипит, дрожит, веревка натягивается – значит, кто-то по ней лезет. Захолонуло тут сердце мое: не иначе милый мой малевала тоже рисков оказался, опостылело ему картины рисовать постыдные, соскучился он по своей любушке.

Так и есть. Спустя самое малое мгновение влезает он таким манером в окно, не говоря лишнего слова скидавает с себя камзол и прыгает на меня – аж постель прогнулась, я даже испугаться успела, а не придавило ли там бородача-то?

Ну вот, понимаете сами: и я, чего скрывать, уже разгорячена немного, и любезный мой, видать, весь поистосковался, – начали мы с ним производить известный шум. И так баловались, что разбудили нашего старичка. Или просто сам он проснулся: от возраста или по малой нужде захотелось, не знаю. Только вижу я, как сквозь дымку висячую за плечом точеным да гладким пылкого мазилы моего опять открывается дверь... И тут уж я от страха даже зажмурилась.

Нет бы этому дураку подхватить свою одежонку и в окно. Пока старик спохватился, пока бы меня ругал, его б и не догнал никто. А может, старик никакого скандала затевать и не стал бы – позор-то какой. Но этот идиёт – юрк – и тоже под кровать. Привычка у них такая бесовская. Одно слово, бестолковые они, итальянцы, хучь и греховодники знатные, но, знамо дело, дураки.

Старик-то, однако, может, и не полносильный уже был, но ищо не слепой. Потому идет он сразу к кровати, на меня не смотрит, и начинает посохом своим под лежаком шарить. А штука эта на палке, чтобы в дверь стучать по-важнецкому, была еще на конце больно вострая, долго не вытерпишь. И вытаскивает старик из-под кровати... бородача. Я про него уж забыла совсем – он, бедняжечка, там все это время лежал тихим ангелом. Небось боялся высунуться: думал, видать, что это старикашка со мной забавляется.

Вижу, плохо дело. Старик побелел, покраснел, потом опять побелел – то ли глазам своим не верит, то ли еще чего. Может, здесь все бы и обошлось, да тут миленок мой как-то неловко под кроватью повернулся, чем-то там зашуршал, или прищемил, не дай бог, себе какую часть нежную. Знатно хрястнуло – чай, не мышка пробежала. Старик, недолго думая, опять хвать жезлом под кровать – и выкарабкивается мой любезный на свет божий третьим номером. А уже, стыдно сказать, светло стало. И смотрят они все трое друг на друга по-остолопски, и не знают, как быть и кого первым казнить и каким именно способом. То есть, казнить их, вестимо, старик будет, не наоборот же, а им потому придется мучиться и угрызения совести терпеть.

Но при этом, что интересно, бородач с малевалой особенно между собой ненавистичают. И не проходит малого мгновения, как забывают обо мне, старике, костюмах своих адамовых, слегка под кроватью запыленных, и начинают страшенным образом ругаться. Старик даже, в свою очередь, обо мне позабыл, сел в кресло и слушает их внимательно. Особенно бородач напирал: все он моего ненаглядного обвинял в воровстве да соглядатайстве. Дескать, он у бородача подглядел что-то, а потом это самое и украл. Причем не вещи какой драгоценной его, мускулистого, получалось, лишили, а чего-то другого, эфирного и понятными словами неописуемого. И в мою сторону тоже руками тыкал, как будто я за него в каком суде свидетелем. А потом вдруг подскочил, сдернул с меня покрывало и ну поворачивать в разные стороны, а затем – хвать за подбородок, и опять: туда мое лицо, сюда, и причитает по-ихнему. После чего старику в ноги повалился и давай себя в грудь бить, а в моего милого пальцем помахивать. Но и тот не дурак: тоже в ноги, и тоже руки воздымает, а сам чуть не плачет. Пока они так ныли, я прикрылась немного, чтоб не раздражать никого. Ну и для приличия тож.

Кончили они причитать, значит. Ждут, что старик скажет. Вижу, ему больше всего хочется им руки-ноги поотрезать, да и еще кой-что для полной острастки. Но почему-то, хоть и власть ему дана, того делать не хочет. Или даже не может. Нет, все-таки не хочет. Недолго он думал. Цедит им сквозь зубы два слова в ответ: дескать, отработаете по полной программе. И мол, а сейчас поворачивайтесь, ребята ко мне задом, к окну передом. Те, нечего делать, повернулись. Тут он с размаху отвешивает каждому правой ногой по мягкому месту – они аж прогнулись, но молча, даже не охнули, – и командует: давайте, собирайте вещички. Их и упрашивать не нужно: шмяк-бряк, натянули на себя все с грехом пополам и шварк вниз по лестнице. А старик встает, одаряет меня взглядом таким длинным, усмехается нехорошо и выходит.

После этого, как говорится, фортуна моя пошла на полный закат. Под режим я попала совсем казарменный, старичок полномочный, видать, от меня напрочь отступился, хозяин вообще носа не казал. Дважды, правда, приказали сойти в залу, а там оба мои гостя ночные: и бородач, и красавчик – сидят с какими-то инструментами. Не одни, при каждом помощники мелкие: бегают вокруг, суетятся, подай-принеси делают. И никто из двоих главных этих ко мне даже близко не подошел. Только подмастерья меня опять туда-сюда поворачивали – посмотри вбок, повернись вкривь, то на доску сажают, то прямо на стуле поднимают, то к какой-то колоде прислоняться заставляют, шею сколь можно вытянуть и сидеть неподвижно дурой стоеросовой. Этого и пять минут не стерпеть, все болит – спина, плечи, а пуще всего самая шея моя белоснежная. Я уж думала, она у меня навсегда кривая останется.

Не поверите, самое неприятное было вовсе не боль эта. Главное – чувствовала я себя все время не человеком, и не бабой даже, а, что ли, камнем каким. Оба мои рисовальщика как сговорились: молчали и без остановки чиркали непонятно чего в своих бумагах. Глянут на меня мельком и опять зачиркают. Только взгляды ихние были тоже не человечьи совсем, а другие... Как объяснить-то? Вот, на живое – на девку, к примеру, или на жратву – так не смотрят. Что-то у них в глазах стояло нелюдское, ненашенское, чуть не потустороннее, колдовское, но не как у хозяина, а взаправду, без крови всякой. Мне даже предложи из них кто тогда – мол, давай, деваха, я счас с тобой в опочивальне попрыгаю – не было бы у меня охоты после взглядов таких. Или... Так все равно: не сказал никто и даже голоса не подал.

Два, да, кажется, было энтих, так сказать, сеанса. Я уж и не знала, как вести-то себя, но ничего, делала, что прикажут. А потом однажды вечером выводят меня из комнаты, сажают в карету и куда-то везут. Ну, думаю, все, пропала теперь моя девичья головушка окончательно. Позовут сейчас убивца жестокого, а он в темноте такой меня даже не разглядит и сразу же порешит. Но оказалось, хозяин – все-тки скареда известная, таких любить нельзя, но и бояться можно не особливо – продать меня решил. Только чтобы все было шито-крыто, сделал это в порту, и прямо на отплывающем корабле.

Дальше оно неинтересно. Точнехонько на следующий день корабль тот взяли на абордаж алжирские пираты, а тех, еще спустя неделю, – далматинские. А эти – только все и вся к себе перетащили, как своим чередом поняли, что надо уходить от погони, пока остальные суда арабские подгрести не успели. И давай деру, даже толком на добычу не взглянули. Обидно было. Так что вместо дворца бея какого алжирского оказалась я на невольничьем рынке в Рагузе, правда, в самом первом ряду.

Стою, плачу над своей тяжелой девичьей судьбой, и вдруг вижу: идут двое, одеты кое-как, лохматые, лопоухие, но довольные и хорошо уже пьяные. Песни орут – ни слова не понять. И меня как что-то ударит: такие дурни ведь, знамо дело, наши, домотканые. Бросилась я, сколько веревка позволяла, к ним в ноги и заорала по-родному: мол, ратуйте меня, добры молодцы.

Так и оказалось на мое счастье – пастухи из-под самой Трясиновки. Вот что потом выяснилось: был, оказывается, по всему краю повальный овечий мор. Потому в тот год шерсть высокую цену имела. Все овцы да бараны чуть не в одну ночь посходили с ума: сначала случались прям беспрерывно, до изнеможения, хуже людей, потом друг друга же вовсю бодали, а опосля вообще в пропасть прыгали. Окромя наших, горичанских – те покрывали маток по-обычному, и никуда, как обычно, бежать не желали, а паче того – с обрыва свергаться. Уберегли, значит, святые. Оттого и дурни-то наши в большом прибытке состояли. Такого ни до, ни опосля никогда не было, сами знаете. Так что выкупили они меня прямо на месте и домой повезли. Ну, на пути передрались, конечно, и дубьем друг друга хорошо покалечили, только это уж я в другой раз вспомяну. Да и чего вспоминать – дело обыкновенное, интереса жидкого.

Некультурные, я вам скажу, все-таки у нас люди, не то, что в Италии. Те все же тактичнее, нежнее наших будут, извилистее. Чего только со мной там не случилось, а вот без дубья обошлось. Есть у них даже на такой предмет слово специальное, я уже его вам излагала, только путаное оно какое-то, не всегда на язык дается. Видать, забыла, жалко. Ан нет, помню: кур...ту...азность! Тяжело нашему брату, бабоньки, без куртуазности этой, ох, тяжело.

13. Пани Руженка и зачатие горичанского капитализма

Увы, в те далекие и не вполне просвещенные годы даже самая чистая девушка – такая, как знакомая вам теперь пани Руженка, личность в горисландской истории вполне легендарная и отчасти героическая, – не могла рассчитывать на суженого, если исчезала из вида добропорядочных горичан хотя бы на три дня. Ей же, как мы знаем, было суждено провести вдали от родины много больше времени, и когда она вернулась в родные трясиновские предместья, оказалось, что родители ее уже померли. К счастью, также померли ее дядья, тетки, двоюродные братья и сестры, поэтому большой дом, в котором выросла наша пани, остался ей в личное и ничем не ограниченное владение.

Что делать с этим, было ей, впрочем, совсем непонятно, тем более что первые дни она сидела на крыльце ничего не делая и горько плакала: сначала по родителям, потом по дядьям с тетками, ну а затем, чуть переждав, сходив на речку, искупавшись, постирав и отдышавшись, и по всем двоюродным родственникам. Окончив же поминальный ритуал, Руженка задумалась не на шутку. Одной в доме было оставаться страшно, а в мужья к ней никто бы не пошел, даже за деньги, которых у нее к тому же не было. Это навело ее на мысль: а не открыть ли трактир? И вдобавок – даже постоялый двор? Так ведь и деньги заведутся, и людей вокруг прибавится. Не забудем, что обхождению с посетителями пани была отменно научена по ходу своего италийского анабасиса – и ей самой там не раз услужали, как должно, и другим в ее присутствии неоднократно делали самый что ни на есть европейский сервис. Хватило бы, впрочем, и одного раза, ибо была питомица отечественных дол и равнин несравненно приметлива и памятлива, так что по части надлежащего обслуживания клиентов с ней никто не мог сравниться на две, а то и на две с половиной сотни миль вокруг.

Сказано – сделано. Пани Руженка перестирала половики, перетряхнула перины, прогладила занавески и смазала двери. Входи, кто хочешь! Вспомнила хозяюшка все доставшиеся ей от покойной маменьки рецепты обжигалки, а от папеньки – прописи засолки овощей и маринования грибов. Маляр Егорий – уж и непонятно, как она его уговорила, – даже вывел на той стене дома, что выходила на улицу, надпись на позднесредневековом горичанском диалекте: «Тырактиръ Передорошное Счастыие». Прямо загляденье было, по свидетельству дошедших до нас источников. Но поначалу к пани никто не шел и тем более не ехал.

В самом деле: обжигалку умели делать все. Мариновать и солить – тоже. При этом горисландцы тогда еще обладали совершенно средневековым менталитетом и не подозревали, что одни и те же продукты в руках разных людей могут приобретать различные качества – например, одни могут стать менее вкусными, а другие еще менее вкусными. «Мой дом – моя столовая» – примерно так могли бы мы охарактеризовать гастрономо-психологическое состояние горичан той эпохи. Для того чтобы в сознании нашего народа произошел столь необходимый для прогресса прорыв в буржуазность, потребовалось упорство и тяжкий труд пани Руженки, настоящей дочери своего народа, а также счастливое стечение событий.

Как-то вечером совсем пригорюнившаяся из-за отсутствия посетителей и постояльцев пани была встревожена громким шумом. Выйдя на крыльцо с факелом в руках, она увидела, как из прилегающей к дому канавы пытается выбраться человек в странном длинном балахоне и при этом ругается на достаточно понятном языке. «Пся крев! – то и дело кричал человек, а потом падал обратно и прибавлял: Помилуй мене, Матка Бозка Ченстоховска!»

«Наверно, не немец, – подумала пани Руженка, – но все равно видно: мужчина положительный». – А чего ж ты канаву-то не заметил, рохля? – спросила она вслух, не сходя на всякий случай с крыльца.

– Так ночь же такая ясная, дура ты, баба, – учтиво отвечал незнакомец. – Факел-то свой потуши, мешаешь ты мне. Отблески от него одни.

Послушная Руженка тут же загасила выхваченную из очага головню.

– Ага! – восторженно вскричал незнакомец, оступился и снова свалился в канаву. Так пани Руженка поняла, что сегодня у нее наконец-то будет посетитель. И пошла в дом за веревкой, ибо давно известно, что мужчине нужен поводок, а то он всю жизнь может провести в канаве и даже этого не заметить. Незнакомец, надо отдать ему должное, особо не противился и разрешил извлечь себя из грязи, втащить в дом и вообще всячески обиходить.

– А знаешь ли ты, дура-баба, – поинтересовался облаченный в вещи покойного руженкиного папеньки гость примерно через час с половиною, греясь у печи и дуя на кружку с обжигалкой, – что там находится? – И тыкнул пальцем вверх, только осторожно, чтобы не расплескать.

– Известно что, – немного жеманно, но с глубоким чувством собственного достоинства ответила Руженка, – потолок. А над ним – второй этаж.

– Да нет, тупенькая, – прохожий отхлебнул обжигалки, – что там, на небе?

– Солнце, конечно, – после недолгого раздумья сказала Руженка.

– Так сейчас же, дура-баба, ночь, – ласково настаивал неизвестный.

– Тогда, вестимо, луна, – не сдавалась находчивая пани.

– А окромя луны, толстолобая ты моя? – почти перешел грань дозволенного постоялец.

– Окромя-то? – и Руженка начала играть одной из своих пышных кос. – Окромя-то?

– Звезды, дурочка, – не выдержал прохожий.

– А, конечно, звезды, – согласилась покладистая дочь нашего народа. – Кто ж того не знает – вестимо, звезды.

– Ну вот, – и постоялец еще раз отхлебнул из кружки, и в этот раз, уже совсем не стесняясь, крякнул от удовольствия, – ночь-то сегодня ясная, чистая, ни облачка. Я и загляделся, там было кое-что интересное, ну, тебе, дуре, не понять, начал считать в уме, потом опять проверять: в общем, так и сверзился в твою канаву.

– А что, – неожиданно поменял он тему разговора, – у вас в деревне все девки такие пышнотелые, или ты одна такая?

– Одна я, совсем одна, – вроде не вполне разобрала его вопрос находчивая пани.

Наутро трясиновцы с изумлением обнаружили, что на постоялом дворе у Руженки кто-то живет. Удивление их увеличилось, когда торжествующая пани выставила в окне доску, на которой углем было выведено (как и раньше, по-старогоричански): «Мяста заняты, но ищо ни все».

После чего хозяйка успешного трактира отправилась в церковь, а потом в церковную лавку. В первой она исповедовалась (неожиданно долго), а во второй купила перьев для письма и наилучшей бумаги серо-желтого цвета в небывало больших количествах. «Их ученость, – объяснила она оторопевшему служке, – желают поскорее и чтобы первейшего качества. Им потребно исчисления делать про небесные тела и звезды, ну, тебе, дурню, и меньшего не понять».

Больше всего горичан поразило, что Руженка совершенно не собиралась, как они выражались, захомутать пришельца и еще – что никуда не убирала дурацкую доску про никому не нужный трактир. Дальше – больше. Выглядеть прелестная пани стала заметно лучше, хотя, казалось бы, куда уж еще, и деньги у нее тоже появились. Видать, постоялец-то оказался честный, по крайней мере, расплачивался аккуратно.

Однако никакого бы развития все эти события не получили, не напейся как-то кузнец Игнат сверх обычного и не приползи он домой относительно рано, но уже совершенно вне себя. Жене же его в тот день словно попал в одно место какой-то толстый волос – обозвав мужа дураком и пьяницей, она категорически отказалась отпирать ему дверь, а в заключение весьма опрометчиво прокричала: «Хочешь спать – ложись третьим к этой... (тут последовала непереводимая идиома) и ее хахалю. Она и доску-то позорную так и не сняла, хоть и залучила уже одного приблудного! Так одного ей мало, видите ли!»

– А что, – довольно громко сказал уязвленный Игнат, – и пойду.

От чего жене потом было особенно обидно – у Игната в кармане завалялось несколько медяков, полученных в прошлом месяце за какую-то мелкую работу. Пропить заранее он их почему-то не смог, наверно, по причине жаркой погоды. И, упав прямо на пороге горницы почтенной пани, он первым делом выгреб горсть грязной мелочи и, даже не пытаясь подняться, прохрипел: «Давай обжигалки – на все!» Именно так он вел себя в те далекие годы, когда его несколько раз заносило по другую сторону гор, на осеннюю ярмарку.

Тут Игнат, по-видимому, от удара об пол, припомнил, какими словами называли Руженку и ее постояльца, а также совет своей же собственной супруги (по каковой причине ей потом было еще обиднее), после чего приподнялся и огляделся вокруг. К большому его удивлению, обстановка вокруг была совершенно невинная, почти идиллическая, что, как мы не можем с прискорбием не отметить, вполне соответствовало тогдашнему социально-экономическому состоянию нашей родины. Вкратце, экспозиция выглядела следующим образом: вооруженный очками и освещенный толстой свечой постоялец, заваленный грудами исписанных с обеих сторон листков, сидел в дальнем углу за щербатым столом, когда-то предназначавшимся для пошивочных работ. Он непрестанно что-то в своих записях сверял, перепроверял, быстро отмечал не успевшим засохнуть пером, тщательно раскладывал в разные стопки, потом опять смешивал, – и так до бесконечности. Пани же Руженка сидела совсем в другом углу и, пользуясь исходящим от очага светом, не менее внимательно штопала какую-то тряпку. То есть ни о каком притоне или тем более разврате^[45] не было и речи. Игнат от изумления даже икнул.

– Чего тебе, Игнатушка? – ласково спросила Руженка, приподнимаясь с лавки. – Обжигалочки, говоришь?

Отчего-то Игнат понял, что икать в ответ будет немного неуместно, поэтому сдержался и промолчал.

– Обжигалочки, – сама себе ответила пани и направилась к буфету. – А какой: можжевеловой, бузинной, крыжовенной, рябиновой, папоротниковой или заветной, с мухоморным замесом и полынным присылом? – подобно неведомой, но приятной музыке звучали для Игната слова пани. – У меня и послаще есть, – но ведь тебе, наверно, сладкое-то не по вкусу? – продолжала она.

Игнат, наконец, сумел издать какой-то звук.

– А? – Руженка повернулась к нему.

– Давай этого, заветную, – хрипло прошептал Игнат, – с мухомориной. Аль не отравишь? – на всякий случай испугался он.

– Что ты, что ты! – замахала руками Руженка, – вот и Микола ее тоже больше других заценяет, – она махнула рукой в сторону писавшего. Тот, не отрываясь от бумаг, кивнул.

– Ну ладно, – согласился Игнат, – давай на все. – Тут он вспомнил про медяки и, собрав все силы в кулак, присел на пол и подобрал рассыпавшуюся мелочь. – Во! – немного стыдясь, он вывалил эту скромную даже по тогдашним ценам кучку на полку комода.

– Благодарствуйте, – Руженка поклонилась ему, налила полный стакан и, поднося его, поклонилась опять. Если от такого обращения Игнат оторопел, то еще более оторопел он от вкуса обжигалки.

– Ох, хороша, – только и смог вымолвить кузнец, переводя дух.

– Еще б не хороша, – согласилась Руженка. – Батюшка мой, вечная ему память, такой был искусник и чародей. Чего только туда не подмешивал. А я с ним все, бывало, сижу, сторожу – от матушки-покойницы. Страсть она это дело не любила, выливала все, мешала туда всякую гадость, – пани вздохнула. – Отсталая была женщина, право слово, прости господи. Не понимала свово счастия, да что теперь горевать, не воротишь уж деньков былых-то.

На протяжении этого короткого мемуара Игнат продолжал хватать воздух, но все-таки отдышался и тут же понял, что ему теперь нужнее самого нужного.

– Водицы не дашь? – спросил кузнец немного подсевшим голосом.

– А как же, – сказала пани. – Стоимость запива входит в гонорарий за обжигалку, – и опять с поклоном поднесла Игнату ковш с холодной водой. Игнат пил долго и жадно, удивляясь неслыханному ранее слову гонорарий. – А это меня Мыкола обучил, – словно услышала его мысли Руженка. – Очень он в латыни сведущий и в других науках разных. По-нашему это будет «уплата», но гонорарий – это как-то красивше звучит, ведь правда?

Решивший ничему не удивляться Игнат кивнул и поставил ковш обратно на полку. Здесь надо заметить, что дома он обычно бросал опустошенную посуду на пол и иногда развлекался, пиная в зад подбиравшую ее жену.

– А-а, – и кузнец ожесточенно почесал зазудевшую вдруг грудь, – а-ах!

Руженка вопросительно посмотрела на него.

– Тебе еще надобно? – Игнат, не раздумывая, дернул подбородком. – А денег-то больше нет, вот ты и стесняешься попросить? Это в голову Игнату не приходило, но в голосе Руженки не было никакой угрозы или злобы, и он на всякий случай опять неопределенно повел подбородком туда-сюда. – Поскольку ты у нас впервой, – продолжала Руженка, – то тебе положена двойная порция по обычной цене, так сказать, за ординарный гонорарий. Только потом уже, будь добр, плати. И всем так скажи: в первый раз – порция двойная, ну а затем, пожалте, по-божески... Изо всей этой речи Игнат понял, что сейчас ему дадут еще, а потом – нет, не дадут. И снова кивнул.

Вторая порция забрала кузнеца не хуже первой. Игнат снова долго пил воду, которую ему, опять поклонившись, поднесла пани. Дальше в его мутной голове стали крутиться опасные мысли: «Дескать, а чего это она мне ищо не дает? Да плевал я на эти деньги! Да я ее сейчас скручу в кое-что и хахеля этого заодно переломаю», – тут по-прежнему строчивший пером в углу постоялец приподнялся и Игнат заметил, что он довольно крепок. Сам же доблестный горичанин в тот самый момент отчего-то сильно закачался. Но и это бы Игната не остановило – как будто останавливало раньше, да на той же ярмарке, где он не раз показывал этим прибрежным хлюпикам, где зимуют морские крабы и прочая мерзость, – только неожиданно и очень остро ему захотелось сходить на двор.

– А, облегчиться желаешь, – Руженка обратила внимание на то, что руки Игната тщетно пытаются справиться с перепоясывавшей его веревкой. – Попрошу все же выйти, а потом милости просим, – и они с постояльцем легко пронесли не сопротивлявшегося Игната через горницу, спустили с крыльца и оставили с внешней стороны забора, прямо у канавы. Ошалевший от происходящего Игнат невероятным усилием воли развязал-таки веревку и предался блаженству. Сразу же его живот, а потом и грудь охватила невероятная радость и теплота, поднимавшаяся изнутри и быстро заполнившая могучее тело кузнеца. Совсем потеряв голову, Игнат присел у забора и сладко-сладко вздохнул.

Печально было его пробуждение.

– Ах ты, мерзавец, ох ты, охальник! Все-то вокруг себя уделал, свинья этакая! К чужому забору прикурочился! Деньги где, дрянь такая, что тебе за ось в прошлом месяце дали? – перед Игнатом стояла жена и надрывалась на всю улицу. Знала ведь, окаянная, что благодаря состоянию, в котором он ноне пребывал, ей нечего опасаться – не поймать ее ему и не пристукнуть хорошенько промеж глаз чем-нибудь деревянным.

– Уйди, – простонал беспомощный Игнат.

– Уйди? Сам уйди, сволочь! Это не ты мне, это я тебе скажу: уйди. Ничего, Господь все видит, все слышит, припомнит он тебе мои слезы, аспид ты этакий, – продолжала надрываться Кузнецова благоверная.

– Уйди, дура, – безнадежно провыл Игнат, – Христом-Богом молю. И тут ему неожиданно явилась подмога.

– Вы, пани Игнатова, лучше бы помогли мужу до дома дойти. И еще попрошу вас почтеннейшее не кричать так громко под окнами: мой постоялец почивать изволят после тяжелых и наиважнейших штудиев, – в распахнутом окне виднелась пахнущая утром пани Руженка. Все б жена Игната могла стерпеть, но только не утренний малиновый сарафан, надетый на пани, и не неизвестное и оттого вдвойне оскорбительное слово «штудиев».

– Ах, он от шетудиев твоих отдыхает! И этот, небось, тоже их отпробовал! Сейчас он у меня зашелудивеет, охальник мерзотный! – разъяренно заверещала она и неосторожно приблизилась к Игнату на расстояние вытянутой руки. Хрясть! Рукав платья оторвался до предпоследней нитки. Достав второй рукой до подола и крепко уцепившись за рванувшуюся в ужасе жену, Игнат даже сумел встать.

– А ну, поди! – забившаяся в крупной дрожи кузнечиха пыталась укрыть голову руками. Игнат замахнулся.

– Вот и хорошо, вот и славненько, пан кузнец у нас настоящий герой! По-прежнему уверенно держа жену, Игнат медленно оборотился к окну. Пани Руженка продолжала сладко потягиваться. – Ты, Игнат, теперь уж иди, раз за тобой жена пришла, да и не открыты мы покамест. А коли еще захочешь заветной – приходи, как будет с чего гонорарий вносить. И другим тоже скажи – так, мол, и так, был в трактире у меня, всего испробовал.

Ох, как хотелось Игнатовой жене заорать: «Это же какой-такой заветной?! Это что ж ты мойму мужику при живой жене, стервь, предлагайте испробовать?!» – но страсть как боялась она тяжелого Игнатова кулака. И ступни Игнатовой тоже опасалась немало. Уж как чесалось Игнату вмазать по расплывшейся в утреннем воздухе физиономии своей благоверной, в полный взмах хотелось впечатать и ногой добавить для окончательного, так сказать, удовлетворения, но почему-то не получалось сделать это прямо перед лицом пани трактирщицы.

– Благодарствуйте, – сам себе удивляясь, сказал Игнат и даже попробовал, опираясь на жену, поклониться куда-то в сторону. Та взглянула на него с опаской. Игнат медленно, но уверенно поднялся и наконец выпрямился.

– Ну что, пойдем, что ли? – осторожно спросила жена.

– Идите, идите, – махнула рукой пани. – Мне тоже работать надо. Горница не чищена, сусеки не метены – ну, сами знаете. Доброго вам утречка.

После чего Игнат с женой двинулись домой. Со стороны могло показаться: рядовой случай – верная супруга ведет за собой полуживого мужа после затяжной попойки на соседском сеновале. Но нет: на глазах ничего не подозревавших поселян вершилась история. Впервые горичанский молодец возвращался домой не просто так, голый, босый и нетрезвый, а после посещения платной распивочной, вложив заработанные деньги в экономику родины и получив взамен положительные эмоции и нетленные ценности – материальные и духовные.

Это событие положило основание коммерческому дому пани Руженки, существующему и поныне. Игнат, проспавшись, поделился новостями с соседями, а его жена – с соседками. Последние, с присущей женщинам проницательностью, связали непонятное событие – то, что похмельный Игнат не стал бить подвернувшуюся ему жену – с какой-то колдовской приправой, которую Руженка подмешивает в питье.

– Конечно, – говорили они, – что, эта лиса себе враг? Не, хи-и-итрая... Этот серый у нее живет уже второй месяц, а она все ходит чистая – ну хоть бы один синяк или хотя бы малая ссадина. Аж странно. Не по-людски. И Игната она туда же – отравила, хотя если подумать, бабоньки, без синяков оно ведь тоже ничего.

Другие, несколько более отсталые дамы возражали данной философеме, упирая на народную горичанскую мудрость: «Не побьет – не зачнет», – но с ними многие не соглашались, ссылаясь на собственный опыт, ибо кое-кому удалось-таки в противоположность оной мудрости, зачать почти без членовредительства и даже неоднократно. В разгар дискуссии выяснилось, что Игнат и еще трое мужиков сговорились помогать друг другу в поле, да не просто так, а с выдумкой: они придут к нему корчевать, а Игнат чтоб чинил им за это инструмент. А ежели с урожая будут какие излишки, то условились продать их сообща либо в соседнюю деревню, либо даже за горы, а потом поделить поровну. Покуда бабы судачили об этом, подошла до редкости мягкая, прямо необычно беззлобная осень, кое-какие излишки действительно случились, деньги тоже удалось выручить согласно плану, после чего довольная четверка отправилась вовсе не домой, а прямиком к пани Руженке, где и погуляла на славу и до самого рассвета.

Наутро, растащив слабо сопротивляющихся мужей по полатям, злые донельзя женщины вооружились граблями и явились под руженкины окна. Та их уже ждала – и в том же самом малиновом сарафане.

– Вот что, милочки, – сказала она, открыв окно, на котором лежали четыре стопки монет. – Я себе, что положено, забрала, поскольку есть и пить мне тоже надо, чай, не богиня я – и в отхожее место хожу не менее вашего. И посуду раскуроченную тоже починить надобно, а то давеча ваши молодцы моими плошками прям до мелкого боя ужунглировались. Лишнего мне не нужно – получите, так и быть, обратно. Но только уговоримся: все это в последний раз. Я вашим мужикам не сторожиха. Сумеете у них деньги отобрать, пока они досюда не дошли – ваше счастье, а на нет и суда нет. Ежели они опять сюда заявятся, да все перепьют да перебьют, будут расплачиваться по полной. Сколь скажу, столь и отсчитаете, без спорщиков. Али не понятно вам что-нибудь?

Алчно поглядывая на разложенные стопки, жены нестройно пробормотали, что да, понятно.

– Ну и славненько, – медоголосо прозвенела колокольчиком пани и придвинула им деньги. Жены не заставили себя долго уговаривать. Торопясь и толкаясь, выворачивая глаза во все стороны, следя, чтобы чего не пропустить между пальцев и чтобы другая не захапала себе лишнего, они в мгновение ока распихали подаренные им медяки по передникам.

– Благодарствуйте таперича, – Руженка поклонилась им и начала закрывать ставни.

