
Алена Котова
Любимая кукла Тодда Эддерли
В маленький дождливый город Хэмворд переезжает Филип Вуд – талантливый доктор. С самого детства он общался с духами, и ему не повезло влюбиться в одну из проклятых душ. Для того чтобы оживить умершую девушку, Филип убеждает одинокого мастера игрушек Тодда создать большую куклу для того, чтобы она могла вселиться в нее. И неупокоенная душа получает тело. Но действительно ли она так невинна и безгрешна, как о себе говорит? Об этом знает только Иезекииль – старый священник, который знал ее, когда она была жива. Когда-то давно ему пришлось пойти ради нее на страшный грех, и теперь он не может обрести покой. Иезекииль должен во что бы то ни стало избавиться от проклятой души. Смогут ли Тодд и доктор Вуд помешать ему?

© Котова А., 2026
© ООО «Издательство АСТ», оформление, 2026

Пролог
Он всегда общался с духами. Сколько себя помнил.
Филип не боялся их голосов. С самого детства он ощущал чье-то присутствие возле себя, с самого рождения слышал тихий шепот и крики тех, кого не было рядом. Тех, кто давно ушел из мира живых. «Свет, который излучает твоя душа, – говорили они, – он словно маяк, выводящий нас из темноты».
Их было много. Больше, чем он мог вынести. Бестелесные сущности окружали его, пробирались в его сознание и говорили, говорили, говорили... Каждому из них было что сказать, и каждый хотел быть выслушанным.
Мать водила Филипа к экзорцисту, заворачивала сына в простыни, пропитанные святой водой, и вместе с ним стояла на коленях, слезно моля Господа избавить его от присутствия бесов. Однако ничего из этого не могло помочь ему. Свет Филипа не был дьявольским проклятием – нет, он являлся даром. Даром, который при правильном использовании смог бы избавить мир от зла и спасти многих. Но в то же время он был тем даром, который когда-то должен был погубить немало жизней.
Духи не таясь рассказывали ему о причинах смерти, и из-за таких откровений Филип решил стать доктором. Он хотел использовать все возможности медицины и лечить даже самые серьезные заболевания. Упорный труд и редкая способность к обучению сделали из него грамотного целителя, а спустя время ему удалось стать тем, кого с почтением называли не иначе как доктор Вуд.
Несмотря на многочисленные достижения и всеобщее уважение, Филип был несчастным. Голоса усопших по-прежнему оставались с ним и неустанно терзали его разум. Неприкаянных душ, нашедших его свет, становилось все больше, и они говорили наперебой, не давая ему ни секунды покоя, что утомляло и истощало молодого доктора. По этой причине всего в тридцать лет на голове Филипа Вуда появилась густая прядь седых волос.
В какой-то момент Филипу показалось, что он начал сходить с ума. Ему отчаянно хотелось заглушить голоса и избавить себя от мучительного присутствия десятков душ, разрывающих его сущность.
И тогда появилась она.
Ее сила казалась безграничной. Филип не знал, как ей это удалось, но с ее приходом он перестал чувствовать возле себя кого-либо, кроме нее. Ее энергия была мрачной и тоскливой, жуткой и туманной, но вместе с тем ее душа излучала что-то еще. Что-то, что цепляло Филипа и располагало его.
Она говорила, что умерла молодой девушкой. Умерла в страданиях по вине других людей. Может, жалость к чистому созданию заставила Филипа привязаться к ней, а может, обаяние ее души сделало его заложником ее чар – он не знал и даже не хотел об этом думать. Другое волновало Филипа: что он мог сделать, чтобы наконец-то суметь увидеть девушку, погибшую не меньше ста лет назад? Что он мог сделать, чтобы прикоснуться к ней, почувствовать тепло ее тела и просто ощутить ее присутствие не только духовно, но и физически?
И она, конечно, знала ответы на его вопросы. Их план, составляемый долгие месяцы, был продуман до мелочей. План, который должен был вновь сделать ее живой.
Неожиданно для себя Филип понял, что готов был пойти на что угодно, лишь бы просто видеть ее рядом с собой. Его странная любовь заставила его уйти с хорошего места работы и переехать в крошечный и грязный город. Она сказала, что это необходимо. Она сказала, что так будет правильно.
– Ты нашел его? – спрашивал голос из темноты. – Того, кто сможет нам помочь?
Филип смотрел в никуда.
– Я узнавал о нем, – ответил он. – Этот мастер нелюдимый и одинокий. Слава о его работах ходит даже за пределами Хэмворда, и, кажется, он действительно талантлив. Все так, как ты хотела.
Ее улыбку невозможно было увидеть, но она слышалась в каждом ее слове.
– Прекрасно, – отозвалась темнота. – Осталось совсем немного.

Глава 1
Крупные косые струи ударялись о стекла с неприятным барабанным стуком. Дождь лил с такой силой, словно делал это в последний раз, и человек, не знакомый с местным климатом, может, подумал бы, что так оно и есть. Однако постоянные жители Хэмворда знали наверняка: случится в точности наоборот. Дожди здесь были частым явлением, если не сказать постоянным. Особенно осенью: в это время года ощутить на своей коже приятные солнечные лучи считалось настоящей роскошью.
Женщина бросила взгляд в окно, и на ее лице застыла гримаса отвращения. Для прекрасной половины населения такая погода была настоящей пыткой, привыкнуть к которой было невозможно. Женщина сердито надула и без того пухлые щеки и мысленно прокляла мужа, который занял на вечер их единственную повозку. «Все юбки измараю, пока дойду до дома», – думала она. Грязь лежала слоями на каждой улице города, где-то больше, а где-то меньше. К сожалению, «Дом игрушек Тодда Эддерли» располагался именно в том месте, где слой вязкой жижи был неприлично толстым.
Женщина внезапно осознала, что не хотела выходить из помещения. Здесь, в светлой комнате с деревянным прилавком и полками, заставленными искусно выполненными игрушками, было уютно, тепло и сухо. Она прекрасно понимала, что стоит ей только выйти за порог – и она сразу окажется в совершенно другой обстановке. Ей так не хотелось возвращаться в свою жизнь, и женщина помолилась, чтобы владелец лавки задержался подольше. Однако громкие неторопливые шаги напомнили ей о том, что она не сможет находиться здесь бесконечно.
Женщина посмотрела на лестницу: молодой мужчина спускался с небольшой коробкой в руках. Нескладное телосложение делало его движения неуклюжими: изрядно вытянувшись еще в подростковом возрасте, он, казалось, до сих пор не мог привыкнуть к длине своих тонких рук и ног. Издалека Тодд Эддерли выглядел не до конца сформированным юношей; по крайней мере, ему сложно было дать больше двадцати пяти лет. Но на близком расстоянии, когда на его бледном лице становились видны покрасневшие глаза и расположившиеся под ними темные, почти фиолетовые круги – свидетели неустанной кропотливой работы, – тогда его возраст в глазах наблюдателя значительно увеличивался.
– Простите за долгое ожидание, миссис Парсон, – сказал Тодд, аккуратно поставив коробку на стол.
– Пустяки, – сконфуженно отмахнулась женщина, пропустив сквозь пальцы конец своего шарфа. Однако любопытство взяло верх над смущением, и она нетерпеливо потребовала: – Ну же, открывайте!
Тодд улыбнулся краешком губ и медленно поднял крышку. Миссис Парсон заглянула внутрь коробки и восторженно ахнула: там на листе белой шуршащей бумаги лежала кукла необыкновенной красоты; она смотрела на двух людей снизу вверх распахнутыми глазками.
Дама осторожно, практически не дыша поднесла руки к коробке и, выудив оттуда куклу, принялась с восхищением разглядывать ее. Детальный осмотр подтвердил, что игрушка была идеальной: румяные щечки, лоснящиеся светлые локоны, живой взгляд в обрамлении густых ресниц – ее красота завораживала. А платье, какое на ней было платье! Пестрые юбки, обшитые мелким кружевом, создавали впечатление, что, будь эта девочка настоящей, она росла бы в семье с отнюдь не плохим достатком.
– Мистер Эддерли... – прошептала миссис Парсон, прижимая куклу к груди, и ее глаза наполнились слезами. – Она прекрасна! Такая работа стоит куда больше тех грошей, что вы с нас взяли.
Тодд смущенно пригладил взлохмаченные волосы.
– Все в порядке, миссис Парсон, – заверил он. – Главное, чтобы Эшли была счастлива.
– О, она будет, будет! – воскликнула женщина и, не в силах больше держаться, расплакалась.
Тодд опешил от ее проявления чувств и, не зная, как себя вести, опустил взгляд и принялся подтягивать к локтям серые, испачканные краской рукава своей рубашки.
Он давно знал о несчастье семьи Парсон, но познакомился с ними лично всего пару месяцев назад, когда супруги пришли в его лавку, чтобы заказать куклу для своей тяжелобольной дочери. Тодду было известно, что семья больше года провела в нескончаемых визитах к врачам из разных городов, но все они как один разводили руками. Что это за хворь – никто не знал, и супругам Парсон не оставалось ничего, кроме как остаться в родном городе, доверив наблюдение за дочерью местному доктору. Это решение они приняли не по своей воле, а скорее от безысходности: все деньги были потрачены, и им приходилось только смириться и ждать злополучного часа, стараясь хоть как-то скрасить последние мгновения жизни Эшли.
Зная о непростой ситуации этой семьи и их тяжелом финансовом положении, Тодд не смог назвать настоящую цену за нужную им куклу. Он ограничился совсем маленькой суммой, за которую в итоге сделал, пожалуй, одну из лучших своих работ.
Миссис Парсон вытерла уголки глаз предложенным носовым платком.
– Простите, – произнесла она. – Просто этот день рождения... – Глаза женщины вновь заблестели от подступивших слез. – Боюсь, он станет для нее последним.
Она продолжала плакать еще несколько минут, показавшихся мастеру целой вечностью, а потом, словно опомнившись, сообщила, что на сегодня у нее запланировано немало дел. Миссис Парсон еще раз душевно поблагодарила Тодда, аккуратно уложила куклу обратно в коробку и, спрятав ее под прохудившееся пальто, удалилась из лавки.
Тодд еще какое-то время тоскливо смотрел на закрывшуюся за ней дверь. Редкие разговоры с посетителями были всем, что разбавляло его одиночество, и ему становилось по-особенному грустно, когда он вновь оставался наедине с гнетущей тишиной.
Тодд обвел взглядом полки с игрушками. Бесконечные ряды разного рода зверья и кукол смотрели на него полными задора глазами. «Какие прелестные!» – восклицал каждый, кто входил в его лавку. «Прелестные, – соглашался Тодд про себя. – Только совершенно пустые».
Мастер обратил внимание на окно и обнаружил, что дождь утих и его мелкие остатки ползли по стеклам, словно слезы по щекам тоскующего. Люди ненавидели Хэмворд за его погоду, а Тодд, напротив, любил. Было в этой мрачной серости что-то, что отражало состояние его души. Словно город чувствовал его, словно понимал.
Тодд вновь погрузился в неприятные мысли о том, что все его близкое окружение состояло из бездушных кукол с застывшими улыбками на лицах. Это навеяло ему воспоминание о дне, произошедшем не меньше полугода назад, когда на пороге его лавки появился незнакомый мужчина лет тридцати пяти с седой прядью в каштановых волосах. Он разглядывал прилавок с каким-то загадочным, почти таинственным молчанием, а потом тихо, но уверенно произнес:
– Жутко.
Тодд опешил, но ничего не ответил на такой необычный комментарий о своих работах. Он решил дождаться, когда незнакомец сам все объяснит, и тот объяснил.
– Куклы, – проговорил он мягко. – Они словно живые дети. Смотрят так честно и наивно... – Он остановился, рассматривая игрушку перед собой, а после поднял взгляд на Тодда и продолжил: – В глаза, прямо в глаза. Так глубоко внутрь, словно сквозь них видят наши души.
Тодд молчал, переваривая сказанное. Прежде о его работах отзывались восторженно, а теперь он не мог понять, рассматривать мнение посетителя как комплимент или, напротив, считать его оскорблением.
– Обычно, – произнес Тодд с плохо скрываемой обидой в голосе, – люди говорят, что мои куклы красивые.
– Красивые, – согласился мужчина, не думая ни секунды. – Жутко красивые.
Они помолчали какое-то время, вместе рассматривая мастерски выполненные работы. Незнакомец разглядывал их с интересом, присущим всякому, кто видел перед собой что-то новое, а Тодд – с пытливой придирчивостью, пытаясь обнаружить в них то, что видел посетитель.
– Вы когда-нибудь слышали о големах? – повис в воздухе внезапный вопрос.
– Нет. – Тодд обратил на собеседника заинтересованный взгляд.
– Громадные изваяния, созданные из камня и глины, – объяснил тот. – С помощью заклинаний и молитв люди могли оживлять их. Жаль только, что существа получались на редкость уродливыми и несуразными. Вот если бы проделать такой трюк с ними. – Мужчина обвел рукой полку с куклами. – Мистер Эддерли, вы могли бы создать идеального человека.
Эти слова, неосторожно сказанные им в качестве шутки, заставили Тодда глубоко задуматься. Двадцать восемь лет, которые и были для него всей жизнью, он ощущал себя глубоко одиноким, и единственным его желанием было видеть рядом с собой человека, который бы его любил.
Горожане всегда считали Тодда замкнутым, и это было правдой: из-за своей робости он редко проявлял инициативу в общении с другими. Жители Хэмворда не раз между собой называли его нелепым и чудаковатым, что, впрочем, тут же объяснялось его творческим складом ума. «Изобретатели, – говорили люди, крутя пальцем у виска. – Они же все такие, с причудой». Однако им было невдомек, что тот юродивый парень из лавки страдал от тоски.
Тодд не понимал, почему все его сторонились. Да, они могли обменяться с ним парой-тройкой фраз, рассказать о делах и посетовать на непрекращающиеся дожди, но заводить с ним крепкую дружбу никто не хотел. Так было всегда, с самого его детства. Поначалу это удивляло его, потом злило, но всем известно, что человек привыкает ко всему, и Тодд привык к своему одиночеству. Привык, но смириться с ним никак не мог. Тишина угнетала его каждый день, а отсутствие человеческого тепла заставляло сильнее ощущать ухудшающуюся погоду. Холод пронизывал его до самых костей или даже глубже – проникал в душу.
Тодд и раньше чувствовал, что потихоньку сходил с ума, но тогда осознал, что обезумел окончательно. Желание создать человека, единственного человека, принадлежащего только ему, брало верх над остатками здравого смысла.
Оборвав воспоминание о дне, когда он узнал о големах, Тодд глубоко вздохнул. Он не спеша поднялся на второй этаж, где находились его спальня и мастерская – самая важная для ремесленника комната. Здесь, среди кучи бумаг, искусственных волос, заготовок для глаз, среди испачканных краской полотенец и глубоко въевшегося в стены запаха лака, его взгляду предстал силуэт, накрытый плотной простыней.
Тодд медленно, почти с упоением снял ткань, отошел на пару шагов назад и восхищенно уставился на фигуру, выполненную в человеческий рост. Эта кукла была как раз закончена, и выглядела она прекрасно. Ее тело было не бесформенным, какое мастер по обыкновению изготавливал для детских игрушек, – нет, эта фигура в точности повторяла изгибы тела настоящей женщины: полная грудь, узкая талия, длинные ноги, руки с тонкими запястьями и аккуратными пальчиками.
Немало времени ушло у Тодда, чтобы создать этот шедевр. Мастер работал над куклой днями и ночами, высчитывая идеальные пропорции тела и лица. Он создавал свой собственный идеал, и чем дольше он трудился над этим, тем меньше ощущал тонкую грань, отделяющую его грезы от реальности.
Тодд подошел к кукле и внимательно всмотрелся в ее лицо. Зеленые глаза, устремленные в никуда, игриво вздернутый нос и тонкие губы, застывшие в легкой улыбке, – именно так выглядела идеальная женщина в его фантазиях, и ему удалось изобразить ее в точности, до мельчайших деталей.
Тодд аккуратно провел ладонью по ее длинным темным волосам и нежно улыбнулся. Оставалось всего ничего – лишь вдохнуть жизнь в это прекрасное создание.
Дождь забарабанил по окнам с новой силой. Мастер вспомнил еще один отрывок диалога с посетителем.
– А какие нужны были заклинания? – глухо спросил Тодд, сглотнув подступивший к горлу ком. – Какие молитвы?
– Думаю, заклинания не играли в этом особой роли, – деловито ответил незнакомец. – Достаточно было лишь желания. И немного крови.

Глава 2
От аромата поджаренного хлеба можно было потерять голову, а запах греющегося молока сводил с ума каждого работника кухни. Бедняги сглатывали не перестающую выделяться слюну и лениво выполняли свои привычные обязанности. Сонные и голодные, они еще не успели настроиться на новый рабочий день, и мысли, крутящиеся в их головах, были совсем не о мытье посуды или чистке картошки.
«Если мой сегодняшний сон снова будет меньше пяти часов, то завтра я умру прямо в этом тазу», – думала старая судомойка. «Если я возьму еще три смены подряд, то наконец-то накоплю и смогу покрыть аренду жилья за прошлый месяц», – считала в уме помощница повара, тонкими кусочками нарезая зачерствевший хлеб. «Как же хочется есть!» – мысленно жаловался щуплый мальчишка, медленно размазывая по полу грязь, оттирание которой было единственной его обязанностью.
Круглощекий повар в запачканном фартуке, на котором тут и там красовались прожженные прорехи, бросил взгляд на работников и сердито сдвинул густые седеющие брови. Заметив проходящую мимо официантку, несшую в руках тяжелый таз с водой, он невольно расслабил лицо и улыбнулся.
– Скажи, Мария, – обратился он к ней, – откуда в тебе столько сил? На часах нет даже семи, и все остальные словно до сих пор спят. А ты так быстро справляешься со своими делами, что успеваешь еще и другим помочь.
Девушка, испугавшись неожиданного обращения, остановилась слишком резко, отчего чуть не расплескала воду. Она сдула со лба выбившуюся из-под чепца прядь светлых волос и улыбнулась.
– Не нужно так говорить, – смущенно отозвалась она. – Каждый работает в меру своих возможностей.
«Но ты, похоже, делаешь это сверх», – подумал мужчина.
В воздухе запахло горелым, и повар, чертыхаясь, принялся отковыривать прилипшие к сковороде кусочки почерневшего хлеба, ругая себя за то, что задумался, глядя в спину удаляющейся в зал девушке.
Жизнь Марии не была похожа на ту, которой должны жить двадцатилетние девушки, – беззаботную и полную романтических приключений. Родиться в Хэмворде было непростым испытанием для любого человека, а родиться в бедной семье Хэмворда – это было испытанием куда сложнее.
Родители Марии были людьми, обделенными хотя бы какой-то мудростью, из-за чего они так и не смогли состояться в жизни. Одним из последствий их скудоумия стало огромное количество детей, которых они плодили неустанно: так, словно могли обеспечить каждого из них материальными благами. Кроме Марии, в семье Лукас было еще пятеро детей, и девушке не посчастливилось родиться первой из них.
С самого детства на ее плечи тяжелым грузом упало бремя старшей сестры, и она была вынуждена слишком рано повзрослеть, совсем не ощутив той беззаботности, которая, по-хорошему, должна быть в детстве каждого человека. На смену ей пришло другое – чувство ответственности: сначала за младших детей, за которыми ей, как первенцу, приходилось ухаживать, а после – и за родителей.
Глава семейства, мистер Лукас, не был плохим человеком: он действительно старался для своих родных, но его усилий всегда было недостаточно. Он отчаянно хотел обеспечить детей всем необходимым, но просто не мог. Осознание собственной никчемности вынудило мистера Лукаса признать себя неудачником, и он, опустив руки, бросился искать утешение. Самым простым средством, способным подарить ему временное расслабление, стал алкоголь.
Из-за внезапного увлечения крепкими напитками мистер Лукас лишился постоянной работы, и его единственным источником дохода стали мелкие заработки в перерывах между пьянками. Финансовое положение семьи стало еще более бедственным, а мать, полностью погруженная в воспитание младших детей, ничего не могла с этим поделать, поэтому Марии пришлось искать средства для пропитания с самого детства. Сначала она, как и отец, просто хваталась за все подряд, помогала обеспеченным людям в огороде и кухне, а в шестнадцать лет наконец-то нашла постоянное место.
Марию можно было назвать святой, потому как она никогда не жаловалась и считала своей обязанностью приносить деньги в семью, заботливо возиться с младшими и неустанно помогать матери по дому. Зарабатывать ей приходилось в трактире с вульгарным названием «Хмельная девица», явно намекающим на то, что в этом злачном месте можно было не только поесть и выпить, но и провести ночь в приятной женской компании. Мария не занимала мужской досуг, а просто-напросто бегала от столов к кухне и обратно в статусе официантки. Даже если бы она не считала ремесло женщин, обслуживающих в номерах, неправильным и грязным, даже если бы хотела вступить в их ряды, все равно ее шанс на это был невелик.
Не то чтобы она была совсем дурнушкой, но далеко не всякий назвал бы ее красавицей. Близко посаженные глаза, широкий нос и тонкие губы делали ее лицо неприглядным, а светлые волосы сливались воедино с бледной кожей, создавая образ нечеткого белого пятна. Фигура девушки тоже была далека от идеала: тело ее было тощим, грудь плоской, а массивные плечи придавали ей мужественности, которая совсем не привлекала противоположный пол. «Ничем не примечательная, серая внешность» – так говорили о ней женщины Хэмворда, находя успокоение в том, что хотя бы к одной девушке из трактира они могли не ревновать своих мужей. Они старательно игнорировали мысль, что после крепкого алкоголя мужчина мог найти прекрасное в любой девице, а потому даже Мария нередко становилась жертвой оскорбительных предложений.
Этот рабочий день для Марии начался обычно. Слишком обычно для того, чтобы стать роковым. Пока никто из посетителей не появился на пороге трактира, она протирала столы, смахивая с них засохшие хлебные крошки и отмывая липкие пятна от пива.
Когда ступеньки лестницы, ведущей на второй этаж, заскрипели, Мария услышала знакомое ворчание.
– Какое ужасное утро! – возмущалась Мисси, спускаясь. Подойдя ближе к Марии, она сошла на шепот и пожаловалась: – Тот жирный урод мучил меня почти до рассвета. И как мне выспаться при таких обстоятельствах, скажи?
Мария, не поднимая взгляда от стола, пожала плечами.
– Попросить у повара завтрак для тебя? – предложила она вместо ответа.
– Я сама, – махнула рукой Мисси и, поправляя на плечах наспех надетое платье, устало прошла на кухню.
Мисси была настоящей красавицей. Полное тело с пышными формами, вьющиеся каштановые волосы, пухлые губы и выразительные глаза – этого было достаточно для того, чтобы успешно выйти замуж и наконец-то забыть о бедности. Однако как раз бедность не позволила девушке долго ждать призрачного мужчину мечты. Как только юная Мисси поняла, что вызывает недвусмысленный интерес у противоположного пола, она сразу задалась вопросом, как бы предельно грамотно распорядиться тем, что дала ей природа. Девушка поняла, что у мужчин есть желания, за исполнение которых они готовы неплохо платить, а она, в свою очередь, обладала всеми данными, чтобы удовлетворить эти желания. Сначала Мисси была сама по себе, но потом ее заметил мистер Дишер и предложил работу в своем трактире с проживанием, питанием и постоянным потоком клиентов. Так к двадцати трем годам она стала одной из самых востребованных проституток не только в «Хмельной девице», но и во всем Хэмворде.
Сложно сказать наверняка, почему две такие разные девушки, как Мария и Мисси, подружились. Может, противоположные характеры притягивали их друг к другу: Мисси видела в Марии чистоту и внутренний свет, которыми сама никогда не обладала, а Марию восхищала беззаботность подруги и легкость ее натуры. К тому же Мария, наделенная на редкость доброй душой, прониклась жалостью к девушке, с которой никто из женского персонала трактира не хотел даже разговаривать. Официантки плохо относились к проституткам, считая их падшими женщинами, а последние завидовали Мисси, потому что она была куда красивее и пользовалась большей популярностью у клиентов. Так что в какой-то момент знакомство с Марией стало для Мисси настоящим спасением от одиночества.
Раздраженно ворча и чуть ли не запутываясь в юбках из-за быстрого нервного шага, недовольная Мисси вышла из кухни. Подойдя к очередному столу, который убирала Мария, она шумно плюхнулась на стул рядом.
– И это все, – коротко возмутилась она, продемонстрировав свой завтрак: стакан молока и половину булки. – Представляешь, жадина даже не позволил мне взять кусочек масла. Я работаю как проклятая, а кормить меня никто не собирается.
Мария улыбнулась.
– Но ты ведь зарабатываешь достаточно, чтобы позволить себе купить сытный завтрак, – заметила она, старательно игнорируя то, как сжался ее желудок от запаха выпечки.
– Да, но ведь я откладываю. – Мисси мечтательно закатила глаза. – Нужно купить новое платье, потому что старые наряды стали вызывать у мужчин скуку. Недавно видела у миссис Фостер шикарный вариант – такое откровенное и как раз моего размера. Если, конечно, не похудею с таким скудным питанием. – Она остановилась для того, чтобы откусить хлеб, а прожевав, продолжила разговор: – Как твои дела? Выглядишь усталой.
– Все в порядке, – ответила Мария уже от другого столика. – Просто малыш опять всю ночь плакал.
Девушки еще немного поболтали, если долгие монологи Мисси и короткие ответы Марии можно было назвать полноценным разговором. После этого Мария открыла трактир и приступила к работе вместе с остальными официантками, в то время как Мисси ушла в свой номер набираться сил для очередного сложного вечера.

Тодд сидел в мастерской и обреченно смотрел на плод своего труда. Он так долго готовился к этому моменту и в то же время ужасно его боялся. Того момента, когда для завершения останется всего лишь окропить кровью бездушное тело куклы.
Тодд перебрал в голове кучу планов по добыче крови и, к своему ужасу, обнаружил, что задумался даже об убийстве. Его желание создать идеальную женщину было велико. Велико настолько, что мастеру казалось: он готов на все. Но умертвить человека для того, чтобы дать жизнь новому... Тодд боялся. Боялся так сильно, что уже три дня просто смотрел в неподвижные глаза на прекрасном лице, не решаясь приступить к последнему шагу.
– Заслуживаю ли я тебя? – спрашивал он у фигуры, которая не могла дать ему ответа.
Казалось, что от тревоги сжимались все внутренности его тела. Тодд три дня ничего не ел и практически не спал. Его лицо осунулось, а темные круги под глазами стали еще более явными. Тело ослабло настолько, что даже если бы он и решился лишить кого-то жизни, то просто-напросто не смог бы этого сделать, потому что сам едва стоял на ногах.
– Надо отвлечься, – прошептал Тодд, накрывая куклу полотном. – Надо отвлечься и поесть.
Мастер проводил за работой все свое время, а потому не имел возможности готовить самостоятельно. Это и стало причиной того, что чаще всего его приемы пищи проходили вне дома, в городских трактирах. Один из них находился совсем недалеко от его лавки, но заглядывать туда Тодд не любил. Как и любой порядочный человек, он считал это место на редкость грязным, а потому предпочитал прогуливаться по городу до более приличных заведений.
Однако сейчас у Тодда не было сил на прогулку. Им руководило лишь желание сбежать из дома, окунувшись в другую атмосферу, и потребность в еде. Поэтому за неимением выбора он направился в «Хмельную девицу».
Как обычно бывало в вечернее время, трактир полнился множеством людей, подавляющим большинством которых были мужчины, ведь в основном сюда приходили не за едой. Те, кто имел выкроенные от жен деньги, могли позволить себе девушку, а остальные довольствовались возможностью хотя бы посмотреть на красоток и, если повезет, завязать с ними беседу.
Тодд стоял на пороге, пытаясь свыкнуться с неярким освещением и запахом дешевого пива. Громко завывающая певица и гул голосов, пытающихся ее перекричать, заставили его ощутить еще бóльшую тревогу. Но пути назад не было. Даже если бы он очень хотел развернуться и убежать домой, то воспоминания о хлестком косом дожде, через который ему пришлось пройти, тут же заставили бы его передумать. Поэтому он, выдохнув, двинулся вперед, оставляя за собой мокрые следы от туфель и дорожку из воды, капающей с его одежды.
Свободный столик он нашел в самом углу, в месте, на которое, казалось, никто не обращал внимания. Тодд поначалу подумал, что этот стол игнорировали даже официантки, однако ошибся: совсем скоро к нему подошла миловидная девушка и с улыбкой выслушала его заказ. «Может, ее?» – промелькнуло в голове Тодда, и он тут же ужаснулся этой мысли.
Между тем веселье в трактире продолжалось: голоса становились громче, смех – игривее, а напитки в кружках посетителей – крепче. Тодд жевал кусок рыбного пирога, невольно оглядываясь по сторонам, словно ждал чего-то страшного. Было ли это чувство приближающейся беды просто надуманным, или же хорошая интуиция подсказывала ему, что следовало готовиться к худшему, – неизвестно, однако Тодд с уверенностью рассматривал только второй вариант. И эта уверенность подкрепилась дальнейшими действиями одного из завсегдатаев трактира.
Этот человек был известен всем, и слава у него была дурная. Тодд не знал его имени, но в рассказах о дебошах самого отвязного пьяницы Хэмворда его величали не иначе как Пинта. Персоналу большинства заведений города строго наказывали ни за что не пускать его внутрь, потому что Пинта, не знающий меры в спиртном, нередко творил ужасающие вещи. Однако хозяин «Хмельной девицы», не особо заботящийся о репутации трактира, рассматривал его лишь как клиента, который приносил немалую выручку, а потому двери для него всегда были открыты настежь.
Тодд услышал, как мужчина громко подозвал к себе одну из официанток, и, когда белокурая худощавая девушка подошла к его столу, действия, последовавшие далее, заставили смотреть на эту сцену всех гостей. Пинта поманил девушку ближе и провел рукой вниз по ее спине, что-то проговорив. Официантка покачала головой, неловко улыбаясь, и попыталась убрать с себя его ладонь, но тот крепче схватил ее за тонкую талию и притянул к себе. Это заметила другая девушка, известная всем как Красотка Мисси, и сразу направилась к ним. Тодд не знал наверняка, зачем она делала это, но размышлять об этом ему не хотелось.
Пинту ласковые речи Мисси не завлекли. Он жестом приказал ей уйти, но она лишь игриво повела плечом и продолжила попытки соблазнения, которые вызвали негодование у пьяного вусмерть мужчины.
– Пошла вон! – гаркнул он, грубо отталкивая Мисси. – Я не собираюсь таскаться со шлюхой.
Мисси покачнулась и сделала несколько шагов назад, едва устояв на ногах. Испуганная официантка стала вырываться из цепких рук Пинты, и ее сопротивление напрочь вывело его из себя: ко всеобщему удивлению, в его руках откуда ни возьмись появился нож. Если ранее гости наблюдали за происходящим с иронией и даже подначивали дебошира, то теперь все испуганно ахнули.
Хоть население Хэмворда и не славилось дружелюбием, а посетителей «Хмельной девицы» и вовсе называли гнилыми душами, в этой ситуации все равно нашлись люди, готовые прийти на помощь. Тодд не был злым или бессердечным человеком, но и смелым он тоже не был, а потому не вошел в число отважных спасителей. Ему оставалось лишь сильнее вжать голову в воротник и со страхом наблюдать за происходящими действиями, которые развивались так быстро, что трудно было разобраться, что к чему.
Двое мужчин под визги забивающихся в углы женщин поднялись со своих мест и оказались возле Пинты и его жертвы. Один из них принялся вызволять официантку из цепкой хватки, другой попытался отнять у Пинты нож. В процессе борьбы с близстоящих столов полетели приборы, и на полу тут же появились осколки разбитой посуды.
Глаза Тодда старательно бегали туда-сюда, пытаясь уследить за всеми действиями, однако у него не получалось так быстро узреть, проанализировать и осознать всю картину, поэтому он мог запечатлевать лишь оборванные фрагменты.
Одному из мужчин все же удалось оттащить девушку от Пинты, однако в руке дебошира по-прежнему остался нож, которым он в порыве злости не глядя полоснул в воздухе. Лезвие достигло той, кому предназначалось: оно прошлось по руке официантки чуть ниже сгиба локтя, проникнув достаточно глубоко, для того чтобы девушка вскрикнула от боли. Кровь из только что появившейся раны забила струей, заливая пол и скапливаясь внутри осколков разбитой посуды.
– Мария! – закричала Мисси из толпы и, стуча каблуками, торопливо подбежала к девушке. – Вуда! Позовите доктора Вуда!
Тодд, практически не дыша, смотрел на осколки с жидкостью.
– Кровь, – прошептал он с упоением.
Он не думал ни секунды. Воспользовавшись суетой, охватившей всех в трактире, Тодд выплеснул имбирное пиво из своей кружки, подбежал к Марии и упал на колени. Он посмотрел в ее распахнутые от страха глаза, пытаясь этим взглядом извиниться перед ней, а после принялся судорожно переливать кровь из осколков в кружку.
Он действовал быстро и осторожно, стараясь ничего не пролить и донести до кружки каждую каплю необходимой для него жидкости. Когда даже самый маленький осколок был опустошен, а руку официантки перетянули плотной лентой, Тодд вскочил и выбежал из трактира, прижимая кружку к груди. Он старался двигаться быстро, но шаг его все равно был медленным и осторожным.
Почувствовав свежий воздух улицы, Тодд подумал спрятать кружку под плащ, чтобы дождевая влага не смешалась с кровью внутри нее, но, к своему удивлению, обнаружил, что дождь перестал.
Ни одной капли не падало с неба, словно сама судьба помогала ему выполнить задуманное.

Глава 3
На белоснежной простыне краской отпечатались следы пальцев. Судя по их количеству, можно было решить, что трогали ее неоднократно. Так и было на самом деле: Тодд действительно бессчетное число раз накрывал куклу полотном и снимал его обратно на короткий промежуток времени. Моменты снятия полотна всегда сопровождались волнением, к которому Тодд привык. Однако в этот раз тревога, распирающая его изнутри, была настолько сильной, что неуемная дрожь в пальцах мешала ему даже схватиться за угол ткани. Сердце билось так часто, что Тодду казалось, будто оно стремительно увеличивается в размерах и вот-вот станет настолько большим, что сломает его ребра и выпрыгнет наружу. Потребовалось немало времени для того, чтобы полотно наконец упало на пол, и взору вновь открылось обнаженное женское тело, усаженное на стул.
Тодд нежно провел пальцами по холодной щеке куклы.
– Еще чуть-чуть, – прошептал он. – Скоро мы будем вместе.
Тодд кинул взгляд на стол, где стояла украденная кружка. Он не знал об объеме жидкости внутри нее, потому что, выбегая из трактира, сразу накрыл ее ладонью и до сих пор не решался заглянуть внутрь. С уверенностью, что ему удалось заполнить емкость не меньше чем наполовину, Тодд подошел к столу и поднял кружку. Она показалась ему тяжелой.
– Отлично, – прошептал он. – Замечательно.
Однако это было не что иное, как самовнушение. Заглянув наконец внутрь, Тодд удивленно вытаращил глаза: кровь едва покрывала собой дно кружки.
– Нет... – пробормотал он. – Нет, нет, нет! Этого не может быть!
Он быстрым движением вернул емкость на стол и схватился за голову.
– Все пропало... – нервно шагая по комнате, шептал Тодд. – Все пропало! – повторил он, сойдя на крик.
Тодд ругался, рыдал и обессиленно бил стены, пытаясь хоть как-то избавиться от заполнивших его чувств злости и обиды. Он не мог простить себе, что поспешил и не воспользовался ситуацией грамотно. «Я должен был поступить иначе, должен был убедиться, что собрал достаточно», – думал он.
Тодд хотел прямо сейчас вернуться в трактир, найти официантку, вспороть ей живот и сцедить себе достаточное количество крови. Теперь эти мысли не казались ему чудовищными, они были лишь отголоском надежды на то, что ему все-таки удастся завершить начатое.
Он не мог использовать свою кровь, и это заставляло его злиться еще сильнее. О, если бы это было возможно, Тодд отдал бы все, что текло по его венам, во имя любви. Однако поселившийся глубоко в памяти отрывок диалога с загадочным посетителем напоминал мастеру о том, что делать это было бессмысленно.
– А какая нужна кровь? – Тодд вспомнил, как, стараясь выглядеть не слишком заинтересованным, задавал мужчине вопросы.
– Для мужчины – кровь юноши, а для женщины – девушки.
– Подойдет любая девушка? – взволнованно прохрипел Тодд.
Мужчина посмотрел на него серьезно.
– В крови заключена душа человека, – объяснил он. – А с ней и годы его жизни. Если вы хотите, чтобы ваше создание прожило достаточно долго, то следует искать довольно молодую особу. – Потом, увидев, как глубоко задумался его собеседник, мужчина добавил: – Но помилуйте, мистер Эддерли, не собираетесь же вы ради голема принести в жертву ребенка?
Тодд отпрянул от него и перевел испуганный взгляд на полку с игрушками из папье-маше.
– Вообще никого не собираюсь, – глухо ответил он.
Спустя время Тодду стало известно, что незнакомец оказался недавно приехавшим в Хэмворд доктором, и с тех пор Тодд старался больше не пересекаться с Филипом Вудом, потому что боялся, что тот вспомнит об их разговоре. Он боялся, что доктор сможет что-то заподозрить.
Однако сейчас, ударяя о стену с каждым разом все сильнее, мастер осознал, что и заподозрить теперь будет нечего. Весь его план раскрошился на тысячи маленьких песчинок, и собрать его заново больше не получится. «Если я еще раз на это решусь, – думал Тодд, – то окончательно сойду с ума». Он опять бросил взгляд на дно кружки, и в его голове пронеслось короткое, но многозначительное: «Или...»
Мастер решительно подошел к столу и взял кисть.
– Все получится, – успокаивал он себя. – Достаточно лишь желания и немного крови.
Второй рукой он обхватил ручку пивной кружки и, крепко держа оба предмета, уверенно подошел к кукле.
– Все получится, – напомнил себе Тодд, погружая кисть в кровь. – Все получится, – повторил он, поднося ее ко рту куклы.
Кровь тут же впиталась в бумажную текстуру губ, окрашивая их в ярко-красный цвет. Мастер окроплял губы куклы снова и снова, пока не обнаружил, что в кружке ничего не осталось.
– Все, – сказал он и осмотрел то, что у него получилось.
Кукла продолжила сидеть без движения, все так же глядя перед собой застывшими глазами. Тодд опустился на колени перед ее ногами, прислонился щекой к твердым холодным бедрам и заплакал. Он уже не кричал и не ругался. Его тело так обессилело, что, казалось, было не способно ни на какие движения – оно просто подрагивало в такт его тихим всхлипам. Все разрушилось в один миг.
Только сейчас Тодд осознал, что до этого момента ни на секунду не сомневался в том, что у него получится. Только теперь в его голову пришло понимание, насколько это было глупо – возомнить себя Господом, способным из ничего создать живого человека. И на смену теплому чувству надежды, живущему внутри него долгие месяцы, пришло полное опустошение.
Тодд не знал, сколько просидел возле куклы, обнимая ее ноги. Он не заботился о том, что слезы, медленно текущие из его глаз, размягчают материал тела, над которым он работал так долго. Ему было абсолютно все равно, что в конечном итоге влага сможет полностью разрушить плод его труда, оставив после себя неровные прорехи. Он плакал, но тщетно: боль, сидящая внутри него, не смешивалась со слезами и не могла вместе с ними выйти наружу. Она оставалась на своем месте и пускала корни, словно намекала, что останется с ним надолго.
Тодд не заметил, как уснул. Ему снилась темнота, внутри которой он передвигался не в своем теле. Тодд боялся этого мрака, окутывающего его все сильнее. Он видел неяркие проблески света и тянулся к ним, но что-то сковавшее его не давало ему хотя бы немного приблизиться к цели, отбрасывая все глубже и глубже в тень, туда, где темнота ощущалась даже физически.
Потом Тодду снился голос, зовущий его откуда-то, нежный и ласковый. Он не мог разобрать слов, которыми к нему обращались, но точно знал, что слова эти предназначались для него. А после голоса ему приснились касания, словно кто-то аккуратно поглаживал его не существующее здесь тело, стараясь через прикосновения объяснить, что в этой тьме он был не один.
После этого Тодд проснулся.
Открыв глаза, он неприязненно сощурился от яркого света мастерской и неожиданно для себя вновь ощутил прикосновение: тонкая мягкая рука осторожно перебирала его волосы. Тодд испуганно замер, почувствовав, что теперь его голова лежала не на жесткой поверхности искусственного тела, а на теплой и мягкой коже живого человека.
– Мастер? – донеслось сверху.
Тодд боялся поднять голову. Череда мыслей проносилась в его сознании: «А вдруг я все еще сплю? – думал он. – Или, может, сошел с ума? Что, если я посмотрю вверх и все исчезнет?»
– Мастер? – снова позвал голос.
Тодд нервно сглотнул и медленно поднял взгляд.
На него смотрела она – та самая, над созданием которой он работал день и ночь. Тодд в изумлении раскрыл рот и отпрянул от нее. Он так долго воображал этот момент, так часто представлял свои эмоции, когда она наконец заговорит с ним. Теперь же Тодд Эддерли испугался чуда, которое создал собственноручно.
Она склонила голову набок и засмеялась.
– Чего ты?
Тодд ничего не ответил. Он прерывисто дышал, не веря своим глазам. Эта женщина была прекрасна: точь-в-точь такая, какой была в виде куклы. Только теперь ее тело стало теплым, кожа – мягкой, а в глазах появился живой блеск. «Да, – подумал Тодд про себя. – Она действительно ожила».
Он еще какое-то время приходил в себя, пока она с улыбкой смотрела на него. Красота ее лица восхищала и пугала одновременно, а нагота идеального тела заставляла Тодда смущаться. Он неуверенно встал на ноги, поднял с пола полотно, которым ранее накрывал куклу, и, отведя взгляд в сторону, укрыл им ее обнаженный стан.
– Так тебе будет лучше.
Женщина хитро прищурилась. Встав, она скинула с себя ткань и подошла к зеркалу. Тодд, смутившись сильнее, опустил взгляд под ноги, пока она завороженно смотрела в отражение и с восхищением касалась себя, словно до сих пор ее мечты сводились к одному: оказаться в теле.
– Это прекрасно, – сказала она, еще раз окинув себя взглядом. – Ты так не считаешь?
Тодд неловко прокашлялся.
– Да... – неуверенно прохрипел он, искоса взглянув на нее. – Прекрасно.
Прежде мастер с упоением рассматривал тело куклы, а теперь ему было совестно даже мельком взглянуть на нее. Одно дело – любоваться игрушкой, и совсем иное – настоящей женщиной, которая без какого-либо стеснения стояла перед ним в таком непристойном виде. Воспитанный в приличной семье, Тодд не мог принять эту ситуацию как что-то обыденное. Ему казалось неправильным ее поведение. «Женщина должна смущаться своей наготы, – думал Тодд. – А она, напротив, гордится ею». Однако, к своему стыду, он не мог не признать, что ему нравилось наблюдать за тем, как она, кокетничая перед зеркалом, плавно покачивала бедрами. «Я создал бесчестного монстра, – заключил он. – И сам стал таким же».
Тодд верил в то, что его старания принесут результат, но, как только он его достиг, осознал, насколько невозможным это было. Разве мог получиться настоящий человек из куклы, сделанной из клея и бумаги? В его голове возникло слишком много вопросов, и ни на один из них он не мог дать ответ. Чувствуя, что его мозг начал плавиться, Тодд обессиленно схватился за голову.
– Кто ты? – жалобно спросил он.
Женщина повернулась к нему.
– Я – твое творение, – уверенно сказала она. – Ты создал меня, и теперь я принадлежу только тебе, Тодд Эддерли.
– Ты знаешь меня?
– Я была с тобой всегда, – объяснила она, подходя к нему ближе. – С самого начала, как только мысль обо мне возникла в твоей голове. Я – твоя идея. Я знаю все о тебе. Я чувствую тебя. Я люблю тебя. – С каждым шагом, приближающим ее к нему, ее голос становился все тише. – Назови меня так, как хочешь, – продолжала она и, подойдя к нему совсем вплотную, сошла на шепот: – И делай со мной все, что хочешь.
После этого у Тодда не осталось никаких вопросов. Он словно потерял способность мыслить, когда ее горячие губы накрыли его жарким поцелуем, а тонкие нежные пальцы ловко проникли под рубашку.

Он назвал ее Лиззи. Так звали девушку, которая прислуживала в доме семьи Эддерли, когда он был еще ребенком. В ее обязанности входило воспитывать Тодда и постоянно присматривать за ним, а потому она была единственным человеком, уделяющим ему достаточно того внимания, в котором он нуждался. Нянечка скончалась от болезни, когда Тодду было всего десять лет, и это стало для него большой потерей. Но теперь у него появилась другая Лиззи, и сейчас он достаточно взрослый и обеспеченный, чтобы в полной мере о ней позаботиться.
Прошло три дня с тех пор, как она сделала первый вдох. Все это время они проводили вместе, не выходя из дома, за исключением тех моментов, когда Тодду приходилось оставлять ее одну, чтобы купить еды. Лиззи всегда была голодна и ела неприлично много, получая от этого необыкновенное удовольствие. Казалось, что она долгое время жила в заточении без малейшего куска хлеба, и единственным ее желанием было вновь ощутить приятный вкус горячей еды.
В эти дни Тодд не думал ни о чем. Впервые за долгие двадцать восемь лет он был по-настоящему счастлив. Он любил и был любим в ответ. Тодд боялся, что в его голову может проникнуть хотя бы какая-то мысль, способная разрушить этот хрупкий, но прекрасный мир, зародившийся в их спальне, поэтому старательно отключал разум.
Тодд хотел бы, чтобы так продолжалось долго, очень долго, однако понимал, что в какой-то момент их вселенная должна будет выйти за стены дома. Так и произошло: Лиззи заскучала, и ей захотелось посмотреть город.
Тодду претила мысль о том, что знакомые начнут расспрашивать его о спутнице и ему придется объясняться перед ними. Но нежные чувства, возникшие к этой женщине, не позволяли ему ограничивать ее в чем-либо. Не думая слишком долго, он отправился к миссис Фостер и купил у нее платья и другие предметы гардероба для Лиззи.
– Мистер Эддерли, – удивилась портниха, – зачем вам столько женской одежды?
Тодду пришлось соврать, что к нему вот-вот приедет супруга. Сказав это, он осознал, что на самом деле считает Лиззи своей женой, и решил представлять ее так любому, кто спросит о ней. Также он добавил, что по определенным причинам его супруга была вынуждена до сих пор пребывать в другом городе. Какими именно были эти причины, Тодд не сказал, но точно знал, что этот вопрос когда-то возникнет у менее тактичных и более любопытных жителей Хэмворда, и это осознание приводило его к тревожным мыслям.

