Кристал Зейтц

Наследница шрамов

Когда бесследно исчезает ее бабушка, Астрид возвращается в родную деревню и в поисках ответов переступает запретную границу леса. Ее единственным проводником становится Сорен – тысячелетний вампир, долгие годы заключенный в темнице. Девушка понимает, что доверилась опасному хищнику, который веками копил ярость и хранит слишком много зловещих тайн, но он единственный, кто знает дорогу сквозь мрачный лес. С каждым шагом путь становится все опаснее, а чувства между смертной девушкой и бессмертным чудовищем – сильнее. Но за древние клятвы всегда приходится платить. И чтобы узнать правду о судьбе бабушки, Астрид придется решить, кому довериться – монстрам из старых легенд или тому, кто ждал ее долгие века.

Посвящается бабушке, за ее чудесные сказки,

И отцу, Питеру Зейтцу,

посоветовавшему мне писать свои.

С любовью

Серия «Махаон. Темное фэнтези»

Text © 2024 by Crystal Seitz

Jacket illustration © 2024 by Marcela Bolivar

Back cover photo © naumoid/iStock

Jacket design by Greg otadavk

All rights reserved, including the right of reproduction

in whole or in part in any form.

Published by arrangement with Folio Literary Management, LLC.

Перевод с английского Веры Соломахиной

Дизайн обложки, титула и форзаца Владимира Безкровного

Внутренние иллюстрации Марии Поздняковой

© В. Соломахина, перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

«Махаон»®

От автора

Опыт Астрид в том, что касается болезни Крона[1], хоть и отличается от моего, но во многом на него опирается. Конечно, у каждого свои обстоятельства – даже если заболевание одно и то же, ваш опыт или опыт ваших знакомых может быть другим. Но я надеюсь, что вы посочувствуете Астрид, как и я.

На эту историю меня вдохновили скандинавские мифы и фольклор, но я постаралась толковать их по-своему. Я люблю их разнообразие, то, как они меняются, развиваются и по-разному звучат в устах разных рассказчиков. Перед вами моя версия.

Религия в книге вымышленная и не связана с современными верованиями. Также я не претендую на историческую точность. Хотя исландские магические знаки[2] вошли в обиход относительно недавно, в книге они намного древнее и, следовательно, носят древнескандинавские названия. Я благодарна Джексону Крофорду за помощь с древнескандинавским языком. Если вы встретите ошибки, в ответе за них я, и только я.

Обратите внимание, что книга затрагивает трудные темы, такие как смерть, гибель животных (диких), горе.

Справочник по произношению доступен на сайте: crystalseitz.com/inheritance

Пролог

Десять лет назад

– Марш в кровать, пока я не усыпила тебя сонным шипом[3].

Амма всегда так грозится. Однако магические знаки бабушка пускает в ход только для того, чтобы не протекли ее бочки или чтобы поймать меня, когда я втихаря лакомлюсь свежесбитым маслом.

Я скрещиваю руки на груди.

– Я уже совсем взрослая и не хочу ложиться рано.

Мне исполнилось восемь. Моего лучшего друга Йохана не заставляют спать, а я чем хуже?

Амма строго смотрит на меня, как это частенько бывает:

– Астрид, я не шучу.

Я надуваю губы.

– А мама Йохана разрешает ему не спать сколько он захочет.

Амма хватает меня в охапку.

– Но ты, к сожалению, живешь со мной. – Она укладывает меня в постель и укутывает мягким вязаным одеялом, защищая от зимнего холода. – Это значит, что ты ляжешь спать, когда скажу я.

Я шумно вздыхаю:

– Но я не хочу спать.

– А ты закрой глазки и сразу захочешь.

Вот и все.

– А как же папа? Он не поцелует меня, не пожелает спокойной ночи?

Лицо Аммы сминается, словно бумага.

– Его сейчас нет.

– Нет?

Чего это я удивляюсь? Его никогда нет. Папа будто родом из скрытого народа, о котором рассказывает Амма.

– Что ж, – говорит Амма, наклоняясь ко мне, – давай-ка я сама тебя поцелую.

Влажными губами она целует меня в лоб. От нее пахнет чаем из сосновых иголок. А от папы – бензином, потому что он весь день работает с машинами. Амма говорит, что машины он любит больше, чем людей, потому что их можно починить.

Амма направляется к двери мимо Горного короля, притаившегося в углу комнаты. Он огромный, гораздо выше людей. Он прячет лицо в тени – видны лишь блестящие голубые глаза – и всегда за мной следит. Похоже, Амма собирается оставить меня с ним наедине.

– Погоди! – кричу я. – А как же сказка? Ты забыла?

Амма останавливается.

– Что бы ты хотела услышать? Может, о том, как Фрейя[4] обернулась соколом и перехитрила скрытый народ?

Я закатываю глаза.

– Только не про богиню.

Амма мешкает в дверном проеме и хмурится.

– О-о, значит ты уже слишком взрослая, чтобы слушать рассказы про богиню и рано ложиться спать? Так, что ли? – Она качает головой. – Ну хорошо, Аста. Раз уж ты такая большая девочка, почему бы тебе не послушать страшную историю?

Я сглатываю, тянусь к мягкой игрушке, мишке Бьорну, и украдкой бросаю взгляд на Горного короля. Страшные истории мне не нужны – от них потом снятся кошмары. Но Амма уже достает с полки мою самую нелюбимую книжку с картинками. «Скрытый народ». Она садится ко мне на кровать, и матрац проваливается, притягивая нас ближе друг к другу. На каждой странице книги – иллюстрации, одна ужаснее другой.

– Как насчет хульдры[5], а? – спрашивает Амма, дойдя до картинки с красивой женщиной в лесу. – «Однажды в лесах Тиведена заблудился человек. Он так долго скитался, что оголодал, и его желудок зарычал, как страшные чудовища, обитавшие в Тиведене. И вдруг он увидел еще одного человека – женщину, прекраснее которой не встречал. Она обещала помочь ему вернуться домой, только если он на ней женится. Он охотно согласился». – На следующей странице на спине женщины открывается дыра, как огромная венерина мухоловка. – «Но когда они отправились в путь, он заметил у нее хвост. Хульдра поняла, что больше нет смысла притворяться человеком, и решила его съесть...»

– Наверное, лучше все-таки послушать про Фрейю.

– Нет-нет, богиня тебе уже надоела.

Амма листает книгу, со страниц которой выпрыгивают чудовища.

– Какую же историю тебе рассказать? Может, послушаешь про Горного короля, – говорит она, понижая голос. – «Его корона из витых корней возвещает всем, что он правитель Тиведена. Солдат в его войске столько же, сколько деревьев в лесу. На поясе у него висит рог, вырезанный из кости, и все, кто слышит его громовой призыв, пробуждаются – даже мертвые. Горный король такой огромный, что троном ему служит гора. Восседая на ней высоко-высоко, он видит все, что есть на земле». – Амма наклоняется и щелкает меня по носу. – Даже тебя, маленькая Аста.

Я сглатываю. Амма ошибается. Горный король не сидит на троне.

Он здесь.

Амма проходит мимо него и выключает свет.

– Дни становятся короче, а сила Горного короля только растет, – говорит она, и ее лицо словно парит во тьме. – Могущественнее всего он в день зимнего солнцестояния, когда мы мечтаем о том, как солнечные лучи согреют кожу, а Фрейя, Светлая Госпожа, как никогда слаба.

Несмотря на холод, я вдруг потею. Именно в это время года Горный король посещает меня чаще всего.

– А день зимнего солнцестояния завтра?

– Правильно, – говорит Амма. – Поэтому будь паинькой и спи, не то он придет за тобой.

Глядя в блестящие в темноте глаза, я тихо спрашиваю:

– Что, если он уже здесь?

Амма включает ночник, и Горный король исчезает.

– Ох, Аста. – Она берет меня за руку. Ее мягкая знакомая ладонь успокаивает, как и мое одеяло. – Тебе нечего бояться. Пока ты со мной, тебя никто не тронет. Обещаю.

– А тебя?

Амма вздыхает:

– Вот поэтому я тебе и не рассказываю эти...

– Я не боюсь, – настаиваю я.

– Ой ли? – Амма хитро улыбается. – Тогда давай погасим ночник.

Я притягиваю Бьорна ближе.

– Нет.

Амма качает головой.

– Завтра расскажу тебе славную историю о том, как Фрейя наконец нашла потерянного мужа, – говорит она перед тем, как уйти. – Спокойной ночи. Я тебя люблю.

Я смотрю в пустой угол спальни. Может, Горный король и ушел, но я все еще чувствую на себе его взгляд.

– Прощай, – отвечаю я Амме. То ли оговорившись, то ли на случай, если тоже исчезну.

– Ох, Аста, мы ведь это обсуждали, – грустно улыбается Амма. – Прощания нам не нужны.

Часть первая

Svefnþorn

Сонный шип

Глава первая

Люди не исчезают просто так. Такого больше не случается.

Но именно поэтому мы впервые за девять лет возвращаемся домой. Папа ведет машину по извилистой дороге, и каждый раз, когда я наклоняюсь к окну, ремень безопасности сдавливает мне горло. Нас окружает лес Тиведена: ободранные сосны тянутся к машине словно тысячи рук.

Я смотрю на заснеженные деревья, пытаясь тайком увидеть существ, о которых предупреждала бабушка. Как только в Ундене случалось что-то плохое, Амма винила в этом скрытый народ. Быстро испортились продукты, покрывшись мухами. Отключилось электричество, и мы остались в холодной темноте. Птицы камнем упали с неба.

Я заболела.

Сколько бы ни всматривалась в окно, чудовищ не видела. Про скрытый народ Амма, как обычно, сказала бы: «Если ты их не видишь, это не значит, что их нет».

Только вот теперь здесь нет и ее.

Месяц назад, когда мы с папой ходили на прием к очередному врачу, раздался звонок, которого врагу не пожелаешь. Папа, конечно, предпочитает стационарный телефон. Вернувшись, мы обнаружили мигающий красный свет и голосовое сообщение: «Говорит офицер полиции Линд из Ундена. Вот уже несколько дней никто не видел Ингрид. Проверили дом, но ее там не оказалось. Подумал, что она могла уехать к вам в Стокгольм. Свяжитесь с нами...»

– Скоро будем на месте, – сообщает отец, возвращая меня в настоящее.

– Долго же ехали, – бормочу я, переключая радиоканалы.

Папа не обращает внимания на мою колкость и выключает радио, погружая нас в неожиданную тишину. Теперь наш саундтрек – колючий декабрьский ветер, бьющий в машину, да скрип шин по гравию. Все это болью отдается в животе. Или то, что я наконец возвращаюсь домой.

В Унден.

Может быть, это очередной момент между «до» и «после», просто я еще об этом не знаю.

В том голосовом сообщении я услышала имя Аммы впервые с тех пор, как мы переехали. И меня охватил страх, словно окатило ледяной водой. Папа потер губы, как делает всегда, когда не знает, что сказать, а это бывает довольно часто. Но ему не нужно было ничего объяснять. Я и так все поняла. С Аммой мы не виделись девять лет. Она сильно постарела, но ужасно упрямилась и уезжать из Ундена не хотела. Так что, если она пропала, это означает только одно.

С ней что-то случилось.

– Думаю, она в конце концов объявится, – наконец предположил папа.

Она не объявилась, и поэтому мы оказались здесь.

Я вздыхаю и, достав из кармана мобильник, нахожу сообщения, просматриваю самые свежие от Зури:

«нуууу когда будем есть мистера Торта??»

«Астридддд с каких это пор ты не хочешь булочек с корицей лол ааа? Все хорошо? послушай девочка ты меня пугаешь все ли в порядке?? очередной приступ, а?»

Я нажимаю большим пальцем на строку ответа, но не знаю, что сказать. И связь не работает. Красота.

Остальные сообщения – от людей, которым я никогда не отвечаю.

«Привет, как поживаешь? хочешь чего-нибудь? давай погуляем?»

Может, я просто отталкиваю Зури, как и других. По крайней мере, можно написать, что связи нет, и этим оправдаться.

Но тогда и будет не на что переключиться. Поездка в Унден тянется бесконечно, как те несколько часов, когда я ждала новостей от офицера полиции Линда. Я просто торчала у телефона, потому что в противном случае пришлось бы тупо пялиться на домашнее задание или смотреть «Нетфликс». При каждом звонке я вскакивала, но звонили либо с папиной работы, либо от моего гастроэнтеролога.

Прошли дни. Недели. Наконец Линд позвонил.

Если раньше он говорил: «Мы будем ее искать», то теперь я услышала: «Мне очень жаль».

Я прижимаюсь лбом к холодному оконному стеклу, надеясь успокоиться, но после того звонка у меня стал болеть живот. Как бы не очередной приступ. Не так давно я едва могла сползти с кровати и дойти до туалета, не то что путешествовать за сотни километров. Папа не хотел, чтобы я ехала.

– Ты никогда не даешь мне даже попрощаться, – напомнила я ему.

Папа вздохнул.

– Ладно, Астрид. Дам тебе такую возможность, но потом надо будет жить дальше.

С тех пор он со мной почти не разговаривал.

Мы едем уже несколько часов, и в машине от отца никуда не деться. Я не могу уйти к себе в спальню или захлопнуть дверь у него перед носом. За окном проплывают неясные очертания деревьев, и вдруг я вижу, как между ними что-то мелькает. Нет, не что-то. Кто-то. В лесной чаще возникло бледное морщинистое лицо. С плеча, словно веревка, свисает светлая коса. Если бы я моргнула, то ничего бы не заметила. Не заметила бы ее. У меня перехватывает дыхание. Амма здесь.

– Стой! – кричу я.

Папа жмет на тормоза, и шины протестующе визжат. Нас по инерции швыряет вперед. Машину несет с обледенелой дороги на дерево, но в последний момент папа резко сворачивает в сторону. По боку машины, как гвоздями по классной доске, скребет ветка. Автомобиль с визгом останавливается, и у меня бешено колотится сердце.

Папа сжимает руль побелевшими от напряжения пальцами. Тяжело дыша, он поворачивается ко мне:

– Черт, Астрид. Ты цела? В чем дело?

– Амма, – выдыхаю я. – Я только что видела в лесу Амму.

Я прочесываю глазами лес. Высокие деревья со сломанными ветками, торчащими, словно ребра. Хвоя, дрожащая от легкого ветерка. Меня охватывает страх, по коже бегут мурашки. Амма была здесь. А сейчас никого нет.

Я смотрю в пустоту между деревьями, пытаясь разобраться. Тычу в холодное стекло.

– Она была вон там!

Папа трет губы, проводит своей большой ладонью по подбородку. Он даже не глядит туда, куда я указываю пальцем, а выруливает на шоссе. Я смотрю в боковое зеркало, пока деревья не тают вдали.

– Знаешь, – немного поколебавшись, произносит папа, – когда я потерял твою мать, она мне чудилась повсюду.

Я хлопаю глазами. О маме мы не говорим. Никогда.

Хотя я ее совсем не знала, мне ее не хватало всю жизнь. Мама умерла почти сразу после моего рождения. Послеродовой сепсис. Хотя папа ни разу не обмолвился об этом ни словом, я знаю, что в ее смерти он винит меня, а не идиотский иммунитет. Я живое напоминание об его утрате. Поэтому он всегда сердится. И спорим мы поэтому. Ему хочется обо всем забыть, а мне – все о ней узнать. Если бы не Амма, я бы не знала, что мама любила круглый год печь семла, сладкие булочки с миндальной массой и взбитыми сливками, напевая при этом мелодии группы «АББА» и немного фальшивя.

Но потом шок проходит, и его слова оглушают меня.

– Почему ты ведешь себя так, будто Амма умерла? – строго выговариваю я. Его челюсть напрягается, но он не отвечает. – Пока тело не найдено, мы ничего не знаем. – Я поворачиваюсь к нему, меня удерживает только ремень безопасности. – Если бы ты не тянул целый месяц, мы бы, может, ее нашли.

Может, я бы заметила то, что другие пропустили. И нашла бы.

Может, еще успею.

– Мы здесь не для того, чтобы ее искать. – Папа смотрит то на меня, то на дорогу, его плечи напряжены. – Мы едем, чтобы ее похоронить и оценить дом. Завершить дела. А когда покончим с этим, уберемся отсюда к черту и никогда не вернемся. Мы ведь договорились, Астрид.

– Похоронить? – У меня вырывается удивленный смешок, а рука тянется к волосам, заплетенным в косу. – Как это? Ведь ее не нашли.

Папа отрывает глаза от дороги и укоризненно смотрит на меня.

– Унден устраивает по ней поминальную службу. – Он морщит лоб, и складки становятся глубже. – Поэтому я и взял тебя с собой. На этот раз ты можешь попрощаться, как хотела.

Я отвожу взгляд. Смотрю в окно.

– Не нужно было уезжать. Жили бы здесь и ухаживали за ней. И ничего бы не случилось.

– Я увез тебя для твоей же пользы, – сурово ответил он.

Смаргиваю слезы.

– Чушь.

– Перестань меня обвинять. – Папа шлепает по рулю ладонью. – И себя тоже. Хочешь снова заболеть?

Он говорит на полном серьезе. Словно я и правда не могу справиться со стрессом из-за болезни. Если бы он прослушал то голосовое сообщение без меня, то вряд ли рассказал бы мне о нем. И исчезновение Аммы стало бы еще одной запретной темой для разговоров. Во мне кипят смешанные чувства, угрожая выплеснуться наружу.

– Папа, я ее люблю. – От этих слов саднит горло. – Разве это плохо? Я хочу знать, что с ней произошло. Я не могу просто забыть и жить дальше, как ты.

Между нами растет стена молчания.

– Ей было много лет, – наконец отвечает отец. – Временами она была не в себе. Она пошла в лес и заблудилась. Такое случается чаще, чем ты думаешь.

Я прячу руки в карманы пальто.

– Амма не старая...

– Старая, – резко возражает он. – Ты была слишком мала, чтобы это понять. Ты не знаешь ее, как я.

Во внутреннем кармане пальто я нащупываю листок бумаги. Последнее письмо, которое получила от Аммы. Все эти годы мы переписывались, но папа ничего не подозревает, и я не хочу об этом упоминать. Когда мы уехали, он запретил мне с ней общаться. Если бы он узнал, то пришел бы в ярость и запер меня дома.

– И кто в этом виноват? – спрашиваю я.

Даже вопрос оставляет горечь во рту.

Папа тяжело вздыхает.

– Я не хочу об этом говорить, Астрид.

Я сжимаю левую руку в кулак, впиваясь ногтями в линию посреди ладони. Вот так всегда. Каждый чертов раз. Мне душно в машине. И так же душно от отца. Открываю окно потоку холодного воздуха, и часть меня желает, чтобы лучше пропал он.

Не-ет.

Нет. Одна мысль об этом – словно удар под дых. Без отца я своей жизни не представляю. Папа – моя единственная опора. Это он водит меня к врачу на консультацию и колоноскопию, он навещает меня в больнице, следит, чтобы я вовремя принимала лекарства. Скучаю по нему я чаще, чем на него обижаюсь. Я смотрю в окно, хотя синего дорожного знака с надписью «Добро пожаловать в Унден» точно не увижу. Ундена нет ни на одной карте. Амма говорила, что найти его можно, только если знаешь, куда смотреть. Наша далекая деревня затерялась во времени. Унден похож на медленно исчезающую, пересыхающую речку. Сюда никто не приезжает. И никто его не покидает до самой смерти. Кроме нас с отцом.

Пока мы едем по единственной дороге, ведущей в Унден, деревня кажется и знакомой, и чужой. За машиной по улице мчатся дети, и я с трудом сдерживаю улыбку. В их возрасте и я так бегала с друзьями, смеясь и крича, в те времена я легко вписывалась в компанию. Тогда я еще не сильно злилась, не сильно болела и не сильно переживала.

Старые домишки выделяются на фоне снега красными пятнами. Здесь нет разноцветного разнообразия стокгольмских пастелей. Все дома покрашены фалунской красной[6]. Вместо нагромождения высоток на просторной территории свободно раскинулась деревня, а вдали на фоне мрачного серого неба темнеет многоярусная крыша деревянного хофа[7].

Мы проезжаем столб, похожий на фонарный, но вместо лампы на его вершине висит огромный череп животного. Его пустые глазницы провожают нас, пока мы едем мимо дома Старого Ульфа.

По коже бегут мурашки.

В Стокгольме, конечно, такого не увидишь.

Столб для проклятия врагов. Или соседей, как в случае с Ульфом. Старик знаменит на всю округу злобным характером. Когда я была маленькой, все называли его Старым Ульфом и шептались, что ему больше двух сотен лет. К моему изумлению, он все еще здесь, а вот Аммы нет.

Впереди группа людей с помощью веревок устанавливает большую деревянную конструкцию. Защитную руну. Такие рунические изваяния ставят по всей деревне в преддверии зимнего солнцестояния, которое наступит двадцать первого декабря. Через восемь дней их подожгут, чтобы уберечь деревню от Горного короля, пока богиня Фрейя слаба. Ночью двадцать первого декабря Амма обычно меня покидала. Как праматерь Ундена она возглавляла общину и отвечала за общегородской праздник. Я этот ритуал никогда не видела. Папа не разрешал. Мы сидели дома. Мне оставалось лишь наблюдать из окна, как остальные собирались на улицах и поджигали рунические изваяния.

В толпе я замечаю длинную седую косу, и сердце екает. Когда вижу лицо, понимаю, что ошиблась. Суровые черты принадлежат Хельге, деревенской целительнице и лучшей подруге Аммы. Конечно, это не бабушка. Я не могу скрыть разочарования. Я не прочь остаться здесь до дня солнцестояния, но папа ясно дал понять, что к тому времени мы должны вернуться в Стокгольм. Это всего лишь короткая поездка на выходные, и я больше не могу пропускать занятия.

Проезжаем еще несколько домов. Из окна за нами наблюдает Эбба Карлссон, типичная любопытная соседка среднего возраста, которой нужно знать все, что происходит. Какое-то мгновение мы смотрим друг другу в глаза. Потом она исчезает, только колышутся кружевные занавески.

Шины хрустят по снегу как по стеклу. Мы останавливаемся, но не перед нашим домом, а перед полицейским участком. Не знаю, можно ли так назвать перестроенный покосившийся набок амбар, который в любой момент рухнет.

– Зачем нам сюда?

– Я же говорил. Завершаем дела. – Папа потирает лоб. – Нужно подписать кое-какие бумаги, и я хочу покончить с этим как можно скорее. Я быстро. – Он хлопает дверцей, словно ставит точку в разговоре.

Я вылезаю из машины вслед за ним.

– Какие бумаги?

Папа, не оглядываясь, идет в полицейский участок.

– Официальное объявление о смерти моей матери.

О смерти.

Это слово, жестокое и неожиданное, врезается в мои мысли. Когда говорят о пропаже без вести, то по крайней мере остается хоть какой-то шанс. Глаза наполняются слезами, словно там запруда, которую вот-вот прорвет. У нас даже тела нет, не то что ответов.

Я догоняю отца внутри участка.

– Не надо.

Над головой мигают и гудят лампы. Краска на обшитых досками стенах шелушится, как струпья.

За деревянным письменным столом сидит офицер полиции Линд и разговаривает по телефону. Позади него на стене висят фотографии последних праматерей Ундена. Тех, кто застал при жизни фотоаппараты. Шесть разных рамок, но снимки пугающе похожи. Перед деревянным хофом стоит улыбающаяся женщина с короной из заплетенных в косу волос.

Я дохожу до последней фотографии, и живот делает кульбит. Амма. Раньше я верила, что когда-нибудь рядом с ее портретом будет висеть мой. Я с детства мечтала возглавить Унден, как и обещала Амма. В старших классах я выбрала курс предпринимательства. И до сих пор мечтала об этом титуле, но не теперь.

Не хочу верить, что Амма умерла.

Папа громко кашляет.

– Извини, Ульф, они уже приехали. – Линд явно рад нас видеть. Наверное, Старый Ульф опять жалуется. – Поговорим позже. – Он бросает трубку и встает из-за стола, протягивая отцу руку. – Рик, рад наконец тебя видеть. И тебя, Астрид. Вы придете завтра на службу?

Папа стоит неподвижно, словно статуя.

– Я приехал, чтобы подписать документы, Адриан. Любезности прибереги для других.

Я смотрю на них, неловко переминаясь с ноги на ногу. Напряжение ощущается даже физически. И я как раз между ними. Амма однажды обмолвилась, что раньше они были закадычными друзьями, но оба влюбились в мою маму. После ее смерти часто сидели вместе в баре, а сейчас явно друг друга не выносят.

Линд убирает протянутую руку. Улыбка на его лице гаснет.

– Ладно, Рик. Делай как знаешь. – Последние следы вежливости исчезают, когда он перебирает на столе кучу бумаг. – Подпиши вот это.

Что там между ними происходит, меня не интересует. Важно найти Амму.

– А что, вы закончили поиски? – спрашиваю я.

Линд не поднимает головы.

– Мы долго искали. Помогали все, но в Ундене следов не обнаружили.

– Люди здесь не исчезают, – говорю я, вспоминая мелькнувшую Амму в лесу.

– Подозреваю, что она ушла в лес, – говорит он, словно читая отчет. Голос ровный. Излагающий факты. – Такова традиция. Когда силы истощались, старики ради общего блага приносили себя в жертву. Я тут поспрашивал... оказывается, Ингрид болела. Хельга сказала, что в любом случае жить ей оставалось недолго.

Мне словно влепили пощечину, едва не сбив с ног.

– Что?

Не сразу понимаю, что он говорит.

То, о чем умолчал отец.

– Вы считаете, что она ушла... умирать?

Эти слова даются мне с трудом.

В ответ лишь молчание.

Амма не упоминала, что больна. Я так сильно мотаю головой, что коса раскачивается. Они ошибаются. Амма... не бросила бы меня. Доказательство тому – письмо в кармане. Я прикусываю щеку.

– Тогда почему вы ее не нашли?

– Потому что она этого не хотела. – Губы полицейского кривятся. – Она пошла за хоф. Я не могу рисковать людьми, только и всего. В Тиведене очень опасно.

– Очень опасно? А как же Амма?

Погодите. О чем это он? Не о густых чащах или коварной местности, даже не о морозах, да? Он говорит о дурацком поверье, что нельзя ходить за хоф. Если пойдешь, тебя сожрут. Выпьют всю кровь. Переломают кости, словно ветки.

В детстве я боялась этих суеверий.

– Скрытого народа не существует, – говорю я.

Я ищу поддержки у папы. Он ненавидел материнские сказки, называя их чепухой, а если был не в настроении, то бросал: «чушь собачья».

А сейчас молчит.

Ему, наверное, все равно, раз он спешит скорее покончить с этим, как говорится, умыть руки. Дело закрыто. Пора двигаться дальше.

– А если есть доказательство, что она жива? – не подумав, спрашиваю я.

Линд подается вперед, и под ним скрипит стул.

– Ты что-нибудь знаешь?

Я колеблюсь, перебирая пальцами письмо Аммы. Почта из Ундена идет целую вечность, поэтому получила я его только неделю назад. Бумага помялась – столько раз я его перечитала, почти выучив наизусть:

«Наступил твой день рождения, и я не могу не вспомнить тот день, когда ты родилась. Ты была само совершенство: волосы светлые, как манная каша, глаза цвета лесных орехов, смех, как чириканье птички. Не помню, чтобы я любила что-нибудь сильнее. Я так долго просила Фрейю дать мне дочь. Наконец она благословила меня тобой. А теперь тебе самой исполнилось восемнадцать. Как летит время! Ты должна вернуться в Унден до дня зимнего солнцестояния, чтобы мы вместе отпраздновали твой день рождения. Я приготовила для тебя особенный подарок, который можно отдать только лично. В этом году у нас есть что праздновать! Ты стала взрослой, и нас не разлучит даже твой отец.

Прощания нам не нужны.

Амма».

Я сжимаю письмо, Линд выжидающе смотрит.

Взгляд отца такой пристальный, что я чувствую себя как на раскаленных углях. Это письмо доказывает, что оба ошибаются. Она писала его в здравом уме. Она не просто ушла и бросила меня. Она ждала, что я приеду. Но это еще и сокрушительное доказательство того, что я тайно с ней общалась, прямо у папы под носом. Годы переписки разоблачат за секунду. Насколько я знаю отца, этого письма будет достаточно, чтобы развернуться и уехать в Стокгольм, позабыв о службе.

– Нет. – Вздохнув, я вынимаю руку из кармана. – Пока нет.

Линд неуверенно смотрит на нас.

– Что ж, тогда вот. – Он передвигает бумаги по столу, словно выносит смертный приговор. – Это документы. Подпиши здесь, Рик.

Как только папа подпишет, Амму никто больше не будет искать.

Я хватаю отца за руку:

– Не нужно, папа. Не делай этого.

Папа подписывается полным именем, Эрик Скарсгард.

– Готово.

Смотрю на темные несмываемые чернила, и у меня болят глаза.

Хочется орать на отца, умолять сделать хоть что-нибудь, но я так плотно стискиваю зубы, что они вот-вот раскрошатся. Его не переубедить. Если он что-то решит, то никогда не отступит. Как и я.

Я выбегаю из участка.

Раз никто не хочет искать Амму, придется это сделать мне.

На улице, с плаката, приклеенного к телеграфному столбу, на меня смотрит Амма. Доброе лицо покрыто морщинками, она улыбается, длинная седая коса лежит на плече, словно веревка. Именно это лицо я увидела в лесу, но фотография потускнела, как и память.

Крупными заглавными буквами написано: «РАЗЫСКИВАЕТСЯ». Я с трудом сглатываю комок в горле и читаю дальше: «Ингрид Скарсгард. Возраст: 68. Рост: 165 см. Вес: 58 кг. В последний раз видели 11 ноября у нее дома».

Я не знаю, во что Амма была одета, когда исчезла, и кто видел ее последним. Может, она умирала, а мне это даже в голову не приходило. Жаль, что я так мало знаю. Только то, что рассказал папа.

Снимаю с телеграфного столба плакат – он рвется посредине – и сквозь слезы смотрю на порванное улыбающееся лицо Аммы.

Что бы ни сказал папа, я не сдамся.

Глава вторая

Вот дом, в котором я родилась. Дом, где умерла мама.

Сейчас не видно ни дымка из трубы, ни света в окнах.

Дом ждет нас, черный, будто пятно на снегу. Высокая, крутая крыша и прогнившие стены намного старше, чем мне казалось в детстве. Старше многих построек в Ундене. Наш дом почти такой же древний, как хоф. В отличие от других строений, окрашенных в темно-красный цвет, его деревянные доски голые, открытые всем стихиям. Так решила Амма. По ее словам, так более естественно: дом как деревья в Тиведене. В гармонии с природой. Он стоит на самом краю Ундена, неподалеку от леса, от которого нас отделяет несколько шагов и хоф.

Я выхожу из машины. В морозном декабрьском воздухе дыхание превращается в пар.

– Не забудь лекарство, – предупреждает папа, захлопывая дверцу.

– Помню, помню.

Я закидываю рюкзак на плечо и достаю из багажника сумку-холодильник. Внутри лед, а вместе с ним лекарство для еженедельных уколов. Благодаря сильнодействующему биопрепарату у меня улучшение. Пока. Но в любой момент я могу подхватить опасную заразу. Препарат подавляет болезнь Крона, не дает организму атаковать самого себя, но затрудняет борьбу с инфекциями. Стоит мне заболеть, лекарства придется отменить, пока не поправлюсь.

Тут я вспоминаю маму. Если... поправлюсь.

– Тебе помочь? – спрашивает папа, перекидывая через плечо спортивную сумку.

Я качаю головой и несу сумку-холодильник в дом.

– Я сама.

Папа придерживает для меня дверь.

Войдя в дом, я сталкиваюсь с пустотой. Пустой диван. Здесь мы сидели, когда Амма расчесывала мне волосы, сравнивая их с солнечным светом, мягким и прекрасным. Раньше в доме пахло сосной и грибом чагой, Амма кипятила воду для перерыва на кофе – фика[8]. Теперь меня встречает только запах пыли. Кресло, где она сидела, качая меня на ноге и напевая «Рида ранка», пустое.

Меня накрывает воспоминаниями.

В гостиной с потолка, словно протянутые руки, свисают пучки сухих трав. Прелый аромат окутывает, перенося в детство. Амма считала себя провидицей. Она рисовала магические руны на подошвах моих кроссовок, чтобы я не потерялась. Мы рвали ярко-красные мухоморы и сеяли в саду семена белены. Я долгое время считала ее колдуньей, теперь понимаю, что она собирала лечебные травы.

На кухне пахнет гнилью. Я вдруг представляю, как Амма лежит, распростертая, на полу по другую сторону стола, и помочь ей некому. Дом обыскивали – успокаиваю я себя. Это мне рассказал папа. Потом замечаю на столе почерневшее яблоко, пушистое от плесени.

Скрипят половицы, в кухню заходит папа.

– Сейчас этим займусь.

– Спасибо.

Открываю холодильник, вижу молоко и яйца, банки с брусничным джемом и черничным вареньем. Каждое лето мы с Аммой вместе собирали ягоды. Рвали так много, что руки пачкались соком. Я, хохоча, показывала ладони. Смотри, кровь! И каждый раз Амма качала головой и смеялась.

Быстро выгружаю лекарство в холодильник и захлопываю дверцу. Бабушкино отсутствие чувствуется везде. Оно пропитывает каждый сантиметр дома. Ее последнее письмо, все эти продукты, яблоко, лежащее на столе... Линд ошибается. Даже если Амма ушла, она собиралась вернуться.

Так почему же не вернулась?

– Я придумаю что-нибудь на ужин. – Папа бросает гнилое яблоко в мусорное ведро. – Служба состоится завтра днем. Постарайся отдохнуть.

Стоп... служба. Вот возможность поговорить с Линдом наедине. Весь Унден придет выразить соболезнования, поэтому у папы не возникнет подозрений, если мы перекинемся парой слов. Если он вообще заметит.

– Ладно, – отвечаю я прежде, чем удалиться в мою прежнюю спальню.

Дверь скрипит, но комната все такая же, какой я ее оставила. Те же зеленые стены, которые в моем воображении были Тиведеном. На кровати то же связанное Аммой шерстяное одеяло.

Не хватает лишь плюшевого мишки Бьорна. Он со мной всю жизнь, во всех передрягах с тех самых пор, когда папа подарил его мне на третий день рождения. Бьорн был среди немногих вещей, которые я взяла с собой в Стокгольм, куда мы поспешно уехали.

Почему поспешно – я не знаю до сих пор.

Оглядывая старую спальню, я сжимаю лямки рюкзака. Он, кажется, потяжелел и давит на плечи. Каждую ночь в Стокгольме мне ужасно хотелось вернуться сюда. И вот я здесь.