– И вы тоже благодарствуйте, – неожиданно для себя ответили жены и неуклюже поклонились Руженке в ответ.

Так в Горичании зародился капитализм.

14. Развитие горичанского капитализма

и его издержки

Казалось бы, все устроилось как нельзя лучше. Постоялец по-прежнему скрипел пером в углу, расплачивался с Руженкой извлекаемыми из сундучка золотыми – как будто там у него их была бездонная бочка. Все больше и больше трясиновских мужиков подались на разного рода заработки, дома и в округе, поденно и урочно, ибо без денег им в трактире ни в коем разе не отпускали. Трясиновские жены все лучше и лучше навострились перехватывать идущих с заработков кормильцев в притрактирных переулках, а те, в свою очередь, научились прятать медяки за подкладкой тулупов, да так, чтобы жены смогли некую часть отыскать и тем удовлетвориться, а на оставшуюся заначку можно было неплохо погулять.

Жены знали, что мужики припрятывают деньги по разным рукавам да карманам, то тоже не зарывались, делая вид, что вполне удовлетворены и довольны найденным в кушаке полупустым кошельком и весьма искусно разыгрывали изумление от того, что вроде бы совершенно обезденеженный муж все-таки сумел каким-то образом надраться. «Уж кто тебе, болезному, подал на пропой-то?» – не очень фальшиво причитали они, собирая своих благоверных у руженкиного забора, который со старого времени стал именоваться «Игнатовым лежбищем». Мужья неопределенно махали руками: кто надо, мол, тот и подал, не твоего это, дура, ума дело. Жены на такие жесты не обижались – как и положено умным женщинам, они были выше этого.

Однако пани Руженка понимала, что жизнь не стоит на месте. Прослышав об экономическом росте Трясиновки, в нее переехал разорившийся немецкий пивовар и тоже открыл питейное заведение – правда, на противоположном конце от пани, и обжигалку там не подавали, так что конкуренция ей от этого была, так сказать, косвенная. Затем пронеслись слухи о том, что, дескать, где-то неподалеку тесную забегаловку открыл один ушлый еврей, и что у него страсть как дешево, хотя и слегка разбавлено, и что он даже иногда дает в долг^[46]. Тут Руженка поняла, что надо действовать, и несколько недель бродила по горисландским полям, рощам, лесам и болотам, разыскивая новые травы да ароматы, которые бы могли бы стать достаточным залогом верности ее посетителей и послужить страховкой на то время – наступление оного она с ясновидческой горечью проницала – когда Миколины золотые наконец иссякнут.

После придирчивого изучения на вкус, запах и ощупь некоторые травы ей особенно приглянулись и, тщательно их очистив, просушив и растолчив, Руженка начала подсыпать душистые порошки всех цветов к тем или иным настоям. Поначалу новые сорта обжигалки предлагались за полцены, поэтому вскоре с ними были ознакомлены все взрослые трясиновцы. Но потом случилось неожиданное. С высот современной науки мы можем высказать предположение, что, скорее всего, среди этих трав была одна, по всем приметам болотная, обладавшая действием необычным и удивительным.

Здесь надо пренепременно сказать несколько слов о давнишнем руженкином постояльце. Поначалу он, вроде, собирался задержаться денька на три-четыре, но потом, выйдя как-то вечером во двор, потянулся и с легким изумлением сказал: «А небо-то у вас тут чистое, как о прошлую неделю в горах. Как это я намедни ничего не приметил?.. Удивительно. И что – здесь всегда так?» Руженка, давно взявшая за правило не спорить с мужчинами, кивнула. «Это очень даже интересно, – продолжал постоялец. – Даже оченно. Так сказать, чудо, mirum, неизвестное природе, что-то необычное, multo novus». Тут выяснилось, что у него в сундуке есть какой-то диковинный аппарат из нескольких соединенных между собой металлических трубок, который он на следующий день извлек, собрал и с трудом водрузил в верхней горнице прямо на подоконник.

– Чтобы на небо смотреть, дура-баба, – доходчиво объяснил он Руженке. Та покорно поклонилась. – Эх, – постоялец раздраженно махнул на нее рукой. – Да ладно, – тут же смягчился он, увидев ее опечаленное лицо, – ты, милка, кое-чем другим кого угодно взять можешь. – Это Руженка, впрочем, и сама знала.

С той поры он делили свой досуг между столом в углу – последние несколько недель трактир постепенно стали одолевать привлеченные новыми настойками посетители – и небоглядетельным аппаратом, который был отчего-то потребен жильцу исключительно в ночное время. Это не могло радовать прелестную пани. Еще больше ее страдания усугубляло то, что итогами своих бдений и следовавших за ними писаний постоялец был, видимо, недоволен и не раз громко шептал себе под нос: «Ведь не сходится. Совсем не сходится – даже если местами переставить. Как же такое? Как же?..» – и замолкал в разраженном недоумении, которое часто переливалось и на саму пани.

Тут как раз подкатила история с этой самой волшебной травой. Началось с того, что в одну из своих многочисленных полевых экспедиций (достаточных для того, чтобы считать ее основоположницей отечественной ботаники) пани Руженка забралась по болоту особенно далеко. Там ее внимание привлекло неизвестное ей доселе растение изрядного размера и необычной формы. Испробовав сего представителя горичанской флоры на вкус, пани тут же избавилась от набранных до этого трав и заполнила все лукошки и корзинки новонайденными болотными ростками.

В надлежащее время, после обычных процедур усушки, помола и выдержки, склянки с новым видом обжигалки украсили полки трактирного комода и были предложены клиентуре по сходной цене. В тот же день глазам пани Руженки предстало странное явление, никогда не наблюдавшееся ею в таких размерах и масштабах несмотря на весь ее богатый жизненный опыт, которое она, не имея правильного естественнонаучного образования, не смогла поначалу связать причинно-следственной цепью с экстрактом из новой травы.

Выразимся без обиняков: набившиеся в этот вечер в трактир горисландцы неожиданно стали испытывать необыкновенные, но определенные позывы к женскому обществу, причем казалось, что и сами они не понимают, отчего эти позывы стали вдруг столь сильны и, надо прямо сказать, явственны. Безусловно, и до того не один, так другой горичанский молодец, отведав несколько глотков обжигалки, делал пани хозяйке известного сорта предложение. Но, как правило, был он уже совсем не в том состоянии, чтобы на этом предложении настаивать, да и надежный постоялец трактира был, даром хоть писуч, а вполне широк в кости и честь пани оберегал весьма ревниво. К тому же и другие, до того отторгнутые молодцы, вовсе не горели желанием оказать поддержку новому кандидату, а, наоборот, встречали его ухаживания насмешливым свистом и назойливым гиканьем, окончательно сбивавшим соискателя с толку, и приветствовали поражение очередного наглеца восторженными криками, мешая спать честным труженикам.

В этот же раз посетители возжелали прелестей пани почти одновременно и единодушно, отчего возникла реальная угроза того, что они могут сообщить друг другу посильное вспоможение. Благодарение небу, пани вовремя заметила необыкновенное усиление мужского достоинства своих верных клиентов и, пока они не успели опомниться, выпихнула за порог сначала одну возбужденную парочку, а затем другую, не менее возбужденную. Такое попарное изгнание оказалось в высшей степени продуктивным, потому как оказавшись на дворе, добры молодцы немедленно что-то между собой не поделили и схватились стенка на стенку, каковой эксцесс, безусловно, спас заведение пани от преждевременного капитального ремонта.

Вместе с тем одновременное выдворение всех загоревшихся плотскими желаниями посетителей быстро привело к тому, что трактир чуть ли не полностью опустел. Пани с легким неудовольствием отметила сей прискорбный факт, но в тот раз не придала ему особого значения. Однако подобные случаи сразу перестали быть редкостью и в скором времени стали наносить нашей прелестнице вполне ощутимый финансовый ущерб. Пани Руженка терялась в догадках. Конечно, ей было ведомо, что хмельное иногда способно возбудить мужские порывы, но обычно оно почти сразу их и гасило, едва ли не более эффективно. Но тут налицо было какое-то неизъяснимое чудо природы.

Очень быстро изгоняемые неудовлетворенными посетители перестали биться друг с другом и обратили свою ненависть на постояльца пани, без какой-либо внятной причины решив, что это он повинен в том, что их желания остаются без ответа. Поэтому как-то раз, выйдя поутру на крыльцо, упомянутый постоялец внезапно услышал свист рассекаемого воздуха и тут же получил сильнейший удар камнем в голову. Летный пробег орудия возмездия был невелик – бросали почти в упор, поэтому наш герой, не сказав ни слова, обернулся вокруг своей оси полтора раза и свалился без движения. Испуская проклятия в адрес распоясавшихся охальников, пани бросилась к своему верному небоглядетелю и попыталась привести его в чувство с помощью различных снадобий и притираний. Наконец тот открыл мутные глаза.

– Ничего не вижу. Только круги... – слабым голосом пробормотал он, уставившись на прекрасную пани. – Кружится все.

– Конечно кружится, солнце ты мое, – запричитала Руженка, – ух я этим убивцам руки поотрываю и буркалы их срамные повыдергаю!

Постоялец молчал и смотрел перед собой невидящими глазами.

– Что с тобой, солнце мое? – завыла пани.

– Солнце?.. – совершенно бессвязно ответил тот и опять повторил: – Да, наверно, солнце... И кружатся... все кружится... – тут он попытался сесть, но со стоном схватился за голову.

– Ух, убивцы окаянные! – продолжала причитать Руженка, сопровождая с трудом передвигавшегося постояльца до самого его холостяцкого ложа, с которого тот, надо заметить, очень скоро соскочил и доплелся до стола, по-прежнему бормоча что-то о каких-то кругах, что было, очевидно, плодом его ушибленного воображения. Лишившаяся покоя пани закрыла трактир, но никакого облегчения это ей не принесло, ибо жилец совершенно перестал обращать на нее внимание, а только, отказывая себе даже в еде и питье, что-то быстро и безостановочно чиркал в своих бумагах. Воспользовавшись этим, Руженка проверила его заветный сундук (ибо уже давно успела приметить, где хранится ключ от сего вместилища ценностей). Велико же было ее разочарование: содержимое недвусмысленно свидетельствовало о том, что трактир либо придется открывать вновь (о чем она не могла подумать без невольной дрожи), либо смириться с быстрым и безусловным разорением.

После бессонной ночи пани нашла выход. В тот же день, оставив в непосредственной близости от постояльца кое-какую провизию, дабы тот мог подкрепить силы, буде благословением Божьим отвлечен от безумных чиркальных штудиев, достигших пароксизматического состояния после удара твердой горичанской руки, Руженка вышла из дома и направилась в расположенные в одном-двух часах ходьбы близлежащие деревни.

Надо сказать, что тут и там среди горисландских дев и жен случались такие, чьи судьбы в чем-то напоминали Руженкину, но без столь счастливого ее продолжения. Пройдя через какие-либо необыкновенные приключения и романтические путешествия, они возвращались в родные места и, не будучи почитаемы равными другим женщинам, влачили существование самое убогое. Часто даже их собственные родственники, в соответствии с господствовавшей тогда средневековой психологией, отказывались иметь с несчастными любые отношения. Именно к ним направила свои стопы достопочтенная хозяйка трясиновского трактира.

В результате деликатных переговоров, прошедших в течение того судьбоносного дня, назавтра в заведении пани Руженки оказалось сразу несколько свежеиспеченных служанок. А еще спустя один день трактир открылся заново. Теперь пани совсем не боялась осложнений, могущих возникнуть вследствие того, что кто-либо из посетителей выскажет особо сильные желания плоти. Более того, к тому моменту ей уже пришло в голову, что подобный факт можно даже использовать с экономической точки зрения.

Так благосостояние пани Руженки и ее многочисленных будущих наследников было поставлено на твердую основу и широкую ногу. Осталось рассказать о немногом. О том, что как-то раз особо упившийся посетитель расколотил неловким локтем бутыль с болотной обжигалкой и о том, как количество мужавших на глазах трясиновских выпивох немедленно снизилось до обычного уровня. О том, как в своей, нам кажется, уже вполне доказанной гениальности экспериментатора-практика, пани Руженка сумела совместить эти два явления. И как с той поры научилась манипулировать травами и их соотношением с целью влияния на поведение клиентуры^[47]. О том, как эти секретные познания, передаваемые ею с той поры по наследству, дали начало многим интереснейшим событиям горичанской истории^[48].

И, увы, о том, что почти позабытый за всеми этими удивительными делами постоялец как-то в тихий и вовсе не обещавший стать примечательным день неожиданно кончил писать, отбросил в сторону перо и, словно пробудившись ото сна, громовым голосом воскликнул: «Теперь все понятно!», собрал и перевязал исчирканные непонятными знаками бумаги, взвалил сундук с пожитками на плечи и, не оглядываясь, навечно покинул Горичанию, крепко, впрочем, на прощание обняв и поцеловав прекрасную пани с таким жаром, что ее становой хребет словно пронизала какая-то запоздалая молния. «До видзення», – вроде успел еще он сказать, шагая через порог (хотя данные источников расходятся), и даже не задержался, чтобы услышать ее ответ (в этом источники согласны).

Долго смотрела ему вслед Руженка, пренебрегая делами и обязанностями, и слезы понемногу скапливались у нее на ресницах. «Ах, эти польские мужчины!» – наконец громко прошептала она и легкой рукой стряхнула горячую влагу в горисландскую пыль. С тех пор поляки пользуются в наших краях репутацией разбивателей женских сердец – и совершенно, надо сказать, неоправданно.

15. Горичания в составе Оттоманской империи

В постсредневековую пору горисландцы, как уже говорилось, официально находились под игом жестоких османов, но сначала ни те, ни другие об этом не знали. Смуглые всадники, свалившиеся в первый раз на Горичанию скопом и без подробных пророчеств, как дурная погода на Иванов день, исчезли в неизвестном направлении, и несколько десятилетий о них ничего не было слышно^[49].

Только через несколько лет после расцвета трактира пани Руженки в Трясиновку заехали несколько турок в белых одеждах, попытались объясниться с горисландцами на своем языке, не сумели, плюнули и уехали восвояси. Но потом стали наезжать с некоторой регулярностью, измазали свои белоснежные халаты в местной грязи, выучили наше национальное наречие и стали на нем требовать беспрекословного повиновения и почтения, ссылаясь на указания стамбульского начальства. И даже построили укрепленный палисад, куда время от времени приглашали местных девиц, особенно из заведения пани Руженки, посещать которое им было якобы нельзя^[50]. Исключительно по религиозным, говорили они, соображениям – известно, что на последние всегда ссылаются язвенники и импотенты, но здесь случай был явно сложнее.

Впрочем, ни от их требований, ни от неведомых доселе османских обычаев никому плохо не сделалось. И по правде говоря, под турецкой пятой горичанам жилось совсем не плохо. Поскольку сама туфля была мягкая и сделана из наилучшей кожи, содранной с какого-то неудачника в совсем других, весьма отдаленных от Горисландии землях.

К тому же все свои войны османы вели где-то по ту сторону гор, ни на какие собрания горичан не сгоняли, леса не жгли и городов не строили. Дев без дела не угоняли, а за угнанных платили полновесной монетой^[51]. Провиант, мануфактуру и другие разнообразные дары люди султана, конечно, взыскивали, но умеренно и непостоянно. К тому же, проходя форсированными маршами через горисландские земли, непобедимые турецкие кавалеристы всегда оставляли за своими табунами многочисленные горы навоза, заметно поднявшие урожайность наших плодоносных полей. В дополнение, новые властители избавляли с трудом оправлявшуюся от тягот Высокого Средневековья горичанскую общину от беспризорников и сирот, потерявших родителей в силу исторических обстоятельств или недостаточной медицинской помощи.

Детей, оставшихся без родных и близких, отправляли прямо в Стамбул, давали им образование и зачисляли на службу в армию или флот. Помнившие, какие блага принесла на горичанские земли европейская цивилизация, доблестные горисландские воины не раз громили христианские войска на суше и на море. Полякам тоже досталось, несмотря на их общепризнанную доблесть. Русские в Горичании не показывались – по-видимому, боялись. Немцы тоже боялись и тоже не показывались. Вообще, в течение многих сотен лет почти у всех цивилизованных наций было в обычае пугать маленьких детей славными именами Мехмета-паши, Али-паши, Искендер-паши, Осман-паши, Керим-паши и Селим-паши – доблестных сыновей горичанского народа.

Примерно во второй половине XVI века к одному храброму горисландскому корсару, занимавшему тогда высокую должность на алжирском побережье, попал в плен тщедушный европеец, плохо владевший одной рукой, кажется, левой. Здесь надо сказать, что корсар тот (согласно косвенным данным, звавшийся Гасан-пашой) страдал бессонницей и, отчаявшись в пользе траволечения и прочих целительных процедур, пустился во все тяжкие и требовал от своих приближенных все новых и новых ночных развлечений.

Девами, кальяном, танцами, музыкой и толкованием Корана он уже давно пресытился, а запас трюков, известных балагурам и шутам мусульманского мира – от Танжера до Багдада – тоже был окончательно истощен. Более того, наш горичанский удалец отправил оных шутов, правда, достаточно великодушно, в щедро оплачиваемую и окончательную отставку, дабы те не попадались ему на глаза в дворцовых переходах, не уступавших по изяществу самой Альгамбре, и своими бородатыми, восходящими еще ко временам Гарун-аль-Рашида, анекдотами не вызывали немедленного желания казнить их какой-нибудь особенно зверской европейской казнью, начав, само собой разумеется, с постепенного урезания их деревянных языков.

По всем этим причинам геройский корсар серьезно маялся и даже периодически хандрил. Иногда вымещал свое недомогание на подчиненных: таскал их за бороды, развешивал вкривь и вкось на городской стене, заставлял ходить гусиным шагом задом наперед или вертеться вокруг своей оси под местную музыку^[52], но и это давало ему лишь временное успокоение. Поэтому во избежание окончательной скуки и неминуемой депрессии всемогущий султанский наместник приказал придворным неукоснительно докладывать ему обо всех необычных событиях, наблюдавшихся в прибрежной полосе, городе и ближайших окрестностях.

Таким образом, упомянутый пленник-полукалека был просто обречен на пристальное внимание питомца горичанского народа. Дело в том, что, как потом выяснилось, невезучий христианский рыцарь каждый день уединялся после работы в углу барака и чего-то строчил на вымениваемых им при первой возможности клочках бумаги. Более того, по рассказам очевидцев, он, в отличие от остальных латинян, отчаянию не предавался, молился регулярно, но умеренно, и даже пытался развлекать своих товарищей по несчастью всякими проделками или россказнями. И, главное, все время пытался сбежать, несмотря на свое увечье, мало тому способствующее.

Его, как водится, ловили – в первый раз просто побили, а во второй уже собрались по обыкновению посадить на кол. Однако выяснилось, что за пазухой у приговоренного оказались не драгоценности или дешевые амулеты, а мелко-мелко исписанные листки. Так как дело это было невиданное, то казнить его без одобрения начальства не решились. Вдруг паша заинтересуется, обнаружит дополнительную измену и придумает христианину какую-нибудь вдвойне мучительную смерть. Нельзя было исключить и возможность того, что ежели султанскому слуге донесут о сем любопытном случае не вполне своевременно, то провинившийся придворный тоже окажется на колу, по соседству со злосчастным пленником. Поэтому незадачливого беглеца связали по рукам и ногам и быстрее быстрого представили начальственным очам.

– Что это у тебя там? – грозно осведомился то ли Ахмет-, то ли Хаким-паша (которого мы в дальнейшем будем условно называть Гасаном, хотя и от Ахмета нам отказываться не хочется) у несколько, надо признать, несмотря на позднейшие уверения в обратном, трепетавшего пленника.

– Да вот, рассказики сочиняю, ваша светлость, новеллы, если точнее. Надеюсь, что из них в дальнейшем составится, так сказать, какой-нибудь роман, – пролепетал тот. – Хотел, с вашего позволения, сбежать на родину, дабы опубликовать их в каком-нибудь приличном издательстве. Стихи тоже пописываю, но они пока похуже выходят, – никак мне размер не дается. И рифма тоже. От жары, наверное.

– Вам, европейцам, только новеллы придумывать, – ухмыльнулся горичании. – Одно слово: бездельники. А все туда же: бежать, бежать. Нет бы воспользоваться свободным временем, и, пока родственники собирают деньги на выкуп, составить какую длинную книгу – так, чтоб ее можно было на ночь почитать, может быть, заснуть даже. Ничто лучше книги без рисунков не приводит отдых в утомленную голову, сказал мудрейший Абу Али ибн-Сина. А в тюрьме, вдали от треволнений жизни и будничных забот, должно хорошо сочиняться. Ты бы радовался, а не бегал: все равно не получится. Ну, и о чем, лентяй, ты пишешь?

– Да о разном, ваше корсарское высочество, – ответствовал пленник. Недавно сочинил назидательную историю о том, как один мой земляк желал проверить, сильно ли его любит жена и воспользуется ли случаем завести шуры-муры с лучшим другом мужа, если тот попросит его за ней поухаживать, дабы таким образом проверить истинность чувств своей супружницы. Думаю, публике оный сюжетец понравится – если ваша светлость меня, конечно, помилует.

– Вот дурак, прости Аллах! – воскликнул Гасан. – Конечно, воспользуется. Кому ж для этого нужно книгу читать! Неужели вы, христиане, все такие полоумные? Не говоря уж о том, что всегда норовите открывать лица своих жен перед посторонними, а потому поголовно виновны в свальном грехе, в коем пребываете и пребудете во веки веков. Тьфу, напасть какая! – еще раз заклял себя от порока высокоморальный горичании. – А я-то думал, что ты мне что-нибудь интересное рассказать можешь. Тебя даже казнить скучно.

Специально дождусь выкупа, чтобы потом всю жизнь помнить, какого несравненного идиота я загнал христианам за пару сотен золотых. Поди прочь!

Дрожащий сочинитель откланялся, но чуть было не лишился чувств уже в дверях, услышав громкий возглас алжирского наместника.

– Эй там, стража! – повелительно восклицал корсар, – и не получая ответа, повысил голос: – Стража!

С секундным опозданием взметнулся полог и в залу вбежали два мускулистых нубийца с обнаженными ятаганами.

– Вы это, – продолжал паша, – его не трогайте, он и так увечный, и на руку, да и на голову, а передайте, чтобы его просто отвели обратно в тюрьму. Таких, как он, ежели в казне его величества султана, да сохранит его Аллах, все будет в порядке, нужно забесплатно отправлять на волю и отсылать испанскому королю. Пусть христианский самодержец с ними сам управляется, пусть потеряет покой, когда станет думать, как избежать того, чтобы они всю его страну с ума не свели.

Однако не прошло и нескольких ночей, как в редкие часы забытья корсару стали являться странные видения. Казалось ему, будто вводит он в свой собственный гарем владельца соседней крепости на тунисском побережье, славного Юсуф-пашу, еще одного неумолимого горичанского витязя из залива Большой Сирт. И будто самолично разворачивает перед ним одеяния несравненной Зулейки (или Захиры), которую полгода назад ему продал каирский армянин. Не хочет, а все равно разворачивает. Тут от ужаса корсар обычно просыпался, плевался, клял себя и дурацкого испанца, на чем свет стоит, но сделать ничего не мог. Только закрывал глаза: сразу видел себя с концом покрывала в руках и вращающуюся волчком под все меньшим и меньшим слоем ткани Зулейку и порами кожи чувствовал, что у него за спиной стоит широко открывающий глаза Юсуф-паша и старается не дышать. И не было Гасану от этого наваждения никакого спасу.

Поначалу корсар решил, что злосчастный калека навел на него порчу, и хотел подвергнуть его пытке с пристрастием, после чего решить, каким образом уместнее казнить вредного дурака. По-видимому, размышлял он, лучше сжечь, чтобы вызванные им духи исчезли с лица земли, когда ветер разнесет его чародеев пепел. Потом, впрочем, паша как следует напился шербета, пришел в себя и ввечеру рассудил здраво, что на колдуна сей бедняга совсем не похож. Из чего следовало, что у прицепившейся к Ахмет-Гасану душевной болезни должно быть лекарство совсем иного рода. Потребовалась еще одна мучительная ночь, чтобы он понял, какое именно, вызвал поутру придворного распорядителя и отдал ему короткий приказ. И уже ближе к середине дня, когда солнце стояло в зените, а изможденные пленники трудились на работах по благоустройству крепостного сада, сочинителя снова повлекли во дворец.

– Ну, так рассказывай, – без предисловий начал паша, – чем там дело кончилось с тем болваном, который вздумал поделиться женой со своим ближним? Нет, – тут же перебил он себя, – сначала скажи, как его звали? И где он жил?

– Фе-фернандо, – пробормотал оторопевший сочинитель. И тут же поправился: – Антонио. А жил...

– Нет у тебя фантазии, – упрекнул его Гасан. – Придумал бы что-нибудь позаковыристей. Не знаю, там: Оттавио, Валентино или... – он задумался.

– Ан...Ансельмо, – запнувшись, подсказал пленник.

– Х-м, – корсар поцокал языком. – А почему бы и нет? Ансельмо вполне годится. Оригинально. Ну, так и где он у тебя жил? В каком воеводстве?

– В Италии, конечно, – немедленно ответил сочинитель. – Видите ли, ваша светлость, события такого рода имеют обыкновение происходить...

– Знаю, знаю, – недовольно отмахнулся Гасан-паша. – Попадались мне в руки книжонки эти. Читал мне их вслух один из ваших, тоже вот развлечь меня хотел, – паша крякнул, присвистнул и сделал странную отмашку правой рукой. – Ты еще скажи, что дело было во Флоренции, да?

– Да, о ясновельможный, – пробормотал изумленный писака.

– Ну совершенно никакой способности к вымыслам. Сказал хотя бы – в Вероне, и то лучше. А туда же: писать, писать. Прям какое поветрие у вашего брата-европейца: все норовят испачкать бумагу. Думают, небось славы сыскать или денег заработать. А мыслей у каждого в голове – с гулькин нос, – справедливо возмутился горичании, очень неплохо, заметим, образованный для простого корсарствующего паши. И, выдержав небольшую паузу, продолжил: – Ладно, теперь рассказывай, как оно все было, но только смотри, ничего не пропускай.

Нечего и говорить, что через десять минут после начала новеллы меч ислама слегка зазевал, потом уронил веки, а спустя еще немного окончательно заснул крепким и необыкновенно спокойным сном. Разгоряченный сочинитель этого поначалу не заметил и продолжал свое повествование, даже повышая голос в особо значимых, как ему казалось, местах, пока вдруг не понял, что, стоит ему вскрикнуть чуть громче, как сочленение его головы с остальным телом будет немедленно поставлено под угрозу.

Онемев от страха, новеллист на цыпочках подошел к пологу и сделал знак сидевшим там телохранителям. Убедившись, что их повелитель наконец-то забылся, они посмотрели на испанца не без уважения и отвели в небольшую комнату неподалеку, где оказался довольно мягкий и не особенно вшивый тюфяк, на котором тот, впервые за долгое время, растянулся с удобством и от пережитых волнений сразу заснул. Назавтра его хорошо накормили, а после полуночи снова потребовали в корсарские покои.

– Итак, – с довольной улыбкой начал паша, – говоришь, друг его удачно женился. И был, значит, так счастлив в семейной жизни, что герой наш, будучи человеком разумным, стал пореже захаживать к нему в дом, не желая мешать счастью молодых. Всегда-то у вас, европейцев, бабы мешают мужской дружбе. Вот потому, – и он назидательно погрозил пальцем оторопевшему писаке, – женщин надо держать взаперти, не говоря уж о том, чтобы кому-то показывать. Ладно, рассказывай дальше.

Наблюдательный читатель наверняка понял, что изложение сей новеллы продвигалось с большим постепенством. К тому же с течением времени состояние паши улучшалось, и он стал засыпать уже на второй-третьей минуте рассказа. Но нити повествования не терял, более того – стал подсказывать сочинителю сюжетные ходы и повороты и вообще проявлял к нему всяческое благоволение и расположение. Естественно – ведь уже с первой ночи безумные видения поменяли свой характер, и это уже перед ним, Гасан-Ахметом, все окрестные паши (а не один только незадачливый Юсуф) и даже заморские христианские владыки открывали лица и тела своих жен и возлюбленных, чем он имел возможность неоднократно воспользоваться. Поэтому сны горичанского воина стали приятны и успокоительны. Тем более что вдвойне облегчающим оказывалось и пробуждение, когда выяснялось, что никаких законов дружбы или гостеприимства нарушено не было. Пусть даже происходящее в корсарских грезах казалось совершенно реальным, но по-настоящему реальным было навеянное ими хорошее настроение наместника, а за содеянное во сне никто отвечать не может и никаких угрызений совести испытывать не должен.

При этом воспоминания о приключениях, испытанных во время ночных разлук души и тела, оставались при трехбунчужном сновидце и были явственней явного. Иногда он прямо-таки спал с открытыми глазами и потому часто беспричинно улыбался во время исполнения самых важных дел, включая заседания военно-морского совета. Однажды задумавшемуся наместнику даже пригрезилось нечто приятное во время разбора темного и жестокого уголовного дела, и он чуть было не помиловал пойманного с поличным маньяка-расчленителя, который маскировался под отшельника-марабута, – но вовремя очнулся, когда задрожавший от ужаса перед неминуемым султанским гневом писарь уронил чернильницу. В довершение всего этого, как сказали бы в нашу эпоху, позитива, у паши заметно улучшился аппетит, хотя, как ни странно, он немного охладел к собственному гарему и захаживал туда реже, чем раньше.

Однако в какой-то момент повесть о недалеком болване-итальянце, по собственной инициативе лишившемся любви, чести и жизни, подошла к концу. Предчувствуя это, рассказчик-идальго несколько недель ходил мрачнее мрачного, ибо больше ничего ему в голову прийти не могло. Паша это, конечно, приметил, но отменного расположения духа отнюдь не утратил. И несколько дней спустя после окончания рассказа снова вызвал уже вполне отчаявшегося испанца.

– Ну что, кабальеро, – весело встретил пленника корсар. – Чем теперь будешь меня потешать? Придумал что-нибудь?

Запинаясь и поминутно кашляя, тот начал нести ахинею про какие-то истории с моралью, из которых каждый мог бы почерпнуть...

– Да не тужься ты! – добродушно прервал его владетельный горичанин. – Брось рассказы эти. И не думай – ничего не получится. Какая такая мораль? Ты б еще попробовал написать душещипательную историю из алжирской жизни: про тюрьмы там всякие, мучения, бегства... Ну и что? Распишешь ты их в сто красок – думаешь, кому-то это интересно? Про чужие мучения никто читать не будет – запомни. Людям от своей жизни тошно – они хотят, чтобы хоть в книгах все было красиво, успокоительно, или, по словам Абу Али ИбнСины, терапевтично. Вот как у меня: не мог заснуть, хоть тресни, а стал ты мне рассказывать историю про этого дурака – сразу на поправку пошел. Ну, ладно – это я так, к слову.