Глава 4
Лучи солнца проникли в спальню. Проходя сквозь неплотные шторы, они были недостаточно теплыми для того, чтобы ощущаться на коже, но вполне яркими для того, чтобы их свет заставил Лиззи пробудиться.
Открыв глаза, Лиззи скривила лицо.
– Нет... – разочарованно проговорила она. – Почему именно сегодня?
Солнечный день, такая редкость для Хэмворда, почему-то случился ровно тогда, когда пара запланировала прогулку. Всякий человек обрадовался бы приятному сюрпризу, но Лиззи не видела в такой погоде ничего хорошего. Она не любила солнце. Не любила, когда его лучи прикасались к ней и оставались на коже мерзким теплом. Лучше бы она промокла до нитки, шагая по хлюпким лужам, лучше бы продрогла и заболела – все лучше, чем вновь ощутить на себе даже крошечную часть того жара, о котором ей хотелось забыть.
Тодда в комнате не оказалось, но Лиззи было совершенно безразлично, где он находился. До сих пор ее мысли занимала только сегодняшняя прогулка, и теперь она направилась к шкафу, чтобы выбрать подходящий для этого повода наряд.
Открыв дверцы, Лиззи внимательно рассматривала представленные взору платья и другие предметы гардероба, удивляясь, как изменилась мода и какой она стала неудобной. Впрочем, жесткий корсет и многочисленные юбки не могли помешать ей получить удовольствие от пребывания в этом мире.
Ей потребовалось немало времени для того, чтобы выбрать самое красивое платье и разобраться с тем, каким образом сочетать детали наряда, показавшиеся ей бесполезными. Однако, посмотрев в зеркало и оценив результат проделанной работы, Лиззи поняла, что ее старания были не напрасны. Она выглядела прекрасно: красивее, чем могла себе представить. Это было то что нужно для сегодняшней встречи.
Войдя в мастерскую, Лиззи тихонько постучала по стене, чтобы увлеченный работой Тодд заметил ее. Стук заставил мастера обернуться к двери, и, увидев Лиззи, он восхищенно ахнул. Прежде Тодд наблюдал ее лишь укутанной в одеяло или обнаженной, а теперь она стояла перед ним такая утонченная и элегантная, что ему показалось, будто он заново в нее влюбился.
Подойдя к Лиззи, Тодд взял ее ладонь и поднес к губам, не переставая завороженно вглядываться в ее лицо.
– Весь Хэмворд будет завидовать мне, – прошептал он.
Когда они вышли из дома, Лиззи сама задала направление прогулке: она то и дело обращала внимание на совершенно обычные вещи, делая вид, что они ей интересны, и умоляла Тодда дойти до них. Так они оказались возле «Хмельной девицы», и Лиззи, восхищенно уставившись на вывеску, изъявила желание войти внутрь.
– Приличные женщины не ходят в подобные места, – попытался объяснить Тодд.
– Но ведь я в сопровождении мужчины.
Не только дурная слава трактира заставила Тодда отговаривать ее от посещения заведения. Страх, что кто-то мог спросить о странных действиях, совершенных им несколько дней назад, – вот что двигало им. Больше неприятных вопросов его пугала только возможность встретиться здесь с официанткой, ставшей его внезапной жертвой. «Что, если она вспомнит меня? – думал Тодд. – Что, если расскажет об этом другим?»
Он пытался отговорить Лиззи как только мог. Однако для красивой женщины нет ничего проще, чем манипулировать влюбленным в нее мужчиной, а потому Тодду пришлось сдаться, и они вместе перешагнули порог «Хмельной девицы».
Днем трактир был куда более приятным и располагающим, чем вечером. Внутри было тихо, и бóльшая часть столов пустовала. Лиззи самостоятельно выбрала место и, сев на скрипучий стул, пробежалась пальчиками по шероховатой поверхности стола.
– Мне здесь нравится, – с улыбкой сообщила она.
– Я рад, – сдавленно отозвался Тодд, нервно перебирая пальцами.
Спустя какое-то время к их столу подошла официантка. Наверное, люди притягивают к себе то, от чего изо всех сил стараются отгородиться: в тощей светловолосой девушке Тодд узнал именно ее. В памяти тут же вспыхнули моменты, которые он старался забыть: шумный вечер, кровь в осколках посуды и встревоженные голоса, обращавшиеся к жертве дебошира: «Мария!» «Нет, – испуганно подумал он. – Только не ты!»
Лиззи попросила у официантки чашку чая и овсяную кашу, а потом словно невзначай обратила внимание на ее перевязанную бинтом руку.
– Милая, – обеспокоенно произнесла Лиззи, – что с вами случилось?
Мария сконфуженно опустила взгляд.
– Несколько дней назад произошло неприятное событие, – неохотно объяснила она, а после посмотрела на Тодда: – Вы ведь были здесь тогда, мистер?
Тодд закашлял, почувствовав, как к горлу подступил ком.
– Да, – сухо ответил он, стараясь скрыть волнение. – Кажется, я что-то видел.
Мария кивнула так, словно ее подозрения подтвердились.
– Я помню ваше лицо. Знаете, это так необычно... В тот момент я видела что-то странное, связанное с вами. – Не заметив, как на лбу Тодда выступила испарина, она продолжила с улыбкой: – Впрочем, это неважно. Доктор Вуд объяснил, что мое сознание помутилось из-за сильной боли и все это мне привиделось.
Наблюдая за тем, каким частым стало дыхание Тодда, Лиззи заинтересованно сверкнула глазами.
– Вероятно, вам многое пришлось пережить в тот вечер, – обратилась она к Марии.
Мастерски изображая сочувствие, Лиззи мягко накрыла руку официантки своей ладонью. Мария почувствовала этот жест не нежным прикосновением, а обжигающей болью, пронизавшей ее тело резкой волной. Она испуганно схватилась за перевязанное место и с ужасом обнаружила, что на бинте вновь выступили красные пятна.
– О нет! – воскликнула Мария, прежде чем ее глаза закатились, а тело рухнуло на пол.
«Кажется, мне не стоит здесь появляться, – подумал Тодд, когда вокруг лежащей Марии закружились люди. – Все точно так же, как и в прошлый раз».
Среди посетителей трактира вновь оказался неравнодушный гость, который предложил свою повозку, для того чтобы доставить девушку к доктору.
– Мы должны поехать с ними! – воскликнула Лиззи.
– Нет, – твердо ответил Тодд. – Мы сейчас же пойдем домой.
– Но пожалуйста! – настаивала она. – Бедняжка такая беззащитная и одинокая... – Она взяла Тодда за руку и уверенно посмотрела в его глаза. – Она нуждается в том, чтобы кто-то был рядом, и я хочу помочь ей.
Вопреки своему желанию Тодд вместе с ней взобрался в предложенную повозку. Он с горечью осознал, что не имел никакой власти над этой женщиной.

Доктор Вуд встретил приехавших без особого удивления, как показалось Тодду: так, словно он их ждал. Он покачал головой, когда Марию внесли в его дом, и тоскливо пробормотал, что ему жаль бедную девушку. После доктор приказал оставить пациентку в его кабинете, где заперся вместе с ней.
Когда мужчина, привезший компанию, счел, что в его присутствии больше не было необходимости, он поспешил уехать, а Тодд и Лиззи остались ожидать доктора.
– Ох, – то и дело вздыхала Лиззи, тревожно перебирая пальцами ткань юбки. – Я так волнуюсь!
Тодд ничего не отвечал ей. Он тоже волновался, но совсем по другой причине. Ему не давал покоя взгляд доктора, которым тот смотрел на Лиззи с самой первой секунды, как только она переступила порог его дома. Внимание лекаря должно было быть приковано к больной, нуждающейся в его помощи, но вместо этого Филип Вуд рассматривал чужую жену. Рассматривал ее с интересом. Рассматривал с восхищением. Тодд старательно убеждал себя, что ему это показалось. «Я слишком сильно за нее боюсь, – мысленно твердил он самому себе. – Поэтому могу замечать то, чего нет».
В попытке отвлечься Тодд принялся оглядывать комнату. Она была обставлена просто и без какого-либо вкуса. Интерьер был выполнен в старомодных темных тонах, массивная мебель с вычурными резными ножками и подлокотниками совсем не сочеталась с пустым полом, на котором, по-хорошему, должен был лежать ковер. На столе и тумбах практически не было никаких предметов и украшений, за исключением пары подсвечников и открытой книги. Убранство комнаты совсем не соответствовало ее хозяину – просвещенному мужчине, внешний вид которого выдавал в нем человека с тонким вкусом. «Наверное, он еще не успел изменить все то, что осталось здесь от предыдущего доктора», – заключил Тодд.
– Все будет в порядке, – послышалось за спиной Тодда, когда он изучал витиеватый узор на картинной раме.
Тодд обернулся, и его взгляд уперся в вошедшего в комнату доктора.
– Кровотечение прекратилось, – продолжил доктор Вуд. – Думаю, мисс Лукас стоит какое-то время побыть под наблюдением.
– О, какое счастье! – радостно воскликнула Лиззи.
Взгляд доктора обратился к ней, и Тодд, вновь заметив в нем интерес, поспешил подойти к Лиззи.
– Позвольте представить вам мою жену, – произнес он, выделив последнее слово. – Миссис Элизабет Эддерли.
Филип подался вперед в вежливом поклоне.
– Не знал, что у вас есть супруга, – заметил он.
– Да, – ответил Тодд. – До сих пор я никому не рассказывал об этом.
– Как это странно. – Доктор многозначительно приподнял бровь.
Тодд сглотнул подступивший к горлу ком. «Он догадался, – пронеслось в его мыслях. – Он точно догадался!» Тодд не знал, как вести себя, если Филип Вуд начнет задавать вопросы, не знал, как ему отвечать на них. Однако тактичный доктор избавил его от переживаний.
– Впрочем, это не мое дело, – деловито сказал он. – Важно другое: мисс Лукас, придя в себя, попросила, чтобы добрая женщина побыла с ней немного, если ее это не затруднит. – Он повернул голову в сторону Лиззи. – Полагаю, она имела в виду вас?
Он врал. Мария не приходила в себя.
Лиззи улыбнулась.
– О, я буду рада присмотреть за ней. Бедняжка, наверное, так напугана...
– Нет, – решительно отрезал Тодд. – Мы убедились, что с девушкой все в порядке, как ты и хотела. Теперь вернемся к прогулке.
Конечно, это не было поводом для отказа. Интерес, с которым Филип Вуд продолжал смотреть на его жену, – это стало настоящей причиной. Либо доктор действительно догадался, что перед ним стояла ожившая кукла, либо он просто видел в Лиззи привлекательную женщину – Тодд не знал наверняка, но ему не нравились оба варианта.
– Ох, милый. – Лиззи умоляюще заглянула в его глаза. – Мы ведь можем прогуляться и в другой день. Разве здоровье этой девушки не важнее наших развлечений?
Доктор Вуд не дал Тодду ответить.
– Вы можете не беспокоиться о том, что вашей супруге придется добираться до дома одной, – заверил он. – Я предложу миссис Эддерли свою повозку, и она доставит ее прямо до дверей лавки.
Тодд готов был вновь возразить, но Лиззи нежно взяла его за руку и погладила пальцем тыльную сторону его ладони.
– Пожалуйста, – попросила она, и в этот момент из его головы улетучились все мысли.
– Хорошо, – пробормотал он, понимая, что говорит вовсе не то, что хотел бы. – Оставайся здесь столько, сколько потребуется.
Тодд не понимал, что двигало им, когда он словно в тумане прощался с доктором и выходил из его апартаментов. Вопреки своему желанию он оставил Лиззи наедине с другим мужчиной. Он не понял, почему сделал это, однако странный порыв заставлял его продолжать идти, все больше отдаляясь от дома доктора.
Филип Вуд был талантливым врачом, и жителям Хэмворда было невдомек, почему он переехал именно в их маленький город, когда имел все шансы работать в столице. Молодой доктор сразу стал завидным холостяком, и одинокие дамы мечтали перекинуться с ним парой-тройкой фраз на каком-нибудь приеме. Порой женщины даже выдумывали себе болезни, чтобы посетить доктора, и старательно строили глазки, когда он расспрашивал их о жалобах. Такому вниманию способствовало не только материальное положение Филипа, но и его внешний вид: доктор Вуд всегда был ухожен, красиво одет и имел на редкость правильные черты лица. По мнению женщин, его отличали невероятно выразительные карие глаза, а щеки и подбородок мужчины покрывала аккуратная и ровная щетина.
Предыдущий доктор в Хэмворде был стариком с весьма устаревшими взглядами на медицину, а потому местным жителям было приятно знать, что теперь они могли доверить свое здоровье прогрессивному мужчине тридцати четырех лет. Однако, несмотря на его молодость, в волосах Филипа Вуда белела весьма заметная проседь, что, впрочем, ничуть не отталкивало молодых девиц на выданье, утверждающих, что это лишь придавало мужчине шарма.
Когда за Тоддом закрылась дверь, от робкой и прилежной Лиззи не осталось и следа.
– Здравствуй, Филип, – сказала она, подойдя к доктору.
Филип, ничего не ответив, заключил ее в объятия. Он тесно прижимал к себе ее тело, вдыхал ее запах и просто не мог поверить, что это действительно происходит с ними.
– Что ты сделаешь, когда сможешь меня увидеть? – игриво спросила темнота.
– Я обниму тебя, – ответил он. – Я буду наслаждаться тем, что наконец-то смогу к тебе прикоснуться.
Лиззи мягко отстранилась от него и отошла немного назад.
– Смотри, какая я теперь. – Она обернулась вокруг себя.
– Ты прекрасна. Я хочу смотреть на тебя вечно.
Лиззи самодовольно кивнула и принялась шагать по комнате, чтобы он смог детальнее ее рассмотреть.
– Тодд действительно талантлив. Он делает невероятные вещи, а это... – Она указала на себя. – Это лучшая его работа!
Прежде восхищенный, взгляд Филипа сделался тоскливым.
– Теперь ты носишь его фамилию.
Лиззи подошла к нему и нежно обвила руками его шею.
– Это лишь часть плана, ты ведь знаешь.
Филип знал. Он прекрасно понимал, что с этой задачей мог справиться лишь Тодд. Конечно, ему бы хотелось самому создать тело для этой души, хотелось бы самому вдохнуть в нее жизнь, но ни при каких условиях ему не удалось бы сделать это так, как смог мастер.
Тодд Эддерли был важной деталью их замысла, но Филипа злило осознание того, что теперь этот мужчина станет ходить за его женщиной хвостом, считая ее своей собственностью. Испытывая подобное, люди часто убеждают себя и других, что это вовсе не ревность. Однако Филип признался себе сразу: он ревновал, и ревновал сильно. Ревновал, потому что имел на это право. Ревновал, потому что любил. О, как сложно ему было думать о том, как запачканные краской пальцы прикасаются к ее телу. Сложно было наблюдать, с какой нежностью Тодд смотрит на свою супругу. Сложно, до невозможности сложно было думать о любимой женщине как о жене другого мужчины.
– Я сразу понял, что все получилось, – сказал Филип, не переставая смотреть на Лиззи. – Как только ты пропала и я увидел Марию в луже крови. – Внезапное беспокойство за девушку заставило его задать следующий вопрос: – Что с ней теперь будет?
– Ей нужно отдохнуть, – ответила Лиззи и, немного помолчав, продолжила: – Ты ведь понимаешь, что теперь ей придется жить за двоих? Если она и дальше продолжит безустанно бегать по трактиру, то ее жизни не хватит на нас обеих. И тогда меня не станет вместе с ней.
В глазах Филипа появился страх.
– Этого не произойдет, – твердо заверил он. – Я обещаю.
Они провели долгий вечер вместе – такой же, как и множество вечеров до этого. Однако сейчас не было разговоров, которыми влюбленные насытились уже давно, – нет, теперь они в полной тишине наслаждались прикосновениями друг друга, о которых так давно мечтали.
Филип, как и обещал, предложил Лиззи повозку и с тоской в сердце отпустил ее домой. Он скучал по ней. С самого детства окруженный неприкаянными душами, Филип просто не знал, каково это – остаться одному. Но теперь, когда его свет стал невидимым для остальных, а Лиззи наконец-то выбралась из тьмы, одиночество стало его единственным спутником.
При тусклом свете настольной лампы доктор сидел в своем кресле с книгой в руках. Было уже далеко за полночь, когда из комнаты, где спала мисс Лукас, донесся громкий крик: Мария проснулась от кошмара.

Глава 5
Прошло уже несколько дней с тех пор, как Мария наконец смогла покинуть постель в кабинете доктора Вуда. Все это время ее не оставляли мысли о жутком сне, увиденном ею в ту ночь. Мария не могла понять, что именно напугало ее. Казалось, во сне не было ничего страшного: ни криков, ни преследований, ни чудовищных образов – только темнота, плотная и беспросветная. «Ничего ужасающего», – сказал бы всякий, и поэтому Мария испытывала стыд, что заставила доктора беспокоиться из-за такой мелочи.
Доктор Вуд успокоил ее, сказав, что причиной кошмара стало нервное напряжение. «Может, мне и правда стоит больше отдыхать?» – думала Мария, вспоминая рекомендации Филипа. Однако совет доктора забылся очень скоро, потому что она не могла позволить себе даже пары выходных подряд. И Мария продолжала работать, чувствуя себя хуже с каждым днем. Рана на руке не затягивалась, голова кружилась, а в теле она ощущала странную тяжесть, которая не позволяла ей быть такой же активной, как прежде.
Единственное спасение Мария видела в посещении церкви. Ее не оставляла мысль о том, что, быть может, она как-то согрешила и теперь Господь наказывал ее таким образом. Сходить в церковь и отмолить грехи – это было ее целью на сегодняшний день, который, по счастливой случайности, оказался воскресеньем – днем богослужений.
В чем заключались ее грехи, Мария не понимала. Не могли об этом сказать и знакомые с ней жители города, видящие в ней лишь свет, лучащийся изнутри. И, вероятно, даже самому Господу было невдомек, за что ее следует простить.

Тодд Эддерли стоял у зеркала, наблюдая за тем, как Лиззи причесывала волосы. Сам он был уже готов и теперь суетливо поглядывал на карманные часы, с тревогой осознавая, что из-за медлительности его супруги они могли не успеть к нужному времени.
– Милый мой, – ласково сказала Лиззи, глядя на его отражение, – почему ты так беспокоишься? Уверяю тебя, мы успеем.
– Я надеюсь, – отозвался Тодд, не отводя взор от часов. – Но буду благодарен, если ты поторопишься.
Для Тодда было очень важно оказаться в церкви вовремя и выслушать проповедь от начала до конца. А после он планировал произнести молитву благодарности. Нельзя было сказать, что Тодд исправно посещал богослужения, и стороннему наблюдателю было бы неясно, почему он так отчаянно стремился в церковь, однако сам Тодд мог ответить на этот вопрос вполне легко: Лиззи оказалась чудом, которое, по его мнению, Бог создал специально для него. И мог ли он, Тодд Эддерли, принять этот дар как должное, совсем не поблагодарив своего Господа? Нет, не мог.
В глазах Лиззи промелькнул лукавый огонек, когда очередная шпилька оказалась в ее прическе.
– Ты, случайно, не знаешь, будет ли там доктор Вуд? – невинно проговорила она.
Выражение лица Тодда стало напряженным.
– Мне неизвестно, – ответил он сквозь плотно сжатые зубы. – И почему тебя это интересует?
Лиззи беззаботно пожала плечами, с удовольствием отмечая, как побагровело его лицо.
– Пожалуйста, не думай ни о чем плохом. Просто он очень образованный и интересный человек. Ты знаешь, беседы с ним очень увлекательны.
Тодд сжал кулаки и сомкнул губы еще плотнее. Лиззи победно ухмыльнулась внутри себя, сохраняя на лице невинное выражение. Она не преследовала никакой цели, доводя Тодда до ревности – нет, это было ей совсем ни к чему. Ей всего лишь нравилось наблюдать за тем, как отчаянно он боялся ее потерять. Однако всему нужно знать меру, и Лиззи давно научилась с точностью определять ту черту, которую нельзя было переходить.
– Не хочешь ли ты сказать, что... – Тодд замолк, подбирая слова.
Воспользовавшись этой паузой, Лиззи встала и, подойдя к нему вплотную, обвила руками его шею.
– Я хочу сказать, что уже готова, – улыбнулась она, поцеловав Тодда в щеку.
После этого невинного жеста Тодд успокоился. В этом прослеживалось что-то еще, что-то, кроме власти женщины, в которую он был влюблен. В каждом ее слове и движении – везде было что-то гипнотическое, словно она всякий раз требовала от него определенных действий и поведения, и он не мог противиться этому. Но самым ужасающим был тот факт, что Тодду нравилось подчиняться ей.

Праздность, гниль и грязь, заполнившие жителей Хэмворда без остатка, странным образом не были причиной пропускать богослужения. Каждое воскресенье церковь заполнялась людьми, желающими отмолить согрешения, совершенные за неделю, чтобы с чистой душой отправиться совершать новые. Здесь были самые разные люди: богатые и бедные, праведные и грешные, набожные вдовы и бесчестные блудницы – двери были открыты всем, ведь даже самый падший человек заслуживал быть прощенным.
Иезекииль тоскливо смотрел на скамейки, заполняющиеся людьми. «Нет, не каждый», – думал он. Епископ прожил достаточно, чтобы понять, что существуют грехи, от которых нельзя отмыться даже самыми искренними слезами. Сам он отплакал все, что должен был, уже очень давно и сомневался, что когда-нибудь сможет вновь упасть на колени и искренне раскаяться во всем – в этом не было смысла, потому что он прекрасно понимал, что не заслуживал прощения.
Возраст глубокими морщинами впитался в его сухое лицо, болезнь неустанно терзала тощее тело, а когда-то доброе сердце ожесточилось. Лишь одно осталось в Иезекииле неизменным: память, которая добросовестно хранила в себе каждую секунду долгих лет, прожитых епископом. Иезекииль ненавидел это. Он отчаянно хотел забыть многое, однако таков был его крест: каждый день просыпаться и засыпать вместе со всеми своими прегрешениями. «Это слишком тяжелая ноша, Отец мой, – обращался он к Богу. – Не всякий способен вынести». Однако каждый новый день напоминал ему о том, что он, Иезекииль, был способен.
Прихожане раздражали его. Иезекииль ненавидел тот факт, что любой из них имел шанс на спасение. Он завидовал им. Завидовал тому, что они, всего каких-то десять минут простояв на коленях, успокаивались и чувствовали себя безгрешными.
Епископ презирал почти каждого, кто входил в церковь. Вот миссис Парсон вновь просит его вместе с ней помолиться об умирающей дочери, никак не смирившись с тем, что дни ребенка давно сочтены. Вот прикрывшая лицо проститутка слезно просит прощения за прелюбодеяние, оправдываясь, что другого выхода у нее нет. Вот не протрезвевший Пинта завороженно глядит на распятие, пытаясь постичь какой-то смысл. Иезекииль знал о намерениях каждого из них, и все они были не новы. Он уже видел все то же самое сотни тысяч раз, и это успело изрядно ему наскучить.
Все, чего епископ действительно хотел, – это наконец-то ощутить покой, к которому он стремился так долго. Однако обо всех желаниях приходилось забывать, когда наступало время исполнять свой долг.
Когда часы показали десять часов утра, Иезекииль вышел к прихожанам и открыл Библию. Он сразу почувствовал что-то неладное, однако продолжил читать, старательно делая вид, что ничего не замечает. «Этого не может быть, – блуждали мысли в его голове, пока изо рта без запинки выходили давно заученные слова. – Это не ты, – продолжал думать епископ. – Это не можешь быть ты».
Его слушали все, но одна женщина ловила его слова с особым вниманием: так, словно они были любимой мелодией, которую она давно не слышала.
– Тебе нравится? – спросил ее муж, заметив неподдельный интерес супруги.
– Очень, – коротко ответила Лиззи, неотрывно глядя в глаза епископа.
Его хриплый голос был не просто ее любимым звуком – нет, он был для нее родным. Иезекииль напоминал ей о прошлой жизни, о которой сам предпочел бы забыть. Лиззи чувствовала его. Чувствовала каждую клеточку его души, а стуки его бьющегося в тревоге сердца отзывались в ее ушах так, словно это ее сердце колотилось.
Она цепко поймала взгляд епископа и не намеревалась отпускать его. «Чувствуй», – мысленно обратилась она к нему. И он чувствовал. Иезекииль ощущал ее душу куда сильнее, чем кого-либо еще. Чернее дегтя и грязнее хэмвордских луж, она была настолько сильной, что нависала над другими душами, перекрывая их целиком. Мрачная вязкая энергия заполнила весь зал и окутала епископа удушливой невидимой тенью. Сомнения не имели места – это была она.
Иезекииль не был слабым человеком – напротив, масштабы силы, живущей внутри него, были колоссальны. Однако эта женщина предстала перед ним так внезапно, что ее появление выбило почву из-под его ног. Уже долгие годы он считал, что демон отбывал свое наказание в аду, но нет: теперь темная сила сидела в церкви среди его прихожан и внешне ничем не отличалась от святой.
Иезекиилю сложно было справиться с подступающей тревогой. Он закончил проповедь, не дочитав ее до конца, чем вызвал всеобщее удивление. Епископ спешно напомнил людям чаще молиться и ни за что не поддаваться мирским соблазнам, а после, тяжело дыша, принялся наблюдать за тем, как прихожане вставали со своих мест. Бóльшая их часть направлялась в молитвенный зал, другие – домой, а кто-то оставался сидеть на лавках, чтобы всласть наговориться с кем-то из своих знакомых. Иезекииля интересовали не они.
Он следил за стройной темноволосой женщиной в дорогом платье. Ее супруг ушел молиться, а она решила подождать его, оставшись у одной из скамей. Лиззи уже давно не смотрела на Иезекииля, однако все равно притягивала его к себе. Она знала, точно знала, что он отчаянно хотел поговорить с ней, а потому вышла из зала и направилась в пустой коридор – туда, где никто не смог бы помешать их беседе. Иезекииль, осознав, что упускает ее из виду, тут же двинулся следом.
Плотная темнота тянулась за ней шлейфом, и Иезекииль задыхался в этом мраке. Коридор, по которому она от него ускользала, казался бесконечным, волнение отдавалось в висках частым пульсом, а сердце болело сильнее с каждым новым шагом. Тьма, невидимая, но осязаемая, стала для него препятствием. Епископ всем телом прильнул к стене, осознавая, что не может идти дальше.
– Шейла! – выкрикнул он, пытаясь совладать со сбитым дыханием.
Лиззи остановилась. Ее красивое лицо расплылось в ехидной улыбке, когда она обернулась к епископу:
– Здравствуй, Иезекииль.

Глава 6
Эта история началась далеко от Хэмворда, в небольшой деревне под названием Айриш. Именно там Иезекииль родился, вырос и планировал провести всю свою жизнь.
Может, стать священнослужителем не было бы его целью, если бы родители, не имея возможности справиться с младенцем, не отдали бы его в церковь. Там его детство и юность проходили в строгости, молитвах и заучивании Священного Писания. Иезекииль был толковым учеником, и старшие священнослужители нередко ставили его в пример остальным. Тогда, не достигнув еще и двадцати лет, он любил окружающих его людей, любил мир и своего Создателя.
Жители Айриша исправно посещали церковные службы, и каждого из них Иезекииль знал как самого себя. Была среди прихожан и молодая вдова, которая, потеряв мужа, осталась одна с десятилетней дочерью. «Помогайте вдовам и сиротам» – так говорил Господь, и Иезекииль не нарушал его заповедей: к этой семье он относился с особым теплом.
Светловолосую девочку с мелкими кудрями звали Шейла. Иезекииля удивляло, что, несмотря на тяжелую с самого детства жизнь, этот ребенок был так же весел, как и все остальные дети того же возраста. Глаза – это все, что отличало ее от других. С одной стороны, их цвет был обычным, карим, но с другой – он был настолько светлым, что при лучах солнца казался почти желтым. Иезекииль часто слышал, как другие священнослужители перешептывались о том, что такой цвет глаз мог накликать беду на деревню. Юноша спрашивал у них об этом, но они не давали ему точного объяснения. «Так горит свеча, Иезекииль, – уклончиво отвечали они. – Так пылает огонь».
Спустя время Иезекииль понял слова наставников, но, к сожалению для него самого, это произошло слишком поздно.
Шли годы. Шейла подрастала и менялась. Доброта струилась из ее души необыкновенно теплым потоком. Она раньше, чем остальные дети, научилась сочувствовать другим, и это сочувствие побуждало ее помогать нуждающимся.
После того как Шейле минуло шестнадцать лет, она стала первой, кто принялся варить целебные отвары. Ее снадобья были чудодейственными, и, когда по деревне прошел слух о таланте девушки к врачеванию, ее стали называть доброй целительницей. О, сколько болезней она смогла излечить! Шейла помогала людям справляться с недугами, возвращала старцам былую силу, а некоторые бесплодные женщины рассказывали, что, приняв приготовленный ею отвар, смогли зачать ребенка.
Тогда священнослужители стали наблюдать за Шейлой пристальнее. Иезекииль не понимал их подозрений, потому что до сих пор видел в ней только добросердечную дочь бедной вдовы. «Может, Всевышний послал нам помощь, наделив эту девушку светлым даром?» – спрашивал он у наставников, но все они качали головой. «Не ищи добро там, где его нет, – отвечали ему. – Дочь вдовы – это плохой знак. А глаза, Иезекииль, ты видел ее глаза? Они утопают в пламени».
Конец одной из церковных служб плотно впечатался в память Иезекииля. Тогда священнослужители попросили Шейлу остаться для разговора.
– Господь не просто так посылает людям болезни, – объясняли они ей. – В этом заключается его кара. Ты считаешь, что можешь идти против воли Всевышнего, так просто избавляя их от мучений?
Шейла задумалась над ответом.
– Христос исцелял людей, – сказала она. – Но ведь это не значило, что он шел против Божьей воли.
«Она возомнила себя Христом!» – прозвучал приговор.
Шейле запретили посещать церковь. Жители Айриша не сразу поняли, по какой причине девушка перестала бывать на службах, и тогда они обратились с этим вопросом к священнослужителям.
– Темные силы колдуют ее руками, – отвечали те. – Сначала они заставят вас довериться ей, а после с легкостью смогут навести проклятие.
Слова служителей церкви всегда были неоспоримы, и люди не могли не поверить им. Поэтому никто больше не обращался к Шейле за помощью, и всякий старался обходить ее стороной. Всякий, но не Иезекииль.
Он не верил. Ни за что не мог поверить в то, что невинное дитя, стремящееся помочь всем нуждающимся, могло носить внутри себя злую силу. Иезекииль стал каждое воскресенье приходить в дом Шейлы, чтобы лично прочесть ей проповедь и вместе произнести молитву. В один из таких визитов она встретила его без обычной для нее улыбки.
– Что-то произошло? – спросил ее Иезекииль. – Почему ты такая грустная?
Шейла виновато опустила взгляд.
– Вчера я ходила к колодцу. И когда возвращалась домой, проходила мимо одной старой женщины. – Шейла подняла голову, и Иезекииль увидел ее наполненные слезами глаза. – Она обернулась ко мне и назвала ведьмой. Громко. Все это слышали.
Взгляд Иезекииля наполнился ужасом. Ворожба была самым страшным из всего, в чем могли обвинить юную девушку, и такой укор не мог сулить Шейле ничего хорошего.
– Постарайся не выходить из дома, – посоветовал Иезекииль. – Тебе сейчас лучше ни с кем не видеться.
Но это было ошибкой. Заметив, что Шейла перестала появляться на улице, люди наполнили деревню слухами. «Она заперлась, чтобы подготовить для нас особое проклятье!» – перешептывались они. И, конечно, такие разговоры не могли остаться не замеченными ни церковью, ни инквизицией.
Иезекииль до последнего надеялся, что ничего страшного не произойдет. Тогда он еще не подозревал, насколько глупыми могли быть люди и сколько жестокости могло уместиться в их сердцах. Он был уверен в лучшем исходе, пока мать Шейлы не пришла к нему с ужасающей новостью.
– Мою дочь повели к инквизитору, – сказала она дрожащим голосом. – Умоляю, помогите ей! Вы ведь знаете, что она ни в чем не виновата.
Иезекииль хотел помочь. Хотел, но не представлял как. Он старался поговорить со священнослужителями, но все они были твердо убеждены, что Шейла – ведьма и должна была понести жестокое наказание.
– Может, в ней демон? – не отставал Иезекииль. – Проведите обряд экзорцизма!
Однако ему лишь строго напомнили, что если он продолжит защищать колдунью, то пойдет вслед за ней за вероотступничество. И тогда Иезекииль решил пойти на страшное. «Это будет грех перед людьми, но не грех перед тобой, Господи», – молился он, когда решился самостоятельно изгнать беса из тела Шейлы.
Ему, как служителю церкви, позволили навестить ее в тюрьме, и, когда Иезекииль увидел Шейлу, его сердце сжалось от ужаса.
– Что они делали с тобой? – спросил он, разглядывая ее избитое тело и платье в грязных пятнах крови.
– Они не перестают спрашивать, кому я служу, – ответила она, дрожа. – Но я не служу никому, кроме Господа.
Иезекииль не раз наблюдал за изгнанием бесов и знал обо всех тонкостях и этапах экзорцизма, но никогда не проводил его самостоятельно. Сейчас было суждено случиться его первому обряду, и он очень беспокоился, что что-то могло пойти не так. Именно потому он выполнял каждый этап с усердием, порой даже чрезмерным.
Для начала требовалось поставить защиту на душу человека, для того чтобы та не пострадала и не покинула тело вместе с демоном. Иезекииль слишком ответственно отнесся к этому шагу и вместо одного раза защитил душу Шейлы трижды. После этого он прочитал все нужные молитвы. Действовать ему приходилось тихо, так, чтобы стража, стоящая за каменными стенами, не смогла ничего услышать.
– Не получилось? – шепотом спросила Шейла, когда поняла, что ничего не произошло.
– Видимо, они были правы, – обессиленно произнес Иезекииль. – В тебе нет демона.
Шейла закрыла лицо руками и, прислонившись спиной к стене, медленно сползла вниз.
– Значит, я правда ведьма?
Отчаяние в ее голосе обдало Иезекииля странным холодом. Он не знал, что ей ответить. Иезекииль ни разу не видел колдуний, но был уверен, что они не должны выглядеть так, как это обреченное и истощенное пытками дитя. В его памяти возникли моменты их встреч и образ Шейлы, которая, стоя на коленях, с надеждой взывала к Богу.
Дверь камеры открылась, и стражник сообщил, что время визита окончено.
– Молись, Шейла, – прошептал Иезекииль, коснувшись ее тонкой руки. – Господь тебя убережет.
Спустя семь дней после их встречи жители Айриша пришли посмотреть на сожжение ведьмы. Огонь полз вверх по ее платью, обволакивая собой девичье тело. Несчастная истошно кричала и дергалась, пытаясь вырваться из цепкой хватки веревок, но они лишь сильнее врезались в ее плоть. Пока кожа Шейлы покрывалась волдырями от жара пламени, а языки огня безжалостно лезли к ее волосам и вспыхивали на голове, люди ликовали, что уберегли себя от смерти от рук посланницы дьявола.
Иезекииль решился подойти к костру лишь тогда, когда он полностью погас и люди стали расходиться. Сожжение прошло успешно, и на месте, где стояла Шейла, больше ничего не осталось.
Иезекииль скорбно смотрел на остатки дыма, лениво исходящие из пепла. «Вы совершили ошибку, – думал он. – Вы казнили невиновную». Однако вслух не говорил ничего. После угрозы уличения в вероотступничестве Иезекииль больше не пытался оправдывать Шейлу, потому что боялся за самого себя. «В этом твой грех перед ней, – говорил он себе. – И с этим тебе придется жить».
Но не в том был его грех, и вовсе не перед Шейлой он был виноват.
После епископ провел немало успешных обрядов по изгнанию демонов, но тот первый случай стал клеймом на его душе, видеть которое мог только он. Когда его обучили экзорцизму, Иезекииль узнал, что достаточно один раз защитить душу, чтобы та не пострадала.
Но полностью он осознал, что совершил непростительную ошибку, защитив душу Шейлы трижды, когда она вновь предстала перед ним, но в совсем другом обличье.

Насмешливый голос оборвал воспоминания епископа:
– Как мало в тебе осталось жизни.
Приложив усилия, Иезекииль неуверенно отстранился от стены и шагнул в сторону Лиззи. Ему потребовалось еще какое-то время, чтобы восстановить дыхание, после чего он наконец заговорил:
– Как? – на выдохе произнес он. – Как ты снова смогла вернуться? Я был уверен, что ты горишь в аду.
Лиззи откинула голову назад и рассмеялась.
– В аду горишь ты, – ответила она и, подойдя к нему ближе, заглянула в его глаза. – И, сдается мне, этот ад не спешит заканчиваться.
Постаравшись скрыть свое ничтожное положение перед ней, Иезекииль вскинул голову.
– Ты умерла. Умерла трижды. Ты не должна была вернуться.
Лиззи сощурила глаза, пытаясь в выражении его лица разглядеть, действительно ли он не понимает.
– Ты и правда не думал об этом? – спросила она. – Да, защитив меня три раза, ты даровал мне три дополнительных жизни. Но, Иезекииль, ты забыл учесть, что при обряде моя душа не пострадала.
Иезекииля пронзило внезапное осознание.
– В тебе оставалась твоя первоначальная жизнь, – догадался он, схватившись за голову. – Поэтому ты смогла вернуться снова. Последний раз.
Лиззи кивнула.
– Верно. Все, кому я хотела отомстить, понесли кару. И теперь я хочу просто насладиться жизнью, прожить ее от начала и до конца, почувствовать все то, что не смогла ощутить раньше. Ты, наверное, не согласишься со мной, но это прекрасно – оказаться в теле и наконец почувствовать себя живой.
Иезекииль сглотнул подступивший к горлу ком. Он вспомнил о непрекращающихся болях в теле, о дряблой сухой коже, которая трескалась и кровоточила, о беспокойном сне, сопровождающемся холодным потом и удушьем. Иезекииль подумал о том, что уже десятки лет мечтал лишь об одном: избавиться от своего бренного тела и наконец ощутить покой.
Словно прочитав его мысли, Лиззи лукаво прищурилась.
– Сколько времени прошло с нашей последней встречи? – спросила она. – Лет сто?
– Девяносто семь, – глухо поправил Иезекииль. – И три месяца.
Лиззи довольно улыбнулась.
– Вижу, тебе слишком тяжело нести этот крест, раз ты так точно считаешь время своего бессмертия. – Немного помолчав, она добавила: – Тебе нужно только попросить, и я избавлю тебя от этого.
Взгляд Иезекииля наполнился злостью.
– Я отправлю тебя в преисподнюю, Шейла, – прохрипел он сквозь сжатые зубы.
Лиззи посмотрела на него снисходительно, почти с жалостью. Так смотрят на слабых людей, которые по наивности чересчур уверены в своей несуществующей силе.
– Что ж, на этот раз это окажется не так просто, как было прежде, – многозначительно ответила она. – За время, проведенное в небытии, я стала гораздо умнее. Знаешь, о многом приходится размышлять, когда витаешь в бесконечном мраке.
С другого конца коридора послышался голос Тодда.
– Элизабет! – громко позвал он.
Лиззи повернула голову в сторону звука, а после снова посмотрела на Иезекииля.
– Шейла осталась далеко в Айрише, – сказала она. – Теперь я Элизабет Эддерли, супруга мастера из лавки игрушек.
Она поправила платье и выпрямилась. Прежде чем уйти, Лиззи еще раз посмотрела на епископа.
– Спасибо за чудесную проповедь, Преподобный, – поблагодарила она так, словно была всего лишь одной из прихожанок. – Думаю, у нас состоится еще немало встреч. А пока что ты можешь поразмыслить, кого из нас с тобой ты хочешь лишить жизни.
Иезекииль ничего не ответил, глядя ей вслед. Он задумался над тем, что никогда не слышал о том, что у мастера из лавки была супруга. И ее новое лицо... Прежде Иезекииль не видел в Хэмворде эту женщину.
«Чье тело ты взяла в свою власть на этот раз?» – подумал епископ, и это стало тем вопросом, на который он обязательно должен был найти ответ.

Глава 7
Дрожащие пальцы потянулись к дамской сумочке. Выудив оттуда носовой платок, миссис Парсон поднесла его к начинающим намокать глазам. Она не могла сдержать слез, когда приводила дочь на осмотр.
Доктор Вуд подхватил невесомое тело девочки и усадил ее на кушетку.
– Ну, Эшли, – бодро обратился он к ней, – как ты себя чувствуешь?
На бледном лице Эшли появилась слабая улыбка.
– Хорошо, – ответила она, прижимая к груди новую куклу. – А вы?
Филип улыбнулся ее вежливости и, обратившись к матери, отметил ее хорошее воспитание. Миссис Парсон судорожно закивала, глядя на скомканный в руках платок. Она и сама знала, что ее дочь была воспитанным и на редкость добродушным ребенком. Если бы Эшли смогла вырасти, она точно стала бы идеальной женой и любящей матерью. Если бы...
Чтобы не предаваться отчаянию, наблюдая за осмотром, миссис Парсон обратила взгляд к окну. Однако густые тучи не пропускали через себя солнечные лучи и только сильнее угнетали ее, так что городской пейзаж не смог избавить ее от тревожных мыслей.
– Миссис Парсон, – позвал Филип спустя некоторое время. – Мы закончили.
Эшли по-прежнему сидела на кушетке и сосредоточенно распрямляла узорчатую ткань кукольного платья. Миссис Парсон отошла от окна и тоскливо посмотрела на дочь.
– Что скажете, доктор? – с надеждой спросила она.
– К сожалению, улучшений я не заметил.
После услышанного женщина задержала дыхание.
– А что насчет... – сдавленно произнесла она. – Что насчет ухудшений?
Доктор Вуд виновато отвел взгляд.
– Мне жаль.
Миссис Парсон разрыдалась. Она приблизилась к Филипу и, не в силах найти поддержки ни в чем другом, удрученно уткнулась в его плечо, содрогаясь всем телом. Несмотря на то что ее поведение выходило за рамки приличия, Филип не упрекнул ее, а, напротив, приобнял женщину за плечи, чувствуя, как халат и рубашка пропитываются ее слезами.
Продолжая всхлипывать, миссис Парсон подняла на доктора умоляющий взгляд.
– Скажите, совсем ничего нельзя сделать?
С кушетки донесся тяжелый кашель, который стал ей ответом.
Миссис Парсон глубоко вдохнула и вытерла щеки. Она подошла к Эшли и, прижав голову дочери к груди, нежно погладила ее волосы. Казалось, что она успокоилась, приняв неизбежное, но Филип знал, что, как только женщина останется одна, она вновь начнет плакать.
Филип и сам едва сдерживал слезы, наблюдая за горем этой семьи. Он не хотел, чтобы другие видели его слабость, и поэтому ненавязчиво напомнил, что прием окончен.
Оставшись один, Филип смотрел из окна на удаляющуюся от его дома повозку. Он злился. Злился на самого себя за то, что не мог понять характер хвори, поселившейся в детском теле. Его пациенты умирали, и не раз, и он всегда считал, что их смерти были на его совести. Филип знал, что порой медицина была бессильна, но ему не удавалось полностью убедить себя в этом. Ко всему прочему, на его руках никогда не умирали дети. Невозможность исцелить ребенка нервировала его. Филип боялся, по-настоящему боялся, что настанет момент, когда ему придется наблюдать за тем, как глаза Эшли Парсон закроются навсегда.
Филип задумался об опыте своего врачевания. Размышления о болезнях наводили его на мысли то об одном пациенте, то о другом, и в конечном итоге в его голове возник образ Марии. Самочувствие этой девушки теперь было напрямую связано с самочувствием женщины, которую он любил, а это значило, что именно о ее здоровье он должен был думать в первую очередь.
Филип отошел от окна и посмотрел на настенные часы. Стрелка указывала на шесть вечера – не такое уж и позднее время для визита.