Но нет Аммы.

Рюкзак падает на пол, а вслед за ним и мое сердце.

Из горла вырывается рыдание. Я зажимаю рот рукой, чтобы не услышал папа. Слезы льются сквозь пальцы, грудная клетка, кажется, сейчас расколется напополам. С того страшного телефонного звонка я не позволяла себе плакать. А теперь не могу остановиться. Горе сжимает легкие, и я задыхаюсь. Не знаю, долго ли это длится и слышит ли меня отец. Если и слышит, то не вмешивается.

Поужинав, я возвращаюсь к себе в комнату, готовая к поискам. Надеюсь, подарок, о котором говорила Амма, здесь. Где-то здесь. По полу разбросаны старые игрушки. Конечно, деревянные. Никогда не забуду, как я удивилась, когда в гостях у Зури увидела пластиковую Барби. Почти спотыкаюсь о фигурку Фрейи с обгоревшими ногами – много лет назад я держала ее над очагом. Амма кричала на меня, потому что я могла обжечься, а мне хотелось проверить, выдержит ли игрушка огонь, как богиня.

И вдруг кое-что замечаю: на тумбочке у кровати меня ждет книга. Вытираю тонкий слой пыли с обложки и читаю название: «Скрытый народ». Вот почему никто не хочет искать за хофом. Из-за суеверий. Преданий.

На ней меньше пыли, чем я ожидала. Эту книгу мы с Аммой читали перед моим отъездом. Вероятно, тогда ее и листали в последний раз. Когда я переворачиваю обложку, некоторые страницы слипаются. На чистом развороте вижу знакомый почерк Аммы:

«Запомни, Аста. Если ты их не видишь, это не значит, что их нет. С любовью, Амма».

Я улыбаюсь. В раннем детстве я не выговаривала свое имя. Вместо «Астрид» у меня получалось «Аста».

Амма считала, что это чудесное уменьшительно-ласкательное имя. Я перелистываю страничку, и на меня горящими голубыми глазами смотрит драугр, из его пасти торчат страшные клыки, пальцы у него с когтями, острыми, как нож.

«Драугр, множественное число драугры, – сообщает заголовок. – Нежить из древнескандинавской мифологии, иногда их еще называют аптрганга, буквально “оживший мертвец”. Драугр отказывается умирать, восстанавливая жизненные силы в мертвом теле. Избавиться от него окончательно можно, только если поразить ясеневым колом в самое сердце или обезглавить закаленным стальным мечом или сжечь».

Я вздрагиваю.

Амма предостерегала меня от драугров, особенно от Горного короля. Он был самым опасным из них, кровожадным и страшным, и властвовал над Тиведеном. Он всегда наводил на меня ужас. Следил за мной в сумраке спальни потусторонним взглядом. Теперь, повзрослев, я понимаю, что он существовал лишь в моем воображении. Когда мы переехали, он больше не преследовал меня по ночам.

В Стокгольме сказки Аммы постепенно отдалялись, пока я не переросла их окончательно. Только любопытство заставляет меня листать книгу. Ни одно из выдуманных чудовищ больше не пугает. Когда мне исполнилось десять лет, я столкнулась с более страшным – с диагнозом «болезнь Крона». Меня постоянно страшит не Горный король, а обострение.

Я переворачиваю страницу, и на пол падает листок бумаги. Подняв его, я внимательно читаю письмо.

«Аста, как бы мне ни хотелось дождаться тебя дома, придется покинуть Унден. Пришел мой черед воссоединиться с предками на Берегу жертвоприношений. Следуй по тропе, по которой Скага впервые прошла через Тиведен, и найдешь меня. Помни все, чему я тебя учила. Ты сможешь совершить это путешествие, как и я, а до меня моя мать. Перед тем как отправиться в путь, спустись в подвал. Там ты найдешь мой подарок, а также свое наследство. Обещаю объяснить все, когда встретимся.

В Тиведене мы снова будем вместе.

С любовью, Амма.

P. S. Прими дар Фрейи. Тебе понадобится ее защита».

Я читаю письмо, пытаясь хоть что-то понять, и у меня дрожат руки. Берег жертвоприношений? Скага? О чем пишет Амма? С каких это пор у нас есть подвал? Ни у кого в округе нет. Это ж не Стокгольм. Не говоря уже о том, что невозможно получить подарок от несуществующей богини.

Вспоминаю слова папы. «Она не совсем в себе».

Может, он и прав. Я кладу записку на прикроватный столик.

Из книги на меня смотрит хульдра. В детстве мы с Аммой подолгу гуляли. Я маленькой ручонкой цеплялась за ее теплую морщинистую руку. Бывало, качнется сосна, Амма сразу скажет: «Аста, видела? За сосной мелькнул хвост хульдры!»

У нее на все находилось объяснение. Обычно волшебное.

Но чудес не бывает.

Проведя много времени в больницах и дома, я перестала верить в Фрейю. Чем дольше я жила в Стокгольме, тем больше сомневалась в своих воспоминаниях, пока не поняла, что Амма вовсе не занималась колдовством. Просто была суеверна. Может, поэтому ее письмо кажется мне бессмыслицей.

Телефон заряжается, а я листаю страницы книги. Внимание привлекает рисунок со скачущим галопом чудовищем, сильно смахивающим на коня. Оно скачет не по полю, а вдоль водоема и живет на дне озера. На первый взгляд никур[9] – красавец, но чем дольше я смотрю на него, тем страшнее он кажется. Ног у него восемь, как у паука.

Я листаю книгу, веки тяжелеют, и меня клонит в сон.

– Что скажешь, Скага?

Отец вытирает пот со лба, рассматривая только что достроенный дом.

Я хмуро разглядываю крутые скаты крыши и голый деревянный фасад. Дом на вид простоват, без замысловатой резьбы, которая украшала наше жилище в Бирке. Но я знаю, сколько труда отец вложил в новый дом, месяцами возводя его голыми руками. Работа была на износ, но он ни разу не пожаловался. Лив и я помогали по мере сил, но в основном мы проводили дни, ловя рыбу в озере или собирая грибы и ягоды в лесу, чтобы наполнить живот и набраться сил для следующего дня.

Наконец дом готов.

– Красота, – в один голос отвечаем мы.

Лив мне как мать, в отличие от женщины, которая меня родила. Отец познакомился с Ванадис в чужой стране и стал жить с ней, не устояв перед обольстительной красотой. Но как только я появилась на свет, Ванадис ушла, бросив нас обоих. Лив на такое не способна.

Отец светится от гордости.

– Я назову его «обитель Рамундера».

Я морщу нос.

– Ну что за тоска.

– Скага, – сердится Лив.

Как всегда, язык мой – враг мой. Лив с нами живет довольно давно, так что должна бы уже привыкнуть.

Отец оглушительно хохочет.

– В следующий раз, малышка, предоставим право назвать тебе.

Я хочу поспорить, что уже выросла, что пережила тринадцать зим, но Лив хватает меня за плечо. Она притягивает меня к себе, а другой рукой обнимает за пояс отца.

– Славное имя для славного дома, – говорит Лив. – Здесь мы будем вместе, как ты хотела, Скага. Твоему отцу больше не придется совершать набеги для короля.

Я вспоминаю, как стояла на берегу и ждала возвращения отца.

Каждый раз, когда он уходил в море, я просила взять меня с собой. Дома мы его почти не видели. Зато, вернувшись, он привозил мне кучу подарков: золотые ожерелья, шелковые одежды, разные безделушки из дальних земель. Все подарки остались в Бирке в нашем доме.

Хоть Лив и бранится, она права. У меня есть семья, а это дороже любых сокровищ.

– Пойдемте, я покажу вам, что внутри, – предлагает отец.

К нашему удивлению, он внезапно подхватывает Лив на руки и переносит через порог. Я осторожно следую за ними по пятам, стараясь не споткнуться.

Отец ставит Лив на скрипящую деревянную половицу.

– Зачем все это? – спрашивает она.

– Я впервые вношу жену в наш новый дом, – улыбается отец. – Показать тебе нашу спальню? Может, здесь ты подаришь мне сына.

– Не на глазах у твоей дочери, Рамундер, – отвечает Лив, хотя едва скрывает улыбку.

Я закатываю глаза. Когда отец женился, я боялась, что Лив подарит ему ребенка и он забудет меня ради новой семьи. Но с тех пор, как мы бежали в Тиведен, мне очень хотелось сестренку или братика. Хорошо бы иметь друга примерно моих лет. Не говоря уже о лишней паре рук, чтобы помогать в работе.

Отец многозначительно смотрит на Лив.

– Ну что ж, этот обряд подождет до вечера.

Вздыхая, сажусь на скамью, стоящую вдоль стены, и болтаю ногами. Дерево пока жесткое и шершавое, не такое гладкое, как в нашем прежнем доме. И кучи меховых шкур, на которых я спала, тоже нет. Остались только платье-фартук, которое на мне, и кинжал на поясе.

И, конечно, Леди. Лесная кошка, лениво урча, трется о мои ноги. Когда мы были вынуждены бежать, я несла Леди, прижимая к себе. Я ныла, что не взяла больше, но Лив сказала: главное – мы живы.

– Что такое, малыш? – Скамья скрипит, когда отец садится рядом со мной. – Ты не рада?

Я зажимаю ткань платья в кулаках и не знаю, что ответить.

Говорю правду.

– Если это длинный дом, то он совсем не длинный, – тихонько замечаю я.

– Скага, – сердится Лив. – Благодари богов, что у тебя есть крыша над головой.

От стыда у меня краснеют щеки. Лив права: лучше шершавая скамья, чем земля, на которой мы спали до сих пор в шатре. Отец даже сделал очаг посреди комнаты, чтобы топить и греться в холодное время. Но я не могу ничего с собой поделать, мне жаль того, что бросили. Я смотрю на наш новый дом и понимаю, что он не похож на старый. И никогда не будет таким.

Отец смеется:

– Она права, Лив. Дом маленький. Поэтому я построил подвал, где можно хранить бочки с медовухой.

Лив качает головой:

– Ты со своей медовухой...

Когда нас изгнали, жители деревни разрешили каждому взять по одной вещи, но папа в дальний путь взял две: топор и медовуху.

– Раз уж об этом заговорили, сегодня мы отпразднуем новоселье.

Он хлопает себя по коленям и встает со скамьи.

– Разожги огонь, Лив. Скага, тащи рыбу.

– Сейчас, отец.

Радуясь возможности поскорее уйти, я выбегаю на улицу, где на самодельном вертеле висит рыба, которую мы поймали и распотрошили. За несколько месяцев окуни и щуки мне изрядно надоели, сколько же можно есть одно и то же, но выбора нет. Лив с отцом делают все, что в их силах. Я должна их поддержать.

Снимаю несколько рыбин, их невидящие глаза следят за мной, когда я бросаю их в плетеную корзину.

Неподалеку хрустит ветка.

Быстро поворачиваюсь.

– Папа?

Но это не он. Ко мне идет молодой человек.

У него еще нет бороды, и каштановые волосы стянуты в пучок. На нем одежда из видавшей виды звериной шкуры, и он опирается на копье, как на посох. Вдруг его послали нас выследить? Я медленно качаю головой. В Бирке я его раньше не видела, а отец говорил, что в Тиведен никто носа не сунет. То есть здесь мы вроде бы в полной безопасности.

Хватаюсь за кинжал.

– Чего тебе нужно?

– Не бойся. – Он поднимает руки, пытаясь меня успокоить, будто встретил дикого зверя, а не девушку. – Меня зовут Торстен. Я ищу убежища на зиму. Могу помогать по дому, если надо.

Я прищуриваюсь.

– Почему я должна тебе верить?

– Потому что я...

– Что здесь происходит?

Из дома, сжимая в руке топор, появляется отец.

Он узнает молодого человека и улыбается.

– Торстен!

– Рамундер! – восклицает Торстен.

Отец обнимает его, как старого друга.

– Как ты вырос, парень!

– Я был в походе, но, когда услышал, что случилось, отправился вас искать. Мне плевать, что они зовут тебя Рамундер Злой. Ты всегда заботился обо мне, как отец.

– Заходи в дом, парень, – зовет его отец, хлопая по спине. – Расскажи, как там что.

– Что случилось? – спрашиваю я.

Отец не рассказал мне, за что его изгнали.

Торстен смотрит то на меня, то на отца и колеблется.

– Это не важно, – отвечает отец. – Важно то, что мы сейчас здесь.

Мы сидим за столом, и отец с Торстеном беседуют. Очевидно, что раньше они вместе ходили в походы и Торстен был отцу вроде сына, о котором он мечтал. Мне слегка обидно наблюдать, как он ему рад, хотя я сижу рядом. И всегда была с ним. Отец даже угощает Торстена медовухой, которую принес из старого дома. Мне он ее не предлагал.

Торстен говорит, а я изучаю его выразительные черты лица. Он моложе отца, но гораздо старше меня. Красив, ничего не скажешь. Заметив мое внимание, он предлагает свой рог с медовухой, но я быстро качаю головой. Торстен хохочет, а у меня горят щеки, наверное, от огня. Я так давно не видела никого, хотя бы примерно моего возраста, что его смех согревает лучше огня.

– Что ты теперь будешь делать? – спрашивает Торстен.

Отец делает глоток.

– Построю здесь свою деревню, намного лучше Бирки.

Торстен кивает.

– Тогда, если позволишь, я останусь.

– Конечно. Принимать будем всех. Преступников, беглых рабов, переселенцев из дальних стран. Мне все равно, лишь бы они усердно работали и жили честно.

– Как будет называться ваше прекрасное поселение? – спрашивает Торстен, и по голосу ясно, что он воодушевлен.

Отец поворачивается ко мне:

– Ну, Скага?

Я в изумлении.

– Разве ты не хочешь назвать его сам?

– Твоим домом оно будет дольше, чем моим, – отвечает отец, и его слова печалят меня. Он продолжает: – Я назову его тем именем, которое выберешь ты. Разве мы не договаривались?

Я должна подобрать что-то хорошее, на века. Бирку назвали по одноименному острову, но тут такого нет. Зато есть озеро Унден. Озеро, из которого я пила, где ловила рыбу и купалась, стирала одежду. Озеро уже нам сильно помогло. Почему бы не назвать новое поселение в его честь?

– Унден, – повторяет отец и кивает. – Очень хорошо. Так тому и быть.

Я просыпаюсь от стука в дверь.

– Пора идти в хоф, – зовет папа.

– Уже?

Я сажусь в постели, и что-то падает на пол рядом со мной. Это книга «Скрытый народ», с ее страницы на меня смотрит улыбающаяся девчонка с зубами-иголками и мутными глазами. Мара. Демон, вызывающий кошмары.

Сон был такой живой, яркий – как бы не поднялась температура. Болеть мне нельзя. Трогаю лоб – сухой и прохладный. Просто странный сон. Я потягиваюсь, осматриваю спальню, пытаясь сориентироваться. Вероятно, дело в том, что я снова в Ундене. Дом, который мне приснился, выглядел как наш, только внутри все по-другому. Весь этот стресс действует мне на нервы.

Еще один громкий стук в дверь.

– Астрид, – зовет папа, теряя терпение. – Мы опаздываем. Разве ты не поэтому хотела приехать?

– Ладно, ладно, – говорю я, слезая с постели. – Я сейчас.

Вскоре надо мной нависает хоф: многоярусная крыша, черная черепица, покрывающая стены, словно чешуя. У меня по коже бегут мурашки, хоф будто наблюдает за нами. Он стоит на краю леса, как предупреждение. Это граница, до которой доходят жители Ундена. Пройди чуть дальше, и можно не вернуться. Так говорят.

Я стою здесь, и мурашек становится все больше.

Почему Амма пошла дальше?

С коньков крыши смотрят вниз резные драконьи головы, которые больше подходят ладье викингов, нежели церкви. Старый деревянный хоф помнит начало Ундена до времен моих прапрапрабабушек. Его возвела Скага несколько столетий назад после смерти своего отца, основателя Ундена. Вместо гвоздей при строительстве использовали магические шипы, такие ходят слухи. Вскоре после этого Скага стала нашей первой праматерью.

Теперь ее дело продолжает это место.

И наша семья.

По словам Аммы, Скага – наш дальний предок. До этого сна я о ней никогда не думала. Это был один из рассказов Аммы, менее интересный, потому что речь шла о настоящих людях. Меня как-то мало интересовала и она, и история нашей семьи.

Я больше увлекалась волшебством. Перед входом в хоф надеваю медицинскую маску, словно щит.

Нас встречает резкий кедровый запах и толпа людей. Сюда втиснулась вся чертова деревня. Гул замолкает, и все головы одновременно поворачиваются в нашу сторону. Никто не двигается с места.

Деревянные стены давят. Мое дыхание застревает под маской и становится горячим. Не люблю быть в толпе. Я могу заболеть. Сильно-сильно. В медицине это называют «ослабленным иммунитетом», но мне такой вариант не нравится. Звучит так, будто я слаба, ущербна, как будто во мне чего-то не хватает, но я этого не чувствую. Или, может, просто забыла, каково быть здоровой.

В Стокгольме везде толпы людей, что мне совсем не подходит. Когда я в маске, люди шарахаются от меня, будто заразная я, а не наоборот. Болезнь может протекать незаметно, но маска меня выдает.

Ну вот. Все уставились на маску. Пора бы к этому привыкнуть, но не получается. Я смотрю на море людей, ищу Линда. Вместо него сталкиваюсь с любопытной соседкой Эббой Карлссон. Ее взгляд останавливается на маске, потом поднимается к моим глазам.

– Мне очень жаль.

Ну вот, началось.

Так всегда говорят, когда узнают о моей болезни. Смотрят на меня с жалостью, хотя это последнее, что мне нужно. «Мне очень жаль», – говорят они вслух, а про себя думают: «Слава богу, что у меня этого нет, что я здоров». Клянусь, я вижу в их глазах облегчение. И у меня портится настроение.

Оказалось, Унден уже мало чем отличается от Стокгольма.

– Как ужасно то, что произошло, – продолжает Эбба. – Мы так любили Ингрид.

Она меня обнимает. Наверное, я неправильно поняла слова про сожаление. Но объятия – это еще хуже, чем жалость. Еле сдерживаюсь, чтобы не вырваться. Она обнимает слишком крепко. Стоит слишком близко. Хорошо, что на мне маска, даже если она меня не спасет.

Эбба отпускает меня.

– Я так рада тебя видеть, – тепло улыбается она.

– Я тоже, – совершенно искренне отвечаю я.

Пока она не начинает разглядывать папу с ног до головы.

– Рада тебя видеть, Эрик. Или можно звать тебя Рик?

Я морщусь. Ну скажите, что она не заигрывает с ним.

Когда к нам подходят парень и девушка, мои бывшие одноклассники, я встречаю их с благодарностью.

– Астрид! – обнимает меня Линни. – Нам тебя так не хватает!

Я не сразу ее узнаю без длинных рыжих волос. Теперь у нее короткая стрижка, но лицо по-прежнему в веснушках и зеленые глаза все так же сияют. Она просто лучится счастьем.

– Привет! – Я неловко хлопаю ее по спине, изумленно понимая, как мне их не хватало. – Я тоже скучала.

В Ундене у меня было полно друзей. В отличие от Стокгольма, здесь все стремились сидеть рядом и дружить со мной. Ну все, кроме Нильса. Он сидел сзади и дергал меня за косу, пока однажды я не развернулась и не врезала ему. После этого косу оставили в покое.

Сейчас даже он, похоже, мне рад.

Да, видимо, многое изменилось.

– Вы по-прежнему вместе? – спрашиваю я.

– Боже, нет, – одновременно говорят они.

Линни смеется.

– Мне кажется, нам пора занять свои места, – говорит папа, положив руку мне на плечо. – Служба вот-вот начнется. Пойдем, Астрид.

Он ведет меня на первый ряд.

Офицера Линда, похоже, придется искать после службы.

Я вздыхаю и сажусь рядом с папой.

Над алтарем склонилась деревянная фигура Фрейи. Религия здесь древняя и диковатая, словно корни, уходящие глубоко в землю. Богиня наблюдает за своими почитателями, но даже умелая резьба не передает всей ее красоты. Ее прозвали Светлой Госпожой не только из-за развевающихся волос, что сияют, как солнечные лучи. Она приносит людям свет, когда идет по миру и плачет золотыми слезами. Собравшиеся здесь верят, что однажды воссоединятся с ней в Сессрумнире[10].

Когда-то я тоже в это верила.

Как только мы переехали, папа запретил мне говорить о Фрейе. Он сказал, что та религия нам не нужна. Что в это больше никто не верит. Только Унден не отвернулся от прошлого. И папа был прав. Как только я упоминала Фрейю при одноклассниках, надо мной смеялись. Когда я нарисовала руну, чтобы привлечь удачу на контрольной, меня оставили после уроков за то, что испачкала тетрадь кровью. Потом не выпускали из дома. Руна больше не казалась счастливой.

В Стокгольме старым поверьям не было места.

Ульф подходит к кафедре.

– Спасибо всем, кто пришел, – говорит старик, наполняя помещение скрипучим голосом. – Обычно перед вами стояла Ингрид. К несчастью для нас всех, ее здесь больше нет, так что вам придется терпеть меня.

Дерево скрипит – кто-то садится рядом со мной.

– Сколько лет, сколько зим, Астрид.

Йохан. В отличие от Линни и Нильса он, кажется, не в восторге от того, что я вернулась, хотя в детстве мы были не разлей вода. У него по-прежнему черные кудри, но он стал намного выше ростом и носит очки.

Вид у него усталый, под глазами залегли круги, темнее его смуглой кожи. Даже очки не скрывают изможденности.

Я толкаю его локтем.

– Привет, Ян.

Он вздрагивает, услышав старое прозвище.

– Никто меня больше так не зовет, – едва слышно шепчет Йохан. Ясно, что не хочет говорить во время службы. Никогда не нарушал правил. – Правда.

Я шевелюсь, перенося вес тела, и подо мной скрипит скамья.

– Извини.

Чувствую себя неловко. Прошло столько лет с тех пор, как мы разговаривали. Уехав, я вычеркнула его из жизни, как и всех остальных. Я надеялась сегодня его увидеть, но вот он сидит рядом, и я не знаю, что сказать.

Йохан сжимает руки.

– Сожалею о вашей утрате.

Я напрягаюсь, тело становится таким же твердым, как скамья подо мной. Так хочется ответить, что ничего не потеряно, что Амма ждет меня в Тиведене, но прикусываю язык.

– Как поживаешь, Астрид? – спрашивает Йохан.

В его голосе звучит искренняя забота. Меня впервые удосужились об этом спросить. Я сжимаю руки в кулаки и говорю ему то же самое, что всегда отвечаю Зури.

– Хорошо.

В основном.

Не на самом деле.

Йохан хмурится, будто хочет сказать что-то еще, но молчит.

Папа покашливает, бросая на нас предупреждающий взгляд.

– Полагаю, что вы со мной согласитесь: Ингрид была ниспослана Ундену как дар, – продолжает Старый Ульф. – Пока она была праматерью, наша община процветала. Скага и Фрейя могут гордиться ее работой. Мы не забудем жертвы, что она принесла ради нашего блага. Ингрид нас покинула, но она не ушла навеки.

– Хвала Фрейе, – шепчет Йохан.

Все повторяют, кроме меня и папы. Даже Линд произносит это с убеждением. Для меня Фрейя и скрытый народ – всего лишь сказки, не как для остальных. Они все в это верят. Поэтому офицер Линд не будет искать Амму. Какой-то он сегодня странный. Глаза сухие, лицо застывшее. Люди, сидящие рядом с ним, такие же.

Они даже почти не моргают. Я смотрю на ряд так называемых скорбящих, но у всех на лице одна и та же маска без эмоций. Даже у Хельги, которая знает Амму дольше других.

Ни слез, ни всхлипываний, ничего.

Как же так? Амма – их праматерь. Все ее любили, почти так же, как и я. Когда мы шли по Ундену, все выходили ее приветствовать. Если она забывала дома кошелек, мясник Аки только махал рукой и просил не беспокоиться. Куда бы мы ни пошли, все просто лучились от счастья, когда ее видели. Мне это было немного странно. Когда я спрашивала, почему так происходит, она улыбалась. «Фрейя благословила нашу семью. Без нас Ундена бы не было». Если все верят, что Амма умерла, почему никто ее не оплакивает?

Что-то здесь не так. Даже месяца мало, чтобы объявить пропавшего человека мертвым. Я посмотрела достаточно тру крайма. Обычно это занимает несколько лет. Дольше. Может, папа прав, что не доверяет Линду.

Внезапно я понимаю, что доверять здесь не могу никому. По коже бегут мурашки от чьих-то взглядов. Медленно поворачиваюсь и смотрю через плечо на ряды уставившихся на меня лиц. Конечно, мы сидим в первом ряду, но, кажется, что на Старого Ульфа никто не обращает внимания.

Все смотрят на меня.

Глава третья

К концу службы солнце уже почти спряталось за горизонт.

Близится зимнее солнцестояние, и нам вообще повезет, если удастся урвать хотя бы пять-шесть часов дневного света. Я смотрю на раскинувшееся кладбище: закатные лучи заливают древние камни жутким красным сиянием. Надгробия, каждое высотой с того человека, о котором хранит память, отбрасывают на холм тени, похожие на длинные пальцы. На мгновение кажется, что на склоне неподвижно стоят сотни мертвецов.

Прогоняю страшное видение и подхожу к Йохану.

Покинув хоф, все медленно поднимаются на холм к могильному надгробию Аммы, стараясь не споткнуться о камни в земле. Мы с Йоханом идем рука об руку. В последний раз мы были вместе, вот так же, совсем маленькими – карабкались на валуны и кричали: «Я Горный король!» Может, он захочет пойти со мной.

– Почему бы нам не поискать в Тиведене? – спрашиваю я. – Погуляли бы, как в старые времена.

Йохан хмурится.

– За хоф заходить нельзя, – сурово говорит он. – Ты это знаешь.

Я закатываю глаза.

– Уж не хочешь ли ты сказать, что до сих пор веришь в скрытый народ.

– Если ты не веришь, – спрашивает он, внезапно обидевшись, – почему тогда носишь на шее троллькрест[11]?

Я смотрю на кожаный шнурок и тянусь к гнутому куску холодной стали, свисающему с него.

– Мне дала его Амма. Поэтому.

Я до сих пор помню, как она повесила мне на шею кулон и освободила косу. «Носи его всегда», – серьезно наказала она.

Йохан укоризненно качает головой:

– Если ты их не видишь...

– ...это вовсе не значит, что они не существуют, – заканчиваю я. – Знаю. А тебе не кажется, что это очень удобно? Как ты можешь верить в предания и одновременно увлекаться наукой?

– Одно другого не исключает, – сурово отвечает Йохан.

– Вот так же я думаю про Амму, – настаиваю я. Может, нужно просто объяснить, чтобы Йохан понял. – Для меня сейчас она как кошка Шрёдингера. Живая и мертвая. Пока я ее не найду, не узнаю, что с ней на самом деле.

– Но это вовсе не так. – Йохан взъерошивает кудри. Наукой он увлекается с детства. – Тот мысленный эксперимент о квантовой суперпозиции, и... знаешь что, ну, не важно. Я объясню. Наблюдают за кошкой или нет, это не меняет ее состояния: она либо жива, либо мертва. А вот быть одновременно живой и мертвой она не может. Именно поэтому Шрёдингер и придумал мысленный эксперимент. Он хотел доказать ошибочность...

Я раздраженно вздыхаю.

– Ты не понимаешь. Я просто... Мне нужно знать.

Смерть мамы – старая рана, шрам незаживший, но все-таки мягкий. Исчезновение Аммы больше похоже на перерезанное горло – резко, внезапно. Без объяснения. Без завершения. Нет ничего. Оказывается, не знать хуже, чем знать. Никто не поймет, пока не столкнется с этим.

Я складываю руки на груди.

– Говорю тебе, должна быть какая-то причина, почему она пошла в Тиведен. И не вздумай рассказывать мне про скрытый народ.

Йохан отводит взгляд.

– Это не меняет того факта, что она пропала несколько недель назад, и ну...

Его молчание говорит больше, чем слова. Я смотрю на камни, усыпавшие холм. Можно не верить в скрытый народ, но я знаю, какие здесь бывают морозы. Знаю об обезвоживании, голоде и...

Нет.

Об этом и думать не хочу. Поэтому сосредоточиваюсь на оставшихся вопросах. Почему Амма ушла за хоф? Почему Линд так спешит объявить ее мертвой? И если все верят, что она умерла, почему никто о ней не горюет?

Йохан вздыхает, пощипывая переносицу.

– Я знаю, что ты собираешься делать, но не ходи за хоф, там слишком опасно.

– Я не пойду, – вру я. – Не беспокойся...

Цепляюсь ногой за камень и чуть не падаю.

– Осторожно, – предупреждает Йохан, хватая меня за руку. – Не становись на ладью Рамундера.

– Ладью? Ах да.

Валуны у моих ног разбросаны не случайным образом. Каждый из них специально уложен так, чтобы вместе они изображали изящный корабль, на котором когда-то плавали викинги. Тело Рамундера так и не нашли, так что, думаю, именно поэтому Скага решила выложить здесь ладью.

Камни похожи на алчные челюсти, готовые меня поглотить.

Вздрогнув, я осторожно обхожу их.

– Ты часто сюда приходишь?

– Конечно. – Он смотрит на ближайшее надгробие. – Здесь моя мама.

Меня охватывает чувство вины. В детстве я всегда завидовала, что у Йохана есть мама. У него была именно такая семья, о какой я мечтала: дружная, счастливая, полная. Иногда мне было больно это видеть. Но я никогда не желала, чтобы он потерял мать. Такой боли я бы не пожелала никому.

– Мне очень жаль.

Йохан замирает перед могилой, усыпанной свежими цветами. Он, наверное, часто сюда приходит, хотя его мать умерла вскоре после моего отъезда.

– Ты даже не приехала на похороны, – упрекает он.

– Я хотела.

Мне нужно было его поддержать, когда это случилось, ведь он был рядом со мной, когда я тосковала по маме. Он приглашал меня к себе домой и делал все, чтобы я чувствовала себя частью их семьи. Как только я уехала из Ундена, все стало не так, как прежде. Все изменилось.

– Но я не могла, – тихо добавляю я. – Когда отец...

– Прошло много лет, Астрид. Ты говоришь мне о том, что не могла приехать. Ни разу?

– Я пыталась.

Когда мне было тринадцать, я села на поезд, но доехала лишь до станции Лакса. Такси я взять не могла и пошла пешком, но в конце концов заблудилась. После того как отцу пришлось бросить работу и ехать за мной три часа, меня на несколько месяцев посадили под домашний арест. В другой раз я сбежала с уроков, чтобы успеть на автобус, но школа вызвала полицию. Они пригрозили, что заберут меня у отца, если я продолжу пропускать школу и сбегать, так что все попытки пришлось прекратить. Переезжать еще раз мне не хотелось. Хотелось вернуться в старый дом.

– Все не так просто, – заканчиваю я.

Йохан вздыхает.

– Ты могла позвонить или, по крайней мере, ответить.

– Ты прав, – говорю я. – Должна была.

Скитаясь по больницам, я забывала отвечать на его сообщения. Постепенно он перестал писать.

Теперь мы стоим рядом, но, чем дольше разговариваем, тем больше становится пропасть между нами. И я не уверена, что мы сумеем ее преодолеть. В Стокгольме я не чувствовала себя как дома. Но, возможно, и здесь мне не место. Больше нет.

– Мне очень жаль, что твоя мама умерла, – говорю я. – Очень.

– Теперь она у Фрейи, в вечных полях с золотистой пшеницей, колышущейся на теплом ветерке, там, где никогда не заходит солнце.

Эти слова повторяют, когда кто-то в Ундене умирает.

Теперь, услышав их снова, я вдруг понимаю: никто не сказал их про Амму. Мы подходим к надгробию Аммы, перед ним лежит охапка ярко-желтых первоцветов. Я смотрю на нежные цветы, пока не начинают болеть глаза. В Ундене их называют «Слезы Фрейи» и круглый год выращивают в горшках на подоконниках. В деревне существует поверье, что цветы появились из слез богини, когда она бродила по свету, оплакивая пропавшего мужа. Я вытираю глаза. Мне все равно, что скажут Йохан или другие.

Я найду Амму, несмотря ни на что.

– Привет, мистер Скарсгард, – здоровается Йохан.

К нам подходит папа.

– Йохан. Как ты вырос! В последний раз, когда я тебя видел...

Он замолкает.

Я точно знаю, о чем он думает. Уверена, что Йохан тоже помнит. Воспоминание, словно заноза, крепко засело у меня в голове.

Мы с Йоханом играли на улице, когда папа с тяжелым стуком бросил в багажник мой чемодан. Я понятия не имела, что происходит. Он сунул мне в руки плюшевого мишку и потащил к машине.

– Я делаю это ради тебя, Астрид. – Он усадил меня на заднее сиденье. – Однажды ты мне скажешь спасибо.

Я так и не сказала. До сих пор.

Папа даже не дал мне возможности попрощаться с Аммой. Я напоминала ему об этом много раз, при каждом удобном случае. Я так и не простила его, и он об этом знает. Только поэтому он уступил мне и позволил приехать. А еще я отказалась подавать документы в университет, пока не попрощаюсь. Он думает, что, как только я это сделаю, мы двинемся дальше.

Йохан кашляет.

– Что ж, я, э-э, оставлю вас наедине.

– Нет, не надо. – Когда я понимаю, насколько грубо это прозвучало, быстро добавляю: – Мы как раз собирались поговорить, папа.

Йохан нервно переводит взгляд с меня на отца.

– У вас еще будет для этого время на приеме, – помолчав, произносит папа.

– Конечно, – добродушно отвечает Йохан. – До встречи.

Он улыбается, будто извиняясь, прежде чем спуститься по склону.

– Какой еще прием? – спрашиваю я, приподнимая бровь.

Папа поворачивается ко мне:

– Эбба мне только что сказала, что в центре отдыха проводится вечер памяти в честь Ингрид.

– И ты пойдешь?

– Все идут. – Он резко потирает лоб. – Нужно согласовать кое-какие детали с адвокатом, чтобы завтра утром мы могли уехать. Да и поговорить с Хельгой. Похоже, она не против покупки...

– Папа, – говорю я, понижая голос. – Мне кажется, что некоторые люди как-то связаны.

Он хмурится.

– Связаны с чем?

Я жую губу, вспоминая листок бумаги, найденный в книге. Амма пишет, что ей придется покинуть Унден... будто ее заставили. Насильно.

– С предполагаемым исчезновением Аммы.

Папа пристально смотрит на меня:

– Уж не насмотрелась ли ты на «Нетфликсе» документальных фильмов о преступлениях? – Я закатываю глаза. – Я серьезно.

– Я тоже.

Он качает головой.