Главное, я уже сам все наперед решил и даже продумал – от тебя так и так толку мало. Рассказывай мне новую историю. Только слушай: она должна быть, во-первых, длинная, а во-вторых, совершенно несообразная. Смешная, одним словом. Тогда и сон мой наладится окончательно, и я свое отсмеюсь ввечеру, а утром буду вставать свежий и душою незамутненный, чтобы по ходу дня соблюдать серьезность и пристойность, а то уж эта история твоя похабная мешает мне вести государственные дела. И девушки мои, слышу, заскучали, дерутся там во Дворце Удовольствий от тоски и безделья, лица друг другу портят, так что ты, пожалуйста, обойдись в этот раз без любовных приключений. Я лучше их буду наяву переживать.

– Ваша светлость, – взмолился тот, – помилуйте! Как мне что выдумать, да еще и без фривольностей всяких! У меня и так фантазия небогатая, и ту я всю трачу на вас. Целыми днями хожу, пытаюсь что-то придумать и не забыть, на каком предложении вы давешним вечером захрапеть изволили. Грешен, да, про историю из алжирской жизни я тоже думал, – а что, я больше ничего и не видел давно, несколько лет уже сижу в тюрьме у вашего корсарства. Спасибо вам, конечно, большое – вы меня от тяжелых работ освободили и кормите, что называется, от пуза^[53], но когда я в саду вкалывал, у меня всегда оставалось полчасика на свои хиленькие литературные нужды. Хоть балладу, хоть эклогу, хоть сонетик малый, а каждый день чего-нибудь да и сочинял. А сейчас даже письмо написать родне некогда, справиться, когда меня выкупят. Да и вы, ваша светлость, как засыпать начали, сразу на меня цену в четыре раза подняли, а у нас семья бедная, ей ввек столько денег не наскрести. Ничего не скажу: у вас неплохо живется, а все-таки родина моя в Испании.

Паша задумался.

– Ладно, будь по-твоему. Ты единственный, кто смог возвратить мой сон, а тому уже десять лет, как я его лишаться стал. Так что я тебя, как полагается хорошему мусульманину, отблагодарю, чтобы ты навсегда разнес по миру весть о наших высоких североафриканских душевных качествах, хотя это вряд ли – с твоим-то талантиком... Значит, так. Придумывай пока что-нибудь подлинней да позаковыристей, а я тебе в подмогу приставлю какого-нибудь грамотея, чтобы он за тобой эту белиберду записывал. Только помни, короткой историей не отделаешься, даже и не пытайся! Вот закончишь ее – я тебя и отпущу.

Если хочешь, снимем копию с твоих писаний, чтобы все честно было – забирай ее с собой на здоровье. А рукопись твоя останется при мне: на хорошую память и дабы я мог потом беспрепятственно развлекаться в часы досуга. Заодно проверим пока, как у меня получится отходить ко сну без твоих россказней. Вдруг я подсел на них, словно на гашиш какой.

В любом случае, мне скоро дорога в Стамбул, на повышение, но если все сделаешь в срок и бессонница на меня до той поры снова не нападет, то, так и быть, плыви в свою разлюбезную Испанию. А чтобы никто из ваших ничего не заподозрил и по возвращении не сообщил в инквизицию, как ты услаждал мой мусульманский сон, то вплоть до последнего мига буду держать тебя на галере, в цепях и в поругании. Но за два часа до отъезда сброшу цену, где-нибудь раза в три, и позволю монахам внести твой выкуп.

– Благодарю тебя, о пресветлый повелитель! – в восторге вскричал испанец. – Высокочтимый владыка, как всегда, являет собой совершенство мудрости. – Но опять задумался и спустя мгновение заговорил просительно: – Только о чем сочинять-то, ваше сиятельство? В этом-то вся загвоздка творческая и состоит, а идей у меня как не было, так и нет. Не от хорошей же жизни я до судьбоносного знакомства с вами пытался писать истории с моралью, вполне средневекового характера и жанра: нет чтобы двигаться в ногу со временем Возрождения. Будьте добреньки, дайте мне, неразумному, творческий совет, обязуюсь его выполнить в точности и век вам быть благодарным.

Горичанский адмирал пребывал в хорошем настроении. Испытываемое им благодушие лишь увеличилось оттого, что ему польстило столь откровенное признание пленника. Ибо отсутствие художественного воображения у западных европейцев очевидно для восточного (и даже восточноевропейского) наблюдателя, но тем более тщательно теми же западными европейцами скрывается: чувствуют они, видать, при мысли об этом некоторое смущение и даже стыд.

– Посоветовать? – корсар с удовольствием пыхнул кальяном. – Отчего ж нет? – и паша начал размышлять вслух. Нельзя исключить, что это был хорошо подготовленный экспромт.

– Ну, во-первых, милый мой, история твоя должна быть одновременно и весела, дабы мне то было приятно, и глупа до безумия, дабы соответствовать умственному уровню твоих будущих читателей, поэтому лучше всего сделать ее героем какого-нибудь рыцаря из ваших земель. Ведь известно, что воевать вы умеете не слишком хорошо, чему твоя судьба является прямым подтверждением.

К тому ж я давно понял, что все свои завиральные идеи европейцы почерпывают из самых что ни на есть завиральных книг. Потому думаю, герой твой должен был свихнуться от примерно таких же заунывных книжек, которыми бы ты потчевал читателей, если б не угодил в мои благословенные руки. Этот ехал туда-то, увидел то-то, воскликнул так-то. Вынул меч, ударил, убил и снова поехал. Влюбился, заплакал, вскочил на коня и опять же поехал. Принцесса тоже влюбилась, зарыдала, но никуда не поехала, а удалилась в спальню и три года не желала никого видеть. И так страниц триста: герой медленно едет и время от времени дерется с неизвестными, героиня рыдает от тоски и сохнет от недоедания, но потом они обязательно женятся и после смерти всех бездетных теток наследуют две дюжины замков с землей, челядью и двумя рощицами отборного строевого леса. Мораль: уезжайте подальше и плачьте погромче – тогда все у вас будет хорошо. Вот, скажи, как на духу, можно от такой тягомотной, я уж не говорю, богопротивной писанины сойти сума?

– Можно, – печально подтвердил бедолага.

– Именно, – продолжал довольный паша. – Так что, думаю я, начнем мы с того, что твой рыцарь сходит с ума от излишнего чтения и отправляется странствовать, как вам, испанцам, то присуще. Нет бы сидеть дома и поднимать хозяйство, землю пахать или виноград растить – очень уж твой народ любит иные земли и чужое золото. Еще отыграются вам путешествия эти.

Сочинитель внимал паше с открытым от уважения ртом.

– И так чтобы, во-вторых, – корсар поднял указательный палец, – этот рыцарь ездил по всему свету – от Скифии до Гранады – и пытался вступать в сражения с кем ни попадя, как вам, европейцам, свойственно, и чтоб толку из этого не выходило ни на грош. Лучше всего, – тут паша вспомнил свои странные сны, – чтобы эти поединки проходили у него в воображении: например, видит он раскидистое дерево, а принимает его за волосатого великана и начинает рубить так, что щепки летят. Потому все приключения будут обходиться без большой крови и могут продолжаться до тех пор, пока автору не будет угодно их прекратить. Ну, а в-третьих, придай ему слугу поглупее и понелепее, потому что шуты всегда выступают в паре. Один, сам понимаешь, желательно рыцарь, – должен быть длинным, как жердь, а слуга...

– Низеньким и толстеньким, – подхватил сметливый сочинитель, – и ездить на какой-нибудь несообразной животине – осле или муле!

Адмирал одобрительно кивнул, даже несколько удивившись обычно не присущей европейцам понятливости. С другой стороны, плодотворность общения с истинным горичанином должна была подействовать и на самые закоснелые кастильские мозги.

– Вот-те крест! – поразмыслив еще несколько секунд, воскликнул озаренный писака. И в возбуждении добавил: – Превосходный сюжетец, ваше высокопревосходительство, с большим, знаете ли, потенциалом. Может, понимаете, даже заинтересовать читающую публику. Обещаю его преподробнейше развить, а если позволите мне отбыть на волю, выпущу когда-нибудь в свет с посвящением лично вам!

– Аль не соврешь? – спросил недоверчивый горичании, знавший цену европейским клятвам.

– Истинный бог! – бил себя в грудь почуявший необыкновенную удачу сочинитель.

– Ну, ладно, – согласился корсар – так и быть: иди, пиши. Но на волю тебя отпущу еще с одним условием: чтобы в книге своей ты ни веру нашу не порочил, ни повелителя правоверных. А насчет посвящения, то даже не обещай. Что я, твоих соплеменников не знаю? Тебя ж за одно упоминание моего имени сожгут в одночасье. Лучше найди какого-нибудь вельможу, поважнее и поглупее, – ему и посвяти. Он, знамо дело, ничего не поймет, зато его потомки будут гордиться и, может, даже поставят тебе памятник, – тут он пыхнул кальяном и добавил: – лет через двести, не раньше.

Дело, что называется, пошло. Известно, что помимо художников, способных на создание нового, глубоко индивидуального, существуют и такие люди, что могут загораться необыкновенным творческим огнем при лицезрении гениального прозрения своего ближнего и часто готовы его искренне усыновить. По-видимому, колчерукий испанец принадлежал именно к этой породе людей. Вдохновившись оригинальной горичанской идеей, он внес в ее реализацию некоторые коррективы, набил ее множеством подробностей и, в общем, не очень сильно испортил. Ходивший за ним писец только успевал вносить в свои тетради все новые и новые приключения придуманного пашой несообразного рыцаря, а раз в неделю наш уже полупленник зачитывал отдельные фрагменты повествования довольному адмиралу, чья бессонница исчезла, по-видимому, навсегда.

Конец грозившей затянуться идиллии положил прибывший из Стамбула султанский фирман, который предписывал корсару срочно выйти в море и присоединиться к императорскому флоту, готовившему набег на итальянское побережье. После похода адмирала должны были перевести на новое место – в Крым или на Кипр. Обнаружились и некоторые недостачи в алжирской казне, грозившие всплыть в случае военно-морских неудач. Поэтому по-горичански честный паша решил, что исполнит свое обещание неукоснительно – авось, благодаря этому вернется из экспедиции и с султанской аудиенции целым и невредимым.

Так что испанца держали на галерах до последнего. Но уже когда прозвучал сигнал к отплытию, то, к всеобщему удивлению, было объявлено о снижении суммы выкупа за автора снотворных писаний, и его тут же освободили за вполне умеренную мзду^[54]. Сочинитель сразу же (но так, чтобы никто не видел) упал на колени перед пашой и со слезами в голосе стал умолять, чтобы ему позволили продлить пребывание в Африке на несколько дней – до тех пор, пока не будет доделана копия с последней тетрадки. А не то он никогда не сумеет по памяти восстановить все изящные повороты подсказанного пашой сюжета финальных глав. Разрешение сие было ему милостиво дано. Вспомогательные суда отплывали только через две недели – и паша великодушно согласился получить последнюю тетрадь с небольшой отсрочкой.

Адмирал сразу же отбыл на войну. А еще через некоторое время по-прежнему не верившего в свое счастье кастильского прощелыгу переодели в новое платье и сдали под покровительство испанской миссии. Вскоре он уже сходил на родной берег. В дальнейшем он, кажется, сдержал большую часть обещаний, данных своему вдохновителю, хотя поначалу довольно долго пытался стяжать славу с помощью нудных нравоучительных сочинений. Упрямый, по-видимому, был человек, и самолюбивый донельзя. Одно слово, типичный испанец.

Слава богу, это так надоело читателям, что они сочинили на него донос, в результате чего наш бумагомаратель опять оказался в тюрьме и только в ней вспомнил о давних советах горичанского паши. Выйдя из нее, он разыскал чуть было не пропавшие тетрадки и переписал текст набело, даже не утруждая себя его особенной переделкой и редактурой.

Говорят, что книга пользовалась успехом. Благодарный колчерукий сумел, пусть косвенно, упомянуть в тексте книги имя адмирала (назвав его, правда, Ахметом) и, следуя данной мудрым корсаром рекомендации, посвятил свою книгу какому-то герцогу, слывшему в те годы глупейшим из испанских вельмож. Думается, что в новейших изданиях это посвящение должно быть заменено на славное имя Гасан- (или Ахмет-) паши, поскольку для восстановления историко-культурной справедливости срок давности не имеет значения. Увы, хранившийся в горисландских руках оригинал текста пропал – скорее всего, утонул вместе с отважным корсаром во время битвы с коварными венецианцами, окружившими его корабль вчетверо превосходящими силами и одолевшими нашего героя отнюдь не умением.

Вот так горичанский народ, оставаясь под мусульманским игом и даже благодаря ему, вносил важнейшую лепту в мировую культуру, оплодотворяя ее при каждом удобном случае. А сколько событий, подобных вышеописанному, исчезло из народной памяти – страшно подумать!

С другой стороны, никогда ни до, ни после турецкой эпохи сыны нашей родины не поднимались до таких геополитических высот, не вершили судьбы половины мира – от Тебриза до Марракеша. Поэтому столь трудно прийти к единому мнению: было ли османское владычество благом или, наоборот, горем, явлением высокого или, наоборот, умеренного прогресса – данные об этом времени исключительно противоречивы.

В интересах исторической истины необходимо добавить следующее. Несколько веков, проведенных под ревностной защитой воинственных соплеменников, привели к тому, что благосостояние горисландского народа заметно увеличилось. Настолько, что количество сирот и беспризорников упало ниже минимума, потребного для воспроизводства султанской армии. Последствия этого не замедлили сказаться.

Как-то воскресным утром^[55] горичане пробудились раньше, чем обычно, и спросонья увидели, как турецкие орды, теряя туфли, халаты и знамена, быстро отступают под натиском уже давно позабытых европейских армий, солдаты которых за истекшее время лишились почти всех металлических частей своего обмундирования и стали чисто бриться.

Приглядевшись, горисландцы заметили, что солдаты цивилизованных и высококультурных народов вооружены какими-то испускающими дым палками, с помощью которых они необыкновенно быстро уничтожали своих противников, причем на расстоянии. Раненых они добивали, впрочем, уже в ближнем бою, используя для этого прикрепленные к означенным дымообразующим палкам длинные острые вертела. Не помогли никакие вопли и душераздирающие призывы к их, северян, христианскому милосердию – полуодетые османы были уничтожены европейцами вплоть до последнего человека.

После того, как горичане окончательно протерли глаза, стало ясно, что в нашу страну наконец-то пришло Новое Время.

16. Горисландия и начало прекрасной эпохи

Так получилось, что во время чудесного барочного столетия (как некоторые дотошные искусствоведы называют первую половину XVII века и его ближайшее историческое обрамление) столица Горичании – живописный городок Трясиновка – оказалась всего лишь в двух с половиной днях перпендикулярного и достаточно ровного пути от столбовой дороги, соединявшей относительно крупные населенные пункты Австро-Венгерской империи. Это не замедлило сказаться на культурном прогрессе нашей дорогой отчизны.

Первым в пределы Горичании (где-то в самом начале этого блистательного времени или даже немного раньше) заехал провинциальный церковный органист, тамбурмажор и хормейстер Фридрих-Вильгельм-Иоганн-Мария-Луиза-Клементина-Готтлиб-Гортензия-Фердинанд, носивший односложную фамилию типично тевтонского разлива, – простую и незамысловатую. По-видимому, как раз из-за этой скучной простоты точного ее произношения горисландская история культуры не сохранила, за исключением смутной памяти о том, что она походила на краткое погодное явление, сопровождаемое яркими звуковыми эффектами.

Происходил приезжий, по его словам, из почтенного немецкого рода, в котором каждый мужчина умел играть на каком-нибудь музыкальном инструменте. Поверить в эти враки горичане, конечно, не могли, но сжалились над заезжим комедиантом, утверждавшим, что он успешно подвизался на своем поприще где-то между Баден-Вюртембергом и Бранденбургом, пока у него не появилось слишком много конкурентов из двоюродных племянников и прочих близких родственников, – и наняли в качестве главного пастушьего сигнальщика.

Тут же россказни нашего тевтонского героя были немедленно выведены на чистую воду, ибо он с превеликим скрипом и, если честно, весьма посредственно справился с единственным (и потому самым главным) музыкальным инструментом, доселе известным в Горисландии^[56], а именно – пастушеским рожком неимоверной величины, лежащим на подставке из трех рогатин прямо в центре рыночной площади.

С незапамятных времен он служил для подачи звуковых сигналов окрестным пастухам. По правде сказать, в него уже давно никто из людей не дышал – для подачи воздуха использовали мехи или бурдюки. Однако очевидно, что ранее это было не так – иначе зачем бы наши предки его стали изготовлять? Видать, в древности среди горичан было немало людей крепкого телосложения и обширной груди.

На рассвете рог сообщал пастухам, что приспело время выходить в поле. Трубные трели инструмента-великана напоминали о восходе солнца, красе родимой земли и сочности ее трав. Не подчиниться столь изысканному приказу было невозможно – тучные стада горисландских коров начинали тянуться за околицу, сопровождаемые стройными горичанскими юнцами и подростками.

Спустя полдня все повторялось. Гулкие, ни с чем не сравнимые и немного пронзительные звуки трясиновского рога извещали тружеников полей о том, что солнце начинает клониться к закату, сочащиеся жиром плотные колбасы подползают к пышущим жаром печам, радушные хозяйки спускаются в подвал за непочатой бочкой свежей обжигалки, а не менее радушные девицы приводят в порядок свои златовласые и исконно горисландские длинные косы, растрепавшиеся от неутомимого усердия при исполнении домашних работ.

Так вот, у Фридриха-Клементины просто-напросто не хватило дыхалки^[57]: он пыхтел, пускал слюну и газы одновременно, жалобно ухал, свистел и хрюкал, пытаясь удержать на весу национальную горичанскую дудку, выпучивал глаза, синел и багровел и, в общем, чуть было не помер от натуги. Но, будучи поистине германцем, то есть человеком необыкновенно упрямым, изобретательным и, несмотря на очевидность, отказывающимся признать собственное поражение, в конце концов умудрился извлечь из рога какие-то звуки, напоминающие трубное урчание хорошо накормленной овчарки.

На счастье означенного Вильгельма-Марии, в тот судьбоносный для мировой культуры вечер никакие иные позывные не нарушили спокойствия трясиновских окрестностей, а потому горичанские козопасы разумно рассудили, что услышали обычный сигнал, впрочем, странно искаженный какими-то из ряда вон выходящими погодными условиями, и потихоньку потянулись к городским воротам. Поэтому после того, как заготовленные бочки национального напитка оказались опустошенными, а пригожие, не очень пригожие, и еще менее пригожие девицы оказались должным образом перещупаны, трясиновцы и трясиновки созвали импровизированное народное собрание, на котором Иоганн-Луиза был признан прошедшим испытание и утвержден в должности городского сигнальщика. Так в Горичанию пришло капризное барокко.

Надо здесь добавить, что ближе к полуночи добродушные горисландцы долго искали удачливого Марию-Фердинанда, дабы сообщить ему о выпавшем на его долю счастливом жребии. После некоторого времени он был, наконец, обнаружен на сеновале одного из зажиточных горожан^[58] в обществе, как легко догадаться, почтенной и в дальнейшем по-прежнему уважаемой супруги того же самого горожанина.

От большого конфуза и пожизненной безработицы Готтлиба-Гортензию спасла лишь присущая нашим западным соседям в целом физическая хлипкость и его собственная индивидуальная неустойчивость против побочных эффектов горичанской браги. Иначе говоря – было очевидно, что геройский тамбур-трубач уже давно и прочно находится без сознания.

Его туалет, равно как и туалет благородной дамы, носил явственные следы бесчисленных и совершенно неудачных попыток отчаявшейся матроны пробудить своего не вполне верного миннезингера. Тут же на сеновале, набившиеся туда совершеннолетние трясиновцы провели импровизированные дебаты, закончившиеся открытым голосованием. В результате было решено, что прегрешение Иоганна-Клементины (неизвестно к тому же, имевшее ли место вообще?) не может являться препятствием к занятию казенной должности.

Некоторые в своих рассуждениях зашли гораздо дальше и утверждали, что человек, в том или ином виде ни разу не застигнутый с кем-либо на сеновале, никакой государственной должности занимать вовсе не должен, ибо это обстоятельство категорически свидетельствует о полном отсутствии народного признания и любови, без коих никакое государственное управление (пусть и самое разумное) плодотворным быть не может.

К сожалению, сия новация сильно опередила свое время и не была тогда принята на вооружение. Должно было пройти целых три столетия, чтобы эта революционная идея получила популярность в ряде самых развитых демократических стран и вернулась в Горисландию уже в наше время. Воистину, нет пророков на своем сеновале!

17. Продолжение прекрасной эпохи

В скором времени после занятия пришлым Фридрихом-Марией кафедры духовых инструментов при трясиновском муниципалитете, в главном горичанском трактире появился любопытный и совершенно безденежный постоялец. О своем происхождении, планах и ремесле он сообщил несколько совершенно противоположных вещей. Во-первых, он утверждал, что происходит из прекрасной Италии, в доказательство чего очень быстро говорил на благозвучном и абсолютно непонятном языке. Во-вторых, используя для этого уже весьма посредственный немецкий, клялся, что рано или поздно заплатит трактирщику деньги, причем следующим образом: доедет до России, поступит на службу и заработает там громадное состояние, после чего немедленно вышлет надлежащую сумму в Центральный Трясиновский Банк^[59].

Несообразность и безоглядную наглость таковых обещаний мог уразуметь любой горисландский младенец. Для начала, было общеизвестно, что по своей воле в Россию никто не ездит, тем более, чтобы заработать денег^[60]. Уже много столетий гораздо вероятней сценарий вовсе обратного свойства: незадачливых туристов оберут в тамошних болотах до последней нитки, срежут подметки и еще заставят приплачивать за бесплодные разыскательные труды городовых и дворников. Впрочем, последнее с нашим итальянцем сделать было весьма затруднительно, да и ограбить его никто бы не сумел.

Далее, неплатежеспособный гость горичанского народа утверждал, что является специалистом в области строительства зданий сплошь из камня и извести, желательно сколь возможно больших и просторных. Тут тоже возникала заметная нестыковочка, ибо весь цивилизованный мир испокон веку находился в курсе того, что русские живут лишь в шалашах и берлогах. И лишь недавно, с получением безвозмездных грантов Европейского Содружества, научились строить из кирпича простые двухэтажные коттеджи^[61].

Но самое главное – подозрительный визитер обладал совершенно славянской фамилией: не то Бальдини, не то Балдинелли. Видать, в московском разведуправлении, называвшемся тогда Приказом Внешнего Сыска, думали, что ежели приставить к любому русскому слову итальянский суффикс и добавить на конце букву «и», то все им сразу поверят. Вестимо, народец туповатый и ограниченный, одно слово – азиаты!

В общем, все говорило в пользу того, что в имперские владения прокрался наглый русский шпион, который теперь возвращается на родину с уворованными австрийскими национальными секретами, до которых, впрочем, горичанам не было никакого дела. Однако их обижало, что иноземец ломает очевидную дурочку и почитает проницательных горисландцев за недоумков. Поэтому они предложили ему следующий выбор: либо доказать, что он действительно дока по части строительства зданий, либо отправиться прямиком в трясиновскую земляную тюрьму и ждать, пока один из заинтересованных в его необыкновенных талантах императоров и королей расплатится за одного из лучших архитекторов христианского мира.

Иностранец до чрезвычайности оскорбился и, брызжа слюной, аки твой василиск, в свою очередь изложил горичанам что-то не совсем приятное. Однако, к счастью, они его не поняли, ибо, волнуясь, он начинал говорить на своем тарабарском наречии, требующем изрядной жестикуляции и упорно называемом им lingua romana. Тут один из трясиновцев вспомнил, что недавно в город невесть откуда прибрел старый Яков, двоюродный дядя того Иосифа, который содержит трактир на выселках (хотя это – одна видимость, поскольку всеми делами там совместно с конюхом Гришкой заправляет толстая Хава, которую ее родители никак не хотели выдавать за энтого Иоську – провидцы, как ни кинь: знали, чем дело кончится). Так вот, оный подагрик Яков утверждал, что в юности ему довелось некоторое время пожить в итальянском городе, который, дескать, стоит прямо на море и весь изрезан каналами, словно улицами – нечего сказать, старый враль! В существование такого города горисландцы резонно верить отказывались, но здесь, недолго думая, послали мальчишку за бахвальщиком-трепачом – авось, будет какая польза. Не прошло и нескольких часов, как польщенный доверием сограждан Яков явился на место допроса.

Внимательно выслушав иноземца, он сообщил горичанам, что язык пришельца, вне сомнений, итальянский, довольно приличного разлива, а также, что разъяренный путешественник собирается пожаловаться на них обоим императорам: австрийскому и русскому. И полагает, что по причине большей близости, стоит ожидать немедленной реакции именно от венского кесаря и что последний, по всей вероятности, придет в страшную ярость от известий о горисландском самоуправстве и прикажет расстрелять на этом самом месте всех повинных в случившемся бессудном безобразии.

– Да-да, расстрелять! – прикрикнул тут чужеземец на несколько, надо признать, опешивших горичан. Чем опять вверг наших предков в сомнения, ибо сделал это на их родном языке и с присовокуплением кое-каких слов, которые, кроме славян, никто не то чтобы знать – и произнести не может. Вслед за чем скандалист с еще большим жаром затараторил по-итальянски.

– Он говорит, – переводил Яков, – что вы еще благодарны будете, если приказ его милостивого величества кесаря придет первым. Тогда вас действительно всего лишь расстреляют («Расстреляют!» – омерзительно грассируя, снова выкрикнул незнакомец). А вот если первыми прибудут посланцы московского царя, то простой казнью вам не отделаться. В Москве всех приговоренных сначала долго пытают веревками, щипцами и крючьями, а потом разрубают на мелкие куски, распиливают пилой, сажают на кол, сжигают и топят в кипящей смоле.

– А потом – Сибирь! – прокричал скандальный иностранец. – Все будете Sibir gehen!

Опять же, чрезвычайные познания путешественника о жизни московитов усилили подозрения бдительных горисландцев. Да и то сказать – может, старик Яков подвирал, кичился мнимым знанием перед соотечественниками, а на самом деле говорил, что в голову придет, не понимая ни слова из произносимых чужеземцем инвектив и филиппик. Задумаешься тут. Вот наши предки и задумались. А потом, возможно в силу присущего горичанам упрямства, которое некоторые недалекие этнографы путают с тугодумием, снова, хотя и очень вежливо, с экивоками и реверансами попросили его приступить к выполнению следственного эксперимента.

Тот даже не успел посинеть от ярости, поскольку кто-то находчивый посоветовал Якову передать иностранцу, что кесарь с царем – конечно, защита хорошая. Однако нет гарантии, что их посланцы с легкостью найдут дорогу в Горичанию. К тому моменту из накопленного за века исторического опыта трясиновцам было известно, что все путники, с востока ли, с запада, пилигримствующие по собственному желанию али по казенной надобности, попадают в Горисландию только вследствие невольной ошибки или окончательно заблудившись. Из чего с ясностью вытекало, что тех путешественников, кто намеренно захочет оказаться в Трясиновке, ждут большие и, возможно, непреодолимые трудности. А ведь можно и постареть, дожидаючись императорских посланников в яме, да и вид после нескольких лет пребывания в родимой земле можно принять совсем непрезентабельный.

Яков поклялся, что перевел вышеприведенный дискурс в точности и, более того, добавил от себя историю из собственной жизни – как довольно много времени тому назад он, будучи полностью разорен, решил искать прибежища у дальнего племянника, про которого было в точности известно, что он живет в Трясиновке и содержит придорожный трактир.

– И что же вы будете думать, – разводил руками Яков, – не прошло и пятнадцати лет, как я отыскал моего дорогого Иосифа.

Выслушав это, пришелец погрузился в молчание. Тут некоторые из наиболее доверчивых горичан опять засомневались – ведь было ясно, что Яков с чужестранцем действительно понимают друг друга. Если только последний не притворялся все это время, что совсем не владеет горисландским, к сожалению, не полностью отличным от русского. (А как было бы хорошо, чтоб язык наш походил на английский или французский!)^[62]

Здесь надо сказать, что сей, с позволения сказать, зодчий имел при себе недоросля, которого успешно выдавал за собственного сына. Мальчик этот перенял у своего так называемого отца все наихудшие привычки до единой и был, что называется, отменным лоботрясом. Не говоря уж о том, что не прошло и двух месяцев пребывания оной семейки в пределах нашего пасторального отечества, как при приближении означенного сыночка все заботливые трясиновские (а чуть позже – и сельские) мамаши стали прятать дочек в дом (или даже в погреб), и навешивать на двери двойные, а то и тройные замки – от греха подальше. Успешность этих акций, доносит народное предание, была весьма и весьма относительной. Впрочем, считается, что именно этому легкотелому юноше горисландский генофонд обязан тонкими запястьями и лодыжками, сообщающими, как не раз отмечали туристы из цивилизованных стран, особую привлекательность фигурам современных горичанок, каковые выгодно контрастируют с излишней пухлостью и дородностью, свойственной женщинам соседних братских наций и народностей.

Поэтому горичане были вдвойне оскорблены, когда пришелец сообщил, что справедливое требование граждан нашего отечества находится ниже его гроссмейстерского достоинства. Но если они так уж настаивают на водворении его в сухой колодец изрядной глубины в качестве кредитной альтернативы, то сей ребенок, которого плут гордо именовал наследником и воспреемником, может выстроить им что-либо простенькое на свой вкус, а ему самому, дескать, такими глупостями заниматься никак невозможно. Строительство чего-либо на благословенной горисландской почве, далее витийствовал он, якобы может в дальнейшем помешать его, родителя и основоположника, блистательной архитектурной карьере, а сыночку-подмастерью полезно будет попрактиковаться. «Я же, – переводил Яков слова заезжего зазнайки, – готов отдать ему надлежащие распоряжения и осуществлять общее руководство».

Наступило неловкое молчание. Никто ни в чем не был уверен – особенно в том, что клевреты московского царя не найдут дороги в Горичанию^[63]. А иностранец, как назло, продолжал себя вести вполне нагло, все время приговаривая понравившееся ему слово «расстрелять!». Тишину прервал подошедший на шум трясиновский обер-капельмейстер Фридрих-Гортензия-Фердинанд, который к тому моменту уже довольно давно жил в Горисландии, снискав если не уважение, то хотя бы снисходительность окружающих.