Бредя по неосвещенной улице, Филип наконец увидел перед собой дом семейства Лукас. Все дома на окраине города были старыми и нуждались в ремонте, но этот, изрядно покосившийся, выделялся на фоне других и еще больше портил и без того нерадостную картину.
Филип уверенно постучал в дверь, но ответа не последовало. Навещать больных было для него привычной практикой, и поэтому он, совсем не чувствуя неловкости, настойчиво постучал еще два раза. Только после этого дверь открылась, и на пороге показалась усталая худая женщина с младенцем на руках.
– Доктор? – Она непонимающе округлила глаза, после чего вспомнила о вежливости и чуть склонила голову. – Добрый вечер.
Филип тоже поклонился.
– Здравствуйте, миссис Лукас, я пришел справиться о здоровье вашей старшей дочери. Могу я ее увидеть?
Миссис Лукас нервно сдула со лба прядь волос и принялась укачивать ребенка, который разразился слезами, увидев незнакомое лицо.
– Марии нет, – бросила она, не глядя на доктора. – Она на работе.
– Но ей нужен отдых.
Женщина устало закатила глаза и поджала губы.
– Мама! – послышалось из дома. – Брайан разбил кувшин!
Миссис Лукас беззвучно выругалась и свободной рукой обессиленно ударила по дверному косяку.
– Господи, вас и на минуту нельзя одних оставить! – крикнула она, обернувшись в сторону звука.
Измученный вид женщины, шум из дома и без конца вопящий младенец заставили Филипа пожалеть о решении прийти сюда.
Миссис Лукас вновь посмотрела на него.
– А мне, по-вашему, не нужен отдых? – спросила она с упреком в голосе. – Или я должна справляться со всем одна, пока Мария лежит в постели?
Дверь перед ним со скрипом закрылась, и Филип, заключив, что лучшим решением будет поговорить с пациенткой лично, направился в сторону «Хмельной девицы».
Прежде он не посещал этот трактир, за исключением того вечера, когда Марию ранили ножом. Не то чтобы Филип был противником подобных заведений – нет, просто существовали похожие места, находившиеся ближе к его дому. Хотя, конечно, «Хмельная девица» была последним из них, где среди завсегдатаев можно было встретить приличного человека. Любой мужчина мог без конца слоняться по элитным борделям и трактирам Хэмворда и при этом не иметь дурную славу, однако если его вдруг замечали в «Девице», то на его репутации ставился крест.
Войдя внутрь, Филип пожалел, что у него было всего две руки, потому что желание одновременно закрыть и нос, и уши очень скоро переросло в потребность. Гул голосов, пытающихся перекричать фальшивое пение, и тошнотворный запах плохо приготовленной еды – вот чем заведение встречало своих посетителей.
Филип пытался взглядом найти Марию среди пьяных мужчин, танцующих со смеющимися проститутками, и официанток, снующих из кухни к столам. Это оказалось непростой задачей, ведь неприметная девушка в грязном фартуке сливалась с другими, в таких же грязных фартуках. Однако спустя время ему все же удалось заметить Марию, когда она шла на кухню.
– Мисс Лукас! – окликнул Филип, стараясь быть достаточно громким.
Девушка обернулась.
– Доктор Вуд. – Она устало улыбнулась, присев в легком поклоне. – Не ожидала увидеть вас здесь.
– Как и я – вас, – заметил он серьезно. – Вы еще слишком слабы для работы, и я рекомендовал вам больше отдыхать.
Мария виновато потупила взгляд. Филип смягчился. Вспомнив короткий разговор с миссис Лукас, он понял, что та продолжала обслуживать столы не по своей воле.
– Как вы себя чувствуете?
Этот вопрос был глуп и неуместен, потому что не нужно было иметь даже малейшего представления о медицине, чтобы по одному лишь взгляду на Марию понять, что ее самочувствие оставляло желать лучшего. Круги под глазами стали темнее, чем были в их последнюю встречу, и Филип заметил, что она похудела еще больше. Однако Мария, пытаясь казаться бодрой, вскинула голову.
– Все в порядке, – сказала она нарочито оживленно. – Я чувствую себя лучше.
С одного из столов послышалось ворчание, призывающее официантку поторопиться, и Мария смущенно посмотрела на Филипа.
– Извините, – снова поклонилась она и, развернувшись, скрылась за дверью кухни.
Доктор глубоко вздохнул, провожая ее взглядом. Он остался стоять на месте до тех пор, пока одна из официанток, проходя мимо, не задела его плечом. Пиво, которое она несла, чуть не расплескалось из кружек.
– Мистер, – раздраженно бросила она, – займите свой стол и освободите проход!
Филип попятился назад. Удивляясь грубости персонала, он мысленно отметил для себя еще одну причину, по которой ему не стоило посещать «Хмельную девицу».
Острое желание скорее покинуть это место вмиг улетучилось, когда он увидел ее, сидящую за одним из столов. Должно быть, супруги Эддерли пришли, когда Филип говорил с Марией, иначе он сразу заметил бы их.
Восхищенный взгляд Тодда был прикован к сидящей напротив него Лиззи. Выражение его лица ясно давало понять, что он был счастлив находиться рядом с ней, пусть даже в таком отвратительном месте. Был счастлив просто возможности смотреть на нее. «У меня такой возможности нет», – тоскливо подумал Филип. Ревностное чувство побуждало его сделать что угодно для того, чтобы разрушить эту идиллию, и он, выпрямившись, уверенным шагом направился к их столу.
– Добрый вечер, мистер Эддерли, – обратился он к Тодду, а после задержал взгляд на Лиззи.
Слова, которые он собирался произнести, встали поперек горла, не желая быть сказанными. Усилием воли овладев собой, Филип наконец заставил себя поклониться и произнести:
– Добрый вечер, миссис Эддерли.
– Здравствуйте, доктор Вуд, – улыбнулась Лиззи, и блеск в ее глазах указал на то, что она была рада видеть его.
Лиззи протянула ему руку, и Филип поцеловал ее. Чувство, с которым он сделал это, не смогло ускользнуть от Тодда. Он вперился в доктора взглядом, в котором читалось раздражение, и неожиданно для себя увидел в его глазах такое же негодование.
– Пришли поужинать? – поинтересовался Филип, старательно скрывая неприязнь.
– Да, – сдавленно произнес Тодд, делая то же самое. – И не только. Моя жена, – подчеркнул он положение Лиззи, – очень обеспокоена здоровьем девушки, которую мы не так давно привозили к вам. Она хотела увидеть ее.
Филип понимающе кивнул.
– Я здесь тоже за этим.
«Говорит так, будто его об этом спрашивали», – подумал Тодд, но на Лиззи слова доктора произвели впечатление.
– О-о, – неторопливо протянула она. – Вы так внимательны к своим пациентам. – Затем она указала на стул рядом с собой. – Не хотите поужинать с нами?
Тодд сжал челюсть и сделал глубокий вдох. Конечно, это приглашение можно было отнести к обычной вежливости, но чувство ревности заставляло Тодда подозревать, что Лиззи была неравнодушна к Филипу.
– Да, составьте нам компанию, – буркнул Тодд, уже не пытаясь скрыть недовольство.
Он указал на место рядом с собой и посмотрел на Филипа взглядом, в котором ясно читалось: «Не смей устроиться рядом с ней». И Филип понял его посыл.
– Благодарю, – ответил он и сел по соседству с Тоддом.
– Мы попросим официантку добавить еще одну порцию к нашему заказу, – улыбнулась Лиззи и принялась взглядом выискивать обслуживающую их девушку.
«Вы так внимательны к своим пациентам», – крутились в голове Тодда ее слова. Раз уж ей так нравились внимательные мужчины, то он тоже должен был показать свое неравнодушие к недугам других людей.
– Доктор, – обратился Тодд к Филипу. – Я знаю, что Эшли Парсон наблюдается у вас. Как здоровье девочки?
Филип глубоко вздохнул, не понимая, зачем Тодд задал такой неуместный вопрос.
– Не хотелось бы омрачать приятный вечер печальными новостями, – сдержанно ответил он.
– Все очень плохо? – встревоженно спросила Лиззи, приложив ладонь к груди.
Филип ласково взглянул на нее, задумавшись, настанет ли такой момент, когда они смогут говорить друг с другом так, как привыкли, не отыгрывая этот глупый спектакль.
– Вам не стоит беспокоиться, миссис Эддерли, – сказал он с легкой улыбкой. – Пребывая в приятной компании, не принято задумываться о плохом. Лучше обратите внимание, какая дивная музыка играет здесь.
Это было враньем. Музыка и пение были настолько отвратительными, что голова Филипа начала болезненно пульсировать. Однако это предложение заставило сидящих за столом забыть о неприятной теме.
– Музыка действительно чудесная, – согласилась Лиззи. – Под такую хочется танцевать.
Услышав это, Тодд подался вперед, приближаясь к ее лицу. Он старался говорить тихо, чтобы никто, кроме нее, не смог его услышать:
– Лиззи, посмотри: здесь пляшут только проститутки. Танцевать среди них было бы очень неприлично.
Однако его слова дошли и до Филипа, и он тут же решил их оспорить.
– Порой стоит наплевать на приличия, – сказал он. – Жизнь дана нам единожды, и самая большая глупость – это провести отведенные нам годы в попытке держать себя в выдуманных другими рамках.
В его глазах загорелись искры, когда он посмотрел на Лиззи, и она довольно ухмыльнулась. Всем троим было понятно, что между мужчинами велась незримая, но ощущаемая битва, и Филип в ней, несомненно, лидировал.
– Хорошо, – грубо отрезал Тодд, все еще стараясь поменять ход игры. – Но ты будешь танцевать только со мной.
Лиззи небрежно махнула рукой.
– Милый, но ведь ты не умеешь. – Она подняла взгляд на Филипа, и ее голос стал мягче: – А вы?
– Умею, – с готовностью ответил он.
Не обращая внимания на ошеломленного Тодда, Лиззи протянула Филипу руку. Доктор поспешно встал, помог ей подняться, и они направились в центр зала, к остальным танцующим. Тодд провожал их испепеляющим взглядом. Он, казалось, еще не до конца понял, что произошло. Ему хотелось встать, оттолкнуть Филипа от Лиззи и вместе с ней уйти домой, но что-то останавливало его. Он и сам не мог понять, что именно заставляло его просто сидеть и наблюдать за тем, как его жена танцует с совершенно чужим мужчиной. Возможно, это была трусость, но признаться себе в этом Тодд не мог.
– Пение отвратительно, – сморщилась Лиззи, когда Филип положил ладонь на ее талию и они вместе принялись двигаться в такт музыке.
Филип улыбнулся, радуясь тому, что она наконец перестала играть роль наивной жены и стала сама собой.
– Это было не слишком грубо? – спросил он, имея в виду то, как они обошлись с Тоддом.
– Плевать, – ответила Лиззи. – Я невозможно по тебе соскучилась. – И она посмотрела на него таким взглядом, после которого не оставалось ни малейших сомнений, что слова ее были искренними. – Мы потратили столько усилий не для того, чтобы теперь бояться прикоснуться друг к другу.
Филип посмотрел на нее с печалью.
– Мне хотелось бы обнять тебя крепче, – сказал он, усилием воли сохраняя между ними достаточное расстояние. – Нужно найти причину, чтобы остаться наедине.
Лиззи ненадолго задумалась, и ее взгляд неожиданно зацепился за семенящую из кухни Марию.
– Как себя чувствует эта девчонка? Мне не нравится, что она продолжает появляться здесь.
Филип шумно выдохнул. Необходимость говорить о делах в редкие моменты, когда они могли быть рядом, раздражала его.
– Ей хуже, – ответил он. – Но я не могу заставить ее сидеть дома.
Улыбка сошла с лица Лиззи, сделав его пугающе серьезным.
– Ты должен что-нибудь придумать, – убеждала она тоном, не терпящим возражений.
К столу Тодда принесли три порции картофеля с жареной рыбой, но он даже не посмотрел на еду. Его взгляд был прикован к паре танцующих. Пусть доктор Вуд, кружась с Лиззи, и не пренебрегал правилами приличия, Тодду все равно было неприятно наблюдать за тем, как он, не стесняясь, прикасался к его жене.
Тодд решительно встал и направился к центру зала, размышляя о том, насколько грубый разговор можно было допустить в этой ситуации. Оказавшись почти у цели, Тодд принял твердое решение, что вполне имеет право поговорить с Филипом настолько грубо, насколько ему хватит смелости.
Однако он не успел сделать этого: танцующих остановил другой человек. Толстый низкий мужчина прервал их танец и поклонился Лиззи.
– Впервые вижу такую роскошную женщину, – сказал он, а после обратился к Филипу: – Не позволите ли вы, чтобы дама и мне подарила танец?
– Это моя жена! – громко крикнул Тодд, чтобы его услышало как можно больше людей. Подойдя к Лиззи и по-хозяйски взяв ее за руку, он добавил: – И сегодня она не будет ни с кем танцевать.
Толстяк замахал руками в извиняющемся жесте.
– Простите, простите, – проговорил он слегка разочарованно. – Я впервые вижу приличную женщину, танцующую среди моих девочек.
Смысл его слов был ясен для всех присутствующих: он счел, что Лиззи была одной из проституток. Филип понимал, что отстаивать честь этой женщины было не его задачей, а потому вопросительно посмотрел на Тодда, чей взгляд был прикован к лоснящемуся от пота лицу незнакомца.
– Не хотите ли вы сказать, что спутали мою жену с... – сквозь сжатые зубы процедил мастер, но мужчина его перебил:
– Ни в коем случае! – Он снова замахал руками. – Я лишь подумал, что дама свободна, и только поэтому позволил себе пригласить ее, за что искренне извиняюсь.
Хотя внутри себя мужчина не верил, что ошибся. Он наблюдал за Лиззи, когда она танцевала, и опытный взгляд сразу заметил флиртующую манеру в ее поведении. «Так умело строить глазки могут только шлюхи», – подумал он. К тому же Лиззи была в сопровождении доктора Вуда, которого нередко видели в борделях. «Может, твоя жена и не проститутка, но, сдается мне, она не до конца тебе верна», – крутилось в его голове, пока он рассыпался в бесконечных извинениях.
Тодд хотел было сказать что-то еще, но Лиззи аккуратно погладила его по руке.
– Все в порядке, милый, – нежно успокаивала она. – Я ничуть не оскорблена.
Пухлое лицо незнакомца расплылось в омерзительной улыбке.
– Я очень рад, что мы друг друга поняли, – довольно сказал он, сцепив руки на выпирающем животе. – Доктор Вуд, – обратился он к Филипу, – мне приятно видеть вас здесь. Не хотите ли вы представить меня своей компании?
Филип учтиво поклонился, досадуя, что, будучи доктором, должен был знать всех жителей Хэмворда, даже самых неприятных.
– Мистер Эддерли, миссис Эддерли, – обратился он к супругам. – Позвольте представить вам мистера Дишера – владельца этого заведения.
Мистер Дишер заулыбался сильнее прежнего, протягивая Тодду ладонь для рукопожатия.
– А не вы ли тот самый Тодд Эддерли из игрушечной лавки? – спросил он.
– Все верно, – ответил Тодд, пожимая протянутую руку.
– Приятно, очень приятно, – любезничал мистер Дишер. – В качестве извинения могу предложить вам ужин за счет заведения. Что скажете?
– Это было бы очень кстати, – встряла в разговор Лиззи.
Взгляд мистера Дишера, грязный и оценивающий, снова скользнул по ней. Лиззи не оскорбляло это – напротив, такое внимание ей льстило, а потому она поджала губы, чтобы не выдать довольную улыбку. «Какой же ты молодец, милый», – думала она про Тодда, подарившего ей такую внешность.
Под навязчивый монолог хозяина трактира все четверо прошли к столу, однако к блюду никто не притронулся. У Тодда из-за бушующих эмоций пропал аппетит, Лиззи пожаловалась, что еда остыла, а Филип мысленно признал себя не настолько отважным, чтобы опробовать местную кухню.
Ни у кого не было желания говорить с мистером Дишером, а потому беседа шла непросто и казалась утомительной. Когда терпеть скучные разговоры не осталось сил, гости трактира принялись прощаться с хозяином, однако последний, сраженный красотой Лиззи, не имел никакого желания надолго с ней расставаться.
– Полагаю, вы любите танцевать? – Вопрос мистера Дишера был риторическим. – Тогда я должен вас обрадовать: завтра я устраиваю прием для моих друзей. Там, миссис Эддерли, вы сможете танцевать до упаду без подобных конфузных ситуаций.
Никакого приема не было в его планах, и он только что придумал его ради одной Лиззи. Так что после сказанного мистер Дишер стал перебирать в голове, кого из друзей он действительно сможет пригласить.
– Мы придем! – с готовностью отозвалась Лиззи и посмотрела на Тодда, пока он не успел возразить. – В Хэмворде так мало развлечений...
Тодд понимал, что все ее развлечения сводились к наблюдению за процессом работы в его мастерской, и поэтому он устало кивнул.
– Благодарим за приглашение.
Щеки мистера Дишера покраснели от радости.
– Приходите и вы, доктор Вуд, – обратился он к Филипу, который то и дело скучающе поглядывал на часы. – На приеме будут и мои девочки, которых после танцев вы сможете проводить прямо до их комнат. – Он подмигнул. – Ведь каждый знает, что мои девочки – самые красивые в Хэмворде.
Взгляд Филипа стал заинтересованным.
– А я считаю, что самые красивые девушки – это работницы «Розового бутона». – Он лукаво ухмыльнулся в надежде задеть неприятного собеседника.
Но мистер Дишер, уверенный в своей правоте, даже не думал оскорбляться. Он пренебрежительно взмахнул рукой с толстыми пальцами.
– «Бутон», «Бутон»... – передразнил он. – Ничего необычного там нет. Например, моя Мисси, – хозяин указал на свою лучшую проститутку, – вполне могла бы составить конкуренцию любой из них.
Тодд чувствовал себя неловко. Мастер покраснел, не понимая, как они могли так бессовестно обсуждать падших женщин.
– Не забывайтесь, – сконфуженно произнес он. – Вы находитесь в обществе дамы.
Однако сама дама не была против подобных бесед. Лиззи с интересом наблюдала за тем, как Филип, совершенно не стыдясь, говорит о посещении борделей.
Филип тоже не обратил внимания на замечание Тодда. Он взглядом нашел Мисси, хохочущую в обществе сразу нескольких мужчин, и некоторое время оценивал ее. После этого он снова посмотрел на мистера Дишера, застывшего в ожидании ответа.
– Ну, – сказал Филип наконец, – не любой.
И доктор Вуд добился своего: мистер Дишер недовольно поджал губы. Оскорбление «своих девочек» он воспринимал точно так же, как если бы оскорбили его самого. Тем более когда речь шла о Мисси – гордости «Хмельной девицы». Мужчина нервно пригладил сальные пряди седеющих волос.
– Вам виднее, – резко бросил он, – раз вы ценитель.
Несмотря на то что предложение, которым его пытались зазвать на прием, мало интересовало Филипа, он все-таки принял приглашение, хотя мистер Дишер уже не слишком желал видеть его у себя.
Выйдя из трактира и глотнув наконец свежего воздуха в приятной тишине, Филип почувствовал облегчение. Его единственным желанием было скорее попасть домой и растянуться в своей постели. Несмотря на накопившуюся за день усталость, Филип был рад, что решил зайти в «Хмельную девицу», ведь только благодаря этому он получил приглашение на прием, где снова сможет увидеться с Лиззи.

Глава 8
Когда она вернулась впервые, Иезекииль не мог простить себя за испытываемые чувства точно так же, как и не мог контролировать их. Он ощутил радость, когда увидел Шейлу в женщине, внезапно переехавшей в Айриш. Это произошло спустя семь лет после случившегося. Тогда Иезекииль уже вырос из ученика и допускался к проведению служб и некоторых обрядов.
Иезекииль должен был испытать жалость к бедной женщине, впустившей в свое тело нечто из иного мира. Однако вместо этого он ликовал, что напрасно умершая девушка снова смогла почувствовать себя живой. Груз вины, который он носил на себе эти годы, спал с его плеч, но Иезекииль даже не подозревал, что на смену ему придет другой груз, гораздо тяжелее первого.
Она была женой мистера Кейна – богатого и влиятельного человека из близлежащего города. Стройная и высокая миссис Кейн, одетая по моде, всем своим видом показывала принадлежность к высшему обществу. Тот факт, что столь достопочтенная особа внезапно оказалась в Айрише, не мог не вызвать гордости у местных жителей. Все они также не могли не заметить любезности, с которой миссис Кейн обращалась к каждому из них, и ее внимание тешило их самолюбие.
Никто не знал, почему супружеская пара вдруг решила оказаться здесь, и даже сам мистер Кейн не мог ответить на этот вопрос.
Иезекииль узнал ее сразу, как только они с мужем пересекли порог церкви. Он не мог объяснить это, но тогда он действительно почувствовал присутствие Шейлы. Возможно, неправильно проведенный обряд связал их души таким образом, что теперь они могли ощущать друг друга, но Иезекииль не хотел разбираться в этом. Он просто был счастлив знать, что Шейла обрела шанс на новую жизнь.
После службы миссис Кейн отправила мужа домой, а сама осталась в церкви, изъявив желание исповедаться. Тогда они с Иезекиилем оказались наедине, лицом к лицу. Ощущая ее душу рядом с собой, он все еще не мог поверить, что это было правдой.
– Шейла? – слетел с его губ едва слышимый шепот.
Улыбка, которая украсила лицо миссис Кейн, стала ему ответом. Иезекииль, затаив дыхание, взял ее руки в свои. Точно так же он держал их и тогда, находясь вместе с ней в тюрьме.
– Я рада видеть тебя, Иезекииль, – сказала она. – Ты изменился.
Он расплакался и поднес ладонь женщины к своему сердцу.
– Прости меня, – прошептал он. – Прости.
Слова, что отчаянно рвались наружу долгое время, наконец-то дошли до той, кому предназначались.
Шейла коснулась его щеки.
– Ты ни в чем не виноват, – ответила она. – Но другие недостойны моего прощения.
Уже тогда Иезекииль должен был понять, что ее душа ожесточилась и желала лишь одного: мести. Но он прогнал эти мысли, испугавшись, что из-за них мог снова погубить ее.
– Господь учил прощать. – Это все, чем он попытался поспорить с Шейлой.
Выражение ее лица стало задумчивым. Она не отрываясь смотрела на маленькие огоньки, пляшущие над тающим воском церковных свечей, вспоминая жар разгорающегося костра.
– Бог не услышал мои мольбы тогда. И теперь я не намерена внимать его учениям.
Иезекииль хотел было что-то сказать, но она перебила его, выставив ладонь вперед:
– Они смогли убить беззащитную сироту. Посмотрим, как они справятся со мной теперь. Пока моя бестелесная сущность, блуждая в темноте, сжималась от страха, я становилась сильнее. И я не смогла не стать умнее. Посмотри, Иезекииль. – Она отошла от него на пару шагов, демонстрируя свой внешний вид. – Я взрослая, богатая и влиятельная. Каждый считает честью встретить меня в своем доме. Теперь они слабее меня, и я отомщу тем, кто отнял мою жизнь.
Иезекииль смотрел на нее с горечью во взгляде.
– Большая скорбь ждет Айриш, – продолжила она. – Они обвиняли меня в колдовстве, и теперь я покажу им настоящую ворожбу.
Все доводы, которыми он пытался ее вразумить, не доходили до души, оказавшейся во власти обиды. Им пришлось попрощаться, так и не придя к единому мнению.
Иезекииль должен был понять, что душу юной девушки окутал мрак, в котором она провела эти годы. Злость, ненависть и жажда мести – это все, из чего она теперь состояла. Иезекииль не хотел верить в это, не хотел с этим мириться. В глубине души он понимал, что Шейла стала тем самым демоном, которого он когда-то пытался из нее изгнать. Он понимал, что душа порядочной женщины страдала, пока над ее телом властвовала жестокая сила. В голову Иезекииля даже прокрадывались мысли, что Шейла действительно оказалась ведьмой, достойной своей участи, но все эти соображения он старательно скрывал даже от самого себя.
Но потом в деревне началось страшное. Всех, кто с гордостью принимал у себя милейшую миссис Кейн, сражал чудовищный недуг. Начинался он с сильного жара и боли во всем теле, после чего на коже зараженных возникали налитые кровью волдыри. Пузыри лопались, и на их месте появлялись кровоточащие язвы.
Никакие средства не могли облегчить тех мучений, с которыми сталкивались люди, – болезнь не отступала ни на секунду. Заболевшие не могли спать и проводили в страданиях каждое мгновение своей жизни, которой, по милости Шейлы, оставалось длиться не так уж и долго.
Иезекииль не мог не заметить того, что болезнь, вопреки опасениям народа, не была заразной – нет, каждый день в списки заболевших добавлялись имена лишь тех, кто семь лет назад свидетельствовал против Шейлы.
Он искал встречи с ней, но она старательно избегала его общества. В конце концов их разговору суждено было состояться, однако получился он коротким.
– Остановись, – умолял ее Иезекииль. – Они уже достаточно настрадались.
На лице Шейлы возникла дьявольская улыбка.
– Они так долго думали, что были жертвами моих проклятий, – ответила она. – Теперь они поймут, что такое настоящее проклятие. Сейчас эти люди чувствуют лишь малую часть того, что ощущала я, находясь на костре.
Снова не убедив друг друга ни в чем, они разошлись. Уходя, Шейла обернулась.
– Мне приятна твоя дружба, Иезекииль, – сказала она серьезно. – И я не хочу, чтобы между нами были разногласия.
Услышав это, нетрудно было догадаться об истинном смысле ее слов: «Не стой на моем пути, если не хочешь пойти вслед за ними».
Иезекииль наконец осознал, что должен был спасти людей от жаждущей мести ведьмы. Он рассказал другим священнослужителям о том, что в миссис Кейн находится демон, умолчав о том, что бесом была сожженная годы назад ведьма. Поначалу ему не верили, но долгим и упорным трудом Иезекиилю удалось убедить всех в необходимости обряда экзорцизма.
Шейла старательно делала вид, что не понимала происходящее, когда заявившиеся к ней в дом схватили ее и повели в церковный подвал. Она по-прежнему играла роль миссис Кейн и тогда, когда ее привязывали к столбу. Но как только Иезекииль начал читать первую молитву, она наконец-то показала свою сущность.
– Ты пожалеешь! – прокричала она ему в лицо. – Я вернусь, и тогда ты поймешь, что такое бесконечные страдания!
Священнослужители стали говорить об Иезекииле как о человеке, имеющем редкий дар от Господа – чувствовать присутствие нечистой силы там, где другие не могли ее увидеть. Несмотря на глубокое уважение, с которым к нему теперь обращались, Иезекииль не мог избавиться от чувства вины.
Потому что они не доверяли бы ему, если бы узнали, каким образом он обнаружил одержимость миссис Кейн. А если бы им стало известно, что Иезекииль позволял духу владеть ее телом, они обошлись бы с ним совсем иначе.

Епископ сидел на скамье для прихожан и смотрел в потолок. Его интересовала не облупившаяся на поверхности краска – нет, таким образом он словно обращал свое лицо к Богу, надеясь, что оттуда, сверху, Всевышний также смотрел на него. В этот раз Иезекииль не жаловался на судьбу и не просил прощения. Он лишь молча размышлял и надеялся, что Господь даст ему знак, который послужил бы епископу советом.
Воспоминания о второй жизни Шейлы пришли ему в голову не просто так. Подобным образом ведьма действовала и сейчас, вселившись в чью-то жену. Конечно, в этот раз она выбрала не влиятельного мужчину, а замкнутого и отстраненного от мира мастера игрушек, и этот факт Иезекииль никак не мог объяснить. «Чего она добивается? Зачем вернулась на этот раз?» – думал он.
Епископ плотно закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Последовавший за ним выдох сопроводился кашлем и болью в груди. Все, кто досадил Шейле, уже понесли кару, но что-то подсказывало Иезекиилю, что ненависть к своим обидчикам она могла перенести на все человечество. Он не знал о ее планах, но был уверен, что помыслы ведьмы не могли быть добрыми.
Иезекииль прокрутил в голове разговор с супругом миссис Кейн, состоявшийся после того, как она освободилась от демона. Мистер Кейн говорил, что в один момент его жена изменилась. Она стала более нежной, веселой и подозрительно милой со всеми, кто прежде был ей неприятен. Однако больше всего его удивило внезапное желание супруги переехать из любимого ею города в крошечную деревушку неподалеку. «Изменения, – думал Иезекииль. – Внимательный муж всегда замечает, когда поведение его жены становится другим».
Он встал и прошел в свою спальню, находящуюся прямо в здании церкви. Сняв с приколоченного в стену гвоздя запылившийся плащ, епископ накинул его поверх рясы. Выйдя на улицу, Иезекииль сразу ощутил на лице капли моросящего дождя: они попадали на сухую кожу и, казалось, проникали в самую глубину его частых морщин. Это ощущение было неприятным, и Иезекииль натянул капюшон настолько низко, насколько позволяла ткань.
Хэмворд. Мрачность, лужи и повозки с лошадьми, то и дело проносящиеся мимо. Иезекииль не любил выходить из церкви. Если бы его спросили, когда он делал это в последний раз, то он долго пытался бы вспомнить и в конце концов не смог бы дать ответа. Именно поэтому встречавшиеся ему на пути горожане, узнав в прохожем Преподобного, округляли глаза и начинали перешептываться.
Люди были одной из причин, почему епископ ненавидел выбираться наружу. Он привык видеть их в церкви, когда они были сломленными, уязвимыми и молящими об искуплении грехов. Большинство из них почему-то считали, что Господь не мог видеть их души за пределами молитвенного зала, а потому, находясь вне церкви, они позволяли себе нарушать все заповеди до единой. Иезекииль еще нигде не видел столько греха, сколько скрывалось внутри жителей Хэмворда. Ему казалось, что грязь, заполонившая собой все пространство улиц, была настолько липкой, что цеплялась к телам людей, постепенно проникая в их души. Возможно, дело было в том, что с каждым годом своего многолетнего опыта епископ учился видеть людей глубже, словно выворачивая их наизнанку. Однако порой ему казалось, что Бог специально создал этот город, чтобы заключить в него как можно больше неправедных, тем самым очистив от них другие места.
Какое-то время Иезекииль заботился о том, чтобы сохранить полы своей рясы чистыми, и, медленно двигаясь по непрекращающимся лужам, старался приподнимать рясу руками. Однако ослабевшие мышцы подвели его, и епископу пришлось позволить своей одежде соприкасаться с вязкой жидкостью.
Дорога заняла у него немало времени, и Иезекииль облегченно выдохнул, когда наконец приметил небольшое двухэтажное строение с вывеской «Дом игрушек Тодда Эддерли». Внешний вид лавки не был вычурным, но она выглядела очень аккуратно и сильно выделялась на фоне покосившихся домов на улице, которую горожане неспроста прозвали Бедной. Иезекииль еще раз внимательно оглядел вывеску. Она была деревянной, но словно не сырела от влажности и вечных дождей, а крупные буквы на ней выглядели неестественно ярко. «Должно быть, он постоянно подкрашивает ее и покрывает каким-то специальным средством от влаги», – подумал епископ. Эта мысль привела его к разумному заключению, что владелец лавки был на редкость педантичным человеком.
Насмотревшись на фасад, Иезекииль вошел внутрь и встретился с ярким освещением.
– Преподобный? – удивленно спросил Тодд, стоящий за прилавком.
К нему заходило немало людей, но это всегда были обычные семейные жители Хэмворда или, что реже, коллекционеры и заказчики из столицы. Но чтобы увидеть на пороге своей лавки епископа – этого у Тодда не было никогда.
– Добрый день, мистер Эддерли, – поздоровался Иезекииль.
Подойдя ближе, епископ оглянулся назад и заметил, что безвольно волочащийся подол его рясы оставил после себя длинный грязный след.
– Извините, – обратился он к владельцу больше с равнодушием, чем с досадой. – Я запачкал вам пол.
Тодд посмотрел за спину посетителя.
– Ничего, – ответил он, вежливо улыбнувшись. – Я уберу.
Иезекииль кивнул и принялся рассматривать представленный ассортимент. Он нередко слышал о мастерстве Тодда, но впервые видел его работы наяву. Полки полнились игрушками разных размеров. Подавляющую часть составляли совсем крошечные модели улыбающегося зверья. Меньше было игрушек среднего размера, а больших епископ не заметил.
Но отдельного внимания заслуживали куклы: они тоже были разными, представленными на любой вкус и, что показалось Иезекиилю важнее, достаток. Большинство кукол были облачены в простые, ничем не выделяющиеся наряды, но несколько из них выглядели поистине роскошно: они были одеты в пышные узорчатые платья и миленькие шляпки. Даже на епископа, давно отрекшегося от всех мирских удовольствий и благ, работы мастера произвели впечатление.
– Цена игрушек зависит от внешнего вида и размера? – поинтересовался Иезекииль, переведя взгляд с полок на Тодда.
Мастер кивнул.
– Большинство покупателей не могут позволить себе такие игрушки. – Он жестом указал на дорогих кукол. – Поэтому для них приходится делать более простые модели. Некоторые также не имеют достаточно денег на куклу в целом, но могут позволить себе игрушки животных.
Иезекииль внимательно выслушал объяснение и нахмурился.
– Почему тогда вы не можете просто снизить цены на красивые изделия?
Тодд почувствовал себя оскорбленным, но быстро смекнул, что служитель церкви, вероятно, просто не разбирался во всех тонкостях его работы.
– Себестоимость красивых кукол куда выше обычных игрушек, – вновь объяснил он. – Нужны более дорогие материалы для одежды и волос, более дорогая краска... Да и времени на их создание уходит в разы больше, ведь я самостоятельно шью каждое платье.
Иезекииль понимающе кивнул. Его устроили доводы мастера.
– А кому вы продаете эти искусные работы, если местные жители не могут их себе позволить?
Тодд горделиво выпрямился и тут же мысленно отругал себя за проявление таких низких чувств перед Преподобным.
– Иногда в Хэмворд приезжают люди из других городов. – Он хотел закончить свой ответ этим коротким предложением, но распирающее чувство гордости за самого себя заставило его выпалить следующее: – Сказать честно, порой даже из столицы люди приезжают сюда исключительно для того, чтобы посетить мою лавку.
И Тодд виновато опустил голову в ожидании порицания. Однако ответ епископа заставил его просиять.
– Вы очень талантливы, мистер Эддерли, – искренне восхитился Иезекииль. Потом, решив, что пришло время перейти к цели своего визита, он спросил: – Ваша супруга тоже прибыла из столицы?
Тодд опешил.
– Да, – сдавленно произнес он, со страхом перебирая в голове, чем был вызван такой невинный, на первый взгляд, вопрос.
– Вы проживаете в Хэмворде по меньшей мере три года, не так ли? – снова спросил Иезекииль, и Тодд понял, что его опасения были не напрасны. – Однако миссис Эддерли мы увидели здесь впервые. Как давно вы вместе?
– Достаточно давно, – уклончиво ответил Тодд, чувствуя, как внутри все сжимается.
– Тогда почему же вы столько времени провели порознь? – продолжал наседать Иезекииль, и его прикрытые тяжелыми веками глаза заинтересованно заблестели.
«Недобрый блеск», – подумал Тодд.
– На то были определенные причины, – сказал он и сам удивился, насколько глухо звучал его голос.
Волнение собеседника не ускользнуло от Иезекииля. «Он что-то скрывает», – заключил епископ. Он медленно прошелся от одной стены к другой, подбирая слова для нового вопроса. Его пропитанный грязью подол по-прежнему оставлял после себя след, покрывая весь пол лавки скользкими разводами, но Тодда, наблюдающего за этим, беспокоил не запачканный пол. Он понимал, что епископ что-то заподозрил, и это понимание заставляло его сердце биться чаще.
– За столько лет разлуки многое могло поменяться, – наконец сказал Иезекииль, продолжая шагать по комнате. – Но все же, если подумать о времени до разлуки... Сильно ли теперь изменилось поведение миссис Эддерли?
– Нет, – сказал Тодд, осознавая, что плохо скрывает ложь. – Преподобный, почему вы задаете мне эти вопросы?
Иезекииль глубоко вздохнул. Сказать напрямую: «Телом вашей жены овладел демон», – это было бы слишком опрометчиво. Он еще немного подумал, прежде чем произнести:
– Я не хочу пугать вас, мистер Эддерли, но поверьте моему опыту... – Он помолчал. – С вашей супругой происходит неладное. Чтобы я смог помочь ей, вы должны рассказать мне обо всем, что знаете.
Тодд сжал кулаки. Осознание того, что он может лишиться только что обретенного счастья, вызывало в нем злость.
С лестницы, ведущей на второй этаж, послышались шаги, и, обратив взгляд на ступеньки, мужчины увидели вальяжно спускающуюся Лиззи.
– Ты так громко говоришь, что разбудил меня, – пожаловалась она, глядя под ноги. Подняв голову и наконец увидев посетителя лавки, Лиззи округлила глаза. – Преподобный?
Облик любимой женщины, идеальной во всех своих состояниях, укрепил в Тодде чувство, что ему было что терять. Он не думал, что создание ее повлечет за собой какие-то трудности, но теперь ему пришлось с ними столкнуться. Если за свое счастье ему придется бороться, то Тодд готов был делать это. Пусть даже на его пути стоит Преподобный. Пусть даже на нем стоит сам Бог.
– Элизабет, – сказал он грубо, – немедленно ступай наверх.
Лиззи возмущенно открыла рот, но спорить не стала. Она бросила на Иезекииля угрожающий взгляд и поднялась обратно.
Дождавшись, пока шаги наверху стихнут, Тодд сжал челюсть и обратился к епископу.
– С моей женой все в порядке, – сказал он без капли вежливости в голосе. – Вам не стоит беспокоиться.
– Но, мистер Эддерли... – начал было Иезекииль, но Тодд его перебил.
– Лавка закрывается, Преподобный, – отчеканил он. – Я прошу вас уйти.
Иезекииль был потрясен. За долгие десятилетия почти никто не имел смелости говорить с ним в таком тоне. Он был настолько обескуражен, что даже не нашел слов для возражения.
Тодд вышел из-за прилавка с ключом от двери. Он указал рукой в сторону выхода, и Иезекииль понял, что мастер был настроен решительно. Епископ медленно прошел к двери и, открыв ее, обернулся:
– Надеюсь, мистер Эддерли, следующий наш разговор будет более продуктивным.
– Всего доброго, Преподобный, – попрощался Тодд.
Вновь оказавшись на улице, Иезекииль поежился. Он с досадой заметил, что моросящий дождь стремительно набирал силу, и теперь ему приходилось иметь дело с довольно крупными и частыми каплями. Как и при выходе из церкви, он натянул на голову капюшон, от которого практически не было толка, потому что ткань насквозь пропиталась водой.
Епископ посмотрел вдаль и глубоко вздохнул. Столько шагов было пройдено, но он так и не добился того, зачем приходил. Иезекиилю показалось, что ему не хватит сил на обратный путь. «Может, попросить кого-то с повозкой довезти меня до церкви? – подумал он. – Вряд ли мне откажут». Впрочем, вспомнив, как обошелся с ним Тодд, Иезекииль сделал следующий вывод: похоже, за стенами церкви он не имел никакой значимости.
Из размышлений его вывел веселый и вместе с тем насмешливый голос.
– Преподобный, – смеясь, подошел к нему низкий пузатый мужчина. – Удивительно видеть вас на этой улице.
Приподняв рукой края нависшего на глаза капюшона, Иезекииль посмотрел на прохожего и узнал в нем хозяина трактира, находящегося неподалеку.
Мистер Дишер представлялся епископу одним из самых порочных людей, потому что он не только сознательно жил во грехе, наслаждаясь каждой секундой праздности, но и имел выгоду с того, что приобщал к греху других. Ко всему прочему, мистер Дишер не видел необходимости отмаливать свои проступки.
– Можете расценивать это как шанс исповедаться, даже не посещая церковь, – ответил Иезекииль.
– Благодарю, благодарю, – иронично поклонился мистер Дишер. – Вижу, вы заходили в игрушечную лавку. Тоже хотели полюбоваться красоткой Эддерли?
Иезекииль уставился на собеседника с немым вопросом, а тот, хохоча, произнес:
– О, вижу, вижу. Похоже, весь остаток дня вам придется распыляться в извинениях перед Господом за порочные мысли после встречи с чертовкой.
– Что вы о ней знаете? – спросил Иезекииль, игнорируя его насмешку.
– Смогу рассказать, когда вдоволь насыщусь ее обществом на сегодняшнем приеме, который я устраиваю как раз в честь нее, – ответил мистер Дишер, и на его лице возникла мерзкая улыбка. – А пока что лишь предполагаю, что мистер Эддерли вытащил свою супругу не из самого приличного общества. В дамочке я не заметил никакой нравственности, а вы, Преподобный, знаете, у меня на таких девиц глаз наметан.
Внезапно из его взгляда пропал насмешливый огонек. Лицо мистера Дишера сделалось серьезным, и он, вложив в голос копившуюся годами обиду, добавил:
– Жаль только, что по вашей вине я не смог передать этот талант по наследству.
Иезекииль устало покачал головой. Конечно, насмешки мистера Дишера и его неприязнь к епископу появились неспроста. Когда-то сын хозяина «Хмельной девицы» заинтересовался богослужениями и пришел к Господу, наотрез отказавшись продолжать дело отца. В этом мистер Дишер, конечно, винил Иезекииля.
– Аарон сам выбрал учиться в семинарии, – заметил Иезекииль.
– Сам, как же! – буркнул мистер Дишер.
Он плюнул себе под ноги и развернулся.
– Сам, – продолжал повторять он, отдаляясь от епископа. – Сам, не иначе!
Проводив взглядом удаляющуюся фигуру мистера Дишера, Иезекииль опустил придерживающую капюшон ладонь, и мокрая ткань упала на его лоб с хлюпающим звуком. «Значит, вечером состоится прием, на котором будет присутствовать Шейла, – думал епископ, понимая, что это отличный повод понаблюдать за ней. – Наверное, сегодня ноги будут болеть сильнее обычного».

Глава 9
По просторной столовой мистера Дишера туда-сюда сновали официантки из «Хмельной девицы». Это была единственная большая комната в его доме, а потому он решил использовать ее и для танцев, и для ужина. Хозяин распорядился, чтобы стол из центра переставили ближе к стене. Освободившееся пространство вполне годилось для того, чтобы в нем, не мешая друг другу, могли танцевать пять или семь пар.
Хоть мистер Дишер и был человеком приземленным и совершенно не имел вкуса, супруга его, напротив, слыла большой любительницей роскоши. Она не столько желала богатства для самой себя, сколько хотела, чтобы все вокруг считали ее обеспеченной. Именно поэтому часть заработанных ее мужем денег уходила на ремонт и обустройство только тех комнат, в которых она могла бы принимать гостей. Люди, побывавшие в их доме, никогда не наблюдали, например, спальни или кухню с весьма скромным убранством, зато восхищались столовой и гостиной.
И там действительно было чем восхититься. Чего стоила только огромная люстра в столовой, которая была гордостью миссис Дишер. Люстра излучала достаточно света для того, чтобы сделать видным любой, даже самый темный, угол, что визуально увеличивало пространство, и гости, живущие куда скромнее, по-настоящему удивлялись размерам этой комнаты.
Миссис Дишер не на шутку разозлилась, когда муж упомянул, что вечером планирует устроить прием на по меньшей мере двадцать человек. Она тут же запричитала, что не успеет ничего подготовить, и мистеру Дишеру пришлось успокоить ее тем, что в помощь ей он пришлет прислугу из трактира. Однако женщине это только добавило хлопот: «Если будут официантки, – думала она, – то он, вероятно, планирует еще больше гостей». Бедняге пришлось все утро провести, давая указания прислуге и составляя изысканное меню.
Мистер Дишер действительно озадачил организацией ужина некоторых своих официанток, а также позаботился о том, чтобы на приеме были лучшие из «его девочек». Зная любовь своих товарищей к доступным женщинам, хитрец таким образом надеялся покрыть хотя бы часть расходов.
Красотка Мисси подошла к столу, над которым, то и дело переставляя приборы, кружились официантки.
– Мистер Дишер сообщил о скором прибытии гостей и распорядился, чтобы вы скрылись на кухне, – громко сказала она, и официантки, недовольные тем, что команды им раздает проститутка, поджав губы, проследовали на кухню.
Мисси легким касанием плеча остановила удаляющуюся вместе со всеми Марию.
– Эй, как ты? – обеспокоенно спросила она, когда подруга подняла на нее взгляд.
– Нормально, – небрежно пожала плечами Мария.
Однако весь ее вид говорил об обратном, и Мисси озадаченно покачала головой.
– Может, попросишь хозяина отпустить тебя? – предложила она. – Ты ведь едва протянешь до конца вечера, и вообще в твоем состоянии...
– Хватит, – перебила Мария. – Мистер Дишер и без того недоволен моей работой. Я должна доказать, что по-прежнему чего-то стою.
Мисси глубоко вздохнула.
– Мне кажется странным, что после того случая ты стремительно увядаешь. И почему доктор Вуд не говорит ничего вразумительного? Боюсь, что он не такой уж и хороший лекарь, каким себя мнит.
– Доктор Вуд – замечательный человек, – возразила Мария. – И не менее замечательный лекарь. Я сама виновата, что не соблюдаю его рекомендации.
Но Мисси была непреклонна. Она пренебрежительно махнула рукой и поджала губы.
– Этот дурак наверняка знает о непростом положении твоей семьи. Он мог бы предложить какие-то другие рекомендации.
– Мисси! – воскликнула Мария и, взяв подругу за обе руки, слегка потрясла их, надеясь этим жестом привести ее в чувства. – Зачем ты его оскорбляешь?
Злость Мисси на Филипа была вызвана не только беспокойством за Марию. Красотка горделиво вскинула голову, как бы показывая, что все, что она скажет далее, никоим образом ее не волновало. Однако для Марии, знающей ее не первый год, сразу стало понятно, что подруга глубоко обижена.
– Хозяин вчера говорил со мной, – неохотно объяснила Мисси. – Выяснилось, что твой любимый доктор назвал меня чуть ли не уродиной, неспособной составить конкуренцию девицам из «Бутона». – Она опустила голову и продолжила шепотом: – Дишер был зол и велел мне привести себя в порядок. А я разве не в порядке?
И она провела руками вдоль своего тела. Сказать, что Мисси выглядела плохо, смог бы только самый отъявленный лжец. Она таки купила у миссис Фостер то самое платье с глубоким вырезом, и оно как нельзя кстати подчеркивало ее фигуру. Свободно лежащие на плечах локоны и ярко-красные губы придавали ее образу развязности. Мисси не нуждалась в большом количестве пудры, в отличие от других проституток: под ее глазами не было синяков, показывающих усталость. Другие девушки видели свои услуги лишь способом заработка, в то время как Мисси получала от них настоящее удовольствие.
Мария восхищенно оглядела подругу.
– Но тебе ведь известно, что ты самая прекрасная девушка в Хэмворде.
Мисси горько усмехнулась.
– В том-то и дело, что нет, – призналась она. – Каждый, кто приходит в «Хмельную девицу», надеется провести ночь именно со мной, а в «Бутоне» меня высматривали бы среди других красоток. И далеко не факт, что выбор пал бы на меня. – Она немного помолчала. – Думаешь, почему я не иду туда, если хозяйка «Бутона» не раз звала меня?
Мария молча стояла в замешательстве. К счастью, от необходимости ответить ее избавил вошедший в столовую мистер Дишер.
– Я же сказал, чтобы вы скрылись! – гаркнул он, глядя на Марию. – А ну, брысь! А ты, – он обратился к Мисси, – немедленно займи свое место. – Далее он продолжил тише, бормоча себе под нос: – Никто не собирается работать, все только бесконечно чешут языками.
Лицо Марии вспыхнуло красным, но не от стыда, а от страха: она так отчаянно пыталась доказать хозяину, что усердно трудится, однако в очередной раз заслужила замечание. Опустив голову и поклонившись, Мария засеменила на кухню, а Мисси, как ей и было велено, присоединилась к другим проституткам.
И все это было как нельзя вовремя, потому что спустя пару минут появились первые гости из хозяйского круга друзей. Большинство из них были одинокими мужчинами, однако находились здесь и те, кто стал вхожим в этот дом только потому, что их жены когда-то показались миссис Дишер отличными собеседницами.
Мистер Дишер специально позвал своих товарищей на полчаса раньше, чтобы пришедшая ко времени Лиззи сделала вывод, что он человек общительный и всеми любимый. Но эта мера была лишней, потому что друзья хозяина были настолько веселы, а подруги хозяйки – столь болтливы, что спустя уже десять минут комната наполнилась звонкими голосами, смехом и танцевальной музыкой. Поэтому когда служанка объявила о прибытии нового гостя, мистер Дишер с удовольствием отметил, что миссис Эддерли появилась как нельзя вовремя. Но его ждало разочарование: вместо Тодда и Лиззи в комнату вальяжной походкой вошел Филип Вуд.
Мысленно выругавшись, хозяин растянул лицо в радушной улыбке и подошел к гостю.
– Доктор! – воскликнул он. – Какая честь видеть вас здесь!
Его недовольство, старательно скрываемое за распростертыми объятиями, все равно давало о себе знать, и Филипу нравилось это.
– Вы удивлены моим приходом? – сощурившись, поинтересовался доктор. – Вы ведь сами пригласили меня вчера.
– Верно, верно, – пробормотал мистер Дишер. – Однако ваш ответ был неоднозначным, и я сомневался... – Он пробежался взглядом по комнате, пытаясь найти, куда можно было бы пристроить не слишком желанного гостя, и наконец придумал: – Давайте я представлю вам своих друзей?
В представлении не было никакого смысла, потому что по роду деятельности Филип был знаком практически с каждым жителем Хэмворда, а в особенности – с незамужними молодыми девушками, которые без конца топтали порог его дома под предлогом любого, даже незначительного, кашля. Одной из таких девиц была Оливия Берли. Ее мать, обеспокоенная тем, что в двадцать семь лет та все еще была незамужней, сватала дочь каждому встречному.
– Доктор Вуд! – воскликнула миссис Берли, встав со своего места и толкнув Оливию, чтобы та последовала ее примеру.
– Миссис Берли, мисс Берли, – поочередно поклонился Филип, а потом обвел взглядом остальных присутствующих женщин и сделал третий легкий наклон головы: – Дамы.
Миссис Берли выпрямила спину, самодовольно заметив, что к ним с дочерью важный для нее гость обратился лично, и это вполне могло что-то значить.
– Такое счастье, доктор Вуд, что мы встретили вас! – повторно воскликнула женщина. – Знаете, бедной Оливии снова нездоровится. – Миссис Берли рукой указала на дочь, а та, столкнувшись взглядом с Филипом, смущенно опустила голову.
Филип бегло посмотрел на мисс Берли и убедился, что она выглядела вполне здоровой.
– Милые дамы! – внезапно встрял в разговор знакомый Филипу старик, имя которого доктор никак не мог вспомнить. – Если вы будете постоянно говорить мужчине о своих недугах, то не добьетесь от него никаких чувств, кроме разве что отвращения.
Филип приложил немало усилий для того, чтобы скрыть усмешку. «Если бы вы только могли донести эту истину хотя бы до половины моих пациенток...» – подумал он, а вслух лишь предложил густо покрасневшей Оливии обсудить вопрос ее здоровья позже, в его кабинете.
Осознав, что попытка привлечь внимание Филипа гостями не увенчалась успехом, мистер Дишер выразительно посмотрел в сторону Мисси, которая, несмотря на веселую болтовню в обществе других мужчин, внимательно наблюдала за доктором Вудом. Взгляды хозяина и Мисси встретились, и мистер Дишер многозначительно кивнул. Мисси поняла его без слов: ранее ими обсуждалось, что она должна во что бы то ни стало соблазнить Филипа. «Заставь негодяя признать, что ты роскошна» – так сказал ей оскорбленный владелец трактира.
Мисси подошла к Филипу и произнесла приветствие как раз в тот момент, когда в комнату вошли супруги Эддерли. Мистер Дишер удовлетворенно улыбнулся, сделав вывод, что теперь внимание Лиззи не будет рассеиваться на обоих мужчин и станет принадлежать одному ему. Но также он невольно подумал, что сегодня за ее внимание придется бороться, потому что каждый, кто едва обратит на нее свой взгляд, больше не сможет отвлечься.
Однако какой бы пленительной ни была ее внешность, мистера Дишера разочаровал наряд Лиззи. По обыкновению на танцы даже приличные дамы позволяли себе одеться открыто и распустить волосы, чтобы их локоны кокетливо пружинили и подергивались от каждого движения. Но Лиззи почему-то решила надеть платье с высоким воротом, а волосы заплести в аккуратную прическу, словно шла не на танцы, а на деловой ужин. «Ревнивый муж заставил закрыть всю красоту», – досадливо заключил мужчина.
Для того чтобы поприветствовать новых гостей, мистер Дишер подозвал жену. Не то чтобы ему хотелось знакомить ее с ними – вовсе нет, однако так обязывали правила приличия и чувство уважения: хозяйка дома должна знать тех, кто переступает ее порог.
– Дорогая, – сказал мистер Дишер, подводя супругу к паре, – позволь представить тебе моих новых друзей.
Миссис Дишер восторженно поприветствовала Тодда и Лиззи, не забыв упомянуть, что нередко слышала о таланте мастера.
– Правда, мы никогда не заглядывали в вашу лавку, – расстроенно произнесла она. – Хотя, мне кажется, несколько кукол могли бы добавить определенной роскоши нашему убранству. – Выдержав недолгую паузу, для того чтобы гости успели пробежаться взглядом по «роскошному интерьеру», она обратилась к мужу: – Что вы об этом думаете?
Мистер Дишер ответил, что они обязательно приобретут пару-тройку работ Тодда в самое ближайшее время.
Когда с любезностями было покончено, мистер Дишер, поглаживая свой живот, обратился к Лиззи:
– Миссис Эддерли, я помню, что обещал вам танцы. Не хотите ли вы начать уже сейчас? – Восприняв улыбку собеседницы как согласие, он продолжил: – Конечно, первый танец может принадлежать только супругу дамы, но, мистер Эддерли, не позволите ли вы мне на правах хозяина дома пригласить миссис Эддерли на второй?
Это было сказано неспроста: хоть мистер Дишер и был на редкость беспринципным и безнравственным человеком, он все же не был глупым. Он смекнул, что Тодду важно знать, что его видят единственным полноправным партнером Лиззи, а потому требовалось показать ему, что он волен распоряжаться обществом своей женщины. Как бы то ни было, этот трюк сработал, и Тодд, улыбнувшись, кивнул.
– Конечно, – сказал он. – Если сама Элизабет не будет против.
– Я с удовольствием приму ваше приглашение, мистер Дишер. – И она многозначительно сощурилась.
Мистер Дишер хотел бы сказать себе, что она даже кокетливо сверкнула глазками, однако не мог. Ее взгляд почему-то был не таким, как в их первую встречу: ему показалось, что ее яркие глаза потускнели. Впрочем, это было не так важно, ведь в остальном Лиззи оставалась такой же красавицей.
Танец супругов выглядел нелепо. Несмотря на то что изящная Лиззи двигалась прекрасно, Тодд был совершенно неповоротлив, и каждое его движение выглядело оскорблением звучащей музыки. Но Лиззи старательно подбадривала его, и благодаря ее поддержке у Тодда получалось бороться со стеснением. «Как славно она морочит ему голову!» – насмешливо думал мистер Дишер.
Не только хозяин дома наблюдал за этой парой. Доктор Вуд, заскучавший в разговоре с Мисси, тоже не сводил глаз со своей возлюбленной. Ему было обидно, что из-за назойливой проститутки он пропустил момент прибытия Лиззи.
– Тебе нравится эта женщина? – спросила Мисси, проследив за его взглядом.
Филип опешил и посмотрел на собеседницу.
– Тебе не кажется, что этот вопрос не совсем приличный?
Мисси равнодушно пожала оголенными плечами.
– Мне плевать на приличия, – сказала она и незаметно для самой себя надула губы: так рвалась наружу внутренняя обида на то, что ее обществу предпочитают другую женщину.
Филип улыбнулся. Поведение Красотки показалось ему забавным: было что-то невинное и детское в ее стремлении нравиться всем вокруг. Мисси действительно выглядела как избалованный ребенок, который, получая все, что хочет, совершенно не умеет принимать отказы. Филип задумался над ответом.
– Мне всего лишь нравится наблюдать за танцующими, – соврал он. – И, признаться, я завидую, ведь так же, как они, хотел бы отдаться звучанию музыки. Однако среди свободных дам нет той, с кем мне было бы приятно разделить этот момент.
Мисси нахмурилась. Выражение ее лица ясно передавало испытываемые ею чувства непонимания и злости.
– Потанцуй со мной. – Ее слова прозвучали не как предложение, а скорее были требованием.
Филип опустил голову и тихо рассмеялся.
– Спасибо за уделенное мне время, Мисси, – с улыбкой сказал он, подняв взгляд. – Мне приятно твое общество, однако хотелось бы побеседовать и с другими гостями.
Шагнув назад, он легко поклонился, после чего развернулся и ушел. Мисси продолжила прожигать его взглядом. Не удостоив Филипа ответом и даже не присев в вежливом поклоне, она продемонстрировала свою невоспитанность и доказала, что правила приличия мало ее интересовали.
Чтобы потешить свое самолюбие, Мисси решила провести остаток вечера в обществе мужчин, которые действительно ею интересовались. «Меня готовы уговаривать о совместной ночи по меньшей мере трое из присутствующих здесь, – думала она. – Пусть и не из докторского кошелька, но сегодня меня ждет хорошая прибыль, а значит, хозяин останется доволен».
Между тем веселье в доме мистера Дишера продолжалось. Некоторые из мужчин собрались в компанию и играли в игры, а на лицах беспечно болтающих женщин появился румянец, говорящий о том, что они беседовали на пикантные темы. Тодд, убедившись, что никто не хотел увести его супругу, присоединился к игре, предоставив Лиззи возможность танцевать с другими партнерами.
Мистер Дишер воспользовался отвлеченным вниманием Тодда. Кружась с Лиззи, он, не стесняясь, прижимался к ней так, словно пространство, в котором они находились, было необычайно узким. Лиззи в ответ на это лишь игриво улыбалась, показывая, что его действия ничуть ее не смущали. Однако наслаждаться мистеру Дишеру пришлось недолго: посреди танца его отвлекла взволнованная служанка.
– Что тебе нужно? – раздраженно спросил он, отойдя с ней в сторону.
Девушка, боясь смотреть в глаза хозяину, опустила голову.
– Простите, господин, – виновато произнесла она. – Я думала, что все гости уже пришли... Однако сейчас он ждет, чтобы я проводила его сюда...
– Кто «он»? – Мистер Дишер терял терпение.
Служанка подняла голову и приблизилась к хозяину настолько, насколько позволяло ее положение.
– Преподобный, – прошептала она. – Он стоит в холле.
Глаза мистера Дишера округлились. Упоминая прием в разговоре с Иезекиилем, он даже не подозревал, что тот заявится в его дом. Конечно, самого мистера Дишера не смутило бы присутствие епископа, однако среди гостей были богобоязненные люди, которые вряд ли смогли бы полноценно отдаваться веселью, находясь рядом с преподобным. С другой стороны, мистер Дишер не мог выставить Иезекииля за дверь. Прислуга быстро разносила слухи, а эта новость совсем не красила бы его семью в глазах других.
Плотно сжав зубы, мистер Дишер мысленно выругался.
– И чего же ты пришла ко мне, дура? Разве можно оставлять Преподобного в ожидании?