– В любом случае, как я и говорил, – продолжает он, отметая мои опасения, словно ерунду, – я продам дом, и завтра мы отсюда уедем.

У меня замирает сердце. Он продает дом Аммы. Мой дом.

– Но мы только что прибыли. – Если он действительно планирует уехать завтра, то отправиться в Тиведен я могу только сегодня. – Вообще-то... мне лучше не есть. Особенно если завтра мы возвращаемся. Я и правда неважно себя чувствую, – вру я.

Вроде того.

– Как ты? – Он морщит лоб. – Не обострение ли?

На мгновение мне становится не по себе.

Я быстро качаю головой.

– Все будет хорошо. Мне просто нужно отдохнуть.

– Ладно, – недоверчиво говорит он. – Я навещу могилу твоей матери. А ты попрощайся с Ингрид. Это твоя последняя возможность.

Папа уходит, оставив меня одну.

Я делаю глубокий вдох, пахнет первоцветами. Надо мной нависает надгробие, по нему расползаются руны. Я рассматриваю символы, вожу пальцем по холодному камню. Перевожу долго: «Этот камень Эрик и Астрид установили в память об Ингрид, любимой матери и бабушке».

Несмотря на благоухание цветов, у меня сводит живот. Любимой? Я долго разглядываю камень, глаза наполняются слезами, руны расплываются. Папа никогда не любил Амму. Он бросил свою мать. Отобрал у нее меня. Виноват во всем он. Он чувствует вину. А не любовь.

Смотрю на руны, и горло перехватывает. Я не могу прощаться. И не буду, пока точно не узнаю, что произошло. Покинув кладбище, я направляюсь в противоположную сторону от всех – возвращаюсь домой, чтобы подготовиться к поискам. Прощание мне ни к чему. Мне нужны ответы.

В бабушкином доме темно и тихо.

Нужно спешить. Перед тем как искать подвал, я собираю вещи, которые мне точно понадобятся. Иду к себе в спальню, не включая света и не снимая пальто. Боюсь привлечь внимание. Рисковать нельзя.

Пошарив в рюкзаке, смотрю, что привезла с собой: бутылка с водой, пачки соленых крендельков, еще одна пара темных джинсов, много носков и нижнего белья и несколько футболок. Если я пойду сегодня вечером в Тиведен, одеться нужно потеплее.

Температура быстро падает ниже нуля. Открываю ящики комода, но в ту одежду я могла бы влезть, только если бы мне по-прежнему было восемь лет.

Думаю, Амма не будет возражать, если я одолжу у нее свитер. Иду по коридору, и от каждого шага под ногами скрипят половицы. Берусь за холодную ручку двери в бабушкину спальню и, сглотнув комок в горле, распахиваю ее.

В комнате все осталось прежним, как в моем детстве: небольшая кровать, огромный деревянный комод, старая лампа, на стенах картины. Когда я не могла уснуть из-за взгляда Горного короля, я забиралась к бабушке в постель и прижималась к ее льняной ночной сорочке. Вытянув верхний ящик комода, нахожу один из любимых свитеров Аммы. Из серой шерсти, с россыпью снежинок от плеча до плеча. Подношу его к лицу и глубоко вдыхаю – пахнет сосновой хвоей. Если закрыть глаза, можно притвориться, что Амма все еще здесь.

Когда я наконец отрываюсь от свитера, на шерсти блестят капельки. Вот еще. Развела сырость. Стерев их, я осторожно прячу свитер в рюкзак. Что еще может мне пригодиться? Запасная батарейка к мобильному телефону.

В лесу, конечно, связи не будет, но телефон – это компас, навигатор и фонарик. Все это несомненно понадобится. И мне не хочется, чтобы он сдох, пока я в лесу. К счастью, папа не выезжает из дома без запасной упаковки батареек. Его комната совсем голая. Здесь только пустая металлическая кровать с железными прутьями, как в тюрьме. Даже матраца нет. Вчерашней ночью он, похоже, спал на диване. На кровати только его дорожная сумка. Я открываю молнию и заглядываю внутрь. Папа, вероятно, скоро вернется. У меня мало времени.

Быстро беру зарядное устройство.

Подняв голову, замечаю над кроватью фотографию в рамке. На снимке изображены двое, правда, стекло разбито. Я осторожно вынимаю его. Папа улыбается и обнимает маму. Она смеется, ее светлые волосы развеваются и лезут прямо в лицо. Я разглядываю снимок, провожу большим пальцем по маминой щеке. Она так счастлива. Оба счастливы.

Сердце сжимается. Я откладываю фотографию и иду на кухню. Открываю холодильник, меня заливает яркий, неестественный свет. Следующий укол должен быть завтра утром, так что я забираю лекарство на случай, если к тому времени не вернусь. Если нужно, оно может храниться при комнатной температуре до двух недель. Я буду дома гораздо раньше...

В гостиной скрипят половицы.

Сердце уходит в пятки. Неужели вернулся папа? Поворачиваюсь и вижу знакомый силуэт рядом с диваном. Стройную фигуру. Амма.

Бегу к выключателю, нажимаю... Узкий шкафчик. Только и всего. Черт! Что со мной происходит? Трясущимися руками запихиваю в рюкзак лекарства и закрываю молнию. Я боюсь забыть рюкзак и быстро забрасываю его за спину. Время не ждет.

В поисках подвала осматриваю пол.

Где же он? Вижу коврик, связанный Аммой. На рисунке ярко-желтые цветы, слезы Фрейи. Опять. Амма намекала, что интуиция – это подсказки богини. Но сейчас я ничего не слышу. Присев на корточки, отодвигаю коврик, словно перелистываю книгу.

Да вот же он. Люк.

А за ним подвал.

Я дергаю крышку... Заперто.

Здесь нет ни замочной скважины, ни намеков на закрывающий механизм. Только странный знак, тщательно вырезанный на дереве. Черт, у меня нет времени на загадки. Как же открыть запертую дверь без ключа?

Прикрывая рот рукой, осматриваю дом. Может, удастся взломать? Щель вокруг люка – шириной с щепку, слишком узкая для молотка. Нужно найти что-нибудь другое. Я открываю скрипучий ящик для столового серебра, ложки и вилки гремят, как вопросы у меня в голове. Хватаю нож и просовываю его в щель, превращая в рычаг. Нажимаю на него дрожащими руками.

Дверца стонет... но не двигается с места.

Расстроившись, я бью по ней рукой. Острый выступ прокалывает кожу, я морщусь. И замираю, изучая странный символ, вырезанный на поверхности, более внимательно: да это же руна!

Амма говорила, что руны способны на невозможное. Заставить врага мечтать о невыполнимом, одарить бесконечным потоком монет, превратить тебя и тех, к кому ты прикоснешься, в невидимок, открыть замок без ключа...

Знание приходит ко мне, словно я получила его только вчера. Ласабрйотр. Руна на двери означает «отпирающий замки». Вернувшись к люку, я изо всех сил тяну за ручку. Дверца не открывается.

Качаю головой. А с какой стати? Магии не существует.

До того, как мы узнали о болезни Крона, меня мучили ужасные, необъяснимые боли в животе. Амма рисовала на нем руны своей кровью. Но по-настоящему мне помогли только врачи в Стокгольме – антибиотиками и противовоспалительными средствами.

Провожу пальцем по резьбе и морщусь от боли. Порезалась.

Кровь попадает на руну, как капля краски. Я несколько раз моргаю. Амма как-то говорила, что для рун нужна подпитка. Точнее, кровь.

Сама не верю, что делаю это, но... начинаю медленно водить поцарапанным пальцем по символу. Ничего не происходит.

Вздыхаю. Конечно, ничего не получится.

Но тут... что-то щелкает, тихонько, едва слышно. Я резко вдыхаю – дерево стонет.

Невероятно. Как и говорила Амма.

До сих пор не могу до конца поверить в это, но подвал открыт.

И это главное.

Под скрип петель открываю люк. В подвале темно.

Достав из кармана пальто телефон, включаю фонарик и освещаю гнилые деревянные ступени, ведущие во мрак. Отметаю дурные предчувствия и спускаюсь по шаткой лестнице. Первая ступенька скрипит. Ищу перила, но их нет. Ухватиться не за что. Волоски на шее сзади встают дыбом. Осторожно делаю еще один шаг. И еще. Каждая ступенька скрипит громче предыдущей. Чем ниже я спускаюсь, тем труднее становится дышать. Влажность.

Нащупываю ногами пол, в нос ударяет затхлая сырость.

Холод здесь такой, что я рада своему пальто. Медленно вожу фонариком по подвалу, словно режу ножом темноту. В луче света кружатся пылинки. Стены – просто слежавшаяся земля, из которой, словно оголенные нервы, торчат корни. Шагаю вперед, борясь с толстой паутиной, и меня охватывает страх. Посреди подвала возвышается внушительный деревянный столб, тщательно вырезанная фигура Фрейи. По словам Аммы, богиня была красавицей со светлыми волосами, ниспадающими до босых ног, и с нежным лицом в форме сердечка. В отличие от статуи в церкви, эта Фрейя внушает ужас строгими линиями и острыми краями. Глаза богини пусты, руки протянуты, словно деревянный выступ, на котором что-то лежит. Кажется, это кинжал в ножнах.

«Подарок прими от Фрейи».

Я беру его, и перед глазами мелькает образ – большие мозолистые руки протягивают мне кинжал, и я принимаю его, как дорогой подарок. Моргаю, и реальность возвращается, статуя Фрейи все так же смотрит на меня. Что это? Неужели у меня галлюцинации? Как тогда, когда я увидела Амму в лесу...

Может, я схожу с ума?

Отбрасываю тревожную мысль и тщательно осматриваю кинжал.

Он тяжелее, чем я ожидала, но рукоять идеально ложится в руку, завитки покрывают древесину, словно переплетенные виноградные лозы. Снимаю ножны, обнажая блестящий клинок, заточенный с одной стороны. В отличие от кухонных ножей, он похож на смертоносное оружие. Верно. Фрейя – не только красавица-богиня любви и света. Она также суровая покровительница сражений и смерти.

На лезвии выгравированы руны: «Скага». Имя девушки из моего сна. По словам Аммы, она наша прародительница. Меня снова охватывает дрожь. Откуда он у Аммы? Она сказала, что в Тиведене мне нужна защита Фрейи. Она имела в виду оружие? Меня переполняют дурные предчувствия. Убираю кинжал в ножны и засовываю в карман пальто. На всякий случай.

Амма упомянула о наследстве.

Я продолжаю искать, но вижу лишь железные прутья и большие деревянные бочки. Вероятно, хранилище. Противоположная сторона подвала скрыта за стеной паутины. Затаив дыхание, я отбрасываю ее. Фонарик освещает сырую каменную стену, покрытую росписью с тремя отчетливыми сценами.

Слева на камне нарисованы деревья, их корни извиваются, как змеи. В лесу стоит одинокая фигура. Лицо стерто, нет никаких опознавательных черт, лишь длинный плащ, что собрался у ног складками. Над ней рунами выведено имя: «Сорен».

На другой стороне мурала изображена девушка в длинном платье, она удаляется от дома к лесу. Крыша дома остроугольная, он напоминает наш. Да и девушка кажется знакомой.

Я подхожу ближе, чтобы рассмотреть ее лицо. И понимаю, что мы похожи – тот же острый подбородок и курносый нос. Даже нарисованные глаза совсем как мои. У меня перехватывает дыхание. В руке она сжимает кинжал, такой же, как у меня в кармане.

Это, наверное, Скага.

Ну не я же, это невозможно.

В центре мурала – обе фигуры держатся за руки. За спиной Сорена – лес, за спиной Скаги – дом.

Над ними длинная цепочка рун. Мне хватает минуты, чтобы перевести надпись: «Кровавую клятву разрушать нельзя».

Провожу пальцем по мокрому камню, и по рукам бегут мурашки. Что за «кровавая клятва»? Я снова и снова читаю руны, пытаясь свести концы с концами, понять смысл того, что вижу, но ничего не получается. В своих рассказах и уроках Амма никогда не упоминала клятву.

Я осматриваю подвал в поисках объяснения – взгляд натыкается на что-то, лежащее на земле.

Нет, не на что-то.

На кого-то.

Глава четвертая

У меня перехватывает горло.

– Амма?

Увидеть тело – все равно что нырнуть в озеро под лед. Потрясение такое же. Я бегу к ней, сердце выскакивает из груди.

– Амма!

Нет. Нет!

Это не она.

Там лежит парень, ненамного старше меня, и не шевелится. Фонарик высвечивает серебристые волосы, восковую кожу. Сколько я ни смотрю, его грудь не приподнимается ни на миллиметр. Наконец я понимаю, что вижу: в нашем подвале лежит труп.

Я роняю телефон в грязь. О, боже. Тяжело, отрывисто дышу и не могу сдвинуться с места. Воздух здесь влажный и спертый. Внезапно до меня доходит, что это происходит на самом деле.

Я хватаю телефон и набираю 112, но ничего не получается. Нет связи. Черт!

Неужели Амма кого-то убила? Сглотнув, я снова освещаю тело.

Он лежит на меховых шкурах, которые окаймляют его тунику, свободные штаны и кожаные сапоги. Будто он шагнул со страниц учебника по истории Швеции. Но вот серебристые волосы... наверное, окрашенные, но такого цвета я раньше не видела. Никаких следов разложения... Наверное, умер недавно. Но как? Крови нигде не видно.

На груди у него что-то лежит. Камень, на котором начертана какая-то руна... похоже на четыре согнутых рыболовных крючка, перечеркнутых линиями. Пытаюсь вспомнить эту руну из уроков Аммы, но на ум ничего не приходит. Нужно разглядеть получше. Прищурившись, я осторожно беру камень в руки. По пальцам пробегает искра, и я роняю его, словно схватила горячий утюг.

Мертвец резко втягивает воздух и, открыв ярко-голубые глаза, смотрит на меня.

Да ладно! У меня перехватывает горло. Руки трясутся, и я снова роняю мобильный телефон, который слабо освещает подвал. Мертвец шевелится, и я в ужасе, спотыкаясь, отхожу от него подальше, но тут подкашиваются ноги, и я шмякаюсь на пол. Больно.

Не может быть! Он ведь не дышал.

А теперь встает.

Он поднимается, и серебристые пряди обрамляют четкие линии лица с суровыми глазами. Он явно неприветлив. Жесток. От его неприязненного взгляда по спине бегут мурашки. Пересыхает во рту.

– Ты... ты был мертв.

Наверное, мне снится кошмар. Через секунду я проснусь. Изо всех сил щиплю себя за руку, но ничего не меняется. Мертвец... ну тот, который уже ожил, подходит ближе, не сводя с меня ярко-голубых глаз.

– Так ты наконец вернулась ко мне, – говорит он.

В его словах слышится ярость и что-то покруче.

Я задыхаюсь, словно из легких выкачали весь воздух.

– Что?

Как только слово срывается с губ, меня осеняет, что вопрос-то задали на древнескандинавском, а не на шведском. До сегодняшней службы я много лет не слышала этого языка. Амма обучала меня ему в детстве. «Наш тайный язык», – с загадочной улыбкой называла его она.

– Hvat? – пробую я.

Он приближается ко мне, и каждый его шаг отдается скрипом сапог по утоптанной земле. Он словно заполняет собой весь подвал. С широких плеч свисает теплый, подбитый мехом плащ, облегающий мощную фигуру. Даже простая туника не скрывает его мускулов.

Я лезу в карман и медленно вынимаю из ножен кинжал. У него на поясе висит небольшой кошелек. Оружия нет. По крайней мере, я не вижу.

– Скага, – рычит он.

Я поднимаюсь, выставив между нами кинжал.

– Ты ошибся... – Пытаюсь подобрать подходящее слово на древнескандинавском. Останавливаюсь на «человек». Чувствую себя неуверенно. – Меня зовут Астрид... Погоди... – Голос срывается от удивления, когда я смотрю на рисунок. – Ты говоришь о Скаге, изображенной в хофе? О той самой?

Он никак не мог ее знать. Хоф построили много веков назад, а он выглядит едва ли старше меня. Несет какую-то чушь. Может, ударился головой и у него сотрясение мозга. Или наркоман?

Или не в своем уме.

Отступаю от него, и сама бьюсь о стену. Голова гудит.

Ах, чтоб тебя!

Не успеваю и глазом моргнуть, как оживший парень подлетает ко мне и, схватив за руки, прижимает к земляной стене. От его мертвой хватки я прихожу в ужас. Кем, черт возьми, он себя возомнил? Он что, не слышал о личном пространстве?

Стиснув зубы, пытаюсь его оттолкнуть и смотрю в глаза.

– Пусти.

Хочу вырваться, но он сжимает так крепко, что кинжал со звоном падает на пол. Черт!

Он склоняется надо мной, его лицо рядом – красивое, неумолимое.

– Не смей меня обманывать, – едва слышно шепчет он, но волоски у меня на руках встают дыбом.

Нас разделяют лишь сантиметры. Его нос почти касается моего. Мое сердце колотится так, что готово выскочить из груди.

Только бы не заразиться. Только не сейчас.

– Черт возьми, я не понимаю, о чем ты, – отвечаю я, и древний язык с каждым словом дается мне все легче.

Амма бы мной гордилась.

– Не прикидывайся, – щурится он. – Скага, это ведь ты заколдовала меня сонным шипом. Тебе это с рук не сойдет.

Сонным шипом? Наверное, он говорит о том камне с символом, который был на нем. Который я сняла, перед тем как он пробудился. Когда я не хотела ложиться спать, Амма мне таким же угрожала. Но я ведь видела – он не спал, он был мертв.

– Кто ты такой? – дрожащим голосом спрашиваю я.

– Ты что, держишь меня за дурака? – рычит он, обнажая зубы.

Не зубы. Клыки!

У меня снова перехватывает горло. В голове мелькают изображения драугров, но ведь это всего лишь сказки. Не по-настоящему. Я наконец отрываю взгляд от его рта и смотрю в ярко-голубые глаза. Даже в темноте они блестят, как лед.

– Так кто ты такой? – повторяю я.

Он щурится.

– А то ты не знаешь.

Я осматриваю длинную синюю тунику и мешковатые полотняные штаны, заправленные в высокие сапоги. Одет как персонаж в исторической реконструкции. Очень, очень качественной. Но при этом глаза у него ледяные. Кожа почти бесцветная. Волосы цвета стали. А уж клыки! Длинные, опасные.

У меня пересыхает во рту. Правда очевидна, она смотрит мне в лицо.

Он драугр.

Чудовище.

Руны. Драугр. Дальше отрицать невозможно. Все это выглядит пугающе настоящим.

Земля уходит у меня из-под ног, я едва на них держусь.

Все те истории, которые мне рассказывала Амма...

Непрошенные воспоминания тут как тут.

«Папа не велит мне тебя слушать», – со слезами на глазах признаюсь я Амме, когда она усаживает меня на колени.

«Почему, Аста?»

Я резко тру щеки. «Потому что. Говорит, что верить тебе опасно».

Амма раскладывает на коленях книгу «Скрытый народ».

«Разве ты не видишь, малышка? Они опасны. Именно их боится твой отец...»

Амма была права.

Они настоящие. И тот, кто передо мной, явно опасен.

– Что ты вообще тут делаешь?

Я пытаюсь отстраниться.

Захочет, запросто сломает мне руку. Но вместо этого он ослабляет хватку, словно сдерживается. Или старается сдержаться.

– Ты прекрасно знаешь, почему я здесь.

Его когти скользят по мне, как кончики ножей, они могли бы разорвать мою плоть на мелкие кусочки, но на коже не остается ни царапины.

Даже если он не хочет мне навредить, то заразить может запросто. Я отворачиваюсь.

Он берет меня за подбородок, заставляя смотреть себе в глаза.

– Из-за твоего предательства.

Я вижу его суровое лицо, чувствую, как громко стучит сердце.

Драугр может насытиться только кровью. А он, конечно, оголодал, проспав так долго. Глядя на его клыки, нетрудно представить, как он впивается ими мне в горло.

Он наклоняется, и его лицо опасно приближается к моей шее.

Потом хрипло шепчет мне на ухо:

– Скажи, как меня зовут.

От его слов я дрожу.

Мое внимание привлекает мурал за его спиной, фигура, одетая в плащ. У обоих острые лица. Широкие плечи. Руны. Скорее всего, это его имя. Не может же быть совпадением, что драугр был заключен здесь, рядом с этим изображением. Или то, что он принял меня за Скагу.

– Мм... Ты Сорен?

Он растерянно морщит лоб.

– Ты что, забыла?

У него такой вид, будто я его ранила. Он ослабляет хватку, и я свободна, хотя руки еще болят. Быстро осматриваюсь, нет ли царапин или ранок, в которые может попасть инфекция, потом потираю место, за которое он ухватился, и мои пальцы задерживаются там чуть дольше.

Значит, это он. Фигура на мурале.

И это не простой мурал. А предупреждение, но я осознаю это слишком поздно. Если его на самом деле взяла в плен Скага... Она давным-давно умерла. А это значит, что драугр очень-очень стар.

И могуществен, раз Скаге пришлось воспользоваться магическим символом. Надеюсь, я не разрушила кровавую клятву, разбудив его.

Я прожила в этом доме полжизни, но понятия не имела, что находится прямо подо мной. Сколько раз я ходила над этим местом? В сказках Аммы не упоминалось, что драугры живут за пределами Тиведена. Особенно тот, который спит в нашем чертовом подвале. Как она могла меня не предупредить? Какие еще тайны она от меня скрыла?

Сорен шагает ко мне.

Придется защищаться. Но как?

Холодной сталью – клинком. Я хватаю его с пола и сжимаю так, что белеют костяшки пальцев.

– Хочешь предать меня снова? – спрашивает он, яростно глядя на меня. – После всего, что я для тебя сделал? Всего, чем ради тебя пожертвовал? – Его глаза добреют. – Я тебе не враг, Скага.

Во мне что-то шевелится.

Скага думала по-другому, иначе не усыпила бы его. Кинжал дрожит в руке. Должна быть причина, по которой Сорена никто не будил. А я разбудила. Похоже, совершила непоправимое.

– Еще не поздно, – говорит Сорен, останавливаясь передо мной, – мы можем разрушить кровавую клятву. Вместе.

– Я даже не знаю, что такое «кровавая клятва».

Сорен поражен.

– Ты правда не помнишь? – Я молчу, тупо глядя на него, и он добавляет: – Клятва, которую мы дали друг другу перед богами.

Я моргаю.

– Нет, не помню.

Он смотрит на меня.

– Клятва, которую я дал людям, что скрытый народ не покинет Тиведен, чтобы жители Ундена ни о чем не беспокоились...

Прохожу мимо него, поднимаю телефон и отряхиваю его.

– А ты сейчас в Ундене, – бросаю я, не подумав.

Сорен раздраженно вздыхает.

– Мы с тобой поклялись кровью, так что клятва не ограничивает ни меня, ни тебя.

Я убираю телефон в карман.

– Тогда почему ты стремишься ее отменить?

– Потому что ее не нужно было давать, – отвечает Сорен, понижая голос. – Помнишь ты или нет, ты должна помочь мне ее расторгнуть.

Я перечитываю правило на стене. «Кровавую клятву нарушать нельзя».

Что ж, инструкция чертовски ясная: не делать этого.

Качаю головой.

– Я не могу тебе помочь.

Он мрачно смотрит на меня:

– Тогда я тебя заставлю.

Глава пятая

– Я же сказала, – говорю я, тяжело дыша, – я не Скага.

Сорен осматривает меня с ног до головы, ботинки, джинсы и пальто.

– Одета довольно странно.

– Это я одета странно? – насмешливо отвечаю я, глядя на его древний прикид. – Кому-то не мешает посмотреться в...

Сорен хватает меня за руку. Распрямляет мои пальцы, изучает ладонь и шрам на ней. Он у меня всю жизнь, сколько себя помню. Вот только не знаю, откуда он взялся. Вероятно, лезла на камень или дерево в детстве.

Сорен медлит, осторожно проводит по жемчужной метке когтем. И кивает, словно пришел к решению.

– Ты Скага. Вот доказательство.

– Что? – Сквозь зубы с шипением вырывается воздух. – Нет, у меня он был всегда.

– Ты можешь лгать, но шрамы – нет.

Он крепче сжимает мою руку и без предупреждения заламывает ее за спину.

– Что ты делаешь? – Я вырываюсь, дергая плечом, но он не ослабляет хватку. – Пусти.

– Тогда не сопротивляйся, – тихо говорит он.

Черта с два. Сопротивляться я умею. Свободной рукой изо всех сил бью локтем назад – Сорен блокирует удар, отводя и эту руку мне за спину. От боли я задыхаюсь.

– Отпусти меня.

– Нет. Не могу.

Его пальцы впиваются мне в запястья, словно пытаясь отчаянно удержать. Он тихо и быстро что-то бормочет себе под нос.

Меня охватывает странное ощущение – будто мороз по коже.

– Что ты делаешь? – ахаю я.

Руки покалывает иголочками, и они немеют. Хочу согнуть пальцы – они не слушаются. Дышу быстро и поверхностно. Я даже не могу сжать кинжал. Вообще не могу шевельнуть руками. Кажется, что они связаны, но, когда я тяну их, веревка не натирает кожу.

Веревки нет.

Я вижу Сорена, и у меня холодеет кровь.

– Что ты со мной сделал?

– Ты не слушаешься, – сердится он. – Пришлось применить гальдр.

– Гальдр? – не понимаю я.

– Ты что, забыла все на свете? – теряется Сорен, но потом холодная маска возвращается на его лицо. – Гальдр действует как магическая руна, только руну рисуют, а гальдр произносят. Такое заклятие связывает врага без веревки.

– Да, знаю, – отрывисто бросаю я.

Просто не думала, что они настоящие.

Борясь с заклинанием, я чувствую не благоговение, а одно разочарование. Но, как бы ни старалась, не могу пошевелить руками. Тело не слушается. Это как обострение болезни – я во власти некой силы, с которой ничего не могу поделать. Я впадаю в панику. Беспомощная. Злая.

– Иди, – грубо говорит Сорен. – Ноги же не отнялись.

Я отворачиваюсь.

– Никуда я с тобой не пойду.

Я не двигаюсь с места, и Сорен подталкивает меня вверх по лестнице. Старое дерево стонет под нашим весом, грозит треснуть. Я быстро поднимаюсь, боясь упасть и переломать кости. Ступеньки громко скрипят, по очереди. Наконец я, спотыкаясь, вхожу в гостиную.

Господи, хоть бы вернулся папа.

В отчаянии осматриваю дом.

Отца нет.

Его никогда не бывает, когда он мне нужен.

В кухне наш старый телефон. Позвонить бы папе. Позвать Линда. Хоть кого-нибудь. Но проблема в том, что у меня отказали руки.

Сорен смотрит на лампочку на потолке, щурясь от яркого света.

– А это что за магия?

– Электричество, – отвечаю по-шведски.

Такого слова в древнескандинавском нет. Сорен озадаченно смотрит на меня.

Может, хоть это убедит его в том, что он ошибается.

– С тех пор как ты заснул, прошло немало времени. Очень много времени. Теперь Скаги... ее...

Я прикусываю язык.

Сорен хмурится.

С трудом сглатываю комок. Скажи я, что она умерла, кто его знает, как он себя поведет. Возможно, обвинит меня.

– Скаги здесь нет, – говорю я слабым голосом. – А этот дом, по-твоему, похож на ее?

Его плащ развевается, когда он ходит по гостиной, осматривая красный диван, связки сушеных трав, дровяную печь.

– Здесь все... не так, как я его помню, – говорит он напряженным голосом.

Его слова напоминают мне сон про Скагу, ее дом внутри выглядел совсем по-другому.

– Что ты помнишь?

Сорен хмурится.

– Там была главная комната со скамьями вдоль двух стен и спальня в задней части дома. Посреди большой комнаты – очаг. В отличие от большинства длинных домов, пол здесь был не земляной, а из деревянных досок...

– Ладно, ладно, поняла.

Он описывает картинку из моего сна.

Не может быть, что это то же самое место. Я не могла видеть настоящий дом Скаги. Знаю, что Амма унаследовала дом от своей матери. Если Сорен прав, значит, он стоит на этом месте с начала существования Ундена, больше девятисот лет. После Скаги он непрерывно передавался из поколения в поколение. Вместе с тайной, спрятанной в подвале: Сореном.

Он осматривает дом, словно отчаянно ищет следы Скаги. Эта вполне естественная реакция. Я, наверное, выглядела точно так же, когда мы вчера приехали.

– Я ведь сказала, – мягко повторяю я. – Скага здесь больше не живет. – Он долго с сомнением смотрит на меня. С этим пора кончать. – Я не Скага.

– Хватит врать. – Все его сомнения исчезают, как туман. – Иди. – Он толкает меня по комнате. – Ну.

– Погоди. – Голос срывается от отчаяния. – Куда мы идем?

Я озираюсь, чтобы хоть за что-то ухватиться. Хоть за что-нибудь.

И тут меня осеняет.

– Посмотри в кармане пальто. Там мое удостоверение. Ты увидишь, что меня зовут Астрид. Развяжи меня, и я тебе покажу.

Он громко смеется, обнажая клыки.

– Ну уж нет.

Черт возьми.

– Тогда сам достань. Карточка впереди. Около бедра.

Он обхватывает мою талию в поисках кармана. У него такие холодные руки, что прикосновение обжигает даже через пальто, я чувствую на бедре его палец, от которого словно исходят искры, пронизывающие меня.

Сорен когтем достает мой студенческий билет и рассматривает.

– Что это?

– Видишь? Меня зовут не Скага. Я Астрид, что и пытаюсь тебе объяснить.

– Мне это ни о чем не говорит, – отвечает Сорен, отбрасывая удостоверение, словно мусор.

Я вся горю от злости, но прикусываю губу. Он же не читает по-шведски. Конечно нет. И как, черт возьми, его убедить?

Он не дает мне возможности. Не успеваю я опомниться, как мы уже на улице.

– Куда ты меня тащишь? – спрашиваю я.

В лицо ударяет порыв холодного воздуха. Как хорошо, что я не сняла пальто. Лунный свет окрашивает заснеженный мир бледно-голубой краской.

Сорен кладет руку мне на рюкзак и подталкивает вперед – к хофу.

– Расторгнуть клятву, – просто произносит он.

Будто я должна знать, что имеется в виду.

– Как? – уточняю я.

– Вместе.

Это все, что я слышу.

– Ты ошибся, – поясняю я, выпуская изо рта облачко пара. – Я не та, за кого ты меня принимаешь. Понятия не имею, о чем ты говоришь. Скага, кровавая клятва, ни о чем таком не знаю. Пока я не наткнулась на тебя в подвале, я и не подозревала о тебе. Не знала, что драугры существуют.

В ответ слышу, как скрипит под ногами снег.

Оглядываюсь на темный дом Аммы, скрывающийся вдали, пытаюсь запомнить снег, одеялом укутавший крутые откосы крыши, деревянную дверь, которая скрипит, когда ее открываешь, и низкое гостеприимное крылечко. Возможно, я вижу родной дом в последний раз.

Облизываю потрескавшиеся губы и поворачиваюсь к Сорену.

– Я не Скага. Клянусь. – Понимаю, как отчаянно это звучит, но мне все равно. – Сорен, пожалуйста. Отпусти меня.

Услышав свое имя, он замирает. Что-то мелькает на его лице, но тут же исчезает.

– Твоя мольба меня больше не обманет. – Голос звучит печально, но он быстро берет себя в руки. – А теперь иди.

Я не двигаюсь с места.

– Никуда я не пойду, пока не объяснишь, что происходит.

Аммы нет, и Сорен – единственный, кто может ответить на мои вопросы.

Он бросает на меня ледяной взгляд.

– Кровавая клятва разрушает Тиведен, – неохотно признается он. – Как я уже сказал, продолжаться это не может.

Наверное, Скага не соглашалась. Именно поэтому его заперли в подвале вместе с муралом и ее предупреждением.

– Я-то тебе зачем?

– Нашу клятву можем расторгнуть только мы вместе – так же, как когда-то ее заключили.

Судя по хмурому выражению лица, признавать это ему не нравится.

Я вздыхаю. С каждым ответом вопросов возникает все больше, таких, на которые он вряд ли что скажет. Я закусываю щеку. Наверняка есть весомая причина, по которой ни Скага, ни Амма не хотели расторгнуть клятву, но я сомневаюсь, что Сорен о ней расскажет, даже если знает.

– А теперь иди, или я тебя заставлю.

Черт возьми. Пробираясь по снегу, я думаю о том, что можно сделать. Кинжал все еще в руке, но толку от него мало. Я не могу пошевелиться, веревки нет, резать нечего. Можно убежать, но с онемевшими руками далеко не уйти. Да и смогу ли я убежать от Сорена?

Вряд ли.

Хоф уже близко.

Нужно что-то придумать и побыстрее.

С каждым шагом я отхожу все дальше от Ундена. От папы. Что он подумает, когда придет в пустой дом? Что, если я тоже не вернусь? Что он будет делать? Он уже потерял жену, родителей. У него осталась только я. И не важно, что я злюсь, я не могу так с ним поступить. Не хочу.

Я отказываюсь исчезать.

Глава шестая

Никогда не ходи за хоф.

Единственное, о чем папа и Амма никогда не спорили.

И все же вот я здесь, ночью, стою перед ним. Над нами в кольце мутного света висит полная луна, яркая по сравнению с темным деревянным зданием. Украдкой смотрю на Сорена. Луна освещает его скуластое лицо, серебристые волосы поблескивают, словно стальное лезвие.

– Мы покончим с этим раз и навсегда, – сурово говорит он.

Я борюсь с заклинанием. Он хочет отомстить Скаге, а поскольку для него Скага – это я, значит, мне. Из-за этого дурацкого гальдра я полностью беззащитна и ничего не могу сделать.

Я должна освободиться.

Однако я почти ничего не знаю о магических рунах и заклинаниях.

До сегодняшнего дня я не верила ни в то, ни в другое.

Сорен толкает меня к хофу.

Думай, Астрид, думай. Делаю глубокий вдох. Если магия существует, то каждый раз, когда Амма рисовала руны на подошве моей обуви или на бочках, она колдовала. Творила волшебство.

А Скага? Она смогла нарисовать руну, такую могущественную, что Сорен проспал несколько веков.

Может, мне тоже досталось немного магии.

Чего только не попробуешь ради свободы.

«Вспомни все, чему я тебя учила», – написала Амма. Я закрываю глаза, пытаясь сосредоточиться и не слушать тяжелую поступь Сорена по снегу.

Амма рассказывала, что нашу семью благословила Фрейя. Предположим, что богиня спасла Скагу из Тиведена и научила ее магии богов.