Этот достойный трубач уже долгое время собирался приступить к сооружению нового музыкального инструмента – это будет, говорил он горичанам, нечто небывалое, ибо звуки сего изделия походят одновременно на трель соловья и глас ангела. Горисландцы не спорили с чудаком, потому что иначе он непременно начинал рассказывать про остальных членов его мифической семьи, которые якобы ничего не делают, кроме как играют на подобных инструментах или, в крайнем случае, дают консультации по их использованию и постройке. Однако, всегда добавлял тамбур-хормейстер, конструктивные особенности его будущего детища обречены превзойти все ныне известные изделия такого рода и прославить своего создателя на всю Европу.

Суть претензий постепенно выживавшего из ума дуделы была для трясиновцев яснее ясного. Дело в том, что порассказав вдосталь о неведомом инструменте, Иоганн-Мария начинал объяснять всем желающим и нежелающим, что держать такое волшебное создание под открытым небом совершенно невозможно, а его, Вильгельма-Клементины, халупа и так чересчур тесна. Посему, дескать, трясиновский муниципалитет должен-де, скинуться и за свои кровные отстроить Фридриху-Луизе вместительный сарай. Он же, Готтлиб-Гортензия, со своей стороны, обещает достопочтенным трясиновцам музыкальное бессмертие. В общем, от регулярных побоев старика спасало только то, что за

прошедшие годы он славно навострился дуть в пастуший рожок. Играла свою роль и традиционная доброта сердобольных трясиновок, относившихся к полоумному германцу с неясной нежностью и не раз доводивших до сведения своих мужей, что стоит им только дотронуться до лапочки Марии-Фердинанда, как наказание последует незамедлительное и весьма неприятное.

Так вот, вылезши в первые ряды и постепенно разузнав, что и как, наш трубач громко вскричал:

– Сарай! Сарай! – А потом повторил по-немецки: – Der Schuppen, verstehen Sie?

– O ja, natürlich! Si, signore! Certamente! – вскричал чужеземец. – Sie wollen ein Schuppen fьr das Holz. La legna, дрова – natürlich, чего же здесь непонятного? Sie wollen ihr Holz da lagern. Чтобы они там, так сказать, sono in custodia.

– Какие-такие дрова?! – осерчал Мария-Луиза-Клементина, но, заметив, что почтенные трясиновцы начали уже со значением переглядываться между собой, смекнул, что надобно заткнуться и ждать развития событий.

– А что? – оживился утомившийся от непривычной работы толмач с ограниченной ответственностью. – Вот у тебя, Игнат, – лес-то лишний есть, а гвозди пусть ребята повытаскивают из старого птичника, что сгорел в позапрошлом году.

Тут обрадованные трясиновцы внимательно посмотрели на Игната, который стал было упираться, объясняя, что он совершенно не обязан даром раздавать свое добро проезжим оборванцам и спонсировать постройку сарая для городского сумасшедшего. Однако если по правде, то год у него все равно выдался неудачный, и покупателя на лес было не видать даже с городской каланчи. К тому же Яков сразу припомнил, что за Игнатом числился какой-то должок его невестке Хаве и обещал похлопотать об отсрочке. Да и самого Игната, надо признать, разбирало любопытство; как это проходимец выпутается из предстоящего испытания? В крайнем случае, думал он, можно будет потребовать, чтобы он мне угробленный лес отработал, – и, приглядевшись к мускулам иноземца, король горисландской лесоторговли порешил, что овчинка стоит выделки.

Немедленно позвали балдиниевского мальца, который недовольно приплелся, то и дело подтягивая штаны и задумчиво вытаскивая из своих кудрей незнамо как оказавшиеся там соломинки. Однако папаша быстро привел своего отпрыска в чувство, громко и совершенно непереводимо (судя по реакции Якова) на него заорав. Парень тут же встрепенулся и с почтением выслушал родителя, после чего объявил трясиновцам, что ему нужно два часа на размышление над проектом сарая, а потом – все необходимые деревообделочные инструменты и помощь примерно десятка таких же, как он, местных недорослей. Здесь надо сказать, что общение с горисландскими молодками явно пошло прохвосту на пользу – он уже вполне сносно объяснялся на нашем национальном наречии, словно родился в приличной трясиновской семье, а не черт-те где.

Итак, отошедши в сторону, юнец что-то медленно чертил на песке, а городской глашатай Стефан сгонял тем временем на пустырь за домом Вильгельма-Луизы подвернувшихся ему под руку парубков. Те ругались, но шли. И вскоре закипела работа, растянувшаяся дней на пять-шесть. Результаты ее оказались несколько неожиданными.

То есть было очевидно, что малец сварганил, как ни верти, а все-таки здание. Также существовали весомые аргументы в пользу того, что оно достаточно прочно и устойчиво (кто-то из дотошных трясиновцев несколько раз стукнул кулаком в каждую из стен и остался доволен). Не стоило даже отрицать и того, что данное сооружение можно было, при некотором желании, назвать сараем. Однако помимо придания бревенчатому зданию нормальных стен, дверей и крыши (чем, с точки зрения горичан, любой сарай должен и обходиться), озорник украсил свою постройку многочисленными окнами, каждое из которых было обрамлено резными украшениями, а между окон находились никому не нужные цветочки, к тому же изогнутые в самые разные стороны. Также странно, чтобы не сказать фривольно, выглядел и карниз крыши, на котором, в дополнение ко всему, красовались наскоро вырубленные фигуры неизвестного предназначения и тянулся ряд более мелких, совсем уж непонятных финтифлюшек.

Не обращая внимания на бурное обсуждение своей работы, автор сего, так сказать, творения стоял в толпе взволнованных трясиновцев, приговаривая:

– Вот бы еще в синий цвет покрасить. С белыми, значит, ободочками. А конек и позолотить можно.

В этот момент к месту события подвели его, если так можно выразиться, папашу, реакция которого удивила даже видавших виды горичан. Ибо он, не говоря худого слова, вытянул из штанов тяжелый ремень и бросился на своего, все-таки, не постесняемся употребить этот термин, отпрыска. Тут выяснилось, что юнец вовсе не потерял осторожности, поскольку он с присущей его возрасту резвостью отреагировал на очевидное проявление отцовской ласки и быстро скрылся в неизвестном направлении. Сам же Бальдини (или Балдинелли) упал на землю, стал бить по ней кулаками, скрести пальцами горисландскую почву и посыпать ее фрагментами свои волосы^[64]. По-видимому, именно так в Италии^[65]принято выражать восторг и родительскую любовь.

Тем не менее, отнюдь не все трясиновцы были убеждены окончательно зрелищем, что открылось их глазам, подобно, заметим, некоторым великим народам классической и внеклассической древности. Однако вечером успешно оттрубивший вечернюю зарю Иоганн-Гортензия принял работу на «ура». Мешая какие-то неизвестные языки с горичанским, посланец барочного века прокричал не раз и не два, что именно в этом сарае он и выстроит свой небывалый музыкальный инструмент, и что фигурное безобразие выделано самым наилучшим образом для подобного, давно им задуманного предприятия, и что теперь почтенным горожанам не худо бы раскошелиться уже на настоящий сарай для его, Луизы-Готтлиба, пользы, поскольку дрова действительно надо где-то хранить...

Тут трясиновцам стало ясно, что для минимизации убытков стоит поскорее спровадить семью строителей куда подальше. Поэтому им сразу предложили убираться подобру-поздорову из пределов досягаемости горисландского искусствознания, и полнейшее архитектурное на то согласие было получено незамедлительно... У старшего Балдинелли^[66] были при этом взяты все надлежащие расписки (по ходу чего он не переставал то и дело прикрикивать свое «расстрелять!»), а сынка громокипящего зодчего отыскали на самом дальнем сеновале и объявили ему полное горичанское удовлетворение и досвидание. После чего гостей Горисландии посадили на повозку, запряженную парой крепких мулов, и отправили Якова проводить так называемых^[67]итальянцев до самых горичанских рубежей.

Яков успешно выполнил свою миссию и, более того, по возвращении рассказывал всем желающим о последней хохме, придуманной отцом строителя сараев. Дескать, вплоть до самой границы, проходившей по дремучему оврагу, за который никто не осмеливался соваться еще с турецких времен, незадачливый путешественник толковал о том, что московский царь якобы задумал выстроить город на болоте или даже на море, подобно Венеции, и что не где-нибудь в заснеженной пустыне, а как раз в том новооснованном и геометрически сочлененном полисе, он, Бальдини, и намерен прославиться постройкой необыкновенных зданий, возведением статуй, раскрашиванием потолков и разбивкой парков. Здесь Яков обязательно, в который раз, объяснял трясиновцам, что город на море – оная Венеция – действительно существует в Италии, чему горичане справедливо не верили. Тем более им казалась несообразной и смешной возможность постройки чего-то в этом роде на диком севере, среди ветров, оленей и раскидистых елок, в местах, где и лед-то, наверно, летом тает не до конца.

Еще Яков утверждал, что незадолго до прощания посоветовал чужестранцу сменить фамилию, особенно если он действительно собирается работать у царя московитов. Иноземец, к тому моменту проникнувшийся к Якову некоторым доверием, спросил, почему. На что Яков торжествующе объяснил, что в восточной Европе, а тем более в совсем нецивилизованной Московии, все лексограммы, содержащие слово балда или ему близкородственные, неминуемо вызывают реакцию смешливо-снисходительную и уж никак не уважительно-подобострастную.

Итальянец, если верить Якову, поначалу оскорбился и стал кричать про то, что его славное имя, дескать, включено в реестры многих академий и известно при всех христианских дворах, включая люксембургский, не говоря уж о том, что оно досталось ему от законного отца, человека в высшей степени порядочного и даже периодически платившего налоги. Также хвастун обещал прославиться в России до такой степени, что какой-нибудь тамошний писатель обязательно сочинит какую-нибудь песнь или басню с использованием его собственного имени – называйся он хоть Балдою, хоть каким даже более хлестким прозвищем. На резонное замечание о том, что писателей на Руси отродясь не бывало и что читать в той стране кроме двух-трех монахов, по слухам, никто не умеет, сей гордец якобы отвечал: «Научатся и напишут!»

Однако все же задумался о творческом псевдониме и на прощание спросил честного горичанского полиглота, что же тот ему посоветует. На что Яков отвечал, что против ини или нелли в конце имени он ничего не имеет – это звучит вполне по-итальянски и, пожалуй, произведет на русских должное впечатление. А вот корень фамилии надо изменить на что-то более благозвучное, можно даже славянское, чтобы было понятнее тамошнему темному люду.

– А что, – якобы спросил тот, – русские неужто еще хуже горичан?

Яков с ответом затруднился, не желая чересчур сильно пугать собеседника, стоявшего уже на самом краю пограничного оврага.

– Знаешь, – продолжал неблагодарный чужеземец, – я, конечно, человек образованный и просвещенный, не говоря уж обо всем прочем, но, дай мне волю, всех твоих остолопов-соседей расстрелял бы за здорово живешь. Редкостные все-таки идиоты, прости господи. – И встав в воображаемую позу распорядителя казни, махнул рукой и, обращаясь к темному лесу, торжественно провозгласил:

– Расстрелять! – После чего раза два повторил внятно и с расстановкой, видно, думая о чем-то значительном: – Расстрелять! Расстрелять!

На этом они с Яковом дружески обнялись и расстались навсегда. Горичане, надо сказать, были очень рады, что сплавили русским это итальянское сокровище. Мы можем лишь разделить их более чем обоснованные эмоции. Нельзя не обратить внимания читателя на вытекающую из данной истории мораль: даже из такого никчемного человечишки наши предки умудрились извлечь пользу, пусть минимальную.

Интересно, что где-то через сотню с небольшим лет через Трясиновку проезжал какой-то бородатый московит, по утрам непременно занимавшийся гимнастикой с железными палками и вообще производивший впечатление человека, закончившего, по крайней мере, начальную школу. Мясо он ел с невиданной умеренностью, а выпивал еще меньше, в связи с чем его недолгое пребывание в наших местах запомнилось старожилам.

На жизнь сей путешественник, кажется, зарабатывал сельским хозяйством, ибо на все вопросы о роде своих занятий начинал подробно рассказывать о большом и доходном родовом поместье. Но и хлопот то имение, видать, доставляло немало, поскольку целыми днями русский что-то неотрывно писал в громадный гроссбух, отрываясь от этого занятия только для того, чтобы почесать несколько, мы не можем не упомянуть, растрепанную бороду, что, впрочем, проделывал с необыкновенной задумчивостью и обстоятельностью, вовсе не свойственной его нации.

Так вот, при отъезде, уже запаковав гроссбухи и садясь в почтовую карету, он вдруг хлопнул себя по лбу и приказал кучеру немедленно ехать в банк, где и отсчитал задолженную тем самым архитектором сумму с учетом, надо заметить, всех накопившихся за прошедшее время процентов. Ничего путного о происхождении этих денег забывчивый помещик сказать не мог, упирая на какую-то фамильную легенду, к его собственной семье, между прочим, отношения не имеющую. В общем, попросили передать деньги – вот он и передает.

После недолгого раздумья горичанами было решено деньги взять, но архитекторскую расписку на всякий случай русскому не отдавать – а вдруг он сумасшедший? Пожалуй, так оно и было, ибо бородач о расписке даже не заикнулся, а сразу же сел снова в карету, потер руки и приказал кучеру немедленно гнать в какой-то Баден-Баден. И уехал.

18. О посещении Горисландии еще одним заезжим музыкантом

Выйдя на заслуженную пенсию, сигнальщик Луиза-Фердинанд уединился в выстроенном для него при столь знаменательных обстоятельствах сарае и приступил к давно лелеемому сооружению странного инструмента, для которого все время заказывал новые деревянные и металлические детали в Милане, Вене и Золингене, а некоторые даже делал сам, то и дело отбивая себе пальцы национальным горисландским слесарно-кузнечным инструментом, известным также под названием молоток. Именно к этому занятию отца горичанской музыкальной культуры восходит пословица: «Молотит, как органист на завалинке».

Впрочем, есть и иная версия происхождения этой фразы. Дело в том, что с возрастом достойный клавикордист неплохо огоричанился и даже отрясинился – потому степень его устойчивости ко всему спектру наших национальных напитков увеличилась до преизрядности, а уровень популярности среди окрестных матрон заметно вырос. Поэтому точную идентификацию разнообразных шумов, в неясном порядке исходивших из центра трясиновской культуры, современникам провести так и не удалось. Нельзя не отметить, что в глазах горисландцев одно было неотъемлемо связано с другим – музыка и матроны являлись как бы едиными частями некоего целого, что находит себе, по слухам, некоторые параллели и в других развитых континентальных культурах.

Очень может быть, что таковое разбазаривание творческих сил привело к тому, что работу над своим музыкальным чудом трубач так и не завершил. Впрочем, по свидетельству современников, на смертном одре Иоганн-Готтлиб упорно утверждал, что инструмент почти доделан и, быть может, даже доделан, но... Тут он всегда сбивался с мысли и начинал дуть в воображаемый трясиновский рог. Перед кончиной он написал и успел с оказией отправить куда-то на север длинное письмо, якобы адресованное одному из его троюродных внуков. Содержание этого послания он рассказывал всем желающим слушать, пока у него еще оставались силы. По его словам, ветеран горисландской культуры убеждал дорогого родственника никогда не соглашаться на технические должности, связанные лишь с обслуживанием и устроением музыкального инструмента, пусть даже самой искусной конструкции, а искать место, на котором было бы можно в достаточной мере проявлять свои способности к композиции. В качестве отрицательного примера автор указывал на свою печальную творческую судьбу и заклинал дорогого племянника ни в коем случае не идти по его стопам, ни за что не удовлетворяться малым, а ставить перед собой серьезные задачи. Иначе, заключал отставной сигнальщик, так и помрешь в дикой глуши и полной безвестности, как я....Горичане его любили и похоронили за свой счет.

Прошли годы, даже десятилетия. Уже во второй половине означенного столетия, как-то поздним субботним вечером в Трясиновку въехал громоздкий и богато украшенный экипаж. Надлежащего впечатления на окружающих это не произвело, поскольку жители столицы нашей родины, пребывавшей тогда на несоразмерном ее значимости губернском положении, к событиям подобного рода привыкли. В силу каких-то топологических особенностей горисландского ландшафта сновавшие между Прагой и Будапештом путешественники, к своему необычайному удивлению, неимоверно часто оказывались в трясиновском трактире «Бездонная бочка» и никак не могли его покинуть. Говорят, кстати, что подобный феномен был уже в двадцатом веке неоднократно описан в художественной литературе иных культурных держав, без всяких, увы, ссылок на несомненный горичанский приоритет.

Надобно еще добавить, что когда через несколько дней беспробудного веселья визитеры, провожаемые толпами дружелюбных златовласых трясиновок, покидали наконец нашу гостеприимную родину, они все, как один, обещали по возвращении в лоно цивилизации посвятить Горичании не одну и даже не две главы в своих мемуарах и путевых заметках. Однако никто из них данного обещания не выполнил – по-видимому, вскоре после отъезда из Трясиновки у всех, таки выбравшихся на тракт странников, отбивало память. Думается, что в этом были виноваты дороги нашего отечества, каменистые по природе и из-за имперского небрежения изъязвленные ямами различного диаметра и потому обладавшие, как ныне не без оснований предполагают некоторые проницательные палеопсихологи, значительным амнетическим действием. В любом случае, сами путешественники, без сомнения, только потеряли от того, что упустили возможность познакомить мир с горисландскими обычаями и красотами и тем прославить свои, ныне забытые имена.

Так вот, появлением еще одного гостя никого в Трясиновке было не удивить. Им в данном случае оказался молодой человек приятной, но вместе с тем вертлявой наружности с подвижным и открытым лицом, одетый в когда-то дорогое, но уже сильно поношенное платье. Легкомысленный иноземец все время напевал какой-то малоизвестный мотив, а увидев проходившую мимо с коромыслом девицу Руженку^[68], тут же ущипнул ее за ляжку, ничего, кстати, при этом не сказав, а наоборот, – продолжая по-прежнему напевать нечто загадочное, чем немедленно пленил ее непредсказуемое горичанское сердце.

– А кто вы, сударь, будете? – спросила Руженка, слегка закрасневшись.

В ответ на это молодой человек разразился длинной и не вполне понятной тирадой, по-видимому, на немецком. Разобрать в ней можно было лишь слова Musik и spielen. В довершение он снова ущипнул Руженку, но уже с заметно большей нежностью, и снова запел, чем вверг ее в необычайное смущение.

– Если сударь захочет, – продолжала она, стараясь не глядеть чужеземцу в глаза, – то я могу показать ему музыкальный инструмент.

В виду, как легко догадаться, имелись клавикорды Фридриха-Гортензии, по-прежнему хранившиеся в выстроенном Бальдини-младшим сельскохозяйственном помещении, которое к тому моменту уже вовсю использовалось наследниками трубача по прямому назначению.

На том же австро-баварском наречии (а надо сказать, что горисландцам пришлось в силу непреклонности исторических условий овладеть начатками немецкого) жовиальный гость осведомился, где находится сей инструмент. На что Руженка честно ответила, что он уже много лет стоит на сеновале у Иоганна... и добавила фамилию покойного трубача, к тому моменту еще не успевшую выветриться из горичанской национальной памяти.

– Вот то самое место, где я больше всего в своей жизни хотел бы побывать! – к удивлению Руженки воскликнул экзальтированный пришелец, после чего юная пани даже стала его немного опасаться. У нее имелись все основания к осторожности и осмотрительности, потому что незадолго до этого один заезжий француз пытался неподалеку от того же самого места показать ей кое-какие заковыристые кунштюки, после чего был с позором изгнан из Горичании^[69].

– Ну что, – продолжал чужеземец, чуть успокоившись, но почему-то яростно подтягивая рукава, – ты пойдешь со мной к старику Себастьяну на сеновал?

– Отчего ж нет, – подумав, сказала Руженка, – и даже не спросила, откуда гостю нашего народа известно еще одно, доселе неслыханное имя горичанского музыкального основоположника. – С виду вы барин обходительный. У вас небось и носовой платок есть?

– А как же! Bestimmt! – в искреннем восторге ответил мюзикант и вытащил из-за обшлага что-то белое, батистовое и определенно кружевное.

Судьба Руженки и одного из наиболее знаменитых произведений мировой музыки была, таким образом, решена. Ради справедливости надо заметить, что подробности музицирования, происходившего в подсобке у старика Клементины-Фердинанда, останутся навсегда неизвестными. Поэтому мы не можем с достоверностью утверждать, какой именно мотив известной сюиты принадлежал прелестной пани, а какой был плодом усилий заблудившегося австрийца.

От внимания горичан не ускользнуло, что, выходя утром из сарая, Руженка обращалась с заезжим молодцом довольно фамильярно, била его по носу перешедшим к ней носовым платком и именовала Вольфиком (или Володичкой). Юноша, впрочем, против этого не слишком возражал, хотя был уже несколько вяловат и рассеян. И вообще выглядел немного утомленным, что для людей, близко знакомых с требующим немалых физических и душевных усилий музыкальным искусством, ни в коем случае не может являться неожиданностью.

Силы заезжего вертопраха вполне восстановил горячий завтрак, которым его накормила в трактире «У предпоследнего поворота» сердобольная мать все той же Руженки, владевшая означенным заведением после ухода в иные миры ее непутевого супруга. По слухам, он не являлся отцом нашей юной героини, а потому его судьба для излагаемой истории никакого интереса не представляет^[70].

Восстановив утраченные калории, молодой человек даже не пожелал привести в порядок свой еще более потерявший вид туалет, а извлек из саквояжика кипу нотной бумаги, приказал принести перо и чернильницу и в течение всего дня продолжал, по-прежнему насвистывая какое-то «тирьям-тирьям-тирь-ярь-ям», покрывать лист за листом всякими кружочками и палочками. Вечером же снова подкрепился, потом не без сожаления истратил последний нотный лист, и, сопровождаемый пламенными взглядами Руженки, удалился в приготовленную для него комнату.

Начальные события следующей ночи история, опять же, скрывает. Известно лишь, что рано утром постоялец исключительно ловко и почти бесшумно выбрался из трактирного окна и никем не замеченный прошел задворками на площадь, где в самый последний момент вскочил в предназначенный иным землям почтовый дилижанс. Однако сердце покоренной Руженки не дало ему ускользнуть совсем уж бесследно. Ни с того ни с сего она проснулась на полчаса раньше обычного и тут же обнаружила дорогую пропажу.

Запыхавшись, пани выскочила на проезжую дорогу, успев лишь напоследок поймать прощальный взгляд залетного сокрушителя сердец.

– Ах, милый, оставь мне хоть что-нибудь на память! – якобы простонала обманутая дочь нашего народа вслед удалявшемуся в европейские столицы экипажу, в ответ на что оттуда выпала небольшая нотная тетрадка, которую она немедленно прижала к груди и почти до самой смерти хранила в трактирной зале на самом видном месте.

Спустя всего лишь несколько десятилетий к выставленной в позолоченной рамке рукописи начал приглядываться скучающий проезжий англичанин, и даже не раз вытаскивал, по мере заострения интереса, обширную толстую лупу, дневавшую и ночевавшую в пухлом кармане его габардинового пиджака. А потом на ровном месте предложил хозяйке, даме уже почтенного возраста, весьма неплохую сумму за, как он выразился, очень любопытный местный раритет.

Их лордство, конечно же, не на ту напал. Ибо заинтригованная Руженка ответила ему весьма неопределенно, не забыв, впрочем, возбудить в длиннощеком британце надежды на удачную сделку, после чего, в целях добычи информации, немедля подослала одну из своих доверенных кухарок к трясиновскому почтальону, в доме которого визитер каждый день играл в вист, канасту и бридж.

От такого оборота событий работник почтовых служб мгновенно вырос в собственных глазах и, будучи размягчен подношением многочисленных угощений и льстивыми подмигиваниями, вскоре выложил шпионке, что нотные знаки в старинной тетрадке принадлежат перу какого-то очень знаменитого на континенте, как поведал длиннощекий, композитора, которого даже в Лондоне иногда исполняют в приличном обществе. Более того, насколько позволяет судить полученное эсквайром и джентльменом в папином замке музыкальное образование, в сей тетрадке содержится утраченная часть некоей популярной арии или серенаты. Это, в свою очередь, позволяет уповать на то, что продажа данной рукописи в Вене или Берлине, и лучше бы конечно на аукционе, сможет покрыть не менее трети накопленных им за последний год карточных долгов и вообще даст ему возможность жить по-царски.

Велико же было разочарование доморощенного музыковеда, когда назавтра он увидел, что обрамленный сувенир хозяйской юности пропал со своего насиженного места, а потом уяснил, что никто из обслуги не может ему дать по этому поводу ну совсем никаких объяснений. В довершение и сама хозяйка исчезла, уехав, как ему было сообщено, по каким-то срочным делам в дальнюю деревню. Несколько дней не теряющий надежды британец слонялся по Трясиновке, забыв даже про вист. Но потом покинул наши гостеприимные земли, обронив на прощание, что заниматься цивилизованной торговлей с дикарями – пустая трата времени. Их, добавил он, уже несколько недовольным тоном, нужно сначала колонизировать, научить ходить строем, носить красные мундиры, бить в барабаны и петь «Боже, храни королеву», а потом уже приобщать к культуре, каковой вопрос он не замедлит поставить на голосование на протяжении ближайшей сессии парламента.

Так горисландское приключение сыграло неотъемлемую роль в воспоследовавшем за этим бескрайнем расширении Британской Империи и в первичном всплеске, а затем и удовлетворении присущей нашим островным братьям страсти коллекционирования раритетов разных народов, сделавшей лондонские музеи столь привлекательными для широкой публики.

Увы, установить, куда именно почтенная пани Руженка могла спрятать утраченную и доныне третью часть Небольшой сюиты для вечернего времени суток, пока не представляется возможным. Известно лишь, что после своего возвращения она отправилась в небольшую поездку по ближайшим австрийским городам, дабы узнать, а не врал ли честный англичанин насчет предмета ее девичьей страсти, после чего над входом в трактир «У предпоследнего поворота» появилась новая вывеска с носимым им до сих пор славным названием «У заезжего музыканта»^[71].

19. Горичания и романтизм

Как известно, историки культуры по сей день спорят, был ли романтизм порождением наполеоновских войн или, наоборот, не явился ли неистовый корсиканец невольным основоположником нового и вполне отвечавшего духу времени течения в искусстве. Времени, заметим, бурного и богатого на невиданные ранее потрясения.

В те годы бесчисленные государства Центральной Европы меняли границы и своих правителей почти что ежедневно, так что многие города и даже области часто не имели ни малейшего понятия, в составе какой страны они в настоящий момент находятся. Не была исключением и Горичания. Более того, продолжительность данного периода дает некоторым передовым историкам возможность заключить, что наша родина тогда де-факто являлась независимым государством. Это косвенно подтверждается достоверными известиями о том, что после какой-то битвы между несколькими коалициями великих держав австрийский чиновник срочно покинул Трясиновку в неизвестном направлении, прусский же чиновник приехал через несколько дней, плотно пообедал и тоже уехал. Из русских в Горисландии видели только одного гусарского офицера, небритого, но до зубов вооруженного, который и обедать не стал, а сразу ускакал дальше, сообщив хозяйке того трактира, где он все-таки успел опрокинуть несколько стопок, что вольно французам воевать в таком европейском комфорте, а вот посмотрел бы он на них где-нибудь под Малоярославцем. По-видимому, суровые потрясения пагубно повлияли на разум^[72] храброго воина.

Горичанские старшины стали яростно спорить, кого же им теперь ждать: упомянутых французов, англичан, испанцев или, может быть, возвращения турок, о которых наш народ, чего скрывать, продолжал потихоньку скучать. Однако, ко всеобщему удивлению, не появились ни те, ни эти.

Горичане продолжали жить в недоумении, а тем временем Трясиновка наполнилась большим количеством беженцев самых разных мастей и языков, каждый из которых пытался от кого-то ускользнуть, соблюдая при этом строжайшее инкогнито. Так что установить, кто именно из великих европейских умов питал тогда свой гений из трясиновских погребов, представляется не вполне возможным. Очевидно одно: речь здесь идет не о единицах, а десятках, если не сотнях. В частности, народное предание сохранило известие об одном забавном иностранце, говорившем с явным немецким акцентом, который при этом утверждал, что служил в Варшаве по юридическому ведомству. Вид у данного гражданина был, впрочем, такой несерьезный, что вообразить его в судейской мантии было, прямо скажем, нелегко. Так что, скорее всего, он был относительно мелким мошенником, и не более. Любопытно, однако, следующее.

Во-первых, обнаружив уже весьма потрепанный временем инструмент в балдиниевском сарае, упомянутый законник сразу же начал в нем копаться и даже сумел извлечь из него какие-то звуки, заметив во время ужина, что не понимает, откуда в этой дыре могло появиться фортепиано такой оригинальной конструкции. Тут же он с подозрением был спрошен хозяйкой знакомого нам по предыдущим главам старейшего горичанского трактира, а не музыкант ли он? С точки зрения его платежеспособности такое положение дел выглядело бы не очень привлекательно, особенно в исторической перспективе. На это юрист-под-вопросом со странным пылом воскликнул: «О, нет!», а потом с грустью прибавил: «О, нет...» – и больше этой темы не касался.

Во-вторых, сей досужливый путешественник не раз вел доверительные беседы с малолетним отпрыском хозяйки, малым бездеятельным, мечтательным и ни к чему не пригодным, что, учитывая не вполне ясные обстоятельства его появления на свет, было вовсе не удивительно. Сей недоросль, надобно заметить, в силу того же темного происхождения был воспитан в сельской местности, в доме какой-то сердобольной, но недалекой родственницы, неграмотной деревенской бабы, потчевавшей малыша разнообразными россказнями и суевериями. Дошло до того, что юнец ни о чем, кроме них, говорить не мог, и земляки держали его за придурка, впрочем, достаточно безобидного.

Привлек же он внимание постояльца в силу обстоятельств, в высшей степени обыкновенных. Как-то ближе к вечеру, правовед в одиночестве принимал пищу – по-видимому, чтобы скрыть от посторонних вынужденную скромность своей трапезы. Вскоре оказалось, что большая часть обеда состоит из кости значительных размеров, не содержавшей на себе, в связи с полувоенным положением дел, почти никаких ошметков мяса.

Опасаясь за целостность коренных зубов, постоялец попробовал ее расколоть, используя подручный инструмент, а когда это ему не удалось, стал искать предметы, более подходящие для подобной операции. Каково же было его удивление, когда, порывшись в ящике для кухонных принадлежностей и не найдя там щипцов для колки сахара, на которые не без оснований рассчитывал, он вдруг углядел их в руках хозяйского мальца, притихшего в дальнем углу горницы и ранее им не замеченного.

Поглядев на голодного иноземца, бережно сжимавшего в руке драгоценную кость и смотревшего исключительно ласково, дите с опаской осведомилось, что тому нужно от него и Колотушкина.