Глава 10
– Этот епископ – он как-то тебя обидел? – спрашивал Филип, глядя в пустоту.
– Он убил меня, – отвечал голос, звучащий, казалось, отовсюду. – Ты и представить себе не можешь, насколько жесток человек, скрывающий под рясой свою неправедность.
Ожидая служанку, Иезекииль рассматривал представленную его взгляду часть дома. Пустой холл, который украшали лишь редкие картины на стенах и лакированный столик у двери, заставил епископа заскучать и предаться размышлениям. Конечно, он надеялся на то, что не зря решился прийти в столь некомфортную для себя обстановку, однако его все же одолевали сомнения: а вдруг он снова не получит нужной информации? К тому же встретившая его служанка долго не возвращалась, и Иезекииль подумал, что его выставят за дверь – характер хозяина дома вполне позволял ему поступить таким образом. Но, к счастью, эти опасения оказались напрасными: спустя некоторое время девушка в белом фартуке с улыбкой пригласила епископа проследовать за ней по неярко освещенному коридору.
Когда Иезекииль вошел в комнату, его уже ждали мистер и миссис Дишер. Оба они кланялись и учтиво улыбались, однако, в отличие от мужа, хозяйка делала это с особенным рвением.
– О Преподобный, – приговаривала она, – для нас большая честь принимать у себя такого гостя. Право, мы ведь совсем недостойны вашего внимания...
Настоящая искренность в ее словах заметно отличала ее от супруга. Несмотря на честолюбие, она все же была набожной женщиной, которая чтила церковь и действительно считала священнослужителя самым важным человеком в Хэмворде.
– Простите нам праздность, – извинялась она, не смея поднять взгляд на Иезекииля. – Скажите, Преподобный, как бы вы хотели провести время в нашем доме? – Ее лицо внезапно озарилось, и она поспешила озвучить мужу пришедшую в голову мысль: – Мистер Дишер, немедленно распорядитесь, чтобы музыка прекратилась!
Иезекииль выслушивал любезности, ощущая внутри себя смесь скуки и смущения. Конечно, глупо было полагать, что его присутствие останется незамеченным, однако ему все же не хотелось бы, чтобы на него обращали так много внимания.
– Нет, – коротко прервал он женщину. – Я пришел сюда не читать проповедь, а отдохнуть, как и все другие. Мне хотелось лишь пообщаться с присутствующими, вы позволите?
Миссис Дишер округлила глаза.
– О-о, – только и смогла протянуть она, прежде чем снова опустила голову в поклоне. – Конечно.
Иезекииль прошел вперед, и мистер Дишер тут же последовал за ним.
– Не ожидал, не ожидал, – хрипло посмеивался толстяк, пока Иезекииль, не обращая на него никакого внимания, двигался вперед. – Скажу честно, ваше появление как раз отвлекло меня от танца с миссис Эддерли.
– Так потанцуйте еще. – Епископ наконец повернул голову. – Поверьте, мистер Дишер, я не стремлюсь мешать вам.
Хозяин сжал губы в недовольной гримасе. Решимость в голосе Иезекииля давала мистеру Дишеру понять, что тот был совершенно не настроен на разговор. К тому же теперь ему пришлось отвлечься от Лиззи и наблюдать, не испортит ли внезапно появившийся епископ веселую атмосферу вечера.
Конечно, как и следовало ожидать, завидев Иезекииля, большинство гостей меняли лица с улыбок на серьезные и виноватые выражения. Они перебрасывались с ним парой-тройкой фраз, а после вели себя тихо, лишь изредка едва слышно перешептываясь друг с другом. «Сначала мой сын перестал общаться со мной из-за его наставлений, а теперь епископ хочет отвернуть от меня всех друзей?» – думал мистер Дишер.
Он уже было решил, что вечер испорчен, однако с каждой новой минутой пребывания Иезекииля в комнате люди, казалось, все больше к нему привыкали. Спустя полчаса гости снова смогли танцевать, говорить и даже вернулись к играм. Конечно, что-то сдерживало их, и они уже не могли полноценно отдаваться веселью, однако тихие смешки все же то и дело слышались то от одной, то от другой компании, и это позволило мистеру Дишеру успокоиться.
Если бы присутствующие знали, что Преподобный ощущал себя куда более неуютно, чем они, то им стало бы легче. Однако, несмотря на чувство неловкости, Иезекииля радовала заполнившая комнату энергия, плотная и мрачная – такая могла принадлежать только одному существу. Она была здесь, а значит, он пришел не зря. Стоя вдали от людей и привыкая к обстановке, епископ почувствовал, что энергия эта стала ощущаться сильнее, словно обволакивая его. «Она близко», – подумал Иезекииль и, повернув голову, увидел подошедшую к нему Лиззи.
Ведьма встала слева от него. Строгое платье, спокойное лицо и пальцы рук, переплетенные друг с другом, делали ее образ сдержанным и бесстрастным. Но Иезекииль знал, что все это лишь видимость и на самом деле она не была такой расслабленной.
– Ты следишь за мной? – спросила Лиззи, когда их взгляды встретились.
– Да, – не стал отпираться Иезекииль.
Лиззи усмехнулась его искренности, после чего выражение ее лица стало озлобленным.
– Зачем ты заходил в лавку? – тихо спросила она, приблизившись к нему. – Что ты пытаешься выяснить?
Иезекииль снова не стал ничего утаивать:
– Супруг этой женщины, – он взглядом прошелся по телу Лиззи, – должен заметить перемены в жене, как это было с мистером Кейном. – Он задумался, вспоминая разговор с Тоддом. – Но что ты с ним сделала? Это какое-то новое проклятие?
Лиззи тихо рассмеялась. Опустив взгляд, она притворилась, что распрямляет платье от несуществующих складок.
– Иезекииль, – сказала она, выпрямившись. – Не думай, что прошлые ошибки ничему меня не научили. Не знаю, какие вопросы крутятся в твоей голове, но можешь быть уверен, что ты не найдешь на них ответ. Потому что его нет. Не думай, что в этот раз ты так же просто избавишься от меня. – Ведьма улыбнулась, осознавая свое превосходство. – Лучше поразмысли, действительно ли ты хочешь сделать это?
Высоко вскинув подбородок, Лиззи прошла мимо епископа, оставив его обдумывать ее слова.
«Действительно ли ты хочешь сделать это?» – эхом раздавалось в голове Иезекииля. Его мысли ненадолго ушли в воспоминания о третьей жизни Шейлы и проклятии, произнесенном ею. Это было бремя, которое он нес девяносто семь лет, и неизвестно, сколько будет нести еще, если... Иезекииль потряс головой, надеясь этим жестом избавиться от искушения, медленно заполняющего его сознание. Глубоко вздохнул. Нет, он должен был исправить ошибку, которую совершил давно.
Оставаясь на прежнем месте, Иезекииль решил понаблюдать за Лиззи, которая сразу после разговора с ним направилась к доктору Вуду. Казалось бы, в этом действии не было ничего подозрительного, но Иезекииля заинтересовало то, как изменился взгляд Филипа, когда Лиззи к нему приблизилась и обратилась. После нескольких реплик, услышать которые Иезекииль не мог, доктор бросил беглый взгляд в сторону епископа. Иезекииль сразу сделал вывод, что разговор шел о нем, и это умозаключение заставило его задуматься. «Шейла неглупа, – размышлял он. – Она бы ни за что не допустила, чтобы кто-то посторонний мог узнать о нашей с ней связи. Если ведьма прибыла в город совсем недавно, то вряд ли она успела познакомиться с кем-то достаточно близко, чтобы суметь довериться ему».
Епископ вгляделся в лицо Филипа и, заметив на нем обеспокоенность, сделал вывод, что доктор что-то знает. Прежде Шейла действовала одна, не посвящая никого в свои дела, а теперь, видимо, решила взять помощника. Может, заручившись чьей-то поддержкой, она смогла провести свое переселение в тело миссис Эддерли менее заметным. Но, с другой стороны, чем больше людей знает правду о ней, тем больше становится шанс, что кто-то проговорится, и вероятность этого существенно упрощала расследование Иезекииля. Он и раньше подозревал, что Филип был связан с чем-то нечистым, и теперь убедился в этом окончательно. Глубокие морщины на щеках епископа искривились от улыбки, растянувшей его губы. Он понял, что не зря пришел сюда.
Лиззи действительно говорила с Филипом об Иезекииле. Держась по-прежнему спокойно, она подошла к нему и после приветствия слегка отвела голову назад, указывая на место, где стоял Преподобный.
– Он здесь, – сказала она тихо, так, чтобы услышать ее мог только Филип.
Доктор посмотрел на епископа, а Лиззи продолжила:
– Приходил сегодня в лавку, пытался говорить с Тоддом, но ничего не добился. Теперь, видимо, будет ходить за мной по пятам.
Взгляд Филипа стал обеспокоенным. Шейла поделилась с ним, что Иезекииль трижды убивал ее, и по ее рассказам доктор сделал вывод, что священнослужитель был на редкость проницательным человеком, способным докопаться до любой истины. Филип испугался, что это могло произойти снова.
– Нам не стоило приезжать сюда, – сказал он, заглядывая в ее глаза. – Ведь стоило ожидать, что он станет следить за тобой.
Лиззи посмотрела на него так, как смотрят на детей, которые пугаются глупых вещей, – с нежностью и умилением.
– Не бойся, – мягко сказала она. – Он ни за что не разгадает нашего запутанного плана.
Филип не разделял ее спокойствия. Его лицо омрачилось, когда он на секунду представил, что может навсегда потерять ее.
– Мы должны уехать отсюда, – твердо сказал он. – Оставаться в Хэмворде небезопасно.
– Нет. Я хочу еще немного посмотреть на то, как он мучается.
– Это глупо и безрассудно.
Мягкое выражение пропало с лица Лиззи. Она нахмурила брови и поджала губы, прежде чем произнести:
– Ты бы не говорил так, если бы испытал все то, что пришлось испытать мне.
Замолчав, она отвернула голову, показывая, что не хотела даже смотреть на Филипа. Долгая пауза, которую она выдержала, должна была заставить его обдумать неосторожные слова и почувствовать вину. Так и вышло. Филип мысленно упрекнул себя, вспоминая все чудовищные истории, которые рассказывала ему Шейла. Разве мог он осуждать ее действия после того, что она пережила?
– Прости меня, – сказал он.
Лиззи посмотрела в его глаза: во взгляде доктора читалось раскаяние. Вместо ответа она кивнула в сторону танцующих пар.
– Пригласишь?
За этот вечер Филип получил несколько просьб о танце с ним, и только эта была желанной. Он немедля осторожно взял Лиззи под руку и повел в центр зала. Этот танец Лиззи отличался от двух предыдущих. И дело было не в том, что доктор Вуд был отличным танцором – нет, просто Филип был единственным человеком, чье общество было ей приятным. Его бережные касания, запах и тепло его тела – все это по-настоящему ей нравилось.
Какое-то время они танцевали молча, наслаждаясь тесным контактом друг с другом, позволить который они могли крайне редко. Это молчание было лишь способом отсрочить неприятный разговор, начинать который Лиззи не хотела. Однако она в полной мере понимала его необходимость.
– Глупые допросы Иезекииля – это не то, о чем нам стоит сейчас беспокоиться, – сказала она и, столкнувшись с вопросительным взглядом Филипа, продолжила: – Мне становится плохо.
Лиззи быстрым движением оттянула воротник платья, слегка оголив шею, и взору Филипа представился небольшой участок сухой кожи, теряющей цвет.
– Оно начинает расползаться по всему телу, – объяснила Лиззи, возвращая руку в ладонь партнера. – Кожа невыносимо зудит, с нее отслаиваются кусочки бумаги. Мои глаза теряют блеск, и зрение стремительно ухудшается. – Она сделала глубокий вдох, пытаясь унять чувство страха. – Если это продолжится, то совсем скоро я потеряю человеческий облик.
Филип слушал ее с нескрываемым волнением.
– Но почему... – Он запнулся. – Почему это происходит?
Если все это время Лиззи была преисполнена любовью к нему, то теперь это чувство вытеснила злость, контроль над которой она потеряла из-за подступающей паники.
– Потому что ты не можешь справиться со своими обязанностями, – грубо сказала она. – Тебе нужно было всего лишь проследить, чтобы девчонка больше отдыхала, но даже сейчас она из последних сил таскает тарелки. Из моих последних сил, Филип.
Лиззи вновь сделала глубокий вдох, надеясь этим вернуть себе самообладание, и постаралась продолжить мягче:
– Если я стану брать у нее больше, то она умрет, а вместе с ней умру и я. Но если она будет экономить свою энергию, то ее жизни хватит на нас двоих.
Лиззи замолчала. Филип обдумывал ее слова и размышлял, что он мог сделать, чтобы убедить Марию бросить работу.
Музыка смолкла, и все танцующие остановились.
– Я обязательно что-нибудь придумаю, – сказал Филип, не торопясь отпускать руки возлюбленной. – Я сделаю все, чтобы ты осталась здесь.
Лиззи легким движением кистей освободила свои пальцы из его ладоней.
– Не нужно, – отрезала она. – Я сама все устрою.
Она присела в вежливом поклоне, без слов благодаря партнера за танец, и, развернувшись, оставила Филипа наблюдать, как она удаляется.
Мистер Дишер, увидев, что Лиззи освободилась, тут же оказался возле нее.
– Дорогая миссис Эддерли, – заискивающе произнес он, семеня за ней. – Я помню, что просил у вас лишь один танец, однако он оборвался так внезапно... Не сочтете ли вы за дерзость, если я приглашу вас на второй?
Лиззи остановилась и наклонила голову вбок, показывая, что задумалась над его словами. Мистер Дишер принял этот жест за интерес. Оглянувшись по сторонам, он позволил себе приблизиться к ней вплотную и прошептать:
– Мне не хватило ваших прикосновений. – Словно доказывая это, он провел указательным пальцем по тыльной стороне ее ладони.
Его красное лицо, покрытое испариной, пылало жаром, и, когда он приблизился, Лиззи ощутила на коже неприятное тепло. Похотливый взгляд мистера Дишера совсем не скрывал его желаний, а губы, искривившиеся в мерзкой улыбке, без слов говорили о его намерениях.
Находиться с ним на таком близком расстоянии было на редкость противно, но Лиззи не подавала виду.
– Я так расстроилась, когда вас отвлекла служанка, – солгала она, в тон ему перейдя на шепот. – Мне бы хотелось станцевать с вами еще не один танец, мистер Дишер, но, признаться, я устала и еле держусь на ногах.
Улыбка сошла с его лица, а брови неоднозначно сдвинулись, выражая смесь непонимания и раздражения. «Отлично, – подумала Лиззи. – Ты должен разозлиться».
– Я надеюсь, что не сильно расстроила вас, – сказала она вслух, очаровательно улыбнувшись.
– Что вы... – пролепетал мистер Дишер, борясь с негодованием. – Дамам свойственно утомляться быстрее мужчин.
– И ваши официантки не исключение?
Мистер Дишер непонимающе уставился на Лиззи, и она взглядом указала за его спину, где Мария, устало перебирая ногами, несла на кухню убранную со стола посуду.
– А-а, – протянул он, проследив за ее взглядом. – Эта девчонка теперь всегда такая.
– Наверное, такие работницы доставляют только убытки? – мягко произнесла Лиззи, делая ставку на одно из самых вероятных качеств трактирщика – жадность.
– Я бы так не сказал... – начал было он, но его прервал звук бьющейся посуды.
Глядя на упавшую без сил официантку, Лиззи глубоко вдохнула. Этот вдох, такой полный и насыщенный, принес ей невероятное наслаждение. Она почувствовала, как по ее искусственному телу разлилась энергия. «Вот что бывает, когда берешь у жертвы чуть больше жизни, чем она может дать», – с удовольствием подумала ведьма. Ей не хотелось останавливаться. «Еще чуть-чуть...» – мысленно торговалась она сама с собой, чувствуя, как жаркое тепло создавало румянец на ее лице, пока подбежавшие к Марии люди безуспешно пытались поднять ее на ноги. Лиззи хотелось бесконечно упиваться тем, как огромная кукла, ставшая ей сосудом, впитывала в себя силы другого человека. Но терять контроль было опасно. «Хватит!» – наконец пронеслось в ее голове, и она усилием воли сократила количество жизненной энергии, вытягиваемой из хрупкого тела Марии.
– Как жаль, – тихо произнесла Лиззи, наблюдая за тем, как щеки мистера Дишера подрагивали от сдерживаемой злости. – Эти тарелки, наверное, стоили немалых денег.
Мужчина не реагировал. Он дождался момента, когда официантку наконец увели на кухню, а остальная прислуга принялась собирать разлетевшиеся по полу крупные осколки действительно дорогой посуды. Потом, совладав с эмоциями, мистер Дишер повернул голову к Лиззи, терпеливо ожидающей его внимания.
– Что вы. – Его лицо расплылось в наигранной улыбке. – Это такая мелочь.
Лиззи коротко кивнула, сделав вид, что оценила его спокойствие. Конечно, она была уверена, что, как только последний гость покинет этот дом, хозяин со скандалом уволит официантку. Кроме того, для Марии станет удачей, если он не обяжет ее выплачивать ущерб.
К удивлению мистера Дишера, не только супруги Эддерли решили отправиться домой: другие гости тоже принялись благодарить хозяев за вечер. За их вежливыми улыбками скрывалось разочарование, и мистер Дишер понимал это. Редкий человек останется довольным, когда его настрой на веселье портит сначала появившийся из ниоткуда епископ, а потом – переживания из-за упавшей без сил прислуги. Неудовлетворенность, застывшая в их глазах, заставляла хозяина злиться, а это совершенно ясно означало одно: обслуживающему персоналу придется терпеть в свой адрес нелестные выражения.
С каждой минутой желающих уйти становилось все больше, и в какой-то момент мистеру и миссис Дишер осталось только стоять в дверях, провожая уходящих.
– Благодарю за теплый прием, – сухо обратился к хозяевам Иезекииль.
– Это мы благодарим вас! – сердечно воскликнула миссис Дишер.
Епископ проигнорировал ее заискивающее приглашение посещать их дом в любой удобный для него день. Он взглядом искал доктора и, заметив Филипа, сразу двинулся в его сторону, не удостоив любезную хозяйку даже коротким взглядом.
– Доктор Вуд, – окликнул Иезекииль.
– Преподобный? – удивленно оглянулся Филип и поклонился.
По негласным законам вежливости из его уст должен был последовать вопрос: «Чем я могу помочь вам?», но Филип не хотел быть с ним вежливым и уж точно не хотел помогать. Поэтому какое-то время они остались стоять напротив, уставившись друг на друга в немом ожидании.
– Вы прибыли один, не так ли? – нарушил молчание Иезекииль.
– Верно, – ответил Вуд.
– И, должно быть, в вашей повозке найдется одно свободное место?
Филип сжал челюсть, осознавая, что последует за его ответом.
– Все так, – сдержанно сказал он.
Иезекииль молчал, считая, что доктор понял его намек и теперь должен был предложить довезти его. Филип действительно понял, но предлагать не спешил.
– Уже стемнело, и дождь усилился... – начал епископ издалека, но внезапно заглянул в глаза собеседнику и напрямую спросил: – Вы довезете меня до церкви?
Филип не отвел взгляд, но выражение его лица стало напряженным. Они оба знали, что он не мог отказаться.

Глядя в окно, Иезекииль с удовольствием отметил, что сидеть в теплой повозке, стремительно приближаясь к церкви, было куда приятнее, чем преодолевать то же самое расстояние пешком. Однако он понимал, что цель его нахождения здесь – вовсе не облегчить свой путь, а остаться наедине с таинственным доктором.
Иезекииль отвел взгляд от окна и обнаружил, что все это время Филип не отрываясь смотрел на него.
– Странно, Преподобный, – заговорил доктор. – Вы запрещаете мне появляться в церкви, но вместе с тем не брезгуете находиться со мной в одной повозке.
Епископ облегченно выдохнул, осознав, что Филип, сам того не подозревая, подвел к нужной теме.
– Я видел над вами тень, доктор Вуд, – ответил он. – Что-то мрачное и злое ходило вслед за вами, и я не мог допустить, чтобы оно оказалось в Господнем доме.
Филип усмехнулся.
– Но как только вам понадобилось добраться до церкви сухим, что-то темное тут же перестало преследовать меня?
Иезекииль сделал вид, что не услышал иронию в его голосе.
– Подозреваю, что зло перестало следовать за вами с появлением миссис Эддерли.
Филип сощурил глаза. Он понимал, что хотел сказать епископ, но признаваться в этом не намеревался. Доктор молчал.
– Расскажите мне все, что вы о ней знаете, – прямо потребовал Иезекииль.
– Я не понимаю, о чем вы говорите.
Иезекииль поджал губы. Он не рассчитывал, что беседа с доктором будет легкой, однако все-таки надеялся получить от него хотя бы какой-то намек. Прежде при появлении Шейлы он чувствовал не только ее душу, но и душу человека, телом которого она овладевала. Теперь же Иезекииль не ощущал в новом теле ведьмы никого, кроме нее самой. «Как она это сделала?» – думал он, но ответить на вопрос самостоятельно епископ не мог.
– Помогая ей, вы совершаете грех, – сказал Иезекииль. – Как она убедила вас пойти на это?
– Кто?
По крыше повозки стучали дождевые капли. Иезекииль молчал. «Может, он действительно ничего не знает?» – пронеслось в его голове, но епископ тут же оставил эту мысль.
– Шейла.
Филип отвернулся и посмотрел в окно, в котором невозможно было разглядеть ничего, кроме темноты.
– То, что с вами происходит, случается в преклонном возрасте, – проговорил он. – Этого не нужно стыдиться. Если хотите, Преподобный, то я выпишу вам лекарства, которые помогут вам сохранить здравый рассудок.
Иезекииль оскорбленно сдвинул брови. Ему нельзя было предаваться мирским чувствам, но епископ не мог не признать, что разозлился. Он хотел добиться от Филипа какого-то намека, но точно не намека на то, что он выжил из ума. «Глупый доктор не ведает, что творит». Оставшийся путь они провели молча.
Когда повозка остановилась возле церкви и кучер помог Иезекиилю выбраться, епископ какое-то время придерживал открытую дверцу и не спешил уходить.
– Ведьма хитра, доктор Вуд, – предупредил он. – Я не знаю, что она вам рассказывала, но, будьте уверены, она лгала. Вы поймете мои слова, и я надеюсь, что это произойдет не слишком поздно.
Филип устало прикрыл глаза, всем видом показывая, что епископ утомил его.
– Доброй ночи, Преподобный, – попрощался он и дал кучеру распоряжение ехать дальше.

Глава 11
Тьма, густая и непроглядная, – это все, что она видела перед собой. Мрак окутывал ее, погружал глубже и глубже в себя, забирая последнюю надежду выбраться. Она попыталась закричать, но крик ее словно застрял в горле без возможности вырваться наружу. Она не ощущала своего тела, как будто оно растворилось в этой темноте, став ее концом и началом. Став самой темнотой. «Может, это и есть смерть?» – подумала она, и страх волной прокатился по бескрайнему пространству, в которое она превратилась. Она не хотела оставаться здесь, но вместе с тем понимала, что выбора у нее не было. Тьма продолжала накрывать ее еще и еще, пока внезапно она не почувствовала на себе что-то холодное и мокрое.
Мария проснулась.
Первое, что она увидела, – руки, тянущиеся к ее лицу. От неожиданности она отпрянула, но спустя несколько секунд оглядела свою спальню и осознала, что находится в безопасности. Только сейчас Мария почувствовала, как сильно бьется ее сердце.
– Ты испугалась меня? – Глаза восьмилетнего брата с беспокойством уставились на нее. – Я не хотел делать ничего плохого, я хотел помочь... – Он худенькой ручкой указал на приставленный к кровати табурет.
На изъеденной плесенью поверхности стояла миска с водой, а рядом небольшой кучкой лежали нарезанные куски прохудившейся ткани.
Мария, поняв, что происходит, поднесла руку ко лбу и сняла с него пропитанный водой лоскут от старого платья.
– Зачем все это, Брайан? – с непонимающей улыбкой спросила она.
Брайан нахмурился.
– Мама сказала, что ты болеешь. Я хотел вылечить тебя. – Он посмотрел на мокрую ткань в руках сестры. – Ты ведь делала так же, когда у меня был жар.
Мария, продолжая улыбаться, осторожно села в кровати и оперлась о стену.
– У меня нет жара, – сказала она мягко. – Дело в другом.
– Да? – Брайан с досадой пробежался глазами по своему рабочему месту. – Выходит, что я дурак.
Мария рассмеялась, с любовью глядя на брата. Она подняла руку и кивнула на место рядом с собой, приглашая его в свои объятия. Не размышляя ни секунды, Брайан неуклюже забрался в постель и положил голову на плечо сестры.
– Ты не дурак, Брайан, – ласково произнесла она, гладя его растрепанные волосы. – Ты очень заботливый мальчик.
Он ничего не ответил, и они продолжили сидеть молча. Мария думала о том, что сейчас, наверное, очень позднее утро, потому что остальные две кровати пустовали. Она привыкла вставать намного раньше сестер и поэтому чувствовала себя паршиво от осознания, что девочки уже давно были заняты своими обязанностями, в то время как она держалась из последних сил, чтобы не уронить голову обратно на подушку.
– Киан сказал, что ты скоро умрешь, – внезапно пробормотал Брайан.
– Что? – Мария подняла лицо брата и посмотрела ему в глаза. – Что сказал Киан?
Брайан дернулся, отстраняясь от сестры, и сполз на самый край кровати.
– Не смотри на меня так сердито. Это ведь не я сказал.
– Я не сержусь, – выдохнула Мария и постаралась расслабить лицо. – Почему он так сказал?
Мальчик пожал плечами.
– Тебе ведь постоянно плохо, – тихо объяснил он, а затем воскликнул: – У тебя нет сил даже ходить!
Мария опустила голову и коснулась саднящей раны на предплечье.
– Наверное, ты скоро и дышать не сможешь, – продолжил Брайан, глядя на свои стоптанные ботинки. – И поэтому умрешь. Вот так сказал Киан.
Мария украдкой посмотрела на брата. Брайан, стараясь выглядеть спокойным, уставился на свои беззаботно болтающиеся ноги, но тонкие подрагивающие губы выдавали, что мальчишка едва сдерживал слезы.
– Я не умру, – твердо сказала Мария. – Если хочешь знать, то сегодня я чувствую себя гораздо лучше и совсем скоро снова начну работать. – Она встретилась с полным надежды взглядом брата и попыталась улыбнуться. – Ты ведь знаешь Киана, он любит говорить глупости, так что не верь ему больше.
На худых щеках Брайана выступили ямочки – следствие растянувшейся улыбки.
– Честно-честно не умрешь? – для достоверности спросил он.
– Честно-честно, – подтвердила Мария. – А Киану передай, что если он и дальше продолжит пугать малышей всякой чушью, то я найду способ вразумить его.
Конечно, она врала. Мария вовсе не чувствовала себя лучше, но младшим детям не нужно было знать об этом.
– Иди, – сказала она, кивнув на выход. – Я приведу себя в порядок.
Когда Брайан, довольный, что сестра наконец-то выйдет из комнаты, скрылся за дверью спальни, Мария, собрав все силы, встала с постели. Борясь с головокружением, она медленно подошла к небольшому зеркалу и, внимательно рассмотрев себя, осознала, что отражение пугало даже ее саму.
– Ничего, – пробормотала она, взяв в руки расческу. – Сейчас я все исправлю.
Ей не потребовалось много времени для того, чтобы причесаться и одеться, но она не спешила выходить из комнаты: лицо в отражении не позволяло ей отойти от зеркала. Мария еще раз удрученно посмотрела на себя и принялась до боли кусать обескровленные губы, щипать и растирать впалые щеки – делать все, чтобы придать лицу здоровый цвет. Когда выступивший румянец удовлетворил ее желание выглядеть сносно, Мария наконец решилась открыть дверь спальни.
По кухне витал едва уловимый запах мясного бульона – так пахло всегда, когда мать варила суп из практически голых костей. Пресная водица с редкими кусочками овощей не насыщала, но, когда заканчивались деньги, выбирать не приходилось.
Мать стояла возле стола и нарезала картофель под отчаянный плач младшего сына, сидящего у нее под ногами. Он невыносимо раздражал ее, но она старательно делала вид, что ничего не происходило. Однако пренебрежительное отношение не давало результатов, и маленький Теодор только сильнее обливался слезами.
– Добрый день, мама, – тихо сказала Мария, подойдя к столу.
Женщина вздрогнула от неожиданности и окинула дочь пытливым взглядом.
– Неужели встала? – бросила она, вернувшись к нарезанию овощей. – У тебя ужасный вид.
Мария и не ожидала другого. Глупо было полагать, что мать обеспокоенно спросит ее о самочувствии, проявив себя как любящая и заботливая родительница; нет, это было не в ее характере. Ребекка Лукас была не из тех, кто ночами сидит у постели простудившегося ребенка, и для больного было большим счастьем, если с утра он обнаружит у своей кровати пару кусков хлеба и кружку молока. Если бы не Мария, взявшая на себя некоторые обязанности, младшие дети никогда не узнали бы доброты и заботы.
Мария сжала руки в замок и низко склонила голову, словно провинившийся ребенок. Она чувствовала невыносимый стыд за невозможность быть полезной.
Обратив внимание на заливающегося слезами брата, Мария аккуратно присела и подняла его. Рыдания Теодора тут же превратились в тихие всхлипы, стоило ему только оказаться в руках сестры.
– С ума сошла? – испуганно воскликнула мать и, отбросив нож, резко выхватила ребенка из рук дочери. – Себя-то еле носишь! Хочешь еще и его уронить?
– Простите, мама, – тихо проговорила Мария, еще ниже склоняя голову. – Я лишь хотела помочь.
Губы Ребекки изогнулись в горькой усмешке.
– Помочь? – переспросила она и с иронией продолжила: – О, я попросила бы тебя порезать фрукты к обеденному столу или присмотреть за готовящимся мясом, а то ведь, знаешь, не хватает рук приготовить столько блюд в одиночку.
Свободной рукой она обвела пустой стол и странно посмеялась, приглаживая взлохмаченные кудри сына. Когда взор матери вновь обратился к Марии, ее лицо стало серьезным.
– Деньги, Мария, – глухо проговорила она. – Это все, чем ты можешь помочь семье.
Под виноватым взглядом молчащей дочери Ребекка посадила Теодора обратно на пол и взялась за нож.
– Ступай, – сказала она, не глядя на Марию. – На кухне тебе делать нечего.

Плотные тучи расползлись по небу, не давая солнцу ни малейшего шанса пробиться сквозь них. Редкие, но мощные порывы ветра почти догола обдирали деревья во дворе, обрекая их листья смешаться с грязью под ногами суетливо бегущего Брайана.
– Кажется, скоро польет! – воскликнул он тонким голоском.
Подбежав к Киану, сидящему у калитки, он аккуратно вытащил из горстки гвоздей один – самый большой – и протянул его брату. Остальные гвозди мальчик бережно прижимал к груди, чтобы случайно не рассыпать, и еще сильнее пачкал и без того замаранный свитер.
Киан проигнорировал его короткое замечание о погоде и, рассмотрев полученный предмет, принялся вбивать его в поломанную калитку. Он думал о том, что все-таки поступал правильно, когда собирал ненужные гвозди, оставшиеся от старых разобранных заборов или беседок в домах богатых людей, где он, бывало, работал, – в хозяйстве пригождалось все.
– А ты как думаешь, – пристал Брайан, – будет дождь или нет?
Киан прекратил стучать молотком и вопросительно посмотрел на брата.
– Что ты сказал? Я не расслышал.
– Дождь, – повторил мальчик. – Как думаешь, польет сегодня?
Киан раздраженно закатил глаза.
– Брайан, ты же понимаешь, что мы заняты ответственным делом, – резко сказал он. – Твоя задача проста: не мешаться, молчать и подавать гвозди.
Брайан грустно вздохнул под ритмичный стук молотка и, надув губы, был готов крепко обидеться, как вдруг ощутил на плече легкое касание. Подняв голову вверх, он столкнулся взглядом с Марией.
– А мне кажется, что дождь начнется совсем скоро, – сказала она, мягко улыбнувшись.
Брайан с силой толкнул плечо Киана свободной рукой.
– Пришла, пришла! – заверещал он. – А ты говорил, что не придет.
Киан посмотрел на сестру и спешно поднялся.
«Какой он стал взрослый», – подумала Мария. И правда: в свои семнадцать лет Киан был выше нее на половину головы, и всем было понятно, что совсем скоро он вырастет даже из отцовской одежды. Кроме роста, возраст парню придавала упавшая на его плечи ответственность, ведь он выполнял всю мужскую работу по дому, а порой даже успевал ходить на подработки.
Мария задумалась, сможет ли брат тянуть на себе семью, если с ней что-то произойдет? Эта мысль пришла в ее голову непрошенно и внезапно, и девушка постаралась смахнуть с лица замешательство, искренне надеясь, что Киан не заметит ее беспокойства.
Он не заметил. Киан забрал из рук Брайана гвозди и легонько хлопнул его по спине.
– Иди, – сказал он. – Отдохни.
Брайан понимал, что брат снова хотел поговорить с Марией на «взрослые» темы, но совершенно не хотел терять общества сестры, которого так ждал. Мальчик попытался возразить, но, столкнувшись с сердитым взглядом, опустил голову и оставил старших одних.
Киан погрузил горсть гвоздей в широкий карман брюк. Почему-то он не решался посмотреть Марии в глаза и, уставившись себе под ноги, сказал:
– Тебе бы прилечь.
Мария наблюдала за деревом, кланяющимся от порывов резкого ветра, и молчала. Киан позволил себе искоса взглянуть на нее как раз в тот момент, когда сестра повернула голову в его сторону.
– Ты правда считаешь, что я умираю? – прямо спросила она.
Киан нервно постукивал молотком по открытой ладони. Какое-то время он думал над ответом. «Она должна знать правду», – пронеслось в его голове, и он, поджав губы, произнес:
– Все так считают. Арья, Пенни, отец...
– Отец? – перебила Мария.
– Он не говорил об этом прямо, – объяснил Киан. – Но вчера, когда ты второй день не приходила в себя, он весь вечер просидел у твоей постели. Рыдал, гладил твои руки... Пенни даже слышала, как он молился.
– А что было потом?
Киан грустно усмехнулся, просовывая руку в свободный карман.
– Потом он ушел в трактир. Больше мы его не видели.
Мария кивнула. От услышанного ее сердце сжалось. Не было ничего удивительного в том, что отец снова припадал к бутылке где-то за пределами дома. Он появлялся так редко, что младшие сыновья порой даже забывали о нем. Другое тронуло Марию: «Он беспокоится, – думала она. – Он за меня переживает». Отец любил свою первую дочь, и она, в отличие от остальных детей, любила его в ответ, ведь была единственной, кто помнил его другим.
Мария задумалась о том, как беспомощен был отец в глазах родных, и осознала, что не хотела быть такой же жалкой. Не хотела быть бесполезной.
Ее взгляд упал на сломанную калитку, и Мария покосилась на брата.
– Дай мне молоток.
– Ты едва держишься на ногах.
Мария протянула ему раскрытую ладонь и повторила:
– Немедленно дай мне молоток.

Шторы на окне мастерской были открыты настежь, однако отсутствие солнечного света заставляло Тодда зажигать свечи. Лиззи внимательно смотрела за тем, как мастерски он обращался с небольшим лоскутом ткани и иглой.
– Ты бы смог стать отличным портным, – сказала она, положив ладонь на его плечо.
Тодд поднял голову и посмотрел на нее.
– Тогда бы я создавал для тебя лучшие наряды.
Лиззи усмехнулась и двинулась вперед по комнате, в очередной раз осматривая помещение. Столы и стулья были заляпаны краской, на полу лежали обрезки ткани и клочки бумаги, а полки покрылись густым слоем пыли – все вокруг кричало о необходимости уборки, но для мастера мытье полов не могло стоять выше творческого процесса.
Лиззи дошла до стены и, развернувшись, пошла обратно.
– Да, но ведь ты не портной.
Тодд непонимающе посмотрел на нее.
– Что, если бы ты не тратил время на пошив одежды для кукол, а занялся созданием нового каркаса? – спросила она, ничего не объясняя.
Мастер усмехнулся.
– А кто тогда будет шить платья?
– Мы могли бы взять кого-нибудь для этой работы, – просто сказала Лиззи. – Сейчас любая девчонка умеет шить, так что это не составило бы труда.
Тодд покачал головой, возвращаясь к делу.
– Нет. Я привык все делать сам.
– Но, милый, – не унималась Лиззи, – ты только взгляни, в каких условиях тебе приходится работать. – Она обвела комнату рукой. – Тебе нужна помощница хотя бы для того, чтобы прибирать здесь. К тому же, – она подошла ближе, – раз уж ты не хочешь доверять кому-то ответственную работу, то девчонка могла бы помогать тебе с какими-то мелочами. Например, делать заготовки. – Лиззи наклонилась, приближаясь к его лицу. – Тогда мы могли бы больше времени проводить вместе.
Такой аргумент заинтересовал Тодда. Он отложил шитье и поднял взгляд.
– Может быть... – неуверенно согласился он. – Но я не могу даже представить человека, которому смог бы доверить что-то из своих обязанностей.
Лиззи победно улыбнулась.
– А помнишь официантку на недавнем приеме у мистера Дишера? Такую худенькую и неказистую.
Тодд заметно напрягся. Он ненавидел места, в которых встречал Марию, и любые упоминания о ней заставляли его нервничать. Невыносимая вина – вот что он чувствовал по отношению к этой девушке. В глубину его сознания закрадывалась мысль, что ухудшение здоровья Марии было связано с незамысловатым обрядом, в котором он использовал ее кровь.
Тодд хрипло кашлянул.
– Ты про ту, что споткнулась?
– Да! – воскликнула Лиззи. – Именно про нее. Ты ведь знаешь, жадный толстяк уволил девушку, и теперь бедняжке совсем не на что жить... Мне так жаль ее, ведь в таком состоянии невозможно выполнять сложную работу, а другой в Хэмворде попросту нет. Вот я и подумала: что, если мы возьмем ее к себе? Девчонка кажется ответственной и умелой, так что помогать тебе не составит ей труда. К тому же она могла бы делать уборку и даже готовить – ты ведь знаешь, я очень не люблю эти занятия. – Она замолчала, давая Тодду время осмыслить ее слова.
С каждой секундой немой тишины тело Тодда напрягалось все больше. Он полностью осознавал, что тем вечером испортил жизнь Марии, заставив ее страдать. Вот она, причина этих страданий – стоит за его спиной, нежно поглаживая его ноющие плечи, кроткая и восхитительная. Определенно точно она стоила тех мучений, которые испытывала девчонка. Да, отодвинуть чувство вины перед официанткой было возможно, когда он ее не видел. Однако наблюдать ее такую, безжизненно бледную и слабую, в своем доме круглосуточно... Тодд не был уверен, что выдержит это. А что, если она отдаст душу Господу прямо на его глазах?
После его очередного шумного вздоха Лиззи понимающе поджала губы.
– Впрочем, ты прав, милый, – сказала она, запустив пальцы в его волосы. – Наверное, я до наивности добра, раз готова принять в дом любого, кто нуждается в помощи. Однако это вовсе не значит, что из-за этого ты должен жертвовать своим комфортом, верно? – После полученного в ответ неуверенного кивка Лиззи продолжила: – И ко всему прочему, ответственность за бедняжку должен нести тот, кто довел ее до такого состояния, а не мы с тобой.
Тодд резко повернул голову и посмотрел на Лиззи распахнутыми в ужасе глазами. «Ответственность должен нести тот, кто довел ее до такого состояния», – эхом раздалось в его голове. Наблюдая за его смятением, Лиззи ликовала. Как это было просто – ей даже не приходилось использовать приемы колдовства, для того чтобы на него повлиять: достаточно было только подобрать правильные слова. Хитрость и тонкое искусство манипулировать, присущее лишь женщинам, – это и есть настоящие чары.

Члены семьи Лукас отреагировали на предложение хозяев игрушечной лавки неоднозначно, каждый по-разному. Сестры Пенни и Арья коротко переглянулись между собой, взглядами условившись обсудить это наедине перед сном. Киан сдерживал в себе желание возразить и отговорить сестру принять предложение. Он боялся, что любая работа, пусть и самая легкая, могла нанести Марии вред. А тот факт, что сестра будет жить не в его поле зрения и в случае чего он не сможет сразу ей помочь, заставлял Киана беспокоиться еще больше.
Маленький Брайан неуклюже переминался с ноги на ногу, переплетал пальчики в замок и плотно сжимал губы. Он очень старался сдерживать подступившие к глазам слезы, но весь его вид практически кричал о том, как ему не хотелось расставаться с сестрой.
Радостно восприняла новость только миссис Лукас. Она даже улыбнулась, и ее постоянно сдвинутые к переносице брови расслабились. Найти новый источник дохода и к тому же избавиться от лишнего рта – это ли не счастье для матери бедного семейства?
А Мария испытывала чувство бесконечной благодарности к супругам Эддерли. Она плакала и целовала руки Лиззи, называя ее своей спасительницей. Мария видела в этом Божье благословение: еще утром она была в отчаянии и боялась, что ее семья умрет от голода, а теперь она могла стать уверенной: у матери и младших детей будет достаточно денег на продукты.

Глава 12
Было в этом что-то интересное – наблюдать, как молодой, едва вступивший во взрослую жизнь парнишка одевался, явно торопясь, однако не мог сдержаться и время от времени одаривал ее спешными взглядами, смущенно улыбаясь.
Обнаженная Мисси лежала на сбившейся комками простыне и не могла не признать, что тоже любовалась своим посетителем. Она не отдавала себе отчета в том, что разделяла гостей трактира, захаживающих в ее комнату, на привлекательных и мерзких. Однако она все же понимала, что обслуживать пылких парней было куда более приятно, чем спать с пузатыми стариками. А Нил даже среди молодых клиентов отличался особенной красотой: невысокий, но крепкий парень с мелкими рыжими кудрями и ясным взглядом. Смотреть на него было одним удовольствием, но еще большее наслаждение приносила мысль, что Мисси была первой его женщиной и до сих пор оставалась единственной. Неясно было, почему такой привлекательный юноша не нашел себе постоянную спутницу, но Мисси выделяла два варианта ответа на этот вопрос. Нил либо был напрочь не уверен в себе и боялся женщин, либо до беспамятства влюбился в нее. Думать о втором варианте было в разы приятнее.
Поймав очередной взгляд Нила, Мисси кокетливо прикрыла грудь уголком простыни.
– Твое время уже закончилось, а ты все еще меня разглядываешь, – с мягким укором сказала она, но по ее лицу было видно, что она не против этого.
– Прости, – улыбнулся Нил, отвернувшись. – Просто ты такая красивая.
– Знаю. – Сверкнув глазами, Мисси откинула от себя простыню.
Она проследила за тем, как мышцы на его спине скрылись под плотной тканью рубашки, и посчитала нужным заметить:
– Сегодня ты был лучше, чем обычно. Быстро учишься.
Нил густо покраснел, и на его лице появилась смущенная, но гордая улыбка.
Мисси привыкла получать на свои слова ответные комплименты, но парень молчал. Она ждала от него хоть что-то, но он уже застегивал последнюю пуговицу, а восхищенных слов так и не последовало.
– Тебе что-то не понравилось? – не выдержала она.
Нил обернулся.
– Ты была бесподобна, – честно ответил он. – Просто...
Брови на лице Мисси сдвинулись, а яркие губы непроизвольно поджались.
– Просто что?
Нил с улыбкой подошел к ней и погладил ее волосы.
– Даже не думай, что с тобой что-то не так. Мисси, ты прекрасна, – мягко произнес он. – Просто, наверное, очень устала. – Он помолчал. – Ты вроде была здесь, со мной, но как будто думала о чем-то другом. Не знаю, как объяснить, но обычно ты ведешь себя иначе.
– Поняла, – сухо ответила Красотка. – Да, ты прав. Мне действительно нужно отдохнуть.
Проводив Нила, Мисси зарылась лицом в подушку, продолжая думать над его словами. Конечно, ни в каком отдыхе она не нуждалась, но в одном парень был прав: Мисси вела себя отстраненно и за последние дни ловила себя на этом не один раз. «Чертов Вуд!» – пронеслось в ее голове, и она изо всех сил ударила по подушке.
Все началось с того приема у мистера Дишера. Доктор отчетливо дал понять, что Мисси ему безразлична, и это не на шутку задело ее. С момента когда он откланялся, она не могла перестать злиться. И мысли... Она думала о нем бесконечно. Сначала это были размышления о том, что она могла бы сделать, чтобы понравиться ему и не переживать о своей непривлекательности. Затем это переросло в желание. Она хотела разделить с ним постель, чтобы доказать ему и себе самой, что он, как и любой другой, не смог перед ней устоять.
А после до Мисси дошло осознание, что это она не смогла устоять перед ним.
Такого с ней еще не происходило. Она, конечно, видела красоту, заключенную в мужском теле, и время, проведенное с большинством мужчин, доставляло ей удовольствие. Но еще никогда Мисси не желала кого-то конкретного, никогда не погружалась в кого-то эмоционально.
Теперь все ее мысли были заняты Филипом Вудом. Просыпаясь, она восстанавливала в памяти связанные с ним сны; засыпая, пыталась вообразить рельефы его тела, спрятанные под идеально подобранным костюмом. А ощущая на себе касания мужских рук, Мисси задумывалась о том, как бы могли чувствоваться его касания.
Прежде насыщенные и веселые, дни превратились для нее в скучные, тоскливые будни с непрекращающейся вереницей мыслей: «Вуд, Вуд, Вуд».
Как назло, именно в этот сложный период ей не с кем было поделиться своими переживаниями. После увольнения Мария не заходила в «Хмельную девицу», а остальные девушки из трактира либо совсем не разговаривали с Мисси, либо не являлись теми, кому она могла бы довериться.
Мисси устало выдохнула. «Нужно подумать о чем-то другом», – пронеслось в ее голове, и она принялась осматривать комнату, пытаясь зацепиться мыслью хоть за что-то. Но, к несчастью, ее спальня была практически пустой: перед собой она видела лишь шкаф для платьев, старое трюмо и небольшой прикроватный столик, на котором стояли погасшие свечи и три бутылки из-под пива. Мисси взяла одну, на дне которой еще осталось немного теплого напитка. «Надо отнести их на кухню, – подумала она, сморщившись от едкого хмельного запаха. – Там же и пообедаю».
Мисси встала, сняла со спинки кровати недавно купленное красное платье и, подойдя к шкафу, бережно повесила его внутрь: нельзя постоянно появляться на виду в таком роскошном наряде, иначе он быстро наскучит остальным. Тем более сейчас, в полдень, когда трактир еще не полнился людьми, выглядеть настолько хорошо было бессмысленно. Вместо этого Мисси выбрала более простой наряд, который, впрочем, шел ей не меньше.
Спустившись и получив из рук неприветливого повара тарелку супа, Мисси пошла к небольшому столику в углу кухни – месту для работников трактира. Там, попивая горячую воду, общались три другие проститутки.
– Да я бы с радостью ушла к ней, если бы она меня позвала, – услышала Мисси от одной из них.
– Пару недель назад я сама к ней приходила и прождала на входе не меньше получаса просто для того, чтобы получить в ответ, что она больше никого не принимает, – отвечала ей вторая.
Увидев Мисси, усаживающуюся рядом, девушки ненадолго замолчали, смерив ее завистливыми взглядами. После они продолжили беседу тише, чуть наклонившись друг к другу, явно обозначая, что не собирались пускать в разговор лишнего человека.
– Да, – выдохнула третья девушка, – в «Бутоне» мы бы сейчас не сидели без дела.
– Туда мужики толпами ходят, – согласилась с ней вторая. – И какие! – Она мечтательно закрыла глаза. – Когда я увидела их посетителей, чуть сама из юбок не выпрыгнула. А мы с вами видим только мерзкие пьяные рожи.
Их разговоры о прелестях работы в борделе вновь привели Мисси к мысли о Вуде, ведь он так же, как и они, однажды сказал, что там куда лучше, чем в «Хмельной девице». Это ее разозлило. Она хотела отвлечься и спокойно поесть, но опять вернулась к тому, от чего так старательно бежала.
Ложка супа застыла в воздухе, и Мисси, осознав, что у нее пропал аппетит, шумно уронила ее обратно в тарелку.
– В «Бутоне» вы бы так же сидели без работы, – раздраженно сказала она, и три недоуменных взгляда уставились на нее. – Если бы вы хоть немного могли оценить свои данные, то поняли бы, что на вас там никто и не посмотрит. – Немного помолчав, она добавила: – И да, мисс Хизер вполне принимает к себе тех девушек, которым действительно есть что показать.
Две девушки в ответ на это демонстративно поджали губы, не имея на уме ни одной достойной фразы, которой могли бы отразить обидные слова. Они прекрасно понимали, что Мисси была права. Однако третья, самая бойкая из них, нашла что ответить:
– Все верно, – ухмыльнулась она. – Зато все хозяева борделей только и делают, что воюют между собой за право содержать у себя Красотку Мисси. А она, само благородство, остается верна своему покровителю и растрачивает неземную красоту на смердящих уродцев. – Она вперилась в нее взглядом. – Вот идиотка, не думаешь?
Мисси закатила глаза и молча встала. Было бессмысленно объяснять им, почему из раза в раз она выбирала именно «Хмельную девицу» и почему ее вполне удовлетворяло, что за пределами трактира ее называли лучшей девочкой Дишера. Да, она могла бы принять предложение мисс Хизер, пойти в «Бутон» и стать всего лишь «одной из», но ей было куда приятнее называться лучшей хотя бы где-то.
В дверях кухни Мисси столкнулась с мистером Дишером. «Легок на помине», – подумала она.
– Девочка моя, наконец-то! – воскликнул толстяк. – А я везде тебя ищу.
– Чем я могу быть полезна вам? – улыбнулась Мисси, зная ответ на свой вопрос.
Мистер Дишер приблизил вспотевшее лицо к ее уху и прошептал:
– На вечер никого не записывай. Я зайду к тебе сегодня.
– Буду ждать с нетерпением, – с придыханием проговорила она, создавая иллюзию предвкушения.
Ей это удалось, и хозяин с самодовольной улыбкой прошел дальше на кухню, а «лучшая девочка Дишера» переступила через порог и оказалась в практически пустом зале.
Мисси задумалась, догадывался ли он о том, что проститутки «отдавали ему долг» с явным отвращением к этому процессу. Мисси не была в их числе. Дишер воспринимался ею точно так же, как и все ее постоянные клиенты, и она не видела никакой проблемы в том, чтобы провести с ним время. Тем более, если ночь в компании какой-то девушки приносила ему особенное удовольствие, он вознаграждал ее куда большей оплатой, чем могли обычные клиенты. А ночи, проведенные с Мисси, всегда вызывали у него восторг.
Однако по непонятным для нее причинам сегодня от сообщения хозяина она испытала новое для себя чувство дискомфорта. «Это из-за этих дур с их обожаемым „Бутоном“», – подумала она, и это заключение показалось ей единственно верным. Проститутки в своем кругу нередко жаловались на необходимость спать с хозяином. Никто из них не мог отказать ему, ведь каждая понимала: отказаться значило лишиться места работы. «Вот „Бутоном“, – говорили они, – владеет женщина. И у тамошних девчонок точно не возникает необходимости удовлетворять ее».
Новая мысль о борделе заставила зубы Мисси непроизвольно сжаться. Как же ее раздражало любое упоминание о нем! Но все эти разговоры и внезапное отвращение к мистеру Дишеру заставили ее задуматься: а вдруг все это было неспроста? Вдруг Господь давал ей знаки, что пора усмирить свою гордыню? Что, если он показывал, что ей стоило найти для себя более приличное место?
Мисси оглядела столы, за которыми редкие работяги спешно доедали свой обед. Они пришли сюда перекусить, чтобы после снова вернуться к обязанностям. На данный момент развлечения их не интересовали, а это значило, что до вечера она была свободна.
«Чем черт не шутит?» – решила Мисси и, накинув плащ, вышла на улицу.