Я сосредоточиваюсь на боли в плечах. На напряженных мускулах. На тяжести в руках за спиной. Представляю магию вокруг запястий как невидимую веревку. Тонкую нить. Почти ощущаю, как потрескивают в воздухе разряды, словно перед грозой.

Думаю об Амме. О том, как сильно хочу ее увидеть...

И вдруг чувствую, как кровь, словно река, приливает к телу. От сердца к конечностям, к кончикам пальцев на ногах и руках. Она несет с собой нечто древнее и незнакомое. Нечто могущественное. Я думаю о силе Скаги, о силе Аммы, и о своей тоже.

Один палец гнется.

Другой.

И все сразу – я хватаюсь за рукоять кинжала, иголки, колючки исчезают. Широко открываю глаза и моргаю, не веря самой себе. Вот это да!

Я снова могу двигаться. Подношу трясущиеся руки к лицу, смотрю на них. Тело... Я снова хозяйка своего тела. Медленно сгибаю пальцы.

Они подчиняются.

Я хохочу. Получилось!

У меня за спиной шумно дышит Сорен.

– Невероятно.

Поворачиваюсь к нему, выставив между нами кинжал.

– Прекрати. – Черта с два я ему позволю наложить еще одно заклинание. – Только попробуй, я снова разрушу гальдр, – заявляю я с большей уверенностью, чем чувствую.

– С каких это пор ты научилась снимать заклятия? – спрашивает он.

– С этих самых, очевидно.

Сорен таращит глаза. Я догадываюсь, что Скага этого не умела.

Он беспокоится. Почти испуган.

Хорошо.

Потом он хватает меня за талию и резко притягивает к себе. Прежде чем я успеваю его оттолкнуть, Сорен прижимает свои холодные губы к моим губам. Я ахаю.

Его губы... мягче, чем я ожидала. Я замираю, тело прижато к нему. Он целует меня, а я сжимаю кинжал. Не знаю, что и делать. Раньше меня никто не целовал. Так, как он. Его губы с отчаянием скользят по моим. Он целует меня, словно хочет что-то доказать. Мне или себе.

Я хочу его оттолкнуть, но хватаюсь за плащ и притягиваю ближе.

Губы мне не повинуются, возвращая его поцелуй с той же пылкостью.

Сорен подавляет стон. Он прижимается теснее, целует сильнее, до боли в губах. У меня колотится сердце, но я не останавливаю его, даже когда что-то острое царапает мне губу и в рот течет медный ручеек крови. Сорен проводит языком по нежной ранке, и я дрожу. Но он отстраняется.

– Твой вкус, – медленно говорит он с недоверием. – Кто ты?

Его дыхание взволнованное, неровное. Мое тоже.

Я верю этому не больше, чем он. Все еще дрожа, провожу пальцем по губе. Ранка саднит, и я морщусь. Он... он меня поцеловал.

Меня только что поцеловал драугр. Я снова и снова трогаю языком ранку, пока рот не заполняет металлический вкус. Мой первый поцелуй должен был быть неловким и милым. Не таким. Так почему я хочу снова поцеловать Сорена?

– Какого черта? – раздраженно говорю я. – Что...

– Ты не Скага.

Я вытираю рот тыльной стороной ладони. Он целовал не меня. Он целовал Скагу... или пытался. От унижения горят щеки.

Боже мой, а я поцеловала его в ответ. И, что еще хуже, мне это даже понравилось.

– Да, – огрызаюсь я. – Знаю.

Он берет меня за руку, и я ощущаю внезапный порыв холода.

– Кто ты? – спрашивает он, вглядываясь мне в лицо.

– Астрид. Я тебе говорила.

Сорен пристально смотрит на меня.

– Ты ее потомок?

Я заставляю себя кивнуть.

На его лице отражается боль.

– Понятно.

Мы стоим неподвижно в напряженной тишине. Что я могу сказать? Для него потеря, видимо, ощущается такой же внезапной, как перерезанное горло, как исчезновение Аммы для меня.

– Как зовут твоего отца? – неохотно спрашивает Сорен.

– Эрик, но он предпочитает имя Рик. А что?

– Понятно, Астрид Эриксдоттир.

Я сдерживаю смех.

– Сейчас так не говорят. Это немного... старомодно. Фамилия моей семьи Скарсгард.

– Твоя фамилия не имеет значения. – Сорен поджимает губы, явно недовольный собой. – Скаге хорошо с ним?

– Что? Нет, нет, нет. – Я поднимаю руки, неистово размахивая. – Все не так, мою маму звали Алисия. Скага – моя дальняя родственница. Очень дальняя.

Сорен на мгновение задумывается.

– Но ты живешь в ее доме. Где живет Скага, если не с тобой?

Вздыхая, я поднимаю глаза на хоф и яркую луну над его крышей.

Он до сих пор не понимает, но я его не виню.

Перемены принимать очень трудно. Я это знаю.

Подхожу к ближайшему надгробному камню, высеченные руны на котором почти стерлись от времени.

– Вот. Читай.

Он морщит лоб, разбирая надпись: «Дагни поставила этот камень в память о Скаге Рамундерсдоттир, ее дорогой матери и первой праматери Ундена. Пусть Фрейя примет ее в вечное поле, где качается на теплом ветерке золотистая пшеница, туда, где никогда не заходит солнце».

Я сжимаю кинжал, не зная, как он воспримет мои слова. Сообщить такое нелегко, поэтому я просто говорю.

– Скага умерла девятьсот лет назад.

Сорен вздрагивает.

– Что?

Смотрит на меня так, будто получил пощечину. Узнаю этот взгляд: неприятие. С тех пор как Амма исчезла, я видела это выражение лица, смотрясь в зеркало. Наблюдать то же самое у кого-то еще – больно. Неожиданно.

– Она умерла, – тихо говорю я.

Потом вспоминаю, как папа говорил те же слова мне.

– Нет.

Сорен падает перед камнем на колени и, склонив голову, гладит его рукой. Серебристые волосы скрывают его лицо. Плечи поникли, словно смерть Скаги его убила.

– Скага... не может быть...

Я вижу его на коленях перед надгробием, и его горе напоминает мне мое. Очевидно, что скорбь не облегчить, даже если рассказать, что случилось с некогда любимым человеком. И это ужасает гораздо больше, чем сам Сорен. Проходит мгновение.

Он сжимает руку в кулак, так сильно, что она дрожит.

– Что же произошло?

Сколько раз я задавала себе этот вопрос с тех пор, как пропала Амма?

Снова, и снова, и снова. Свернувшись калачиком в постели, подтянув ноги к груди, уставившись в темноту. Прижавшись лбом к холодному оконному стеклу. Бродя по мощеным тротуарам, засунув руки в карманы пальто.

И для него у меня тоже нет ответа.

– Я... я не знаю, – бормочу я. – Прости.

Он говорит, и слова его звучат резко и неожиданно:

– Оставь меня.

Наконец-то.

Я поворачиваюсь, готовая направиться домой и даже увидеть разгневанного отца. Но ноги не двигаются с места.

Я не могу бросить Сорена. Кто знает, на что он способен? Скага не просто так взяла его в плен. Он мог разрушить Унден. Если что-то случится, виновата буду я. Ведь это я его разбудила, хоть и случайно.

Поворачиваюсь к нему, на холоде мое дыхание превращается в пар.

– Что ты будешь делать?

Сорен кивает, будто принял решение.

– Найду ее.

По непреклонному выражению лица и блеску в глазах я понимаю, что он не шутит. Сорен сделает все, чтобы найти Скагу. Как и я, чтобы найти Амму. Кажется, у нас одно горе – одна и та же цель.

Меня это утешает.

– Даже если Скага умерла, она будет в Тиведене. – Он поднимается, и его плащ взметает облачко снега. – Это ничего не меняет. Если прошло действительно так много времени, как ты говоришь, тогда мне еще важнее ее найти...

– Почему она должна быть в Тиведене?

Он глубоко вздыхает.

– Из-за кровавой клятвы.

Может, потому и Амма туда отправилась? Она упоминала, что присоединится к предкам на каком-то Берегу жертвоприношений. Возможно, речь шла о Скаге. Амма говорила о том, что нужно следовать тропой Скаги. Я смотрю на лес, и кажется, что хоф находится ближе к нему, чем я помнила.

Вдыхаю острый сосновый запах, холодный, бодрящий и такой знакомый.

Тиведен – нет, – Амма зовет.

– Я иду с тобой, – решаю я, и холодный воздух перехватывает мне горло.

Ни один житель Ундена в лес не пойдет. А Сорен там как дома. Судя по муралу в подвале – это его стихия. Ему там нечего бояться. Именно из-за него и ему подобных жители Ундена не высовываются за пределы хофа.

Но, может, с ним рядом и я смогу.

– Тебе не терпится умереть? – оглядывает меня Сорен. – Тиведен не предназначен для живых. Там обитает скрытый народ, да и вообще лес таит немало опасностей.

Я оглядываюсь на хоф. После того как я сняла заклятье, можно вернуться в Унден. Наверное, так и следует поступить. Тиведен гораздо опаснее, чем я представляла. Неудивительно, что Линд отказался посылать людей, чтобы прочесать лес. Если драугры в самом деле существуют, кто знает, какие еще чудовища прячутся среди ветвей?

Сорен прав. Я могу погибнуть.

Вот только вернись я сейчас, папа завтра же утащит меня в Стокгольм. Я не найду Амму. Ничего не узнаю. И каждый проклятый день своей жизни буду искать ответы, которые не смогу получить. Например, почему Амма пошла в Тиведен. Почему ей хотелось, чтобы я отправилась следом. Почему я не пошла, не воспользовалась возможностью.

– Мне нужно отыскать бабушку, – твердо заявляю я. – Для меня это так же важно, как для тебя найти Скагу.

– Сомневаюсь, – усмехается он.

– Я серьезно.

Сорен оглядывает меня с ног до головы.

– Из-за тебя я только потеряю время.

– Или я приведу тебя прямиком к Скаге. – Я стараюсь говорить увереннее, чем чувствую себя на самом деле. – Бабушка упомянула, что идет воссоединиться с предками на Берегу жертвоприношений. Она велела мне идти той тропой, по которой прошла Скага. И в конце Амма будет меня ждать. Может, и Скага тоже. Я тебе нужна.

Сорен замолкает.

Он смотрит мне в глаза, его холодный взгляд пронзает насквозь.

По коже бегут мурашки.

Задерживаю дыхание, пока легкие не дают о себе знать.

– Полагаю, ты можешь пригодиться. – Он ненадолго замолкает. – Ладно. Тогда иди за мной, Скарсгард, Хранящая шрамы, – командует Сорен, шагая мимо меня в развевающемся плаще. – Хочу предупредить: если ты войдешь в Тиведен, то вряд ли из него выйдешь.

Он оглядывается, насмешливо ожидая, что я испугаюсь и отступлю. Но не на ту напал. Расправив плечи, я шагаю за ним. И выражение его лица сразу меняется.

Я снова его удивила.

Его глаза вспыхивают.

– Как далеко ты хочешь идти?

Я выдыхаю. Только в Тиведене я найду ответы на вопросы.

Ведь столько еще неизвестного! О Сорене. О Скаге. Об Амме. Обо мне.

Эти тайны поджидают меня в лесу, манят.

– Сколько придется, – отвечаю я и делаю первый шаг за границы хофа.

Часть вторая

Hulinhjálmr

Укрывающий шлем

Глава седьмая

Выйти за пределы хофа – все равно что нарушить закон.

Тиведен окутан тишиной, словно лес затаил дыхание. Выжидает. Я иду рядом с Сореном, и вместе с лютым холодом меня пронизывает до костей тревога. В лесу так тихо, что с каждым шагом я слышу, как шелестит пальто и скрипит под ногами снег.

Нас окружают огромные деревья, их мертвые ветви окрашены лунным светом. Даже снег сверкает зловеще. Я делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться, но холодный воздух скребет в горле, словно бритва. Вот почему мне хотелось отправиться сюда, пока было светло, но выбирать не приходится: сейчас или никогда.

Расслабляться нельзя. Ни на секунду.

В спину дует пронизывающий ветер, загоняя нас глубже в окутанный туманом лес. Над головой стучат друг о друга ветви, словно гремят кости. Или скрипит старая лестница в подвале. Я заставляю себя идти вперед.

Чем дальше мы уходим от хофа, тем сильнее тревога. Никто из Ундена за мной не последует. Ни Йохан, ни папа. Случись что, справляйся сама как знаешь. Рассчитывать на помощь Сорена после того, что сделала с ним моя семья, не приходится. Я сжимаю левую руку в кулак, впиваясь ногтями в ладонь.

В темноте между деревьями что-то мелькает. Замечаю чей-то хвост и останавливаюсь. Озираюсь, но вокруг только тихий лес. Сердце сжимается. Это зверь. Наверняка зверь. А не хульдра, готовая меня проглотить.

Замираю с кинжалом наготове. Сердце громко стучит в ушах, но я его едва слышу.

– Сорен?

– Не обращай на них внимания, – резко отвечает он.

На них.

Я вглядываюсь в темноту. Сколько их там следит за нами?

Но вижу одни деревья.

«Если ты их не видишь, это не значит, что их нет», – говорила Амма. Повзрослев, я стала считать эти слова удобным, хотя и нелепым объяснением. Теперь понимаю, что это значит.

Предупреждение.

По жилам растекается ужас, холодный, как лед. Мы углубляемся в Тиведен: деревья растут гуще, луна светит слабее, пока нас не окутывает тьма. Сорена почти не видно. Я напоминаю себе: Амма писала, что все будет хорошо. Фрейя защитит меня, пока я буду следовать по тропе, которой шла через Тиведен Скага. Но как узнать, где это, особенно в кромешной мгле?

Лезу в карман за телефоном и включаю фонарик. Ко мне тянутся голые ветви. Сглотнув комок в горле, медленно свечу по сторонам, чтобы сориентироваться. Вижу поваленные деревья и поросль, вылезающую из-под снежного покрывала. Вокруг порхают снежинки, яркие пятна света.

Пар от моего дыхания застилает обзор. Тропы не видно, Сорен шагает к лучу и морщится. Его лицо в свете фонарика сурово, скулы очерчены тенями.

– Что ты творишь? – Он сжимает телефон, оставляя нас во мраке. – Хочешь привлечь к нам внимание?

– А как еще я могу что-нибудь разглядеть? – спрашиваю я. – Дни и так очень короткие, а становятся еще короче. Мне нужно идти ночью, иначе я никогда не доберусь до Аммы.

– Твоими глазами буду я.

Я колеблюсь.

– Почему ты мне помогаешь?

– Мы оба хотим одного, – медленно произносит Сорен. – Найти твоих родных.

– Но мы еще не нашли нужной тропы.

– Сейчас лучше всего идти вдоль реки. Иначе легко заблудишься и будешь вечно скитаться по лесу.

– Какой реки?

В темноте я не вижу, есть ли она, и не хочу верить ему на слово. Быстро свечу фонариком вокруг. Ну да, река – если ее вообще можно так назвать – пробивает путь между камнями. Она чуть больше ручейка.

– Неудивительно, что я ее не услышала.

– Когда-то река была полноводной, текла от хофа в сердце Тиведена. Она жизненно важна для леса, как артерия.

Обостренные органы чувств Сорена помогут хорошо ориентироваться, не говоря о его знании леса. Мне нужно как можно скорее найти Амму. Не знаю, сколько она продержится – или я. У меня нет другого выхода, только следовать за ним. И это мне не нравится. Я бы не хотела на него полагаться.

– Хорошо. – Прячу телефон в карман. – Веди.

Сорен молча продолжает путь.

Мы идем по лесу, и вдруг краем глаза я замечаю, как неподалеку что-то мелькает. Затаив дыхание, смотрю влево. В темноте прячется что-то бледное. У меня мурашки бегут по коже, я всматриваюсь в просвет между деревьями, но ничего не вижу – слишком темно. Тиведен – настоящая чаща. В него не проникает лунное сияние.

Из темноты на меня смотрят ярко-голубые глаза, словно две светящиеся неподвижные точки.

Драугр?

Моргаю, и они исчезают.

Вокруг темнота.

Стараюсь отвлечься и сосредоточиться на чем-нибудь другом. Все равно на чем.

– Кстати, что ты делал в доме Аммы?

– В доме Скаги.

Я выдыхаю.

– Да, конечно.

– Я пришел ее навестить, – грустно отвечает Сорен. Словно ему до сих пор больно об этом говорить. Хотя, думаю, ему ее предательство кажется недавним. Старая рана свежа. – Умолял ее расторгнуть клятву, но она и слушать не хотела.

– Почему?

Он испепеляет меня взглядом.

– Потому что больше всего ей нужна была власть.

Наверное, я все еще напоминаю ему Скагу. Хотя, если вспомнить его злость, когда он принял меня за нее, сомневаюсь, что это хорошо. Его чувства к ней балансируют на лезвии ножа: между любовью и ненавистью. Она его предала, а он, несмотря на это, хотел ее поцеловать.

– Что же у вас произошло? – осторожно спрашиваю я.

Сорен пристально смотрит на меня.

– Ты задаешь слишком много вопросов.

Стискиваю зубы. Я всегда задаю вопросы. Ненавижу неизвестность.

Ненавижу, когда не могу что-то понять, вроде того почему у меня болезнь Крона или что произошло с Аммой.

– Потому что мне нужны ответы.

Сорен вздыхает.

– Ты так же упряма, как и она.

В его голосе звучит тоска, но больше он ничего не говорит.

Мы продолжаем идти молча.

– Значит, хульдры существуют на самом деле? – в конце концов спрашиваю я.

Сорен идет впереди.

– Ну да.

Я пробираюсь через снег вслед за ним, не чувствуя ног.

– А никур?

Он кивает.

– Драугры уж понятно, что настоящие.

Пытаюсь вспомнить других существ из рассказов Аммы. Но книга о скрытом народе такая толстая, что многое забылось. Жаль, что я не взяла ее с собой, не положила в рюкзак. Эти истории Амма рассказывала не для того, чтобы меня пугать, как говорил отец, а чтобы подготовить. Я болтаю без умолку, пытаясь отвлечься от холода.

– А Горный король?

– Ты уже знаешь ответ, – злобно усмехается он.

Не успеваю я продолжить, как лес оживает.

Лихорадочно оглядываюсь, но ничего не вижу.

Справа трещат ветки, громко, как выстрелы.

Машинально хватаю Сорена за руку.

Он удивлен. Удивлен почти так же, как и я. Смотрит на меня, на мгновение встречается со мной взглядом, прежде чем отвести глаза.

Я отпускаю его. В Тиведене Сорен может предать меня в любой момент, как, вероятно, предала его Скага. Возможно, уже предал.

– Надеюсь, это не ловушка, – бормочу я.

– Я тут ни при чем, – рычит он на меня.

Сорен – драугр. Моя семья веками держала его в плену. Можно ли доверять его словам? Стал бы он предупреждать меня об опасности?

Между деревьями что-то мелькает.

Сорен инстинктивно прикрывает меня собой, когда перед нами внезапно возникает драугр. Почему-то он кажется мне знакомым, хотя я его не узнаю. Он кивает Сорену, и длинные серебристые волосы падают ему на плечи. Обнаженная грудь покрыта татуировками, но все в нем как-то не так.

– Ну здравствуйте, – говорит драугр, сверкая острыми клыками.

Сердце у меня бьется сильнее отбойного молотка. Почему Сорен прячет меня? Они знакомы?

– Проснулся наконец? – усмехается драугр. – Долго же ты спал.

Очевидно, они с Сореном знакомы.

Сорен молчит.

Драугр лениво рассматривает когти.

– А чего вернулся-то? Тебя в Тиведене больше не ждут.

Я перевожу взгляд с одного на другого. Не потому ли Сорен решил взять меня с собой? Как пропуск в Тиведен. Нечего ждать, пока это выяснится. Но прежде чем я успеваю шагнуть назад...

– Что это там у нас? – Драугр поднимает бровь. – Скага?

Ну, только не это. Я поворачиваюсь и бегу, делаю едва ли несколько шагов, как передо мной оказывается мощная фигура и загораживает путь. Он облизывает длинные страшные зубы.

– Это же я, – рычит драугр. – Торстен.

Где же я слышала это имя раньше? Во сне. Но не может быть, что это тот же самый Торстен. Он старше. И свирепее. Кожа совершенно безжизненная, каштановые волосы превратились в серебро. Ничего человеческого в нем не осталось, передо мной чудовище.

Я медленно пячусь.

– Ты ошибся.

Торстен бросается ко мне. Недолго думая я взмахиваю кинжалом. Торстен поднимает и осматривает руку – на землю льется черная жидкость.

– Так ты приветствуешь своего мужа?

– Что?! – хором восклицаем мы с Сореном.

Я ошеломленно трясу головой.

У меня даже парня нет, не то что мужа.

Сорен смотрит то на меня, то на Торстена, на золотое кольцо на его пальце. Был ли Торстен мужем Скаги? Я мало интересовалась историей, но не могу забыть болезненный взгляд Сорена, когда он понял, что я потомок Скаги. Даже если это был не Торстен, у Скаги был муж. Не Сорен.

– Хватит, – рычит Торстен. – Иди ко мне, жена.

Сорен не делает ни малейшего движения, чтобы мне помочь. Хоть он и знает, что я не Скага, смотрит на меня, будто я – это она. Он, похоже, скорее уступит меня Торстену, чем защитит.

Кажется, я сама за себя.

– Хорошо, – говорю я, оттягивая время.

По крайней мере, если муж Скаги думает, что я – это она, то не будет мне вредить. Будем надеяться. И теперь я знаю, что могу бороться с ним кинжалом.

Бросаю последний взгляд на Сорена. Что-то внутри подсказывает, что я не должна его покидать, но сейчас мне кажется, что с Торстеном я в безопасности. Он был ее мужем, а не врагом.

Осторожно приближаюсь к нему.

– Мудрое решение, – улыбается он, ощерив зубы. – Мы созданы друг для друга, Скага, даже если я должен тебя обратить.

Тело немеет. Обратить. Это значит только одно. Торстен сделает меня драугром. Но прежде ему придется меня убить.

Ошибка. Это определенно была ошибка.

Я бросаюсь на Торстена и обеими руками вонзаю ему в бок кинжал. По моим рукам течет черная жидкость. Пахнет гнилью.

Торстен отбивает меня тыльной стороной руки.

Я врезаюсь в дерево. Ужасная боль. Щека пылает. Наверное, разбита. Черт! Трогаю лицо и вздрагиваю, чувствуя злость Торстена.

На пальцах кровь.

Торстен не в силах отвести от нее взгляд. Даже Сорен смотрит растерянно. Вид крови, кажется, беспокоит его, но неясно, жаждет ли он ее попробовать или хочет убить Торстена за то, что причинил мне боль. Или и то и другое.

Я тянусь за кинжалом, но его нет.

– Моя жена никогда мне не навредит, – угрожающе растягивает слова Торстен. – Она сделает все, чтобы остаться со мной.

Я хочу убежать, но он сжимает мне горло здоровой рукой. Его пальцы, словно сосульки, и, как только он прикасается ко мне, перед глазами всплывают образы: мне надевают на палец золотое кольцо, которое только что окунули в кровь, Торстен улыбается, берет меня за руку и называет женой.

Воспоминания нахлынули внезапно, и я задыхаюсь. Торстен меня душит. Эти видения возникают из-за нехватки кислорода. Он снова толкает меня в дерево с такой силой, что выбивает воздух из легких.

Наклоняется ближе.

– Кто ты? Почему так похожа на мою жену?

Сорен наблюдает за ним с непроницаемым лицом. Он напряжен, но остается на месте, словно борется сам с собой.

На него полагаться бесполезно. Он один из них.

Стискиваю зубы. Не для того я пережила обострения, инфекции и все остальное, чтобы умереть. Я борюсь с Торстеном, впиваясь ногтями в его руку. Он не отпускает, и я впиваюсь сильнее, оставляя следы темной крови. Он влажным, скользким языком слизывает с моей щеки кровь. Его раны быстро затягиваются.

«Кровь их лечит и придает силы», – вспоминаю я слова Аммы.

Я сражаюсь с Торстеном, но это бесполезно. Его хватка лишь крепнет.

Он впивается когтями мне в трахею, и легкие начинают гореть.

– Отвечай, пока я не вырвал тебе горло, – рычит он.

Смотрю на Сорена, почти не в состоянии держать глаза открытыми, хриплю:

– С-Сор...

Выражение его лица меняется.

– Хватит, – говорит Сорен сквозь стиснутые зубы. – Отпусти ее сейчас же.

Торстен сильнее сдавливает мне шею.

– Я тебе не подчиняюсь.

Перед моими глазами вспыхивают звезды. Не могу дышать – не могу! Сорен сжимает его запястье с такой силой, что Торстен меня выпускает.

Я падаю на снег, хватая ртом воздух.

Торстен бешено замахивается, но Сорен уворачивается то вправо, то влево, его плащ развевается при каждом шаге. Наконец Торстену удается нанести удар, от которого Сорен врезается в дерево.

– Сорен! – кричу я.

Случись с ним что-нибудь, мне конец.

Уже в следующий миг Торстен передо мной, его сверкающие когти приближаются к моему лицу. Я едва успеваю пригнуться, и он переламывает дерево за моей спиной.

Колкие щепки разлетаются во все стороны. Гадство. Каждый коготь у него острее кинжала, а оружия у меня нет. Никакого.

– Не смей ее трогать, – предупреждает Сорен. Угрожает. Он меня... защищает, хотя знает, что я не Скага.

Сорен бросается на Торстена.

Потом я уже не могу за ними уследить, они так быстро двигаются, что перед глазами лишь размытое пятно. Зато слышу звуки ударов, обрушивающихся с ураганной силой. Пока на меня не обращают внимания, осматриваю снег в поисках кинжала. Нахожу и быстро его подбираю.

Внезапно Сорен останавливает Торстена, перехватывая его кулак. Быстрым, ловким движением он дергает его руку вниз, и та с тяжелым стуком падает рядом со мной. Торстен вскрикивает, хватаясь за плечо.

– За это Горный король отрубит тебе голову.

Горный король.

Я тяжело дышу, но Сорен лишь усмехается.

Торстен исчезает в лесу так же быстро, как и появился. Будто его и не было.

Только рука остается на снегу.

– К-как?.. – выговариваю я.

– Чем древнее драугр, тем он сильнее, – просто поясняет Сорен, сверкая глазами. – А мне много лет. Если бы не сонный шип, то драки не было бы вовсе.

Сорен стоит неподвижно, и его фигура выглядит так же величественно, как и окружающие деревья. Порыв ветра распахивает его плащ, обнажая атлетическое, мускулистое тело. Ледяные глаза по-прежнему смотрят на меня. Из всех драугров Сорен единственный, кого Скага сочла опасным и заколдовала. Насколько он древний? Насколько могущественный? Здесь, в Тиведене, я боюсь того, что скрывается в тени и подстерегает за деревьями.

Однако самый опасный в этих лесах, похоже, Сорен. Я пячусь, отчаянно желая от него сбежать.

– Если бы я хотел тебя убить, – как бы между прочим бросает Сорен, – тебя бы уже давно не было в живых. Или я бы доверил это дело Торстену.

– Это должно меня успокоить, что ли?

Он усмехается.

– Полагаю, вряд ли.

И все же это сработало. Как только я разбудила Сорена, у меня не было ни единого шанса его победить. Ему же ничего не стоило меня прикончить, но я до сих пор жива. А когда он схватил меня в подвале, я почувствовала, что он сдерживается. И не только это: он меня защищал.

Мои руки скользкие от пота и крови. Я едва могу удержать кинжал.

– И почему же ты меня не убил?

Сорен оглядывает меня, задерживая взгляд на щеке. Сердце колотится. Я ощущаю, как к порезам приливает кровь, и, судя по напряженному выражению его лица, он тоже.

У него перехватывает дыхание.

– Из-за Скаги.

Я понимаю, что поцеловал он меня из-за нее. Вспомнив, прикусываю губу. Порез, оставленный его острыми зубами, все еще болит. Он смотрит на мой рот, словно тоже думает об этом.

Я с трудом сглатываю комок.

– Это из-за нее ты мне помог?

– Помог? – холодно спрашивает он. – Я в долгу перед тобой за то, что ты меня разбудила. Вот и все. Считай, что долг отдан. – Помолчав, он добавляет: – Кроме того, ты можешь мне пригодиться. Возможно, мне потребуется, чтобы ты договорилась со Скагой.

Сорен протягивает мне руку, словно предлагая что-то.

У меня ноет все тело, когда я тянусь к нему, принимая помощь, и тут замечаю шрам на его правой ладони. Припухшая кожа выглядит точно так же, как мой шрам на левой руке. Как зеркальное отражение.

Я замираю.

– Откуда у тебя шрам?

Он хватает меня за руку, и наши ладони соприкасаются.

Шрамы совпадают, в точности повторяя друг друга.

– Кровавая клятва, – поясняет Сорен, помогая мне подняться.

Я высвобождаю руку, смотрю на ладонь, и голова идет кругом. Откуда такой же шрам у меня? Клятву Сорен принес со Скагой, не со мной. Много веков назад. Но вряд ли он знает ответ. Если бы знал, одного шрама было бы недостаточно, чтобы убедить его в том, что я Скага.

А вот Амма может знать. И чем скорее я ее найду, тем скорее все объяснится.

Глава восьмая

Мы идем по холодному, мрачному лесу, и меня охватывает страх. После столкновения с Торстеном очень хочется вернуться домой. Несмотря на то что Сорен прогнал драугра, Тиведен кишит чудовищами. Я их не вижу, но присутствие ощущаю.

Они за нами следят.

Выжидают.

Интересно, а Горный король тоже наблюдает? Может, всегда наблюдал.

Вспоминаю, как в детстве меня преследовал его призрак, и по спине пробегает дрожь. Вспоминаю бессонные ночи, когда я с ужасом видела его в темноте своей комнаты, как кошмар, воплощенный в жизнь.

Я с такой силой сжимаю кинжал, что белеют костяшки пальцев.

– Слушай, а Горный король нас не найдет?

– Ты бы лучше беспокоилась о Тиведене. – Сорен говорит так, словно это не угроза, а просто факт. – Чем глубже ты заходишь в лес, тем опаснее становится. И тем труднее отсюда выбраться.

Вероятно, он прав. От холода стучат зубы. Не о Горном короле нужно волноваться. Если так будет продолжаться, я замерзну насмерть.

Не знаю, как долго мы идем и сколько еще осталось пройти. Ноги окоченели, и... я падаю – руки и колени исчезают в сугробе.

Без перчаток мучительно холодно, мороз обжигает кожу. Черт! От беспомощности глаза наполняются слезами.

– Можем остановиться, – предлагает Сорен.

– Нет, – тяжело дыша, протестую я. Не нужна мне его жалость. – Я могу идти.

Я должна.

С каждым вдохом все сильнее горят легкие. Если Амма смогла преодолеть этот путь, то и я смогу. Но в глубине души знаю, что Сорен прав. Мне нужно передохнуть. От перенапряжения я могу заболеть или спровоцировать обострение болезни. Тогда Амму не найдет никто.

Сорен склоняется надо мной, глядя, как я копошусь на коленях в снегу.

– До чего неудобно.

Я удивленно поднимаю голову.

– Извини, не поняла.

– Быть человеком, – холодно отвечает он.

Наши глаза сталкиваются в молчаливом споре.

Мало того что я человек. У меня хроническая болезнь. Да, это мешает, но не остановит меня. В груди будто загорается искра. Взгляд Сорена пристальный и властный, но я не отвожу глаз.

– Теперь ты видела, против чего идешь, – продолжает Сорен. – Еще не поздно. Можно повернуть назад.

– Не могу. – Я сжимаю дрожащей рукой снег. – Без Аммы не могу.

– Ты готова рисковать жизнью, чтобы ее найти?

Ее бросили все. Кроме меня.

Я встаю.

– Она мне как мать. Если бы на ее месте оказалась я, она бы сделала все, чтобы меня вернуть. Ей так хотелось, чтобы мы снова были вместе. Я ее найду. Чего бы мне это ни стоило.

– Понятно, – говорит Сорен, но голос звучит отчуж-денно.

Отворачиваюсь и стряхиваю снег.

Сорен откашливается.

– Переночуем здесь.

– Почему?

Я моргаю. Наивному человеку показалось бы, что он пытается проявить заботу. Если только тут не кроется подвох.

Сорен хмурится.

– От тебя столько шума, ты прямо притягиваешь к нам драугров. А мне бы хотелось избежать драк, пока я не приду в форму.

Вот вам и забота.

Последние слова пугают. Даже не знаю, что ужаснее: нападение невидимых драугров или то, что Сорен был не в форме, когда оторвал Торстену руку.

Меня кидает в дрожь. Бросаю рюкзак на снег и сажусь.

– Ладно, хорошо.

– Я и забыл, что людям нужно тепло, – замечает Сорен.

Он прав, хотя дрожу я вовсе не поэтому. Убираю кинжал в ножны и прячу в карман пальто.

– Да, морозец. А тебе не холодно?

Сорен недоуменно смотрит на меня.

– Нет, конечно.

– Что, ты совсем не чувствуешь холода?

– Я не чувствую ничего.

Невольно думаю о нашем поцелуе. Неужели он ничего не чувствовал? А казалось, что да. Смотрю на его губы, вспоминая, как они прижимались к моим. Холодные, будоражащие и... Я откашливаюсь.

– Наверное, это хорошо.

К моему удивлению, Сорен не отпускает ехидных замечаний.

Он молча расстегивает плащ и кидает мне.

– Держи.

Я ловлю его, разглядываю синюю ткань и пушистый меховой воротник.

– А как же ты?

Теперь, когда он без плаща, я вижу его широкие плечи.

– Мне он не нужен. – Он отводит взгляд. – Как я уже сказал, холод всегда мне был по душе.

Сейчас он говорит, как Эльза из мультфильма «Диснея», который мы с Зури вместе смотрели в больнице. Она не могла поверить, что я не видела «Холодное сердце» раньше, но в Ундене мы не были избалованы новинками. И я на сто процентов уверена, что Сорен связи не уловит.

Я не стала отказываться от его предложения, мне нужно тепло. Заворачиваюсь в плащ, пахнущий древесным мускусом и мхом. Пахнущий Сореном. Пушистый меховой воротник щекочет кожу, когда я устраиваюсь поудобнее и пытаюсь угнездиться.

Все чудовища, которых я раньше боялась, существуют. Не только кровожадные драугры, но и хульдры с пустыми, голодными спинами, никуры, похожие на огромных пауков ростом с лошадь, мара с острыми, словно бритва, зубами. Я плотнее закутываюсь в плащ Сорена и чувствую себя маленькой девочкой, спрятавшейся под бабушкиным вязаным одеялом от чудовищ. Теперь меня спасет только Сорен.

– Ты только не уходи, – прошу я.

– Не уйду.