– Какой такой, zum Teufel, Колотушкин? – удивился постоялец, будучи уверен, что с ним говорят на каком-то непонятном деревенском диалекте. Тут на юнца вдруг напала словоохотливость, и он сбивчиво, но убедительно объяснил, что давно дал щипцам прозвище Колотушкин и что все предметы домашней утвари по горичанским обычаям имеют не только отдельное имя собственное, но и дополнительную функцию, отличную от их прямого предназначения. Чужеземец был, видимо, заинтересован этим известием и даже отложил кость в сторону, не спуская с нее, однако, глаз.

– Ну, и каковы же дополнительные обязанности у этого твоего Колотушкина? – спросил он как можно дружелюбнее.

Соскучившийся по человеческому общению подросток не заставил себя долго упрашивать. Здесь надо сказать, что подобные суеверия и обычаи действительно свойственны наиболее отсталым сельским областям Горисландии и бытуют в них вплоть до настоящего времени. Факт не слишком лестный для нашей нации, однако умолчать о нем в интересах исторической истины не представляется возможным.

Так вот, щипцы (не обязательно для колки сахара, допускается их замена на какой-либо другой предмет кухонного инвентаря, но обязательно сходной конструкции), согласно все тем же поверьям, служат для охраны дома от грызунов. В особенности это касается кухни, второго по привлекательности места, после погреба^[73], для тех же грызунов. И парнишка поведал удивленному страннику, что незадолго до полуночи, когда в доме все утихает, Колотушкин выходит на караульную службу и одним своим внушительным видом устрашает охотников до лишнего ломтика колбаски.

– А что же он все-таки делает, если какая-нибудь мышь или крыса вдруг осмелится?.. – осведомился постоялец.

Тут малец резво вытянул щипцы в его направлении и громко щелкнул металлическими зубцами. Сделано это было так быстро и неожиданно, что иноземец попятился, оступился и прямо-таки сел на пол, задев при этом скамью, на которую только что положил свою драгоценную кость. Та, как легко догадаться, свалилась и сильно при этом перепачкалась, но и этого мало: какая-то особо наглая или тоже вконец оголодавшая в ходе романтической эпохи крыса в отчаянии бросилась через горницу, подхватила кость и скрылась в темном углу.

– Проклятая крыса! – в отчаянии воскликнул гость.

– Видите, – с удовлетворением подтвердил внимательно следивший за происходящим хозяйский отпрыск, – я ж вам говорил: без Колотушкина здесь никак не обойтись.

– Да пошел ты! – огрызнулся расстроенный потерей ужина постоялец. Однако на прощание еще раз взглянул на зажатые в руках дурного юнца щипцы и переспросил: – Говоришь, Колотушкин – лучшее средство от крыс?

А когда тот утвердительно кивнул, добавил зачем-то: – Ты б назвал его как-нибудь получше, поблагозвучнее, что ли.

На подобную глупость ребенок, естественно, даже не отреагировал.

В дальнейшем любопытный трясиновский гость не раз подсаживался к мальцу с блокнотом в руках и заводил с ним разговор о верованиях нашего народа. Тот же охотно изложил, по-видимому, не слишком превосходившему его по уму приезжему всю гамму и палитру горичанского фольклора.

Были здесь легенды и про искусственных людей, способных (это особенно касается женщин) очаровать любого, внушив ему самую что ни есть настоящую любовную страсть, и про живущих в подполе карликов, исподволь высасывающих жизненную силу из хозяев своих домов^[74], после чего перешел к историям уже совершенно безумным и не делающим чести нашей высококультурной нации.

Например, об оркестре зверей, которые зарабатывали деньги выступлениями на ярмарках, а потом, под влиянием успеха опустившись и распоясавшись, перешли к исполнению музыки неблагозвучной и незнаемой и в довершение своего падения украли принцессу прямо из королевского дворца; или о человечке размером с наперсток, добывающем свой хлеб путем неблаговидных уловок; или даже, просим прощения у почтенных читателей, о портном-еврее, с помощью хитрости и искусного владения иголками-булавками спасшем близлежащую деревню от великана (по другим версиям – от громадной змеи), за что ему была отдана в жены первая красавица той самой деревни, а это, в свою очередь, дало ему возможность породить как вышеуказанного коротышку, так и дирижера того самого ансамбля домашних животных, специализировавшегося на умыкании незамужних (и оттого излишне впечатлительных) девиц.

Надо отдать посетителю должное: последние истории он записывал очень схематично и небрежно – возможно, потому, что его блокноты подходили к концу. Говорил, что кое-что здесь и здесь очевидно придется урезать, а некоторые, недостаточно классические сюжеты отдать на разработку будущим поколениям. Потом у него кончились деньги и он с сожалением покинул двор пани Руженки, по свидетельствам очевидцев, якобы вздохнув и зачем-то сказав в сторону, что вот, теперь опять придется заниматься юриспруденцией.

Однако на прощание заверил словоохотливого хозяйкиного сына, что где-то в Германии у него есть два любознательных приятеля, не имеющих отношения к адвокатуре, которым будет исключительно интересно ознакомиться с его россказнями даже в таком сокращенном виде. Чему поверить опять-таки никак нельзя. Добрый, видать, был человек, хоть и притворялся хладнокровным законником: проникся нежными чувствами к нашему трясиновскому идиоту и не хотел его огорчать.

20. Горичания в начале новейшего времени

Через некоторое время до горичан дошли известия о том, что война в Европе, вроде бы, окончательно завершилась. Сразу стало непривычно. Действительно, уже двадцать пять лет как все вокруг воевали, поэтому такое состояние вещей уже установилось и прочно вошло в норму. Заблудившиеся пехотинцы разных армий то и дело форсировали Трясинку туда и обратно (иногда в течение нескольких дней и часто навстречу друг другу), обязательно оставляя на берегу сувениры для окрестных ребятишек; говорившие одинаково плохо на всех языках интенданты, часто не торгуясь, закупали сено у горичанских крестьян, а в случае необходимости быстрого отступления реквизировали лошадей у тех, кто их не успел спрятать.

Время от времени в центральную трясиновскую гостиницу вселялся грузный иноземный офицер – обычно майор или, реже, подполковник – и сообщал, что ныне является военным комендантом города и обладает всей полнотой власти во вверенном ему географическом пункте. После чего обязательно требовал произвести опись имущества и наличных ценностей у горожан на случай, как это было принято в те годы говорить, чрезвычайных обстоятельств. Хотя, надо признать, слишком рьяного мародерства Трясиновка тогда не видела, почти все конфискации протекали мирно и с выдачей длинных расписок на гербовой бумаге^[75]. Покидали же коменданты город всегда торопливо, как правило, скрытно, и обязательно поутру. Поэтому у вдумчивых трясиновцев стало обычаем после завтрака прогуливаться до центральной гостиницы, дабы самолично посмотреть, какой флаг там вывешен. Это, впрочем, отнюдь не всегда давало исчерпывающую информацию о произошедшем, поскольку организованно отступавшие под давлением превосходящих сил противника военные администраторы часто забывали снять знамя своего короля с одинокого шеста, возвышавшегося перед крыльцом центрального трактира. Каковое обыкновение привело к тому, что в хозяйстве рачительной пани Руженки набралось более дюжины расписных шелковых полотнищ высокого качества.

Все так смешалось в голове у горичан, что они никак не могли договориться, комендант какой великой державы проезжал через Трясиновку последним. Руженка тоже не могла помочь в установлении хронологической истины, ибо совсем недавно перебрала и перестирала свою коллекцию флагов, дабы использовать дубликаты по хозяйственному назначению. Однако чем дальше, тем больше: новый комендант никак не появлялся, и горисландцев стало не на шутку интересовать, а какой же стране они теперь принадлежат? Большинство считало, что Пруссии – было у нашего народа какое-то странное уважение к немцам. Меньшинство считало, что наша родина вошла в состав России, но это, слава Богу, случилось гораздо позже. Несколько совершенно отъявленных оптимистов говорили, что за ненужностью нас могут отдать Франции в качестве компенсаторно-колониального владения, забыв, конечно, что между историческим оптимизмом и историческим же реализмом слишком большая дистанция. Не будем скрывать, что о неосуществлении такового исторического поворота, сколь ни маловероятного, стоит пожалеть: несколько десятилетий французского господства нам не помешали бы, а в нынешние времена это просто была бы золотая жила, если учесть туристов из метрополии, тамошнее иммиграционное законодательство, сдобренное неизбывным, как все галльское, чувством вины перед теми, кого они пытались приручить, но никак не смогли, и ежегодные стипендии парижского министерства культуры. Ну да что о том кручиниться, ведь, в крайнем случае, можно попробовать стать французской колонией и сейчас.

Так или иначе, в течение длительного периода европейской реконструкции никто не мог рассказать горичанам об их геополитической участи. Ни чиновники, ни военные в Трясиновке не показывались, а с путешественниками и вовсе было не густо. Проезжал, однако, пышно одетый русский дипломат – наверно, чиновник средней руки. Говорил, что едет с какой-то судьбоносной встречи глав всех великих держав. По-видимому, врал. Это тем более очевидно, судя по имевшему место с ним происшествию.

Когда горисландцы окончательно приперли царского слугу территориальными вопросами, случилось следующее: он вынул из дорожного портфеля карту и долго с нею сверялся, а потом потухшим голосом выдавил: «Не может быть! Не прочертили! Теперь конец...» – а затем начал нести совершеннейшую чушь насчет того, что в таких делах мелочей нет, и раз горичанская граница осталась неопределенной, то и все остальное пойдет прахом, а государь-император теперь непременно впадет в депрессию, увлечется спиритизмом и, не дай бог, удалится от царствования. После этого, неровен час, в стране начнутся волнения да мятежи, раздоры среди слуг престола и никому мало не покажется. В общем, с трудом этого ненормального спровадили за лес, а он всю дорогу, болезный, так и не переставал причитать и плакаться о грядущей судьбе своей отчизны. Впрочем, совершенно обоснованно.

Через несколько лет той же дорогой – почему-то в Россию, а не из нее – проезжал немец: говорил, что ему нужно туда по делам. А что, может, и не врал: человек был обстоятельный, сразу видно – целеустремленный, карманные часы у него имелись взаправдавшние, и время он по ним проверял прямо-таки неукоснительно, четыре раза в день. Увидев это, горисландцы несколько приободрились и с надеждой задали ему тот же геополитический вопрос. У немца, конечно же, была с собой карта – с первого взгляда заметно – гораздо более точная, чем у русского.

Каково же было разочарование горичан, когда, аккуратно отмерив все расстояния складной линейкой как по вертикали, так и по горизонтали и, сверх того, сверившись с еще одной картой (предусмотрительно спрятанной во внутренний карман сюртука), немец заявил честным горожанам, что в пределы Пруссии их земли никак не входят, а также не входят они и в пределы, как он выразился, Великой Германии ближайшего будущего.

– Ничем не могу вам помочь, уважаемые, – развел он руками, – к сожалению, в настоящий момент наши планы по наведению Ordnung’a сосредоточены главным образом на западном и северном направлениях.

– Ну а потом? – робко спросили горисландцы.

– Потом?.. – и немец, не желая огорчать гостеприимных хозяев, возвел очи горе: – Ну, может быть, несколько позже, вместе с остальными народами... – и, как выяснилось впоследствии, опять-таки не соврал. Честные они, немцы, прямо страсть. Уважаем мы их поэтому до сих пор, хотя немного (из-за той же самой честности) и побаиваемся.

Кончилась географическая неизвестность тем, что как-то утром в Трясиновку въехал почтовый дилижанс (на этот раз уже с русской стороны), а из него на городскую площадь выкарабкался растрепанный человек в поношенном, но артистически расстегнутом фраке. Бакенбарды его были не причесаны, а сам он, как минимум, сильно не выспался. К немалому изумлению окружающих, он немедленно стал на колени и начал есть трясиновскую пыль.

– О, здравствуй, здравствуй, добрая славная Австрия! Приветствую тебя, о, моя благословенная родина! – так примерно восклицал этот странный путешественник. – О, голубой Дунай, о, тирольский луг, штирийский склон и инсбрукский эдельвейс!

– Так что ж, – разочарованно спросили его горичане, – мы, это... так и остались в Австрии?

И получив утвердительный ответ – что да, конечно, здесь уже Австрия, что где-то за рекой, верстах в двенадцати, есть пограничная застава, которая проверяет паспорта усталых путешественников и ставит в них штампы, и что он, приезжий, уже получил в свои проездные документы жирную чернильную печать с императорским орлом и короной, и так рад, что наконец вернулся на чудесную австрийскую родину, которую готов за это счастье немедленно одарить сотнями прекрасных мелодий, пришедших ему в голову во время долгой и многотрудной жизни на чужбине, вот только доберется до милой Вены, – наши мудрые предки добавили:

– Ну, и стоило ради этого столько воевать?

Не говоря о том, что им сразу же стало жалко реквизированных лошадей, кур и поросят, как и конфискованной в интересах великих держав фамильной бижутерии.

Так в Горисландию пришла Реставрация – время спокойное и продуктивное. Вообще, чем дальше читаешь историю нашей родины, тем больше убеждаешься, что нет ничего более разрушительного, чем прогресс, и ничего более созидательного, чем ретроградный консерватизм. Добавим, ради пущей справедливости, что пребывание в немного затхлом, но достаточно комфортном уголке тихо умиравшей империи имело немало преимуществ для потихоньку расцветавшей Горичании.

Например, в Трясиновку и ее окрестности летом часто наезжали любопытные, но, как правило, не очень денежные люди. Вообще, ехавших через Вену незнамо куда, но в итоге оказавшихся в Горисландии ценителей красот нашей родины стало заметно меньше, особенно в процентном отношении – и все потому, что первую железную дорогу дотянули в горисландские пределы только перед самой Мировой войной. До этого главным видом национального транспорта продолжали оставаться телеги, что, между прочим, содействовало сохранению уникальной, как это ныне установлено, горичанской экосистемы.

Из гостей наших краев старожилам запомнился молодой венский художник, проживший целое лето на чердаке у пани Руженки и, как водится у всех лиц этого занятия, упорно не плативший за постой. Уезжать из Трясиновки он, между прочим, отнюдь не спешил, а при каждой попытке честной пани получить с него причитающийся гонорариум начинал вдохновенно объяснять, что нигде во всей империи он не видел столько прелестных дам всех возрастов, сословий и состояний^[76]. Возможно, поэтому он не так много времени проводил в своей чердачной, как он выражался, студии, а чаще шастал по городу и окрестностям, впрочем, имея при себе альбом и карандаш. Пользуясь профессиональным положением, не раз и не два рисовальщик уговаривал не только горожанок, но и селянок попозировать ему хоть самую малость.

Слово позировать ранее отсутствовало в горичанском языке и по неизвестным причинам оказывало на женщин нашей родины совершенно магическое действие. Поэтому оный художник часто возвращался с этих, как он их называл, сеансов сильно измотанным, а иногда даже без самих рисовальных принадлежностей, по-видимому, рассеянных без следа в прозрачном горисландском эфире в силу малоизученных особенностей национального климата.

Любопытно, что именно в тот сезон среди трясиновских горожан и горожанок впервые возникла мода на изобразительное искусство. Некоторые дамы даже подписались на выходивший в Вене «Иллюстрированный альманах всевозможных художеств», завели себе альбомы для этюдов и неоднократно за обедом объясняли мужьям, каким образом то или иное полотно могло бы украсить их семейный очаг, тем более что во всей Европе так уже давно делают. Некоторые особо экзальтированнее трясиновки заходили так далеко, что зачитывали отдельные статьи «Альманаха» вслух во время послеобеденного отдыха, искусно выбирая те самые моменты, когда их сильным половинам было никак невозможно улизнуть от даров просвещения.

Все это, однако, ничуть не отражалось на финансовом благополучии означенного портретиста, продолжавшего то и дело терять альбомы и по-прежнему блуждавшего по Трясиновке с ввалившимися от бессонницы глазами, чтобы лишь ненадолго рухнуть на койку в заведении пани Руженки. Наконец ее терпение иссякло и, пользуясь своими давними связями в полицейском участке, владелица гостиницы наложила арест на имущество неплательщика.

Прижатый к стенке и лишившийся таким образом последней полудюжины альбомов художник сначала вызывающе заявил, что подобные случаи уже бывали в истории искусства и с мастерами гораздо большей известности и что ему это тем более не зазорно. Но потом пошел на попятную и согласился, в соответствии с освященной временем традицией, устроить выставку-продажу своих картин, дабы возможную прибыль (а если повезет – часть прибыли) пустить на покрытие долга. Пани Руженка в ответ возразила, что никаких картин у него и в помине нет, поскольку он уже давно не работает, а пропадает ночами невесть где, после чего спит целый день напролет или, в лучшем случае, сидит на крыльце, уставившись незнамо куда. Художник же, продолжая столь плодотворно развивавшуюся дискуссию, заверил, что полученных им трясиновских впечатлений хватит не на один десяток работ, и посему он немедля примется за их написание, поскольку уже давно об этом думал, только ему все не хватало последнего толчка, чтобы выйти из этого, по его выражению, опьянения, подобного опиумному. Многоопытная хозяйка не особо верила в успех такого предприятия, но рассудила, что попытаться можно, и даже собственноручно наклеила на стену гостиницы афишу с извещением о выставке.

Любопытствующие горожане явились в назначенный час и стали свидетелями ошеломительного скандала. Оказалось, что почти все, с позволения сказать, картины, представляют собой вполне, надо признать, узнаваемые портреты трясиновок всех сословий, возрастов и состояний и что выполнены они – как бы выразиться поточнее, но вместе с тем и поделикатнее – в достаточно откровенной форме. Но больше всего общественную нравственность возмутило висевшее в самом центре трактирного зала полотно, на котором нежно прижимались друг к другу совершенно обнаженные девушка и юноша. Девушка при этом от удовольствия даже поджимала коленку и сладостно закрывала глаза, что только усиливало завораживающее до омерзения негативное впечатление, произведенное данной работой на почтенных зрителей.

С одной стороны, успех был полный, ибо подготовленные к восприятию высокого искусства послеобеденным чтением «Альманаха» трясиновцы немедленно начали облегчать свои кошельки и, не торгуясь, скупили стыдные изображения своих жен, сестер и дочерей, так что пани Руженка отнюдь не прогадала.

С другой же стороны, упомянутое выше центральное полотно выставки осталось невыкупленным, поскольку стало предметом экстраординарной конфискации, произведенной прямо на месте преступления по решению мирового судьи^[77]. Против самого же художника было одновременно возбуждено дело по обвинению в оскорблении порядка и в нарушении общественного покоя^[78]. Тщетно хватал он за руки дюжих блюстителей горичанской законности, напрасно умолял их и уговаривал отступиться, неся несусветную чушь о лучшей написанной им за всю жизнь картине, о том, что в ней нет ничего реального, ибо она – лишь символ высшего единения двух начал, привидевшийся ему давешней ночью, и как он проклинает себя за то, что решился воплотить его в ненужном месте и в самое неподходящее время.

Тем с большим ужасом услышал заезжий мазила скорый приговор суда, постановившего, что хотя для окончательной конфискации позорного творения причин, к сожалению, нет, возвратить ее хозяину можно не иначе как замазав все срамные места изображенных лиц, за исключением только лишь их лиц, рук и ног^[79]. Художник, как того и добивались до самых глубин задетые трясиновцы, воспринял окончательное решение горичанских инстанций с нескрываемым отчаянием наивысшей степени уязвленности, в прямом смысле рухнул на землю и принялся издавать скорбные и нечленораздельные вопли.

Не теряя времени, приступили к экзекуции. Ее с радостью взял на себя трясиновский торговец красками и белилами Стефан (известный также как Степка), тем более алкавший возмещения поруганной горисландской чести, поскольку на нескольких полотнах любителя сеансов была изображена не только жена оного купца (как у большинства горожан), но и обе купеческие дочери^[80]. Понятно, что в такой ситуации эмоции лакокрасочника били через край.

Как это часто бывает у не знающих удержу оскорбленных мужчин, распоясавшийся Стефан извел при сладострастной мести немалую кучу денег. Знающим наблюдателям виделась в этом некая справедливость, ибо восемь лет назад он неплохо нагрел руки на последнем ремонте хозяйства пани Руженки, пользуясь бурным романом содержательницы трактира с заезжим румынским гусаром, из-за которого она ввела свои дела в некоторое небрежение. Благодарение богу, через некоторое время храбрый военный сбежал вместе с руженкиными драгоценностями, а не то Трясинка могла лишиться одного из наиболее достославных туристических объектов.

Так вот, в сарае у Степки залежались излишки золотой краски, которую он тщетно пытался сбыть консервативным горичанам, никак не поддававшимся на его упросы и уговоры – дескать, это самое то, что надо для декорации заборов, горниц и прихожих, и вообще – красиво будет. Все было впустую: так далеко действие «Альманаха» еще не зашло. Потому первым делом мститель вылил на предназначенную к экзекуции картину побольше застоявшегося в жестяных банках золота и почти совершенно закрасил тела действующих лиц, облачив их в какую-то поблескивающую аморфную рябь.

Этим бы дело и кончилось, но нетерпеливый Стефан решил позвать своего соседа Харлампия, слывшего за мужика башковитого и пронырливого, и похвастать ему результатами изобразительной вендетты. Харлампий же, недолго по-разглядывав полотно повышенной моральности, высказался в том смысле, что оставить персонажей картины в золотой ауре – выход не самый лучший, тем более что в хламиды такого рода часто облекают лиц иконописных и, сам понимаешь, Степа, какое может получиться богохульство. Так что ты лучше прояви выдумку, не ленись – ну, одень их хотя бы во что-нибудь.

Степан же, понимая правоту Харлампия и возможные последствия обвинения в богопротивных поступках – в первую очередь, для своей деловой репутации^[81], – мыслей о художественной ретираде допускать не хотел, ибо, по-прежнему пылая местью, желал совершенно лишить работу заезжего мерзавца самой распоследней товарной стоимости, а также сделать ее полностью непригодной к общественному обозрению и употреблению.

После недолгого размышления торговец белилами решил не отступать от первоначального намерения и проучить наглеца на все сто. Но, приняв все же во внимание соображения острожного Харлампия, он, вместо того, чтобы попытаться в меру собственного таланта одеть картинную парочку в какие-то подобающие туалеты, деревенские или городские, намазал по золоту разных цветных квадратиков, прямоугольников, кружков и совершенно бессмысленных узоров. Мол, знай наших! – кто в Горичанию с кистью придет, тот, значит, по кистям и получит. Процесс этот затянул Стефана настолько, что он с тщанием предавался ему целую неделю и упустил две выгодные сделки по перевозке больших партий олифы из Моравии в Галицию. И только дав краскам хорошенько просохнуть, сияющий от счастья реваншист истребовал судебных исполнителей и под их эскортом торжественно привез исправленную картину в заведение пани Руженки, где при многочисленных свидетелях заставил ее расписаться в получении полотна усиленной стыдливости. Сам ополоумевший от горя художник был к тому моменту не в состоянии спуститься со своего чердака, а только выл оттуда уже слегка осипшим голосом, пребывая, по-видимому, в несколько расстроенных чувствах.

Рассудив, что теперь ничему не поможешь, долгов у постояльца больше нет, а ежели он сойдет с ума да навсегда останется жить под самой крышей, то это будет исключительно невыгодно с коммерческой точки зрения, пани Руженка отперла его комнату запасным ключом и предприняла решительные и оставшиеся навсегда неизвестными шаги по приведению незадачливого малевалы хоть в какое-нибудь чувство. Дня через три заметно похудевший и осунувшийся почти до костей художник покинул Трясиновку, чтобы, по его словам, больше никогда не возвращаться в это проклятое Аполлоном место^[82].

Исправленную же Стефаном картину он по некотором раздумье приказал положить в багаж, сказав, по свидетельству Руженки, что при всем своем невыразимом уродстве и несравненном мерзовкусии эти узорчики наводят его на определенные мысли и что он знает еще один город, где вкусы зрителей столь же извращены, как и в этой дурной деревушке. Здесь он, конечно, хватанул. Со злобы, наверное. Не умеют все-таки некоторые люди брать ответственность за собственные поступки.

21. Горичания и время прогресса

Спустя некоторое время Руженка сдала тот же самый чердак тихому и приличному на вид городскому еврею в новой шляпе, отрекомендовавшемуся доктором. Правда, понять, от каких именно болезней он пользует, трясиновцам так и не удалось. Не то, чтобы врачеватель отвечал на прямые вопросы о своей специализации уклончиво, наоборот, он тут же пускался в очень подробные разъяснения, из которых, как это обычно с людьми медицинской профессии, нельзя было ничего понять. Но главная незадача состояла в том, что не успел сей тихий на вид господин вселиться в обитель пани Руженки, как она немедленно раскаялась в своем опрометчивом решении, хотя уже успела взять плату за все лето, которую жилец отсчитал ей с бесстрастной скрупулезностью, граничившей с меланхолией. Не раз и не два подумывала рассудительная хозяйка о том, чтобы вернуть чердачнику деньги (чего таить, необходимые для уже давно задуманного расширения летней веранды) и вышвырнуть этого доктора на все четыре стороны.

Дело было в том, что каждую ночь постояльца, по-видимому, в прошлом большого, а в настоящее время раскаявшегося грешника, мучили страшные кошмары. Ничто не помогало – ни плотный ужин, ни открытое настежь окно, зажженная на комоде свеча, стакан заветной обжигалки с перцем или даже медом. Где-то между часом и двумя (обычно все-таки ближе к двум) с чердака обязательно доносился пронзительный вопль, будивший тех гуляк, кто уже успел задремать, и не раз пугавший задержавшихся у трактирной стойки трясиновских выпивох. После того, как кухонные девки стали бить посуду, оправдываясь тем, что уже третью неделю не могут спать, а двое случайных посетителей, услышав истошные крики постояльца, подавились полночным гуляшом, да так, что только сноровка и неоценимый опыт пани Руженки спасли их от худшего, стало ясно, что необходимо что-то делать. Деньги, однако, к тому моменту были уже потрачены. Поэтому поначалу пани пошла обычным, можно даже сказать, традиционным путем.

В соус, под которым кошмарному эскулапу подавали входившее в пансион вечернее жаркое^[83], была добавлена выжимка из горичанских болотных опят – средство, давно известное в наших краях и в течение истории не раз использовавшееся для того чтобы усыпить человека, которому и самому бы лучше спать покрепче, дабы не видеть того, что он видеть не должен. В таком деле главное – не переборщить с концентрацией отвара, а то его потребитель может совсем не проснуться, каковая оказия, конечно, не всегда желаема. Впрочем, таких кровожадных мыслей, нашему народу вообще не свойственных, у пани Руженки тем более быть не могло.

До двух часов ночи посвященные в подробности операции домашние и друзья дома не сомкнули глаз, ожидая привычного докторского вопля. Однако сверху не доносилось ни звука. «Давно бы так, дура!» – обрадовалась пани. Но как только все с облегчением сомкнули глаза, как (надо признать, с заметным опозданием) постоялец опять-таки подал голос. И орал он в этот раз, к сожалению, сильнее обыкновенного.

Скрепя сердце, пани Руженка повысила дозу грибов вплоть до максимально допустимой. Увы и ах! То ли приезжий быстро к ним привык, то ли не действовали они на него как следует, в силу, что ли, не до конца изученных физиологических особенностей еврейского организма. Он лишь переместил час своих безумных сновидений на полтретьего, упомянув, впрочем, как-то за утренним стаканом молока, что последнее время ему спится гораздо лучше, только просыпается он все равно разбитый, но это, наверно, тоже пройдет через месячишко-другой. После чего потребовал двойную порцию шпината и попытался погладить по ноге подававшую ему официантку.

Понятно, что пани Руженка не отступилась (а неожиданно обозначившимся желанием постояльца она и вовсе была воодушевлена), и вслед за этим испробовала традиционный метод номер два. Кухонные девки бросили жребий и одна из них (но не та, на которую были направлены упомянутые ранее амурные выходки неспокойного горожанина) вскоре после полуночи отправилась на чердак. Каков же был ужас ее товарок, когда, едва сомкнув глаза, они опять услышали вопли, звучавшие на этот раз вдвое громче обычного, ибо доктор с его посетительницей кричали почти что в унисон. Безутешная девушка оправдывалась потом, что задремала, утомившись, а потому ничего не поняла, когда ее кавалер забрел в тенета своего обычного кошмара и, заорав прямо в левое ухо грезившей красотки, страшно напугал несчастную, так что спросонья она не могла к нему не присоединиться^[84].

Более никто из девушек навещать доктора не соглашался, несмотря на все посулы пани Руженки, включавшие повышение жалования, покупку цветных бус и лишний выходной день на Рождество. Пани не раз уже думала пойти к доктору сама, останавливало ее лишь то, что столь неудачно посетившая полночного крикуна прислужница наотрез отказывалась обсуждать какие-либо подробности давешнего визита, покрываясь при воспоминании о нем какими-то бурыми пятнами. Однако от ответственности было не уйти. Тут хозяйке в голову пришла простая, но оказавшаяся спасительной идея.

Посему грибочков самых наисвежайших она, конечно, доктору снова примешала и не поскупилась. После перерыва опята подействовали очень неплохо. Убедившись в том, что беспокойный гость отошел в объятия Морфея, Руженка поднялась к нему в комнату где-то около полуночи и пребывала там весьма и весьма значительное время. Надо честно сказать, что она вообще удалилась с чердака только потому, что не хотела потерять лицо в глазах горничных. А так, выйдя оттуда, пани даже неразборчиво напевала себе под нос одну из горичанских народных песен легкомысленного содержания и бормотала нечто несвязное насчет того, что как все-таки удобны спящие мужчины, особенно те, которые еще в самом соку. После чего самым настоящим образом проспала завтрак, чего с ней уже очень давно не случалось.

Интересно, что завтрак проспал и беспокойный доктор – более того, проспал весь постоялый двор, поскольку, будучи измучены постоянной бессонницей, его служители и посетители воспользовались наступившей тишиной и задали хорошего храпака. И только потянувшись, вдосталь отзевав во все наличные рты, вылезши во двор и уже подумывая о полднике, сообразили, что минувшей ночью с чердака не доносилось никаких криков – впервые за несколько недель. И сам заезжий профессор, спустившись с лестницы, производил заметно лучшее, чем раньше, впечатление. Судя по поведению болезного врачевателя, и сам он чувствовал себя отменно, но отчего-то неудобно, а потому щурился на солнце, хлопал ресницами, снимал и снова надевал пенсне, а на обращенные к нему приветствия и вопросы отвечал чрезвычайно рассеянно.

Почти немедленно в поведении господина доктора произошли неожиданные перемены. До того сидевший сиднем в номере и ходивший лишь на трясиновскую почту за позавчерашними венскими газетами, он, вежливо приподнимая шляпу, осведомился у пани Руженки о наилучших маршрутах прогулок по окрестным лесам и полям и не возвращался до самого вечера. Придя же в гостиницу, с невероятным аппетитом набросился на подостывшее к тому времени жаркое, сжевал его в один миг, запив кувшином одного из горичанских национальных напитков, и напевая какую-то смутно знакомую горисландцам мелодию, направился на чердак. От шпината же при этом самым решительным образом отказался.