Изрядно продрогнув от прогулки на холодном ветру, Мисси наконец оказалась возле здания с вульгарной вывеской. «Розовый бутон» – гласило название заведения. Все еще не веря, что она это делает, Мисси вошла внутрь.
В холле ее встретила миниатюрная бледная девушка в скучном синем платье. «Она совсем не красавица, – подумала Мисси. – И ростом не вышла. Если остальные проститутки выглядят так же, то я совсем не понимаю, почему это место пользуется таким спросом».
– Добрый день, – улыбнулась девушка. – Чем я могу помочь вам?
– Я пришла к мисс Хизер, – ответила Мисси, не потрудившись вытянуть из себя хотя бы какое-то приветствие.
– Извините, мисс, но в нашем борделе хватает женщин, и мисс Хизер больше никого не принимает.
Мисси закатила глаза.
– Иди к хозяйке и скажи ей, что пришла Мисси, – приказала она со свойственной ей небрежностью.
Девушка опустила голову, глубоко вздыхая и явно борясь с раздражением, которое она не могла показать.
– Каждая, кто сюда приходит, называет свое имя и требует оповестить хозяйку о ее визите, – улыбнулась она уже не так широко, как прежде. – Однако все получают один и тот же ответ.
Мисси тоже глубоко вздохнула в тон девушке.
– Я по приглашению, – сказала она, не стараясь скрыть нетерпение. – Мисси из «Хмельной девицы». Мисс Хизер ждет меня.
Девушка округлила глаза.
– По приглашению? – уточнила она и после полученного в ответ уверенного кивка выпрямила спину. – Хорошо, я спрошу.
Ожидая девушку, Мисси надеялась, что кто-то из клиентов войдет в эту дверь или, напротив, станет выходить. Ей очень хотелось узнать, правда ли посетители «Бутона» такие обеспеченные и элегантные, как о них говорят. Однако ей это не удалось, ведь девушка вернулась с ответом всего пару минут спустя.
– Проходите за мной, – сказала она, взглянув на Мисси иначе. – Мисс Хизер готова с вами поговорить.
Поднявшись за девушкой на второй этаж и пройдя по коридору, Мисси удивилась внутреннему убранству борделя, оформленному со вкусом. А войдя в кабинет хозяйки, она мысленно ахнула.
Почти в самом центре комнаты стоял массивный деревянный стол. На нем располагались чернильница, стопка бумаг, зажженные свечи и, что удивило Мисси, большая ваза с цветами. Мисси не знала их названия, но отметила про себя, что приятный аромат, витающий по комнате, исходил именно от них. В углу Мисси заметила компактный диван с вырезанными узорами на подлокотниках. В таком же стиле были и кресла, стоящие по двум сторонам от стола, хозяйское и для посетителей.
Мисс Хизер – стройная высокая женщина лет сорока пяти, с тонкой шеей, скрывающейся за высоким воротником сдержанного платья, – с удовольствием отметила, что посетительница осматривала комнату с нескрываемым восхищением.
– Рада тебя видеть, дорогая, – сказала она глухим хрипловатым голосом. – Присаживайся.
Мисси осторожно, боясь хотя бы краешком грязной от улиц обуви наступить на широкий ковер, подошла к креслу и аккуратно, практически не дыша, села в него.
– Ты наконец-то решила принять мое предложение? – спросила мисс Хизер, широко улыбнувшись.
Мисси выпрямила спину и глубоко вдохнула, стараясь прийти в себя.
– Я решила посмотреть и узнать, почему все так хвалят это место.
Хозяйка борделя усмехнулась.
– И как, неспроста?
– Пока непонятно, – уклончиво ответила Мисси.
– Мне тоже непонятно, почему ты мне так нравишься, – сказала мисс Хизер, немного помолчав. – Наверное, напоминаешь меня в молодости: настоящая красавица, бойкая и с характером. Для большинства клиентов, конечно, покажешься толстоватой, но я давно хочу взять симпатичную пышку для настоящих ценителей женского тела.
Эти слова привели Мисси в ступор. Прежде о полноте ее тела отзывались только положительно, а из уст мисс Хизер комментарий о ней звучал двояко: неясно было, хорошо или плохо.
– Если я буду работать у вас, мне придется похудеть? – озадаченно спросила она.
Женщина рассмеялась.
– Нет же, глупая, – махнула она рукой. – Я ведь ясно сказала: существуют любители такой красоты. Все, что тебе нужно будет сделать, – это купить пару новых платьев, на первое время хватит. И, конечно, пройти осмотр у доктора. И с тем и с другим я тебе помогу.
– Доктора? – Мисси удивленно раскрыла рот. Словно все, что ее окружало, толкало ее на встречу с Филипом.
– Конечно, – кивнула мисс Хизер. – Я регулярно приглашаю доктора, чтобы он осмотрел девушек. Скупец Дишер так не делает?
Мисси покачала головой. Ее посетила другая мысль, никоим образом не связанная с осмотрами. И неожиданно для себя она озвучила ее:
– То есть доктор Вуд приходит сюда только за этим? Он ни с кем не спит?
Выражение лица мисс Хизер стало серьезным.
– Я не могу говорить тебе о том, зачем к нам приходят уважаемые люди и с кем они проводят время. Но, – она подмигнула, – скажу, что ни один мужчина, переступивший порог «Розового бутона», не ушел неудовлетворенным.
Мисси поняла, что имела в виду женщина, и понимание оказалось для нее неприятным.
– Я могу увидеть девушек? – спросила она.
Мисс Хизер чуть склонила голову набок и посмотрела на нее с интересом.
– Зачем тебе это?
– Хочу узнать, чему должна соответствовать, – честно ответила Мисси.
Хозяйка борделя согласилась, и, вновь пройдя по широкому освещенному коридору, они обе оказались возле закрытой комнаты.
Мисс Хизер по-хозяйски открыла дверь и громко объявила:
– Девушки, у нас гостья!
Четыре стройные красивые девушки встали со своих мест, чтобы поприветствовать посетительницу. Увидев их, Мисси удивленно раскрыла глаза и, не сдержавшись, хохотнула. Девушки были одеты в строгие наряды, вырезы которых едва открывали ключицы, а одна из них и вовсе облачилась в чопорное платье с высоким воротом. Прически их были аккуратными, и они, наверное, даже не могли представить свои волосы разбросанными по плечам. Но не только внешний вид девушек заставил Мисси подумать, что мисс Хизер над ней шутила. По предметам, в спешке брошенным на столик и диван, было ясно, что две из них проводили время за чтением, третья – за вышивкой, а последняя подшивала платье.
Мисс Хизер кивнула девушкам и вышла в коридор, приглашая Мисси последовать за ней.
– Что тебя так рассмешило? – спросила она, прикрывая дверь.
Мисси согнула руку в локте и подперла ею бок.
– Это какое-то безумие, – со смешком ответила она. – Они читают, занимаются рукоделием и выглядят как дамы из высших слоев. Они не проститутки.
Мисс Хизер заключила руки в замок и выпрямилась.
– Именно такие девушки нравятся мужчинам, – просто ответила она. – Они умны, красивы и имеют хороший вкус.
– Может быть, – согласилась Мисси. – Но их наряды никаким образом не вызовут у мужчин желания.
Глубокие морщинки расползлись по уголкам глаз мисс Хизер, когда она улыбнулась.
– Дорогая Мисси, – сказала она, – никогда женщина не вызывает у мужчины желания сильнее, чем в тот момент, когда он хочет ее раздеть. Когда все для него становится явным и понятным, ему становится скучно, ведь интерес появляется только к неизведанному.
Мисси молчала, обдумывая ее слова. Это по-прежнему казалось для нее какой-то шуткой, ведь она всегда жила по другому принципу: показать больше, чтобы привлечь внимание.
– Для тебя это все ново, я понимаю, – начала мисс Хизер, не дождавшись ее ответа. – До сих пор тебе приходилось работать на самом дне, исполняя роль настоящей шлюхи. Но теперь я предлагаю тебе стать девушкой для досуга в совершенно других условиях, и ты наконец увидела, в каких именно. Я знаю, что это произвело на тебя впечатление. И теперь ты, наверное, согласна работать у меня?
Мисси продолжала молчать, понуро опустив голову. Она не была готова согласиться. Она не сможет встать в один ряд вместе с этими благородными красавицами, старательно изображающими невинность. И если здесь мужчинами действительно ценится полное отсутствие вульгарности, то она пропала. О звании лучшей в «Бутоне» можно было и не мечтать.
Мисс Хизер коротко кивнула, расценив ее молчание как ответ.
– Я поняла, – сказала она. – Подумай. Но имей в виду, что когда-нибудь я перестану за тобой бегать, ведь даже самая дорогая вещь теряет свою ценность, когда оказывается настолько недоступной.

Глава 13
Скромно обставленная кухня утопала в ярком свете разгорающегося утра. Проникая в комнату из открытого окна, солнечные лучи блеском отражались от медной кружки, в которую падали измельченные травы.
Седовласая женщина восхищенно наблюдала за тем, как ловко девушка растирала засушенные листья, превращая их в мелкие частицы. Женщина то теребила в руках ободранные сухие веточки, то стучала морщинистыми пальцами по прохудившейся скатерти, не зная, куда себя деть от нетерпения.
– Не понимаю, как тебе это удается, – вполголоса проговорила она. – Я все делала по твоему рецепту, но не почувствовала никаких улучшений. Но стоит выпить тот же самый отвар, приготовленный тобой, и мои боли становятся значительно меньше.
Девушка улыбнулась, смущенно поправляя кудрявые волосы.
– Не обижайтесь, – сказала она, снимая с огня кипящую воду. – Но мне кажется, что вы все-таки что-то путаете в рецепте.
– Нет! – вскинула голову женщина. – Я еще не настолько выжила из ума, чтобы так глупо забываться. Не остается сомнений, что тебе, Шейла, Господь послал дар врачевания.
Шейла рассмеялась, смущаясь еще сильнее.
– Что ж, если вы и правда так уверены в этом, то можете приходить в любое время. Я с радостью приготовлю для вас лекарственный чай.

Лиззи помотала головой, отгоняя от себя ненужные воспоминания. Мысли о прошлой жизни заставляли ее испытывать злость. Многочисленные моменты помощи другим, навсегда оставшиеся в ее памяти, тут же сменялись воспоминанием о костре, который стал ответом на ее доброту.
Горячий пар устремился в лицо Лиззи, когда она процеживала в кружку получившийся отвар, и это заставило ее нахмуриться.
– Вам горячо? – спросила Мария, внимательно наблюдая за ней. – Я могла бы варить это сама, если бы вы научили меня.
Лиззи пододвинула ей кружку.
– У тебя не получится, – заверила она. – Успей выпить, пока он горячий.
Мария послушно обхватила емкость руками и поднесла ее ко рту. Сделав первый глоток, она постаралась не допустить гримасу отвращения, которая так хотела оказаться на ее лице.
– Все еще не привыкла? – спросила Лиззи, насмешливо изогнув бровь.
Мария улыбнулась и смущенно втянула голову в острые плечи.
– Это невкусно, – призналась она, постукивая пальцами по кружке. – Но очень мне помогает. Я думала, что мне никогда не выздороветь, и тем более даже представить не могла, что обычные травы смогут побороть болезнь.
«Дело не в них», – мысленно ответила ей Лиззи. Травы, может, и были самыми обыкновенными, но отвар, приготовленный ведьминскими руками и заговоренный ее практически беззвучным шепотом, становился по-настоящему волшебным.
В этом и заключался ее план: держать Марию рядом с собой и поддерживать ее состояние, используя свой целительный дар. Колдовские манипуляции давали Марии новые силы, которые она, сама того не подозревая, разделяла со своей спасительницей. Результат, полученный всего за несколько дней пребывания Марии в доме Эддерли, вызывал у Лиззи восторг. Ее кукольная кожа вновь становилась упругой, глаза обретали блеск, а на щеках выступал здоровый румянец.
В кухню обыкновенной для себя неуклюжей походкой вошел Тодд, и это означало, что пришло время завтрака. Мария все еще не привыкла проводить приемы пищи в обществе хозяев, однако ей очень льстило, что они позволяли ей сидеть с ними за одним столом.
Когда приборы застучали по тарелкам, супруги принялись обсуждать планы на день.
– Я решила отвести Марию на прием к доктору, – сообщила Лиззи, разламывая хлеб.
Взгляд Тодда тут же оторвался от тарелки.
– Зачем? – глухо спросил он.
Мысль о том, что Филип снова будет смотреть на его жену тем взглядом, который Тодд неоднократно наблюдал, заставила его напрячься. Он не сомневался в верности супруги, однако считал ее слишком наивной, а вежливость, с которой Лиззи обращалась к окружающим, порой походила на кокетство.
– Миссис Эддерли, – встряла в разговор Мария, – но ведь я чувствую себя прекрасно. К тому же лучше мне заняться своими обязанностями, чем тратить время на прием, в котором нет необходимости.
От ее слов Тодд немного расслабился. Девушка была права, и аргумент, приведенный ею, подарил ему надежду на то, что Лиззи сегодня останется дома.
– Все верно, – поддержал он. – Мария чувствует себя лучше, и мы с ней действительно работаем над заказом. У нас нет лишнего времени.
Лиззи цокнула и резко встала, демонстрируя свое волнение. Встреча с Филипом была ей необходима. Она хотела оказаться здесь ради того, чтобы каждое мгновение проводить с тем, кого смогла искренне полюбить впервые за долгие годы. Но вместо этого она была вынуждена скучать в доме обезумевшего ревнивца. Это совсем ей не нравилось, и Лиззи, сцепив руки в замок, обдумывала правильные слова.
– Дорогие мои, – мягко начала она. – Я очень рада, что Марии становится лучше. Но разве вам неизвестно, что многие болезни имеют свойство ненадолго отступать, перед тем как нанести окончательный удар? – Она подошла к Марии и нежно погладила ее волосы. – Я лишь хочу убедиться, что все действительно идет хорошо. К тому же, – она медленно направилась к Тодду, – это не займет много времени. Скажи, милый, разве потраченный час стоит для тебя дороже моего спокойствия?
Тодд нервно сглотнул, не имея возможности возразить. Он так любил ее! Так отчаянно хотел не только самому наслаждаться жизнью с ней, но чтобы и она была счастлива с ним. Он просто не мог допустить того, чтобы хоть что-то мешало ее душевному равновесию, не имел на это никакого права.
– Конечно, дорогая Лиззи, – проговорил он вполголоса, уставившись на свои сложенные на столе руки. – Твое спокойствие стоит дороже всего.
Лиззи выпрямилась, и ее лицо озарилось широкой победной улыбкой.
– Вот и отлично! – воскликнула она. – Тогда тебе лучше сразу приступить к работе, а я провожу Марию на осмотр. – Она взглянула на помощницу. – Собирайся скорее, дорогая. Чем раньше мы пойдем, тем быстрее ты сможешь вернуться к своим обязанностям.

Ожидая в апартаментах доктора, дамы расположились на неудобном твердом диване, который был единственным, что стояло в холле. С самого их прибытия и до сих пор за одной из стен раздавался безутешный женский плач, сопровождаемый громкими завываниями. Марии такая обстановка показалась угнетающей, и она, непроизвольно сжавшись, забилась в самый угол дивана.
– Болеющие люди склонны драматизировать, – бесстрастно заверила ее Лиззи, не испытывая ни малейшей жалости к тому, кто находился за стеной.
Спустя примерно двадцать минут рыдания превратились во всхлипы, и в холл вышла низенькая тучная женщина в сопровождении доктора Вуда. Женщина, сбавляя шаг, неустанно мотала головой, не в силах что-либо сказать, а доктор, вкладывая в ее дрожащие руки пузырек с мутной жидкостью, тихо уговаривал ее.
– Пожалуйста, миссис Парсон, – шептал он. – Вам лучше вернуться домой. Садитесь в мою повозку, и я распоряжусь, чтобы кучер проводил вас до самых дверей. Когда окажетесь в спальне, примите еще десять капель настоя и, молю вас, постарайтесь поспать.
Миссис Парсон, которую сложно было узнать из-за раскрасневшегося от слез опухшего лица, продолжала сопротивляться, неразборчиво бормоча. Однако Филип терпеливо подталкивал ее к выходу, и в конечном итоге ему удалось вывести женщину за дверь.
Доктор отсутствовал еще несколько минут, а вернувшись, наконец обратил внимание на ожидающих его дам.
– Здравствуйте, – неуверенно поздоровался он, бегло скользнув взглядом по Лиззи и остановившись на бледной от волнения Марии. – Как вы чувствуете себя, мисс Лукас?
Мария поднялась с места, и Лиззи тут же последовала ее примеру.
– Добрый день, доктор Вуд. – Мария поклонилась. – Благодаря заботе миссис Эддерли мне стало намного лучше.
– Однако даже улучшающееся состояние требует наблюдения, верно? – Лиззи строго посмотрела на Филипа.
Доктор выглядел потерянным. Он пальцами одной руки устало потер глаза и бросил неуверенное:
– Да, безусловно.
Он помолчал немного, явно думая о чем-то другом, а после, словно опомнившись, обратился к Марии:
– Пойдемте в кабинет, мисс Лукас. Я осмотрю вас.
Уводя девушку за собой, он, спохватившись, словно только сейчас вспомнил о присутствии Лиззи. Кивнув в ее сторону, Филип предложил ей пройти в гостиную, чтобы вместо холодного холла она ожидала там.
Сидя теперь уже на удобном диване, Лиззи в очередной раз осматривала комнату, расположение вещей в которой успела выучить наизусть. Она находилась в смешанных чувствах и ощущала недоумение оттого, что Филип так безразлично отнесся к ее приходу. Ее сердило, что она всячески искала повод для встречи с ним и прилагала усилия, чтобы выбраться из дома без сопровождения Тодда, а ему, Филипу, словно не было до нее никакого дела.
Лиззи занервничала. Невыносимая потребность во внимании – она так давно ее не испытывала, что это чувство показалось ей новым и жутким. «Если сейчас, выйдя из кабинета, он вежливо распрощается с нами, то я прокляну его», – подумала Лиззи, надеясь, что эта мысль ее успокоит. Опыт заставил ее стать уверенной, она поняла, что воспринимать пугающую ситуацию проще, если знаешь, что можешь нанести обидчику куда больший вред, чем он тебе.
Наконец Филип вышел из кабинета, а за ним следовала сияющая Мария.
– Миссис Эддерли, я действительно иду на поправку! – воскликнула она, не сдерживая восторг. – О, я так счастлива!
Лиззи не ожидала другого, однако без труда изобразила радость от услышанной новости.
– Это прекрасно, моя дорогая.
Она обращалась к помощнице, но ее прожигающий взгляд был устремлен на Филипа, который, успокоившись за состояние пациентки, слабо улыбался.
– Да. Только вот бедняжка Эшли... – Радостное выражение сошло с лица Марии, когда она заговорила о девочке.
О семье Парсон слышал каждый, кто имел слух. И каждый, кто имел сердце, искренне переживал за ребенка, от всей души надеясь на выздоровление девочки.
Далее Лиззи узнала, что прошлым днем Эшли стало значительно хуже. Резкий приступ беспрерывного кашля, казалось, забрал все ее оставшиеся силы. Теперь она не могла самостоятельно сидеть, с трудом говорила и, более того, не просыпалась уже двенадцать часов. Доктор не смог отправить ее домой в таком состоянии, и миссис Парсон всю ночь провела здесь, у постели дочери, не переставая плакать.
Несмотря на трагичность ситуации, Лиззи ликовала. У нее появился прекрасный повод остаться у Филипа, не вызывая лишних подозрений.
– Какое горе! – воскликнула она. – Должно быть, доктор, вам нужна помощь? Раз уж миссис Парсон не сможет больше находиться с девочкой, я могла бы побыть с ней. Наверняка вы не спали всю ночь и теперь нуждаетесь в отдыхе.
Мария посмотрела на Лиззи с восхищением, однако в ее взгляде читалась и тревога.
– Но ведь вы сказали мистеру Эддерли, что вернетесь совсем скоро... – неуверенно проговорила она и тут же опустила голову, когда Лиззи резко повернулась к ней.
– Не будь такой жестокой, Мария, – укорила ее Лиззи. – Ступай в лавку и объясни мистеру Эддерли, что произошло. Мой муж не настолько черствый, чтобы по своей прихоти оставить больного ребенка без присмотра.
Сказав это, Лиззи вновь взглянула на Филипа и не без удовольствия заметила на его лице облегчение. Да, он тоже нуждался в ее обществе.
Когда Мария, приняв указание хозяйки, безропотно скрылась за дверьми, Лиззи, лукаво улыбнувшись, бросилась обнимать Филипа.
– О, как я по тебе скучала! – воскликнула она, покрывая его лицо поцелуями.
Филип мягко отстранился от нее, и во взгляде Лиззи отразилось непонимание.
– Прости, – сказал он без тени улыбки. – Мне сейчас не до этого.
Лиззи разочарованно посмотрела на доктора, а он молчал, не зная, что добавить.
– Я тоже скучал по тебе, – выговорил он наконец. – Но эта девочка умирает, и я не могу освободиться от мысли об этом.
Теперь она поняла его. Давно забытое чувство ответственности за чужое несчастье – чувство из прошлой жизни – всплыло в ее памяти. Она вновь приблизилась к нему и осторожно коснулась ладонью его горячей щеки.
– Не нужно, – сказала она. – Не позволяй себе так сильно вовлекаться в чужое горе. Тебя обвинят в ее смерти, и от этого никуда не деться. – Она подошла к нему плотнее, внимательно заглядывая в его глаза. – Я врачевала, но это не обернулось никакой благодарностью. Люди недостойны жалости, Филип.
Он осторожно убрал ее руку со своего лица и покачал головой.
– Я знаю о твоем опыте, но это совсем другое. Она невинный ребенок, а я ничего не могу сделать, чтобы помочь ей.
Лиззи сжала губы, раздражаясь на его бескорыстное человеколюбие.
– Ты хочешь, чтобы я ушла? – вскинув подбородок, спросила она.
Филип снова покачал головой и взял ее за руки.
– Я хочу, чтобы ты осталась, – тихо сказал он, и его глаза заблестели. – Хочу, чтобы ты помогла мне справиться, как делала это раньше.
В комнате было пусто. Казалось, что там был только он и единственная свеча на столе, слабо озаряющая его лицо.
– Он умер, – сказал Филип, всматриваясь в пустоту. Он не ждал, но продолжал надеяться, что сможет разглядеть в ней очертания женского лица. – Я не справился.
Пустота, заполнявшая комнату, медленно скомкалась в тень, невидимую, но ощущаемую.
– Ты сделал все, что было в твоих силах? – послышалось из тени.
Филип молчал, восстанавливая в памяти все способы, которые он пробовал, чтобы сохранить пациенту жизнь.
– Да, – глухо произнес он.
– Значит, это было неизбежно, – мгновенно ответила тень.
Филип понуро покачал головой, не допуская даже мысли о том, чтобы себя оправдать.
– Возможно, я мог сделать что-то еще, – проговорил он так тихо, что услышать было невозможно.
Но она услышала.
– Многие случаи неизлечимы, и я знаю, о чем говорю. – Перед ответом голос не задумывался ни на секунду. – Ты доктор, Филип, и рано или поздно тебе придется свыкнуться с тем, что люди умирают на твоих руках. Ты не сбежишь от этого, как не сбежишь от своего призвания.
Он молчал, не воспринимая ее слова, потому что вслушаться в них значило определить человеческую смерть как то, что он не мог предотвратить. А жить с этим осознанием ему не хотелось.
– Я помогу тебе уснуть, – вновь заговорила темнота. – Тебе станет легче.
Он ощутил ее энергию так, словно ощущал касания. Она окутала его целиком, и веки доктора, опухшие от слез, медленно закрылись.
Он окунулся в сон.
Лиззи сидела на диване, нежно поглаживая голову Филипа, обнимающего ее колени. Он не плакал. Просто смотрел куда-то в сторону, беззвучно переживая неминуемую потерю. Казалось, периодические смерти, происходящие в его присутствии, должны были закалить его характер, сделать сильнее. Однако он до сих пор не мог смириться с тем, что исцелить каждого было не в его силах.
Он не мог принять того, что не в силах исцелить ребенка.
Слова, давно крутящиеся в голове, наконец оказались готовыми стать озвученными. Филип повернулся на спину и посмотрел на Лиззи снизу вверх.
– Ты ведь смогла вылечить Марию, – проговорил он, столкнувшись с ее взглядом.
Лиззи знала, что последует за этой фразой.
– Не проси меня об этом, – предупредила она, понимая, что это бессмысленно.
Филип прикрыл глаза, старательно подбирая правильные слова.
– Ты можешь исцелить ее. Можешь.
Лиззи ощутила, как в груди медленно расползались чувства страха и раздражения.
– Филип, ты знаешь, почему я приняла решение не лечить людей. Ты должен меня понять.
– Но Марию ты лечишь, – уверенно протестовал он.
– Я лечу себя.
Филип обессиленно закрыл глаза и глухо заплакал, не пытаясь больше сдерживать слезы, комом вставшие в его горле.
– Почему ты такая жестокая?
Лиззи запрокинула голову и быстро заморгала, стараясь стряхнуть выступающую на глазах влагу. Ее тонкая рука легла на его волосы, и она принялась тихонько их поглаживать. Голос ведьмы звучал сдавленно и слабо, когда она произнесла:
– Я помогу тебе уснуть, Филип.

Глава 14
Впервые за долгое время погода радовала Хэмворд солнцем. Его лучи старательно пробивались сквозь редеющие тучи и отражались в лужах. Они были не такими слепящими и обжигающими, как хотелось бы местным жителям, но куда более яркими, чем ожидалось.
Мария шла по улице, улыбаясь солнцу. Ее не волновала ни грязь, липшая на подошвы обуви, ни понурые лица проходящих мимо бедняков. Казалось, что в этот светлый день ничто не сможет испортить ей настроение.
За несколько дней работы в лавке Мария не успела освоить навыки, необходимые для изготовления игрушек, и, как бы грустно ей ни было это осознавать, для Тодда она была практически бесполезна. Вернувшись от доктора, Мария выполнила несколько мелких поручений мастера, после которых обратилась к нему за новыми заданиями. Тодд на ее вопрос глубоко вздохнул, перебирая в уме, какой работой она могла бы заняться. Не найдя в пришедшем в голову списке дел то, с чем Мария могла бы справиться, он предложил ей следующее:
– Отдохни. Прогуляйся, например.
Марии было некомфортно от осознания своей ненужности в мастерской. Хоть супруги Эддерли платили ей совсем небольшие деньги, но получать любую оплату за работу, которую она не выполняла, казалось ей неправильным. Однако деваться было некуда, ведь наводить порядки в доме без ведома хозяйки, оставшейся присматривать за Эшли, было нельзя. Поэтому Мария решила последовать совету Тодда и прогуляться до «Хмельной девицы», чтобы пообщаться с подругой.
Заходить в трактир просто так, без мысли о протирании столов и беготне по кухне, стало для Марии совершенно новым опытом. Она раньше и представить себе не могла, каково это – находиться в месте для отдыха с целью расслабиться, а не заработать денег.
Гневные крики и заливистый хохот не удивили Марию, когда она открыла дверь в трактир, ведь это было вполне привычной обстановкой в «Хмельной девице». Однако ее поразило другое: голос, без конца выкрикивающий ругательства, принадлежал мистеру Дишеру.
– Еще раз ты назовешь его имя, – взревел он, ударив кулаком по столу, – и вылетишь отсюда к чертовой матери!
Никто из присутствующих мужчин больше не произнес ни слова, однако все они проводили удаляющегося хозяина гулким смехом.
Марии не раз приходилось видеть мистера Дишера разъяренным: он не скупился на оскорбления, когда отчитывал своих работников, однако еще никогда не вымещал злость на посетителях трактира. «Должно быть, их разговоры задели его слишком сильно», – подумала она.
Тяжело дыша и насупив брови, мистер Дишер неуклюже двигался к выходу. Когда он поравнялся с Марией, она не упустила возможности обратиться к нему:
– Добрый день! – окликнула она, и мужчина бросил на нее недобрый взгляд. – Я пришла к Мисси. Скажите, пожалуйста, она сейчас свободна?
От ее вопроса хозяин, казалось, рассвирепел еще сильнее.
– По-твоему, я должен следить за каждой шлюхой? – гаркнул он и, не дожидаясь ответа, практически выбежал из трактира.
Испуганная Мария недоуменно смотрела на закрывшуюся за ним дверь, как вдруг ее окликнули:
– Эй, – остановилась знакомая официантка, держащая по кружке пива в каждой руке. – Твоя подруга ушла с кем-то наверх около часа назад. Они должны закончить с минуты на минуту.
Мария поблагодарила ее и решила подождать за одним из свободных мест. Сев за стол, она стала невольным слушателем разговора мужчин, которые едва не довели мистера Дишера до припадка.
Оказалось, что Аарон, сын хозяина, приехал в Хэмворд несколько дней назад, а сам мистер Дишер узнал об этом лишь сегодня и только благодаря рассказам посетителей. «Наверное, они подшутили над его неведением, отчего он и разозлился», – подумала Мария, хотя в глубине души догадывалась, что, скорее всего, дело было в непростых отношениях отца и сына. Любое упоминание об Аароне вызывало в мистере Дишере бурю эмоций.
Марии показалось, что она слушала непрекращающееся обсуждение сына хозяина трактира целую вечность, пока наконец по лестнице, ведущей на второй этаж, не спустился один из постоянных клиентов Мисси. «Они закончили», – подумала Мария и решительно встала.
Мисси встретила ее в наспех одетом платье. Ее волосы были спутаны, а щеки пылали ярким румянцем. Стоило только Марии переступить порог, как Мисси радостно вскрикнула и бросилась обнимать подругу.
– Как я счастлива! – восклицала она. – Мы не виделись целую вечность. Как ты?
И Мария рассказала ей обо всем: о том, как хозяин игрушечной лавки милостиво взял ее в помощницы, о целебных отварах и доброте миссис Эддерли и, конечно, об улучшении своего самочувствия. Также она не забыла упомянуть о печальной новости, связанной с Эшли Парсон.
Мисси слушала ее рассказ внимательно, расчесывая локоны у зеркала. Улыбка с ее лица стремительно поползла вниз, когда она услышала, что Лиззи осталась у доктора Вуда, чтобы присмотреть за девочкой. «Якобы присмотреть за девочкой», – заключила она про себя.
Заметно нервничая, Мисси управляла расческой слишком быстро, почти не задумываясь. Она резким движением дернула спутанные волосы и зашипела от внезапной боли.
– Ты так сильно тревожишься из-за Эшли? – участливо спросила Мария и тут же столкнулась с разочарованным взглядом. – Не нужно, дорогая. Я уверена, что доктор Вуд сумеет облегчить ее недуг. К тому же миссис Эддерли...
– Хватит! – Мисси громко хлопнула по столу обеими ладонями, не дав ей договорить. – Прекрати без конца твердить о них.
Она глубоко вздохнула и всем весом тела оперлась о спинку стула, запрокинув голову.
– Прости, – извинилась она, глядя в потолок. – Но я уже тысячу раз слышала о том, как хорош чертов Вуд, и о том, как мила женушка Тодда Эддерли. Меня достали вечные упоминания о них. – Выпрямившись, она повернулась к Марии. – Мне кажется, что, увидев ее, такую красавицу, все мигом забыли о том, что она взялась буквально из ниоткуда. Вот скажи, тебе известно, как у такого чудика, как Тодд, смогла оказаться такая жена?
Мария сконфуженно повела плечом.
– Мистер и миссис Эддерли очень любят и уважают друг друга, – осторожно начала она. – Я невольно наблюдаю за их отношениями каждый день и уверена в их глубоких чувствах.
Мисси фыркнула.
– Может, чувства миссис Эддерли и глубокие, – сказала она, возвращаясь к своей прическе. – Но они явно направлены не на Тодда.
– Мисси, ты говоришь скверные вещи!
Взглянув в зеркало и оставшись довольной видом волос, Мисси медленно поднялась со своего места и подошла к шкафу. Внимательно разглядывая его содержимое, она принялась молча выбирать наряд на сегодняшний день.
– Ты плохо относишься к миссис Эддерли, – заключила Мария, глядя ей в спину. – Но почему?
Мисси поджала губы, делая вид, что сосредоточена на платьях, хотя ее мысли были вовсе не о них.
– Потому что в нее влюблен Вуд, – бросила она. – И даже не пытайся сказать что-то против. Я не раз ловила на себе страстные и нежные взгляды мужчин, похожие на тот, которым он смотрел на нее на приеме у Дишера.
Мария не спешила протестовать, обдумывая ее слова.
– Миссис Эддерли красива, а доктор Вуд одинок, – сказала она, чувствуя себя некомфортно от обсуждения чужих чувств. – Может быть, она действительно ему понравилась, но какое тебе до этого дело?
Мисси отбросила от себя подол изучаемой юбки и медленно повернулась к подруге. Взгляд, которым она на нее посмотрела, тоскливый и безнадежный, казалось, сам ответил на вопрос.
– О, Мисси... – Мария обеспокоенно приложила ладонь к груди. – Неужели ты...
Не обращая внимания на все еще открытые дверцы шкафа, скрипящие от каждого шага по неровному полу, Мисси подошла к подруге и села на кровать рядом с ней.
Теперь настала ее очередь рассказывать обо всем: о прочно засевших в голове мыслях про Филипа, о недавнем визите в «Бутон» с целью узнать его предпочтения и о том, что визит этот ясно показал: она не имела ни малейшего шанса понравиться ему.
– Шлюха влюбилась в уважаемого человека, – горько усмехнулась Мисси, закончив рассказ. – Как тебе такая история?
Судя по мокрым рукавам, которыми Мария вытирала выступающие слезы, история ей не понравилась.
– Что ты теперь будешь делать? – спросила она.
Мисси небрежно пожала плечами, постаравшись показать, что это волновало ее намного меньше, чем представляла подруга.
– Просто пережду, – сказала она. – Вряд ли это чувство будет сидеть во мне вечно.
От взволнованного вида Марии и ее сомнительной поддержки Мисси становилось только хуже. Поэтому она начала разговор о другом, и Марии пришлось снова вовлечься в наскучившую ей тему о реакции мистера Дишера на приезд сына.
Они общались недолго, потому что Мисси нужно было спуститься в зал, который стремительно наполнялся желающими отдохнуть мужчинами.
Когда Мария вернулась в лавку, Лиззи была уже дома, и она не могла не заметить возникшее между супругами напряжение. Было видно, что Тодд злился на то, что Лиззи осталась у доктора. Из головы Марии не выходили навязчивые предположения Мисси, и она задумалась о том, что Тодд, наверное, тоже что-то подозревал. «Может, миссис Эддерли действительно неверна ему?» – подумала Мария и тут же устыдилась собственной мысли.
Ко сну она готовилась с неприятными ощущениями. Редкий солнечный день, который, как ей казалось, ничто не могло испортить, остался в ее памяти запачканным неоднозначными чувствами и действиями других людей.
Но в следующие сутки Марии пришлось узнать, что существуют вещи куда хуже неразделенной любви и супружеской неверности. Один из посетителей лавки рассказал Тодду недавно услышанную новость, которая в течение нескольких часов стала известна всем: юная Эшли Парсон скончалась этой ночью.

Глава 15
Церковный зал наполнялся людьми, и старые скамейки то и дело тоскливо поскрипывали под каждым севшим на них человеком. Пришедшие на прощание старались не показывать эмоции, однако было заметно, что они скорбели. Мужчины сдержанно сжимали челюсти и смотрели перед собой, а дамы без конца теребили платочки руками в черных перчатках. Они то прикладывали их к груди, то подносили к уголкам глаз, впитывая в кусочки ткани слезы, сдерживать которые женщинам не удавалось.
Иезекииль разглядывал пришедших, подготавливая в уме прощальную речь, заученную наизусть. За долгую жизнь ему довелось провести достаточное количество похорон, чтобы привыкнуть к скорбному плачу и виду испустивших дух тел. Однако сегодня что-то внутри него поколебалось.
Епископ бросил взгляд на деревянный гробик, крошечный размер которого мог оставить равнодушным только человека, не имеющего сердца. Иезекииль ненавидел маленькие гробы, ведь их размеры всегда означали одно: там находился ребенок.
Внутри гроба лежала девочка с закрытыми глазами. «Словно она спит», – сказал бы кто-то, но серый цвет ее кожи ясно давал понять: спать она будет вечно. Белое платье, в которое облачили тело, было красивым, но заношенным – видимо, родители решили проводить дочь в самом любимом ее наряде. Иезекииль заметил предмет в ее руках и с тоской подумал, что это, наверное, первый случай, когда кукла, вложенная в худенькие неподвижные ручки, выглядела живее своей обладательницы.
Епископ вновь перевел взор на ожидающих прощания людей. Среди них выделялся мужчина, сидящий в самом конце зала, поодаль от других. Иезекииль внимательно посмотрел на Филипа Вуда, чей неподвижный взгляд тянулся через ряды скамеек и был прикован к гробу. Наблюдая за доктором, Иезекииль все еще не верил, что позволил присутствовать здесь человеку, за душой которого тянулся бесконечный шлейф чего-то темного и грешного.
Филип пришел в церковь ранним утром, когда до церемонии прощания оставалось не меньше двух часов.
– Пожалуйста, – умолял он, – позвольте мне присутствовать.
Иезекииль поджал губы и сказал твердое «нет», после чего Филип не раздумывая опустился перед ним на колени.
– Эта девочка задыхалась, – говорил доктор, не скрывая слез. – А я держал ее в своих руках и не мог ничего сделать.
Он цепко схватил ладонь епископа и, поцеловав ее, прижал к груди.
– Я молю вас, Преподобный, позвольте мне проводить это дитя.
Иезекииль с усилием освободил руку. Что-то содрогнулось внутри него, и он поднял взгляд, в очередной раз прося Господа помочь принять решение. Он стоял так несколько минут, размышляя, может ли позволить человеку, связанному с чем-то нечистым, присутствовать в Божьем доме.
– Хорошо, – сказал Иезекииль, наконец опустив голову и столкнувшись с умоляющим взглядом. – Вы можете сесть у входа.
Осознав, что его долгое молчание заставляло прихожан нервничать в ожидании, епископ прервал свои воспоминания и начал прощальную речь. Она была обычной – такой, какую он говорил множество раз, и была прочитана скорее не с целью успокоить горюющих, а лишь для того, чтобы исполнить свой долг. Когда он закончил, несколько мужчин подошли к гробу и, подняв его, начали медленный путь к выходу. Остальные люди встали со своих мест, чтобы вслед за ними пойти на кладбище.
Обычно после прощальной речи Иезекииль оставался на месте и, не взаимодействуя больше ни с кем, дожидался, пока церковь останется пустой. Но безутешные рыдания миссис Парсон заставили его в этот раз поступить по-другому.
Продвигаясь через расступающуюся перед ним толпу, епископ наконец достиг медленно бредущих родителей покойной. Встав перед ними, он призвал их остановиться.
Супруги взглянули на него с непониманием и надеждой. Мистер Парсон, в отличие от жены, держался стойко и за время, проведенное внутри церкви, не проронил ни одной слезы. Однако его покрасневшие и опухшие веки выдавали, что он старательно держал себя в руках только на виду у людей.
Иезекииль положил морщинистую ладонь на запястье мужчины, а пальцами второй руки коснулся плеча миссис Парсон.
– Вы не раз просили Господа, чтобы он даровал Эшли здоровье, – начал он, искренне надеясь, что сказанное им поможет паре принять утрату. – И он услышал ваши молитвы. Там, под его опекой, она больше не почувствует боли и станет в разы счастливее, чем могла быть здесь. – Он недолго помолчал, переводя взгляд с мужчины на женщину. – Позвольте своей девочке оказаться в лучшем мире, не держите ее душу на грешной земле.
Они, конечно, поблагодарили его, однако было видно, что слова епископа рассеялись в воздухе без шанса стать услышанными. Иезекииль коротко кивнул супругам Парсон и поспешил уйти прочь. Он думал о том, что его попытка помочь оказалась нелепой. Нужно было довериться многолетнему опыту: хотя бы немного облегчить поселившуюся в сердце скорбь способно только время. И отчего он внезапно сделался таким наивным?
Между тем толпа приближалась к кладбищу. Доктор Вуд шел за гробом в числе самых первых. Он не переставал смотреть внутрь и просить у Эшли прощения. Мысленно – так, словно она, превратившись в бестелесный дух, могла проникнуть в его голову и услышать крутящиеся в ней слова.
Кукла, зажатая в руках девочки, не давала Филипу покоя. Розовощекая, улыбчивая и нарядная, она выглядела чересчур торжественно для происходящего здесь, выглядела насмешкой. Ему невыносимо хотелось вырвать игрушку из рук покойницы, бросить в грязь: пусть она запачкается, пусть ее вид станет хотя бы немного жалким. «Кукла, – размышлял Филип, словно в бреду. – Все проблемы из-за куклы». Он еще не отдавал себе отчета в том, что пришедшая мысль относилась совсем не к детской игрушке.
Супруги Эддерли вместе с Марией тоже не смогли остаться безучастными, и ни у кого из них не возникло мысли не пойти на похороны. Стоя на кладбище, Тодд и Мария с болью наблюдали за тем, как самые близкие из круга семьи Парсон подходили к поставленному возле могилы гробу, чтобы еще раз проститься с Эшли. Лиззи же не переставала смотреть на Филипа. О чем он думал? Злился ли на нее? Они не виделись после того ужасного разговора, и Лиззи понимала, что теперь он не скоро захочет заговорить с ней снова. Значит, она заговорит первая.
– Похоже, доктор Вуд в отчаянии, – прошептала она Тодду. – Думаю, нужно сказать ему что-то утешительное.
Тодд посмотрел на нее с недоверием.
– Ты еще не принесла соболезнования семье Парсон, но уже готова утешать доктора?
Лиззи держалась уверенно.
– Конечно, – сказала она. – Возле родителей девочки постоянно кто-нибудь крутится, к ним просто невозможно подступиться. А доктор нуждается в поддержке, только никто не обращает на него внимания.
– Хорошо, – Тодд подал ей руку, – пойдем.
Лиззи не стала говорить, что хотела пойти одна, потому что ревнивый разум Тодда и без того посещали подозрения. Так что, всем видом показывая, будто именно так она и планировала, Лиззи вложила ладонь в предложенную руку.
Филип не заметил, что они подошли. Он продолжал смотреть на гроб, не имея в себе сил ни подойти ближе, ни отвести взгляд.
– Доктор, – обратился Тодд, и Филип поднял голову. – Видно, что смерть Эшли стала для вас большой утратой. Примите, пожалуйста, соболезнования от меня и моей жены.
Филип смотрел куда-то сквозь Тодда, но слух его уловил, с какой напыщенной интонацией он подчеркнул последние два слова. «В самом деле? – подумал Филип. – Ты нашел подходящее место, для того чтобы ткнуть в меня ее статусом».
– Спасибо, – произнес он вслух и перевел взгляд на Лиззи.
– Я уверена, вы сделали все, что могли, – прошептала она, опустив глаза.
Филип смотрел на нее, плотно сжав зубы. «Ты, – думал он, – ты не сделала все, что могла».
– Благодарю вас, миссис Эддерли.
Они продолжили стоять молча, наблюдая за тем, как закрывается гроб, но внезапно Филип заговорил, сам не осознавая смысл своих слов.
– Похоже, ваша кукла уйдет под землю вместе с покойной, – обратился он к Тодду, глядя на вырытую могилу.
Тодд вздрогнул, но не смог ничего ответить на его неуместное и грубое замечание.
Когда с ржавых лопат на крышку гроба упали первые горсти земли, люди принялись расходиться, ведь все понимали, что супруги Парсон захотят остаться наедине у свежей могилы дочери. И Филип, последовав примеру остальных, покинул кладбище.
Он не помнил, как дошел до дома. Не помнил, как вошел внутрь. Не помнил, как лег в постель. Ему было безразлично, что все, наверное, подумали, что он не умел держать себя в руках. Вероятно, они полагали, что за годы работы он успел схоронить немало людей и должен был научиться стойко переживать смерть. Действительно, люди не раз умирали перед ним, но ребенок – никогда.
Филип закрыл глаза, но уснуть ему не удавалось. Он думал о том, что за последние несколько суток пережил самые ужасные дни в своей жизни.
Он ошибался.

Глава 16
Угол церковного зала тускло озарялся крошечными языками огня. Старый епископ медленно зажигал свечу за свечой: он собирался молиться.
И без того болящая голова Иезекииля распухала от мыслей, снующих внутри нее. Он должен был попросить у Господа смирения. Снова попросить смирения. Но ему не хотелось смиряться.
Он знал, за что был наказан, нес свой крест и искренне старался не роптать, однако прошедшие похороны заставили его вновь задуматься о том, что наказание это было нестерпимо сложным. Смерть, безнадежная и пугающая для людей, была для него сладкой и желанной. Как бы ни старался епископ, у него не выходило искоренить из своего сердца невыносимое чувство зависти к любому, чьи страдания прекращались, ведь его мучения не закончатся никогда.
Это произошло спустя двадцать пять лет после того, как тело уважаемой миссис Кейн было освобождено от духа Шейлы. Преподобный Иезекииль заболел хворью, лекарства от которой не мог найти ни один лекарь ни в Айрише, ни по всей округе. Мучительные головные боли, ломота во всем теле и невыносимое чувство слабости – вот что чувствовал епископ. Его кожа неумолимо сохла, глаза теряли блеск, и всего за несколько месяцев он словно постарел лет на пятнадцать. Другие священнослужители неустанно молились о его выздоровлении, а лекари разводили руками. Иезекииль понимал, что жить ему оставалось недолго, и смиренно ждал своего часа, надеясь, что конец его мучений был близок.
Но пришла она. Шейла будто дожидалась момента, когда он будет слишком слаб для того, чтобы изгнать ее из тела юной девушки. Но она ошибалась: хоть его тело и ослабло, но дух был по-прежнему силен. Так думал Иезекииль. Он не хотел допускать прошлую ошибку и ждать, пока ведьма загубит десятки жизней, поэтому решил справиться с ней сразу, как только увидел ее возле своей постели.
– Я помощница лекаря, – сказала она. – Принесла лекарства.
Но если этой ложью она могла провести других священнослужителей, которые позволили ей оказаться в его комнате, то его, Иезекииля, обмануть не удалось. Он чувствовал ее душу – топкое болото, от которого смердело.
От этой встречи все внутри епископа перевернулось. Он надеялся покинуть мир спокойно, а теперь, лежа при смерти, должен был гоняться за ведьмой.
– Зачем ты здесь? – спросил он, стараясь не выдать замешательство. – Я отправлю тебя обратно.
Шейла в чужом обличье с улыбкой коснулась его руки, лежащей на одеяле.
– Не торопись, – посоветовала она. – Я никому не причиню зла. Все, предавшие меня, получили достойную месть. Все, кроме тебя. – Она помолчала, наблюдая, как на его морщинистом лбу выступила испарина. – Но я сдержу данное слово. Поверь, ты не захочешь убивать меня.
Следующее, что сказала ведьма, прочно врезалось в память Иезекииля. Ее лицо сделалось серьезным, а в глазах появился недобрый блеск.
– Я проклинаю тебя, Иезекииль, – вкрадчиво произнесла Шейла. – Проклинаю вечной жизнью. Ты не умрешь от своей болезни, не умрешь ни от чьей руки. Ты будешь жить, жить, жить... – Она приблизилась к его лицу и плотнее сжала сухую ладонь. – Отныне только я смогу убить тебя, лишь моя рука способна избавить тебя от страданий.
Пока ведьма читала проклятье, Иезекииль пытался высвободиться из ее хватки, но тело словно парализовало. Он хотел отразить ее колдовство Словом Божьим, но из скованного горла не выходило ни звука.
Шейла упивалась этим моментом. Она ждала его двадцать пять лет.
Закончив, она встала.
– Тебе нужно будет только попросить меня, – бросила она, направляясь к двери. – Мы ведь старые друзья, я пойду тебе навстречу.
Но Иезекииль не хотел просить. Он знал, что если по слабости своего духа примет смерть от рук Шейлы, то никто другой не сможет справиться с ней. И тогда она, довольствуясь победой, станет творить ужасные вещи. Епископ долго думал над тем, как поступить: на одной чаше весов он представлял себя, а на другой – все человечество. И чьи же страдания перевешивали?
Иезекииль изгнал ее душу и освободил молодое тело, считая, что поступает правильно перед людьми и Господом. Но он пожалел.
Он жалел об этом каждый день, но жалость эта была смиренная. Он принял то, что никогда не сумеет найти покоя, что вечные мучения – это плата за совершенные им грехи, его наказание. Епископ не надеялся умереть. Он смирился.
Но вот спустя девяносто семь лет она явилась вновь. Явилась и посеяла в нем семя сомнения. Иезекииль знал, что должен был снова убить ее. Знал, однако единственной смертью, которую он желал, была его собственная. Теперь он каждый день представлял, как приходит к Шейле, падает перед ней на колени и слезно умоляет убить его.
Епископ закрыл глаза и усилием воли отогнал унизительные мысли. Последняя свеча была зажжена. Иезекииль медленно, руками опираясь о стену, встал на колени.
– Отче, – прошептал он, устремившись вверх. – Дай мне сил.