Я почему-то ему верю. Может, потому, что он хочет найти Скагу, так же как я Амму. Или потому, что предложил мне теплый плащ, хотя вовсе не обязан. Воротник мягкий и пушистый, словно подушка, я сворачиваюсь клубочком на снегу, словно под привычным ватным одеялом. Я думала, что переросла ночные кошмары, но теперь не уверена. Может, они прекратились, потому что я уехала из Ундена.

Завернувшись в плащ Сорена, я сразу засыпаю.

– Осторожно, Скага, – говорит Торстен.

За три года я устала от его опеки. Убираю копье, пока он его не схватил, смотрю, как плещется вокруг вода, и усмехаюсь:

– Я обращаюсь с копьем лучше, чем ты. Может, поучишься у меня?

Торстен вздыхает, стоя по щиколотку в озере.

– Признаю, что рыбачишь ты лучше меня, но это все-таки оружие, и его надо уважать, иначе поранишься. Ты ведь не воин.

Мимо ног проплывает рыба.

Я бью копьем в воду, вымещая свое разочарование.

– Я не нуждаюсь в напоминаниях.

Вода окрашивается красным. Удар попал в цель.

Кидаю рыбу в корзину на скалистом берегу. Та шлепается на дно, и в нос ударяет тухлятиной. Рыба, которую мы только что поймали, гниет, словно лежала здесь месяцами, а не несколько минут. Я бреду по мелководью, чтобы посмотреть поближе. Чешуя стала скользкой, плоть на костях тает и остаются лишь хребты. Дневной улов пропал.

– Торстен, что-то не так.

У меня перехватывает дыхание. Он роняет копье. Всплеск.

– Вижу.

Это все, что он говорит.

Я медленно поворачиваюсь, боясь того, что за спиной.

Все озеро теперь красного цвета. Вода вокруг щиколоток становится горячей. Похожей на кровь.

Меня охватывает ужас. Я словно оказалась посреди Рагнарёка, великой битвы, в которой погибнут даже боги. На поверхности плавает дохлая рыба. Еще одна всплывает, и еще, и вскоре уже их сотни.

– Этого не может быть.

Пошатываясь, я отступаю. Спотыкаюсь о камень, но Торстен подхватывает меня прежде, чем я падаю.

– Как... как такое может быть? – спрашиваю я, в отчаянии заглядывая ему в лицо.

Он качает головой.

– Не знаю.

Когда Торстен помогает мне выбраться на берег, я, не веря своим глазам, оглядываюсь по сторонам. Наверное, это еще один кошмар. После переезда в Тиведен они участились. Иногда просыпаюсь в холодном поту и вижу перед собой маленькую девочку. Мара, насылающая морок, сидит у меня на груди.

В темноте ее платье кажется ярким, как и пустые белые глазницы. Она улыбается, скорее скалится, обнажая острые зубы. Тело у нее небольшое, но невероятно тяжелое, оно давит мне на грудь, пока протестующие ребра не начинают ныть, рискуя сломаться. Но я не шевелюсь. Не могу даже вскрикнуть.

Только смотрю, как мара подносит палец к губам... Конечно, если я проснусь, все закончится.

Из Ундена доносятся крики.

Мы с Торстеном переглядываемся.

Оставив корзину с тухлой рыбой и кровавое озеро, мы бежим в деревню, где полно домов и людей со всего света. Слух о нашем поселении, где рады всем, даже так называемым отбросам общества, разошелся быстро.

Преступники вроде отца, у которых нет дома. Освобож-денные рабы, которые хотят все начать сначала. Даже переселенцы из дальних стран. Всем Унден стал домом.

Теперь они в смятении.

По всей деревне разрушены заборы, построенные для защиты скота.

– Что случилось? – в панике спрашиваю я.

– Скот взбесился, – отвечает Валенс, торговец из Константинополя. – Они разнесли загоны и с пеной у рта убежали в лес.

– Это чистое безумие, – добавляет его жена, – раньше мы такого не видели.

Сотни следов копыт одуревшего стада ведут в лес.

– Наше озеро стало красным.

Я с трудом выдавливаю слова.

– И рыба в нем умирает, – мрачно добавляет Торстен.

На улицы выходят люди, привлеченные шумом. Повсюду видны встревоженные лица. Если это кошмар, почему он такой пугающе настоящий? Почему этот страх чувствуют все в деревне?

– Успокойтесь! – наконец призывает появившийся отец. – Торстен, Валенс, пойдемте со мной. Вернем стадо. Скага, расскажи обо всем Лив. Все остальные чинят заборы.

Я хватаю Торстена за руку.

– Не уходи. – Поворачиваюсь к отцу. – Не ходите туда. Там опасно.

– Выбирать не приходится, – отвечает отец. – Скоро зима. Без скотины мы умрем с голоду. – Он кладет руку мне на голову. – Не бойся. Ты и глазом моргнуть не успеешь, как я уже вернусь и, как всегда, буду охранять Унден.

– Возьми меня с собой, – прошу я.

– В Тиведене слишком опасно, а ты пока слаба. – Отец взъерошивает мне волосы, как раньше, в детстве. – Ты не воин, малыш. Иди, сообщи обо всем Лив.

Как же надоело, что меня оставляют дома. Надоело слышать, что я слаба, и все такое. Отец не разрешает мне заходить далеко в Тиведен.

Закусив губу, заставляю себя послушно кивнуть.

– Хорошо, папа.

Шепчу себе под нос молитву Фрейе. Торстен уходит, я уверяю себя, что с ним все будет хорошо. И с отцом, и с Валенсом. Так просто должно быть. Случись с ними что-нибудь, Ундену не выжить. И мне тоже.

Подхватив испачканный в красном подол, я бегу домой.

Когда я ступаю босыми ногами по грязной дорожке, у меня перехватывает дыхание.

– Лив! Лив! – зову я.

– Скага? – Лив появляется в дверях и сразу замечает кровь на моем платье. – Что такое? С тобой все в порядке? Где...

– Что-то случилось, – тяжело дыша, отвечаю я. – Озеро... животные... отец...

Лив обхватывает мои щеки.

– Погоди, не спеши. А то совсем ничего не понятно.

Она ведет меня к очагу, и я рассказываю ей о наших несчастьях. К концу впадаю в отчаяние.

Лив проводит рукой по своим медным косам.

– Я знала и предупреждала твоего отца, что однажды такое случится. Тиведен принадлежит скрытому народу, мы здесь – непрошеные гости.

Я вздыхаю. Лив уже много лет опасается скрытого народа. Так она называет волшебных существ, возникших, когда боги сотворили наш мир из черепа великана. По ее словам, произносить их имена нельзя, того и гляди, навлечешь на себя беду, хотя, похоже, в этом мы уже преуспели.

Она разжигает огонь, взметаются горячие искры.

– Видишь, чем больше растет Унден, тем больше растет и их злоба. Они хотят нас изгнать.

– Унден – наш дом. – Более того, это мечта отца. Мы не можем от него отказаться после того, как пролили столько крови, пота и слез ради этой мечты. – Отец отсюда не уйдет, и я тоже. Нам некуда пойти, даже если захотим.

– Знаю, знаю, – тихо повторяет Лив.

– Значит, нам не сохранить Унден? – спрашиваю я, греясь у огня.

Лив качает головой.

– Этого я не могу тебе сказать.

Не успеваю я ответить, как дверь распахивается. В дом вбегает отец. Лицо у него мрачное.

– Животные ушли недалеко. В безумии они напоролись на камни, переломав кости, как ветки, их мясо уже испортилось, его облепили мухи.

От его слов становится холоднее, чем от порыва стылого ветра, ворвавшегося в дом.

– Что же нам делать?

Без свежей озерной воды и рыбы нам не выжить. Как и без домашнего скота. Охотники недавно вернулись из Тиведена почти без добычи. Тетеревов и другой дичи, которой раньше было в изобилии, становится все меньше и меньше.

Скоро, подозреваю, охотники будут возвращаться с пустыми руками.

– Нам бы только перезимовать, – размышляет отец, но в его голосе слышится тревога. – Понадобится – перейдем на кору деревьев. Весной станет легче.

Мой живот рычит, как дикий зверь. Голод скребет изнутри, я мечтаю о привычном вкусе окуня и щуки.

– А вдруг зима не кончится?

От внезапного озноба я вздрагиваю.

– Зима пройдет. – Лив хлопает меня по руке. – Как обычно.

Она, конечно, права.

Только, боюсь, никто из нас до весны не доживет.

Глава девятая

Кто-то толкает меня в бок.

– Проснись.

Открываю глаза: между деревьями скользят длинные полосы света, вокруг нас мерцает туман. Амма в таких случаях говорила, что в тумане танцует скрытый народ. Но драугр, стоявший передо мной, недоволен. Сорен нетерпеливо смотрит на меня.

– Вставай, Ска... Скарсгард.

Его обмолвка раздражает. Но, по крайней мере, он меня не бросил. За это я ему благодарна, особенно после кошмарного сна. Клянусь, до сих пор чувствую запах гниющей рыбы, ощущаю мерзкий привкус на языке. Перед глазами стоит красное озеро.

До сих пор слышу, как хрустят кости, когда животные бьются о камни.

Я медленно сажусь и тру глаза. Наверное, это была мара. А может, мною овладевает ужас этого места. Снилась мне не только Скага, но и Торстен. Во сне он не был похож на встретившееся нам чудовище. Возможно, просто так совпало.

– Нужно идти, – настаивает Сорен.

У него грустные глаза. Не отдохнувшие.

– Ты не спал? – неуверенно спрашиваю я.

А спят ли драугры? Я так мало о них знаю.

Сорен колеблется.

– Я и так долго спал.

– Но... ах да.

Сонный шип.

Я сижу, завернувшись в его плащ с мягким меховым воротником, щекочущим мне шею, словно перо, и облизываю сухие, потрескавшиеся губы. Сорену он, может, и не нужен, но и мне отдавать его он не обязан.

Поднявшись, снимаю плащ и протягиваю ему.

– Спасибо.

– Оставь себе, – предлагает он.

Качаю головой.

– Он очень тяжелый и длинный, из-за него я могу упасть.

У Сорена слегка подергиваются губы, словно он сдерживает улыбку.

Он берет плащ, и на мгновение мы соприкасаемся руками. Откашливаясь, Сорен набрасывает плащ на широкие плечи, но, когда застегивает булавку, его пальцы дрожат. Или мне это только кажется.

– Пора идти, – сурово говорит он.

Я натягиваю рюкзак.

– Хорошо.

Теперь, когда Сорен совсем близко, я не могу отвести от него взгляд.

Его кожа цвета свежевыпавшего снега и такая же ледяная. На ярком дневном свете у нее голубоватый оттенок. Когда он сглатывает, я замечаю шрам поперек горла. С такими ранами не выживают, но шрам затянулся, он слегка припухший и перламутрового оттенка.

– Что такое? – спрашивает Сорен.

Черт. У меня пылают щеки. Я определенно уставилась на него.

– Ничего, – поспешно отвечаю я.

Потягиваясь, смотрю по сторонам.

Снег вокруг белый и рассыпчатый, как мел. На его фоне выделяются темные деревья. Днем лес кажется мирным и неподвижным. Здесь красиво. В детстве я гуляла с Аммой по опушке, держась за ее теплую морщинистую руку. Впервые с тех пор, как я попала в Тиведен, мои мышцы хоть немного расслабились.

Однако ее следов нигде не видно.

Чем дольше я высматриваю в тумане Амму, тем больше он кажется мне густым дымом, окрашивающим все в мрачно-серые тона. Солнце слепит, оно как дыра, пробитая в небе. «Бесполезно, – шепчет хриплый голос за спиной, очень, очень близко. Шею покалывает иголочками. – Ты ее не найдешь».

Быстро оборачиваюсь. Позади никого нет.

– Что? – спрашивает Сорен.

– Просто удивилась, – объясняю я. – И все. Мне казалось, драугры – существа ночные.

– Ну да, – спокойно отвечает Сорен. – Солнце нас ослепляет.

Снег вокруг отражает свет. У Сорена, наверное, болят глаза. Но он упорно шагает. Ради Скаги.

– Обычно, когда на небе солнце, мы предпочитаем оставаться в темноте, – добавляет он.

– В гробах, что ли? – подшучиваю я, пытаясь разрядить обстановку.

Сорен пропускает шутку мимо ушей.

– Нет, под землей. Сейчас многие находятся под нами.

Кажется, что теперь шутит он. Но по его лицу этого не скажешь. Я смотрю на свои ботинки, топчущие снег.

– Ты серьезно?

Сорен торжественно кивает.

– Драугр может пройти сквозь землю, было бы желание. Хотя многих из нас не похоронили, мы все равно тяготеем к ней, потому что она похожа на могильный холм.

У меня пересыхает во рту. Только тонкий слой почвы отделяет меня от бесчисленных драугров? Я будто иду по кладбищу. Вот так неожиданно моя шутка перестает быть смешной.

– Уж не потому ли ты оказался в подвале? – спрашиваю я.

Сорен морщится. То ли из-за моих слов, то ли из-за лучей, падающих ему на лицо.

– Солнечный свет тебе не вредит? – тихо спрашиваю я.

Он широко раскрывает глаза, удивленный моей заботой.

Но потом принимает обычный хмурый вид.

– О себе побеспокойся.

– Пока светло, мне ничто не угрожает.

– Ты так уверена? – многозначительно спрашивает Сорен. – Свет светом, но скрытый народ всегда поблизости. Ты можешь их не видеть, но они повсюду. Они не только под землей, но и под камнями, в дуплах деревьев, в пещерах. В Тиведене никогда не бывает безопасно.

Я оглядываю лес. Красота Тиведена грозная. Расслабляться нельзя.

По пути я ищу хоть какой-нибудь намек на то, что здесь побывала Амма, какую-то метку, указывающую, что я на правильном пути: следы, поломанные ветви, обрывки одежды. Любой знак. Не знаю, как я найду тропу, если понятия не имею, что искать. Тяжело вздыхаю. Амма могла бы намекнуть более конкретно.

Неожиданно возникает чувство, что за нами кто-то следует. Я оглядываюсь. Никого не видно. Если бы сзади кто-то шел, Сорен бы знал.

Даже если он днем плохо видит, другие чувства у него обострены. Кажется, в Тиведене у меня развивается паранойя, только и всего.

Мельком замечаю руку, обхватывающую тонкое деревце. Медленно поворачиваюсь, сердце бешено колотится. Рука исчезает, но за деревом – никого. Это же невозможно. Совершенно невозможно.

Я моргаю и вижу обычное дерево, каких в Тиведене полным-полно.

У меня нет сил. Неужели поднялась температура и начались галлюцинации? Тыльной стороной ладони трогаю лоб: я так замерзла, что ничего не чувствую. От лихорадки тоже бывает озноб. По спине бежит холодок. Не дай бог, инфекция или обострение. Я просто устала. Будем надеяться, что это усталость. Стоп. На стволе что-то вырезано. Знак. Щурясь, подхожу ближе.

Нет, руна. И не какая-нибудь. Ее наносили на деревянные изваяния, которые выставляли по всему Ундену в день зимнего солнцестояния.

При виде руны у меня по рукам бегут мурашки. Она символизирует защиту. Духовную связь. Высшую сущность.

– Смотри, – шепчу я.

В груди, словно первые зеленые ростки, пробивающиеся сквозь мерзлую землю, прорастает надежда. Вдруг... ну просто предположим, что это знак от Аммы. Может, это она и имела в виду, когда писала про тропу, путь.

– Ерунда, – возражает Сорен. – Просто какой-то изгнанник оставил метку, чтобы не заблудиться.

Я смотрю на него и вспоминаю сон про Скагу и ее семью, которые бежали сюда.

– Почему изгои идут в Тиведен?

Мне трудно это понять, ведь люди больше не ходят в лес.

Кроме Аммы. А теперь и меня.

– От безысходности, – серьезно отвечает Сорен. – Отлучение от общества – суровое наказание. Одиночество страшнее смерти. Ты не только теряешь все, тебя и за человека больше не держат. Любого бродягу считают преступником, ему никто не помогает. Изгнанников не принимают нигде и безнаказанно убивают, на них даже охотятся, как на зверей. Многие бежали сюда, чтобы спрятаться, поскольку Тиведен – единственное место, куда не ходят люди.

Мне хочется спросить почему, но потом понимаю.

– Из-за скрытого народа.

У тех, кто рисковал жизнью, входя в Тиведен, не было другого выбора. Как и у меня. Наверное, Амма тоже так себя чувствовала, раз отправилась сюда. И все же странно, что в самом начале наша деревня была приютом для изгоев. Интересно, Сорен тоже был изгнанником? У него на шее шрам, не в нем ли разгадка?

– Ты тоже жил в Ундене? – спрашиваю я. – И там познакомился со Скагой?

– Я жил в Тиведене, когда Ундена еще не существовало, – отвечает он почти с обидой в голосе.

Но если это правда, тогда... У меня слабеют ноги, когда понимаю, какая бездна времени нас разделяет. Какой Сорен древний. Сколько веков он потерял из-за сонного шипа Скаги. Я внимательно рассматриваю его, размышляю. Кто он такой? Как вообще стал драугром?

– Ты когда-то был человеком, да? – осторожно спрашиваю я.

Он напрягается, и на лице мелькает что-то вроде злости.

– Когда-то да.

– Ты говоришь так, будто это плохо.

– Так и есть, – выдавливает из себя Сорен. – Люди слабы.

Я впиваюсь ногтями в ладони.

– Я не слабая.

С чем только я ни боролась: с лихорадкой, с опасной заразой, осложнениями, бессилием. Если ты болен, быть слабым нельзя. Каждый день отнимает много сил.

– Все люди слабые, – возражает Сорен. – Вы такие хрупкие. Ваша жизнь не более, чем искра. Моя же как пожар.

– Да, это я знаю.

Когда мне в больнице поставили диагноз болезнь Крона, я спросила, значит ли это, что я скоро умру. Мне было десять лет. Врач грустно улыбнулся. «Болезнь не повлияет на твою жизнь, мы ей не позволим». Но слова все равно звучали как приговор.

Жизнь с вечными инъекциями и инфекциями, операциями и побочными эффектами.

– Но все это не значит, что мы слабые, – решительно добавляю я. – И насчет руны ты ошибаешься. Ее оставила Амма, чтобы указать мне путь.

Сорен скептически смотрит на меня.

– Ты уверена?

Я вожу пальцем по очертаниям руны. Дыхание перехватывает от видения: я стою здесь, вожу клинком по коре, от лезвия отлетают щепки. Рука не дрожит от страха, движения уверенные, четкие.

– Скага, – выдыхаю я.

Что, черт возьми, со мной происходит? Я и раньше видела подобные картины, но тогда меня душил Торстен. Я думала, что это из-за смертельного испуга, от недостатка кислорода или из-за того и другого. А сейчас-то что?

Ну конечно, руна гладкая. Стерлась от времени. Ее не могли вырезать недавно. Я едва сдерживаю разочарование. Вряд ли ее оставила Амма. Но, возможно, это была Скага.

Надо мной склоняется Сорен.

– Что?

– Думаю, руны вырезала Скага, – едва дыша, сообщаю я.

«Следуй тропой, по которой Скага впервые прошла по Тиведену», – велела Амма. Может, эти слова не нужно понимать буквально. Я смотрю на руну. Духовная связь. Возможно, сны, которые я видела, это кусочки прошлого Скаги. Не просто видения, а реальные события ее жизни. Все это кажется невероятным, но такова магия прошлого.

– Сюда, – зову я, вдохновленная впервые с тех пор, как вошла в лес.

Вижу еще одну руну на стволе дерева. И еще.

С каждой новой руной моя уверенность растет. Амма ждет меня. Скоро мы снова будем вместе.

Внезапно между деревьями что-то мелькает. Я поворачиваюсь, краем глаза смотрю в ту сторону. По спине бегут мурашки. Ничего не видно.

Сорен замирает.

– Что такое?

– Ничего, – отвечаю я, убеждая нас обоих.

Под ногами хрустит ветка. Только звук такой, будто хрустят кости. Я медленно, со страхом опускаю взгляд. Просто ветка.

Но как только поднимаю голову, ахаю.

Человек. Висит на одном из деревьев вверх ногами. При виде болтающегося передо мной тела с перевязанными веревкой щиколотками и обвисшими руками горло обжигает желчью. В какой-то миг кажется, что он тянется ко мне, и я отступаю.

Подкашиваются ноги.

– О, господи!

Сорен подхватывает меня, пока я не ударилась о землю.

– Значит, тебя уже заразили.

– Что? – Я смотрю на него. – О чем ты говоришь?

Когда я возвращаю взгляд к дереву, там никого нет.

– Тиведен для живых не предназначен, – отвечает Сорен. – Здесь слишком много о́гипты[12].

Я перевожу. Огипта. Беда. Неудача.

Амма раньше говорила, что скрытый народ использует беды, как оружие. Все несчастья Ундена она приписывала им. Например, когда масло прогоркло или кошелек потерялся. Но не такие, как в моем кошмарном сне.

Красное озеро. Животные, бросающиеся на камни. Испорченная пища. Голод. Я думала, что такое невозможно, но вдруг и это тоже огипта? Интересно, произошло ли это на самом деле.

Я высвобождаюсь из хватки Сорена.

– Как? Почему?

– После кровавой клятвы скрытый народ стал распространять огипту, заражающую живых существ, – продолжает Сорен. – У людей меняется сознание, они постепенно сходят с ума. Чем глубже мы продвинемся в лес, тем будет хуже.

Бледная рука, обхватывающая дерево. Повешенный человек. Чувство, что меня кто-то или что-то преследует. Мурашки по коже, не исчезающие с тех пор, как я вошла в лес. Все из-за огипты.

В Тиведене рехнуться ничего не стоит. Каким-то образом лес знает обо мне все. Тайны, которые я бы никому не доверила. Заветные желания и страхи.

Сглатываю комок в горле.

– Ладно.

Машинально тянусь к троллькресту на шее, тру пальцами металл. Оберег подарила мне в детстве Амма, сказав, что он защитит меня от скрытого народа и насылаемых им бед. Но что-то до сих пор он не очень помог.

Сорен глядит на мою шею, отчего у меня колотится сердце. Какие у него глаза... раньше на меня так никто не смотрел. Он будто в трансе. Протягивает руку, словно хочет коснуться. Я сглатываю в предвкушении ласки... Но он ощупывает оберег. Наверное, меня выдает выражение лица, потому что уголки его губ насмешливо приподнимаются.

– Это я тебя вгоняю в краску?

– Что?

Если я не была красной раньше, то теперь щеки точно пылают огнем.

– Ничего подобного, – с усилием выговариваю я. – Конечно нет.

Сорен оглядывает меня с довольной улыбкой.

– Конечно да, Скарсгард.

Я отвожу глаза. Неужели у меня на лице все написано? Нет. Точно знаю. Никто раньше не считывал мои мысли. А тут не успели мы толком познакомиться, как Сорен уже видит меня насквозь. Это обескураживает.

Приподнимая оберег, он когтем задевает ключицу. Осматривает его, не дотрагиваясь до стали, но пальцы касаются чувствительной кожи на шее. У меня колотится сердце. Прикосновение кажется знакомым, словно я знала его раньше.

Сорен неожиданно отдергивает руку и отступает.

– Эта штука тебя не защитит.

Я растерянно моргаю и сжимаю троллькрест.

– Почему?

Он откашливается.

– Как уже выяснилось, ты сама можешь бороться с магией. И поэтому твой оберег – лишь кусочек стали и ничего более.

Мы идем дальше, и, когда бы я ни взглянула на Сорена, он смотрит на меня. Заметив мое внимание, быстро отводит глаза. Я трогаю щеку и морщусь: больно и явно распухло. Небось синяк. Но пальцы чистые. По крайней мере, крови нет.

Сорен снова бросает на меня пристальный взгляд.

– В чем дело? – спрашиваю я. – Почему ты все время на меня смотришь?

Он хочет возразить, но не получается.

– Это ты все время смотришь на меня.

– Не на тебя, – быстро оправдываюсь я. – А на лес. Ищу метки, ты же знаешь. – Сорен окидывает меня долгим проницательным взглядом. – Что касается леса. – Я снова сосредоточиваюсь на Тиведене, но деревья здесь другие, а местность какая-то коварная. – Амма рассказывала, какой он древний. Первобытный. Говорила, что лес огромный, будто много лесов слились в один. Но видеть его – совсем другое дело.

– А бабушка рассказывала тебе о кровавой клятве?

Я качаю головой.

– Об этом она не упоминала. Отец увез меня из Ундена, когда мне было девять лет. Разлучил с бабушкой. Во всяком случае, старался изо всех сил. – От этой мысли меня мутит. – Бабушка иногда писала мне, но... – Горло перехватывает. – Очевидно, о многом умалчивала.

Сорен кривит губы.

– Она держала меня в плену. Ты знала?

– Я... не знала. – Через мгновение добавляю: – Вероятно, у нее были на то свои причины.

В глазах Сорена холодная ярость.

– Скага первой меня предала, а весь ее род продолжил. Каждый из твоей семьи. Никто меня не освободил.

– Я освободила.

Наступает тишина, более тяжелая, чем прежде.

Я сглатываю комок в горле.

– Так хочу снова увидеть Амму. Очень сильно.

– Мне знакомо это чувство.

– Что ты сделаешь, когда увидишь Скагу?

– Я... не знаю, – напряженно отвечает он.

Не могу думать ни о чем другом, кроме того поцелуя, когда он принял меня за Скагу.

Мысль о нем беспокоит, хоть и не понимаю почему. Я встаю перед Сореном, преграждая дорогу.

– Представь, что я – это она. Что бы ты мне сказал?

Сорен тупо уставился на меня.

– Давай, помогу. – Я откашливаюсь. – Ой, Сорен, как давно это было, – говорю я, вспоминая Скагу из моих снов и копируя ее речь.

– Ска...

Сорен смотрит мне в лицо. Он так близко, что все волоски на коже встают дыбом, словно я перед магнитом.

Проходит мгновение.

– Скарсгард, не глупи.

Сорен проносится мимо меня, шелестя развевающимся плащом. У меня болят ноги, но я бегу за ним.

Пока светло, нужно пройти как можно больше. С приближением дня зимнего солнцестояния дни становятся короче. Нужно идти, как бы я ни устала. Поэтому я отвлекаю себя мыслями о Сорене и Скаге. Как они влюбились друг в друга? Ответила ли Скага на его любовь? Если да, то почему предала и держала взаперти?

Вскоре я нахожу еще одну руну, вырезанную на дереве.

Касаюсь ее кончиком пальца, чтобы удостовериться в ее существовании. Очертания сглажены, как и у других рун.

– Как думаешь, мы приближаемся? – спрашиваю я Сорена.

– Не знаю. Тиведен огромен, и с тех пор, как я ушел, зажил своей жизнью.

Я глотаю разочарование, как горькую таблетку.

Но последние слова бьют словно обухом по голове.

– Что?

– Лес разумен, и у него свои желания, – говорит Сорен. – Он подступает к Ундену, проверяя границы действия кровавой клятвы.

При этих словах деревья оживают. Их ветки тянутся ко мне, как руки, корни, словно змейки, торчат из-под снега. Я чувствую, как они обвивают тело. Тиведен крепко сжимает меня в объятиях... Сорен кладет руку на одну из ветвей.

– Лес хочет освободиться от кровавой клятвы. От яда.

Повинуясь его прикосновению, корни отступают, медленно отползая от меня.

И снова наступает тишина.

Мне показалось, что Тиведен намного ближе к хофу, чем раньше. Я думала, это из-за того, что давно здесь не живу и плохо помню детство. Или Унден стал меньше, потому что я выросла. Но вдруг причина гораздо серьезнее, чем неправильное восприятие.

Тишину, словно нож, вскрывает ревущий звук.

Мы вздрагиваем.

Я испуганно озираюсь, сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Звон раздражает.

– Что за ужасный звук?

Сорен вертит головой в поисках угрозы.

Телефон. Морщась, отключаю сигнал.

– Извини. Будильник.

– Будильник?

– Да, напоминает о том, что пора делать укол, – рассеянно отвечаю я, просматривая сообщения. – Если не поставить будильник, забуду про него.

Вижу последнее сообщение от папы, от которого сжимается сердце: «Хочешь чего-нибудь?»

Мы тогда остановились на газозаправочной станции по пути в Унден. Я даже не ответила, но он все равно принес мне протеиновый батончик. Снова смотрю на его сообщение. Жаль, не могу написать, что со мной все в порядке, чтобы он не беспокоился. Здесь нет связи.

Я планировала оставить ему перед уходом записку, но потом наткнулась на Сорена. Нужно было, по крайней мере, предупредить, пока была возможность. А не сожалеть запоздало.

Сорен смотрит на телефон.

– Что это?

– Это-о... – Думаю, как объяснить, чтобы он понял. Да и слова такого в древнескандинавском не подыскать. – С ним можно посылать людям сообщения.

Сорен оглядывается.

– Что-то я не вижу гонца.

Я не могу сдержать смеха.

Он хмурится.

– Что?

Удивительно обидчив. Я отмахиваюсь.

– Ничего, не беспокойся. Никого здесь нет.

Помнится, в доме он решил, что электричество – это магия.

Может, так ему легче понять

Поднимаю телефон повыше.

– Это современная магия.

– Можно мне? – спрашивает Сорен.

Киваю, он берет телефон и, нахмурив лоб, осматривает его со всех сторон, поворачивает, разглядывая каждый угол.

– А где руна? Что-то не нахожу.

– Э-э... а ее там и нет.

– Интересно.

Он с благоговением смотрит на телефон.

– Наверное, пользуются гальдром.

Вообще, он недалек от истины. Голосовые команды ничем не отличаются от заклинаний.

Сири[13] точно добьет Сорена. Не могу удержаться и переключаюсь на шведский.

– Сири, поставь будильник на то же время на следующую неделю.

Когда Сири отвечает, Сорен широко раскрывает глаза.

– Там женщина в ловушке?

Как я и думала. Сири – уменьшительно-ласкательное от Сигрид. Конечно, он узнал имя.

– Ей там нравится, – уверяю я.

Сорен задумывается.

– Мне кажется, что в неволе не понравится ни живому, ни мертвому.

Мой род веками держал Сорена взаперти в подвале. А скрытый народ оказался в ловушке в Тиведене.

На этот раз я не знаю, что ответить.

– Так эта магия может посылать сообщения, – уточняет Сорен. – А ты можешь связаться со Скагой?

Я качаю головой.

– Связи нет. – Сорен озадачен. – В Тиведене эта магия слишком слаба.

Сорен разочарованно возвращает телефон.

– Понятно.

– Астрид! – кричит кто-то вдалеке. – Астрид, ты там?

Папа. Точно папа.

Я разворачиваюсь, всматриваюсь отчаянно, но отца не вижу.

– Папа! – кричу я.

Сорен холодной ладонью зажимает мне рот.

– Молчи, если не хочешь созвать сюда всех драугров.

– Но мой папа...

– Это лес, глупая. – Сорен угрюмо смотрит на меня. – Пока ты в Тиведене, не верь своим чувствам.

Я выдыхаю.

– Ты прав.

Конечно, это не папа. Он ни за что не пойдет в Тиведен. Не пошел, когда исчезла его мать. Может, вздохнул облегченно, что и я исчезла тоже.

Теперь не будет видеть маму, глядя на меня, и никто не напомнит о том, что она мертва.

– Не кричи больше, – говорит Сорен, убирая руку.

Я прикусываю щеку и киваю.

Мы продолжаем путь в тревожной тишине. Слышно только, как скрипят на ветру ветви деревьев да хрустит под ногами снег, словно битое стекло.

В конце концов Сорен спрашивает:

– А отец пошел бы тебя искать?

Я качаю головой.

– Он не пойдет за пределы хофа. Никто не пойдет.

– Ты же пошла.

– Это совсем другое дело. – Я растираю руки через пальто, ладони скользят по рукавам вверх-вниз. – Мы с отцом не так близки, как с бабушкой. Это она меня вырастила.

– Почему? – спрашивает Сорен.

– Папа редко обращал на меня внимание. До того дня, когда решил перевезти меня в Стокгольм. Может, хотел начать жизнь заново, но... к тому времени было уже поздно. Я его только возненавидела.

– У Скаги тоже были непростые отношения с отцом.

– Правда?

В моих снах казалось, что они довольно близки. Хотя что я знаю о ее отце? Что он основал Унден и что у него было прозвище Рамундер Злой. В детстве мне оно нравилось.

Амме, видимо, тоже, потому что отца мы стали звать Эрик Злой. Она говорила, что это звучит гордо.

– Я всей истории толком не знаю.

– Как ты думаешь, кто разрешил принести Скагу в жертву?

– Что? – спрашиваю я, не скрывая потрясения.

– Унден тогда был небольшим поселением. Жизнь в деревне была нелегкой, и, надо признать, мы, скрытый народ, приложили к этому немалые усилия, стараясь всеми способами отвадить людей от Тиведена. В обмен на уступки, облегчавшие их страдания, жители Ундена начали приносить нам в жертву людей. Тех, кого они считали слабыми, кто все равно бы не выжил – больных, стариков, увечных.

Больных. Таких, как я.

Как будто из-за болезни мы не представляем ценности.

Но мы не бесполезны.

Нет.

Я не могу подобрать нужные слова на древнескандинавском, поэтому выпаливаю по-шведски:

– Ни фига себе. – Сорен озадаченно смотрит на меня. – Какой ужас! – поясняю я.

– Что есть, то есть.

– Было, – быстро поправляю я. – Больше такого нет.

Как же, нет. Даже в наши дни в некоторых странах больные, старики, инвалиды брошены, предоставлены самим себе. Вероятно, общество не так уж изменилось, как нам нравится думать.

– Погоди... их страдания? – Тут меня осеняет. – Как когда озеро стало красным?

– Ты же вроде не знаешь, что произошло.

– Просто догадка. Может, Амма обронила мимоходом, а я только сейчас вспомнила.

Сорен бросает на меня скептический взгляд.

– Скагу принесли в жертву...

Он продолжает говорить, но я больше не слушаю. Значит, скрытый народ на самом деле превратил воду в озере в кровь? Возможно, те кошмары были не просто снами. У меня зудит кожа. Руны, вырезанные на деревьях. Духовная связь. Странные видения, атаковавшие меня в последнее время.

Когда Амма сказала, что мне придется пройти тропой Скаги... вероятно, понимать это можно не только в буквальном, но и в переносном смысле? Интересно, а у Аммы были видения? После «знакомства» с Сореном все возможно.

– Почему же отец не спас Скагу? – спрашиваю я, будто слушала историю с начала до конца.

Как горько звучат мои слова. Наверное, снова действие Тиведена.

– Не знаю, – отвечает Сорен. – Предполагаю, что он хотел пожертвовать ею ради деревни. Она так его за это и не простила.

Как и я не простила папу за то, что он меня увез из Ундена.