Нечего и говорить, что от добра добра не ищут – и вскоре после полуночи пани Руженка вновь применила свой успешный рецепт лечения кошмаров. Эффект его ничуть не уменьшился, а назавтра пан, или наверно все-таки герр доктор, уже пришел в совсем благостное расположение духа и, жадно прихлебывая третьеводнишние щи, объявил хозяйке, что лучшее лекарство от депрессии – это свежий воздух и физические упражнения. Более того, добавил он, экспериментальные данные с неопровержимостью свидетельствуют о том, что видимые человеком сны находятся в сложном, но вполне уяснимом соотношении с душевным состоянием того или иного пациента. И что проникновение в природу сего феномена может оказаться чрезвычайно важным для излечения многих тяжелых недугов, как правило, преследующих людей с исключительно тонкой душевной организацией, которые существуют в отрыве от природы, злоупотребляют неподвижным образом жизни и не пьют молока по утрам. После чего, видимо пошедший на поправку постоялец отправился в писчебумажную лавку и приобрел там несколько толстых разлинованных блокнотов, которые, как он выразился, были потребны ему для записей каждодневно возникающих мыслей о природе сна и его связи с сознанием и подсознанием.

Оставшаяся часть лета прошла спокойно. Пани Руженка еженощно усыпляла господина доктора и спустя несколько часов навещала его спальню, дабы удостовериться в продолжении действия изобретенной ею целебной комбинации, любитель же подсознания просыпался во все лучшем и лучшем расположении духа и состоянии тела, пил молоко и ряженку, гулял по окрестностям, сшибая головки одуванчиков подобранной в дальнем лесу палкой, а вечерами неотрывно что-то строчил в блокноте, не обращая внимания на стоявший в трактирной зале шум и гам.

Однако ничто не длится вечно – ночи стали длинней, а дни туманнее и холоднее. Получаемые же доктором телеграммы, в которых, как он однажды признался пани Руженке, содержались, в основном, просьбы о врачебной помощи, исходящие от многочисленных европейских страдальцев-горожан, с каждым днем увеличивались в размере и количестве. Наконец, получив особенно пухлый ворох слезных посланий от занедуживших душою граждан империи и сопредельных с нею стран, постоялец тяжело вздохнул и объявил пани, что опрометчивое обещание, которое он однажды дал иностранцу с греческой фамилией, понуждает его к оставлению, как выразился бывший больной, сего благословенного жилища, ознаменовавшего собой столь плодотворную веху в моей научно-творческой биографии.

– Увы, пани, – добавил доктор, – не знаю, свидимся ли мы еще когда-нибудь, ибо, как ни прекрасны сии успокоительные ландшафты, печальный опыт свидетельствует против возвращения туда, где был счастлив однажды. Поскольку прошлое вернуть невозможно, а испортить старинные воспоминания ненужным визитом – напротив, очень даже вероятно. Лучше пусть память о вашем доме, дорогая Руженка, останется в моем сознании ничем не омраченным приятным сновидением, пусть буду я вечно грезить об этих чудесных краях, зная, что достигнуть их мне удастся лишь в иной, лучшей жизни.

Понять эту речь пани, при всем ее желании, не удалось. Но отчего-то она часто-часто кивала господину доктору, а потом смутилась, убежала куда-то и до самого его отъезда только изредка покидала свою комнату. Хотя потом взяла себя в руки и на прощание сделала ценителю снов большую порцию гуляша по-горисландски, а также взяла венский адрес постояльца, на который обещала время от времени посылать пузырек-другой так пришедшегося ему по вкусу местного грибного соуса. Нечего и говорить, что доктор был этим весьма тронут и обещал Руженке ознакомить всю Вену с ее, как он заметил не без запинки в голосе, выдающимся кулинарным творением, отражающим всю искренность и трепетность горичанского сердца.

22. Горисландия и чудеса

Кажется, на следующий год, в самом конце затянувшейся осени, когда уже начинало немного подмораживать и покалывать в боку, воскресный поезд, помимо возвращавшихся с базарного дня в соседней губернии мещан, зевак, разносчиков и прочего праздношатающегося социального элемента, привез в Трясиновку еще одного любопытного горожанина-чужака. Пассажир этот был настолько погружен в свои мысли, что чуть было не проехал нужную станцию – от чего, кстати, особого вреда не произошло бы. Однако – не проехал.

Поэтому тем же вечером к пани Руженке явился прилично, но чуть бедновато одетый молодой человек с рекомендательным письмом от упомянутого в предыдущей главе венского доктора^[85]. Вручая его, он слегка поклонился, чем произвел на хозяйку приятное впечатление. Былой же постоялец, после надлежащих приветствий и прочих интеллигентских вежливостей аттестовал своего знакомого как человека непритязательного, но приятного, скромного, но честного и нуждающегося в отдыхе от тяжелой и монотонной работы.

– А кем изволите служить? – осведомилась недоверчивая пани, потерпевшая столько трудов и нервностей с работниками творческих профессий, что иметь с ними дело она больше никак не желала.

– Страховым агентом, – еле слышно ответил молодой человек (с густыми, надо отметить, усами и не вполне ухоженной шевелюрой) и как-то грустно поклонился еще раз.

После чего пани решилась пойти на риск. В этот раз она действительно не прогадала. Жилец оказался воистину тих, даже чересчур. И скромен – до болезненного.

Не раз и не два потешавшиеся над невиданной в наших краях застенчивостью, служанки пани Руженки окатывали его жаркими взглядами, беспричинно прыскали в кулак и случайно касались его плеча, подливая молоко или квас. При всех этих оказиях жилец не только не проявлял ни малейшей активности или хотя бы интереса, а наоборот, как-то весь съеживался и трясся, от чего его усы топорщились еще сильнее и забавнее. Потом, правда, всеведущие трясиновские девушки узнали, что причиной тому – несчастная любовь, ибо постоялец каждодневно ходил на почту, чтобы раз в месяц получить тоненькое письмо, адрес на котором был надписан женским почерком. Впрочем, наиболее решительным такое состояние дел как раз внушило некоторую надежду – мужское сердце вечно разбитым не бывает.

Исключительно бурную деятельность развила на этом фронте работавшая старшей подавальщицей легкомысленная пани Катарина – и дождалась удобного момента. Как-то раз, после того как за поздним обедом она в шестой раз подлила ему квас в полную кружку, неожиданно разговорившийся после очередного неудачного визита на почту жилец признался ей, что, помимо страхового дела, он немного изучал еще какие-то, по его выражению, естественные науки, и в случае чего, мог бы вполне работать учителем начальной школы.

– И признаться, дорогая пани, – сказал он, тяжело вздохнув, – именно этого мне бы хотелось больше всего на свете. Особенно теперь, – и снова вздохнул, спохватился, что открыл слишком многое, насупился и замолчал.

Но главное уже свершилось – пани Катарина успела уяснить, что такими женихами не разбрасываются. После чего повела правильную, но не навязчивую осаду: избавила его от докучного внимания других подавальщиц, стирала рубашки, убирала комнату, когда печальник выходил на короткую прогулку, стала иногда подменять квас слабым пивом – и в течение нескольких недель меланхолия молодого человека начала потихоньку развеиваться. Он стал проходить мимо почты, забывая туда заглянуть, напевал что-то себе под нос после завтрака и уже не так часто, как раньше, глядел в окно.

– Ведь это – сумасшествие, – внятно сказал он как-то самому себе, каковое событие не осталось незамеченным для острого слуха наблюдательной подавальщицы. И, постучав пальцами по столу, добавил: – Да и есть ли в этом какой-нибудь смысл? – для Катарины было очевидно, что это означало полный и бесповоротный разрыв с неверной невестой.

На следующий день гость вышел из номера с большим опозданием, когда Катарина, к ее величайшему сожалению, уже была удалена из горницы на кухню – там требовалась помощь в отбивке сушеных грибов. Дело в том, что технология приготовления различных экстрактов и настоек достигла к тому моменту соответствующих XX веку высот и занимала немало времени. После сбора грибов (да и трав тоже) их в течение некоторого срока выдерживали при различной температуре и влажности, перемещали из дома в сарай и обратно, прокладывали листами вощеной бумаги, перебирали, отсеивая непригодные, и только потом измельчали, смешивали в нужных пропорциях и добавляли в напитки и кушанья, что придавало последним особенную остроту и свежесть, каковые сильнее всего чувствовались в темные зимние месяцы.

Так вот, частью этого сложного промышленного процесса, по сей день являющегося национальным достоянием Горичании, было так называемое отбивание – уже хорошо подсушенные шляпки грибов раскладывали на пригодную для этого тряпку и начинали уверенно, но не слишком сильно молотить по ним деревянной лопаточкой. Народное поверье той поры, подтвержденное данными современной науки, говорило о том, что при такой процедуре всякая ядовитая дрянь уходит из шляпки в тряпицу, а полезные ингредиенты, наоборот, остаются там, где должно.

Главное же в этом деле, как объяснила раскрасневшаяся от неожиданного удовольствия Катарина заглянувшему ни с того ни с сего в подсобку постояльцу, – не переборщить. Ибо станешь молотить чересчур сильно – толка не будет: вся живительная сила уйдет из гриба вместе с дрянью, и останется от шляпки одна плоская видимость, бесполезная и на вкус деревянная, совсем как те продукты, которыми недавно завалили Горисландию наши верные американские друзья.

Печальный же молодой человек, на глазах становившийся чуть менее печальным, отреагировал на сообщение Катарины несколько странно.

– Угу, – покачал он головой, – так я и думал. Интенсивность усилия может быть не пропорциональна эффекту. И как они только этого не понимают?

Тут Катарина отложила одну лопаточку в сторону и взяла другую.

– А это зачем? – продолжал любопытствовать оживавший на глазах ухажер. И, нежно взяв ее за локоть, загляделся на плоскость лопатки, по которой крест-накрест были вырезаны ровные пупырышки.

– А чтобы сподручней всякую пакость вышибать, – радостно ворковала Катарина. – Ежели только плоской досочкой хлопать, то шляпка скукоживается, запирается и сок не отпускает. Она только вначале нужна, чтоб все внутри шляпки взбудоважилось да наружу потянулось. И если потом этой шлепнуть, рифленой, да не на полную силу, а с умом – словно отдельными иголочками, то вот тогда все ненужное и выходит с концами. После этого уже можно продукт употреблять.

– Ага, – сказал постоялец, отпустил локоть Катарины и задумчиво постучал себя лопаточкой по руке. – Отдельные частицы, говорите, сударыня. Вышибают, значит, разные соки. Очень разумно, – после чего аккуратно отложил лопаточку, но Катарину обратно за локоть не взял, а в какой-то неясной задумчивости стал искать дверь, ведущую обратно в горницу, больно ударился о косяк, растерянно и извиняющеся оглянулся, поклонился и ушел. Послышались шаги по лестнице – в противоположность появившейся недавно привычке, жилец гулять не пошел, а поднялся обратно в комнату. Что, естественно, было воспринято Катариной как самый прямой намек.

«Ах, – подумала растроганная старшая подавальщица, – какой все-таки душка, этот страховщик. Хорошо б, устроился он к нам учителем. И доход был бы дополнительный. Вот доделаю сейчас грибы и загляну к соколику. Он, небось, сидит там, ждет-кручинится».

Однако не вышло: спустя всего лишь час небо разом потемнело, а затем на Трясинку неожиданно набросился необычно сильный по этому времени года снегопад. Сразу же оказалось, что во дворе много чего неубранного, что не все двери закрыты и не все окна задраены. Домочадцы и слуги пани Руженки работали, не покладая рук, и до верхней комнаты Катарина так и не дошла. Но зато назавтра – а день был воскресный – все, как один, после завтрака высыпали во двор играть в снежки. Жених, как его уже давно про себя окрестила Катарина, тоже бегал вместе со всеми, смеялся, скользил, падал и вообще вел себя как нормальный человек. Тут уж у Катарины исчезли последние сомнения. Поэтому для закрепления возникающих отношений она слепила снежок и с близкого расстояния запустила им в своего суженого.

На беду или, скорее, на счастье снег был еще совсем не липкий, и снежок влюбленной пани разлетелся в воздухе, лишь едва коснувшись щеки раскрасневшегося страхового агента. Он тут же решил ответить Катарине взаимностью, но и его снаряд постигла та же незавидная судьба. Еще несколько секунд наша парочка с тем же успехом перестреливалась, а потом жилец проявил неожиданную сноровку и, аккуратно слепив большой комок снега, не бросил его изо всех сил, а послал по дуге – так, что он летел долго, но добрался до Катарины в целости. Вот здесь уже совершенно не вовремя на крыльцо вышла пани Руженка и строго что-то крикнула играющим. Обернувшаяся на голос хозяйки Катарина успела на мгновение позабыть о летящем в ее сторону снежке и тут же получила в глаз. Дрожа от боли и обиды, она обернулась к добру молодцу, но с радостью увидела, что он идет к ней, раскрыв объятия. Успевшие навернуться на ее глаза слезы тут же высохли.

– Простите, пани, – сказал постоялец и погладил ее по рукаву куцей шубейки. – Вам не больно?

– Да нет, – попыталась улыбнуться онемевшей щекой млеющая от его прикосновения Катарина. – И как это вы его слепить умудрились? У всех вон разваливается, не летит, а у вас...

– Не знаю, – молодой человек вдруг помрачнел. – Скорость... – почему-то пробормотал он. – Чем больше скорость, тем меньше остается. Да и размеры, наверно, меняются... Хотя масса... Масса как раз наоборот... Надо проверить, пересчитать, – он вдруг выпрямился, поглядел на Катарину и повторил: – Надо проверить.

– Да-да, – чему-то испугалась Катарина. – Конечно, надо. Пересчитать, обязательно...

– Извините, – жилец отпустил рукав Катарины, боком поднялся на крыльцо, обошел по-прежнему отдававшую какие-то распоряжения пани Руженку и зашел в дом. Было очевидно, что он уже готов сделать предложение, но боится получить отказ, а потому все никак не может решиться.

Увы, найти свое счастье ни молодому человеку, ни Катарине было не суждено. Под вечер из дальней деревни пришел вестовой сообщить, что бабушка подавальщицы сильно захворала. Не успев попрощаться с женихом, Катарина отпросилась у хозяйки и ушла еще затемно. Однако стремительный первый снегопад оказался в тот год предвестником тяжелой и вьюжной зимы, затруднившей пешее передвижение в горичанских пределах. Бабушка нашей героини тоже не хотела ни помирать, ни поправляться – а, может, просто желала подольше побыть в обществе любимой внучки.

Так или иначе, Катарина задержалась в родной деревне на пару-тройку недель, а вернувшись, узнала следующее.

После ее ухода постоялец впал в тоску и совсем перестал выходить из комнаты, а выбравшись-таки, отнюдь не сразу, на свет божий, прошел прямо на почту и отправил куда-то толстый пакет. Совсем незадолго до возвращения невезучей подавальщицы жильцу пришел ответ, надписанный, как обычно, тонким женским почерком. Разорвав конверт еще на почте, юноша впал в необычайный восторг и прокричал что-то вроде: «Они наконец-то поняли! Ага! А кто был прав! Так им и надо!» – после чего немедленно рассчитался с пани Руженкой, честно заплатив до конца месяца, взял билет на поезд и уехал в неизвестном направлении.

Было очевидно, что, отчаявшись от разлуки с Катариной, ее суженый помрачился рассудком и дал полное прощение своей неверной невесте. Ту же, судя по всему, уже бросил ейный хахаль – тот, с которым она изменила страховому бедолаге, и она была рада-радешенька получить его обратно в свои алчные тенета. После чего интриганка, очевидно, написала слезное письмо, в котором каялась, просила о снисхождении и лицемерно признавала правоту и моральное превосходство оскорбленного и обманутого жениха. Недалекий же, как все мужчины, постоялец поверил этой распутнице и совершил непоправимую ошибку, которая наверняка должна была разрушить ему жизнь, причем в самое ближайшее время.

К величайшему сожалению, так, скорее всего, и произошло, ибо больше о том вежливом молодом человеке в Горичании не слыхали. По-видимому, еще одной измены своей неверной подруги он перенести не смог и расстался с этим бренным миром, не найдя обратной дороги в Трясиновку.

На пани Катарину эта история тоже произвела неизгладимое впечатление. Вскоре она попросилась работать в ночную смену, а по утрам начала ходить в трясиновскую церковную школу и постепенно выучилась письму, счету и еще кой-чему. Скопив немного денег, она в дальнейшем покинула Горисландию на несколько лет, а когда вернулась, то ее никто не узнал, ибо на Катарине была юбка городского фасона, роговые очки, она курила и была коротко острижена. Вслед за чем основала в Трясиновке Первые Женские Образовательные Курсы, став, таким образом, родоначальницей национального феминизма.

Пани Руженка очень гордилась своей бывшей работницей и не раз, заходя на кухню и поругивая служанок, говорила: «Ну, кто ж так сусло мешает? Вам до Катарины, как до неба! Помню, она поварехой вертела – прямо загляденье! Вот и смотрите, где она и где вы!»

Сама Катарина, правда, на свое давнишнее место работы никогда не заходила – не хотела, видать, пробуждать печальных воспоминаний ушедшей юности. Все бы хорошо у этих феминисток, только почему все они незамужние и такие грустные?

23. Горисландия и эпоха революционных потрясений

Вскоре после наступления XX века горисландцы заметили, что в окружающем их мире начинает происходить что-то несуразное. В частности, заметно выросло число людей, живших подобно перекати-полю, без роду-племени и постоянного места работы. Одеты они были плохо, дымили едкими сигаретами и, как правило, не задерживались в Горичании более чем на несколько месяцев. Попадались среди них персонажи довольно любопытные, чтобы не сказать загадочные. Некоторые гордо именовали себя политическими эмигрантами и жили на нерегулярно приходившие почтовые переводы в самой разной европейской, а иногда и неевропейской валюте.

Поскольку же денег им постоянно не хватало, то придерживались эти люди режима строгой экономии и часто снимали одну небольшую квартирку на двоих-троих, а иногда даже на заметно большее количество людей. Где-то незадолго до Мировой войны в одном из недорогих, но опрятных трясиновских кварталов поселилась как раз такая спаянная группка граждан, судя по говору, прибывших скорее с востока, чем с запада.

Мужчин было трое. Один – среднего роста, лысенький, плосколицый, с куцей бородкой, в любую погоду ходил в жилете и отличался очень выразительной жестикуляцией. Второй – повыше, тоже лысоватый, но уже со лба, и хотя тоже с бородкой, но более ухоженной и, что называется, аристократической. Всех женщин он именовал не иначе как ясновельможная пани, каковое обращение, надо признать, несколько увеличивало его кредит в горичанских кофейнях и кондитерских. Третий – плотный, рябоватый, на этот раз безбородый, но с густыми, южного разлива усами, с едва заметной хромотцой и очень, по сравнению со своими товарищами, молчаливый. В отличие от бородатых господ эмигрантов этот субъект кондитерские посещал редко, а любил дешевые распивочные, где заказывал вина различной степени креплености. Если же у рябого случалось заваляться лишней монете, то он обычно звал с улицы лабуха с дудкой и заставлял его тянуть какую-то дикую мелодию, под которую закрывал глаза и, казалось, засыпал от удовольствия, подобно насытившемуся коту.

Четвертой в этой группе была неуклюжая женщина средних лет с глазами навыкате, толстой болезненной шеей и трескучим голосом. Одевалась она старомодно – почти исключительно в коричневые и серые цвета. К удивлению трясиновцев, она, судя по всему, пользовалась немалым успехом у своих сожителей. Не раз и не два из их общей квартирки доносились яростные споры, свидетельствовавшие об очередном обострении одного из известных биологической науке типов внутривидовой конкуренции – в данном случае, между различными самцами. Споры эти, как правило, приходили к счастливому завершению, ибо обычно оканчивались длительными прогулками, которые совершали либо оба лысых, либо первый лысый вместе с усатым, деликатно оставляя, таким образом, своих товарищей наедине. Несколько странным, с точки зрения наблюдательных горичан, выглядело то, что плосколицый обладатель жилета ни разу не задерживался тет-а-тет с мадам эмигранткой. Естественно, не склонные обычно к сплетням трясиновцы высказали немало предположений о причинах подобной, в известном роде, специфики.

Однако все разъяснилось самым общепонятным образом. Как-то в субботу первый бородач, поминутно глядя на вынимаемые из жилетного кармана часы, устремился на центральную железнодорожную платформу, где еще спустя некоторое время остановился на одиннадцать минут поезд дальнего следования Константинополь-Копенгаген, и откуда, шурша юбками и накидками, вышла совершенно иностранная европейская дама, немедленно оказавшаяся в объятьях нашего лысого. Духи этой дамы источали аромат столь неведомый, что все присутствовавшие на станции лица невольно повернулись в ее сторону, после чего имевшее место свидание стало событием, так сказать, вполне публичным.

«Неужели и она тоже туда вселится?» – подумали ошеломленные горисландцы, сопровождая взглядами даму и ее спутника, немного скособочившегося под тяжестью возложенных на него чемоданов. Проницательные сыны и дочери нашего народа не ошиблись в своем сомнении, ибо, окинув быстрым взглядом фасад обиталища дружной четверки, благоухающая путешественница сделала едва заметный знак рукой и, не оглядываясь, направилась в заведение пани Руженки, где сразу же заплатила за две недели вперед, заявив, впрочем, что может еще и задержаться.

После ее прибытия установившиеся отношения лысенького и его сожителей немедленно нарушились. Во-первых, он стал целыми днями ошиваться в трактире, куда до тех пор и носа не казал. Поэтому его товарищи лишились партнера для мужских прогулок, что ввергло их обоих в глубокое уныние. Они даже попробовали совершать променады втроем, вытащив свою грузную даму из ее домашнего заточения, но, по-видимому, что-то у них не заладилось, ибо вскоре они вернулись с такой прогулки глубоко за полночь и поодиночке. На следующий день до живших по соседству трясиновцев донеслись звуки яростного спора, судя по всему, идейного содержания, победителем в котором оказался аристократ, и с тех пор усатый гулял один, шлепая, как яростный бык, не разбирая дороги, по горичанским лужам и кочкам.

Как-то, изменив своим привычкам, получивший отставку рябой самец забрел в окрестную пивную, где часто собирались политические эмигранты разных мастей и верований, в том числе, как выяснилось, и его собственные соотечественники. Появился он там в самый разгар весьма острой дискуссии, следить за ходом которой могли только очень изощренные в мировых проблемах люди. Сам факт присутствия усатого произвел почти что впечатление разорвавшейся бомбы – спорщики не могли поверить своим глазам, а потом, кажется, ради шутки, обратились к нему с просьбой послужить им третейским судьей. Он молча кивнул, осушил единым махом полную кружку и медленно произнес несколько слов, которые история почему-то не сохранила.

Эффект этих слов был заметен даже непредубежденному наблюдателю, ибо спорящие тут же затихли, оглядели друг друга потухшими глазами, заплатили по счету и, опустив плечи, стали один за другим растворяться в горисландской ночи. Верховный усатый арбитр продолжал сидеть за столом еще некоторое время после изречения столь решительного вердикта, задумчиво посасывая горичанскую народную брагу то из одного, то из другого бочонка. Кружок обескураженных диспутантов понемногу рассосался. Однако спустя всего лишь несколько минут после того, как за последним политэмигрантом хлопнула подпрыгивающая в ржавых петлях дверь, от группы, сидевшей на противоположном конце пивной, отделился невысокий человек в военной форме и направился прямиком в сторону колченогого усача.

Надо сказать, что предвоенное время было особенно богато маневрами различных родов войск. Доблестные солдаты австрийской и союзных ей армий переплывали Трясинку как днем, так и ночью, совершали марш-броски по ее берегам и обширным болотам нашей родины, а также преодолевали ползком горичанские канавы и овраги. Так вот, означенный посетитель был как раз таким доблестным воителем одной из армий Центральных держав, причем совсем молодым и не очень высокого ранга – кажется, младшим сержантом.

Подойдя к усатому, он щелкнул каблуками и представился, выбросив в дымчато-пивные клубья, неровно озаренные светом засаленных электрических лампочек, царапающую горло немецкую фамилию из двух или трех слогов. Тот, продолжая молчать, кивнул ему в ответ.

– Поправьте меня, – квакающим голосом произнес сержант, – но мне послышалось, будто вы изволили заявить...

Усатый снова кивнул.

– А вот я, с вашего разрешения, осмелюсь сказать, тоже над этим задумывался не раз. И, на мой взгляд, существуют другие пути достижения желаемого вами результата, быть может, даже более эффективные. Даже осмелюсь утверждать, что наверняка более эффективные! – продолжил молодой военный.

Рябой, продолжая молчать, взглянул на него с интересом.

– Осмелюсь предложить вам пари, сударь! – почти что выкрикнул сержант и невидящими глазами посмотрел перед собой. Усатый несколько раз задумчиво стукнул костяшками пальцев по столу, а потом медленно кивнул, соглашаясь.

– Почту возможным сообщить вам свое имя и адрес, и предлагаю ежегодно обмениваться информацией, – продолжал по-прежнему стоявший во фрунт австриец.

Усатый помедлил, но опять кивнул.

– Какие сроки нашего пари вам будет угодно установить?

По-видимому, решивший более не раскрывать рта рябой что-то показал на пальцах.

– Согласен! – сержант достал из планшета блокнот, вырвал из него страницу и что-то на ней написал, а потом пододвинул блокнот к вызванному им сопернику. Тот, не торопясь, взял перо и что-то долго чертил на листе. Австриец (или, судя по акценту, скорее баварец) терпеливо ждал, пока он закончит, а потом перевернул блокнот и, по-видимому, сумел разобрать написанное, поскольку щелкнул каблуками, отдал усатому честь и не оглядываясь покинул пивную.

Усатый проводил его долгим взглядом и к пиву больше не притронулся, а, задумавшись о чем-то, вдруг так вдарил по столу кулаком, что все обернулись на жалобный скрип ни в чем не виноватой мебели. Он тут же опомнился, встал, схватил со скамейки свой мягкий картуз полувоенного образца и тоже ушел. Больше его в той пивной не видели. Гулять он после этого вообще перестал. Это можно было заключить из того, что трясиновцы теперь часто видели на улицах аристократа вместе с толстошеей, которая, судя по всему, ему уже порядком докупила. Отделаться от нее он никак не мог, а потому неприкрыто страдал. Иначе говоря, в дружной компании наметился некоторый кризис.

Идиллия же между лысеньким и приезжей дамой тоже продлилась недолго. Как-то особенно холодным вечером она учинила своему обожателю форменный скандал, не выходя, впрочем, как человек воспитанный, из номера высшей категории обслуживания. До тонкого слуха пани Руженки доносились лишь отдельные слова; захолустье, бездельники, трепло, революция, недоучка, тараканы и ванная. После чего раздался гулкий звук соприкосновения длани бьющей с плотью страдающей, дверь громко хлопнула, и лысенький был с превеликим позором изгнан во двор.

Наутро дама с непроницаемым лицом явилась в кабинет пани Руженки, произвела расчет и послала на станцию за билетом на ближайший поезд. Побитый лысенький, неровно выбритый и в запыленном жилете, явился проводить свою подругу и был нескрываемо счастлив, когда она снисходительно разрешила ему нести багаж. В суматохе оказалась забытой небольшая сумочка с изящным вензелем на позолоченной пластинке, и вовремя обнаружившая это хозяйка послала одну из служанок вдогонку, дабы вернуть владелице несомненно ценный груз. Та со всех ног бросилась на вокзал, еле успела влететь на платформу и добраться до нужного вагона, за что была отблагодарена величественным кивком приезжей. После чего по-прежнему благоухавшая дама выудила из ридикюля монету, окинув присутствовавшего при том лысенького уничтожающим взглядом, и опустила ее посланнице за корсаж. Растерявшаяся девка сделала книксен и услышала последнюю фразу щедрой трясиновской гостьи.

– Последний раз говорю вам, милейший, – сказала дама, становясь на ступеньку вагона, – что иначе вы можете и не рассчитывать! И пока вы не сумеете... – здесь, заглушая ее слова, пронзительно загудел паровоз, – то я вам запрещаю... – тут вредный машинист дернул за сигнальный рычаг в последний раз, успешно истребив конец и этой, по-видимому, важной фразы.

– А после этого, – завершила она, поднимаясь по лестнице, – мы с вами поговорим. Только после этого! – и бесповоротно закрыла за собой лязгнувшую дверь, и вагон сразу же тронулся с места.

Осыпавшийся, как октябрьский куст акации, лысенький остался стоять на платформе, сжимая в руке бесформенную кепку, потом все-таки сообразил слабо махнуть на прощание жалко вытянутой рукой, после чего повернулся, с размаху бросил неповинную кепку оземь и начал отчаянно топтать ее обеими ногами. Потом внезапно успокоился, поднял запылившийся в результате экзекуции головной убор, отряхнул его и нахлобучил себе по самые уши, затем, к немалому удивлению по-прежнему застывшей на месте служанки, выбросил вперед правую руку и пробормотал: «Клянусь!..» – и, добавив еще несколько слов, из которых она разобрала лишь паровоз и беспощадно, окинул ее безумным взором и отправился по старому месту жительства.

Похоже, в тот же вечер товарищи по несчастью имели между собой серьезный и содержательный разговор, поскольку спустя несколько дней снялись с места и навсегда покинули нашу благословенную родину. Это решение нельзя признать правильным, ибо всего через две недели по их душу пришло распоряжение какого-то высокого начальства, которое хотели доставить сразу шестеро жандармов молодецкого вида. Убедившись в том, что постояльцы выехали из Трясиновки, не оставив обратного адреса, жандармы плотно пообедали в трактире пани Руженки, проставили на вокзале печать в подорожной и отправились восвояси. А вот озаботься они служебным долгом по-настоящему, подойди к исполнению своих обязанностей с душой и пониманием и разыщи того младшего сержанта, которому усатый что-то написал в блокнот – все могло бы сложиться по-другому.

Ведь кто знает, что было в том начальственном распоряжении? Может, извещение о богатом наследстве? А так – знамо дело, наверняка прожили те бедняги остаток своей жизни вчетвером, эмигрантской, как говорится, семьей, а лысенькому, понятно, вышел от той стильной дамы полный и окончательный кукиш. Жаль, конечно, но и поделом ему. Мужик вообще работать должен, а не прохлаждаться там на всякие подачки.

Кепку-то портить и словеса громкие произносить каждый может. Да та же кухонная девка пани Руженки и передник свой преотличнейшим образом растопчет, и истерику закатит первостатейную, а вот кашу сварить – это не всем дано. Тут особенный талант потребен. И безделье тут даже не самая главная болезнь, а так, одна из равновозможных.