Доктор пролежал в постели весь день, но так и не сумел уснуть. Эти долгие часы одна мысль в его голове сменялась другой, но все они в итоге приводили к одному желанию: вот бы кто-то оказался рядом. Одиночество душило, закрадывалось в самую глубину его души, убивало в ней все и медленно расползалось внутри, сменяясь чувством опустошения.
Филип понял, что, несмотря на несколько бессонных ночей подряд, уснуть ему не удастся. Он отбросил одеяло и встал с кровати. Тело не хотело слушаться, но он заставлял себя медленно шагать к книжному шкафу: хотелось забыться, сместить фокус мыслей на что-то отвлеченное.
Взгляд Филипа скользил по полкам, останавливаясь то на одной, то на другой книге. В какой-то момент он осознал, что даже не пытался вчитываться в названия. Устало вздохнув, Филип вытянул руку и взял первое, к чему она прикоснулась. Развернувшись, он хотел направиться к кровати, но резко остановился. Его глаза расширились, по спине пробежал холодок. Выбранная книга выпала из рук.
В пяти шагах от доктора, прижимая к груди куклу, ставшую ему ненавистной, стояла Эшли Парсон. Она внимательно смотрела на него и не двигалась с места.
Филип часто заморгал, а после принялся до боли тереть глаза. Этого не могло быть, нет, нет! Это разум, не сумевший отдохнуть, рисовал ему ужасающие картины! Филип подождал немного и осторожно поднял веки. Девочка осталась стоять на месте.
Доктора забила дрожь. Души покойных нередко навещали его на протяжении всей его жизни. Они жаловались, шутили, ругались и просто говорили. Филип слышал их голоса, отчетливо различал их, но еще никогда не видел никого из мира мертвых своими глазами.
– Почему ты здесь? – спросил он, все еще не веря в происходящее.
Эшли молчала. Она только чуть склонила голову набок, по-прежнему глядя на него.
Филип не мог этого терпеть. Он медленно обошел Эшли и сел на кровать так, чтобы девочка осталась за его спиной. Ему нужно было сосредоточиться, подумать. А сделать это не получится, если его будет сверлить взглядом ребенок, похороненный полдня назад.
Филип схватился за голову и сжал волосы так, что их натяжение отозвалось резкой болью. Спустя несколько мгновений, показавшихся ему долгими, он поднял взгляд и столкнулся с Эшли лицом к лицу.
Филип протяжно застонал от безысходности.
– Почему? – почти беззвучно прошептал он.
Ответа не последовало.
Доктор общался с личностями из небытия. Он знал, что не каждая душа после смерти находила покой: не успевшие покаяться преступники, про́клятые духи и те, кто был так или иначе связан с нечистым, – все они были вынуждены оставаться в душащей темноте в ожидании Божьего Суда. Но как она – маленький ребенок, не успевший согрешить и ошибиться, – оказалась здесь, так и не достигнув рая?
– Преподобный читал молитву над твоим телом, – сказал Филип, выдерживая зрительный контакт с призраком. – Он проводил твою душу к Господу, так почему ты все еще здесь?
И вновь вместо ответа он получил пронизывающий, ничего не выражающий взгляд.
Филип думал. «Быть может, ее душа не была готова к смерти?» – пронеслось в его голове.
– Ты не должна была умереть, – сказал он вслух скорее для себя, чем для стоящего рядом ребенка.
Однако Эшли его услышала. Она робко втянула голову в плечи и теснее прижала куклу к груди.
«Кукла... – задумался Филип, и его бросило в жар от осознания. – Шейла! Ну конечно!» – Обрывки мыслей стали соединяться, создавая собой смутное понимание.
– Ты не должна была умереть, – повторил он и потянулся к девочке, желая коснуться ее плеча.
Эшли отпрянула.
– Она должна была исцелить тебя, – продолжил размышлять Филип, уведя взгляд в сторону. – Бог дал ей шанс направить силы во благо, но она не воспользовалась им. – Он вновь поднял глаза на Эшли. – Твоя душа должна была остаться в этом мире, поэтому ты не можешь уйти?
Взгляд девочки оставался неизменным, словно она даже не пыталась дать ему подсказку, в верном ли направлении движутся его мысли. Но Филип и сам понимал: конечно же в верном. «Что же теперь делать?» – спросил он себя. Ни в чем не повинная душа не должна была оставаться в грешном земном мире из-за ужасающего легкомыслия другого человека.
Шейла рассказывала ему многое о своей жизни. Рассказывала так долго и правдоподобно, что у Филипа не осталось сомнений в том, что ведьма была с ним честна. Но что, если причина, по которой Шейла отказалась исцелять ребенка, крылась не в страхе вновь ощутить человеческую неблагодарность, а в холодном бессердечии?
На лбу доктора заблестели капли пота. Несколько лет общаясь с ведьмой, он считал ее безгрешной жертвой людской жестокости; но что, если жестокостью была она сама?
Рот Филипа раскрылся в ужасе от внезапного осознания. Что, если он, проникнувшись жалостью к невинной девушке, без памяти влюбившись в показную чистоту ее души, своими руками впустил в мир монстра? Как он мог быть наивным настолько, что, собрав по имеющимся деталям лишь половину пазла, был уверен, что наблюдает всю картину?
Филип поднялся с места. Ему нужны были ответы. Нужна была та часть истории, которую Шейла могла от него скрыть.
Выходя из комнаты, доктор бросил взгляд на девочку, по-прежнему стоящую у кровати. Пойдет она с ним или останется здесь, заключенная в доме, ставшем местом ее смерти?
Не обращая внимания на поздний час, Филип выбежал на улицу.
Ему нужно было разобраться во всем как можно скорее. И Иезекииль – единственный, кто мог дать ответы на его вопросы.

Глава 17
Церковь была открыта в любое время суток для каждого, желающего войти в нее, и Филип, не думая ни секунды, отворил дверь.
Внутри пахло ладаном и растаявшим воском. Доктор прошел вдоль рядов скамеек к месту, с которого епископ обычно обращался к прихожанам. Звук, исходящий от его каблуков, летел в стены, отскакивал от них и возвращался эхом. В темноте Филип пытался разглядеть силуэт епископа, но комната для богослужений была пуста, и ему пришлось пройти дальше.
Он нашел Иезекииля в молитвенном зале, стоящего на коленях в единственном освещенном углу. Епископ произносил слова быстрым шепотом, поэтому расслышать его молитву было невозможно. «Нельзя прерывать его в такой момент», – подумал Филип и принялся терпеливо ждать.
Однако Иезекииль, похоже, не собирался заканчивать так скоро. Филип смирно стоял в дверях до тех пор, пока ожидание не стало невыносимым. «Может, он не встанет с колен всю ночь, – подумал он и решительно шагнул вперед. – У меня нет столько времени».
– Преподобный! – позвал Филип.
Епископ вздрогнул и повернул голову. Если для пришедшего он, находящийся в окружении свечей, был виден как на ладони, то ему, Иезекиилю, не удалось разглядеть облик стоящего в темноте.
– Кто здесь? – спросил он, медленно поднимаясь.
– Филип Вуд. Пожалуйста, не прогоняйте меня.
Иезекииль остановился в трех шагах от Филипа.
– Утром я позволил вам посидеть у входа, – прохрипел он. – Но это вовсе не означает, что отныне вы можете приходить сюда, когда вам только пожелается. – Он заглянул в глаза доктора и, увидев в них отчаяние, продолжил мягче: – Зачем вы здесь?
Филип опустил голову. Он молчал, осознавая, каким глупцом был тогда, избегая епископа. А теперь он сам был готов умолять Иезекииля о разговоре.
– Я хочу узнать о Шейле, – глухо произнес он и решительно поднял взгляд. – Хочу, чтобы вы рассказали о ней все.
Седые брови Иезекииля дрогнули, а губы разомкнулись от удивления. «Какую ошибку допустила ведьма? – подумал он. – Как могла она сделать что-то столь неосторожно, что заставила своего ярого защитника усомниться в ней?»
Епископ находился в смешанных чувствах. С одной стороны, он радовался, что обрел возможность узнать о странном перемещении ведьмы в новое тело, душу которого он не мог почувствовать. С другой – сомневался: что, если внезапный визит доктора был ловушкой Шейлы?
– Пойдемте, – кивнул Иезекииль.
Филип последовал за ним в комнату для богослужений. Несколько минут он наблюдал, как Иезекииль молча зажигал некоторые свечи, создавая в зале неяркое освещение.
– Садитесь. – Епископ указал на одну из скамеек.
Доктор послушно сел, и Иезекииль устроился рядом.
– Зачем вам так внезапно понадобилась история Шейлы?
Филип неуверенно поежился, чувствуя себя некомфортно под пристальным взглядом епископа.
– Я хотел бы собрать воедино правду обеих сторон, чтобы хотя бы немного приблизиться к истине.
Иезекииль хмыкнул.
– То есть ее правда вам уже известна? – спросил он. – Сперва расскажите мне ее.
Филип не хотел. Он пришел сюда за тем, чтобы обрести новые знания, а не для того, чтобы делиться своими. Однако уверенный взгляд Иезекииля означал одно: таковы были его условия, и старик не собирался их менять. Оставалось только быть честным и надеяться, что епископ пойдет ему навстречу.
И Филип рассказал обо всем, что знал: о том, что Шейлу сожгли за благие дела; о том, что Иезекииль, которому она верила, предал ее, лишив второй жизни. Доктор также не умолчал и про то, что ему известно о проклятии, которым ведьма наградила умирающего старика.
– Она говорила, что всегда стремилась к светлым чувствам, – сказал Филип, подытоживая. – Но всегда сталкивалась с непониманием и предательством от тех, кого любила.
Иезекииль слушал его внимательно.
– Она не врала вам, – ответил он. – Однако о многом умолчала.
– Расскажите, – попросил Филип, теряя терпение.
Епископ перевел взгляд на горящие свечи и, глубоко вдохнув, заговорил:
– Шейлу действительно поместили в костер, когда она была чиста и невинна перед народом. Напротив, Шейла творила чудеса. – Его сухие губы дрогнули в мимолетной улыбке. – Но люди не были к ним готовы. Я пытался помочь ей, но сделал только хуже, защитив ее душу от перехода в вечность. По моей ошибке бедняга была вынуждена страдать в небытии вместе с другими неупокоившимися. Потому она и вернулась во второй раз.
– Но если вы действительно хотели ей помочь, – нахмурился Филип, – тогда для чего убили?
Иезекииль внимательно посмотрел на него. Вопрос доктора словно сорвал швы с раны, которую он пытался залечить долгие годы.
– Она пришла не просто так, – ответил он. – Шейла вернулась мстить. За время, проведенное во тьме, ее душа ожесточилась. Она навела на деревню смертельную болезнь: в мучениях погибали все, кто посмел тогда в ней усомниться. – Иезекииль перевел взгляд на Филипа. – Она стала опасной. Я не мог поступить иначе.
Повисла тишина. Иезекииль с болью в сердце боролся с тяжелыми воспоминаниями, которым пришлось всплыть из глубины его сознания. Филип смотрел на свои руки, пытаясь унять возникшую в пальцах дрожь.
– Из-за этого она посчитала вас предателем, – заключил он. – Потому и прокляла.
– Все так, – кивнул Иезекииль. – Находясь во мраке, Шейла поклялась, что отныне не оставит безнаказанным никого, кто посмеет ее обидеть. – Немного помолчав, он добавил: – Сдается мне, доктор Вуд, теперь вас ожидает та же участь.
Филип опустил голову и зарылся в волосы дрожащими пальцами. Он сидел так какое-то время, после чего поднял на епископа широко распахнутые глаза, в которых читались сразу несколько чувств: отчаяние, вина и страх. Он снова уронил голову на ладони.
Иезекииль не торопил его. Несколько минут борьбы Филипа с самим собой были ничем в сравнении с почти сотней лет, которые он ждал этого момента.
– Я совершил ужасную ошибку, Преподобный, – наконец заговорил Филип. – Не представляю, откуда во мне взялось столько наивности. Я был обманут, но это ничуть не оправдывает меня.
Он посмотрел в глаза епископа, надеясь на его утешение. Но Иезекииль молчал, и Филипу пришлось продолжить:
– Собственными руками я впустил в этот мир чудовище.
Иезекииль глубоко вдохнул. «Сейчас, – пронеслось в его голове. – Сейчас я узнаю, как уничтожить тебя, Шейла».
– Я чувствую души, – начал он хрипло. – Чистые, порочные – всякие. Но в теле, в котором оказалась Шейла, не ощущается никакой души, кроме ее собственной. Как вы сделали это?
Филип обреченно опустил руки, и его плечи ссутулились.
– Ее тело бездушно, – тихо ответил он.
Иезекииль удивленно вскинул брови. Детали в его голове стали складываться воедино. И как он не подумал об этом раньше? Доктор, который вполне мог держать в доме тело умершего пациента; дух ведьмы, желающей оказаться в мире; муж, обезумевший от смерти супруги и не решающийся рассказать о деталях ее «воскрешения».
– Неужели она вселилась в труп? – озвучил он свою догадку.
Филип замотал головой. Он встал с места и принялся ходить от одной скамейки к другой в попытке снять напряжение, сковавшее его тело.
– Кукла, – сказал он громко, почти с надрывом. – Она вселилась в куклу.
Пазл в голове Иезекииля разрушился.
– Как?
Филип вновь устало опустился рядом. Ему было стыдно говорить об этом, стыдно признаваться в содеянном. Однако он понимал, что это было необходимо. Это была его исповедь.
Он рассказал о том, как общался с Шейлой, о том, что полюбил ее душу. Рассказал об одиноком мастере, чья мечта о любви превратилась в безумие. Филип помолчал, прежде чем признаться в хитроумном плане, составленном Шейлой; прежде чем рассказать о том, как посетил лавку и поселил в голове Тодда ту злосчастную идею. Собравшись с мыслями, он выдал все на одном дыхании. Филип не знал, нужно ли было говорить о призраке Эшли, но эта девочка тревожила его, а потому он рассказал и о ней.
Иезекииль слушал внимательно, не перебивая, не торопя, не задавая уточняющих вопросов. Он думал о том, что Шейла действительно стала намного умнее: ее план был хитер и гениален настолько, что даже предательство Филипа не могло уничтожить ее. Ведьма продумала все.
– Как теперь справиться с ней? – спросил доктор, закончив рассказ.
– Никак, – ответил Иезекииль, осознав, что все пути решения, которые он составлял в своей голове, заходили в тупик. – Наверняка она объясняла вам, не так ли? – спросил он и, не дождавшись ответа, объяснил еще раз: – Несколько капель крови оказалось ей достаточно для того, чтобы зацепиться за душу девушки, о которой вы говорите, и стать с ней одним целым. Однако той малой части души Марии, находящейся в кукле, не хватит для того, чтобы она могла бороться с посторонней энергией. Вы понимаете?
Филип не понимал. Осознание, перевернувшее в его голове все то, что смирно лежало по своим местам, – может, оно стало причиной того, что у него совсем не получалось соображать.
Иезекииль попытался сказать проще:
– Шейлу невозможно изгнать из куклы, потому что за это тело некому бороться. В то же время благодаря крови и колдовству кукла стала живой плотью, а потому ее можно убить, как обычного человека. И тогда дух ведьмы покинет мир. Однако проблема остается в том, что души Шейлы и Марии оказались связаны между собой. Если умрет одна, погибнет и вторая.
Филип глухо застонал. Смерть – она преследовала его повсюду. Грешные и невинные, старцы и молодые – все они умирали на его глазах. Это было естественно, и доктор только сейчас в полной мере осознал, что в этом не было его вины. Но теперь жизнь доброй девушки невозможно спасти, и он, Филип, оказался не последним участником в этом злодеянии.
– Что же теперь делать? – спрашивал доктор самого себя, нервно взъерошивая волосы. – Что же делать? Как быть?
Иезекииль казался спокойным, хотя внутри него все переворачивалось. Вопросы Филипа не покидали и его голову, но оставались без ответа. Он так надеялся, что сможет справиться с Шейлой, исправить старую ошибку, спасти мир от ведьмы! Однако теперь, когда все детали стали ясны, епископ осознал, что находился в более сложном положении, чем ему казалось. На протяжении всей жизни единственным его утешением был Всевышний, и сейчас, находясь в замешательстве и сомнениях, Иезекииль решил обратиться к Господу.
– Что делать? – не прекращал повторять Филип, покачиваясь из стороны в сторону.
Епископ медленно встал.
– Прежде всего, – сказал он, глядя на Филипа сверху вниз, – я бы хотел закончить молитву, которую вы прервали.
Доктор непонимающе смотрел на него. Как способен был Преподобный оставаться таким спокойным? Не мог же он, узнав всю правду, не предпринять ничего и просто уйти молиться? Но ссутуленная спина удаляющегося Иезекииля отвечала на его вопрос: мог.
Мысль о том, что теперь, раз разговор окончен, ему тоже следовало отправиться домой, заставила Филипа поежиться. Он представил, как Эшли Парсон стоит у изголовья кровати и прожигает взглядом его, пытающегося заснуть. Нет, он не мог вернуться туда. Не сейчас.
– Преподобный! – громко позвал Филип. – Я могу остаться на ночь здесь, в церкви?
Иезекииль остановился. Его голос, прозвучавший громче, чем стоило, эхом пронесся по залу:
– Зачем?
Филип мог сказать, что хотел всю ночь отмаливать свой грех, и тогда у него было бы больше шансов, что Иезекииль позволит ему остаться. Но он не хотел врать. Борясь с мучительным чувством стыда за свою трусость, он честно признался:
– В моем доме заключен молчаливый призрак девочки. Мне страшно там находиться.
Иезекииль закрыл глаза и задумался. Филип всегда был ему неприятен, а после исповеди стал неприятен еще больше. Конечно, ему не хотелось позволять ему этого, но он понимал, что должен был оставить все мирские принципы. Он должен был рассуждать как священнослужитель, а не как человек.
– Каждый страждущий найдет приют в доме Господа, – проговорил он. – Оставайтесь.

Глава 18
День Иезекииля начался точно так же, как и все предыдущие: встав с постели, он оделся, умылся и следующие полчаса провел в ежедневной утренней молитве. После этого епископ заглянул в зал для богослужений, искренне надеясь, что не встретит там Филипа.
Видимо, доктор решил не злоупотреблять добротой епископа, а потому в зале его не оказалось. Иезекииль облегченно выдохнул, ведь теперь никто не мог помешать ему обдумать план действий, который пока что заключался в простом: ему нужно было встретиться с Шейлой.
Иезекииль уверенно двинулся к выходу. Некоторые дети из бедствующих семей часто сидели у дверей церкви, прося у прохожих деньги, и этот день не стал исключением: выйдя, епископ заметил у входа мальчишку лет десяти. Он сидел, оперевшись о стену, на грязном куске ветхой ткани, сложенном вдвое. Лицо ребенка было измазанным и обветренным, а из теплых вещей он оделся лишь в прохудившееся пальто не по размеру и один ботинок: второй стоял рядом и служил емкостью для сбора средств.
Увидев Иезекииля, мальчишка вскочил с места и тут же попытался оправдать себя. Далеко не каждый в Хэмворде с пониманием относился к попрошайкам, так что побирающиеся дети привыкли получать подзатыльники или словесные ругательства за просьбы о помощи.
– Преподобный, – заверещал мальчишка, запинаясь. – Я не ленивый, просто никто не берет меня на работу. У матери с отцом не хватает денег, а детей в семье много. Простите меня!
Иезекииль ладонью коснулся его головы, отчего мальчишка замолчал.
– Тише, дитя, – спокойным тоном сказал епископ. – Я не хотел тебя прогонять, напротив – мне нужна твоя помощь.
Взгляд мальчика стал удивленным.
– Помощь? Моя?
Иезекииль кивнул.
– Мне нужно, чтобы ты передал кое-что одному человеку. У меня найдется пара монет, чтобы отблагодарить тебя.
Мальчишка выставил руки перед собой.
– Что вы, Преподобный! – Он замотал головой. – Я не возьму с вас денег! Мама учила, что за добрые дела нельзя требовать вознаграждения. Тем более... – Он запнулся. – Вы ведь наш епископ.
Иезекииль слабо улыбнулся чистоте детской души.
– У меня осталось немного булки после завтрака. Ты голоден?
Щеки мальчика побагровели от смущения. Он стыдливо опустил взгляд и неуверенно кивнул, после чего Иезекииль открыл дверь и пригласил его пройти внутрь.

После скромного перекуса мальчишка резво бежал по улицам Хэмворда. Его задача была простой: добежать до лавки игрушек и передать Элизабет Эддерли, что сегодня Иезекииль ждет ее в церкви. Епископ уточнил, что это очень срочно, а потому мальчик двигался быстро настолько, насколько позволяли ему силы.
Оказавшись возле лавки и войдя внутрь, мальчик опешил и на несколько мгновений даже забыл, зачем он там находился. Его заблестевшие от восторга глаза бегали по рядам игрушек, стоящих на полках. Множество зверят, куклы в пестрых нарядах и яркие коробки с необычными узорами – все это заставило сердце ребенка трепетать. Особое внимание заслужила фигурка лошади: она была серая, с длинной гривой и мастерски вырезанным хвостом, а на ее спине красовалось седло коричневого цвета. Мальчик сглотнул. У него никогда не было таких игрушек.
Ему с трудом удалось перевести взгляд с игрушек на стоящего за прилавком Тодда.
– Добрый день, мистер! – выкрикнул он, от эмоций не контролируя громкость своего голоса. – Могу я увидеть миссис Элизабет Эддерли? У меня для нее важное сообщение.
Тодд посмотрел на него с интересом.
– От кого? – спросил он.
– От преподобного Иезекииля.
– И что же понадобилось епископу от моей жены?
Мальчишка поежился.
– Я должен сказать об этом миссис Эддерли, – неуверенно ответил он. – И никому другому.
Тодд занервничал. Сперва Иезекииль приходил к нему и пытался узнать о появлении Лиззи, а теперь он что-то хотел конкретно от нее. Тодд не знал, зачем именно она понадобилась епископу, но все внутри него кричало о том, что волноваться стоило. И он волновался.
– Элизабет сейчас нет дома, – сказал Тодд, стараясь выглядеть спокойным. – Но я ее муж. А муж и жена по закону церкви становятся одним целым, так?
Мальчишка сконфуженно повел плечом.
– Наверное, так...
– Верно, – кивнул Тодд. – Так что расскажи мне, о чем Преподобный просил сообщить моей жене, а я ей передам.
Ребенок смотрел на него с подозрением. Ему казалось, что его обманывали, но он не мог понять, верны ли были его догадки.
– А вы точно передадите ей? – спросил он, сощурившись. – Это важно.
– Точно, – заверил Тодд, теряя терпение.
Мальчику его ответ показался честным. Он кивнул.
– Преподобный ждет вашу супругу сегодня в церкви. – Решив снова подчеркнуть необходимость этого визита, он в очередной раз добавил: – Это очень важно.
В горле Тодда пересохло. Зачем пытливый епископ звал Лиззи на встречу? Не понял ли он внезапно, как именно она была создана? «Священнослужители знают немало обрядов, – думал мастер. – Он заманивает ее к себе для того, чтобы превратить обратно в куклу. Он хочет отнять у меня мою Лиззи».
– Я понял, – прохрипел Тодд вслух. – Теперь уходи.
Мальчишке показалось, что хозяин лавки понял его не очень.
– Вы сообщите об этом миссис Эддерли? – уточнил он.
– Уходи, – громче сказал Тодд.
– Ваша жена придет в церковь? – продолжал наседать мальчик, не замечая злость в его взгляде.
Злость была не только во взгляде Тодда, но и во всем его существе. Мысль о том, что епископ хочет разлучить его с возлюбленной, пугала и раздражала одновременно, а навязчивый ребенок каждым новым вопросом нервировал его все больше.
Не сдержав переполняющих его эмоций, Тодд с силой ударил по прилавку.
– Убирайся! – крикнул он так громко, как только мог.
Мальчишка испуганно попятился назад, не понимая, как спокойное лицо Тодда вмиг так перекосилось от ярости. Когда оцепенение в его мышцах прошло, он развернулся и выбежал из лавки.
Мальчик не знал наверняка, какая реакция должна была последовать на его сообщение, но все-таки был уверен: ответственное задание он провалил.
Лиззи аккуратно спускалась по лестнице. Диалог, который она смогла подслушать, заинтересовал ее.
– Ты кричал, милый, – сказала она, шагнув с последней ступеньки. – Что произошло?
Услышав ее голос, Тодд резко обернулся. Он смотрел на нее несколько секунд, а после бросился к ней и заключил в объятия. Его руки грубо вцепились в женское тело, прижимая его теснее. Лиззи не хватало воздуха.
Тодд продолжил обнимать ее одной рукой, а пальцами второй коснулся ее волос.
– Никто не заберет тебя, Лиззи, – говорил он, гладя ее голову резкими движениями. – Ты всегда будешь со мной.
Он так же грубо отстранил женщину от себя, обхватил ее лицо обеими ладонями и заглянул в широко распахнутые глаза. На его лице появилась пугающая улыбка, а по впалым щекам потекли слезы.
– Никто не сможет разлучить нас, – продолжал Тодд, приблизившись к ее лицу так близко, что она ощущала жар на коже от каждого его слова. – Мы всегда будем рядом, всегда будем любить друг друга.
Лиззи с восторгом наблюдала за происходящим. Вот оно – то, что было ей нужно. Молодой мастер окончательно потерял голову, без остатка погрузился в свою любовь. Это пугало и восхищало. Каким сильным он казался в этот момент и каким слабым был на самом деле! «Теперь ты точно сделаешь для меня все, – думала ведьма. – С тобой я достигну любых целей».
Она улыбнулась в тон ему и попыталась кивнуть, но его цепкая хватка не позволяла ее голове двигаться.
– Конечно, – ответила она с придыханием. – Никто не встанет на пути у нашей любви.

Этой ночью Тодд засыпал в объятиях Лиззи. Последнее, что он помнил, прежде чем провалиться в сон, – нежные касания ее пальцев и уверенный шепот, в котором он не смог разобрать ни слова. Тодд не знал, что был околдован, не знал, что не сможет проснуться до тех пор, пока этого не захочет ведьма. Пока она не вернется, вновь не коснется его кожи и не произнесет нужные слова.
Лиззи шла по темным улицам пустого города. Она не знала наверняка, зачем старый епископ позвал ее, но точно понимала: эту встречу он назначил не просто так. Может, Иезекииль наконец-то станет умолять ее о смерти? О, тогда она с удовольствием послушает о его страданиях, сполна насытится его мольбами!
Уверенным шагом Лиззи вошла в церковь. Может, Иезекииль уже не ждал ее. Может, уже готовился ко сну. Тогда она его разбудит, не даст ему насладиться единственным временем суток, когда он мог забыться. Но Лиззи ошиблась. Зал церкви не встретил ее холодным мраком: небольшой участок рядом с передней скамьей озарялся теплым светом.
Иезекииль сидел в окружении свечей. Когда епископ услышал звук открывающейся двери, он не встал, не повернул головы и даже не вздрогнул.
Лиззи вальяжной походкой пересекла зал и остановилась перед Иезекиилем.
– Ты был так уверен, что я приду?
– По крайней мере, я тебя ждал, – ответил тот, поднимаясь.
Они оказались лицом к лицу друг с другом.
– Для чего ты позвал меня, Иезекииль? – спросила Лиззи, ухмыльнувшись. – Неужели наконец решил закончить свои мучения?
Епископ молчал, стараясь унять невыносимое желание ответить ей: «Да. Пожалуйста, избавь меня от этого». Вместо этого он сказал не то, что хотел, а то, что должен был сказать:
– Я в очередной раз прошу тебя: покайся и уйди из этого мира достойно.
Лиззи хохотнула.
– И всего-то? – Она изогнула бровь. – Ты действительно заманил меня сюда лишь для того, чтобы озвучить просьбу, на которую заранее знаешь ответ?
Она отвернулась от него и подошла к свечам, поглощенная светом множества крошечных огоньков.
– Ты опрометчиво глуп, Иезекииль, – добавила она, прежде чем надолго погрузиться в собственные мысли.
Жар, исходящий от свечей, привлекал и пугал ее. Возможно, в этом было какое-то странное удовольствие: умышленно вызывать у себя воспоминания, зная, что они не принесут ничего, кроме боли. Лиззи ненавидела огонь. Ненавидела его с того самого дня, когда столб пламени на некоторое время стал единственным, что она видела. Когда языки огня беспощадно тянулись к ее коже, касались кудрявых волос и вспыхивали на голове и одежде с новой силой. Когда огонь стал ее частью. Когда она сама стала огнем. «Теперь вы такие маленькие, – мысленно обратилась она к каплям света, возвышающимся над воском. – Теперь вы не сможете меня убить».
Лиззи медленно и осторожно поднесла палец к одной из свечей и, когда кожа отозвалась легким жжением, сразу отдернула руку. «Сжечь, сжечь, сжечь!» – возгласы толпы пронеслись в ее голове так, словно она слышала их наяву.
– Я все знаю, Шейла. – Голос Иезекииля вывел ее из воспоминаний.
Лиззи повернулась, и на ее лице вновь появилась ухмылка. Она медленно направилась в сторону не двигающегося с места епископа.
– Что ты можешь знать? – спросила она.
Иезекииль молчал. Он дождался, когда Лиззи окажется возле него, и только после этого заговорил:
– Филип Вуд приходил ко мне прошлой ночью, искренний и отчаявшийся. Он рассказал мне.
Хоть Лиззи и отошла от свечей на достаточное расстояние, ее обдало жаром. Уголки ее губ медленно сползли вниз, не оставив ни малейшего следа от самоуверенной улыбки.
– Нет, – сказала она. – Ты лжешь.
Иезекииль покачал головой.
– Я говорю правду.
Лиззи подошла к нему еще ближе, и ткань ее платья коснулась угла одной из скамеек, едва не зацепившись за него.
– Докажи, – процедила она сквозь зубы.
Епископ сжал ладони в кулаки, призывая все свои силы помочь ему продолжить этот разговор. Он не знал, как поведет себя Шейла после услышанного. Только одно было ему известно: злость станет первым, что она почувствует.
– Доктор рассказал мне многое, что могли знать только вы двое, – начал он, будучи уверенным, что такого доказательства будет достаточно. – Например, то, что вы общались еще до того, как ты обрела тело. И то, что этим телом стала кукла. – Он запнулся. – И то, что теперь твою жизнь поддерживает Мария Лукас.
Лиззи покачала головой. Внезапно для себя она осознала, что больше ее заботило не то, что Иезекииль обо всем узнал, а то, что источником этой информации стал Филип.
– Ты мог выяснить это и другим способом, – сказала она, отчаянно хватаясь за невидимую нить, вселявшую в нее надежду на то, что все могло быть не так плохо. – Скажи мне то, что мог знать только он.
Иезекииль отреагировал быстро, словно заранее готовился ответить.
– Эшли Парсон, – сказал он. – Доктор умолял тебя исцелить девочку, но ты отказалась.
Невидимая нить надежды оборвалась. Лиззи замерла, устремившись в никуда застывшим взглядом.
Как это могло произойти снова? Жители Айриша, отправившие ее на костер; Иезекииль, отнявший у нее две жизни; все те, кого она любила и кому верила, выстроились в линию в ее голове, создавая собой цепочку неприятных воспоминаний – воспоминаний о предательстве. И завершал эту очередь он, Филип Вуд. Тот, кто помогал ей во всем. Тот, кто обещал не оставлять ее ни по каким причинам. Тот, кого она полюбила сильнее, чем была способна.
Лиззи, все еще не сказав ни слова, медленно опустилась на край скамейки. Она была опустошена и слишком слаба для того, чтобы показать хотя бы какую-то эмоцию.
Иезекииль смотрел на нее и не верил своим глазам. Он был готов к тому, что она начнет возмущаться, разойдется в ругательствах, применит к нему силу в порыве ярости. Но к тому, что произошло на самом деле, епископ не готовился. Ведьма, способная уничтожить все живое, ссутулила плечи и замерла, потрясенная так сильно, что даже истошный вопль не мог выразить всей боли, которую она испытывала. Потому она, наверное, и молчала.
– Почему он так поступил? – прошептала она наконец. – Я ведь не сделала никакого зла.
Иезекииль не знал, ждала ли она ответа на свой вопрос, но был уверен, что должен его дать. Он посмотрел на Лиззи сверху вниз и хрипло произнес:
– Но и добра ты тоже не сделала.
Лиззи подняла на него взгляд. Ее глаза заблестели, и она, не в силах себя контролировать, схватилась обеими руками за ткань его рясы и поднесла ее к лицу. Слезы, непрерывным потоком текущие из ее глаз, сопровождались подрагиванием стройных плеч. До чего же слаба она была в этот момент, до чего беззащитна.
Сердце Иезекииля отозвалось на ее плач болезненными покалываниями. Он не хотел чувствовать к ней сострадание, не хотел жалеть ее. Однако он не мог прогнать из головы мысль, что сейчас перед ним сидела не ведьма, обрекшая на страдания десятки людей; нет, в подол его рясы плакала юная девушка, ожидающая скорой казни. Сломленная, разбитая, с потухшим взглядом и без капли надежды – как и тогда, много лет назад, в Айрише.
– Ох, дитя... – не выдержал Иезекииль и положил ладонь на голову Лиззи.
Он не знал, что сказать ей, потому что единственные слова, приходящие ему на ум, произносились множество раз, но никогда не были восприняты. Но, может, сейчас, находясь в таком состоянии, она прислушается к нему?
– Покайся, Шейла, – сказал он умоляющим тоном. – Господь простит твои грехи, ты обретешь покой.
Но ведьма не хотела обретать покой. После слов Иезекииля она внезапно, словно по щелчку пальцев, отстранилась от него и, всхлипнув последний раз, поднялась с места. Когда она посмотрела ему в глаза, Иезекииль заметил, какими красными стали ее веки и как сильно опух вздернутый нос. «Естественная реакция лица на долгий плач, – подумал он. – Сколько же жизни ты забираешь у бедной девушки для того, чтобы сделать кукольное тело настолько похожим на человеческое?»
– Нет, Иезекииль, – сказала Лиззи, поправив волосы. – Я останусь здесь, пока человек, заслуживающий моей кары, не получит ее. – Она задумалась, и на ее лице возникла хищная улыбка. – О, он будет страдать сильнее, чем может себе представить.
Иезекииль сжал губы. Он пытался вразумить ее, но Шейла была неисправима.
– Если ты причинишь вред хотя бы кому-то, – предупредил он, не веря самому себе, – мне придется тебя убить.
Лиззи словно забыла, как всего пару минут назад пыталась найти в нем единственное утешение. Она выпрямила спину, показывая непоколебимую уверенность в себе, и снова улыбнулась.
– Ты не сможешь, – ответила она. – Не забывай, Иезекииль, что если я умру, то заберу с собой девчонку. Разве ты позволишь себе собственными руками отнять жизнь у невинного человека?
Они разошлись не попрощавшись, и каждый остался наедине со своими мыслями. Иезекииль думал, может ли он взять на себя новый грех и убить девушку ради того, чтобы исправить старый проступок. А Лиззи вынашивала план мести. Она еще не знала, как именно расквитается с Филипом, но отчетливо понимала одно: эта кара должна принести в его жизнь мучительные изменения.

Глава 19
Спертый воздух в коридоре показался чистым и свежим, когда Мария вышла из пропахшей краской мастерской. Она не любила дни, когда в ее обязанности входила помощь Тодду, потому что творческая работа давалась ей непросто. Мария с готовностью выполняла домашние дела: мыла посуду, до блеска чистила полы в комнатах и лавке, подготавливала хозяевам одежду – делала все, о чем ее просили. Погруженная в тяжелый труд с детства, она привыкла долго и упорно работать руками и совсем не умела погружаться в мыслительные процессы, подразумевающие богатое воображение. Именно поэтому порой ей было невдомек, чего от нее требовал мастер.
Обычно Тодд был терпелив, когда Мария не сразу соображала, какие цвета нужно подобрать для покраски игрушек, или когда узоры на сшитых ею кукольных платьях не сходились. Однако сегодня, критикуя ее, он совсем не стеснялся в выражениях. «Ты совсем бестолковая, – сказал он в конце. – Портишь все, к чему прикасаешься».
И вот Мария брела по коридору, отправленная помогать Лиззи. Она не обижалась на слова мастера. Другое заставляло ее грустить: осознание того, что она была согласна с каждой грубой фразой, которую услышала.
Хозяйку Мария нашла на кухне. Увлеченная поиском чего-то на полках, Лиззи не заметила пришедшую помощницу.
Запах, витающий по комнате, показался Марии необычным. Приблизившись к столу, она обнаружила его источник – кружку, дно которой покрывала мутная жидкость. Мария наклонилась и глубоко вдохнула, стараясь понять состав напитка по исходящему от него пару.
– Сегодня отвар пахнет иначе, – задумчиво произнесла она.
Лиззи обернулась, и ее глаза распахнулись то ли от неожиданности, то ли от страха.
– Не смей трогать, – грубо сказала она, убирая кружку. – Это не для тебя.
Мария отпрянула от стола и стыдливо потупила взгляд.
– Простите, – искренне извинилась она и рискнула предположить: – Наверное, он для мистера Эддерли?
Вернувшаяся к поискам Лиззи довольно улыбнулась, когда наконец-то достала из глубины полки небольшой пустой пузырек. Прежде чем заполнить его отваром, она бросила беглый взгляд на Марию и вместо ответа задала встречный вопрос:
– Почему ты считаешь, что он ему необходим?
Мария пожала плечами, размышляя, не покажется ли ее ответ грубостью по отношению к хозяину лавки.
– Мне кажется, что мистеру Эддерли нездоровится, – сказала она. – Вчера и сегодня он был немного... – Она запнулась, подбирая в уме, чем могла бы заменить слова, описывающие злость Тодда, и наконец произнесла: – Вспыльчивым.
Лиззи задумалась.
– Тодд много работает, – ответила она, закупоривая пузырек. – Он нуждается в отдыхе, и я поговорю с ним об этом.
Лиззи направилась к выходу из кухни, но остановилась у двери. Повернувшись к Марии, она небрежно махнула рукой на разбросанные по столу предметы:
– Прибери здесь.

Тодд сидел за столом и кропотливо рисовал на листе бумаги вариант новой игрушки. Блестящие глаза и приоткрытый рот указывали на то, что мастер был увлечен процессом.
Лиззи стояла в дверях и задумчиво наблюдала за ним. «А ведь ты единственный любишь меня, – мысленно обратилась она к нему. – Единственный погряз в своих чувствах настолько глубоко, что не выберешься, даже если захочешь. Вот бы и мне проникнуться к тебе хотя бы наполовину той любовью, которую ты ко мне испытываешь. Тогда бы я стала немного счастливее».
Лиззи грустно улыбнулась и подошла к рабочему столу.
– Над чем ты сегодня трудишься? – спросила она, наклонившись к рисунку.
Тодд поднял на нее воодушевленный взгляд и, охотно убрав руку с листа, продемонстрировал свое будущее творение.
– Это будет прекрасно, – проговорил он, оценивающе вглядываясь в рисунок.
Лиззи ужаснулась. На бумаге хаотичными линиями был начерчен силуэт куклы. Наградить деталями мастер успел только лицо девочки, которое было совсем не похоже на облики его предыдущих работ. Глаза куклы выглядели непропорционально большими внутри продолговатой головы со впалыми щеками; брови игрушки располагались слишком высоко, а губы растянулись в неестественной пугающей улыбке. Этот набросок не выглядел милым, и Лиззи была уверена: кукла вселит ужас в любого, кто на нее посмотрит.
– Почему она так улыбается? – спросила Лиззи.
Тодд еще какое-то время осматривал рисунок и только потом ответил:
– Она счастлива. – Он поднял взгляд на Лиззи, и на его лице возникла пугающая улыбка, точь-в-точь такая же, как на рисунке. – Раньше я не мог изобразить счастье и рисовал куклам глупые подобия улыбок. Но теперь я наконец могу показать всем, что это значит. С тобой, Лиззи, я наконец понял, что такое настоящее счастье.
Лиззи кивала, соглашаясь с ним. О, если бы он знал, что познанное им чувство было не чем иным, как безумием. Если бы только мог понять, что мнимое счастье стремительно разрушало остатки его рассудка. Если бы!
– Красиво, – соврала Лиззи. – Ты сотворишь прекрасную вещь, милый, но сперва тебе нужно отдохнуть.
Тодд почувствовал, что его веки тяжелеют.
– Нет, – запротестовал он. – Я должен приступить к работе над ней.
– Недолго, – успокаивающе шептала Лиззи.
Голова Тодда начала опускаться, и ее касания перебрались к его шее.
– Тебе необходим короткий сон, чтобы набраться сил перед работой.
Когда его дыхание стало более глубоким, а голова полностью оказалась на столе, Лиззи отстранилась.
– Нет, Тодд, – сказала она вслух, вспоминая свои прошлые мысли. – Ты не любишь меня. Ты просто сошел с ума и влюбился в тело, которое сам и создал. Ты полюбил бы любую душу, оказавшуюся в нем.

Окраина Хэмворда – каким же понурым местом она была. Налипшие на обувь куски грязи скользили по хлюпающим лужам, и Лиззи приходилось раскидывать руки в стороны, чтобы поймать хотя бы какое-то равновесие, ведь риск поскользнуться преследовал ее практически на каждом шагу. Однако возникшие на пути неприятности ничуть не заботили ее, ведь она шла к своей цели. Шла к тому, кто был первым звеном в длинной цепочке ее плана.
«Хмельную девицу» Лиззи назвала бы местом более грязным, чем улицы города. Атмосфера там ощущалась так, словно все существующие пороки вышли из человеческих душ и поселились в трактире. Но это не отталкивало – напротив, она была уверена, что именно здесь и должен был зародиться задуманный ею хаос. Лиззи сильнее натянула капюшон своего плаща, прежде чем перешагнуть порог трактира: лишнее внимание ей ни к чему.
Стараясь быть незаметной, Лиззи пересекла зал, наполненный пьяными и крикливыми завсегдатаями трактира. Пройдя несколько ступенек по лестнице, ведущей на второй этаж, женщина остановилась. Она не знала, где искать хозяина заведения, но была уверена, что кто-то из персонала в скором времени спустится или поднимется и она сможет получить нужную ей информацию.
Так и вышло: спустя всего несколько минут на лестнице появилась пышная девушка. Гордо вскинув голову, она перешагивала ступеньку за ступенькой, и в каждом ее движении чувствовалась непоколебимая уверенность в своем великолепии. Лиззи не знала никого из персонала, но предположила, что это была одна из проституток. «И откуда в девчонке для досуга столько кичливости?» – подумала она.
– Эй! – окликнула Лиззи, когда девушка поравнялась с ней. – Где я могу найти мистера Дишера?
Мисси остановилась и пожала плечами.
– Откуда мне знать, где его носит? – бросила она и хотела продолжить путь, но Лиззи вновь заговорила с ней.
– Найди его и приведи сюда, – потребовала она.
Мисси хохотнула.
– Выполнять поручения случайно заглянувших сюда барышень не входит в мои обязанности.
Лиззи стянула капюшон и вперилась в девушку холодным взглядом.
– Пойди и скажи хозяину, что пришла Элизабет Эддерли. Мистер Дишер ждет меня и будет очень зол, если я уйду из-за беспечности его работницы.
Мисси удивленно открыла рот. Если бы она знала, что гостья лжет, то не раздумывая отправилась бы по своим делам, но в тот момент в ее голове поселились совсем другие мысли.
– Раз так, миссис Эддерли, – она почему-то усмехнулась, – то я, конечно, сообщу хозяину.
Когда Мисси спустилась еще на одну ступеньку, Лиззи грубо схватила ее за руку и настороженно вгляделась в ее округлившиеся глаза.
– О том, что я здесь, должен знать только мистер Дишер. Не смей никому проболтаться, ты поняла?
Мисси резким движением освободила руку и снисходительно фыркнула:
– Поняла.
Спустя еще несколько долгих минут Мисси вернулась в компании мистера Дишера. Она знала, что теперь должна была оставить хозяина наедине с его гостьей, но вместо этого осталась стоять рядом с ними, надеясь услышать что-нибудь интересное.
– Прекрасная миссис Эддерли, – заговорил мистер Дишер, целуя ладонь Лиззи. – Как я рад снова видеть вас! Чем могу быть обязан?
Лиззи лучезарно улыбнулась.
– Я пришла поговорить с вами, – прошептала она, окинув мужчину многозначительным взглядом. – Однако мне хотелось бы сделать это в более тихом месте, чтобы нам никто не помешал.
Мистер Дишер удивленно охнул и повернулся к Мисси.
– Какая из комнат сейчас свободна? – спросил он.
– Все заняты. Сегодня так много народа, что работа нашлась для всех.
– А что насчет твоей спальни?
Мисси нахмурилась и указала пальцем в сторону столов.
– Несколько мужчин ждут моего приглашения, – сказала она. – Я как раз шла за одним из них.
Мистер Дишер небрежно махнул рукой.
– Отменяй его. – Поймав лукавый взгляд Лиззи, он добавил: – И других тоже отменяй. Сегодня твоя комната занята.
Мисси хотела возразить, но хозяин жестом заставил ее замолчать. Девушка скрестила руки на груди. Ей оставалось только наблюдать за тем, как Лиззи, вложив руку в пухлую ладонь мистера Дишера, следует за ним вверх по лестнице.
«Чертовка! – подумала Мисси. – Строит глазки доктору, а сама ведет интрижку с толстяком. Если бы Вуд узнал об этом, то, наверное, перестал бы ее обхаживать».
Лиззи придирчиво оглядела комнату. Ей претила мысль, что исполнять задуманное придется в спальне проститутки, однако она понимала, что для достижения цели были хороши любые средства и локации.
– Так о чем же вы хотели поговорить со мной? – спросил мистер Дишер, глядя ей в спину.
Он умел быть терпеливым, но следить за тем, как красивая женщина, оставшись с ним наедине, молчаливо ходит по комнате, – на такое его терпения не хватало.
Лиззи обернулась и медленным шагом направилась к нему. Когда до того, чтобы оказаться вплотную к мужчине, ей оставался всего один шаг, она остановилась и хитро сощурилась.
– Говорить можно о чем угодно, – сказала она, улыбнувшись. – Но любой разговор между мужчиной и женщиной, сопровождаясь бутылкой хорошего вина, может привести только к одному.
Улыбка мистера Дишера, расплывшаяся по его красному лицу, не оставляла сомнений: он очень хотел, чтобы их разговор привел к тому, на что намекала Лиззи.
– У меня, конечно, есть несколько бутылок, – начал он, игриво поглядывая на гостью. – Но вино – удовольствие недешевое, миссис Эддерли. И я берегу его для особого случая.
Лиззи шагнула к нему, и корсет ее платья соприкоснулся с тканью его рубашки. Аккуратным касанием пальцев она провела по его плечу.
– А разве я не особый случай? – тихо спросила она.
Ухмылка мистера Дишера сопроводилась хриплым смешком. Он мог бы поклясться, что во всем Хэмворде не нашлось бы человека хитрее его самого, но эта женщина манипулировала им слишком умело.
– Хорошо, – сказал он и поднес ладонь Лиззи к своим влажным губам. – Сейчас принесу.
Он вернулся быстрее, чем она ожидала, с бутылкой вина и двумя пивными кружками: видимо, другой емкости для напитка в трактире не нашлось. Поставив принесенные предметы на прикроватную тумбу, мистер Дишер бесцеремонно обхватил тонкую талию Лиззи и приблизился губами к ее лицу. Лиззи мягко отстранилась и посмотрела на него укоризненно.
– Мистер Дишер, – сказала она. – Уж не думаете ли вы, что можете так просто воспользоваться мной, как одной из своих девчонок? – Столкнувшись с его непонимающим взглядом, она кивнула на вино и подсказала: – Вы могли хотя бы сделать вид, что пытаетесь ухаживать за мной.
Владелец трактира разочарованно щелкнул языком. Он рассчитывал, что дорогой напиток станет для Лиззи подарком, после того как он получит от нее то, что желал. Однако у его посетительницы оказались другие планы на этот счет, и, судя по ее уверенному виду, она не собиралась их менять.
– А вы непростая женщина, Элизабет, – пробурчал он.
Он повернулся к тумбе, а гостья присела на край кровати. Пока мистер Дишер возился с бутылкой и наполнял вином первую кружку, Лиззи взяла в руки вторую и принялась ее рассматривать. Когда первая кружка была почти наполнена, женщина будто ненамеренно уронила пустой предмет из своих рук. Кружка ударилась о пол, и Лиззи незаметно коснулась ее ногой, отчего та укатилась под кровать.
– Ох! – громко вздохнула она. – Извините.
Мистер Дишер издал глухой неразборчивый звук, который, вероятно, означал раздражение. Он, кряхтя, опустился на колени и заглянул под кровать. Воспользовавшись тем, что он отвлекся, Лиззи достала из кармана в складках платья пузырек с приготовленным отваром и вылила его в кружку. Мутная жидкость моментально расползлась по емкости, смешиваясь с красным цветом вина.
Когда мистер Дишер поднялся, Лиззи обратила на него виноватый взгляд.
– Право, мне так неловко... – проговорила она.
– Ничего, – хмыкнул мужчина.
Когда найденная под кроватью кружка была наполнена, Лиззи не мешкая взяла ее в руки и сделала первый глоток. Мистер Дишер, ничего не подозревая, взял оставшуюся кружку и сел рядом с ней.
Отпив немного, мистер Дишер скривился.
– Как горько! – возмутился он.
Лиззи понимала, что горький вкус напитка объяснялся не сортом вина, а подмешанным в него отваром, но жертва ее плана не должна была узнать об этом.
– Настоящие ценители, – проговорила она, кокетливо улыбаясь, – называют это приятной горчинкой.
Мистер Дишер выпрямился. Он подумал о том, что приятной такую «горчинку» назвал бы только идиот, однако не мог позволить себе показаться невеждой в таком вопросе. Потому он задумчиво прикрыл глаза и пощелкал языком во рту, якобы оценивая послевкусие.
– Да, – соврал он, – вкус раскрывается очень... – он запнулся, подбирая правильное слово, – интересно.
Лиззи кивнула, соглашаясь с ним, а мистер Дишер принялся делать спешные большие глотки. Пытаясь опустошить кружку как можно быстрее, он обещал себе, что ни за что больше не позволит подобной гадости оказаться внутри себя.
Когда, превозмогая отвращение, он проглотил последние капли, то радостно стукнул кружкой о поверхность тумбы. Вино подействовало на мистера Дишера расслабляюще, и он, ощутив легкость в голове, внезапно стал веселым.
– Не могу перестать думать о вас, Элизабет, – сказал он, поглаживая волосы Лиззи, лежащие на ее плечах. – Кто вы? Откуда? Как оказались в этом гнилом городе?
На этот раз Лиззи не отстранялась, позволяя его руке спуститься к кончикам ее волос и переместиться на тонкую шею.
– Я ведьма, – заговорщически прошептала она, продолжая улыбаться. – Пришла сюда, чтобы отомстить своим обидчикам.
Мистер Дишер захохотал.
– Что ж, я не надеялся услышать правду, – сказал он. – Впрочем, в женщине должна быть загадка.
Если бы он знал, что никогда еще не слышал ничего более искреннего, он бы, конечно, отреагировал иначе. Но он посчитал ее ответ шутливым кокетством, а потому единственным, что почувствовал в тот момент, было желание продолжать действовать.
Мистер Дишер опустил руку с шеи Лиззи, и его короткие пальцы оказались на ее груди. Лиззи аккуратно остановила его и покрутила в воздухе своей кружкой, внутри которой все еще плескалось вино. Этим жестом она показала, что они не перейдут к тому, чего он так жаждал, пока она не допьет, а это значило, что пока что им придется разговаривать.
Мистер Дишер неожиданно для себя осознал, что ее действия не злили его, а, напротив, привлекали. Он привык, что проститутки отдавались ему просто так, без каких-либо препятствий только потому, что он был хозяином трактира. Так что манерная «игра», которую устроила Лиззи, показалась ему необычной и пробуждала в нем интерес еще больший, чем он испытывал до этого.
Но Лиззи не играла. Ей нужно было только потянуть время до момента, когда начнется действие ее отвара.
– Наверное, ваша супруга расстроится, если узнает, чем вы здесь занимаетесь? – предположила она, пытаясь завязать долгую беседу.
Мистер Дишер закатил глаза. «Женщины, – подумал он. – Они всегда умели испортить момент неуместным вопросом».
– Моя жена – умная женщина, – ответил он. – Она прекрасно понимает, что я, ежедневно находясь в обществе красавиц, не сумею сдержать себя.
Их диалог продолжался до тех пор, пока мистеру Дишеру не стало скучно. Пока он не приблизился к губам Лиззи и не оставил на них короткий поцелуй. После он продолжил оставлять влажные следы на ее шее, опускаясь по телу. Его проворные пальцы уже были готовы развязать ленты на ее платье, как вдруг он внезапно отшатнулся и схватился за голову.
– В чем дело? – спросила Лиззи, изображая удивление.
– Голова... – слабо проговорил мистер Дишер. – Очень больно.
Лиззи приложила ладонь к его пылающему лбу.
– Бог мой! – воскликнула она. – Да у вас жар!
Она мягко надавила на его плечи, побуждая мужчину лечь на кровать. Когда его голова оказалась на подушке, Лиззи заботливо коснулась его щеки.
– Я схожу за помощью, – заверила она. – Подождите.
Лиззи спустилась со второго этажа, пересекла шумный зал и оказалась на улице. Приподняв юбки платья, она ступила в вязкую слякоть и начала недолгий путь до дома. Конечно, она не собиралась звать никого, кто мог бы помочь мистеру Дишеру, потому что знала наверняка: никто теперь не в силах помочь ему.
Лиззи скользила по грязи и едва не оказалась в луже, но с ее лица не сходила победная улыбка.
Она сделала все, что от нее требовалось. Теперь оставалось только наблюдать.