В Стокгольме оказалось не так уж и плохо. Там тоже было много того, что мне нравилось. Мы с папой покупали и ели замороженную пиццу и вместе смотрели повторный показ «Моей запасной семьи». Я сходила в музей группы «АББА», чтобы понять любимую музыку мамы, а потом врубить дома записи Билли Айлиш. С Зури мы катались на коньках в Кунгсане, а потом лакомились свежими булочками с корицей в кафе «Мистер Кейк» и смеялись над своими падениями.

Подобное признание кажется предательством по отношению к Ундену и Амме.

Я вздыхаю.

– Можно на минутку остановиться? – Как только Сорен кивает, я снимаю с плеча рюкзак и начинаю в нем копаться. – Мне нужно сделать укол, пока светло.

Сорен склоняет голову набок.

– Укол?

Я вскрываю упаковку и достаю ампулу.

– Лекарство, которое нужно вколоть под кожу.

Я расстегиваю пальто, задираю свитер, и в живот впивается холод. Распаковываю дезинфицирующую салфетку и протираю кожу. Резкий запах спирта колет нос. Сорен морщится.

– Ты больна?

Киваю и готовлюсь к обычным комментариям: «мне очень жаль», или, что еще хуже, – «а с виду не скажешь». Но Сорен не говорит, что ему очень жаль. Он вообще ничего не говорит, и я ему признательна. Ненавижу обсуждать свою болезнь с другими людьми.

– Скага тоже была больна, – наконец сообщает он. – Она рассказывала, что до нашей встречи ее мучила лихорадка и острые боли в животе. Она начала чахнуть. От истощения иногда не могла подняться, а знахарь не понимал почему.

– Правда? – Я беру инъектор. – Очень похоже на обострение болезни Крона.

В конце концов, мне ли не знать. Хоть я и не люблю уколы, после них болезнь отступает. Сжимаю двумя пальцами кожу и быстрым движением вдавливаю кнопку инъектора. В живот вонзается игла. Я даже не морщусь. Укол жжет, но, по крайней мере, на неделю о болезни можно забыть. Когда я поднимаю голову, Сорен буравит глазами каплю крови на моей коже. Он стоит неподвижно, словно окаменел. Вот тебе раз. Заметив, что я смотрю, он быстро отводит взгляд.

Смутившись, застегиваю пальто и отворачиваюсь.

И тут же замечаю: впереди в лесу маячит фигура.

Сердце в груди бешено колотится.

Амма. Это Амма.

Глава десятая

Я облегченно выдыхаю:

– Амма!

Сквозь пелену тумана она пристально смотрит на меня, держась за расщепленную ветку. Сколько бы я ни щурилась, лицо остается размытым... Но это точно она. Наверняка.

На фоне темных деревьев выделяется светлая коса. Амма в любимом сером вязаном свитере с узором из снежинок, тянущихся от плеча к плечу. Она такая, какой я ее помню. Ни капли не изменилась за все эти годы.

И жива.

Горло обжигает ледяной ветер, но я снова зову ее.

Подойдя ближе, различаю черты лица. Она что-то говорит, губы шевелятся, но я не слышу, она очень далеко. Пытаюсь читать по губам. Это нетрудно, она повторяет одно и то же слово: «Помоги. Помоги. Помоги».

– Астрид! – кричит Сорен где-то позади меня.

Я уже бегу к Амме.

Но тут она отворачивается и отступает в глубь леса. Мне словно дали пощечину. Она, может, все такая же, а я нет. Я больше не восьмилетняя малышка. Амма здесь, но никогда еще не была такой недосягаемой.

– Амма, это же я! – кричу я через сложенные рупором руки, но она не слушает.

Она машет, чтобы я шла за ней, и исчезает за деревьями.

– Астрид, не смей! – кричит Сорен.

В его голосе слышен страх.

Сорен.

Амма, наверное, его испугалась. Испугалась, что я не одна.

Бегу за ней, машу руками.

– Амма!

Ботинки проваливаются в снег. Мелькают деревья. Я тяжело, натужно дышу. Светлая коса мелькает в последний раз, и Амма исчезает.

– Амма, подожди!

Я продираюсь сквозь чащу. Ветки царапают лицо и руки, и я стискиваю зубы от тупой боли. Но не останавливаюсь, не замедляю шаг.

Она так близко.

По инерции скатываюсь с холма, будто лечу. Пальто цепляется за ветку и тр-р-р – с треском рвется. Черт! Я спотыкаюсь, но не останавливаюсь, несусь дальше.

Прорываюсь сквозь деревья и резко замираю.

Аммы не видно.

Невероятно. Просто невероятно. Я оглядываю деревья. От стволов тысячами неестественно длинных пальцев отходят побеги, и все указывают в разные направления. Бешено стучит сердце.

Вокруг только ветви, острые и зазубренные. Лес тянется бесконечно... Куда идти? Я ищу на снегу следы, но они обрываются там, где я стою. Тяжело дыша, оборачиваюсь, но других следов нет. Только две ямки от моих ботинок. Кругом нетронутый снег. Я осматриваюсь, и в ушах гулко стучит кровь.

Я ее потеряла.

Из груди вырывается сдавленное рыдание:

– Нет!

Я была рядом с ней. Очень близко. Она стояла здесь, и я позволила ей уйти. Холодный воздух режет горло, я хочу наполнить легкие, вдыхаю, но дышать больно.

На ресницах застывают слезы.

– Черт!

Снова и снова хлопаю ладонью по ближайшему дереву, пока рука не начинает гореть, будто в нее впился пчелиный рой.

– Черт!

Позади хрустит ветка, и звук отдается во мне, словно выстрел.

Наверное, это Сорен.

Поворачиваюсь, но вместо него вижу молодую женщину. Светлые волосы ниспадают на плечи, на бледных губах играет слабая улыбка. В светло-карих глазах усмешка. Она идет ко мне, и белое платье струится вокруг стройной фигуры, как водопад. В ней есть что-то смутно знакомое, но кто это – ума не приложу... Погодите. Блондинка. Светло-карие глаза.

– Мама?

Слово застревает в горле. Вокруг царит безмолвие. Мы стоим и смотрим друг на друга. Тишина такая, что я слышу лишь сердце, бьющееся о ребра. По лесу веет влажный ветер, вгоняя в дрожь деревья.

Этого не может быть.

Мама протягивает ко мне руки, будто приглашая. Ее лицо расплывается из-за слез, что застилают мне глаза. Я тру их в страхе, что она исчезнет. Сколько себя помню, в каждый день рождения я мечтала ее увидеть. Увидеть маму хоть на мгновение. Папа не взял в Стокгольм ни одной ее фотографии. Когда я обнаружила в его комнате их снимок, то не могла наглядеться на ее лицо. До сих пор не могу.

– Мама.

Ноги сами несут меня прямо в ее распростертые объятия.

Мама улыбается, раскрывая губы, но вместо зубов во рту ее сырой гнилой мох. Он вываливается на платье, покрывая его зелеными пятнами.

Меня охватывает паника.

– Мама, что происходит?

Она медленно поворачивается. Платье распахивается на спине, как больничный халат, обнажая бледную кожу. В середине зияет огромная дыра. Мама обхватывает руками спину, пока та не трескается с пугающим звуком, раскрываясь, словно ужасные крылья.

Я задыхаюсь.

– Мама?

Ноги идут сами по себе, меня тянет к ней. Расстояние между нами сокращается, и я вижу ее внутренности.

Там, где должны быть органы, торчит мох, вместо мышц и тканей – раскрошенная кора. Я будто снова превращаюсь в маленькую девочку, заглядывающую в дупло дерева, где можно отлично спрятаться. Внезапно меня охватывает желание залезть внутрь. Там меня не найдет никто. Я хватаюсь за бока из коры, смотрю в отверстие. Ноздрей касается ароматный воздух. Пространство искажается, меня охватывает чувство неправильности и нереальности. Внутри ползают мокрицы. А меня ждет влажная подстилка из мха, где я наконец отдохну без тревог и страха.

– Помоги, – зовет мама, ее голос похож на скрежет камней.

Она говорит, и ее тело вибрирует, кора под моими руками дрожит. И меня тоже охватывает дрожь. Кости вибрируют в такт ее голосу. Она хочет мне помочь. Я могу легко проникнуть ей под кожу и жить там всегда. В безопасности.

Я начинаю карабкаться...

– Скага, не смей!

Что-то толкает меня, бросая на снег.

Поднимаю голову, смаргиваю слезы, пока зрение не приходит в норму.

Сорен, такой же перепуганный, как и я, лежит сверху. Он тяжело дышит, руки трясутся.

– О чем ты думала? – спрашивает он.

В его голосе отчаяние, которого я раньше не слышала.

– Пусти меня, черт возьми, – отвечаю я, колотя его кулаками, но его грудь не поддается. – Мама...

– Она не та, за кого ты ее принимаешь.

Перевожу взгляд с Сорена на маму.

Вокруг талии у нее не пояс.

Хвост... ее хвост.

Меня настигает тошнотворное осознание. Это не мама. Это хульдра. Ее спина стягивается, выравнивается сама по себе, и она снова выглядит как человек. Почти. Ресницы похожи на сосновые иголки, а тонкая, как бумага, кожа отшелушивается от тела, будто березовая кора. Ну, конечно. Хульдры могут принимать любой облик, чтобы заманить добычу. Сначала Амма. Потом мама.

Дрожь не проходит.

Увидев Амму, я должна была сразу понять: что-то не так. На ней был ее любимый серый вязаный свитер, со снежинками вокруг ворота – тот самый, что лежит у меня в рюкзаке. Она не могла его носить в Тиведене. И даже если бы у нее был еще один похожий, прошло девять лет. Она не могла выглядеть так. Я же это знала в глубине души.

Однако видела лишь то, что хотела увидеть.

Сорен рычит на хульдру, звук низкий. Защитный. Требовательный.

Та босиком убегает в лес, хвост тащится следом. Еще немного – и она скрывается в чаще.

Я смотрю на Сорена.

Тревога смягчает резкие черты его лица. Приоткрыв рот, он сурово разглядывает меня, убеждаясь, что я цела и невредима. Сейчас он... почти как человек. Может, всегда так выглядел? Неужели я не присматривалась к нему и не замечала?

– Ты чуть не погибла, – сердится Сорен, и его слова звучат как рычание.

Он обо мне беспокоился. До сих пор беспокоится.

– С каких пор тебя это волнует?

Я стараюсь говорить ровным голосом. Сорен ненавидит Скагу и всю нашу семью. Он не обязан был меня спасать, но спас.

Ищу ответы в его лице, но не нахожу.

Он пристально смотрит на меня бездонными глазами.

– Всегда волновало, – тихо отвечает Сорен. – И будет волновать.

Он заботится не обо мне.

О Скаге.

Его желание настолько очевидно, что я не могу удержаться от ревности.

Провожу языком по губам: ранка от его поцелуя хоть и затянулась, но все еще чувствительна. Какая-то часть меня хочет снова ощутить его губы, прикосновение острых зубов. Нас разделяет всего один вздох – когда это я успела приблизиться? Или он? Мне ничего не стоит сократить расстояние. Сорен смотрит на мои губы.

На его лице отражается борьба, словно он тоже хочет меня поцеловать.

Остатки адреналина исчезают, и до меня вдруг доходит, что Сорен прижимается ко мне всем телом и обнимает за талию. У меня пылают щеки. Он такой тяжелый, что трудно дышать.

– Ты меня раздавишь.

Сорен неловко откашливается.

– Хульдра чуть тебя не проглотила. – Он поднимается, глядя на меня, растянувшуюся на снегу. – Пришлось действовать быстро.

– Я не Скага, – напоминаю я.

– Ты права, – отвечает он. – С тобой хлопот гораздо больше.

Сердито смотрю на него.

– Мне кажется, хульдра не причинила бы вреда. Это трудно объяснить. Она будто хотела помочь. Прямо не знаю.

Я сажусь и чувствую тошноту.

– Так думают все жертвы, пока хульдра их не проглатывает, – серьезно объясняет Сорен. – Если бы не я, тебя бы уже не было в живых.

Я развожу руки, и снег обжигает ладони. Перед глазами стоит спина, раскрытая, как голодная пасть. Сорен прав.

Я могла погибнуть. Чуть не погибла. Я выгибаюсь, и меня рвет ярко-желтой желчью. Но больше всего пугает то, что я ничуть не боялась. Даже не ощущала опасности. Не так, как год назад, когда подхватила заразу. Температура подскочила так высоко, что меня увезли в больницу и подключили к капельнице. Сбывался самый страшный кошмар. Я умирала, как и моя мать.

Через несколько дней я пошла на поправку. Пока не начала харкать кровью, густыми красными сгустками, похожими на брусничное варенье. Тромбоэмболия легочной артерии. Тогда я понятия не имела об этом, но очевидно, что при болезни Крона образуются тромбы.

Всхлипываю. Кожу стягивает. Жарко. Черт. Я всегда плачу при рвоте.

Не знаю почему, но так повелось с детства. Ненавижу. И еще больше ненавижу то, что Сорен видит меня такой.

– Я вообще не думала, – еле выдавила я. – Увидела Амму... маму... ноги сами понесли.

Конечно, я чудом осталась жива, но все же рада, что увидела мать. Даже ненастоящую. До этого я видела только несколько снимков. Когда бы я ни смотрелась в зеркало, я всегда старалась найти похожие черты в отражении.

– Если бы это была Скага, разве не поступил бы ты точно так же? – Он выкрикнул ее имя, когда сбил меня на землю. – Разве не из-за нее ты за мной гнался? Уж кто-кто, а ты должен меня понимать.

Его гнев стихает.

– Я понимаю. – Сорен тянется ко мне, я вижу его желание. Он убирает пряди с моего лица. Лица Скаги. Нежно касается кожи когтем, словно кончиком перышка. – Не плачь. Мы их найдем. Обеих.

Его голос нежный, как и прикосновение.

Кивнув, я вытираю глаза тыльной стороной ладони.

Пытаясь сориентироваться, оглядываю местность. Однако ни одной руны не видно. Я кручусь, осматриваю окружающие нас деревья и прихожу в отчаяние. Рун нет нигде. Лес передо мной смыкается, и паника растет.

Заблудились... мы заблудились.

Глава одиннадцатая

В Тиведене можно бродить вечно.

Носки в ботинках промокли после целого дня в снегу. Во рту чувствуется медный привкус от потрескавшихся, кровоточащих губ. Руки покрылись ранками, через которые так легко подхватить любую заразу. Чем дальше в Тиведен, тем становится хуже. Сорен прав.

Прямо сейчас мне кажется, что тропу не найти никогда.

Провожу рукой по косе и раздраженно вздыхаю. Меня охватывает разочарование.

– Нет ли какой-нибудь магии, которая помогла бы нам вернуться на дорогу? Заклинание? Хоть что-нибудь?

– Слишком поздно.

Сорен прищуривается. Я не могу понять, что его беспокоит: дневной свет или я?

– Если ты заблудился в Тиведене, магия бесполезна. Мне нужно было бы не только знать место, куда идем, но и побывать там раньше.

Я провожу рукой по лицу.

– Замечательно.

– С тех пор как я здесь был в последний раз, прошло немало времени.

– Да, конечно. – Меня пронзает чувство вины. – Извини, пойдем дальше.

В животе урчит. Вот оно что. Вероятно, это не просто чувство вины. Когда я в последний раз ела? Достаю из кармана протеиновый батончик. Как удачно, что папа купил его на заправке по дороге в Унден.

Собираюсь откусить, как вдруг понимаю, что Сорен смотрит на мои губы. Мои щеки горят. Внезапно осознаю каждое свое движение. Я не ела больше суток. Он же не ел много веков. Не знаю, нужна ли ему еда, но, может, хотя бы предложить? Протягиваю ему батончик.

– Хочешь попробовать?

Сорен, похоже, потрясен, но быстро приходит в себя.

Он качает головой.

– Ешь сама. Я все равно не пойму, какой он.

– Правда?

– Я чувствую только вкус крови.

– Ясно.

Как бы он мне ни помогал, крови я ему не предложу.

Вместо этого откусываю батончик. Вкус такой, словно кто-то высыпал мне в рот пепельницу. Я давлюсь и выплевываю наполовину прожеванную массу на снег. Что за черт?

– Болезнь распространяется быстро, – серьезно говорит Сорен.

Он имеет в виду болезнь Тиведена.

– Я перестану ощущать вкус? – спрашиваю я, продолжая тереть губы.

– Ты что, предпочтешь голодать.

Вспоминаю об ужасном энтеральном питании, с которым пришлось познакомиться раньше.

Поскольку заболела я совсем маленькой, меня посадили на диету с исключительно жидким питанием, прежде чем перейти к более сильному лекарству. В горло вставили трубку, чтобы я сама ничего не ела.

Когда я смотрю на протеиновый батончик, кормление через зонд кажется не таким уж плохим.

Но мне нужно что-то съесть. Поэтому я заставляю себя откусить еще кусочек. Язык покрывается пеплом, он шершавый и противный. Хочется все это вытошнить. Глотаю, проталкивая толстый болезненный кусок в горло, и на глазах выступают слезы. Сорен сочувственно наблюдает.

– Я очень хорошо знаю этот вкус. Настоящая гадость.

– Ты так ощущаешь все? – в ужасе спрашиваю я.

– Все, кроме крови.

Вспоминаю свои любимые блюда. Теплые, пикантные фрикадельки, политые коричневым соусом. Раггмунк – картофельные оладьи, обжаренные до хрустящей корочки, с толстыми ломтиками бекона и сладким брусничным джемом на гарнир. Семла – булочка с миндальной пастой и взбитыми сливками, как любила мама... Сорену это не понравится. Он чувствует только вкус крови.

Но он драугр.

Я держу руки перед собой и разглядываю.

Кожа словно чужая. Она бледнее, чем обычно. Возможно, из-за мрачного дневного света. А может, Тиведен действует на мои чувства. Или постепенно превращает меня в драугра.

С трудом сглатываю комок в горле.

– Если на меня действует огипта... я превращусь в драугра?

Сорен качает головой.

– Чтобы стать драугром, сначала придется умереть.

– Так было с тобой? – осторожно спрашиваю я.

– Со мной было иначе.

– Но ты же стал драугром?

Амма рассказывала, что драугры – люди, которые отказались умирать. У них была сильная воля, и после смерти они обрели жизненные силы. В основном это были вернувшиеся с того света. Но и тогда должны быть соблюдены некоторые условия. По словам Аммы, либо их заражал другой драугр, либо они были злыми и порочными.

– Ты совершил что-то ужасное?

Слова срываются с языка сами собой. Как только я их произношу, Сорен цепенеет.

– Ты ошибаешься, – отвечает он и двигается вперед. – Нам надо идти.

Слышны лишь наши шаги по снегу. Ну вот, опять я все испортила. Тишина становится невыносимой.

– Так это из-за кровавой клятвы? – спрашиваю я.

– Огипта заражает и Тиведен, и людей, – говорит Сорен, взвешивая слова. – Она разлагает лес, распространяется по нему, как болезнь. Скага и Унден от клятвы выиграли, а вот скрытый народ из-за ее непредвиденных последствий оказался в тюрьме. Чем дольше сохраняется клятва, тем сильнее будет заражение, пока Тиведен не захватит Унден. И я не знаю, что случится потом. – Он колеблется. – Уже сейчас положение хуже, чем я опасался.

В Тиведене царит зловещее безмолвие. Не слышно птичьих песен, только тишина – постоянная и неприятная... Никакой жизни. У меня сердце уходит в пятки. В безопасной части леса много тетеревов. Но здесь, чуть глубже, живности не просто мало, ее нет совсем. И не только зверей.

Вымирает все. Даже деревья.

– Что будет с Унденом, если расторгнуть клятву? – спрашиваю я.

Вероятно, у Скаги была причина для отказа, особенно если Амма до сих пор в это верит, хотя прошло много лет.

Сорен молчит.

Значит, ничего хорошего.

Понятно: от меня что-то скрывают.

Я вздыхаю и оглядываюсь, не зная, куда идти дальше. Блуждая по лесу, я пытаюсь свести воедино все, что рассказал мне Сорен. Можно ли на него положиться? Но теперь, увидев Тиведен своими глазами, я воспринимаю этот мир по-новому. И не знаю, чему или кому теперь верить.

Солнце село, и от холода у меня стучат зубы.

– Придется разжечь костер.

Сейчас только вторая половина дня, а температура уже падает. Я осматриваю деревья вокруг, не зная, с чего начать. Давненько я не собирала хворост. В Стокгольме это было ни к чему.

– Хочешь, помогу? – спрашивает Сорен.

– Я сама. Я столько раз топила печку дровами.

Сорен прислоняется к дереву.

– Очень хорошо.

Туда. Это дерево кажется крепким.

Когда я подхожу к нему, Сорен замирает.

– Не то дерево. Это ясень.

– Я знаю.

Амма всегда говорила, что ясень хорошо горит и дает много тепла.

В доме были большие запасы дров, которых хватало на всю зиму.

Но древесина ясеня – одно из немногих средств, способных убить драугра. Наверное, поэтому Сорен так насупился.

Я хватаю ветку... Что-то несется по дереву прямо ко мне.

Еле успеваю отдернуть руку, как в то место, где секунду назад была моя ладонь, впиваются зубы. Потирая запястье, разглядываю маленькое костлявое существо. Черные, как смоль, глаза великоваты для лица, в длинные темные космы вплетены прутья. Когда существо улыбается, обнажаются острые, как иголки, зубы. Замешкайся я, и они оттяпали бы мне руку или, по крайней мере, несколько пальцев.

– Я же тебя предупреждал, – говорит Сорен.

– Да, благодарю за подробности. Они бесценны. Кстати, что это, черт возьми, такое?

– Веттир[14], одна из их разновидностей. Привязана к ясеню, словно жена к мужу, защищает его, чтобы не причинили вреда. А кто покусится, тому мало не покажется, – усмехается Сорен.

Я удивленно смотрю на существо.

– Аскефруа[15].

Жена ясеня.

– Я считала, что ясень вредит скрытому народу.

Сорен задумывается.

– А тебе известно, что боги создали Аска и Эмблу, основателей рода человеческого, из его древесины?

Киваю. Амма рассказывала об этом предании.

– Ясень – священное дерево, – продолжает он. – Даже мировое дерево Иггдрасиль – тоже ясень. Опасен он только для драугров, поскольку олицетворяет собой жизнь и все, что к нам не относится.

С каждым словом голос его звучит все тоскливее. Сорен будто жалуется на судьбу. Я его понимаю. Иногда мне горько из-за того, что я больна. Теперь такова моя жизнь, нравится мне это или нет. Но я не знаю, как это выразить. И можно ли такое сказать Сорену.

– Мудрее было бы выбрать другую древесину, – заключает он.

Я бросаю на него насмешливый взгляд.

– Само собой.

Другие деревья, окружающие нас, застыли, как скелеты.

Я срываю с одного кору, она обдирается легко, будто кожа.

– Что случилось с этими деревьями?

– Отравлены, – сурово отвечает он. – Ясень сохранился благодаря защите аскафруа.

Под корой дерево мертвое, и я отламываю ветку. Она не щелкает, как обычно, а хрустит, как кость. Помню этот звук, от которого стынет в жилах кровь, еще с детства, когда ломала руку. Я клацаю зубами не только от холода. По стволу, словно кровь, течет живица.

Меня охватывает отвращение, но куда деваться.

Нужен костер.

Ломаю еще одну ветку, содрогаясь от ужасного звука.

– Отравлены чем? Огиптой?

Бросаю ветку на землю – здесь будет костер.

Сорен кивает.

– Кровавая клятва затрагивает все.

В его голосе слышится осуждение. Он подразумевает, что это вина Скаги и нашего рода. Я заканчиваю с хворостом, и между нами повисает напряженная тишина. Подбираю хрупкий колышек и прижимаю к деревяшке побольше, словно веретено. Без спичек и зажигалки поможет лишь трение. Снова и снова яростно катаю палку между ладонями, вымещая на ней свое разочарование.

Ни дыма. Ничего.

Сорен складывает руки на груди.

– Похоже, ты не очень искусна в разжигании костров.

Я хмурюсь от его слов, хотя он прав. Единственное, чего я добилась, – повредила кожу. Если так и дальше пойдет, сотру ладони в кровь. Хуже всего то, что можно подцепить заразу.

– Ну давай, – бормочу я, сильнее нажимая на палку. – Давай.

Ни единой искорки.

Отстраняюсь и глубоко выдыхаю. Сорен прав. Полный провал.

– Моя помощь все еще не нужна? – спрашивает он.

Я сжимаю больные пальцы и смотрю на красные ладони. Такими темпами я замерзну насмерть раньше, чем разожгу костер. Амма сейчас бы сказала: «Упрямством не согреешься».

– Нужна, – нехотя признаю я.

Сорен садится на корточки рядом со мной.

Берет у меня палку, и наши ладони соприкасаются. Меня бьет искрой. Чувствую его мягкую кожу. Удивительно. Такая же мягкая, как на губах. Встряхиваю головой, стараясь выбросить эту мысль. Что это со мной? Он же драугр. Сорен водит палкой по мерзлой земле, рисуя знак.

Руну.

– Ты знаешь магические руны? – спрашиваю я. – Амма говорила, что колдуны пользуются либо рунами, либо гальдрами. Не смешивая.

Сорен переламывает палку пополам.

– Эти ограничения придумали люди, – фыркает он. – Есть поверье, что руны – это женская магия, а гальдры подходят только для мужчин. Мужчинам запрещают колдовать с помощью рун, но на самом деле у каждого вида магии свое применение. Руны обычно долговечнее, чем заклинания, но и рисовать их труднее.

– Тебе не кажется, что ты не можешь использовать и то и другое? Ведь ты драугр.

– Нет. – По его лицу пробегает тень. – Магические руны я изучил задолго до того, как меня за них убили.

Я невольно смотрю на шрам на его горле.

Наверное, он замечает, потому что понижает голос.

– Не только меня. Но и моих родителей.

Я встречаюсь с ним взглядом.

– Кажется, я понимаю, почему ты ненавидишь людей. – Сорен, похоже, удивлен, будто мои слова застали его врасплох. – Мы бываем просто ужасными, – признаю я. – К несчастью, это не меняется. Даже в наши дни некоторые люди полны злобы. Из-за нее страдают другие.

– Это свойственно не только людям, – грустно говорит Сорен. – Ненависть поражает и нас тоже. Если мы не будем осторожны, такие чувства легко поглотят и нас.

– С тобой такое случалось? – спрашиваю я, думая о Скаге.

Сорен замолкает. Сглотнув комок в горле, он встает.

– Руна готова.

Я благодарна, даже если он избегает отвечать на вопросы. Мне так холодно, что все мысли только о костре. Но пока ничего не происходит. Руне нужна кровь.

Я тянусь к кинжалу, готовясь защищаться.

– Моей крови ты не получишь.

– Кто сказал, что она мне нужна? Руне требуется кровь создателя.

Я растерянно моргаю. А как же тогда я освободила Сорена? Может, потому что во мне кровь предков, того, кто нарисовал руну? А иначе не объяснить.

Его губа приподнимается, обнажая острый зуб.

– И вообще, моя кровь действует лучше.

Сорен подносит к губам большой палец и кусает. На бледную кожу, словно бусины из оникса, падают черные капли.

– Почему? – с придыханием спрашиваю я.

Сорен усмехается.

– Мы сильнее живых людей.

– Значит, кровь влияет на силу магии?

Сорен кивает, прижимая палец. Он медленно водит им по руне, как мог бы водить по губам Скаги. Или моим. С тех пор как он меня поцеловал, я не могу выбросить это ощущение из головы. Как бы ни старалась.

– Даже Всеотец искал у мертвых мудрость и волшебство, – заканчивает Сорен.

Над руной возникает язычок пламени. Он разгорается все ярче и ярче. Вскоре на месте промерзшей земли и снега пылает костер.

Магия.

Может, потому я и думаю о поцелуе. Из-за огипты. Влюбиться в чудовище, которое жаждет твоей крови, как-то странно. На такое пойдет только глупец.

Я держу замерзшие руки над жарким пламенем, сосредоточиваюсь на тепле. Огонь хлопает и трещит, согревая кожу. Я довольно вздыхаю.

Сама бы я возилась несколько часов и вряд ли разожгла бы костер. И уж точно не такой большой, как этот. Искры летят вверх, а я по-прежнему изучаю Сорена через дрожащие языки пламени. Его фигура кажется почти человеческой. Но тело напряжено. Кажется, он держится от огня подальше. Хоть он и похож на человека, но все же драугр. Огонь – одна из немногих вещей, которые могут его уничтожить. А он его разжег. Ради меня.

– Спасибо тебе, – говорю я, с удивлением понимая, сколько искренней благодарности вкладываю в эти слова.

Сорен сидит напротив, и свет костра оттеняет черты его лица. Серебристые волосы падают на лоб, достают до переносицы, словно он не прочь за ними спрятаться. Меня так и подмывает их убрать, но я подавляю желание.

– Ты бы отдохнула, пока есть возможность, – советует Сорен.

Отбросив назойливые мысли о нем, я укладываюсь на снегу. Время не позднее, но тело гудит от усталости. Если я хочу найти Амму, нужно отдохнуть. Я кладу голову на рюкзак, как на подушку, и смотрю на небо. В темноту длинными пальцами тянутся мертвые ветви. Вокруг нас кружат высвеченные пламенем костра тени.

Я переворачиваюсь и смотрю на лес. Когда глаза привыкают к темноте, различаю едва заметные силуэты каких-то существ. Они окружают нас, стоят тихо, как деревья, но их конечности слишком длинные, у людей таких не бывает. Некоторые ростом метра три. Они остаются вдали, не приближаются. Надеюсь на это.

Как только я ложусь, Сорен молча накрывает меня плащом.

– Спасибо, – бормочу я, натягивая его на себя.

Даже не знаю, что и думать о доброте Сорена. Вообще о нем.

С тех пор как он остановил Торстена, первоначальная холодность между нами начала исчезать. Но он драугр и опасен. Об этом забывать нельзя, иначе я не жилец. Даже если меня к нему тянет.

Особенно если тянет.

В Тиведене то, к чему тянет, наверняка и погубит.

Глава двенадцатая

– Мы не забудем твою жертву, Скага, – говорит Горм, ведя меня на веревке.

Каждый раз, когда он дергает ее, я проклинаю тот день, когда этот опальный священник нашел Унден. Веревка натирает руки до крови и приводит в бешенство так же, как и злорадный тон его голоса. Однако, когда Горм говорит, люди слушают. «Вы страдаете, потому что разозлили скрытый народ, – объявил он, когда прибыл. – Хотите выжить, ублажайте их жертвами».

Горм предложил простое, но жестокое решение: столько ртов мы не прокормим, нужно уменьшить количество людей. Начали со стариков. Раненых. Больных. Одного за другим их отводили в Тиведен умирать.

С каждым жертвоприношением у Горма находилось все больше последователей, пока он не подчинил себе почти весь Унден. Люди шли за ним, потому что боялись: если не пойдут, станут следующей жертвой.

Вот настала и моя очередь.

В Ундене все высыпали из домов, чтобы посмотреть, как я ухожу. Заболев, я сразу поняла, что такой исход – лишь дело времени. Щеки горят от унижения, пока меня, будто пойманного раба, ведут по деревне, которую основал отец. Я вглядываюсь в лица людей, которых, как когда-то думала, я хорошо знаю. Лив. Торстен. Даже отец смотрит влажными глазами, но не вмешивается.

Не вмешается никто.

Теперь меня не спасет даже Фрейя.

Пока мы идем к лесу, я вспоминаю, когда впервые узнала о Тиведене.

Некоторым жителям Бирки наша ссылка показалась недостаточным наказанием. Они охотились на нас, как на зверей. Один такой охотник, ненавидевший отца, перерезал бы мне горло, если бы отец не снес ему голову топором. После того случая он вручил мне кинжал, чтобы я могла защищаться. Кинжал оказался тяжелее, чем я ожидала, рукоять, гладкая, когда держишь в ладони, была украшена резьбой с извивающимися корнями. Я с трепетом вынула его из ножен. По краю красивого лезвия шли руны...

– На нем мое имя! – восторженно вскричала я.

– Каждый заслуживает имени, – ответил отец. – А так как это твой первый клинок, я назвал его в твою честь.

– Папа, я его обожаю.

– Как и я тебя, малыш. – Огромная рука отца накрывает мою и сжимает мои пальцы вокруг рукояти. – Всегда носи его с собой, поняла? – Он понизил голос и серьезно добавил: – Там, куда мы уходим, он тебе понадобится.

– Куда? – спросила я.

Его длинная борода растрепалась, лоб исчертили глубокие морщины. Только тогда я заметила, какой он усталый.

– В коварный лес под названием Тиведен. – Отец помог мне убрать кинжал в ножны и осторожно заткнул его за пояс моего платья-фартука. – Туда за нами не осмелится пойти никто.

От страха у меня сжалось сердце.

– Почему?

Он помрачнел, но ничего не ответил.

– Зато мы будем жить все вместе, – напомнила Лив, не отвечая на мой вопрос.

Они с отцом переглянулись, ее рука покоилась на рукояти длинного меча. Неожиданно маленький кинжал показался мне недостаточно надежным.

Сейчас у меня нет и такого.

Пока я, безоружная, иду по Тиведену, меня оглушает мысль: в Унден мне не вернуться. Я иду по камням и веткам, царапающим босые ноги, с каждым шагом приближаясь к смерти. Когда за мной пришел Горм и его приспешники, я не успела надеть кожаные ботинки. «Настало твое время отправиться к богам, – сказал Горм. – Сама пойдешь или мне тебя заставить?» Его люди держали Лив и отца, пока Горм связывал мне руки и выводил из дома, как скотину на бойню.

Дом я больше никогда не увижу.

По лесу Горм идет осторожно, его капюшон раздувается, когда он смотрит по сторонам. Очевидно, что все сопровождающие боятся, хотя не они останутся в лесу. Чего уж говорить обо мне. Когда стемнеет, именно я встречусь лицом к лицу со скрытым народом.

Если уж мне все равно суждено умереть, я втайне надеюсь, что они доберутся до нас раньше, чем мы доберемся до Троллькирки. После того как Горм отвел на смерть стольких людей, было бы справедливо, если бы скрытый народ и его лишил жизни. Но мне не везет.

Удивляюсь, насколько коротким кажется путь.

Вскоре гора возвышается надо мной, словно дремлющий великан, которого Фрейя обратила в камень своим светом. Поскольку все заслуживает имени, Горм назвал это место Троллькирка, церковь троллей. По его словам, там священная земля, единственное место, подходящее для того, чтобы оставлять жертвы скрытому народу.