Ведь многие стараются дело делать, некоторые даже честно, а у кого это, просим прощения, получилось? Думаешь, надел жилетку – и все, готов политический деятель европейского масштаба? Дудки! Мало ли таких через нашу родину проезжало – и в жилетках, и в доспехах, а некоторые даже на автомобиле с шинами. Устраивали лекции, произносили речи, давали спектакли, уроки для начинающих и даже мастер-классы – как говорится, гастролировали напропалую. Ну, и вышло из них хоть что-нибудь путное?

Одни слова, слова, слова, как говорит герой некой горисландской сказки о папе, маме, родном дяде и заботливом сыне, который с помощью ряда изобретательных мер отучил свою семью от злоупотребления алкоголем, порождавшим ненужные галлюцинации, склонность к интриганству и слишком частую поножовщину.

Кто-нибудь помнит об этих, с позволения сказать, разговорчивых путешественниках? То-то и оно. И вы, пожалуйста, задумайтесь над этим, в высшей степени знаменательным обстоятельством.

24. Горичания в борьбе за национальное самоопределение

Фронты Мировой войны и последовавших за ней революций обошли Горисландию стороной. То есть высокие конфликтующие стороны не раз проходили форсированным маршем по горичанским полям и пускали горичанские рощи на блиндажи и фашины. Однако штабисты европейских держав ни разу не удосужились назначить горисландские земли местом решающего сражения или хотя бы последним рубежом обороны и вообще не очень дорожили горичанской территорией со стратегической точки зрения, что нельзя не поставить им в упрек.

В то же время нахождение на периферии военных действий имело и положительные стороны. В частности, почти без остановок продолжал работать телеграф, неукоснительно поставлявший пищу для главной^[86] горичанской газеты «Трясиновский курьер». Остальные новости, как, впрочем, и рекламные объявления, редакция была вынуждена собирать, что называется, на месте, сообразуясь, увы, с австрийской военно-полевой цензурой.

Поэтому заголовки типичного номера «Курьера» выглядели примерно так: Провал генерального наступления сил Антанты – полмиллиона убитых и раненых; Отменный урожай яблок в садах села Храпилово; Таверна пани Руженки – лучшее место для отдыха после работы; Разгром итальянской армии – эпическая победа, достойная пера лучших поэтов будущего; Иерусалим под обстрелом англичан; Пользуйтесь противовошной жидкостью пана Кузявки и сыновей; а на последней полосе обычно шла редакционная статья, например: Выстоят ли русские в 1917 году?

Через несколько месяцев после опубликования этой, приведенной как пример, работы, недвусмысленно пророческой по своему содержанию и незаслуженно не внесенной в реестр классических работ европейской геополитической мысли, цензор, вымаравший из нее большую часть текста и настоявший на изменении заголовка^[87], был переведен в пехотные войска и отправлен на Восточный фронт, что должно было свидетельствовать о неминуемой победе австрийской армии. Поэтому горичане без удивления восприняли весть о кончине Российской империи. Единственное, что омрачало горисландское существование, – нового цензора венское начальство посылать не торопилось. Поэтому в редакции «Курьера» скопилось множество телеграмм: редколлегия не знала, какие из них можно печатать, а какие нет. После недолго размышления было решено придерживаться политики невмешательства и нейтралитета, поэтому заголовки теперь следовали вот такие: Прибыли от контрабанды приносят большую пользу голландской экономике, Прекрасная погода в Цюрихе, Король Испании выступил с призывом к миру.

Однако по-настоящему горячим головам этого было мало. Легко догадаться, что в редакции «Курьера» собрались наиболее передовые и образованные трясиновские граждане – цвет зарождающейся национальной интеллигенции. Также понятно, что среди них примерно половина была благонамеренными германофилами, а другая половина фрондировала привязанностью к странам Антанты. Некоторая страстность, по утверждениям ряда этнографов, имманентная горичанской нации, привела к тому, что в редакции газеты разразился конфликт с применением холодного оружия^[88].

Победителем оказалась прогерманская партия, насчитывавшая, по понятным причинам, чуть больше приверженцев и не побрезговавшая призвать на помощь своих родственников и знакомых. В дальнейшем именно к этому эпизоду^[89]возводят начало внутриполитической борьбы в Горисландии и становление ныне бурно расцветшей национальной демократии. Итак, заперев галльских и англосаксонских низкопоклонников в подвал и не переставая удивляться затянувшемуся отсутствию австрийского цензора, деятели победившей стороны приступили к просмотру телеграмм, поступивших за время внутригазетной междоусобицы. К их немалому изумлению оказалось, что за этот срок успели отречься от престола и германский, и австрийский императоры, а война, по-видимому, тоже закончилась, пусть временно, и совсем не таким образом, как можно было ожидать.

Ошеломлению журналистов не было предела, но после некоторого замешательства они приняли единственно верное решение – бросились с этими сообщениями в дом к трясиновскому бургомистру пану Бураковскому, представителю старинного горичанского рода, поставленному у городского кормила в связи с полным отсутствием прегрешений и наличием некоторых административных заслуг.

Надо сказать, что пан Бураковский был человеком молчаливым и до той судьбоносной поры никогда не проявлял своих политических симпатий, хотя регулярно получал на почте приходившее из Вены жалованье. Впрочем, никаких особых обязанностей у него тоже не было – вообще, после учреждения имперской канцелярией поста бургомистра^[90]никто не хотел браться за эту, могущую оказаться хлопотной, должность. Также оставалась неясной и степень ее доходности – любые власти при необходимости отлично умеют отказываться от обещанного жалования и требовать от должностных лиц бесплатной работы и даже мзды. Поэтому после того как список почтенных и добропорядочных трясиновских граждан был составлен приезжим австрийским чиновником, общество бросило жребий. Он выпал на отставного майора Бураковского, известного также своими усами, голубятней и пристрастием к черешневому варенью, которое отменно готовила его экономка Елена^[91]. Случившееся девятнадцать лет спустя заставляет пересмотреть часто высказываемые мнения о роли случая в истории.

Пан Бураковский выслушал невероятные известия газетчиков, подкрутил длинный ус^[92] и задумался.

– Ну, так что же делать, пан бургомистр? – в нетерпении воскликнул главный редактор.

– Городской голова, – мягко поправил его Бураковский, – пожалуйста, называйте меня, уважаемый, городским головой – так оно все-таки правильней будет по-нашему, по-горичански.

В настоящее время это знаменательное событие отмечается в нашей республике в качестве Дня Национального Языка. Однако больше ничего в тот же самый миг не произошло. Возможно, пан Бураковский прозорливо посчитал, что несколько праздников подряд – чересчур много. Поэтому, выждав некоторое время, в течение которых газета не выходила^[93], пан Бураковский потребовал журналистов к себе и сообщил им, что хочет назавтра сделать чрезвычайно важное заявление для прессы и общественности.

Быстро было решено, что нельзя найти лучшей и, главное, более вместительной арены для предстоящего собрания, чем трясиновская станция. Не верившие своему счастью газетчики бросились расклеивать по всему городу экстренный выпуск «Курьера», украшенный заголовками на любой вкус: «Все на вокзал!», «Спешите слышать!», «Заявление городского головы», а один, особо талантливый репортер настоял на такой передовице: «Голос пана Бураковского – это голос народа!». В дальнейшем именно он стал первым министром печати и информации нашей временно независимой республики.

Немудрено, что к назначенному часу зал ожидания был заполнен. В президиуме находился главный редактор «Курьера», а также главы противоборствующих геополитических газетных партий^[94]. Наконец появился пан Бураковский в перешитых и от того еще более торжественно выглядевших майорских штанах и белом кителе, который достался ему от деда, несколько лет прослужившего по найму в баварском торговом флоте. Городской глава поднялся на импровизированный подиум, откашлялся и дождался, пока успокоится море взволнованных горичан, ожидавших его речь с известной долей нетерпения.

– Дорогие мои! – наконец начал пан Бураковский.

Толпа настороженно притихла.

– Горичане и горичанки, – продолжал он, – пришел тот час, которого мы ждали годы и века.

Кто-то в толпе начал шептаться о том, что надо бы майора на всякий случай запереть, ведь в его возрасте от такого не выздоравливают, а жаль – какой был достойный и во всех отношениях почтенный господин.

– Не напрасны, – гремел пан Бураковский, – были жертвы наших прадедов и прабабок! Не втуне мечтали они, не впустую изнемогали в неравной борьбе!

Тут выпущенный из подвала сторонник Антанты что-то понял и хотел вмешаться или зааплодировать, но его немедля скрутили бдительные соседи, так что ему оставалось лишь колотиться головой об стол, отчего окончание судьбоносной речи бывшего майора сопровождалось мерным постукиванием, еще более оттенявшим ее бодрость и живость.

– Кончилось многовековое иго! – восклицал пан Бураковский. – Нет больше иноземных угнетателей! Наконец-то на наши земли пришла свобода!

В этот момент течение мыслей городского головы дошло и до наиболее германофильствующих газетчиков. От изумления они даже выпустили руки своего пленного коллеги, который, впрочем, этого не заметил и по-прежнему продолжал биться головой о тот же стол.

– Да здравствует независимая Горичания! – провозгласил пан Бураковский. – Ура! Ура! – и первый же зааплодировал.

Ошарашенные горисландцы последовали его примеру.

– Ура! – закричали некоторые, особо догадливые слушатели, в дальнейшем ставшие членами первого кабинета министров.

Здесь пан Бураковский остановил излияния радостных чувств резким движением руки. Народ замер.

– В эту грозную годину, в это смутное, полное неожиданностей и опасностей время мне ничего не остается, – на этих словах многие женщины среднего возраста пустили слезу, – как принять на себя руководство нашей молодой республикой, дабы с наименьшими потерями провести ее между сциллами и харибдами текущей исторической эпохи, – и пан Бураковский указал на пристыженных газетчиков.

Толпа пристально на них посмотрела и о чем-то задумалась. Газетчики сбились в кучу и тоже были готовы заплакать.

Не позволил омрачить этот радостный момент^[95] все тот же сметливый журналист, который особенно доходчиво призывал трясиновцев пойти на вокзал.

– Да здравствует господин президент! – вдруг закричал он срывающимся голосом. – Ура!

– Ура! – хором откликнулись обретшие свободу горичане.

Ответом им был паровозный гудок. Все бросились на платформу, к которой впервые за много лет подходил обычный пассажирский поезд, правда, составленный только из двух вагонов. В первом из них помещался почтенный господин в пенсне и костюме в строгую полоску с семейством, прислугой и домашними животными, а во втором – обширный багаж. Выйдя на перрон, господин без малейшего удивления помахал собравшимся вынутым из петлицы цветком, поправил галстук, прокашлялся и, глядя в небольшой блокнотик, произнес по складам:

– Приветствую дружественный и добрососедский народ! Да здравствуют торговля, нейтралитет и невмешательство во внутренние дела наших стран!

Господина немедленно провели к недавно выбранному^[96]президенту, после чего выяснилось, что он является министром иностранных дел одного из недавно образовавшихся в Европе демократических государств и следует с официальным визитом в еще одно государство такого же рода, столь же небольшое и не менее демократическое. Иностранному министру сразу же было объяснено, что он находится вовсе не там, где думает, а в недавно освободившейся от имперского гнета Горичанской Республике.

Сначала трясиновский гость немного огорчился, но потом понял, что его речь не пропала даром и заверил господина президента в совершеннейшем к нему почтении, равно как и в том, что точно такие же чувства не может не испытывать и недавно избранный президент его собственной родины. После чего вытащил испещренную многочисленными карандашными пометками карту Европы и со всем возможным политесом осведомился у пана Бураковского о размерах вверенной ему горичанским народом территории.

Вот тут нашему Первому Президенту очень пригодились познания, почерпнутые сорок пять лет назад в Высшей Топографической школе имперского Генерального Штаба, поскольку он без всякого труда отчеркнул исторические границы нашей родины, в том числе и несправедливо отторгнутые от нее в XVIII веке области, известные под названием Хуторских огородов, которые с тех пор навечно вернулись в состав Горисландии, ибо, по счастливому стечению обстоятельств, именно эту самую карту использовали в Версале, Рапалло и Трианоне представители великих держав при установлении европейских границ, более или менее существующих по сей день.

25. Горичания и новейшие веяния, или Обострение еврейского вопроса

В скором времени после обретения независимости особенно остро стал вопрос о политике Горисландии – как внутренней, так и внешней. Надо заметить, что и германофильская, и англофранкофильская партии никуда не делись. К ним только добавились скоро ставшие довольно популярными молодые движения социалистов и националистов. Вообще, в эти годы Горичанией овладело поветрие: все, кто мог, основывали политические партии, записывали в них свою родню, некоторых соседей и непременно желали принимать участие в свободных выборах. Если бы не мудрость и неторопливость седоусого пана Бураковского, это могло бы завести нашу неоперившуюся родину неведомо куда.

Первым делом горичане разделились на либералов и консерваторов. Консерваторы же разделились на националистов и конституционалистов, а либералы – на демократов и социалистов. В свою очередь националисты разделились на ярых и умеренных, конституционалисты – на твердых и нетвердых, демократы – на сторонников центральной власти и борцов за самоопределение вплоть до полного отделения, а социалисты – на революционных и ультрареволюционных. Поэтому политическая жизнь Горисландии протекала бурно: с еженедельными правительственными кризисами, ежемесячными досрочными перевыборами и ежесезонным внесением поправок в конституцию. Если бы не женщины, которые не обращали на все это внимания и продолжали работать в поле и дома, не исключено, что горичане вымерли бы от такой политики или хотя бы слегка потрепали друг другу чубы.

В довершение воцарившейся общественной неопределенности выяснилось, что в Горичании возник национальный вопрос. Сами горисландцы об этом не знали, но их надоумил кто-то из приезжих – не то поляк, не то немец. Кажется, он занимал какую-то видную политическую должность у себя на родине, а в наши края попал случайно, перепутав пригородные поезда по дороге на дачу. Ушлые трясиновские газетчики прознали о сей оказии и, пока высокий гость ожидал обратного рейса, взяли у него обширное интервью по всем международным вопросам, а в конце спросили, какие черты горичанской жизни произвели на него наибольшее впечатление?

– Это ж надо, сколько у вас евреев, – отвечал иностранный политик. – Я тут вышел погулять на привокзальную площадь и сразу увидел трех, а потом еще одного с собачкой и, понимаете ли, тросточкой. Как это они у вас до сих пор революцию не устроили? Опасность здесь видится совершенно неминучая, если вовремя не озаботитесь и не прихлопнете, как бы поточнее выразиться, крышку этого громокипящего котла. Такие, скажу я вам, чреватые предметы никак нельзя отдавать на волю волн и вообще игнорировать. Как будто не в Европе живете.

Газетчики смутились и стали чего-то неразборчиво бормотать. Дескать, конечно, мы – Европа, так что если обязательно надо, чтобы евреи чего-нибудь устраивали, мы их попросим, то есть прикажем. Хотя они вообще-то мирные, но если без этого никакого прогресса – ничего не поделаешь, потрудимся, как не потрудиться, ради цивилизации-то...

– Что же, – строго прищурившись, спросил здесь заблудившийся дачник, – неужели ваш добрый народ и погромов никогда не устраивал – в старое-то время?

На это газетчики и вовсе не знали, что ответить: полностью раскраснелись, стали возить ножками по привокзальному песку да глядеть в сторону. Спас их только гудок подъезжавшего поезда, благодаря которому финал интервью получился несколько скомканным. Однако с этого момента горичанам, как никогда раньше, стало ясно, что с евреями надо что-то делать. Вот только никто не мог понять, что именно.

Правительственные дебаты по данному вопросу приняли ожесточенный характер и не раз выходили за пределы парламентской этики. Это привело к политической консолидации горичанского общества, которое в итоге сгруппировалось вокруг двух магистральных течений национальной мысли. Первые, непреклонные консерваторы, считали, что евреям надобно перекрасить волосы, и, по возможности, исправить носы – тогда их сразу не будет видно, отчего предмет обсуждения тут же отомрет. Другие же, склонные к гораздо большей терпимости либералы, полагали, что достаточно будет сбрить евреям бороды. Спор этот разгорелся со столь великой яростью, что сведения о нем начали проникать в зарубежную прессу, которая с удовлетворением отзывалась о происходящих на нашей родине политических пертурбациях, шедших вполне себе в русле мирового исторического процесса.

Однако радикальное недовольство ходом данной дискуссии высказывали горичанские женщины. Во-первых, говорили они, борода – это очень красиво, ну а насчет носов: тут вы, мужики, совсем дураки. Во-вторых, к этому моменту они уже устали работать в полях и требовали от своих мужей, братьев и отцов временно прервать политическую деятельность и поспоспешествовать горисландкам в воспроизводстве общественного и семейного продукта. В довершение, схватки по еврейскому вопросу постепенно перешли в поножовщину, что обычно не так уж сильно нравится дамам.

– Носы! – ревели одни горичане, хватая дубье.

– Бороды! – кричали другие, хватая колье.

– Идиоты! – причитали прекрасные горисландки, накладывая своим милым перцовые пластыря и прочие примочки. – Пора бы вам перестать и оставить евреев в покое!

– Не можем, – оправдывались горичане. – Мировая общественность не поймет, – и хромая бежали на станцию, дабы поскорее прочитать, что пишет о горисландских дебатах международная пресса.

Евреи же обо всем этом оставались в полном неведении, потому что в те, не совсем простые годы, относительно далекие от идеалов свободы, равенства и братства, их никто и не подумал поставить в известность о происходящем. К тому моменту они уже лет пятьсот жили параллельно, но не синонимично горичанскому народу, и взаимодействовали с ним только в рабочее время.

В связи с тем, что познания тогдашних горисландцев о евреях нужно, скрепя сердце, признать недостаточными, очевидно, что еще более недостаточными были познания самих евреев о Горичании. Так же не ясно, имели ли они в то время избирательные права, – мнения ученых расходятся. Ныне по этому поводу разные школы исследователей отстаивают следующие мнения: не имели и не замечали, не имели и не хотели, имели, но не пользовались. В любом случае, выработанный под давлением международной общественности и горисландских дам компромисс стал для иудеогоричан большой неожиданностью.

Дело в том, что возникший было иноземный интерес к нашей родине почему-то быстро угас. Прекрасные горисландки же, наоборот, понемногу разгорались и потихоньку стали намекать мужьям, что, поскольку их по причине политических дискуссий все время нет дома, то пусть не обижаются, если у кого-то появятся не вполне похожие на законных отцов дети, быть может, даже, так сказать, со специфическими носами. Тут стало ясно, что компромисса не миновать. Побузив еще месяца три, горичане послали сказать евреям, чтобы прислали кого-нибудь для особо важного известия. Заинтересованные евреи тут же бросили играть на скрипке, разносить пуговицы и мечтать о революции^[97], а некоторые даже пришли и прямо спросили, в чем дело?

– Это, как бы это... – сказали горичане евреям не без присущей такой оказии высокой риторики, – вы б законспирировались что ли, а? От греха-то подальше. Чтоб ни с общественностью, с этой международной, ни с бабами?

Может, буза и поутихнет, а то надоело, прямо страсть. Мы тут решили, что вам лучше вести себя потише, вот как. Совсем от вас продыху нет, жить людям не даете: четвертый год тут дебатируем. Шишек понаставили, рук-то, ног сколько поломали, а решить ничего не в силах. Может, вы шляпы снимете и фамилии поменяете: авось, кончится это безобразие, тогда опять поговорим. Есть у нас какое-то глубинное предчувствие, что так лучше будет – и вам, и нам.

Тут евреи, известное дело, подняли шум.

– Унижаете! – кричали они, – измываетесь над нами, собаки христианские! Двадцать три, нет, двадцать четыре века пьете еврейскую кровушку! – возглашали совсем уж рьяные, – гори огнем ваш Навуходоносор! Ух, сирийцы окаянные – будет и на вас Маккавей! Инквизиторы мерзопакостные, прогниет ваша горисландская Испания до последней досочки!

Тут горичане поняли, что евреи, действительно – народ очень древний^[98]. Было от чего задуматься. Кое-кто уже начал бурчать, а не переборщили ли, не чересчур ли резво пошли на поводу у иноземного влияния, но их никто не услышал. Некоторые же евреи, впрочем, очень от данных им таким демократическим образом советов обиделись, собрали вещи и уехали незнамо куда, сообщив, например, что в Германии – стране цивилизованной во всех отношениях – к ним с подобными гадостями приставать не будут. Да и в Польше тоже.

Некоторые, правда, старым державам не доверяли и считали, что лучше возложить надежды на соседние с ними страны поменьше да поновее и, стало быть, потерпимее к инаковыглядящим лицам. Самые же проницательные заявили, что вообще отправляются прямиком в Палестину – вот, где тишина и благодать, осталось только благоустроить ее немного и тогда их внуки и правнуки смогут жить на родной земле без всяких треволнений: в довольной неге и душеприятном спокойствии. Еще позавидуете нам лет через пятьдесят, кричали они, и довольно убедительно, но с толку сбили лишь нескольких, не совсем стойких сограждан.

Оставшиеся евреи – то ли наиболее ленивые, то ли наиболее философичные, то ли самые мудрые или, что примерно то же самое, давно понявшие, что от воли Господа не уйдешь, а ей можно только подчиниться, – ничего возражать не стали. Переменили и шляпы, и фамилии, и даже фасон обуви^[99], после каковых действий ни один объективно настроенный человек не мог отличить их от горичан, как ни пытался. Поговаривают, однако, что некоторые горичанки были все-таки в состоянии и что... Но это было бы очень трудно подтвердить документально. Если не невозможно.

26. Горисландия во время Второй мировой войны

Тяжелым испытанием для нашей родины стали непростые годы Второй Мировой войны, оставившие на ее теле глубокие шрамы. Горичания еще не успела вступить ни в одну коалицию^[100], как была немедленно захвачена Германией и ее союзниками. В дальнейшем оккупанты некоторое время размышляли, кому из них должны отойти горисландские земли – видимо, по причине их большой ценности. Решить эту задачу нацисты так и не смогли, хотя, согласно трофейным документам, над ней трудился не один рейхсдепартамент.

Раздоры, внесенные Горисландией в отношения между странами Оси, сыграли немалую роль в недостаточном обеспечении и нечетком планировании военно-политических операций союзников Германии и в целом негативно отразились на боеспособности фашистских армий. Однако и нашу страну не миновала горькая чаша, поскольку в связи с такой неразберихой^[101] рослых горичанских молодцев призывного возраста все время гоняли с места на место, принуждая служить в армиях самых различных стран-захватчиц.

По вполне достоверной информации, сначала алчный до территориальных приобретений Муссолини успешно настоял на включении нашей родины в состав Новой Римской империи. Говорят, во вновь созданном гимне страны Цезаря и Микеланджело должны были быть такие строки: От Абиссинии до Горичании раскинулась наша земля. Вопрос был уже почти решен, но тут Италия потерпела поражение и вышла из войны. Тогда немцы решили передать нашу родину Румынии, учитывая, по-видимому, родственность румынского языка с итальянским. Горисландию даже успели переименовать в Транстрясинское Воеводство. Но тут поражение потерпела и Румыния, а вслед за ней и Болгария, к которой нас вроде бы тоже хотели присоединить и даже начали печатать торговые марки, на которых контуры нашей родины были соединены с пределами Великого Царства Дружественных Рейху Славян.

Недолго пробыла наша страна в составе марионеточного словацкого государства, которое даже было готово признать горичан двоюродными братьями и даровать им полный набор гражданских прав и общественных обязанностей^[102]. Горисландцы отнеслись к этому предложению с большим скепсисом, но, следуя велению времени, отвечали вежливо и уклончиво. Дошло до того, что некоторые словаки приходили брататься на горичанские земли, упирая на общее национальное прошлое наших народов и не менее общее национальное будущее, но, услышав доносившийся из-за гор шум, похожий на тарахтение большого трактора, быстро распрощались и ушли. С тех пор горисландцы считают словаков народом в высшей степени сообразительным.

Особо тяжелым, по воспоминаниям старожилов, стало пребывание Горичании под пятой фашистской Венгрии, которое, впрочем, тоже долго не продлилось. Новые оккупанты непрестанно бравировали своей, как они говорили, уникальной во всей Восточной Европе храбростью, и все время палили в воздух, пугая уцелевшие остатки местного скота и домашней птицы, чье обширное рогатое и пернатое потомство по сей день дрожит при звуке венгерской речи, теряя к тому же дойность и яйценоскость^[103]. Однако очень скоро все венгры уехали обратно на родину, мотивируя это тем, что евреев в Трясинвароше днем с огнем не сыскать, а в Венгрии они пока еще есть – вот и будет чем занять мозолистые мадьярские руки. Зачем венграм так сильно понадобились евреи, горисландцы не вполне поняли, а спросить было не у кого, поскольку венгерский язык очень трудный и никому, кроме венгров, непонятный.

Впрочем, вскоре Венгрия тоже потерпела поражение, после чего Горисландия оказалась под гитлеровским игом – и опять на короткий срок. Вообще, в свете вышеперечисленного роль Горичании в победе над нацизмом выглядит незаслуженно забытой. Вряд ли можно считать случайным тот факт, что все страны, воевавшие на стороне держав Оси, стали нести военные неудачи после включения нашей родины в их состав.

Гораздо вероятнее, что призванная в ряды фашистских армий горисландская молодая поросль искусно и незаметно для всего остального мира саботировала службу и, более того, своим примером деморализовывала целые подразделения. К сожалению, к моменту вступления в Горичанию частей собственно вермахта призывать было уже некого. Только поэтому война затянулась еще на несколько месяцев, хотя и здесь нашему вниманию предстает та же картина: Германия после оккупации ею Горисландии продержалась лишь немногим дольше Италии.

На наших землях гитлеровских захватчиков сразу же ждало жестокое разочарование. Дело в том, что в первые же месяцы оккупации Горичанию уже один раз наводнили немецкие части, одетые в какую-то специальную, особенно черную форму и смазные сапоги. Вызвав в трясиновскую комендатуру все горисландское самоуправление, начальник черноформенных потребовал, чтоб ему немедленно указали все места компактного проживания евреев. Даже если бы горичане хотели немцам помочь^[104], то не смогли бы, потому что евреи уже лет десять как переменили шляпы, и отличить их от горисландцев теперь не мог никто, включая самих наших славных дедов и прадедов. Подробно же объяснять предысторию вопроса городской голова Трясиновки не стал, дабы не затруднять новое начальство.

– Это... – сказал он, низко кланяясь, но не без высокопарности, – осмелюсь доложить вашим превосходительствам, что евреев у нас нет.

Тут все немцы вскочили на ноги и уставились на него с изумлением.

– Что ты мелешь, мужик, – наконец проронил один из черноформенных, – как так – нет евреев? Ты, что, совсем обалдел?

– Никак нет, ваша светлая пресветлость, – отвечал горичанский государственный деятель, ничуть не оробев, но немного сокращая историческую реальность, – те, кто не хотел снимать шляпы, уехали. Все. Подчистую. Никого не осталось. Честное-благородное, – а остальные члены местного самоуправления начали тоже слегка кланяться, дабы показать немцам, что говорящий не лжет.

Воцарилось долгое молчание.

– Ха! – вдруг воскликнул самый черный немец и ударил себя стеком по ладони. – Да вы, горичанфольк, молодцы!

Горичане вежливо покивали ему в ответ, дабы показать, что да – молодцы, не спорят, мол.

– Это значит, что нам у вас нечего делать – так что ли? – уже довольно весело спросил немец.

Горичане опять ему вежливо покивали: дескать, да – нечего.

– Ну, и прекрасно, доннерветтер! – заметил тот. – Сэкономим силы. Брали бы ваши соседи с вас пример – нам бы совсем работы не было.

Горисландцы и тут покивали: знамо дело, брала бы вся Европа с нас пример – никто бы горя не знал. Да не доросли еще, соседушки.

Поэтому остаток войны немецкие части, оказавшиеся на территории Горичании, бездельничали и разлагались. Сражаться им больше не пришлось. Основные удары войска союзных держав наносили на других направлениях, а в Горисландии дело не дошло даже до возведения оборонительных редутов. Поначалу немцы, правда, все-таки поискали евреев – ох уж эта германская дотошность! Но, как упоминалось выше, отличить евреев от неевреев не могли уже и сами горичане, что уж говорить о приезжих. Не зная, чем себя занять, доблестные солдаты вермахта переставали заботиться о поддержании личного обмундирования в надлежащем виде, слонялись по горисландским долам с потухшими глазами и постепенно теряли боевой дух.

Дабы держать солдат в тонусе, начальник гарнизона господин Липсков беспрерывно устраивал смотры, марши, стрельбы и экзамены по полевому уставу, но свободного времени у вояк все равно оставалось более чем достаточно, что давало им возможность по-прежнему продолжать бесцельные и депрессивные прогулки по горичанской местности. Как-то обер-лейтенант пожаловался на это пани Руженке. Здесь надо сказать, что сам герр Липсков происходил из старой прусской офицерской семьи и даже не очень сильно усердствовал в поисках неизвестно куда исчезнувших евреев.

– А что, господин лейтенант, – сказала проницательная пани, – без дела-то томятся солдатики, скучают?

– Ох, и не говорите, прекрасная пани, – ответил герр Липсков, потягивая местное пиво, на повсеместную варку которого он с самого начала своей командировки смотрел сквозь пальцы. – Прямо и не знаю, что делать. Вчера опять приходили ваши, жаловались: кто из солдат начал по свиньям и коровам постреливать, а кто, наоборот, очень к скоту, как бы это поточнее сказать, пристрастился. И скот от этого молоко, дескать, теряет, да и худеет тоже. Беда с вашими женщинами. Где я только не был: и во Франции, и на Украине – везде у наших молодцов никаких проблем не существовало. А ваши бабы – ужас какой-то. Последних мужиков забрали в венгерскую, кажется, армию... уже сколько времени тому будет – месяца два, наверно, а они все терпят и ни на какие уговоры не поддаются.

– Это, герр лейтенант, верно, – подтвердила опытная пани. Тутошние бабы – они особенные. Оттого наша страна на них держится. Иначе давно бы упала и все окружающие народы раздавила. Так что, заместо того, чтобы ругать, можете сказать нам спасибо. Особенно вы, немцы – соседи все-таки. Хоть если честно, сдается мне, что дела ваши и так не ахти.

– Спасибо, – отозвался вежливый лейтенант, в дальнейшем успешно демилитаризованный и денацифицированный, и занимавший различные ответственные посты в демократическом правительстве новой свободной Германии. – Дела действительно плохи. Хотя это, конечно, военная тайна. И я бы убедительно попросил вас, прелестная пани...