Глава 20
Вечерело. Остатки дневного света еще не позволили улице погрузиться в кромешную темноту, однако этого полумрака было достаточно для того, чтобы видеть в стекле нечеткое отражение находящихся в комнате предметов.
Почти весь день Филип провел, уставившись в окно. Только так он мог не сталкиваться с неизменно направленным на него усталым взглядом. Он знал, что этот отдых не сможет длиться вечно, и вот в стекле отразился блеклый силуэт девочки, стоящей за его спиной. Их несогласованная игра в прятки подошла к концу.
Филип повернулся к ней. Несколько минут они смотрели друг на друга в полной тишине, прерываемой лишь нервирующим тиканьем настенных часов. Когда молчание стало невыносимым, Филип удрученно закрыл лицо руками.
– Прекрати, – взмолился он. – Ты просто сводишь меня с ума.
В ответ Эшли лишь склонила голову набок, а ее бледные короткие пальчики принялись поглаживать блестящие локоны куклы. Движение ее рук заставило Филипа обратить внимание на игрушку, ставшую ему ненавистной. Он старался успокоиться и убедить себя, что теперь ответственность за изгнание ведьмы из мира лежала на ссутуленных плечах Иезекииля. Филип пытался освободить голову от мыслей о Шейле, но стоило всего раз взглянуть на куклу – и ее образ снова возникал в его памяти.
Филипу казалось, что если призрак Эшли пробудет в его доме еще пару дней, то он окончательно лишится рассудка. Она преследовала его постоянно: просыпаясь, он видел ее у своей постели; когда он сидел за обеденным столом, она находилась рядом и внимательно наблюдала за тем, как он пытался проглотить хотя бы немного пищи. Даже умываясь перед зеркалом, он видел ее в отражении за своей спиной. Особенно тяжелым для него было то, что она молчала, с самого начала и до сих пор.
Впервые за годы работы доктор мечтал, чтобы несколько людей в городе тяжело заболели и ему пришлось бы ежедневно объезжать их дома, чтобы справиться о самочувствии пациентов, – что угодно, лишь бы не находиться наедине с безмолвным призраком. Эти мысли казались Филипу мерзкими, и он старательно отгонял их от себя, но они возвращались снова и снова. И сейчас, сидя у окна под пристальным взглядом Эшли Парсон, он вновь подумал о том, как славно было бы навестить кого-нибудь из болеющих.
Филип от неожиданности встрепенулся, когда услышал звук открывающейся двери. Он резко вскочил с места, мысленно благодаря Бога за ответ на его невысказанную просьбу, и бросился ко входу.
В холле, оперевшись руками о колени и тяжело дыша, стоял краснощекий запыхавшийся мальчишка – работник кухни из «Хмельной девицы». Увидев доктора, мальчик выпрямился и активно зажестикулировал.
– Срочно, доктор Вуд, – прерывисто заговорил он, указывая руками за свою спину. – В трактир, скорее!
– Что случилось? – спросил Филип. – Объясни спокойно.
Мальчик глубоко вдохнул, то ли стараясь успокоиться, то ли набирая в легкие как можно больше воздуха, чтобы вновь затараторить.
– Мистер Дишер и некоторые девушки заболели, – на удивление коротко ответил он. – В трактире поселилась непонятная хворь.
Филип кивнул и, вместе с мальчишкой сев в повозку, направился в «Хмельную девицу».
«Вряд ли жадный толстяк заболел чем-то серьезным, – думал он. – К таким дрянным даже зараза не липнет». Однако для достоверности он все же решил уточнить:
– Чем болен твой хозяин?
Смотрящий в окно мальчик перевел на него взгляд и пожал плечами.
– Не знаю, – ответил он. – Мне только сказали, что дело плохо, и срочно послали к вам. – Он помолчал немного, а после добавил: – Сам я к нему не суюсь. Боюсь заразиться.
Филип понял, что от ответов мальчишки не будет никакого толка, поэтому оставшееся время в пути они провели молча.
У дверей трактира их встретила взволнованная миссис Дишер.
– О, наконец-то, доктор Вуд! – воскликнула она. – Скорее пойдемте за мной.
Пока они поднимались на второй этаж, Филип поинтересовался:
– Почему мистер Дишер находится здесь? Почему не отправился домой?
Перед ответом женщина глубоко вдохнула и сжала кулаки, явно стараясь не расплакаться.
– Со вчерашнего вечера у него нет сил даже встать с постели, – сдавленно произнесла она.
Эти слова заставили Филипа задуматься, что, похоже, болезнь была серьезнее, чем он предполагал, а войдя в комнату больного, доктор ужаснулся.
Подушки, подложенные под голову мистера Дишера, позволяли ему находиться в полулежачем положении. Он не двигался, только частый кашель заставлял его тучное тело содрогаться. Его неестественно красная кожа покрылась мелкими волдырями, а пот на лбу выступал так обильно, что струйками стекал вниз, к воротнику рубашки.
Филип подошел к мистеру Дишеру и начал осмотр. Прикоснувшись к нему, он понял, что температура его тела была чересчур высокой.
– Чувствуете что-то еще, кроме слабости? – спросил доктор, изучая странную сыпь.
– Больно, – проговорил мистер Дишер. – Тело болит так, будто мне разом переломали все кости.
Доктор кивнул. Он пощупал один из волдырей, оценивая его упругость и проверяя наличие гноя внутри него. После этого Филип с горечью осознал, что с подобной сыпью столкнулся впервые.
– Зудит? – спросил он.
Мистер Дишер проследил за взглядом, направленным на его руку.
– Не знаю, – признался он. – Боль такая сильная, что я не чувствую ничего, кроме нее.
Сказав это, мужчина захрипел от першения в горле. Его тело тряслось в долгом приступе кашля, а мокрота выделялась настолько обильно, что спровоцировала у него рвотный рефлекс. Мистера Дишера стошнило на одеяло.
Стоящая в стороне и наблюдающая за этим процессом миссис Дишер громко вскрикнула и тут же зажала рот обеими руками. Филип повернулся к ней.
– Рвота возникает часто?
Женщина активно замотала головой.
– Первый раз, – ответила она и, не в силах больше сдерживаться, расплакалась.
Нахмуренные брови Филипа давали понять, что он был озадачен. Сосредоточенное выражение его лица вселило в миссис Дишер надежду, что сейчас доктор поразмыслит и точно придумает, как исцелить ее мужа. Филип и правда думал, но его мысли никаким образом не приводили его к решению проблемы. Он даже не подозревал, как лечить эту хворь, потому что казалось, что мистер Дишер заболел сразу всеми существующими болезнями.
Доктор открыл саквояж, в котором всегда носил лекарства, подходящие практически к любому случаю. Он достал два пузырька и по очереди протянул их миссис Дишер, объясняя назначения.
– Эти пилюли, – он покрутил в воздухе пузырьком, содержимое которого загремело от потряхивания, – помогут снизить жар и боль.
Когда женщина дрожащими руками приняла флакон, Филип дал ей второй.
– А это микстура от кашля. Он должен принимать ее четыре раза в день.
Миссис Дишер кивала, вытирая слезы с щек.
– Спасибо, – поблагодарила она. – Эти лекарства вылечат его, верно?
Доктор Вуд поджал губы. Если бы он сказал, что понятия не имеет, что могло бы вылечить мистера Дишера, то женщина запаниковала бы и ее истерика тут же разошлась бы по всему Хэмворду слухом о том, что в городе появилась неизлечимая болезнь. Всеобщую панику нельзя было допустить, поэтому Филипу пришлось солгать.
– Они помогут облегчить симптомы, – ответил он. – Для лечения болезни нужно другое средство, и я привезу его вам в ближайшее время.
– Ох, – вздохнула женщина. – Прошу вас, не медлите!
Доктор также осмотрел и двух заболевших девушек. Обе они были проститутками, живущими здесь же, в своих комнатах. Поэтому Филипу не пришлось ездить по домам, что значительно упростило процесс осмотра. У девушек были в точности те же симптомы, что и у их покровителя. К счастью для доктора, признаки заболевания у них были выражены значительно меньше, однако, к его сожалению, пришлось сделать вывод, что болезнь заразна.
Когда Филип, погруженный в свои мысли, двигался по коридору в сторону лестницы, он услышал женский голос и только тогда заметил Мисси, прислонившуюся спиной к стене. Он не мог знать этого, но девушка стояла здесь уже довольно долго, поджидая его.
– Дело дрянь, да? – спросила она, не поздоровавшись.
Филип остановился и глубоко вздохнул, досадуя, что ему вновь приходилось думать над уклончивым ответом.
– Похоже, болезнь заразна, – ответил он и попытался перевести тему: – Поэтому скажи, как ты себя чувствуешь?
Мисси пожала плечами.
– Нормально. С хозяином я не виделась со вчерашнего дня, а с девчонками вообще не общаюсь. Вероятно, к счастью.
– Вероятно, да, – кивнул Филип, соглашаясь. – Для безопасности постарайся и дальше обходиться без контакта с ними. – Бросив эту фразу, он сделал шаг вперед, собираясь продолжить путь.
Мисси отстранилась от стены и коснулась его рукава прежде, чем осознала свои действия. Побуждение остановить его возникло быстрее, чем следующая безрассудная мысль: «Это хороший шанс сделать то, чего я давно хочу».
Филип остановился и посмотрел на нее вопросительно. Мисси замешкалась, но постаралась взять себя в руки.
– Кажется, ты сейчас очень взволнован, – сказала она, подойдя к нему ближе. – У нас пустует одна комната, и там я могла бы помочь тебе отвлечься.
Ее предложение показалось Филипу настолько абсурдным, что он не сразу понял, как должен был отреагировать.
– Эта шутка неуместна, Мисси, – сказал он и вновь двинулся вперед.
Мисси снова остановила его и теперь встала прямо перед ним, преградив Филипу дорогу. Она мялась и не знала, как лучше сказать о своих чувствах. Мисси понятия не имела, как кокетничали обычные девушки, ведь, будучи проституткой, она знала только один способ привлечения внимания. И он заключался в том, чтобы заманить мужчину в постель.
– Я не шучу, – проговорила она, опустив взгляд.
К своему удивлению, Мисси заметила, что впервые в жизни смутилась. Это чувство ей не понравилось, и она постаралась справиться с ним. Так что, приложив усилия, Мисси подняла голову и выпалила в привычной для себя манере:
– Может, ты мне нравишься, а?
Филип покачал головой. Серьезны были ее слова или являлись новой шуткой – он не хотел в этом разбираться.
– Ты выбрала неподходящее время, чтобы поговорить об этом.
Сделав шаг в сторону, доктор обошел девушку и вновь двинулся вперед. Мисси смотрела ему в спину и боролась с негодованием. Она так много усилий приложила для того, чтобы признаться ему в чувствах, и в каком унизительном положении в итоге осталась!
– Ты должен лечить болезни, – сказала она громко, чтобы он услышал. – Лечишь тех, чьи симптомы очевидны. А мне тоже плохо, просто этого не видно. У меня внутри все переворачивается, когда я о тебе думаю. Но ты своим равнодушием причиняешь мне боль. Душевную.
Филип обернулся и посмотрел на нее со смесью недоумения и раздражения. Мисси вскинула голову и продолжила с вызовом:
– Раз уж ты хороший доктор, то давай, вылечи мою душу от этой мерзкой тяги к тебе.
После этих слов из взгляда Филипа исчезло недоумение, и теперь он выражал одну только злость. Доктор подошел к ней.
– В трех из этих комнат, – процедил он, указывая на двери, – страдают люди. Они корчатся от боли и задыхаются от удушающего кашля. Ты правда считаешь, что твои душевные терзания стоят больше внимания, чем их мучения?
Мисси поджала губы.
– Тогда я сейчас же зайду к одному из них и слягу рядом с чудовищной хворью, – выпалила она, словно обиженный ребенок. – Может, тогда ты удостоишь меня вниманием?
Филип потер глаза рукой и покачал головой.
– Это будет очень глупо.
Внутри Мисси закипала ярость. Она ненавидела его так же сильно, как и желала. В ее голове вновь всплыло воспоминание о том самом приеме и о том, сколько внимания тогда доктор уделял Лиззи. Ревность и отчаяние заполнили ее сознание, вытеснив из него все другие мысли. В порыве злости Мисси сказала то, о чем ей было велено молчать.
– Ты безразличен ко мне, потому что влюблен в красотку Эддерли, да? – спросила она. – Тогда тебе, наверное, будет интересно узнать, что она не верна ни тебе, ни своему глупому мужу. Вчера она приходила к мистеру Дишеру, и они заперлись вдвоем в одной комнате. Думаю, известно для чего.
Мисси не ошиблась: Филипа действительно заинтересовала эта информация.
– Элизабет Эддерли была здесь вчера?
Проститутка сложила руки на груди и кивнула.
– А Мистеру Дишеру стало плохо до или после того, как она пришла? – снова спросил доктор, надеясь, что предположения, которые он строил в этот момент, окажутся неверными.
– Сразу как только она ушла, у хозяина разболелась голова, – ответила Мисси. – Видимо, она плохо влияет на людей.
Филип ничего больше не спросил и спешно двинулся к лестнице. Погруженный в свои мысли, он больше не разбирал, что говорила Мисси и говорила ли она вообще.
Спускаясь, доктор вспоминал рассказ епископа о том, как Шейла навела болезнь на свою деревню. В голове крутились догадки: «Что, если ведьма снова сделала это?», а в сердце теплилась слабая надежда на то, что он ошибался.
Садясь в повозку, Филип дал кучеру короткое распоряжение: «В церковь!»

На этот раз найти Иезекииля не составило труда: он сидел в зале для богослужений в компании молодого мужчины. Собеседнику епископа нельзя было дать больше тридцати лет, и весь его вид, от уложенных волос до белоснежных рукавов рубашки, наводил на мысль, что мужчина уделял достаточно внимания своему внешнему облику. Осанка его была правильной, а строгий костюм подчеркивал широкие плечи и узкую талию. И хоть черты его лица и не были правильными настолько, чтобы назвать его красавцем, всякий, кто хоть раз видел Аарона Дишера, недоумевал, как ему удалось обойти ген непривлекательности, заложенный в его родителях.
– Преподобный! – громко обратился Филип, быстрым шагом пересекая зал. – Мне нужно поговорить с вами.
Важную беседу вел епископ с этим человеком или нет – Филипу не было до этого никакого дела, потому что его тема разговора была куда серьезнее даже любой исповеди.
Собеседники повернули головы в сторону вошедшего, и Аарон по правилам хорошего тона поднялся с места. Филип не знал, кто стоял перед ним, потому что приехал в Хэмворд как раз в то время, когда младший мистер Дишер, проходя обучение в семинарии, отсутствовал.
– Вы представите нас? – спросил Аарон у Иезекииля.
Епископ, продолжая сидеть, лениво указал рукой на Филипа.
– Доктор Вуд, – сказал он и, протянув вторую ладонь в противоположную сторону, добавил: – Аарон Дишер.
Лицо Аарона озарилось.
– Рад знакомству, мистер Вуд! – воскликнул он. – Всего за пару дней после возвращения в Хэмворд мне посчастливилось услышать о вас много хорошего.
Филип сдержанно кивнул. Он не мог сказать Аарону того же, потому что все, что доктор слышал о нем, были бесконечные сплетни горожан про непростые отношения с отцом. «Останешься ли ты таким же упрямым, когда узнаешь о его болезни?»
– Возможно, хорошо, что мы встретились сегодня, – сказал Филип. – Не знаю, как вы примете мои слова, мистер Дишер, но я настоятельно рекомендую вам ненадолго поступиться своими принципами, потому что ваш отец серьезно болен.
Доброжелательность покинула лицо Аарона, и на смену ей пришло надменное выражение.
– Что с ним? – спросил он без тени беспокойства.
Филип прикрыл глаза и покачал головой. Он осознал, что был не в силах в очередной раз пытаться объяснить болезнь, природу которой и сам не мог распознать.
– Он лежит в одной из комнат трактира, – сказал он вместо ответа и, посмотрев на Иезекииля сверху вниз, настойчиво отчеканил: – У меня к вам очень серьезный разговор, не терпящий отлагательств.
Епископ поджал губы. Он знал, что рано или поздно у Филипа возникнет желание разобраться в ситуации с Шейлой совместно, но сам Иезекииль этого не хотел. Ответственный доктор, из-за своей деятельности привыкший спешно решать проблемы, мешал его неторопливым размышлениям. Однако епископ также понимал, что Филип был настроен твердо, а потому ему пришлось распрощаться с Аароном, чье общество было в разы приятнее.
Когда за Аароном закрылась дверь, Филип рассказал Иезекиилю о том, что после визита Лиззи мистер Дишер почувствовал себя плохо. Также он рассказал о чудовищных симптомах и даже не попытался скрыть, что понятия не имел, как лечить эту болезнь.
– Она снова сделала это, – добавил он в конце. – Точь-в-точь так же, как и в той деревне, о которой вы говорили.
Иезекииль задумчиво потер подбородок, с горечью понимая, что его наивная надежда на безвредное поведение Шейлы канула в небытие. Конечно, глупо было полагать, что ведьма не связана с внезапной хворью, но ему невыносимо хотелось думать именно так.
– Тогда это никак не удалось искоренить, верно? – продолжал говорить Филип. – Смерть от болезни была неизбежна?
Иезекииль молчал, хотя знал ответ. Опыт, которым наградила его Шейла, помог ему постичь одну истину: проклятье ведьмы невозможно снять без ее участия, как ни старайся. Излечить заболевших не вышло бы никакими усилиями, и даже больше: попытки хотя бы продлить их жизни не принесли бы результата. Епископ знал, что если бы он сказал об этом доктору, то тот тут же принялся бы настаивать на уничтожении Шейлы, а этого Иезекииль не хотел. Полностью отдавая себе отчет в том, что своими словами он только вселял в доктора ложную надежду, епископ заговорил, нервно комкая пальцами ткань рясы:
– Тогда в Айрише не было грамотных целителей. – Он говорил тихо, не решаясь поднять на Филипа виноватый взгляд. – А вы, доктор Вуд, знаете немало лекарственных средств. Может, вам бы удалось побороть эту хворь?
Лицо Филипа выражало неуверенность, однако глубоко в его душе промелькнул слабый луч надежды.
– Вы так считаете?
Иезекииль попытался сглотнуть ком, распирающий его горло. «Нет! – кричала его совесть. – Не позволяй греховным желаниям заставить тебя поступить неправильно!» Эта мысль, словно голос самого Господа, не прекращала звучать в его голове, но он не мог заставить себя прислушаться к ней.
– Да, – сдавленно произнес епископ.
В голове Филипа тут же начался мыслительный процесс. Он был доктором. Не был священнослужителем и уж точно не являлся экзорцистом. Борьба с древним злом и изгнание духа ведьмы – это не то, о чем ему сейчас следовало думать. Сохранять жизни людей, извлекая из медицины все ее возможности, – вот его единственная обязанность. «Я бы мог попробовать совместить сильнодействующие средства разных групп, – думал он. – Нельзя терять времени».
Мысленно создавая в голове схемы лекарств, Филип покинул церковь, оставив епископа одного.
«Грешник! – думал Иезекииль, подпирая руками голову, вмиг ставшую слишком тяжелой для того, чтобы держаться самостоятельно. – Как я мог позволить эгоистичным мыслям завладеть собой?»
Особенно сильно его удручало понимание, что эту болезнь и смерти, которые за ней последуют, он мог не допустить, если бы расправился с Шейлой сразу, как только Филип все о ней рассказал. Но отчаянное желание закончить свою слишком долгую жизнь затуманило его рассудок. И сейчас, когда он мог попытаться все исправить, он все равно жертвовал жизнями многих людей только для того, чтобы лелеять в своей душе мысль о том, что его мучения могут закончиться.
«Грешник, – снова подумал епископ. – Я заслуживаю всех страданий, которые испытываю».

Глава 21
Жизнь в доме супругов Эддерли становилась для Марии невыносимой. Если раньше работа в мастерской была ей непонятна, то теперь и вовсе начала пугать. Хозяин словно сошел с ума: он стал еще более нервным и грубил ей куда сильнее, чем когда-то это делал мистер Дишер. Тодд практически не выходил из мастерской, работая над новой куклой, и, когда Мария увидела зарисовки его идеи, она испугалась. Поверить в то, что мастер не шутил, было непросто, но, когда Тодд принялся изготавливать кукольное лицо, Марии пришлось убедиться в серьезности его настроя.
Изменилось и поведение Лиззи: некогда доброжелательная и улыбчивая, миссис Эддерли словно по щелчку пальцев стала хмурой и неразговорчивой. «Может, я провинилась перед ними?» – думала Мария, не подозревая, что изменения в настроении хозяев никаким образом не были связаны с ней.
Гнетущей атмосфера была не только в доме, но и за его стенами: весь Хэмворд не прекращая говорил о внезапно появившейся в городе хвори. Первыми заболевшими оказались работники трактира, однако это не стало для мистера Дишера причиной временно закрыть «Хмельную девицу». Заведение по-прежнему предоставляло гостям еду и напитки, а девушки продолжали обслуживать мужчин в своих комнатах. Удивляло в этой ситуации то, что некоторые жители Хэмворда были настолько глупы и безрассудны, что посещали трактир так, будто внутри него не происходило ничего ужасного.
Вспышка болезни побудила Лиззи сварить новый отвар. После обеда она процедила его в три кружки, а оставшуюся часть напитка вылила в стеклянную банку, наполнив ее до краев.
– Это чудовищно – то, что сейчас происходит, – сказала она, поставив по одной кружке перед Тоддом и Марией. – Что, если кто-то из зараженных внезапно окажется у дверей нашей лавки? Нужно принимать меры, чтобы обезопасить себя.
С этими словами Лиззи отпила из третьей кружки. Прежде ей не приходилось пить свои отвары, но теперь у нее не оставалось выбора. Душа ведьмы была заведомо защищена от любых ее проклятий, однако тело, в которое она вселилась, не было ее собственным, а значит, вполне могло подцепить гуляющую по городу заразу.
Молчаливый Тодд тут же последовал примеру Лиззи и, не говоря ни слова, залпом выпил предложенный напиток. Мария вела себя иначе: она задумчиво смотрела на кружку, не решаясь к ней прикоснуться.
– Почему ты не пьешь, Мария? – спросила Лиззи, вперив в нее пронзительный взгляд. – Может, тебе хочется заболеть?
Девушка испуганно вздрогнула и помотала головой.
– Нет, что вы, – кротко произнесла она. – Конечно же нет.
– Тогда выпей, – потребовала Лиззи.
Мария обхватила кружку руками, но пить все еще не решалась. Она думала о семье. Ее брат Киан нередко находил подработки в самых разных домах города и взаимодействовал с немалым количеством людей. Это значило, что вероятность того, что он мог заразиться от кого-то из них, была слишком высока. Перед глазами Марии возник образ заболевшего брата. Она представляла, как он кашляет, как вслед за ним заболевают другие дети и мать, и эти видения заставляли ее переживать. Мария не думала, что хворь неизлечима, однако ее пугала мысль о том, что младенческое тело Теодора, самого младшего из них, могло попросту не справиться с болезнью.
Не смея поднять взгляд на хозяйку, Мария решилась спросить:
– Миссис Эддерли, могу ли я отнести немного отвара своей семье? Они не смогут позволить себе лекарства, а мой младший брат...
– Нет, – раздраженно прервала ее Лиззи. – И больше не спрашивай об этом.
Исцеление других от собственноручно созданной болезни не входило в ведьминские планы. Она хотела, чтобы заболевших стало как можно больше, а семейство Лукас было достаточно крупным для того, чтобы приблизить ее к цели.
Мария безнадежно выдохнула и под пристальным взглядом хозяйки осушила кружку. Так или иначе, она все равно планировала навестить семью, для того чтобы передать им небольшую сумму денег, заработанную в лавке. Миссис Эддерли позволила ей посетить родных, но прежде она должна была прибрать кухню после обеда.
Смывая с тарелок остатки пищи, Мария не могла перестать думать о семье. На собственном опыте она знала, что отвары миссис Эддерли были чудодейственными, а значит, всего пары глотков напитка хватило бы ее родным для того, чтобы не столкнуться с заразой. Но где она могла взять эту пару глотков для каждого?
Когда она, закончив работу, протирала стол, ее взгляд упал на банку с мутной жидкостью. Мария вспомнила, как Лиззи аккуратно сцеживала в эту емкость тот же самый отвар, что разливала по кружкам. «Нет», – сказала Мария самой себе еще до того, как ей в голову пришла неприятная мысль.
Может, целительный напиток был предназначен тому, кто сильно в нем нуждался? Могла ли в таком случае она, Мария, оставить бедолагу без лечения? С другой стороны, если хозяйка действительно готовила отвар для кого-то конкретного, то ей не составит труда сварить его еще раз. А кто сможет помочь семейству Лукас, кроме самой Марии? «Вероятно, никто», – подумала она.
Украдкой оглядевшись по сторонам и убедившись, что никого из хозяев не было рядом, Мария уверенно взяла в руки банку с отваром. Она знала наверняка, что поступала неправильно, однако в то же время была уверена, что для семьи этот напиток мог стать спасением.
К удивлению, все члены семейства оказались дома, однако встретиться с отцом Мария не смогла. «Он вернулся всего пару часов назад, – объяснил Киан. – Уснул в таком состоянии, что будить его сейчас будет плохой идеей». Хоть эти слова и расстроили Марию, другое заставило ее ликовать: ей не пришлось застать заболевшими никого из родных.
Братья и сестры обрадовались визиту Марии, и даже мать постаралась сделать вид, что была рада видеть дочь, а не получить от нее скромную кучку монет.
После крепких объятий и родственных поцелуев начались разговоры, в которых каждый из младших делился с сестрой событиями, произошедшими с ними за время, пока они не виделись. Киан, например, наконец-то закончил ремонт калитки, а Брайан с гордостью заявил, что теперь, забивая гвозди, уже намного реже ударяет себе по пальцам. Грустными оказались новости от сестер: семьи, в которых Пенни и Арья работали нянечками, решили временно не пускать к своим детям никого постороннего из-за вспышки заразы.
После упоминания о болезни Мария достала из сумки банку с отваром.
– Миссис Эддерли готовит целительные напитки, – объяснила она. – Каждый из вас должен выпить немного, чтобы обезопасить себя от заражения.
Поначалу родные отнеслись к ее словам скептически, но, когда Мария рассказала, что только благодаря отварам хозяйки ей удалось встать на ноги, они наконец поверили в чудодейственную силу снадобья.
– Наверное, миссис Эддерли очень добрая женщина, раз решила позаботиться о нас, – сказал Брайан, наблюдая за тем, как сестра разливала отвар по кружкам.
Мария вспомнила, каким образом напиток оказался на их столе, и попыталась улыбнуться. Оставив в банке еще немного жидкости, она убрала ее в сторону и ласково погладила брата по светлым волосам.
– Да, – ответила она. – Миссис Эддерли очень добра.
Когда все кружки, кроме одной, оказались пусты, Мария серьезно посмотрела на Киана.
– Проследи, чтобы отец выпил это, – попросила она.
Когда брат убедил ее, что обязательно за этим проследит, Мария, успокоившись, попрощалась с семьей. Хозяйка отпустила ее ненадолго, а отчий дом был не единственным местом, куда Мария планировала зайти.
Оказаться в стенах «Хмельной девицы» было грустно не только потому, что они навевали тоскливые воспоминания о нескольких годах работы в этом месте, но и от осознания того, что глупцы, сидящие за столами, из-за собственного безрассудства обрекали на страдания от хвори и себя, и свои семьи.
Одна из официанток, с которой Мария неплохо общалась на работе, стремительно приблизилась к ней.
– Зачем ты пришла сюда? – спросила девушка, вытирая руки о грязный фартук. – Не слышала разве, что здесь ко всем цепляется зараза?
Глядя на официантку, Мария думала не о заданных ей вопросах. Где-то внутри нее возникло невыносимое желание напоить отваром весь трактир, и больше: предложить его каждому жителю Хэмворда. Но, к несчастью, скудного количества напитка, плескающегося на дне банки, хватило бы лишь на одного человека.
– Я пришла к Мисси, – сказала Мария. – Где она?
Официантка покачала головой. Она ответила, что сегодня утром Мисси почувствовала себя плохо и теперь не выходит из комнаты. Не сумев уговорить Марию сейчас же развернуться и убираться прочь, девушка нехотя объяснила ей, в какой комнате находится ее подруга.
Поднявшись на второй этаж и найдя нужную дверь, Мария три раза постучала в нее и вошла внутрь. Лежащая в постели Мисси, увидев, кто ее навестил, выставила вперед одну руку, жестом приказывая Марии остановиться.
– Не смей и шагу ступить дальше, – строго сказала она. – А лучше уходи, если не хочешь лежать тут вместе со мной.
Мария, не обращая внимания на ее слова, прошла вперед и, оказавшись совсем рядом с подругой, присела на край кровати.
– Все в порядке, – успокаивающе произнесла она. – Миссис Эддерли дает мне целебный напиток.
– А, ну раз уж миссис Эддерли... – Мисси закатила глаза.
Потребовалось немало времени для того, чтобы убедить подругу выпить отвар, приготовленный ненавистным ей человеком. Однако спустя долгие уговоры Мисси наконец согласилась принять снадобье, но перед этим решила нужным сказать, что в чудесную силу странно пахнущей жидкости она не верила.
– Я выпью эту дрянь только для того, чтобы ты успокоилась, – сказала она. Большего Мария и не желала.
Мария возвращалась домой с двумя противоречащими друг другу чувствами. С одной стороны, она была счастлива, что, возможно, уберегла своих близких. С другой – чувствовала вину перед своей хозяйкой и, входя в лавку, искренне надеялась не встретить ее как можно дольше.
Однако ее надеждам не суждено было сбыться: Лиззи сидела в кресле за прилавком, листая книгу. Помявшись у входа, Мария неуверенно сообщила, что вернулась, но в ответ ничего не получила. Не услышав упреков, она выдохнула, вновь понадеявшись, что хозяйка еще не успела обратить внимание на пропажу отвара. Однако, проходя мимо прилавка, Марии пришлось убедиться, что ее воровство не осталось незамеченным.
– Не забудь вымыть банку и поставить ее на место, – сказала Лиззи, не поднимая взгляда от страницы.
Лицо Марии вспыхнуло, а сердце заколотилось быстрее.
– Миссис Эддерли, простите, я... – Она замолчала, не придумав, что сказать в свое оправдание.
Громкий звук резко захлопнувшейся книги отозвался в ушах неприятным звоном. Лиззи внимательно посмотрела на девушку.
– Ты все равно не сможешь спасти всех, – сказала она, поднимаясь.
Ее каблуки мерно стучали по полу, пока она приближалась к Марии. К своему удивлению, Лиззи не злилась на нее – напротив, в ее окутанной мраком душе промелькнула неясная тень сочувствия. В худенькой светловолосой девчонке, старательно желающей помочь каждому, она увидела саму себя. Странно, но прежде ведьма не замечала того, как сильно Мария была похожа на нее в прошлом. Как сильно она была похожа на Шейлу.
Глядя на виновато опущенные ресницы девушки, Лиззи аккуратно коснулась ее подбородка, заставляя Марию поднять глаза.
– Прекрати быть такой жалостливой, Мария, – произнесла она мягче, чем планировала. – Люди никогда не смогут по достоинству оценить твою доброту.

Глава 22
Шли дни. Заболевших становилось все больше, а получить подходящее лекарство Филипу не удавалось. Ему казалось, что он перепробовал уже все что можно, от совмещения сильных препаратов до введения больным небольших доз яда – слишком маленьких для того, чтобы серьезно навредить человеческому организму, но, как казалось доктору, достаточных для того, чтобы убить смертельную заразу. Все было тщетно: людям становилось только хуже. Болезнь прогрессировала, странные волдыри на коже зараженных наливались кровью и лопались, заставляя их проживать остатки своих жизней в еще бо́льших мучениях.
Единственным хорошим открытием для Филипа стало то, что чем позже заболевал человек, тем дольше у него развивались симптомы. Если у мистера Дишера все признаки заболевания возникли практически сразу, то у двух девушек из трактира они достигли максимума спустя десять часов, а у заболевших после – еще позже. Филип не знал, с чем это было связано, и поначалу надеялся, что таким образом хворь отступала, теряя свою силу. Однако ему пришлось стать свидетелем того, что, несмотря на медленное течение болезни, она все равно достигала своего пика у каждого зараженного.
Филип мало спал и практически ничего не ел, ведь все свое время он уделял поиску лекарства и бесконечным поездкам в дома пациентов. Поэтому, впервые почувствовав сильную головную боль, он связал ее с переутомлением, но, когда к ней присоединился редкий влажный кашель, скрывать правду от самого себя оказалось невозможно. Стало ясно: единственный доктор в Хэмворде пострадал от того, с чем так отчаянно боролся. Обнаружение у себя симптомов не стало для Филипа чем-то удивительным. Конечно, он надеялся, что этого не произойдет, однако глупо было полагать, что марлевая повязка и протирание рук спиртом могли в полной мере его обезопасить.
Несмотря на необходимость внести собственное имя в составляемый им же список зараженных, Филип продолжал выполнять свою работу.
Приехав в «Хмельную девицу», доктор вновь удостоверился, что его лечение не давало положительных результатов. Мистер Дишер совсем занемог: его окутало удушливое беспамятство. Он неразборчиво бормотал что-то, кричал от боли и судорожно перекатывался в постели, не зная, куда себя деть. «Мы все неминуемо погибнем», – мысленно заключил Филип, со скорбью наблюдая за беднягой. Однако, осмотрев Мисси, он приятно удивился: волдыри на коже девушки заметно уменьшились, и пациентка перестала жаловаться на боль.
– Невообразимо... – проговорил Филип, вглядываясь в ее лицо, приобретающее здоровый цвет. – У тебя на редкость сильный организм!
Мисси сидела в кровати, укрыв ноги одеялом. После услышанных слов она небрежно пожала плечами.
– Обычный организм, – сказала она, рассчитывая, что доктор продолжит ее хвалить.
Но вместо этого Филип задумчиво молчал. Ему не верилось, что, например, прожженный здоровяк Дишер не смог улучшить своего самочувствия ни на секунду, в то время как молодая девчонка справилась с хворью за считаные дни. Давящая головная боль не давала Филипу размышлять полноценно, но одно он знал точно: он не верил ни в необычайную силу здоровья Мисси, ни в эффективность своего лечения. «Должно быть, за этим стоит что-то еще. Что, если секрет исцеления прост? – думал он. – Может, вещества, содержащиеся в некоторых продуктах, могут справиться с болезнью?»
– Скажи, – наконец заговорил Филип, – принимала ли ты что-то, кроме моих лекарств? Или, может, что-то поменяла в питании? Кто-то из поклонников приносил тебе фрукты?
– Фрукты, как же, – фыркнула Мисси, скрестив руки на груди. – Мои поклонники кружку пива себе с трудом позволяют. – Она замолчала, но настойчивый взгляд Филипа заставил ее добавить: – Да ничего я не делала с питанием, вообще почти не ела. Только вот...
Девушка осеклась, и взгляд Филипа стал еще более заинтересованным. «Глупая, глупая, глупая! – думала Мисси про себя. – И когда я научусь держать язык за зубами?» Она думала, что если сейчас скажет Филипу про отвар Лиззи, то та в его глазах станет еще более идеальной. А Мисси этого не хотела. Ее не волновало, что, возможно, отвар этой женщины сможет спасти жизни многих людей, все мысли Красотки были заняты лишь ею самой.
– Только вот что? – спросил Филип, всматриваясь в ее лицо.
Мисси мотнула головой, словно стряхивала с себя его настойчивый взгляд.
– Ничего.
Филип устало вздохнул. Невыносимая вредность легкомысленной девчонки уже не раздражала его. Отчаяние было всем, что он теперь мог чувствовать. Удрученно опустившись на кровать рядом с Мисси, Филип аккуратно взял ее за руки.
– Я прошу тебя, – прошептал он. – Твой хозяин в шаге от смерти, а после него начнут умирать остальные. Умоляю, Мисси, скажи, что помогло тебе исцелиться?
От его нежного прикосновения по коже Мисси пробежали мурашки, а шепот, которым он к ней обратился, заставил сердце в ее груди сжаться. Теперь она тем более не могла думать ни о болезни, ни о ее последствиях. Она только глупо приоткрыла рот и как завороженная смотрела в его глаза – единственную часть лица, не закрытую повязкой.
Внезапно Филип отдернул руки от ее ладоней и, инстинктивно прижав их ко рту, громко закашлял. Наблюдая за тем, как он, согнувшись, отхаркивал подступившую к горлу слизь, Мисси наконец-то пришла в себя.
– Ты тоже болен? – встревожилась она.
Филип поднял на нее заслезившиеся глаза.
– Скажи, – хрипло попросил он.
И у Мисси не осталось выбора. Глупо было хитростью бороться за объект любви, если из-за этой самой «борьбы» он мог оказаться зарытым в землю. Девушка опустила взгляд и принялась комкать свое одеяло.
– Мария Лукас на днях принесла мне отвар, – призналась она. – Как выяснилось, твоя Элизабет неплохо варит снадобья.
«Вот как? – подумал Филип. – Проклятая ведьма создала болезнь, справиться с которой под силу только ей самой?»
Не сказав ни слова, он решительно встал и направился к двери. Это становилось невыносимо. Он не позволит ненависти Шейлы все разрушить, не позволит ей так легко уничтожать невинных людей. Он заставит ее сварить ему целый чан этого напитка, а если ведьма откажется, он убьет ее. «Задушу эту дрянь прямо в лавке», – думал он в порыве неконтролируемой злости.
Наблюдая за поведением Филипа, Мисси решила, что все, что он делал до этого, было лишь способом получить от нее нужную информацию. Корыстный доктор воспользовался ее чувствами и виртуозно на них сыграл. В порыве обиды Мисси не упустила возможности сыграть и на его чувствах.
– Забавно, да? – язвительно бросила она ему в спину. – Грамотный доктор ломал голову и не нашел лекарства от хвори, а обычная женщина справилась с ней в два счета.
Вопреки ее ожиданиям, эти слова не задели его. «Ты ошибаешься, – подумал он. – Она не обычная женщина».
Прежде чем скрыться за дверью, Филип остановился и повернулся к Мисси.
– Не нужно здесь оставаться, – предупредил он. – Если есть возможность оказаться в более безопасном месте, воспользуйся ею.
Когда дверь за ним захлопнулась, Мисси неосознанно задумалась над его словами. Единственным местом, где ее неизменно ждали, был «Розовый бутон». Однако боязнь почувствовать себя менее востребованной оказалась для нее куда сильнее страха перед смертью.
Нет. Ей некуда было идти.

Несмотря на то что путь от трактира до лавки был близким, Филипу дорога показалась невозможно долгой. «Быстрее, быстрее!» – мысленно подгонял он кучера. Филип представлял, как решительно войдет и потребует у стоящего за прилавком мастера немедленно позвать его жену. Ревнивец Тодд, конечно, разозлится и не позволит ему поговорить с Лиззи. Однако у доктора был план и на этот случай: он уберет безумца со своего пути любым способом, пусть ему даже придется воспользоваться медикаментами в своих личных целях и ввести Тодду большую дозу снотворного, которая подействует всего через пару мгновений. После этой мысли Филип открыл саквояж. Оставшееся время дороги он решил посвятить поиску нужного ему препарата.
Однако это оказалось лишним: войдя в лавку, Филип не обнаружил там Тодда. За прилавком замерла Мария и тоскливо рассматривала куклу, гордо стоящую на самом видном месте. Игрушка не походила на все остальные: безумная дьявольская улыбка застыла на ее бледном узком лице, а ее широко распахнутые глаза с редкими, неестественно длинными ресницами глядели в никуда.
Заметив посетителя, Мария вопросительно уставилась на него.
– Доктор Вуд? – удивленно спросила она. – Разве хозяева вас вызывали? Мне показалось, они чувствовали себя прекрасно сегодня утром.
Мария, добрая, наивная девушка, не понимающая, что уже по горло погрязла в топком болоте ведьминских планов. Мария, не знающая, с кем оказалась связана до конца жизни. Мария, сосуд, дающий Шейле жизненные силы для того, чтобы творить злодеяния.
Филип смотрел на нее и не понимал своих чувств. Еще пару мгновений назад он готов был убить Лиззи, наплевав на то, что вместе с ней сгинет и душа девушки. Но теперь, всматриваясь в ее лицо, выражающее тревогу за людей, которые были ей никем, доктор понял, что не имел никакого права распоряжаться ее жизнью. Непорочная Мария, носящая имя Святой Девы, не должна была страдать в борьбе со злом, о котором даже ничего не знала.
– Мисс Лукас, – обратился к ней Филип. – Мне нужно поговорить с миссис Эддерли. Не могли бы вы позвать ее?
Мария замешкалась на пару секунд, но после кивнула и исчезла, поднявшись по лестнице.
Чтобы скоротать время нервного ожидания, Филип принялся рассматривать новую работу мастера, жуткий вид которой вселял в душу неприятные ощущения. «Чудовищно, – подумал он. – Тодд окончательно сошел с ума».
Спустя пару минут послышался скрип ступенек, и, взглянув на лестницу, Филип увидел Лиззи: она спускалась с гордо поднятой головой и уверенной улыбкой на лице. В руках ведьма держала небольшую, наполненную наполовину банку. «Тот самый отвар? – пронеслось в голове Филипа. – Вот так просто?» Однако, увидев, что Лиззи, подойдя к прилавку, убрала банку вниз, скрыв ее от его глаз, доктор понял: нет, это не будет просто.
– Я думала, ты придешь раньше, – сказала Лиззи вместо приветствия. – Долго же ты решался.
Филип выдержал ее насмешливый взгляд.
– Дай мне это, – сказал он, указав под прилавок. – Несколько людей остро нуждаются в таком напитке.
Лиззи усмехнулась.
– Если бы мне хотелось, чтобы все были здоровы, я бы никого не заражала. Или ты думаешь, что я просто решила поиграть в лекаря?
Филип опустил голову и покачал ею. Он устал. Устал от бесконечных попыток спасти людей, которые никак не могли увенчаться успехом. Устал от того, что ходы ведьмы нельзя было предугадать. Устал от своего бессилия перед многолетним злом.
– Зачем ты делаешь это с ними? – хрипло спросил он и поднял на нее взгляд. С трудом сдержав кашель от подступившей к горлу мокроты, Филип продолжил: – Они не сделали тебе ничего плохого, им незачем мстить. Я предал тебя, я – не они. Твое наказание должно быть направлено на меня.
Лиззи склонила голову набок и улыбнулась его недогадливости.
– Ты все еще не понял? – спросила она. – Это и есть твое наказание, Филип.
Ведьма облокотилась о прилавок и чуть наклонилась вперед, приблизившись к озадаченному Филипу.
– Разве ты не страдаешь, когда ничем не можешь облегчить человеческие муки? – продолжила она. – Разве не больно тебе наблюдать, как твои пациенты теряют остатки жизненных сил? Осознание того, что они надеются на тебя, а ты не в силах спасти их от неминуемой гибели, – это ли не высшая кара?
Ком, подступивший к горлу, не позволил Филипу дальше сдерживать кашель. Доктор захрипел, приложив кулак ко рту. «Дрянь, – думал он, не в силах озвучить свои слова. – Какая же ты дрянь».
Лиззи выпрямилась, наблюдая за ним.
– Ты тоже болен, – заключила она и, опустив руку под прилавок, достала емкость с отваром. – Я была к этому готова. Выпьешь?
Откашлявшись, Филип протянул ей открытую ладонь.
– Просто отдай это мне, – потребовал он.
– Нет, – покачала головой Лиззи. – Ты выпьешь это здесь, в моем присутствии. Я не позволю тебе отнести отвар кому-то другому. – Увидев в его взгляде сопротивление, она добавила: – Если ты воспротивишься, то умрешь, понимаешь это? И тогда погибнут остальные, ведь помочь им можешь только ты. – Лиззи кивнула на отвар. – Выпьешь, и я расскажу, как справиться с болезнью.
Филип молчал, размышляя. Исцелиться самому, когда десятки людей ждут от него лекарства, – эта мысль претила ему. Лгала ли ему Лиззи – это был вопрос, ответ на который он мог узнать только после того, как выполнит ее условия. Раздраженно подняв банку со стола, Филип поднес ее ко рту.
– Ты хитрая и лживая ведьма, – процедил он и, залпом выпив горький напиток, на мгновение скривился. – Что я должен сделать?
Лицо Лиззи озарила довольная улыбка. Она выпрямила спину и вышла из-за прилавка.
– Знаешь, я еще никому не давала шанса исправиться, никто не удостоился милости избавить себя от моей кары, – проговорила она, медленно приближаясь к Филипу. – Но от последней своей жизни я хочу получить удовольствие. Все эти жертвы – они ради тебя, Филип. Люди страдают для того, чтобы ты понял свою ошибку.
Мерно цокая каблуками по полу, Лиззи наконец оказалась рядом с ним и остановилась.
– Несмотря на твое предательство, я люблю тебя. – Ее голос стал приглушенным. – И хочу, чтобы ты любил меня в ответ. Покажи, что ты снова предан мне. Покажи, что любишь меня как прежде. – Ведьма сделала еще шаг и оказалась к нему почти вплотную. – Если мы сможем снова быть вместе, я исцелю город. Я сварю тебе снадобье, всего капля которого сможет поставить человека на ноги за считаные дни.
Филип не верил своим ушам. Не верил, что это может быть правдой. Лиззи совершила ужасные вещи, заставившие его возненавидеть ее всем своим существом. И после этого она говорит, что он должен полюбить ее?
Ее предложение вызвало в Филипе множество чувств, ярчайшим из которых был гнев. В необъяснимом для себя порыве ярости он крепко схватил Лиззи за плечи, и его налитый злостью взгляд устремился в ее глаза.
– Я хотел убить тебя прямо здесь, – прошипел он, встряхнув ее расслабленное тело. – Я до сих пор борюсь с желанием задушить тебя, и единственное, что меня останавливает, – это связанная с тобой Мария.
Лиззи смотрела на него без тени страха.
– Выходит, я оказалась достаточно умна, раз решила захватить с собой девчонку, – спокойно ответила она.
Филип с силой оттолкнул ее от себя и сжал кулаки.
– Ты чудовище! – выпалил он словно из последних сил и, развернувшись, направился к двери.
Он снова не смог ничего сделать. Снова оказался бессильным.
Лиззи поджала губы. Она не ожидала от него другого ответа – по крайней мере, сейчас. Однако то, что любимый человек видел в ней монстра, пусть и немного, но обижало ее.
– Надеюсь, ты изменишь свое мнение, – сказала она, глядя ему в спину. – Будет славно, если успеешь до первых похорон.
Жуткие слова, сказанные так просто, почти весело, заставили Филипа остановиться, но оборачиваться он не стал.
– Будь здоров, Филип, – добавила она.
Услышав удаляющийся стук каблуков, Филип вышел за дверь.
По пути до дома он старался не думать о ведьме, старался не думать ни о чем. Ему нужно было расслабиться и прийти в себя. Для того чтобы мысли прояснились и решения стали твердыми и взвешенными, необходимо было очистить разум.
Однако этому не суждено было случиться. Подъезжая к дому, доктор увидел у дверей двух человек. Ими оказались мальчишка из трактира, который принес ему весть о заболевании мистера Дишера, а также миссис Фостер – местная портниха. Мальчик был явно взволнован, и его лицо исказила гримаса ужаса, а миссис Фостер, еле стоящая на ногах, истошно рыдала.
– Вы говорили, что поможете! – Женщина набросилась на Филипа, едва он показался из повозки. – Вы обещали, что они поправятся!
Оба они явились для того, чтобы Филип поехал за ними и засвидетельствовал смерти.
Скончался мистер Дишер.
Скончался мистер Фостер.
Скончался девятилетний сын портнихи.
Если бы отчаяние всего земного шара уместилось в одном человеке, то он выглядел бы не как эта рыдающая женщина – нет, он выглядел бы как Филип Вуд.
До доктора наконец-то дошел смысл ведьминского проклятия. Она заставила его страдать сильнее, чем когда-либо. Сразу три человека погибли из-за того, что он не смог им ничем помочь. «Три человека, – сокрушался Филип. – Среди которых ребенок. Господи, ребенок!»
План отмщения был продуман Шейлой до мелочей. Ее месть была действительно прекрасной. Прекрасной и разрушительной.