Мы взбираемся на гору, и я понимаю, что со всех сторон нас окружают тролли. Они выглядывают из расщелин, прыгают по уступам, осыпая нас камнями. Мимоходом замечаю красивую женщину-тролля, ее было бы не отличить от жительниц Ундена, если бы не золотистые, как у змеи, глаза, заостренные уши и жутко длинные пальцы.

На вершине Троллькирки ждет каменный алтарь.

Меня окружают приспешники Горма, отрезая пути к побегу, хотя совершенно очевидно, что бежать я не в силах. Я еще не оправилась от болезни. И на коварную гору взобралась с большим трудом. Меня толкают к алтарю, и я слишком устала, чтобы сопротивляться. На самом деле, лечь – это такое облегчение.

Может, и смерть будет не хуже.

Из-под капюшона на меня смотрит Горм, его глаза подведены черным, по щекам тянутся темные полосы, похожие на слезы. Его приспешники туже натягивают веревку, привязывая меня к выемкам в камне. Горм с напыщенным видом раскидывает руки, и его одежды развеваются.

– Мы дарим жизнь этой девушки тем, кто всегда жил в лесу.

– Отец тебе этого не простит, – прерываю я его глупую тираду. Как он мне надоел. Не хочу больше его слышать, особенно если это последние слова в моей жизни. – Пройдут дни или месяцы, но он убьет тебя, священник. Жаль только, что меня не будет рядом, чтобы искупаться в твоей крови.

Горм задумчиво склоняет голову набок. Потом улыбается, обнажая горизонтальные полосы, прорезающие зубы.

– Что ты говоришь?

Моя угроза, похоже, его позабавила, и это еще сильнее разжигает мой гнев.

– Как удачно, что в загробной жизни приветствовать меня будешь ты. – Он смотрит на одного из приспешников. – Заткни ей рот, чтобы поскорее закончить.

К моему лицу подносят веревку. Я изо всех сил стараюсь вытолкнуть ее языком или откусить палец, но ее запихивают глубоко в рот. Я испепеляю Горма взглядом, вкладывая всю ненависть до последней капли, будто хочу сжечь его. Вспоминаю, как меня пытались убить, но отец расправился с врагом. Как бы мне хотелось, чтобы то же самое произошло с Гормом.

Горм закатывает глаза и белеет как полотно.

– Это видение или угроза? Хочешь, чтобы мне отрубили голову? – спрашивает он, будто видит или чувствует то, что я хочу.

Будто я перенесла воспоминание в его мозг.

Но ведь это невозможно.

И почему Горм так взволнован?

Он моргает, и его глаза вновь становятся карими.

Горм издает лающий смех – звук эхом отражается от камня.

– Замечательно.

Конечно, предстоящая смерть его не страшит, а мысли о ней доставляют наслаждение. Я закусываю тугую веревку едва не до хруста зубов. Горма нужно было убить, когда он появился в Ундене.

Чувствую, что щеки у меня влажные.

– Гляньте, – говорит один из его приспешников, в страхе или благоговении, кто их разберет. – Слезы-то у нее золотые, как у Фрейи.

Меня охватывает паника. Я ведь не провидица. У меня нет дара. И вообще ничего примечательного во мне нет. Это просто невозможно. И все же мои щеки влажные от магии.

Горм смотрит на меня.

– Похоже, в твоих жилах течет кровь богов, – смеется он. – Зная об этом, мне почти жаль бросать тебя здесь, но мы уже прошли весь путь и должны оставить жертву.

Надо мной раскачиваются лица Горма и его приспешников. Конечно, он не поменяется со мной местами и не предложит взамен одного из них. Просто издевается. Хотя родную мать я и не видела, нелепо думать, что она богиня. Отец бы, конечно, знал. И хвастался бы всем подряд.

– Услышь меня, древний и могущественный народ, – взывает Горм, все еще усмехаясь, – я жертвую вам Скагу, дочь Рамундера, чтобы вы не чинили нам зла.

Он выжидает, пока смысл его слов дойдет до меня.

Горм склоняется ниже и шепчет:

– Прощай, Скага. Надеюсь, тебе не придется долго мучиться.

С этими словами все лица исчезают.

Я слышу их тяжелые шаги по камням, верчу головой, чтобы увидеть, как они уходят. Из-за веревки я не могу крикнуть, но борюсь с туго завязанными узлами из последних сил. Люди даже не оглядываются. Они вернутся домой.

А я нет.

Не знаю, что будет дальше. Знаю только, что те, кого приводят к Троллькирке, назад не возвращаются. Кто из скрытого народа меня найдет? Тролль, драугр или кто-нибудь из веттиров? Или я умру от жажды раньше, чем меня убьют? Или сначала меня прикончит мороз.

Одно лишь несомненно – смерть неминуема.

Я жду, жду и жду в удушающей тишине. Веревки впиваются, обжигая кожу. Живот урчит, напоминая о долгой зиме, когда мы все голодали. Я похудела так, что одежда на мне болталась, а из-под кожи выпирали кости. Голод довел нас до отчаяния: мы набивали животы корой и всем, что только попадалось под руку. Унден был на грани гибели.

Именно тогда появился Горм.

После жертв дела пошли на лад, что только усиливало его власть над Унденом. Все вернулись к нормальной жизни. Кроме меня. Даже когда еды снова стало достаточно, я не поправилась. Родители и Торстен не жалели для меня ни рыбы, ни дичи, какую только могли найти, но толку не было. Я продолжала чахнуть...

Трещит ветка, и я вздрагиваю.

Верчу головой, стараясь увидеть, кто или что приближается ко мне.

Никого нет.

Я одна.

В спину давит холодный камень, дрожь проникает в кости. Я так замерзла, что с радостью вспоминаю лихорадку во время болезни, когда я сворачивалась клубком у очага и покрывалась потом. Тело начинает болеть, как в те времена, когда истощение поглощало меня словно бездонная пасть.

Я смотрю на яркое солнце и думаю о Фрейе. Здесь, высоко в горах, ее свет ослепителен, он греет кожу. В одиночестве я лежу перед ней, словно обнаженная, и по щекам горячими ручейками текут слезы.

Я не готова воссоединиться с богами, пока нет.

Хочу вернуться к семье. Я до сих пор чувствую на лбу мягкие губы Лив и сильные руки обнимающего меня отца. Вижу их лица, наблюдающие, как я ухожу на смерть. Я молча прошу Фрейю: помоги мне выжить. Верни меня к ним.

Что-то падает на руку. Потом на ногу.

Дождь.

Хотя на небе ни облачка, с неба летят крупные капли дождя, а солнечный свет превращает их в золото.

По мне плачет Фрейя.

Ее слезы омывают меня, согревают кожу и успокаивают больные кости.

В нежном стуке дождевых капель слышится ее голос, тихий, как шепот:

– Живи, доченька. Не для того я тебя родила, чтобы ты здесь умерла. Перед тобой открывается великое будущее. Если хочешь его увидеть, нужно выжить.

Этот голос такой переливчатый, такой прекрасный, что принадлежать он может только Фрейе, богине, которой я поклоняюсь всю жизнь. Она называет меня дочкой. Фрейя... Моя родная мать.

Кажется, будто я впервые дышу. Я с облегчением плачу, и мои слезы смешиваются с материнскими. Я так долго гадала, кто моя родная мать и почему ей было легче бросить меня, чем любить. Но теперь понимаю.

Все вопросы, сомнения, борьба сменились спокойной уверенностью.

Наверное, поэтому из всех богов больше всего я любила ее. Я хорошо знаю, что у Фрейи в мире множество имен: Гефн, Мардёлль, Сюр. И конечно, имя, которое называл мне отец: Ванадис. Само имя означает «предводительница ванов». Племени богов, которое она возглавляет.

Я ненавидела родную мать за то, что она меня бросила, но если она богиня, то выбора у нее не было. И не потому, что она меня не любила, просто боги не могут долго находиться среди людей.

Все это время Фрейя жила во мне, в моих жилах течет ее магия. Поэтому я напугала Горма силой, о которой не ведала. Моя мать считается мастерицей сейдра[16], пророчицей, причем самой могущественной. Она передала этот дар мне.

Пока меня омывает солнечным светом, я ничего не боюсь.

Рана, которая мучила меня всю жизнь, наконец затянулась.

Но так же, как и после моего рождения, мать не может оставаться со мной долго.

Солнце постепенно садится, забирая с собой ее любовь.

Я снова одна.

Словно одеялом, меня укутывает тьмой, и я мечтаю о материнском тепле.

Веки тяжелеют. Только позволь глазам сомкнуться, и они могут не открыться никогда. Я пристально вглядываюсь в бескрайнее ночное небо и воображаю, что это изначальная бездна, где огненные искры впервые встретились с ледяной влагой, и так зародился мир, который я рассматриваю.

Нужно продержаться. Я увижу будущее, обещанное мне матерью...

Словно раскаты грома, от камня эхом отдаются шаги. В груди бешено колотится сердце. Неужели меня нашел кто-то из скрытого народа?

Я поворачиваю голову направо.

Ничего.

Медленно поворачиваюсь в другую сторону.

Среди теней мелькает какое-то существо.

Во тьме блестят его глаза, яркие, словно синие луны. Драугр приближается, и меня пронзает страх. Серебристые волосы мерцают, словно лезвия, губы поджаты. Он склоняется надо мной.

Откуда-то из глубины меня вырывается прерывистый, жалобный звук, похожий на блеяние ягненка, когда тот в первый и последний раз видит, как вынимают из ножен клинок. Сил почти не осталось, но я дергаюсь в путах.

Драугр уставился на меня, будто наслаждается ужасом, который наверняка написан у меня на лице. Он поднимает руку, его когти острее кинжала, подаренного отцом.

Я бешено бьюсь о камень. Веревка заглушает крики. Я умоляю и плачу.

Я не готова к смерти. Не могу умереть.

Он опускает когти...

Я застываю. Даже закричать не могу.

Мышцы скованы, болезненно напряжены. Руки и ноги не слушаются.

Пальцы едва шевелятся. Веревок нет, но кажется, что я, беспомощная, лежу на алтаре, спиной к твердому камню. Силюсь поднять веки и встречаюсь с теми же пронзительными голубыми глазами.

Сорен.

Меня пронизывает холод. Это был он. Он смотрит на меня так же внимательно, как смотрел на Скагу, желая лишить ее жизни. Я всхлипываю.

– С тобой все в порядке? – спрашивает Сорен.

«Нет», – пытаюсь выговорить я, но губы не слушаются.

И покачать головой не могу.

Гляжу на него снизу вверх, и глаза наполняются слезами. От страха так сжимается грудь, что я едва дышу.

Он растерянно морщит лоб.

– Все хорошо, – заботливо говорит Сорен. – Я здесь. Ничего не бойся.

Тяжело дыша, я наконец сажусь.

– Ночной кошмар, – говорю я дрожащим голосом. Сорен не отвечает. Ждет, что я продолжу. – Кошмары у меня с детства, – рассказываю я, придя в себя. – В комнате в полумраке я видела Горного короля. Иногда просыпалась посреди ночи, не в силах пошевелиться или закричать, а он стоял рядом и наблюдал за мной. Амма мне не верила. Она его не видела. И другие тоже. Только я. И так отчетливо.

– Интересно.

Сорен, похоже, заинтригован.

Прежде чем продолжить, я с трудом сглатываю комок в горле.

– Я всегда их боялась. Но давно уже не видела. С тех пор, как переехала в Стокгольм. Мне казалось, что я их переросла. А теперь... не уверена.

Сорен колеблется.

– Ты опять видела его?

– Нет, совсем другое... Меня бросили умирать в Тиведене, – тихо говорю я. – Ну даже не меня. Это была Скага. Но я чувствовала ее страх как собственный.

Сорен замирает.

– Ты уверена?

Киваю.

– Я вижу о ней сны с тех пор, как вернулась в Унден.

Он задумывается.

– Это не сны. Видения.

– Что? – переспрашиваю я, наклоняясь ближе.

– У Скаги такой дар. Она умеет передавать воспоминания и мысли другим людям. А значит, мы приближаемся к ней, раз она может с тобой общаться.

– Она умеет передавать мысли?

Интересно, Амма тоже видела эти сны?

Сорен кивает.

– Примерно, как ты снимаешь заклятия.

Может, Скага позвала сюда Амму? Я вспоминаю силу, которая напугала Горма. Его закатившиеся глаза, когда он увидел то, что показала ему Скага. Если это не кошмары, а ее воспоминания...

Зачем? Может, она пытается что-то мне сказать? Или предупредить?

– Это был ты? – У меня дрожат руки, и я прячу их в карманы. – Ты нашел ее на Троллькирке. Что было потом?

В рассказах Аммы в этом месте появлялась Фрейя и спасала Скагу, но мне любопытно услышать версию Сорена.

Он нерешительно смотрит на меня.

– Ну я знаю, что Скага выжила, – подсказываю я.

Сорен прислоняется к дереву, руки сложены на груди, он наблюдает за мной.

– Когда я впервые увидел Скагу в лесу, мир словно стих и замер. Я никогда не видел никого красивее.

У меня пылают щеки. В его словах такое благоговение... он говорит о Скаге, но я не могу отделаться от чувства, что и про меня тоже. Он не отрывает от меня глаз. Сердце сжимается. Сорен смотрит на меня так, как не смотрел и не посмотрит никто.

– Обычно, когда я приходил за жертвами, они были уже мертвы. Замерзли, или меня опередил кто-то другой. Но Скага... Она боролась, отчаянно цеплялась за жизнь и отказывалась умирать. Ужас на ее лице напомнил мне о том, что когда-то пережил я. Так что я отнес ее в Унден и вернул домой...

– Ты хотел сказать, что это сделала Фрейя, – машинально возражаю я.

Сорен цепенеет.

– Что?

Амма часто рассказывала мне эту историю, поэтому я ее повторяю.

– После того как Скагу бросили в лесу, богиня прошла через Тиведен и нашла дочь при смерти. Фрейя взяла Скагу на руки и отнесла домой. По дороге в Унден она показала ей магические руны и поделилась с ней священными знаниями ванов. С тех пор наш род благословлен Фрейей.

Теперь Сорен потрясен.

Шок быстро сменяется гневом.

– Ты слишком высокого мнения о богине. – Кажется, эта фраза вырвалась у него сама собой. Но он тут же умолк. – Это я научил Скагу обращаться с магическими рунами.

Я прищуриваюсь.

– И ты думаешь, я поверю?

– Я не вру.

– Ну конечно, – смеюсь я.

– Да это и невозможно. – Сорен смотрит мне прямо в глаза. – Я связан древними законами скрытого народа, поэтому не могу солгать или нарушить данное слово.

Амма о таком не упоминала. Но Сорен искренне обижен. Вероятно, он говорит правду. Фрейю я никогда не видела, а Сорен сидит передо мной. Он такой древний и знает руны. Если все это правда, то теперь понятно, почему он настаивает, что Скага его предала. Она не просто его пленила, а сделала это с помощью руны, которую узнала от него.

Пытаюсь припомнить, когда он мне врал. Любую ложь.

– Ты до сих пор ее любишь? – медленно спрашиваю я. – Скагу.

Сорен молчит. То ли он действительно не умеет врать, то ли не отваживается признать правду. В любом случае его молчание говорит мне все, что я хочу знать.

Даже если Сорен не умеет врать, это не значит, что ему можно доверять.

Глава тринадцатая

Едва темнеет, мы трогаемся в путь. От постоянных поисков тропы ноет шея, но я так и не нашла ни одной руны. Мы идем, пока у меня не замерзают и не отказывают ноги. Сама виновата. Дурища. Как можно было быть такой глупой? Выдыхаю облачко тумана и провожу по лицу руками. Хотя хульдра меня не проглотила, но та встреча все равно может стоить мне жизни...

Погодите.

Пальто. Амма рассказывала, что, если потеряешься в лесу из-за хульдры, есть способ найти дорогу обратно. Сейчас я готова попробовать все что угодно. Я снимаю пальто и выворачиваю наизнанку рукав. Хорошо, что папа настоял на покупке именно двустороннего пальто.

Сорен удивленно поднимает бровь.

– Что ты творишь?

Вывернув пальто наизнанку, я перекладываю кинжал в карман и утепляюсь снова.

– Говорят, помогает найти дорогу, когда заблудишься.

– Понятно, – отвечает он, скрывая улыбку.

Наверное, все это выглядит нелепо. Но если сработает, почему бы и нет.

Не успеваю я ответить, как он напрягается всем телом.

– Что-то приближается.

Что же так взволновало Сорена?

Схватив кинжал, осматриваю лес. Снова Торстен? Или нас выследил Горный король?

Вокруг нас дрожат деревья. По моим ребрам, как по ступенькам, ползет страх. Не пойму, ветер ли это или что-то к нам приближается. Что бы это ни было, оно огромное. Я мельком вижу существо, несущееся по лесу. Крупное. Похожее на леопарда.

Сорен хватает меня за руку.

– Бежим!

Существо угрожающе рычит.

Мы срываемся с места и продираемся сквозь ветви.

Я оглядываюсь, но лес слишком густой, и того, кто за нами гонится, не видно.

Позади трещат деревья. Сорен тащит меня, и я, спотыкаясь, бегу за ним. Я громко дышу. Слишком громко. Дорогу преграждают ветви. Нам нужно бежать дальше. Я снова оглядываюсь.

Ближайшая сосна трясется и с громким хлопком сбрасывает на землю снег, пугая меня. Мы мчимся вперед, не разбирая дороги и не ведая, куда направляемся: глубже в лес или к тропе. Мы бежим, ноги сами летят по снегу, а мимо проносятся деревья...

Неожиданно Сорен останавливается.

Он кивает на дерево и тянет меня к нему.

– Полезай. Там нас не достанут.

В дереве дыра, похожая на дверной проем, а внутри оно полое. Мне тут же вспоминается похожая на пещеру спина хульдры. По коже бегут мурашки. И он хочет, чтобы я туда залезла?

Тяжело дыша, мотаю головой.

– Ни за что.

– Скорее.

Я мешкаю, но огромное существо, похожее на леопарда, уже рядом. С него словно содрали кожу, обнажив влажные, блестящие мышцы, которые перекатываются, когда оно с грацией хищника несется по лесу. Проклиная все на свете, ныряю в дупло. Сорен, согнувшись, забирается следом, но места для нас двоих маловато, даже когда мы вытягиваемся внутри. Он всем телом прижимается ко мне.

Существо рычит так близко, что звук грохочет у меня в ушах. Я едва дышу.

– Кто это, черт возьми?

– Каттакин[17].

Я жадно хватаю воздух. Он похож на чудовище из моих кошмаров, словно я снова сплю и не могу пошевелиться. Но я же не сплю. Знаю, что не сплю.

Каттакин подбирается ближе.

Ближе.

Он так близко, что я вижу его огромные лапы. Острые, опасные когти. Каждый с ладонь, а то и больше. Сквозь клыки течет слюна. Я не дышу. Вдруг отверстие заполняет огромный желтый глаз со зрачком-щелкой.

Стискиваю зубы, чтобы не заорать.

Существо отодвигается, и я облегченно выдыхаю... Но Сорен толкает меня назад, потому что каттакин протягивает к нам лапу с когтями. Мы прижимаемся спинами к стволу. Больше деваться некуда.

Когти проскальзывают сквозь проем... у меня сердце уходит в пятки, когда каттакин пытается нас достать. Он разочарованно воет, бешено царапая дерево. Под его когтями древесина отслаивается и скручивается в ленты.

Сорен закрывает меня своим телом, пока ужасный скрежет не прекращается.

Когти исчезают.

Наконец, издав последний разочарованный вопль, каттакин убегает.

В лесу все стихает. На этот раз неестественная тишина приносит долгожданное облегчение.

Я бессильно висну на Сорене.

– Он вернется?

– Подождем – увидим, – грубо отвечает он.

Каттакин ушел, но мое сердце дрожит, как овечий хвост.

Сорен по-прежнему придавливает меня к дереву всем телом. Его твердая грудь прижимается к моей, и я прерывисто хватаю воздух.

И это кажется не менее опасным.

Когда мы наконец вылезаем из дупла, то оказываемся в совершенно другой части леса. Меня подташнивает, словно укачало от езды.

– Что произошло? Где мы?

– В этих деревьях живут хульдры, – отвечает он и добавляет: – Они пользуются такими проемами для быстрых перемещений по лесу.

Я смотрю на него.

– Там живет хульдра? Почему ты меня не предупредил?

– Нам нужно было где-то спрятаться от каттакина, – отвечает он и раздраженно добавляет: – Если бы внутри была хульдра, дупло было бы запечатано.

Я в ужасе рассматриваю окружающий нас лес. Стволы деревьев все разных размеров. В скольких из них скрываются хульдры?

Неудивительно, что та появилась будто из ниоткуда, поразив Сорена, а потом так же быстро исчезла.

– Значит, деревья в лесу служат порталами?

– Чем-то в этом роде, – отвечает Сорен. – Но только хульдры знают, куда они ведут.

– Плохо, что не знаем мы.

Я озираюсь и замечаю, как между деревьями что-то мелькает. Каттакин? Нет. Что бы то ни было, оно колышется вдали на ветру, словно белый флаг. Я шагаю к нему по снегу. В воздухе, как туман, клубится мое дыхание.

Мое пальто. Вернее, лоскут из него болтается на ветке с тех пор, как я ринулась за хульдрой.

– Смотри, говорила же тебе, что это сработает, – торжествую я, показывая на пальто.

Сорен поднимает бровь.

– Или, несмотря ни на что, сюда нас вывело дерево хульдры.

Я закатываю глаза.

– В любом случае, тропа здесь.

– Ты уверена? – спрашивает Сорен.

Я снимаю с дерева кусок ткани, разглаживаю его пальцами.

– Смотри. – Поднимаю лоскут и киваю на порванный рукав пальто. – Здесь мы точно проходили. Пойдем.

По крайней мере, теперь я знаю, что мы движемся в правильном направлении. Мы шагаем часами, пока к горлу не подкатывает тошнота от нестерпимой вони.

На снегу распластался труп.

Не чей-нибудь... Торстена.

Рядом с телом лежит отрубленная голова. Я застываю от ужаса и жмурюсь, пытаясь отогнать эту отвратительную картину. Мне бы благодарить богов, что он мертв, ведь он пытался меня убить, но я чувствую жалость. Казалось, он искренне любил Скагу. Если мои сны действительно показывают ее жизнь, то Торстен был веселым, заботливым, оберегающим.

Такой смерти не заслуживает никто, даже драугр.

– Что случилось? – с трудом произношу я.

Не знаю, кто в Тиведене мог сотворить такое с драугром.

Амма рассказывала, что в лесу они самые могущественные.

Сорен осматривает труп и бледнеет.

– Не знаю.

Он потрясен. Таким я его еще не видела.

– Может, это проделки хульдры?

– Тогда и тела бы не было.

Верно. Я сглатываю ком в горле.

– А каттакин?

– Возможно, но срез аккуратный, – отвечает он, пристальнее осматривая шею.

– Тогда другой драугр?

– Своих не убивают, – возражает Сорен.

Я моргаю, вспоминая, как он оторвал Торстену руку. Казалось, что хотел его убить. А из ругани Торстена выходило, что он и Горный король желали смерти Сорена.

– Даже Горный король? – уточняю я. – Может, пока ты спал, что-нибудь изменилось?

Сорен растерян.

– Все возможно. Но, похоже, он напоролся на человеческое оружие, рукоять у них часто делают из ясеня, так что точно не наши.

Я смотрю на тело Торстена и вижу, как он пьет у очага медовуху, слышу его знакомый смех, разносящийся по длинному дому.

Его руки сложены по бокам, но я вижу, как он вытягивает их вперед, защищаясь, когда в день их первой встречи Скага замахнулась кинжалом.

Его ноги неподвижны, но я вспоминаю, как он стоит по колено в озере с закатанными штанинами, ловит рыбу и шлепает по воде, а Скага над ним подшучивает.

– Кто бы это ни сделал, нельзя оставлять его здесь, – говорю я. – Его нужно похоронить. Или сжечь тело. Сделать хоть что-нибудь.

– У нас нет времени. Он здесь лежит недолго. Тот, кто его убил, скорее всего где-то поблизости.

Я вспоминаю, какой толстой была книга о скрытом народе. Сколько чудовищ было нарисовано на ее страницах. Лес тих и недвижим, словно затаил дыхание...

– Погоди, – говорю я Сорену. – Дай мне хотя бы сказать что-нибудь. Я знаю, что мы не были с ним знакомы, – тихо бормочу я. – Но... почему-то кажется, что я его знала.

Сорен вздыхает.

– Только быстро.

Он не может отказать, глядя мне в лицо. В лицо Скаги.

Но что сказать?

В голову приходят лишь слова, которые Йохан произнес на могиле матери.

Слова, которые в Ундене произносят, когда теряют близких. И это кажется уместным. Торстен был из Ундена. Он жил там, когда деревня только возникла, когда она была просто идеей Рамундера, когда Скага дала ей имя.

– Пусть Фрейя примет его в вечное поле, – начинаю я дрожащим голосом, – где качается на теплом ветерке золотистая пшеница, туда, где никогда не заходит солнце.

Я замолкаю, по щеке сбегает горячая слеза. Не могу припомнить, когда в последний раз произносила эти слова.

Сорен оглядывает меня.

– Нужно идти.

Вытерев щеку, я быстро киваю. Сорен прав. Лучше здесь не задерживаться.

Мне вовсе не хочется выяснять, кто убил Торстена. Каттакин это или нет, кто знает, что он сделает с нами?

Мы ускоряем шаг. Страшная находка подгоняет нас. Теперь я нервно озираюсь от каждого шороха. Не могу избавиться от ощущения, что за нами охотятся. До заката мы идем без остановки.

Сорен разводит костер, и я перекусываю, но все равно никак не успокоюсь.

Меня мутит, несмотря на то что я доела еще один протеиновый батончик. Я плотнее закутываюсь в плащ и всматриваюсь темный лес. А вдруг в Тиведене нас поджидает нечто похуже, чем каттакины? Опаснее, чем драугры.

То, что может убить Сорена.

Глава четырнадцатая

– Скага, отнеси это подношение Фрейе. – Отец протягивает мне кувшин лучшей медовухи. – Только не заходи далеко в Тиведен.

– Я мигом, – отвечаю я, принимая кувшин и играя роль послушной дочери. – Не беспокойся.

Так же как не беспокоился, когда меня бросили умирать. Слова чуть не срываются с языка. Но это несправедливо, я это знаю. Отец и Лив так обрадовались, когда я вернулась. Им даже не верилось, что я пришла домой, пока они меня не обняли. Потом спросили, как мне удалось избежать смерти.

Скажи я правду – меня бы убили. Пришлось соврать. «Вы знаете, как я люблю Фрейю, – сказала я им, сочиняя на ходу. – Богиня увидела меня и пожалела. Взяв на руки, она принесла меня назад в Унден. К вам». Отец, все еще не веря, спросил, как это. И я рассказала ему правду, которая мне открылась на Троллькирке, когда на меня упали слезы Фрейи. Что моя родная мать Ванадис и есть богиня.

Отец зарыдал. Я никогда не видела, чтобы он плакал.

Теперь, когда я иду по деревне, со мной все здороваются. Словно лесной пожар, пронесся слух, что меня, свою земную дочь, спасла сама Фрейя.

Теперь я недосягаема. Даже Горм не отваживается выступить против воли богов. Он говорит, что не понимал, кто моя мать, пока там, на Троллькирке, я не применила к нему ее магию.

Я не напоминаю о том, что он все равно бросил меня умирать. Но и не забуду. Я иду мимо деревенских жителей и не могу забыть, что они стояли и просто смотрели, как меня уводят в лес. Торстен. Лив. Отец. Все хотели принести меня в жертву ради того, чтобы Унден выжил.

Все, кроме чудовища.

Когда его когти приблизились ко мне, я распрощалась с жизнью. Но вместо горла он перерезал веревки, привязывавшие меня к каменному алтарю. Он взял меня на руки и спустил с горы: своими ногами я бы не дошла от слабости. Чудовище, которое должно было меня убить, отнесло меня в целости и сохранности домой. Но кто поверит такой байке? Я и сама верю с трудом. Я даже не знаю имени спасителя и почему он оставил меня в живых, хотя убить не составляло труда.

Почему меня пожалело только чудовище?

Смотрю на соседей, деревню, семью, и обида переполняет меня, словно яд. Ни одного из них я не прощу. Даже теперь я в безопасности, только пока лгу. Ненавижу ложь, но что делать, если от нее зависит моя жизнь.

Горм стоит впереди, я смотрю ему в глаза. Если кто и мог бы понять, почему кто-то из скрытого народа меня пожалел, то, скорее всего, он. Он знает о них больше, чем кто-либо из наших, всегда говорит, что их желания меняются быстро, словно погода. Возможно, поэтому я осталась в живых. Или драугра вела рука моей матери.

Горм смотрит на меня.

Проходя мимо, не могу удержаться от шепота:

– Не волнуйся, Горм, я совсем не страдала.

Он сжимает кулаки, прекрасно понимая, что я теперь вне досягаемости,

На этот раз я иду в Тиведен по своей воле. Хоть на мне теперь кожаные ботинки, ноги пока не зажили и болят от той короткой коварной прогулки. Я больше не боюсь. Меня теперь не испугать ничем. Чем глубже я захожу в Тиведен, тем тяжелее становится кувшин. Я еще не восстановилась, сил почти нет, но иду дальше в поисках подходящего места для подношения. Выхожу на небольшую полянку, которая кажется неплохим местечком.

Склоняюсь, чтобы вылить медовуху в землю.

– Благодарю тебя, мама...

От хруста ветки вздрагиваю и умолкаю.

Там стоит драугр.

Я прижимаю к себе кувшин.

– Ты?

При дневном свете вижу его яснее. Бледная, как снег, кожа, холодные, как лед, голубые глаза. С плеч свисает длинный плащ. Одет, как король воинов из древних времен. Раньше я таких не видела. Даже зная, кто он, я нахожу его довольно привлекательным.

Я шагаю к нему.

– Можно узнать, как тебя зовут?

– Зачем? – спрашивает он.

Его низкий голос завораживает.

Меня охватывает волнующее и опасное чувство. Будто я снова на Троллькирке, на краю обрыва, и смотрю вниз.

Я дышу часто, прерывисто.

– Чтобы как следует тебя отблагодарить.

Он внимательно смотрит на меня.

– Ты из-за этого вернулась? – спрашивает он.

Я смотрю на кувшин в руках и киваю.

– Мне хотелось отблагодарить тебя за то, что оставил меня в живых. Но мне очень хочется знать почему.

Драугр поджимает губы.

– А мне нужна причина?

– Она нужна мне, – твердо говорю я.

Он размышляет, прежде чем ответить.

– Просто я знаю, каково это – отчаянно цепляться за жизнь.

Я сжимаю кувшин.

– Поэтому ты превратился в драугра? – Он, похоже, поражен. – Ну, конечно, я знаю, – быстро добавляю я.

Я поняла это сразу, как только его увидела: неестественная бледность кожи, заостренные когти – все выдавало в нем нежить. Теперь, признаюсь, хочется узнать о нем больше.

– И не боишься? – резко говорит он.

– С какой стати? Ты меня спас. – Я делаю шаг к нему. – Пожалуйста, скажи, как тебя зовут.

Он замирает, видя, как я приближаюсь, но не двигается с места.

– Сорен, – отвечает он. – Сорен Трейнссон.

– Тогда это тебе, Сорен. – Я подаю ему кувшин с медовухой. – Пожалуйста, прими угощение.

На кувшин он даже не смотрит.

– Оставь себе. Я все равно не смогу попробовать.

– Что же ты можешь попробовать? – медленно спрашиваю я, хотя подозреваю, что мне это известно.

Такие игры затеивать опасно. Но я продолжаю играть.

– Кровь, – отвечает он.

– Хочешь попробовать моей?

Вопрос слетает с губ прежде, чем я успеваю подумать. Сорен напрягается.

Меня охватывает странное волнение. Такого предложения он явно не ожидал. Я сама не ожидала. Чувствую, как безрассудно и глупо выгляжу.

Сорен смотрит на меня, его глаза горят желанием. Но губы поджаты, словно он борется с самим собой.

Я помогаю ему расслабиться. Склоняю голову набок, подставляя шею.

– Сорен, я хочу поблагодарить тебя как следует. Прими мое угощение.

Сорен подходит ближе, словно не может устоять перед искушением.

– Ты предлагаешь мне себя?

У меня бешено стучит сердце.

– Да.

Сорен прижимает меня к себе, я чувствую его холодные руки, трепещу от его прикосновения. Он склоняется ниже, его дыхание щекочет шею. От ожидания я не могу дышать.

Закрываю глаза. Будет ли больно? Резко и внезапно... или медленно с наслаждением?

В конце концов он осторожно кусает шею.

От удовольствия я ахаю.

Забытый кувшин выскальзывает из рук.

На следующее утро я тру шею в том месте, где Сорен укусил Скагу. Касаюсь пальцами кожи и почти жалею, что проснулась. Будто я сама не прочь испытать то же самое...

Трясу головой. Какого черта! О чем я вообще думаю?

Сорен пристально смотрит на меня.

Я смущенно убираю руку.

Он ведь не знает, что мне снится. Если бы знал, не удивился бы, когда я рассказала ему про сон о Скаге. Но если это не просто сон, а воспоминание, переданное Скагой, тогда Сорен не соврал. Это он спас ее, а не Фрейя, как рассказывала Амма. Если бы Амма видела такие сны, то знала бы правду. Но она никогда не упоминала о Сорене.

Я должна найти Амму, а не... его.

Расстегнув молнию на рюкзаке, я достаю бутылку с водой и делаю несколько глотков, прежде чем разорвать один из пакетиков с крендельками. На вкус они как зола, но я заставляю себя съесть столько, сколько смогу. Если снова придется шагать часами, понадобятся силы.

После завтрака быстро натягиваю рюкзак.

– Нужно идти. Надеюсь, сегодня мы вернемся на тропу.

– Хорошо бы.

Мы продолжаем путь, ветки, словно алчущие руки, цепляются мне за волосы и царапают кожу. Я от них отбиваюсь и осматриваю стволы в поисках рун, ищу реку, вдоль которой мы шли в первую ночь в Тиведене, но из головы не выходит последний сон. Сорен считает, что это обрывки воспоминаний Скаги. Будто ее чувства передаются мне. Другого объяснения я не нахожу.

Я редко влюбляюсь. В детстве мне нравился Йохан. Мы объявили, что поженимся сразу, едва взялись за руки. Кажется, даже играли в «свадьбу». В Стокгольме у меня были вымышленные воздыхатели – герои из книг. Я так редко появлялась в школе, что не завела поклонников среди одноклассников. Да и о каких свиданиях можно говорить, если не знаешь, когда придется бежать в туалет.

Так что мне не до любви. Да и этот случай – не вариант.