– Ну, посудите сами, Mein Heber Herr, какая еще у вас может быть от нас тайна? – вразумляюще прервала его пани Руженка. – Мы ж ваших солдат кажинный день видим. Это вам только кажется, что вы покрепче итальянцев да румынцев будете. А с нашей-то колокольни – разница между вами совсем невеликая. Так что вы лучше возьмите себе добавки – неизвестно, прости господи, сколько вам осталось попивать да поедать вдосталь. У русских-то, известный коленкор, даже на себя жратвы не хватает. Хорошо еще, если воду давать будут и в сортир выводить вовремя. Да и я с вами выпью с горя-то. Ведь меня, бедняжечку, за то, что я вас по своей бабьей жалости потчевала, тоже по головке не погладят. А от русских пивом не откупишься – чай, не немцы. Давайте, добивайте уж все подчистую, покуда силы есть.

– И то правда, – согласился герр лейтенант и потребовал еще одну кружку того же, что и в каждое посещение: черного и самого густого. И выпил до дна. Оккупация продолжалась. Горичания истекала^[105].

27. Освобождение Горисландии от немецко-фашистских захватчиков

Союзные войска вошли в Горичанию сразу с двух сторон и за целый день до известной встречи на Эльбе. Посему именно наша родина достойна именоваться местом соединения армий антифашистской коалиции и отправной точкой определения послевоенного устройства Европы. Только благодаря досадному недоразумению первенство в этом вопросе было зачем-то отдано небольшой германской речушке.

На самом деле, в конце апреля 1945 года американские пехотинцы доблестно преодолели горные ущелья, отделяющие Горичанию от остального мира с запада, а Красная Армия, не считаясь с тяжелыми потерями в живой силе и технике, но в каком-то смысле тоже доблестно, перебралась через полунепроходимые болота, отсекающие Горисландию от остального мира с востока. Никаких войск противника они, несмотря на длительные поиски, не обнаружили, ибо силы вермахта, полностью убедившись в идеологическом крахе нацизма, а также в полной незащитимости горичанских рубежей^[106], уже покинули пределы нашей свободолюбивой родины, преследуемые истошным свистом и улюлюканьем героических горисландских партизан. Свежесформированные отряды последних были созданы за несколько дней до освобождения из хлопцев допризывного возраста и пополнены горичанами, которые, будучи насильно мобилизованы немцами, теперь срочно возвратились из разбитых фашистских армий, и приняли посильное участие в очистке запачканных оккупантами горисландских сеновалов.

За несколько дней, прошедших после окончания оккупации, кривой Стефан, хороший приятель пани Руженки и временный совладелец придорожного шинка, успел восстановить производство обжигалки, прерванное коварными захватчиками. Воины армий-освободительниц немедленно воздали должное оригинальному продукту нашей родины, после того как, и вследствие того, что тщетные поиски недобитых тевтонов окончились ничем. Испытав друг к другу взаимную симпатию, русские и американцы отменно наклюкались, чем сильно успокоили горичан, уяснивших, что новое иго, каковым бы оно ни оказалось, будет заметно веселее, чем немецкое^[107].

Не желая драться друг с другом, несколько нетрезвые красноармейцы и джи-ай вновь было пустились на поиски фрицев, однако успели вспомнить, что тех давно и в помине нет. Засим они предались поиску европейских союзников^[108], но войска оных достойных наций так и не сумели добраться до труднодоступных горичанских земель^[109].

Уяснив, что ни галлов, ни бриттов по соседству не оказалось, храбрые солдаты держав-победителей сразу же начали маяться бездельем (особенно следующим утром после исторического рукопожатия, на чугунную-то голову...), что могло привести к преждевременному началу Холодной войны и не самым лучшим образом сказаться на благосостоянии горичанского народа. Тем более что запасы обжигалки к тому моменту иссякли, и сверхдержавным молодцам приходилось пробавляться пивом. По счастью, кто-то из добрых людей указал доблестным воинам, что девица Руженка, прямая внучка и праправнучка уже знакомых нам исторических лиц, еще с довоенных времен величала себя почетной консульшей французской республики, чем ее многочисленная семья^[110] нескрываемо гордилась. Происхождение этого титула теряется в бездне времен, но носила она его, безусловно, не без оснований. Несколько отступая в хронологии, отметим, что даже начальник немецкого гарнизона обер-лейтенант фон Липсков, человек отчасти благородный и знавший толк в европейских кунштюках, был ей весьма признателен за некоторые услуги на, так сказать, французском фронте^[111]. Пани же отвечала ему взаимностью и, по ряду примет, несла главную ответственность за успешный побег указанного лейтенанта в западном направлении, осуществленный посредством сокрытия живого, но слегка испуганного лейтенантского тела под рогожей и транспортировки его на телеге совместно с грузом ароматических сельскохозяйственных отходов.

Нестройными рядами солдаты-освободители удалились сводить счеты с Руженкой и ее прилежными работницами, чем и занимались в течение значительного промежутка времени^[112]. Посему и демократы, и коммунисты позабыли (а потом и не захотели) отрапортовать своему начальству как об освобождении Горичании, так и о встрече с войсками доблестных союзников. Именно этому, в высшей степени случайному обстоятельству река Эльба и обязана своей совершенно незаслуженной славой. Однако теперь справедливость восстановлена, учебники истории отправлены на переработку, а неподалеку от дома пани Руженки^[113] в память о знаменательном событии установлена мраморная стела «Плоды освобождения», представляющая собой младенца, рождающегося из пивной пены.

28. Послевоенное государственное устройство Горисландии

К сожалению, через некоторое время американские войска покинули наши гостеприимные земли, даже не успев как следует проспаться с очередного бодуна. Русские же в тот раз надрались настолько сильно, что сами этого не заметили и продолжали дрыхнуть. И в итоге остались жить у нас еще на целых сорок лет.

С годами они даже немного обустроились: возвели из кирпича какие-то прямоугольные конструкции с толстыми стенами и узкими окнами, а затем покрасили их желтой краской, которая продержалась только до следующей весны, а потом начала опадать широкими пластами. Правда, не считаясь со средствами, отведенными на внешнее оформление реальности, русские вылили на стены и крыши новых зданий столько ведер и цистерн всякой многослойной химии, что, несмотря на ежегодные потери в желтизне, монументальные символы иноземного господства и засилья не успели целиком облупиться вплоть до наступления свободного и счастливого настоящего.

Сейчас эти пятнистые постройки показывают любопытным туристам, жаждущим узнать, насколько тяжело горичане страдали под невыносимым русским гнетом^[114]. Большинство этих сооружений, впрочем, уже покрасили заново и устроили в них гостиницы различных категорий комфортности.

Любопытно, что туристы-французы обычно выбирают те номера, на которых до сих пор сохранились решетки, и по утрам выходят из своих номеров хорошо выспавшимися и улыбающимися, а сопровождающие их женщины – особенно довольными. Загадочен все-таки организм просвещенного европейца!

Еще одним важным сооружением мемориально-пропагандистского характера, возведением которого русские занимались долго и тщательно, был большой памятник кому-то из особенно любимых и почитаемых их соотечественников – по-видимому, деятелю культуры, хотя какая у русских культура? Деятель этот, надо признать, был весьма дороден и крепок сложением, одевался скромно и неброско, ходил, судя по всему, только в стоптанных сапогах и любил затягиваться в широкие ремни. К сожалению, этот вот самый дородный стан, в силу своих невероятных размеров, вытеснял из поля зрения приблизившегося зрителя вытесанный из камня лик, который, по этой причине, мы не можем описать во всех деталях – ведь издали физиономические черты монументального героя проступали не столь четко. Оставалось лишь ясным, что сей литератор или, может быть, музыкант^[115], был усат и широкобров.

Так вот, поначалу русские долго выбирали место для этого памятника, а выбрав, порешили установить его на высоком холме, прямо на излучине Трясинки. Местных старожилов, попытавшихся объяснить, что почва там топкая и для монумента не самая подходящая, они выслушали внимательно, а потом куда-то увезли, да так далеко, что их больше никто не видел. Народ у нас, как известно из истории, оседлый и к путешествиям особо не склонный, поэтому больше никто русским советов не подавал. Они же заложили в приглянувшийся им холм побольше взрывчатки и так рванули, что пуп горичанской земли приобрел громадную дыру прямо посередине. Тогда на специальном поезде приехало несколько сот русских, одетых в серые полушубки из неизвестной ткани^[116], и долго – целую зиму – чем-то в той дыре стучали. Обратно они уехали, по всей видимости, ночью, ибо больше их тоже никто не видел.

Затем на громадной барже, спустившейся по реке, русские притащили громадный продолговатый камень. Для пьедестала, догадались наиболее смышленые горичане. Камень этот, несмотря на присутствие многочисленной тяжелой техники, никак не вставал в приготовленное для него в холме ложе. Тогда, на новом поезде, опять приехали русские в серых одеждах, оплели камень веревками и наконец уложили его так, что он выступал из земли наиболее ровной своей стороной. Это, должно статься, весьма обрадовало синих русских, потому что на следующий день они устроили грандиозную попойку, завершившуюся не менее значительным салютом из разных видов оружия.

Назавтра жившие неподалеку от многострадального холма горичане заметили, что серые русские куда-то подевались, а оставшиеся на месте синие растерянно бегают вокруг будущего монумента и очень громко друг на друга кричат – до хрипоты и полного посинения. Вскоре после этого довольно громкий салют донесся уже с западной стороны, где, о чем еще не знали тогда горисландцы, находился желанный свободный мир. Услышав этот гром, синие русские сели рядком и громко заплакали.

Через день с восточной стороны пришло четыре поезда подряд с новыми синими русскими и серой одеждой для старых синих. Те без радости, но и без особых споров переоделись, и тут же начали работать вместо пропавших серых. Однако получалось у них плохо, и после месяца усилий постамент, вместо того чтобы выровняться, как им, видимо, хотелось, вовсе перекосился.

Тут новые синие русские опять стали ругаться, не хуже прежних, и вскоре привезли свежий эшелон серых, попроворнее, но этим дело поправить не удалось. Тогда еще через несколько дней в Трясиновку в отдельном вагоне доставили совсем старого человека, согнутого и седобородого, в роговых, скрепленных проволокой очках, тоже одетого в серое, и долго водили его вокруг холма. Седобородый же только недовольно мотал головой и разводил руками. Но потом смилостивился и что-то посоветовал.

Синие слушали его очень внимательно. Издалека было видно, что он выдвигает какое-то своебытное решение возникшей инженерной проблемы, но обуславливает его строгим выполнением предложенных инструкций. Вскоре русские стали упорно мешать песок и смешивать его с мелом, привезенным из карьера на другой стороне Трясинки, а потом разравнивать его по поверхности пьедестала. Старичок в серой одежде ходил вокруг стройки в окружении нескольких синих, которые вели себя очень прилежно и по легчайшему мановению его руки бегали туда-сюда. В конце концов площадочка стала ровнехонька на загляденье. Тут русские опять выпили, но на этот раз совсем немного и никакого салюта не устраивали, а назавтра проводили своего старичка на станцию и долго махали ему фуражками.

Через две недели после этого мимо трясиновской пристани медленно-медленно протащилась осевшая почти до самых бортов еще одна баржа, на которой в важной позе возлежал тот самый усатый русский художник или, может быть, литературный критик, или даже сочинитель; все-таки, такое трепетное отношение к представителю культурного слоя, даже у варваров, не может не вызвать некоторого уважения. Однако увидев его, синие вовсе не обрадовались, а стали поодиночке и парами бегать по берегу, махая руками и иногда приседая, как будто желали поднять что-то очень тяжелое. Потом они опять пили и опять без салюта, и часточасто бегали на трясиновский телеграф, которым заправляли еще с самых ранних послевоенных времен.

Впрочем, разгадать содержание их депеш не представляло сложности для внимательного наблюдателя, поскольку эшелоны с серыми русскими теперь шли безостановочно. Каждый из них привозил с собой по длинной грубой веревке, которые они потом связывали между собой и постепенно обматывали несшую культурного деятеля баржу.

А хорошенько обмотав, начали тянуть к берегу – и не без успеха. Однако тут их поджидала неудача: прогнившая, надо полагать, за долгое плавание баржа не выдержала столкновения с прибрежным песком и треснула вдоль. К счастью, монумент был столь широк, что не потонул, а погрузился в воду не более чем наполовину. Поэтому со следующим эшелоном приехали водолазы в стальных шлемах, но тоже с веревками, которыми они, в свою очередь, обмотали уже статую, после чего ее все-таки удалось вытащить на берег. Водолазы по этому поводу немного, естественно, выпили, без салюта, погрузились в эшелон и уехали. Работавшие на станции горичане заметили, что лица у них были очень довольные – вот как прикосновение к культуре влияет и на самых дремучих дикарей.

Русские еще несколько месяцев дотягивали до пьедестала монумент своему неизвестному писателю – потребуется не один том, чтобы описать это в подробностях, что ни в коем случае не является нашей целью. Достаточно будет сказать, что их усилия увенчались полным успехом. Статую удалось не только водрузить на пьедестал, но и зафиксировать в вертикальном положении. Перед тем как приступить к этому, так сказать, финальному аккорду, синие долго совещались и, видимо, что-то вспоминали, а потом дружно плюнули через плечо, постучали друг друга по головам^[117] и взялись за веревки.

Когда же монумент устремился головой к небу, они пришли в совершеннейший восторг, кидали шапки на землю, обнимались и даже целовались, но только между собой, а серым кричали что-то одобрительное, на что серые столь же одобрительно откликались.

Потом у них был, как водится, праздник и опять же с салютом – на этот раз последним. Поскольку проснулись горисландцы одновременно с разноцветными русскими от страшного грохота, сопровождаемого не менее громким всплеском. Судя по всему, за ночь статуя немного перекосилась, мел с песком вышел у нее из-под ног, после чего она попыталась встать на твердую землю, но неудачно, и закономерно оказалась в лежачем положении почти на самой середине Трясинки. Размеры невезучего создания были таковы, что вытянутая вперед рука задумчивого русского музыканта^[118] выступала из волн и указывала пальцем в небо.

Тут синие русские стали, не раздумывая, раздеваться. Сердобольные горичане, несмотря на все нежелание давать какие-либо советы, хотели было предупредить их, что вода в это время года довольно холодная, но, к их вящему удивлению, бывшие синие никуда не полезли, а переоделись во все серое, расселись по бережку и стали петь какие-то протяжные песни. А когда наутро к городу подошел новый эшелон, то положили руки за головы и стали к поезду спиной, а некоторые даже сели на корточки. Из вагонов, что особенно любопытно, вышли не новые синие и даже не какие-нибудь радужные^[119], а точно такие же по-старому одетые серые русские, которые бросились на здешних недавно еще синих и стали их обнимать, бросая при этом шапки вверх и не всегда их ловя. Привезенные ими новости, похоже, обрадовали бывших синих, которые опять стали раздеваться и искать свою старую форму, которую к тому моменту хозяйственные горичанские дамы уже успели растащить по неотложным надобностям.

Тут наступил в высшей степени полный переполох – похоже, сами русские не знали, кто из них во что должен наряжаться. Они поочередно бегали на телеграф и слали депеши по разным адресам. Но ответа им все не было, да и новых поездов тоже не прибывало. Говорят, некоторых из них уже посетила мысль о перманентном заселении горичанских просторов, хотя без прямых инструкций они не могли на это отважиться. Однако длительная неопределенность человеческого положения, как известно, приводит к отвыканию от инструкций, и кто знает, что могло бы воспоследовать. Это вам не шуточки, а сплошной мороз по коже. Представьте себе русских, отвыкших от инструкций – бр-рр, сразу подступают дрожь, озноб, а волосы становятся по стойке «смирно», несмотря на присущую нам национальную храбрость.

Остается лишь со страхом гадать, какова была бы судьба нашей милой родины, в которой могли навек остаться орды плохо одетых восточных варваров, но, к счастью, уже летом над Трясиновкой завис небольшой самолетик, из которого десантировалось с десяток русских, одетых в совершенно невиданные раньше полевые костюмы светло-зеленого цвета. Они привезли какую-то бумажку, которую зачитывали без разбора всем соотечественникам – и серым, и синим, и тем, кто успел вырядиться в одеяние смешанного цвета.

Прослушав эту бумагу, русские скопом повалили на вокзал, куда стали понемногу приходить и уходить поезда, не вмещавшие всех желающих. Русские, не попавшие в отбывающий, как правило, вечером эшелон, с вокзала уходить не желали, а оставались ночевать в зале ожидания и камере хранения. И так недель пять – до тех пор, пока все не уехали куда-то на восток^[120].

Светло-зеленые же никуда отбывать не собирались, а отправились на телеграф, вызвали туда избранных горичанских граждан, коим объявили, что с тяжелой годиной покончено навсегда, и что никакого неудовольствия они горисландцам доставлять не намерены, а, наоборот, желают восстановить традиционную дружбу, испокон веков существовавшую между нашими народами, и что вообще они теперь будут жить на почте, поскольку, если по-честному, кроме почты и вокзала, им от горичан ничего не нужно.

– Ну и ладно, живите на здоровье, только письма-то вскрытые заклеивайте поаккуратнее, – отвечали горисландцы.

– Конечно, конечно, – сказали русские, – теперь же другое время. Конечно, будем заклеивать.

После чего вполне удовлетворенные развитием мировой истории горичане отправились по домам. На улице они, к большой своей неожиданности, увидели евреев, о существовании которых уже сумели успешно забыть – причем никто не помнил, когда именно. Да и долго ли, спросим мы, приобрести историческую амнезию, при таких-то потрясениях?

– Мы это, просто... – смущенно сказали евреи. – Думаем мы, что... – продолжали они, глядя в землю. И совсем уж тихо закончили:

– Шляпы-то теперь как? Очень бы хотелось снова надеть. Вы не возражаете?

29. Горичания и окончание Холодной войны

Жизнь горичанская текла неспешно. Русские – а было их где-то около десятка – обитали в пристанционной надстройке, работали на почте, иногда сверяли железнодорожное расписание, но жить горисландцам не мешали. Одевались они теперь скорее в коричневое и часто сливались с окружающим пейзажем. Народ наш, конечно, стонал под иноземным игом, но еще чаще об этом иге забывал.

Иногда, впрочем, жены русских – а вот они как раз одевались в платья ярких расцветок – выходили из дома, чтобы пройтись по трясиновским улицам, как они сами говорили, за покупками. По впечатлениям горичан, среди них часто наблюдались маниакально-депрессивные приступы довольно странного свойства. Например, некоторые совершенно неадекватно вели себя в городских лавках, то скупая запасы нижнего и теплого белья, то ударяясь в ничем не спровоцированные истерики.

– Ой, бабоньки! – обычно кричала одна из них, – ну почему ж у них все есть?

Другие товарки в таком случае хватали ее за руки и за ноги и побыстрее выносили на свежий воздух. По-видимому, причиной таких припадков была ранее не описанная учеными разновидность клаустрофобии. Это выглядит логично, ибо русские – народ степной, любящий незамкнутые пространства, оттого их часто охватывает паника в закрытых помещениях.

С годами приступы участились, поэтому горичанские торговцы, видя идущих по улицам русских, стали вывешивать в окнах таблички: Закрыто на обед, Переучет, Санитарный день – которые, кстати, сами же оккупанты и завезли в Трясиновку в несоразмерно больших количествах. Из-за этого обстоятельства психологический климат в русской общине значительно ухудшился. До заходивших на почту горисландцев не раз доносились громкие крики из подсобных помещений, как правило, женские. В ответ им обычно слышалась неразборчивая и смущенная мужская речь. Сами же русские стали выглядеть много хуже: побледнели и приобрели мешки под глазами, потому что, видать, очень плохо высыпались. Так эффективен был особый, выбранный нашим народом способ пассивного сопротивления гнусным захватчикам.

Время от времени слухи о скандалах среди горичанских русских доходили и до самой России – непонятно, каким образом, но это происходило с достаточной регулярностью, заставляющей думать о закономерности. Обычно вскоре после поступления слухов в Москву на трясиновскую почту приходила длинная и совершенно секретная депеша, запечатанная в красный конверт. Читать ее должны были все и обязательно молча.

Вскрыв конверт и ознакомившись с содержанием вложенных в него инструкций, русские обоих полов бежали в трясиновские магазины и брали их штурмом, невзирая ни на какие таблички. Горичане даже не пытались сопротивляться, а, наоборот, запрашивали самые несоразмерные цены, зная, что обычно скупые русские в данном случае совсем не расположены торговаться, поскольку близок тяжелый час их расставания с землей Горисландии, вслед за чем на вокзал заедет новая смена ненавистных колонизаторов и все опять пойдет по-старому. Так изобретательный ум нашего народа раскачивал и подрывал экономику враждебной державы.

Старания горичан не прошли втуне. В самом скором времени тамошние русские, по рассказам информированных лиц, стали чувствовать нехватку сметаны, потом масла, а затем и молока. После чего их глубоко враждебная горисландцам экономика разбилась в клочки. Согласно самой распоследней депеше, московская клика вынуждена была прекратить финансирование оккупации трясиновской почты и трясиновской же станции за полным отсутствием свободных средств.

Печально ходили интервенты по горисландским улицам и тратили последние деньги направо и налево. Покупали даже горичанские нитки, признаемся, не пользующиеся большой популярностью у представителей нашего народа^[121]. Некоторые захватчики пытались вызвать горисландскую жалость упоминанием о том, что теперь им, дескать, жить будет негде. Не разжалобили. Как будто мы не знали, что русские, кроме памятников, ничего строить не умеют. Вот и не нойте, живите вокруг своих постаментов, а мы будем жить на наших печках – через сто лет посмотрим, кому будет лучше.

Потом за русскими пришел последний эшелон с востока. Мест в нем было мало, а вагоны – сплошь плацкартные.

– Вот он, наш паровоз! – грустно закричали русские, а потом без особых споров предъявили контролерам свои билеты с погашенными командировочными удостоверениями, загрузились и уехали.

Так закончилась Холодная война.

30. Горисландия и невозможность решения еврейского вопроса

В одном из первых поездов, пришедших на нашу освобожденную родину с запада, находились одинаково странно одетые люди. Прямо с вокзала они отправились в трясиновскую мэрию и осведомились, где находится ближайшая синагога? Получив ответ, что ни о чем таком в Горичании слыхом не слыхивали, они стали бить себя по лбу, рвать волосы, колотить в грудь и топтать одинаковые черные шляпы, хором при этом приговаривая:

– О, горе тебе, Израиль!

Спустя три с половиной часа они прекратили причитания и осведомились:

– Так что ж, евреев совсем не осталось?

– Почему ж это не осталось? – отвечали им облеченные к тому времени властью и вполне демократически избранные горисландцы. – Куда ж они делись? Здесь все, родимые.

– О, так им просто не давали молиться и соблюдать установления? – воскликнули неизвестные. – Слава тебе, Израиль! – и стали разглаживать волосы, расправлять шляпы и накладывать примочки на обстуканные ранее места.

Через некоторое время с этим было покончено, после чего приезжие торжественно объявили горичанам, что хотели бы выкупить то место, где раньше была синагога, отстроить и обустроить ее должным образом, а потом передать в безвозмездное пользование еврейской общине города, временное помещение для которой они намерены сейчас же снять по любой цене, не превышающей справедливую рыночную.

– Отчего ж, – отвечали горисландцы. – Снимайте, конечно. Только эта вот, еврейская община, – что за зверь-то?

– Об этом, – отвечали уже вполне оправившиеся от переживаний гости горичанских широт, – не беспокойтесь, а лучше покажите нам имеющуюся в наличии вакантную недвижимость. Выяснилось, что ничего, отвечающего этому определению в Трясиновке не было, кроме сарая во дворе у пани Руженки^[122]. После долгого торга приезжие сняли сарай на год, после чего арендовали и все комнаты в доме пани Руженки, значительно, таким образом, увеличив ее благосостояние. Назавтра, когда они снова явились в трясиновский муниципалитет, слухи об их деяниях уже успели разнестись весьма широко.

Именно поэтому, как только по-прежнему облаченные в диковинные одежды Руженкины постояльцы изъявили желание видеть евреев, облеченные народным доверием демократически избранные горисландские лица немедленно затруднились с ответом.

Дело в том, что с евреями в Горичании произошла странная история. Когда они снова возникли в жизни гойс..., тьфу, горисландского общества, оказалось, что надеть шляпы желают отнюдь не все, а только наиболее смелые. Затем выяснилось, что исторические события XX века сделали их физиономические отличия от прочих горичан не столь явными. Ученые до сих пор спорят, стали ли евреи похожими на горисландцев или наоборот – горичане на евреев? Боимся, однако, что даже вполне научное решение этого вопроса не окажется достаточно плодотворным, не говоря о том, что вопрос очень уж тонкий со всех точек зрения и стоит ли вникать в него слишком подробно.

В любом случае, когда во времена русского засилья на трясиновской почте, выражавшегося в почти стопроцентной пропаже посылок и утрате торговых связей с Западом, в Горичании возник дефицит шляпной материи, болванок, ниток и лент, то незаметно для всех исчезла и последняя черта, явственно выделявшая евреев из окружающей среды. Таким образом, воздать приезжим полное удовлетворение было никак невозможно, хотя демократические власти, наслышанные об удачном гешефте, совершенном пани Руженкой, очень хотели это сделать.

Под какими-то предлогами им удалось затянуть время: сначала – с помощью разговора о тяготах печального прошлого, потом – благодаря подробной прорисовке светлых перспектив грядущего. Незаметно подошел вечер, словарный запас горисландских народных избранников неотвратимо иссякал, но тут приезжие вдруг встали и удалились, сообщив, между прочим, что вплоть до послезавтрашнего дня они не будут заниматься ничем, кроме прогулок и песнопений. И другим не советуют. Не понимая, чем вызвана данная задержка, но, тем не менее, радуясь неожиданной отсрочке, демократические власти вызвали для задушевного разговора нескольких особенно патриотических и проверенных горичан.

– Где наши евреи? – потрясая руками, спросили демократически избранные власти.

– А кто ж его знает – флегматично отвечали патриотически-настроенные горичане. – То ли прячутся, то ли слились с населением. Что, почитай, одно и то же.

– Вы, что, с ума посходили?! – вскричали демократически избранные власти. Тут на нас может упасть золотой дождь, а вы предъявляете какие-то совершенно анахроничные отговорки. Во всех прогрессивных развитых странах есть евреи, все прогрессивные развитые страны борются за их равноправие, в случае антисемитских инцидентов выступают с их решительным осуждением, а также укоряют иные неразвитые и непрогрессивные страны, в которых эти инциденты случаются чуть чаще или, наоборот, чуть реже. И как мы можем оставаться в стороне, я вас спрашиваю? То есть: мы вас спрашиваем! – добавили власти и строго поглядели на патриотически настроенных горисландцев.

И поразмыслив еще немного, слуги отечества пришли к спасительной мысли:

– Так что надо нам кого-нибудь назначить евреем.

Эта идея поразила присутствующих своей простотой и эффективностью. Патриоты не возражали – на то они и патриоты, а не либеральная шушера. Было решено бросить жребий среди взрослых жителей Трясиновки^[123] и по его результатам определить, кому же стать евреем. В самые краткие сроки было установлено число вакансий, определены порядок жребия и его условия. Сначала в евреи просто принимали всех желающих, но потом народ наш, надо отметить, проявил присущую ему сообразительность, и количество кандидатов выросло экспоненциально. Увеличение квоты ни к чему не привело. С тяжелым сердцем власти объявили, что всем стать евреями не удастся, ибо такая метаморфоза будет выглядеть подозрительно.

– Что поделать, – отвечали горичане, – не всем счастье.

Всего через несколько часов, вместивших в себя обвинение в подтасовке, двойной баллотировке и подлоге бюллетеней, физическое воздействие на членов комиссии по распределению вакансий и публичное оскорбление демократически избранных властей, несколько десятков везунчиков торжествующе направились домой, дабы успеть сшить себе хоть какие-то шляпы.

Увидев на следующий день небольшую группу улыбающихся людей, на головах которых было напялено черт знает что, приезжие не смогли сдержать слез радости.

– Благословен будь, Израиль! – неоднократно восклицали они, воздымая руки к небу.

Назначенные евреями горичане радостно кивали в ответ.

Так все с той поры и образовалось, ко всеобщему удовольствию. Представители разных иудейских конфессий: ортодоксальной, не очень ортодоксальной и совсем неортодоксальной регулярно приезжают в Горичанию из Америки, Канады, Англии и Аргентины – тех стран, где евреи составляют большинство населения – и вносят посильный вклад в строительство синагог^[124], школ, детских садов, физкультурных залов и культурных центров. Последние, как правило, пустуют, поскольку горисландских евреев не хватает, чтобы заполнить все эти храмы духа одновременно. Хотя...

Недавно у демократически избранных властей появилось соображение, что и эту небольшую недоработку тоже можно исправить.

31. Горичания и светлое будущее

Вот мы и подошли к концу нашего краткого обзора горисландской истории и культуры. За спиной у нас – многие века и тысячелетия, во время которых наши прадеды и прапрадеды, не покладая рук, строили и ваяли, вдохновляли и споспешествовали, совершали и совершенствовали, возводили и модифицировали, преодолевали и покоряли. Что же особенно привлекает наш взор – конечно, будущее Горичании (Горисландии). Ведь теперь оно уже неразрывно связано с цивилизованным миром, с международными организациями, с мировыми институтами, с правами человека и общечеловеческими же ценностями, которые горичане отныне и навсегда будут защищать вместе со всеми.

Как же мы жили раньше без прав человека – плохо! Как же вели себя, не имея понятия об общечеловеческих ценностях – не лучшим образом! Как же было нам, пока мы не вступили в международные организации – одиноко!

Подумайте сами: вокруг немцы, русские, турки, австрийцы, татары и в дополнение – поляки. Это же с ума можно сойти в такой компании! А мы не сошли.

То ли дело сейчас – и немцы, и австрийцы, и поляки, и турки, и, к большому сожалению, русские. Только татар нет, даже обидно^[125]. Но мы и это переживем.

В заключение поздравим дочитавших – это же сколько знаний они сподобились приобрести! Какие высоты духа покорить! Прямо завидно. А об отбросивших сию книгу посередине или, тем более, в самом начале, попечалуемся – нежелающий обучиться новому и не внемлющий исторической очевидности лишь сожаления достоин. Бедные они, бедные! Ну, ничего – вы же им расскажете, как много они потеряли, правда? (Не забудьте, пожалуйста. Обещаете?) Ну и славно.

На этой в высшей степени оптимистической ноте мы, с вашего позволения, и завершим наш скромный труд. Пусть будет ему земля... Нет. Пусть никогда не смеркнет память... Нет, это тоже не о том. Как же?..

Вот так, наверно, лучше всего:

Пусть вечно живет Горисландия (Горичания), пусть никогда не поредеют ее долы и долины, леса и чащи, поселки и деревушки, проселки и прогалины, пусть вечно хорошеют и хороводятся ее дочери, пусть никогда не уменьшается смелость и смекалка ее сыновей, пусть не мелеет, а только заболачивается уникальными травами Трясинка, пусть, не теряя исторического облика, обрастает пахнущими свежей краской кварталами Трясиновка, пусть никто вовек не сможет издать атлас Европы и, тем более, мира, позабыв указать на карте нашу милую родину!

2003–2013, 2022