Глава 23
Оставлять в домах тела, источающие смрад и заразу, показалось Филипу опасным, поэтому он настоял на том, чтобы похороны провели сразу на следующий день. Не все, конечно, оказались с ним согласны. Например, миссис Фостер в истеричном порыве требовала, чтобы ее мужа и ребенка оставили прямо так, в их же спальне. Женщину пытались вразумить, но она злилась на любые приводимые доводы. Казалось, что, будь ее воля, она бы заперлась в доме вместе с телами и легла рядом с ними, чтобы просто ждать своего часа. Однако долгим и упорным трудом родственникам удалось убедить ее в необходимости погребения.
Церковный зал был пропитан скорбью и отчаянием сильнее, чем когда-либо. Может, потому, что в зале стояло сразу три гроба. А может, потому, что каждый из немногих, пришедших на прощание, внутренне осознавал, что его и всех, кто был ему дорог, ожидала такая же участь – лежать в наспех купленном ящике и ждать, когда его холодное тело предадут земле.
Бо́льшая часть скамей пустовала. Даже те, кто был близок с семьями Дишер и Фостер, побоялись присутствовать на похоронах. Яркое подтверждение того, что болезнь оказалась смертельной и неизлечимой, заставило горожан наконец осознать ее серьезность. Больше никто не надеялся, что хворь обойдет его стороной. Никто не планировал лишний раз выходить из дома. Всякий боялся, заглянув в гроб, столкнуться с изуродованным язвами лицом.
Иезекииль смотрел на погибших и не мог отделаться от мысли, что они, холодные и бездыханные, лежали здесь из-за него. Еще три смерти упали на его плечи невыносимым грузом вины. Он должен был попытаться все исправить, должен был наконец-то отправить Шейлу в преисподнюю. Должен был... Но не мог.
У епископа было время настроить себя на прощальную речь, пока люди изредка подходили к гробам, скорбно смотрели внутрь и, не продержавшись ни минуты, возвращались на свои места один за другим. Исключением был Аарон, стоящий возле тела мистера Дишера. Он неотрывно смотрел на отца полными слез глазами, выглядывающими из-под высоко натянутой марлевой повязки. Он сожалел. Сожалел, что долгие годы избегал общения с родителем. Сожалел, что не воспринял серьезно новость о его болезни. Сожалел, что оказался так глуп.
После кончины мистера Дишера по Хэмворду волной пронеслась не только чудовищная новость о том, что болезнь смертельна, но и другая – та, что могла ненадолго отвлечь горожан от страха перед хворью. Оказалось, что скряга Дишер, несмотря на строптивый характер своего сына, завещал ему трактир и все свое состояние, размеры которого никто не мог предположить. Эта весть стала удивлением для всех, включая и самого Аарона. Наверное, только миссис Дишер знала о планах супруга, но расспросить ее об этом не представилось возможным: женщина подхватила заразу от мужа и теперь не могла выйти из дома, так что, вопреки ее желанию, не нашла в себе сил даже присутствовать на похоронах.
Никто не знал, как Аарон распорядится полученным наследством, но большинство людей предполагали, что любимая многими «Хмельная девица» перестанет существовать. «Может, он построит на том месте молитвенный дом?» – размышляли одни. «Или сделает его приютом для сирот», – отвечали им другие. Однако существовало и третье мнение, менее популярное, чем два предыдущих: кто-то считал, что порочные гены Дишера возьмут свое и Аарон рано или поздно продолжит дело отца.
Когда люди перестали подходить к гробам и расселись по местам, Филип, стоящий рядом с епископом, наклонился к нему.
– Пора, Преподобный, – тихо сообщил он. – Чем дольше вы заставите их ждать, тем хуже им станет.
Иезекииль глубоко вздохнул. Как бы сильно Филип ни был ему неприятен, епископ понимал, что доктор был прав. Он медленно распрямил плечи и открыл Священное Писание, планируя прочесть из него несколько стихов о вечности, как делал это прежде. Но каких усилий ему стоило произносить прощальную речь!
Еще никогда Иезекииль не обращался к прихожанам с чувством, что он не посредник между ними и Господом, а виноватый перед ними человек. Прежде епископ ощущал себя выше людей, а теперь, напротив, ему казалось, что он был грешнее каждого из них. Он чувствовал себя самозванцем, недостойным стоять перед ними, не имеющим права говорить с ними от лица Всевышнего, и прихожане впервые за много лет услышали, как голос Преподобного дрожал. Однако он нашел в себе силы хотя бы как-то проводить усопших в вечную жизнь, а оставшихся здесь – приободрить Божьим словом. Менее убедительно, чем обычно, но ему это удалось.
Когда прощание закончилось и люди вслед за унесенными гробами отправились на кладбище, Филип и Иезекииль остались одни. Епископ молчал, слабо надеясь не услышать от доктора слов, с которыми он должен был согласиться, но Филип рассеял тишину:
– Так больше не может продолжаться, – сказал он, следуя за Иезекиилем в направлении скамейки. – Шейла уничтожит все живое, если мы и дальше будем бездействовать.
Иезекииль, ничего не ответив, сел и уставился перед собой. «Замолчи, – мысленно обращался он к Филипу. – Пожалуйста, замолчи».
Но доктор не собирался молчать.
– Люди мучились в невыносимых страданиях, а теперь начали погибать, – отчаянно твердил он, шагая из стороны в сторону. – Вы говорите, что нужно подумать, но терять время на размышления больше нельзя. Пора начать действовать, Преподобный, пора искоренить зло.
Иезекииль слушал его и соглашался с каждым словом. Соглашался, но не мог сказать об этом. Страх, сидевший в глубине его души, успокаивающе шептал: «Не спеши, подожди еще». И он прислушивался к этому тихому голосу, не хотел, но прислушивался.
Филип продолжал говорить. Его настойчивые слова врезались в сердце епископа и, оставшись внутри, боролись с находящимся там же желанием пожертвовать жизнями людей ради того, чтобы наконец-то прервать свою.
– Хватит, – не выдержал Иезекииль. – Прекратите твердить одно и то же.
Филип замолчал и непонимающе взглянул на него. Епископ глубоко вздохнул.
– Я устал, – честно признался он. – Устал от жизни. Вы говорите о страданиях людей, но ни разу не подумали о моих страданиях. А они есть, доктор Вуд, и их немало. – Он замолчал, чтобы вдохнуть глубже, и продолжил: – Я живу на этом свете сто пятьдесят четыре года, девяносто семь из которых мучаюсь от болезни, застывшей во мне на самом пике ее развития. Думаете, это не больно? Думаете, мне просто каждое утро поднимать себя на ноги?
Филип слушал епископа, но никак не мог понять, к чему он ведет.
– Что вы хотите этим сказать? – спросил он.
Иезекииль некоторое время смотрел на него, стараясь распознать, действительно ли доктор не понимал его.
– Вечная жизнь на земле – проклятие, а не благословение, – объяснил он. – Ведьма обрекла меня на нее, сказав, что только она сама сможет избавить меня от мучений. – Он еще раз искоса взглянул на Филипа. – Я хочу закончить эту жизнь, доктор Вуд. И для этого есть только один способ.
Филип выглядел озадаченным. Как пуля в висок, неожиданно и резко до него дошло осознание, что все это время ему мастерски морочили голову. Старый епископ был тем, от кого он не ждал подвоха, но именно он оказался лгуном, преследующим свои цели.
– То есть вы знали, что болезнь неизлечима, но все равно отправили меня на поиски лекарства, – рассуждал он вслух, стоя над Иезекиилем. – Вы знали, что заболевших ждет смерть, но продолжали тешить надеждой на лучшее и меня, и их.
Иезекииль поднял на него виноватый взгляд. Он привык слушать о грехах других людей, но никогда не думал, что когда-нибудь сам станет признаваться кому-то в своих согрешениях.
– Простите меня, доктор, – проговорил он. – Я знаю, что поступал ужасно. Но я так устал.
Филип покачал головой и перевел взгляд на свечи. Крошечные яркие огоньки дрожали, отражая душевное состояние двух находящихся в зале мужчин. Им обоим было страшно, но кое-что отличало их друг от друга. Один был полон решимости переступить через свой страх, побороть его, в то время как другой смирился со своим малодушием, хранил его внутри себя и не собирался отпускать.
Филип боролся со своими эмоциями. С одной стороны, ему хотелось выругаться, сказать Иезекиилю все, что он думал о нем в тот момент, но с другой – он понимал, что человек, находящийся рядом с ним, был церковным служителем, и нагрубить ему означало нагрубить самому Господу. «Однако Всевышний позволил истязать себя на кресте ради спасения человечества, – размышлял Филип. – А эгоистичный старик обрекает людей на смерти ради исполнения своего желания». Эта мысль помогла ему отделить епископа от того, кому он служил. Филип повернулся к Иезекиилю.
– Вы такое же древнее зло, как и Шейла, – сказал он. – Вы не пытаетесь помочь, а, напротив, мешаете мне хотя бы попробовать избавить нас всех от разрушительной силы. Вы слабый и никчемный человек и недостойны называться Преподобным.
Иезекииль слушал его, уронив голову на руки. То, что он давно о себе знал, но старательно прятал в самую глубину сознания, было высказано другим человеком. Внутренне соглашаясь с каждым услышанным словом, Иезекииль заплакал. Настал его момент для раскаяния.
В полумраке от редко зажженных свечей и блеклых лучей заходящего солнца, лениво проникающих в окна, старый епископ исповедовался человеку, которого прежде ненавидел. Он рассказал Филипу обо всех своих терзаниях, о невыносимой тяжести вины, лежащей на его ссутуленных плечах. Рассказал о том, как отчаянно надеялся оставить Шейлу здесь как можно дольше, чтобы каждую ночь засыпать с мыслью о возможности избавить себя от мучений, которые приносило ему ее проклятье. Иезекииль поведал доктору о том, с каким трудом ему далось решение уничтожить Шейлу тогда, когда она сделала его вечным заложником невыносимой болезни. Слова буквально лились потоком не для того, чтобы себя оправдать, – нет, он просто хотел выговориться.
Его искренняя исповедь заставила Филипа смягчиться. Он больше не видел в Иезекииле трусливого старика, наоборот, перед ним внезапно предстал человек, ставший слабым из-за того, что когда-то оказался достаточно сильным для принятия верного решения.
После слезного раскаяния Иезекииль постарался взять себя в руки.
– Не думаю, что болезнь уйдет со смертью Шейлы, – сказал он, вытирая с морщинистых щек остатки влаги. – Что вы тогда будете делать?
– Нужно смириться с тем, что многих спасти не удастся, – ответил Филип. – Но мы могли бы по крайней мере предотвратить распространение заразы. Для этого нам потребуется большое помещение, куда можно будет отправить всех зараженных. К сожалению, их дни будут сочтены, но благодаря этому мы сможем спасти остальных. – Не желая размышлять над следующим вопросом самостоятельно, он добавил: – Только где нам найти такое помещение?
Иезекииль задумался. Где-то внутри него вновь заговорил мерзкий голос: «Не давай ему ответа, потяни время хотя бы еще немного», – шептал, казалось, сам дьявол, но епископ усилием воли заставил его замолчать.
– Аарону Дишеру достался в наследство целый трактир, – проговорил он, не веря, что действительно делает это. – Насколько мне известно, там есть спальни, но и другую его площадь можно будет использовать, для того чтобы уложить больных, если найти достаточное количество матрасов. – Заметив во взгляде Филипа интерес, епископ продолжил: – Аарон, конечно, собирается закрыть заведение. Если я предложу ему использовать трактир в благих целях, то он не откажется.
Филип кивнул, задумчиво глядя перед собой.
– Если Аарон и правда согласится помочь, – подытожил он, – то у нас получится сохранить много жизней.
Они молчали, до конца не веря в то, что совместными усилиями наконец смогли соорудить хотя бы какой-то план. Но вопрос о том, каким образом уничтожить Шейлу, все еще витал в воздухе, не давая покоя никому из них.
Иезекииль медленно поднялся и посмотрел в глаза Филипу. Он уже рассказал ему то, что долгое время утаивал ото всех, а потому следующее признание далось ему без особого труда.
– Думаю, вы понимаете, что мне не хватит духа избавиться от Шейлы. Так что, доктор Вуд, эта задача ложится на ваши плечи. Я знаю, что после всего вы доверяете мне в разы меньше, поэтому, конечно, имеете полное право не посвящать меня в свои планы. Однако клянусь, что теперь я не стану вам препятствовать.
Филип не хотел нести груз ответственности самостоятельно, так что по-прежнему планировал делиться с Иезекиилем каждой приходящей в голову мыслью. Ко всему прочему, он не забывал, что убийство ведьмы означало и смерть Марии, а решиться на такой шаг в одиночку он никак не мог.
Задумчиво глядя на стекающие по свечам капли воска, Филип поделился своей идеей:
– Она сказала, что все еще ждет от меня преданности и любви. Кажется, я знаю, как мы можем поступить.

Глава 24
С самого утра Тодда не покидало плохое предчувствие. Может, дождь, барабанящий по стеклам изо всех сил, поселил в его душе непонятный страх. А может, дело было в непрекращающемся процессе над новыми макетами. Однако, хоть его рабочий ритм и подразумевал всего пару часов сна в сутки, мастеру все-таки казалось, что дело в другом. Что-то иное распирало его голову изнутри, спазмами сводило живот и без остановки твердило: «Что-то произойдет, что-то точно случится».
Так или иначе, в этот день Тодд решил не заглядывать в мастерскую. Он не думал, что нуждался в отдыхе, – нет, ему просто хотелось провести весь день в компании Лиззи. Все его мысли были заняты этой женщиной, а потому скверное предчувствие надвигающейся беды он также связывал с ней. Тодд планировал не отходить от Лиззи ни на шаг, чтобы точно быть уверенным, что с ней ничего не произойдет.
Лиззи проснулась от нежных касаний пальцев Тодда, которыми он вырисовывал незамысловатые узоры на ее плече.
– Ты не в мастерской? – удивленно спросила она, приняв сидячее положение.
Тодд улыбнулся и поднес ее ладонь к своим губам.
– Я слишком много работал в последние дни, – сказал он. – И уделял тебе неприлично мало времени. Сегодня мне хочется весь день провести с тобой.
Лиззи довольно улыбнулась ему в ответ, хотя происходящее ее не радовало. Беспричинные касания Тодда, его частые приливы нежности и приступы необузданной ревности успели ей наскучить. Она не могла сказать об этом, но на самом деле ей нравилось, что увлеченный работой мастер на время оставил ее в покое. «Ничего, – подумала Лиззи. – Скоро это прекратится».
Она была уверена, что в самое ближайшее время Филип одумается и они вновь будут вместе. Тогда она и решит, каким способом избавиться от надоедливого Тодда, чтобы он наконец прекратил им мешать.
– Сегодня на редкость мерзкая погода, – заметила Лиззи, прислушиваясь к дождю.
Но Тодд не хотел говорить о погоде.
– Я люблю тебя, – сообщил он совершенно неуместно.
– Я тоже тебя люблю, милый, – ответила Лиззи, борясь с раздражением.
Тодд положил голову ей на колени. Он не знал, как унять разрастающуюся внутри тревогу, и надеялся, что разговор с любимой женщиной и ее прикосновения помогут ему хотя бы ненадолго отвлечься от неприятного чувства.
Они провели в постели все утро, обсуждая планы на совместное будущее. Тодд был уверен, что его новые куклы произведут впечатление на каждого и слух о них разойдется по всей стране. Тогда у супругов станет достаточно средств для того, чтобы перебраться в столицу и открыть там лавку игрушек. Все будут знать имя Тодда Эддерли, а он без конца будет рассказывать каждому о женщине, которая его вдохновила.
Теплые объятия Лиззи заставили тревожное чувство покинуть сознание Тодда, и утро стало по-настоящему прекрасным. Однако, как известно, все прекрасное когда-то заканчивается, и им пришлось выбраться из постели, чтобы открыть лавку.
Вспышка болезни заставила горожан запереться в своих домах, так что посетителей стало в разы меньше. Поэтому Тодду был ценен каждый, кто собирался купить пусть даже самую дешевую игрушку.
Когда Тодд стоял за прилавком, бросая частые взгляды на Лиззи, расположившуюся в кресле с книгой в руках, отступившая тревога вновь начала набирать обороты. Мастер нервно постукивал по деревянной тумбе и ждал, когда Мария наконец-то закончит уборку в мастерской. Тогда она смогла бы встать за прилавок, а они с Лиззи вернулись бы в спальню, чтобы продолжить наслаждаться спокойствием в объятиях друг друга.
Звук открывающейся двери вывел Тодда из тоскливых размышлений, и порог лавки переступил невысокий мужчина. Мастер принял его за покупателя, а Лиззи сразу узнала в посетителе кучера, управляющего повозкой Филипа.
– Добрый день, – сказал кучер. – Меня прислал доктор Вуд.
Тодд насторожился.
– Зачем?
Кучер достал из кармана сложенный лист бумаги и, подсматривая в него, принялся объяснять, словно не смог запомнить всего пару написанных там фраз.
– Доктор Вуд приглашает мисс Лукас на осмотр, – начал кучер, старательно вчитываясь в текст. – Организм девушки ослаб после перенесенной ранее инфекции, поэтому она с легкостью может подхватить гуляющую по городу хворь. – Он оторвал взгляд от бумаги и продолжил самостоятельно: – Доктор Вуд очень беспокоится о своих пациентах, поэтому хочет убедиться, что здоровью мисс Лукас ничего не угрожает. Дождь сегодня на редкость сильный, так что он прислал за ней повозку.
Лиззи стремительно встала с кресла и вмешалась в разговор:
– Очень мило с его стороны, – улыбнулась она и перевела взгляд на Тодда. – Марии действительно не помешает осмотр, и мне бы хотелось ее сопроводить.
Она сразу поняла, зачем был нужен этот спектакль. Бóльшая часть их встреч с Филипом происходила именно из-за плохого самочувствия Марии, так что этот внезапный осмотр наверняка был лишь предлогом для их свидания. «Он понял, – думала Лиззи. – Наконец-то понял силу моей любви и осознал, что не хочет меня терять».
– Она может доехать и сама, – возразил Тодд. – Тебе незачем опекать ее.
Лиззи обхватила его руку и мягко потянула его за собой в сторону лестницы, чтобы их спор не ввел кучера, сконфуженно почесывающего затылок, в еще большее замешательство.
– Мария еще совсем молода, и она чувствует себя некомфортно наедине с мужчиной, – объяснила Лиззи. – Прежде я сопровождала ее, зачем теперь что-то менять?
Тодд уверенно замотал головой.
– Я чувствую, что с тобой произойдет что-то ужасное, – честно сказал он. – Сегодня ты должна остаться дома.
– Ох, милый. – Лиззи приложила ладонь к его щеке. – Ты напрасно беспокоишься. Вот увидишь, осмотр пройдет совсем быстро и без всяких последствий. К тому же доктор Вуд любезно прислал за нами повозку, и, я уверена, обратно мы тоже приедем на ней. Так что я вернусь совсем скоро, и за это время не успеет произойти ничего страшного.
Тодд упрямо стоял на своем, так что их спор затянулся, но путем уговоров, убеждений и успокаивающих слов Лиззи в конце концов удалось его убедить. С тяжестью на душе и еще более усилившейся тревогой Тодд согласился отпустить ее.
– Умоляю тебя, не задерживайся, – попросил он, помогая ей забраться в повозку.
– Конечно, – ответила она. – Мы не проведем там ни единой лишней минуты.
Когда повозка тронулась с места, Лиззи в предвкушении закрыла глаза. Все, сказанное Тодду, было ложью. Она заранее знала, что пробудет в доме доктора настолько долго, насколько это будет возможно. О, как он будет раскаиваться перед ней! С какими слезами станет говорить об осознании своей ошибки! И она простит его, конечно же простит. Она уже его простила.

Филип то проверял часы, то смотрел в окно, надеясь наконец-то разглядеть в нем приближающуюся к дому повозку. По его расчетам, кучер должен был привезти дам еще пятнадцать минут назад. Они уже неприлично задерживались, и Филип боялся, что что-то могло пойти не так.
– Вы уверены в том, что собираетесь сделать? – Хриплый голос вывел его из размышлений.
Филип задвинул шторы и повернулся к Иезекиилю.
– Да, – твердо ответил он. – А вы?
Епископ сидел в кресле и перелистывал страницы лежащей на его коленях книги, даже не пытаясь вчитываться в написанный текст.
– Нет, – честно сказал он. – Не уверен.
Филип медленно подошел к нему.
– Вам страшно, – заключил он, наблюдая, как дрожащие пальцы епископа терзали книжные страницы. – Я тоже боюсь.
Он некоторое время нервно ходил из стороны в сторону, а после вновь остановился возле Иезекииля.
– Вы можете уйти, – предложил он. – Вам необязательно здесь находиться.
Иезекииль устало покачал головой.
– Нет, – тихо сказал он. – Я должен присутствовать.
Сквозь громкий шум дождя послышался едва различимый стук лошадиных копыт. Филип быстрым шагом направился к окну и вновь раздвинул шторы.
– Они здесь, – сообщил он епископу. – Обе.
Иезекииль неуверенно поднялся и ощутил предательскую дрожь в ногах, которая едва не заставила его упасть. Филип указал в сторону коридора, и епископ, следуя обговоренному плану, направился в комнату, в которой должен был находиться. Прежде чем отойти от доктора на достаточное расстояние, Иезекииль обернулся.
– Да пребудет с вами Господь, доктор Вуд, – скорбно проговорил он. – Да придаст он вам сил.
Филип коротко кивнул. Ему хотелось верить, что все, что должно произойти дальше, действительно являлось тем, к чему вел его Всевышний.
Дверь в комнату распахнулась, и в нее вальяжной походкой вошла Лиззи, позади которой неуверенно семенила Мария. Встретившись с ними, Филип почувствовал, что его дыхание участилось.
– Добрый день, миссис Эддерли, – поздоровался он, стараясь выглядеть уверенным. – Добрый день, мисс Лукас. Извините, что заставил вас проделать этот путь в столь неприятную погоду, и благодарю, что вы согласились приехать.
– Пустяки, доктор Вуд, – ответила Лиззи за них обеих.
Филип мялся, не решаясь хоть на немного приблизить момент, которого так сильно боялся. Осознав, что он проявляет слабость, совсем как Иезекииль, он заставил себя собрать в кулак всю имеющуюся в нем волю.
– Пожалуйста, мисс Лукас, – обратился он к Марии, указывая в сторону своего кабинета. – Пойдемте.
Когда девушка скрылась в коридоре и Филип собрался пойти за ней, Лиззи его остановила.
– Постой, – прошептала она, подойдя к нему. – Давай поговорим. Ты ведь за этим прислал за нами?
Филип выдохнул и ненадолго закрыл глаза, перед которыми все плыло от волнения.
– Да, – сдавленно произнес он. – Мы обязательно поговорим. Но немного позже.
Лиззи довольно улыбнулась.
– Хорошо, я подожду. Мне нравится, что ты вновь стал кроток.
Филип ничего не ответил и, войдя в кабинет, оказался наедине с Марией. Девушка смущенно переплетала пальцы, чувствуя, что ее нахождение здесь бесполезно. Она думала, что вместо осмотра, который, по ее ощущениям, совсем ей не требовался, могла заниматься уборкой, а после отпросилась бы у хозяев посетить родных. О, как она соскучилась по своей семье!
Под обеспокоенным взглядом молчаливого Филипа Марии стало более некомфортно.
– Как вы себя чувствуете, мисс Лукас? – наконец заговорил доктор.
– Замечательно, – робко улыбнулась Мария. – У меня нет никаких жалоб, поэтому я очень удивилась, что вы позвали меня.
Филип сжал челюсть. Конечно, она не нуждалась в осмотре и ни в каких медицинских вмешательствах. Она должна была спокойно провести этот день в привычной для себя рутине. Должна была и дальше зарабатывать деньги и кормить семью. Мария, юная светлая Мария, она не заслуживала стоять в этом кабинете, неуклюже переминаясь с ноги на ногу и даже не подозревая, что ее ждет.
– Это очень хорошо, мисс Лукас, – хрипло ответил Филип, стараясь не смотреть ей в глаза. – Чтобы и дальше поддерживать ваше состояние, я должен... – Он запнулся, собираясь с силами, чтобы произнести следующие слова: – Я должен ввести вам препарат, который поможет вашему организму защититься от болезни.
Он, все еще не поднимая взгляд на нее, указал рукой на стоящую в углу кровать. Мария, хоть и боялась инъекций, решила довериться доктору и послушно легла на предложенное место.
«Ты еще можешь не допустить этого, – говорил Филип сам с собой, медленно подходя к тумбе, на которой находился заранее подготовленный раствор и шприц. – Ты можешь сказать ей уйти, можешь выронить флакон. Пока не поздно, ты можешь сделать все что угодно».
– Это очень больно? – обеспокоенно спросила Мария, закатывая рукав своего платья.
Филип посмотрел на девушку. Под ее чистым доверчивым взглядом ему стало дурно. В попытке скрыть слезы, подбирающиеся к его глазам, доктор отвернулся к тумбе и окунул иглу шприца в раствор.
Когда все было готово, Филип вновь повернулся к Марии и заметил низкую худенькую фигуру, стоящую возле кровати. «Не смотри, – мысленно обратился он к призраку. – Ты не должна это видеть».
Но Эшли Парсон либо не могла прочесть его мысли, либо не собиралась к ним прислушиваться. Она продолжила стоять на месте, широко распахнув глаза, словно контролировала каждое действие доктора.
Протерев сгиб локтя Марии ватой, смоченной в спирте, Филип наконец ответил на ее вопрос:
– Будет немного больно.
Мария зажмурилась и тихо пискнула, когда острая игла проникла под ее кожу.

Лиззи сидела в кресле, постукивая пальцами по деревянному подлокотнику. Она изредка бросала взгляд на часы, всякий раз надеясь, что Филип вернется с минуты на минуту. Когда ведьма увидела очертания тела, показавшегося в темноте коридора, она сперва обрадовалась, но стоило силуэту выйти на свет – и ее лицо вмиг выразило сразу две эмоции: разочарование и удивление.
– Ты? – спросила она у подходящего к ней епископа. – Что ты здесь делаешь?
Скорбное выражение лица Иезекииля и факт его присутствия не сулили ничего хорошего, но Лиззи старательно отогнала от себя скверное предчувствие.
– Испугался, что хворь и тебя захватит? – поддразнила она епископа. – Не беспокойся, твое проклятье способно справиться с любой болезнью.
Иезекииль заметил, что движения ее пальцев стали быстрее, и понял, что за напускной веселостью ведьмы скрывался страх. Она нервничала.
Давящая боль в сердце стала подтверждением того, что ему было жаль ее. Иезекииль знал, что его слова не заставят ведьму моментально отречься от всех ее убеждений, однако не сказать их он не мог.
– Скоро все закончится, Шейла, – вкрадчиво проговорил он. – Я прошу тебя об одном: покайся, пока не поздно, и Господь простит тебе твои грехи.
Лиззи неуверенно хохотнула и покачала головой. Продолжив перебирать пальцами, она внезапно ощутила, что некоторые из них перестали ее слушаться. В ужасе распахнув глаза, ведьма посмотрела на свою руку: еще недавно мягкая и теплая ладонь медленно приобретала свой первоначальный вид, превращаясь в серую руку бумажной куклы.
– Нет... – тихо проговорила Лиззи.
Она попыталась подняться, но не смогла пошевелить ногами.
– Нет, нет! – выкрикнула ведьма, мотая пока еще двигающейся головой. – Вы не могли это сделать!
Она резко затихла и вперилась взглядом в руки, стремительно теряющие человеческий вид. Все было кончено. Не было смысла выть и выкрикивать ругательства. Все, что чувствовала Лиззи в этот момент, – тяжелое опустошение, обрушившееся на нее слишком резко. Она не была к этому готова.
– Опять, – прошептала Лиззи. – Это опять произошло. Все случилось так же, как и всегда.
Наверное, такой была ее участь с самого начала, с первой ее жизни: любить и страдать от собственной любви. Предательство поджидало ее всякий раз, когда она пыталась кому-то довериться. Шейла, улыбчивая девушка с кудрями – она никогда не желала зла, просто не умела по-другому. Но теперь это было неважно. Впредь она не ощутит боли измены, не станет заложником светлых чувств. Она больше не вернется.
Сдавленный крик раздался из кабинета и глухо прокатился через коридор. Лиззи подняла на Иезекииля угасающий взгляд, и выступившая на ее глазах влага тут же впиталась в бумажную кожу.
– Ты победил, – с горечью произнесла она, едва шевеля губами. – Я не ожидала.
По щекам Иезекииля потекли слезы. Он закрыл глаза и опустил голову, стараясь не думать о том, что творилось в кабинете доктора, зная наверняка, что происходящее там было чудовищным.
Он не ошибался.
Введя раствор, Филип отступил от кровати. Он наблюдал за тем, как Мария, сжав челюсть, терпела боль, разливающуюся по ее телу, и понимал, что пути назад уже не было.
– Больно, – сдавленно произнесла Мария, запрокинув голову. – Почему так больно?
Филип больше не мог сдерживать слезы.
– Прости меня, – прошептал он, отступая все дальше. – Пожалуйста, прости меня.
Когда его спина коснулась стены, а из горла Марии раздался приглушенный крик, Филип не смог держать себя и сполз вниз. Он руками обхватил согнутые ноги и уперся лицом в колени, продолжая бормотать, словно в бреду:
– Прости меня. Прости. Пожалуйста, прости.
Крик Марии становился громче с каждой секундой, пока не стал истошным. Звонкий и пугающий, он врезался в барабанные перепонки и, словно разрезая их, отражался резкой болью в ушах.
Казалось, что это длилось непомерно долго. Целую вечность Мария металась по кровати. Целую вечность она кричала. Целую вечность Филип вымаливал у нее прощение, беззвучно двигая губами. Но в одно мгновение стало тихо.
Тишина казалась такой странной и неестественной, что Филип сперва подумал, что он оглох. Подождав некоторое время, он наконец решился поднять голову и посмотреть вперед: Мария неподвижно лежала на кровати.
Филип неуверенно встал на ноги и, обессиленно покачиваясь из стороны в сторону, подошел к телу девушки. Ее глаза были широко распахнуты, а рот – разинут. Выражение лица Марии отчетливо передавало те страдания, в которых она умирала.
– Прости, – еще раз сказал Филип и провел ладонью вниз от ее лба, чтобы веки накрыли ее потухший взгляд.
Бледный, взмокший от слез и пота, доктор вышел из кабинета и направился в гостиную, где оставил Лиззи. Войдя в комнату, он увидел большую бумажную куклу, сидящую в кресле. Выражение, застывшее на ее лице, было на удивление спокойным. Шейла уходила достойно.
Иезекииль стоял на коленях у подола ее платья. Сложив руки у груди и закрыв глаза, он неразборчиво бормотал.
Филип всем телом оперся о стену и тяжело выдохнул. Все было позади, но это не приносило никакого облегчения.
– Пытаетесь отмолить ее душу?
Иезекииль поднял на него взгляд, но ничего не ответил и продолжил неслышно шептать. Спустя несколько минут он закончил, отчетливо выговорив: «Аминь!», и поднялся.
– Ее душе уже ничего не поможет, – ответил он. – Я молился за упокой мисс Лукас.
Филип кивнул. Продолжая стоять у стены, устало опустив руки, он повернул голову в сторону куклы. «Было ли ей больно? – подумал он и тут же сам ответил на свой вопрос: – Очевидно, нет». Это казалось ему несправедливым: ни в чем не повинная Мария погибла в страданиях, в то время как глубоко грешная ведьма спокойно испустила дух.
– Она любила вас, – внезапно сказал Иезекииль, проследив за его взглядом. – По-настоящему любила.
Филип повернул голову к епископу и поджал губы, не зная, как реагировать на его нелепое высказывание.
– Она не умела чувствовать ничего, кроме ненависти, – ответил он.
Иезекииль печально нахмурил брови.
– Шейла была готова уничтожить все живое ради того, чтобы вы были вместе, – сказал он. – Она не знала других способов, и это скверно. Но ее чувства к вам были светлы и чисты, доктор Вуд.
Филип покачал головой, не желая продолжать этот разговор. Епископ знал, что он не понимал его. Никто не знал Шейлу так хорошо, как Иезекииль. Никто не понимал, что ведьма, обладающая разрушительной силой, когда-то была юной целительницей, желающей помочь каждому.
В памяти епископа возник образ десятилетней девочки, которая, держась за руку матери, впервые переступила порог церкви в Айрише.
Иезекииль простил ее. Простил за все мучения, которые она заставила его испытывать долгие годы. Простил за то, что посланные ею страдания не прекратятся никогда.
– Вам стало легче? – спросил Филип. – Вы чувствуете, что поступили правильно?
Иезекииль молчал, неотрывно глядя на сидящую в кресле куклу. Он многое хотел сказать, но ограничился двумя простыми фразами:
– Мы поступили правильно, доктор Вуд. Но легче от этого не стало.

Глава 25
Первое время после того, как экипаж доктора тронулся, увозя Лиззи, Тодд чувствовал себя спокойно. Он старательно внушал себе, что с ней все будет в порядке, и первые полчаса ему это удавалось. Но после к нему вернулось неприятное чувство.
Тодд пытался занять себя хотя бы чем-то: протирал на полках пыль, которой там не было, переставлял игрушки на витрине, оценивал результат и возвращал их на прежние места. Он делал все, чтобы унять беспокойство внутри себя, но оно не собиралось сдаваться. Тревога наполняла его все больше, вгрызалась в мозг и пускала свои корни вниз, переплетая их в самом центре его груди. Она становилась сильнее с каждой минутой, пока в конце концов не переросла в панику.
Тодд больше не мог оставаться на месте. Он вышел из-за прилавка и быстрым шагом пересек комнату от одного угла к другому, а после повернул обратно. Он проделывал этот маршрут бесконечное множество раз. Богатое воображение мастера не рисовало ему чудовищных картин, он не представлял себе того, что могло случиться с Лиззи, но от этого становилось только хуже. Тодду все не удавалось уловить, чего он боялся. Однако, несмотря на это, страх окутывал его все плотнее до тех пор, пока Тодду не стало трудно дышать: он физически ощутил, как сжались его легкие и сдавилось горло.
Лиззи не возвращалась домой уже больше часа. Тодд понял, что не мог ждать. Подойдя к прилавку и достав из тумбы связку ключей, мастер поднялся на второй этаж, чтобы облачиться в плащ. Тодд не отдавал себе отчета, что выходить из дома в такую погоду было безумством, и, конечно же, он даже не задумывался о том, что плащ не был в состоянии защитить его от такого сильного ливня. Его сознание затуманило предчувствие надвигающейся опасности.
Выйдя из лавки, Тодд трижды повернул ключ в замочной скважине и, обернувшись, встретился с плотной стеной дождя.
Такая погода совсем не подходила для пешей прогулки. Ноги погружались в слякоть, а мерзкая грязь прилипала к подошве обуви, из-за чего приходилось прилагать усилия для каждого нового шага. Струи дождевой воды хлестко ударяли по лицу, и смотреть вперед было невозможно. Однако, несмотря на эти препятствия, Тодд упрямо двигался дальше. Он не разбирал дороги и выстраивал свой маршрут не столько по памяти, сколько наугад.
«Пусть я встречу их по пути, – мысленно молился Тодд. – Пожалуйста, пусть эта чертова повозка пронесется мимо меня! Тогда бы это значило, что Лиззи возвращается домой».
Но ему не суждено было услышать ни хлюпающие звуки копыт лошадей, быстро передвигающихся по вязкой грязи, ни скрип колес. Раскаты грома и журчание дождя, с плеском разбивающегося о лужи, – это было все, что доходило до его слуха.

Из холла послышались тяжелые шаги.
Филип резко отпрянул от стены и, встревоженно посмотрев на дверь, перевел взгляд на епископа.
– Я не думал о том, что сегодня кто-то придет сюда, – обеспокоенно сказал он.
Лицо Иезекииля не выразило никаких эмоций. Он понимал, что прятать куклу было бесполезно. Шаги звучали так, словно нежданный гость был совсем близко, а значит, они не успели бы ничего сделать, как бы ни торопились.
Тяжелая дверь распахнулась с такой силой, что едва не ударилась о стену. На пороге гостиной стоял насквозь промокший Тодд Эддерли.
– Где она? – громко спросил он. – Где моя жена?
Его пытливый взгляд прошелся по комнате и остановился на кресле, где неподвижно сидела некогда живая кукла. Глаза Тодда широко распахнулись.
– Лиззи! – воскликнул он и бросился к бумажному телу.
Едва не поскользнувшись на прилипшей к подошвам грязи, он добрался до цели и наклонился, всматриваясь в блеклые глаза. Тодд коснулся ее шершавой щеки, и влага с его пальцев тут же впиталась в бумагу, оставив на ней темный след.
Не веря тому, что он видел перед собой, Тодд выпрямился и принялся крутить головой, переводя наполненный яростью взгляд с епископа на доктора и обратно.
– Что вы с ней сделали? – выкрикнул он так, что находящимся в комнате стало жутко.
Продолжая без остановки повторять свой вопрос, Тодд бросился к Филипу и, оказавшись к нему вплотную, раскрыл ладони и с силой сжал их на шее доктора.
– Верни ее! – кричал Тодд, всматриваясь в глаза Филипа обезумевшим взглядом. – Верни ее мне!
Тодд был слабее, и Филип знал это. Он постарался мягко отстранить его, но Тодд лишь крепче вцепился в его шею. Тогда Филип схватился за его запястья, отвел их в стороны и с силой оттолкнул его от себя. Упав на пол, Тодд, словно по волшебству, моментально забыл о предмете своей ярости. Встав на четвереньки, он ползком направился к креслу.
Вид промокшего мужчины, ползущего по полу, оставляя позади две ярких полосы тянущихся за ним разводов грязи, вселил ужас в тех, кто за ним наблюдал. Оказавшись возле куклы, Тодд встал на колени.
– Лиззи... – прошептал он, теребя подол ее платья. – Поговори со мной, Лиззи!
Лицо Иезекииля исказило выражение неконтролируемой скорби.
– Мистер Эддерли, я пытался сказать вам об этом... – начал он, но Тодд его уже не слышал.
– Я ведь просил тебя остаться дома, – продолжал шептать безумец, покрывая поцелуями твердые ладони куклы. – Почему ты не послушала меня, почему?
Он больше не обращал внимания на присутствующих в комнате. Встав на ноги, Тодд бережно поднял куклу с кресла. Она была легкой, практически невесомой: только пышные юбки платья придавали пустому бумажному каркасу хотя бы какую-то тяжесть.
– Пойдем домой, Лиззи, – проговорил Тодд. – Там тебе станет лучше, я обещаю.
Глядя вслед неуклюже шагающему Тодду, покидающему комнату с куклой на руках, Иезекииль спросил без тени надежды в голосе:
– Ему можно будет как-то помочь?
Филип устало покачал головой.
– Нет, – выдохнул он. – Тодд Эддерли окончательно лишился рассудка.
Выходя на улицу, Тодд не думал о последствиях, с которыми ему придется столкнуться.
– Все хорошо, Лиззи, – успокаивающе твердил он. – Скоро мы будем дома.
Он прошел не так много, когда обнаружил, что плотная бумага, из которой состояла кукла, начала стремительно намокать. Он всмотрелся в лицо, теряющее очертания из-за хлестких ударов воды, и его взгляд сделался испуганным.
Тодд принялся метаться из стороны в сторону, пытаясь найти хоть какое-то место, где можно было спрятаться, но его окружал лишь непрекращающийся дождь. Тодд расстегнул свой плащ и попытался накрыть им любимое тело, но все было тщетно: вода проникала в бумагу все глубже, полностью стирая оставшиеся очертания кукольного лица. Тодд бросился вперед в направлении лавки, надеясь донести до дома хотя бы основную часть ее тела, будучи уверенным, что в таком случае ему удастся поправить все остальное.
– Потерпи, Лиззи! – выкрикивал он, пытаясь перекричать шум дождя.
Спустя несколько минут Тодд поскользнулся на грязи и упал на колени. Только тогда он обратил внимание на свои руки, и его глаза наполнились ужасом.
Бумажное тело куклы размягчилось, и его остатки стремительно растворялись под непрекращающимся ливнем.
В руках он держал только холодное промокшее платье.

Эпилог
Смерть Марии Лукас заставила скорбеть многих, однако ни для кого она не стала удивлением: большинство людей помнили ее бледной официанткой, едва волочащей ноги. «Она еще тогда страдала от какого-то недуга, – говорили люди. – Немудрено, что новая зараза быстро расправилась с ней».
Равно как и практически никто в Хэмворде не задумывался о том, куда пропала супруга Тодда Эддерли: каждый просто принял тот факт, что красавица Лиззи исчезла так же внезапно, как и появилась. Услышать от Тодда объяснения по этому поводу не представилось возможным: мастер закрыл лавку и заперся в своем доме, игнорируя любого, кто пытался пообщаться с ним.
Утомленные от страха перед болезнью горожане почти не перешептывались об этих событиях. Их волновало другое: сможет ли доктор Вуд избавить от хвори их близких?
И он смог. Удивительно, но, после того как ведьма сгинула, созданная ею болезнь стала поддаваться лечению. Горожане думали, что их доктор оказался на редкость изобретательным, раз сумел подобрать нужное лекарство. Но Филип придерживался другого мнения: проклятье Шейлы не могло существовать, если не существовала она сама. Конечно, во многих зараза вгрызлась настолько сильно, что спасти их не удалось, однако большинство зараженных стремительно шли на поправку.
Теперь, спустя три месяца после последней смерти Шейлы, жители Хэмворда смогли выдохнуть: больше их жизням ничего не угрожало.
Филип Вуд вошел в «Розовый бутон» с приятным чувством, что находился там с целью провести профилактический осмотр, а не наблюдать изуродованные язвами тела. Осмотрев девушек, он направился в кабинет хозяйки борделя. Рассказывая о результатах, доктор подробно описал мисс Хизер состояние каждой из ее подчиненных.
– В остальном все они в порядке, – подытожил он.
– Славно, – улыбнулась женщина, подвинув к нему небольшой мешочек с монетами. – Вы давно не оставались у нас, доктор Вуд, – невзначай заметила она и хитро прищурилась. – А у нас, как вы могли видеть, появилось новое лицо.
Филип улыбнулся, принимая оплату.
– У меня мало свободного времени, – ответил он. – До свидания.
Спустившись, Филип обнаружил, что девушки были уже наряжены и выстроились в ряд под придирчивым взглядом рассматривающего их мужчины. Среди них стояла и она, лучшая девочка Дишера.
Было непривычно видеть Мисси в строгом платье с высоким воротом, с собранными в высокий пучок волосами и без ярко-красной помады на губах. Она по-прежнему выглядела красиво, но будто слилась воедино с остальными девушками, ничем от них не отличаясь.
Филип проследил за тем, как оценивающий взгляд клиента задержался на Мисси, и на ее лице возникла очаровательная манящая улыбка. Гость задумчиво оглядел ее с головы до ног, после чего взглянул на другую девушку и, подойдя к ней, взял ее под руку, уводя за собой.
Мисси разочарованно скривилась. Ее главный страх воплотился в жизнь: она по-прежнему была Красоткой Мисси, но больше никогда не сможет почувствовать себя лучшей.
По дороге домой Филип строил планы на грядущий вечер. Мысли о нахождении в своих апартаментах больше не вызывали у него дискомфорта, потому что теперь, желая побыть в одиночестве, доктор действительно мог себе это позволить. Призрак Эшли Парсон исчез из его дома. Душа девочки, чьей целью было подвести Филипа к необходимому решению, наконец-то смогла упокоиться.
Однако планы на вечер в уединении не сбылись: у дверей Филип неожиданно для себя увидел Иезекииля.
– Что-то случилось? – встревоженно спросил он, впуская епископа внутрь.
– Плохо себя чувствую, – ответил Иезекииль и, столкнувшись с вопросительным взглядом, добавил: – Еще хуже, чем обычно. Не понимаю, что происходит.
Доктор с интересом выслушал жалобы внезапного пациента и, осмотрев его, удивился. Болезнь, достигшая своего пика и оставшаяся в нем на долгие годы, неожиданно продолжила свое развитие, разрушая тело измученного старика. «Ведьма ушла навсегда, – вновь подумал Филип. – И за ней безвозвратно ушли все ее проклятия».
На лице доктора возникла странная улыбка. Он не думал, что когда-нибудь будет сообщать подобное с легкостью в сердце.
– Преподобный, – проговорил Филип, обращаясь к еще не понимающему своего счастья Иезекиилю. – Кажется, вы умираете.

Первое, что она почувствовала после пробуждения, – это едкий запах краски. Открыв глаза, девушка обнаружила себя связанной.
Испуганно оглядев помещение, она поняла, что находилась в мастерской: на полу валялись клочки бумаги и куски обрезанной ткани, а на полках стояли банки с краской, запачканные разноцветными отпечатками пальцев. На старом деревянном стуле под занавешенным окном сидела темноволосая кукла размером с высокую женщину.
Тощий сутулый мужчина с восхищением рассматривал свое новое творение. Услышав шевеление в углу, он обернулся, и девушка узнала в нем местного мастера игрушек.
Тодд улыбнулся и медленным шагом направился к жертве, которая, испуганно попятившись, врезалась спиной в стену.
Девушка хотела закричать, но ткань, перетягивающая ее рот, не позволяла ей сделать это. Она лишь глухо замычала, когда Тодд опустился перед ней.
– Не бойся, – сказал он, коснувшись ее влажной от слез щеки.
Но она не могла не бояться: успокаивающий тон похитителя, подкрепленный безумным взглядом на его уставшем лице, заставлял ее испытывать еще больший страх. Импульсивно дергаясь и обливаясь слезами, девушка продолжила мычать.
Тодд устало покачал головой. Поднявшись на ноги, он посмотрел на побледневшую девушку сверху вниз, и на его лице возникла жуткая улыбка.
– С тобой ничего не случится, – мягко проговорил Тодд. – Ты просто поможешь мне вернуть ее. Ты вернешь мне мою Лиззи.