Мы идем не один час, как вдруг я мельком замечаю кое-что... сотни рук за деревьями.

– Погоди-ка. – Я замираю. Оглядевшись, понимаю, что эта часть леса кажется знакомой. – Похоже, мы здесь уже были.

Сорен щурится.

– Что-то не верится.

Свет такой яркий, что слепит глаза. Если мы уже здесь проходили, мне нужно быть повнимательнее. Мы так долго блуждаем по лесу, что понять трудно.

Все кажется знакомым.

Неподалеку от нас на снегу что-то лежит – обезглавленное тело Торстена. Вот уж что я не хотела увидеть снова.

– Точно были. Смотри.

Я начинаю паниковать.

Черт, черт, черт.

Сорен поджимает губы.

– Не может быть.

– Черт! Мы все это время ходили кругами. – Я шумно вздыхаю и провожу по лицу руками. – Ходили целый день, чтобы вернуться туда, откуда начали. Просто невозможно. Мы ведь пошли в совершенно другом направлении!

Заблудились в идиотском лесу. Полный облом. Вот тебе и пальто наизнанку! Я тяжело дышу. Как же нам отсюда выбраться? Да, хульдра меня не проглотила, но как бы дело не обернулось еще большей бедой.

Не хватало еще блуждать по лесу до обезвоживания и голодной смерти.

С каждым часом усиливаются першение в горле и изжога. Мне нельзя умереть в Тиведене. Нельзя. Случись что со мной, Амму никогда не найдут. А папа? Кроме меня, у него никого не осталось. Что ему делать, если и меня не станет. Он меня не простит. И себя тоже. Я не могу так с ним поступить. Мне нужно отсюда выбраться.

Озираюсь вокруг. Черт! Все деревья похожи одно на другое. Нет никаких рун... Точно! Достаю из кармана пальто кинжал и вонзаю клинок в ствол ближайшего дерева.

– Что ты делаешь? – спрашивает Сорен.

– Повторяю за Скагой. – Я вжимаю лезвие, от него отлетает древесина. – Буду тоже делать пометки, тогда мы сможем определить, были здесь раньше или нет, – говорю я, вырезая стрелку на коре. – А еще будем знать, в каком направлении шли, и не перепутаем с рунами Скаги.

Сорен согласно кивает.

Теперь мы идем по лесу, и я то и дело останавливаюсь, чтобы нанести знак. Надеюсь, так мы сможем найти выход. Как только заметим мою отметку, будем знать, что здесь уже проходили, и исправим курс.

Так мы не заблудимся. Не должны.

Остановившись перед ближайшим деревом, я уже привычным движением вонзаю в кору кончик клинка. А мыслями все возвращаюсь к Торстену. К ужасному завершению его жизни.

– Как Торстен стал драугром?

– Понятия не имею.

Я смотрю на дерево перед собой.

– Совершил что-то ужасное?

– Некоторые превращаются в драугров из-за злодеяний или злого умысла, – осторожно подтверждает Сорен, – но многие просто не хотят расставаться с жизнью. А у кого-то, как у меня, просто нет выбора.

– Как это?

– Есть еще один способ стать драугром. – Он колеблется, потом поясняет: – Через руну, такую мощную, что ею запретили пользоваться. Она мало кому известна, и лишь немногие осмеливаются ее применять. А мои родители применили. Я умирал, и они нарисовали ее у меня на груди.

Тяжесть его слов ложится на меня камнем. Родители отдали жизни ради него. Как и моя мама ради меня.

Сдерживая слезы, пытаюсь подобрать слова.

– Я понятия не имела, что такое возможно. – Когда я поднимаю голову, Сорен выжидающе смотрит на меня. – Мама умерла после моего рождения, – тихо добавляю я. – Она болела, и беременность для нее была риском. Но она не отступала, так появилась на свет я, и мое рождение стоило ей жизни. Без нее меня бы не было, и болезнь Крона у меня тоже от нее.

Я сомневаюсь, что Сорен понимает, что это значит. Хотя болезнь или ее подобие существовала и в те времена, вряд ли она так называлась. Если Скага и впрямь страдала от болезни Крона, она не знала об этом и не понимала, как лечиться. Я вспоминаю эту ужасную неопределенность перед тем, как мне поставили диагноз. Скага же так и жила с этим.

– Неизлечимая болезнь, – поясняю я.

Иногда я забываю, что никто об этом не знает, ведь болезнь стала моим образом жизни. Но это не так заметно, как если бы я стала драугром. Это почти как Амма говорила о скрытом народе: если моя болезнь не видна всем и каждому, это еще не значит, что я не больна. Долгое время мне никто не верил.

Некоторые не верят до сих пор.

– У меня тоже не было выбора, – медленно говорю я, – с болезнью и всем, что с ней связано. Никто не знает, почему я болею. Я просто унаследовала ее от матери. И это навсегда изменило мою жизнь.

Сорен смотрит на меня.

– И лекарства нет?

Я качаю головой.

– Она неизлечима.

Он кажется грустным.

– С драуграми то же самое.

Его тон заставляет меня задуматься. Может, он хочет стать человеком, как я мечтаю выздороветь. Может, не признается в этом самому себе?

После того как мне поставили диагноз, я долго не могла принять свое нездоровье. Свою ненормальность, что бы это ни значило.

– Не пойми меня превратно, – быстро говорю я. – Я рада, что жива.

Уж лучше быть драугром, чем закончить жизнь как Торстен. Что угодно лучше, чем смерть. Все. Пусть Сорен больше не человек, но он жив, даже если его жизнь отличается от моей. Я смотрю на шрам у него на горле.

– Твои родители хотели, чтобы ты жил, несмотря ни на что. – Мой клинок с громким треском прорезает кору. – Обстоятельства могут отличаться, но это такая же жертва, какую принесла для меня мама...

Лезвие наталкивается на сучок. Соскальзывает и режет мне палец. Я морщусь от острой боли.

– Ах ты, черт!

Сорен замирает.

Я зажимаю порез, но кровь уже капает на снег красными точками.

– Это ничего, – говорю я.

Мне кажется, что он не слушает.

Белков его глаз не видно, они скрыты полуночной тьмой, радужные оболочки сияют, как голубые луны на черном небе. Мое сердце готово выпрыгнуть из груди. Сорен подходит ближе, словно хищник, видящий добычу. Он не отрывает глаз от пальца и вытекающей крови.

У меня перехватывает дыхание. Сорен выглядит точно так же, как в моем сне, когда Скага предложила ему свою кровь. Внезапно что-то во мне шевельнулось. Я недолго думая протягиваю ему палец.

– Вот.

Он, словно в трансе, тянется к моей руке – любопытство исчезает, сменившись чем-то более опасным. Первобытным.

Его глаза темнеют от желания. Не знаю, хочу ли я его останавливать.

– Ты точно не против? – хрипло спрашивает Сорен.

Никто никогда не смотрел на меня так, как сейчас смотрит он... будто он умирает от голода, а средство, которое его насытит, есть только у меня.

Я киваю.

Он подносит мой раненый палец к губам, и от холодного прикосновения я вздрагиваю. Смотрю в полуприкрытые от желания глаза и чувствую покалывание в шее. Он лижет языком кончик моего пальца, и я дрожу от удовольствия. Потом берет палец в рот и нежно сосет. Мой живот будто наполняется влагой. Тело само отвечает на его прикосновения.

Непрошеные воспоминания тут как тут.

Прохладные губы Сорена скользят по моим, язык исследует мой рот, его зубы задевают мои нежные губы... я задыхаюсь.

Нет, это не мои воспоминания. Скаги. Я, как в лихорадке, чувствую ее тягу к нему. Желание становится сильным до боли. Это уже не желание, а потребность. Сорен мне нужен... черт... Я отстраняюсь, приходя в себя.

Встряхиваю головой, стараясь выбросить все мысли. Пячусь от него. Не знаю, что на меня вдруг нашло. С каких пор я так поглупела?

Рот наполняется горечью. Наверное, так на меня действует Скага. У меня в голове ее мысли, а я думаю, что мои. Что он мне нужен.

Сорен протирает губы.

– Прости, если я увлекся.

Я растираю кожу, пытаясь избавиться от затянувшегося ощущения его языка на пальце. Сердце, как в клетке, стучится о ребра, а я стараюсь успокоить дыхание. Зачем мне его извинения. Я вовсе не прочь, чтобы он это повторил.

В отличие от того раза, когда он меня поцеловал, теперь он знает, что я не Скага. И все же... я ему нужна. Или, по крайней мере, моя кровь.

Я с трудом сглатываю ком, вспоминая, как он на меня смотрел. Как медленно взял в рот мой палец. Каким холодным, но волнующим было прикосновение, словно руку сунули в снег...

Ладно, уж если кто и увлекся – это я.

Господи, о чем я вообще думаю?

Он же драугр.

Я отворачиваюсь, засовывая руки в карманы.

– Ты мог меня заразить.

– Не мог. Я не могу ни заболеть, ни быть переносчиком заразы.

– Ты не болеешь? Никогда?

Он кивает.

Я быстро отвожу глаза. Интересно, как такое может быть? Пытаюсь представить, что не нужно постоянно мыть руки. Сидеть дома или носить маску на людях. Бояться к кому-либо подойти.

– Кажется, быть драугром не так уж и плохо, – медленно говорю я.

Это не так уж отличается от того выбора, который мне пришлось сделать. Я принимаю лекарства, которые могут меня убить, потому что другого способа лечить болезнь нет. Можно не лечить, отказаться от активной жизни, постепенно получить осложнения или рак. Умереть я могу в любом случае. Однако лекарство дает мне возможность сдерживать симптомы и жить, как я хочу.

– Скага бы не согласилась, – медленно отвечает Сорен. – Сначала я думал, что ее ко мне тянуло, потому что я отличался от жителей деревни. Но как только она по-настоящему поняла, кто я, это ее оттолкнуло.

Сорен смотрит на меня, словно видит впервые.

Смотрит так пристально, что я отвожу взгляд. Стараясь остановить кровь, я заматываю палец лоскутом от пальто, который подобрала раньше, и откашливаюсь.

– Не пора ли нам идти дальше?

Сорен, не говоря ни слова, следует за мной.

Я отбрасываю ветку, вымещая на ней разочарование. Сосновые иголки царапают кожу. Шагая вперед, стараюсь не обращать внимания на жгучую боль в груди и смятение чувств. Доверять им нельзя. Я даже не знаю, чьи они – мои или Скаги.

Я ускоряю шаг, будто хочу от них убежать.

Глава пятнадцатая

Вот и еще один день прошел, а мы ни на шаг не приблизились ни к Амме, ни к Скаге. Сумерки покрывают лес холодной, неприступной синевой. Я продолжаю идти, и изо рта у меня вырываются облачка пара. Не слышно ничего, кроме наших шагов, пробивающих ямки в снегу. Слава богу, что мы не наткнулись на каттакинов. Пока.

Выругавшись, я вонзаю кинжал еще в одно дерево. Скоро придется остановиться – кругом видны только мои метки, стрелы, которые вырезала я.

Такими темпами мы не найдем ни Амму, ни Скагу никогда.

В лесу раздается навязчивый, потусторонний звук. Словно эхо перекликающихся друг с другом китов. Звук вроде и близко и далеко, и низко и высоко – все сразу. И не понять, то ли он пугает, то ли успокаивает. Я поворачиваюсь к Сорену:

– Ты слышишь?

– Да.

– Это не каттакин?

Сорен качает головой и проводит меня между деревьями.

– Смотри.

Перед нами простирается огромное замерзшее озеро. По льду, словно вены, бегут белые трещины. При виде этого места, освещенного яркой луной, холодного и невероятно красивого, у меня перехватывает дыхание. Вдали над деревьями возвышается гора.

Чем ближе мы подходим, тем громче становится жуткий треск.

Я останавливаюсь перед замерзшим озером, прислушиваясь к его потусторонней песне.

– Вот почему эти звуки мне знакомы. Рядом с нашим домом есть озеро, которое когда-то точно так же замерзало.

В детстве оно казалось волшебным. Теперь я знаю, что такое случается каждую зиму, когда приходят холода. Из-за сильного давления лед трескается и поет. Давненько я не слыхала этих мелодий – в Стокгольме их заглушают гудки и шум машин.

Сорен поворачивается, направляясь обратно к лесу.

– Нам туда.

– Погоди.

Я смотрю на широко раскинувшееся озеро, вдыхаю свежий холодный воздух. Зрелище это кажется прекрасным после постоянной клаустрофобии от смыкающихся над головой деревьев; короткий отдых от блужданий в бесконечном лесу.

Треск эхом разносится по льду. Мне приходится говорить громче, чтобы Сорен меня услышал.

– Почему бы нам не пройти по озеру? Срезать напрямик, а не идти в обход. И эта гора – первое примечательное место, которое мы увидели. Ее можно использовать как ориентир.

Сорен оглядывается через плечо.

– Если нападет каттакин, то скрыться будет негде.

– Да, зато заметим его издалека. Если он вообще сможет пройти по льду. И это будет намного быстрее, чем идти длинным обходным путем. Возможно, нам удастся скорее найти Амму и Скагу.

– Эта гора – сердце Тиведена, – медленно сообщает Сорен, но в его голосе не слышно радости. – Именно туда, наверное, течет река.

– Отлично, тогда пойдем.

Но Сорен почему-то все еще сопротивляется.

– Давай, – зову я, осторожно ступая на лед.

Сорен останавливается на берегу и складывает руки на груди.

– Я останусь тут.

Неужели он боится, что провалится?

– Не беспокойся, лед крепкий.

В доказательство я подпрыгиваю.

Сорен с сомнением смотрит на меня.

– Боишься – так и скажи, – поддразниваю я.

– Я не боюсь.

Он осторожно ступает на лед. Еще один шаг.

Я скольжу на ботинках, притворяясь, что катаюсь на коньках в Кунгсане с Зури.

– Видишь? Не так уж и плохо.

Сорен хмурится, когда я проезжаю рядом с ним. Лес уже остался вдали.

– А знаешь, – говорю я, когда меня пронизывают вибрирующие звуки, – когда я впервые это услышала, то подумала, что под лед провалились киты.

– Киты? – тихо смеется Сорен. Мне так приятно слышать этот смех.

– Имей в виду, мне было пять лет, – хихикаю я. – Потом Амма рассказала мне, что некоторые викинги принимали китов за морских чудовищ. Хафгуфа[18] или что-то подобное.

– Люди склонны видеть чудовищ в том, чего не могут понять, – качает головой Сорен. – Но уверяю тебя, это не киты. Однажды я проплывал на корабле мимо хафгуфы...

Его слова застают меня врасплох.

Даже не знаю, что удивляет больше: что морские чудовища существуют или что Сорен плавал на корабле.

– Ты ходил под парусом?

– Очень давно. – Сорен улыбается и выглядит совсем по-другому, как-то мягче. – Моя мать была известной спаконой, прорицательницей, почитаемой во многих землях, поэтому мы всегда путешествовали. Я не вдыхал ничего свежее, чем соленый океанский бриз. Забравшись на нос драккара, я наблюдал, как плещутся о борт волны. Перед нами простирался горизонт, и было возможно все.

От воспоминаний его лицо светится, будто они придают ему силы.

– Почему ты перестал?

– Не могу больше, – неохотно говорит он. – Драугры тяжелые. Мы не плаваем, сразу тонем. Хотя когда-то я любил воду, не хочу оказаться в ловушке.

Я рассматриваю ярко-белые трещины во льду под ногами. Неудивительно, что он так осторожно ступал на озеро.

– Ой, а я и не знала.

Меня гложет чувство вины. Вспоминаю, как я боялась, когда Амма впервые взяла меня на озеро рядом с нашим домом. А вдруг лед треснет? Но Амма посоветовала мне лечь на спину, если станет страшно.

Что я и сделала, раскинув в стороны руки и ноги, как снежный ангел, и торжествующе рассмеялась, когда поняла, что лед держит.

– Знаешь, мы отошли довольно далеко. Почему бы не прилечь ненадолго и не отдохнуть чуть-чуть. Когда лежишь, вес распределяется равномерно и можно не беспокоиться о том, что провалишься.

Я ложусь на лед, и под пальто заползает холод. Только не жгучий, а успокаивающий. Он напоминает мне о прикосновении Сорена, и я не могу не представлять, как бы лежала в его объятиях.

Рядом со мной Сорен слегка расслабляется.

– Откуда ты все это знаешь?

– Зимой мы с Аммой так же лежали на замерзшем озере, – вспоминаю я, глядя на холодное ясное небо, полное ярких звезд. – Вместе слушали, как трещит лед. Сначала я пугалась. Но как-то Амма сказала, что лед поет, что это волшебство, и страх пропал.

– Волшебство тоже может быть страшным.

Его слова меня пугают. Такого признания я не ожидала, тем более от него. Ведь это он заколдовал меня связующим гальдром. Тело напрягается от воспоминания, как не могла шевельнуть руками, сколько ни старалась, как была беспомощна.

Сорен прав. Это было ужасно.

– Как сонный шип? – осторожно спрашиваю я, вспоминая разговор у костра.

А в ответ – молчание, только странные звуки льда.

Однако через мгновение Сорен говорит:

– Ты меня как-то спрашивала, спал ли я, пока ты отдыхала. Нет, ни разу после того, как ты меня разбудила. Боюсь, что если засну, то уже не проснусь. Или проснусь, а мир снова изменился.

Я пытаюсь представить величину этого страха. Закрыть глаза, а открыть в незнакомом перевернутом мире, где все, кого я люблю, исчезли. И тебе не просто одиноко, ты один на всем белом свете.

У меня перехватывает горло. Нечто похожее я испытала в Стокгольме.

Когда я впервые его увидела – суетливые улицы, полные машин, людей и велосипедов, то будто попала в другой мир. Но даже тогда рядом со мной был папа. Мне было одиноко, но я, по крайней мере, была не одна. Хотя мне до сих пор это не нравится. Но Сорену сейчас гораздо хуже.

Я поворачиваю голову и смотрю на него, словно вижу впервые. Когда он лежит так, серебристые пряди обрамляют его лицо и обычно суровые черты становятся мягче. Темная синь льда придает его глазам глубокий оттенок. Они прекрасны.

Когда-то я их так боялась.

Замечаю темные круги у него под глазами, и сердце сжимается.

Сорен так долго находился во власти волшебной руны, что не мог ни двигаться, ни что-либо видеть. Оставался ли он в сознании или провалился во тьму? Что может быть хуже?

Хоть я его и освободила, этого внезапно показалось недостаточно.

– Тебе хоть что-нибудь снилось? – спрашиваю я, думая о видениях Скаги. – Я имею в виду, пока ты был под действием сонного шипа.

– Нет, – тихо говорит он, – но я был в сознании, только как бы заперт в собственном разуме. В своих сожалениях. Иногда ко мне приходила Скага и разговаривала так, будто я ее не слышу, а я слышал. Я многое узнал о ее жизни, но это только причиняло боль, потому что я больше в ней не участвовал. А может, я все это выдумал. Не знаю.

Похоже на мой сонный паралич, только тот через минуту проходит. А тут даже не годы.

Века.

Если бы не я, его сон длился бы вечно.

Сорен колеблется.

– Проснувшись, я почему-то понял, что ты не Скага. Но так хотелось верить, что ты – это она, что все прошедшие годы – только плод моего воображения и что она меня не предавала. Но она предала, и этого не изменить.

Не знаю, что и сказать, кроме «извини». Хотя извинений явно недостаточно.

Теперь Сорен смотрит на меня.

– Не извиняйся, – говорит он удивительно мягко. – Астрид, ты меня не предавала.

Лежа здесь, на льду, я вдруг осознаю, как близко наши руки. Мне ничего не стоит переплестись с ним пальцами. Хочется сказать ему, что он не одинок. Мы можем разделить одиночество на двоих.

Только ему нужна не я.

Ему нужна Скага.

Именно поэтому он так отчаянно ее ищет, хотя она усыпила его сонным шипом. Наверное, пытается найти что-то знакомое в чуждом мире. Как пыталась я с тех пор, как уехала в Стокгольм.

Вот чем стал для меня Унден. Чем-то знакомым. Куда я всегда могла вернуться. Домом.

Скага напоминает ему о доме.

Я ревную.

Между нами что-то ломается, и это не лед.

Только закрою глаза, как под опущенными веками мелькают их встречи...

Я лежу в Тиведене в его объятиях, он кормит меня ягодами, пока я не подаюсь вперед и не касаюсь губами его губ.

Ее чувства к Сорену болью отдаются у меня в груди. Или я ошибаюсь.

Трудно сказать чьи это чувства – Скаги... или мои.

Я представляю, как он улыбается. Несмотря на изначальную неприступность, он начинает оттаивать, я вижу его другую сторону.

Ту, что, возможно, видела только Скага.

Но я эгоистка. Мне все мало.

– Не помню, когда я в последний раз видел звезды, – задумчиво произносит Сорен. – Они не изменились.

Я открываю глаза. Его слова напоминают мне присказку Аммы: когда смотришь на звезды, видишь прошлое. Некоторые из них уже мертвы, но мы видим их такими, какими они были раньше. Прежде я этого не понимала, но, лежа здесь, глядя на Сорена... теперь, кажется, понимаю.

Я тянусь к небу, показывая на любимое созвездие Аммы.

– Это «Прялка Фрейи».

Сорен следит за моим пальцем.

– Как это?

– Да не буквально, – смеюсь я и беру его руку.

Он широко распахивает глаза, но позволяет медленно водить по небу своей рукой.

– Видишь? Звезды там словно нарисовали прялку.

– Красота, – тихо замечает Сорен.

Он смотрит не на небо. На меня.

Наши лица совсем рядом.

Я подаюсь вперед, и он придвигается ближе... озеро под нами дрожит все сильнее. Меня встряхивает с головы до ног, охватывает страх. Что-то не так. Что-то бьется о лед. Я приподнимаюсь на локтях, осматриваюсь.

– Что за...

Я ощущаю вибрацию и понимаю, что отзвуки доносятся не с поверхности озера, а снизу, из-подо льда. Будто кто-то пытается вырваться из глубин на свободу. Смахнув снег, смотрю на замерзшую гладь. И чувствую чей-то пристальный взгляд.

Вместо своего отражения я вижу, что из-подо льда на меня смотрит истощенный конь. Костлявая морда, с которой отваливается серая гнилая плоть. Его восемь ног согнуты под нелепыми углами. Он ржет, и потусторонняя песня становится громче. Он бьет копытами по замерзшей поверхности, и лед, разделяющий нас, кажется не таким уж толстым.

Я вскрикиваю.

– Никур!

Он разбивает копытами лед. Озеро перед нами покрывается трещинами.

– Уходим, – вскакивая, кричит Сорен. – Немедленно.

Мы бежим.

Под нашими ногами галопом несется конь. По льду паутиной расползаются трещины. Я стараюсь не отставать от Сорена, но поскальзываюсь. Сорен меня подхватывает.

– Скорее.

Никур с оглушительным визгом бьется о лед.

Замерзшая поверхность озера разлетается вдребезги, будто стекло, и уходит у нас из-под ног.

Меня сковывает холод, а за ним накатывает паника. Я машинально вдыхаю, в нос и горло попадает ледяная вода и, будто осколки, режет внутренности. Легким не хватает кислорода. Я выныриваю на поверхность и глотаю воздух.

Откашливаюсь, захлебываясь водой. Невыносимо пахнет тухлятиной, как от сюрстрёмминга[19]. Ненавижу квашеную рыбу. Вонь настолько отвратительна, что я чувствую ее вкус. Похоже, она исходит от гниющего никура.

Сорена нигде не видно.

– Сорен! – кричу я, вглядываясь в темную воду.

Вокруг плавают осколки льда. Сорена на поверхности нет.

Я ныряю и осматриваюсь под водой. Холод обжигает, взор затуманивается... но я замечаю блестящие глаза. Сорен тонет, погружается на дно. «Мы плавать не умеем, только тонуть». Он пошел по озеру из-за меня. Ныряю за ним, пытаясь схватить за руку.

К нам бросается никур.

Копыта бьют прямо в живот, вышибая дух. Меня пронзает острая боль, и я переворачиваюсь в воде вверх тормашками. Вижу только тьму, лунный свет. Тьму.

Лошадь открывает рот. В последний момент я бросаюсь влево, едва увернувшись от мощных челюстей. И поднимаюсь на поверхность...

Кто-то хватает меня, остановив внезапным рывком. Чувствую боль в шее.

Моя коса.

Никур тянет меня за нее, как за веревку. Голова горит огнем. Я хватаюсь за волосы, стараясь освободиться. Но челюсти плотно сомкнуты. В панике я отчаянно вырываюсь, но все бесполезно. Никур тянет меня в озеро.

Глубже.

Глубже.

Глубже.

Нестерпимо горят легкие. Если я не вырвусь, то утону. И на этот раз Сорен меня не спасет. Придется спасаться самой. Должен быть какой-то способ победить. У всех представителей скрытого народа есть слабости. Думай, Астрид, думай! В висках стучит кровь, а я вспоминаю рассказы Аммы.

Вода сжимает меня крепко, будто в кулак, вот-вот раздавит.

Погружаясь все глубже, я поднимаю руку к поверхности, но луна становится яркой точкой и ускользает. Она так же далеко, как и мое детство, проведенное в уютном доме Аммы. Закрываю глаза, борясь с сильным желанием дышать.

И вижу ее.

Амма сидит на диване с книгой на коленях и читает. «Никур ненавидит свое имя», – говорит она.

«Как папа?» – спрашиваю я.

Он не любит, когда его зовут Эриком, предпочитает имя Рик. Амма смеется. «Да, Аста. Только никур подчиняется, если ты назовешь его по имени. Был бы и твой отец столь же послушным».

Я охаю и распахиваю глаза. Вверх словно от взрыва всплывают пузырьки.

– Ни...

Как только я открываю рот, вода врывается в горло, словно в прорвавшуюся дамбу. Тьма смыкается, и я погружаюсь все глубже.

Передо мной плавает троллькрест. Он-то мне и нужен.

Схватив кулон, я разворачиваюсь и бью сталью в морду никура.

С потусторонним визгом он меня отпускает.

Я рассекаю руками воду, держусь на плаву. И выныриваю на поверхность.

Кожа горит, когда я жадно хватаю ртом воздух. Пробираясь вперед, цепляюсь пальцами за кромку льда, пытаюсь выбраться наверх. Руки дрожат, когда я пытаюсь вытянуть из ледяной воды онемевшее тело.

– Никур! – кричу я, и холодный воздух обжигает горло.

Кто-то несется ко мне в темной воде.

Не помогло. Цепляюсь пальцами за лед, пытаясь удержаться.

Если только... у скрытого народа много имен. Драугров называют аптрганга. Нужно подобрать точное имя.

Никур все ближе.

– Неккен[20], – пробую я. – Он широко открывает рот... – Беккахестен[21]!

Рот закрывается, чудом не задев щиколотку.

Он плавает у моих ног, грива колышется, как гнилые водоросли. Теперь, когда он услышал свое имя, он уйдет в глубины. Пока он не исчез, я держусь за него, обхватываю ногами тело. Гнилая плоть вовсе не скользкая, но липкая. Ноги тут же к ней приклеиваются. Кости впиваются мне в бедра, но я не могу изменить положения. Из рассказов Аммы я помню, что не смогу слезть, пока снова не произнесу его имя.

Но сначала нужно найти Сорена.

– Неси меня к драугру, – командую я.

Перед тем как мы ныряем, набираю побольше воздуха.

Конь стремглав падает в озеро, глубже, глубже и глубже, пока копыта не касаются дна, взбалтывая ил. Когда вода наконец успокаивается, я вижу Сорена. Увидев меня, он широко раскрывает глаза. Я протягиваю ему руку.

Без каких-либо колебаний Сорен садится позади, обхватывая меня ногами. Прижимается бедрами, поднимая во мне еще одну волну адреналина. Он так близко. Я сглатываю и крепче держусь за гриву.

Никур недоволен, взбрыкивает, стараясь сбросить нас со спины. Но теперь мы оба к нему прилипли. И как бы он ни старался, сделать ничего не может.

Пока не кончился воздух, я бью пятками по бокам лошади. Она взлетает на поверхность, и я падаю на Сорена. Он обхватывает меня за талию, прижимая к себе. Как ни странно, его прикосновение успокаивает. У меня бешено бьется сердце, но не из-за того, как быстро плывет никур.

Лошадь не замедляет темпа, даже выскочив на поверхность. Она галопом мчится по озеру, набирая скорость, чтобы от нас избавиться. Резкий ветер треплет волосы, когда мы на полном скаку летим над водой. Я чувствую, как меня обнимают сильные руки Сорена. Копыта ритмично стучат по толстому льду, пробивая его, словно стекло. Я невесома. Непобедима.

Жива.

До берега мы добираемся очень быстро.

– Беккахестен, – говорю я.

Как только имя слетает с губ, я свободна и могу двигаться.

Никур тоже освобождается от нас и становится на колени у края озера. Дальше он идти не может. Я глажу его по бугристым ребрам. Сорен быстро спрыгивает. Он бледнее, чем обычно, смотрит, сдвинув брови.

Я тоже слезаю с коня и встаю на ноги. Колени дрожат, я чувствую себя неуверенно, меня шатает. Когда я поворачиваюсь, никур уже исчез в темной воде.

Назад хода нет.

Глава шестнадцатая

Лед на замерзшем озере разбит вдребезги. Поверхность словно усеяна стеклянными осколками. На скалистый берег накатывают темные волны, унося в воду камни. Мокрая одежда липнет к телу. Ледяной ветер пронизывает насквозь. Еще секунда на берегу – и тело немеет.

– Ты вернулась за мной, – тихо, почти неслышно шепчет Сорен.

Но я слышу.

Медленно поворачиваюсь, и мы встречаемся взглядом.

Его мокрую кожу освещает луна, с серебристых волос падают капли воды. И даже сейчас... он прекрасен.

Мне хочется к нему подойти, но что-то останавливает. Ноги примерзли к месту.

Между нами, словно живое, растет молчание.

Сорен вскидывает подбородок, и я вижу его губы:

– Ты могла бы бросить меня на дне того озера.

На звук его голоса откликается тело. Я подступаю ближе. С тех пор как я в Тиведене, все время боюсь, что Сорен меня бросит. Однако, кажется, не только у меня такой страх.

– Нет, не могла. Никогда бы не бросила.

Нас разделяет несколько шагов.

Сорен первым тянется ко мне. Он берет меня за талию и прижимает к себе. Я вздрагиваю. Не знаю, кого он сейчас обнимает: меня или Скагу?

– Спасибо, – шепчет он скрипучим, как мороз, голосом. – Ты не такая, как Скага. Прости, что не разглядел раньше.

Я не знаю, что сказать.

И медлю, прежде чем его обнять.

– Мм.

Он прижимает меня к себе, и его объятия кажутся привычными, словно мы много раз стояли так раньше. Я дрожу.

Сорен отстраняется и разглядывает меня.

– Ты, наверное, замерзла.

Киваю, стуча зубами.

– Я разведу тебе костер, – говорит он. – Погоди.

Хватаюсь за него дрожащей рукой. Боюсь его отпускать.

– Научи меня магической руне. Двигаясь, я хоть немного согреюсь. И, может, отвлекусь.

Сорен задумывается. Мы оба знаем, чем это закончилось, когда он обучил Скагу.

Но потом он говорит:

– Хорошо. Начинаем с прямой линии.

Я облегченно вздыхаю. Значит, он мне доверяет.

Присев рядом, втыкаю клинок в землю и сдвигаю, стараясь не разочаровать Сорена. К несчастью для нас обоих, мне не передалось ни капли художественного таланта Аммы. Даже обычная прямая линия для меня проблема. А сейчас у меня дрожат руки. То ли от адреналина, то ли от минусовой температуры – кто его знает! Скорее, и от того, и от другого.

– Нарисуй еще одну рядом. – Он качает головой. – Не так близко.

Я перемещаю клинок.

– Тут?

– Да.

По телу бегут мурашки. Сорен придвигается ко мне. Чувствую на себе его пристальный взгляд. Откашливаясь, пытаюсь сосредоточиться.

– Как называется руна?

– Бальспретта.

Голос звучит ближе, чем я ожидала.

«Воспламеняющая».

– Рисуй еще две линии подальше по бокам. – Сорен выдыхает, качая головой. – Вот так.

Не успеваю я понять, что происходит, как он тянется и накрывает своей ладонью мою. Прикосновение будоражит меня. Его руки не такие ледяные, как прежде. Первый порыв – сопротивляться, но я закусываю губу и молчу. Нужно научиться рисовать правильно.

Он уверенно направляет мою руку.

– Вот так.

Трудно сосредоточиться, чувствуя его тело так близко. Он дышит мне в шею. Волоски на ней поднимаются в предвкушении, но чего? Я даже не знаю, чего хочу. Сильно колотится сердце. Это опасно. Сорен – драугр.

Мы оба молчим, слышно лишь, как скрежещет клинок. Наконец я спрашиваю:

– Как ты выучил руны?

Сорен крепче сжимает мне руку.

– Я с ними, считай, вырос. Отец соблазнил странствующую прорицательницу, чтобы она поделилась с ним магией. Он не обращал внимания на то, что общество считало это занятие женским уделом. Он относился к ней с уважением и восхищался ее могуществом, и вскоре мать в него влюбилась. – Он замирает. – Когда родился я, она показала нам обоим руны, – продолжает он, крепче сжимая мне руку. – Однако за знания нужно платить. Отца презирали и оскорбляли за женское волшебство. Мы скитались по деревням, пока однажды вождь клана не заподозрил, что отец хочет его свергнуть. – Сорен продолжает рассказывать, а у меня от его прикосновения по коже бегут мурашки. – Ночью жители деревни пробрались в длинный дом, где мы остановились. Поскольку я спал ближе всех к двери, они перерезали мне горло, чтобы я не предупредил родителей. Я слышал, как деревенские напали на них с ножами. После того как все ушли, родители из последних сил подползли ко мне и вместе нарисовали на мне свою последнюю руну.

Сорен заплатил за руны огромную цену. Они стоили ему не только семьи, но и всей жизни. И все же он использует их каждую ночь, чтобы меня согревать.

Он разжигает мне костры, хотя огонь может его убить. А теперь, несмотря на сомнения... и Скагу... он делится ими и со мной.

Больше, чем руны, мне хочется узнать его.

Прежде чем я успеваю подобрать слова, другая рука Сорена ложится на мое бедро, только на мгновение. Он встает и поднимает меня.

– Ну вот, готово. Смотри.

Я мельком видела руну прежде, когда Сорен разжигал огонь, но на этот раз все по-другому. На этот раз мы вывели ее вместе.

Я запоминаю все, что мы нарисовали.

Но дело не закончено. Пока нет.

Нужна кровь.

– Я хочу сделать это сама.

Надрезаю палец и медленно подношу к руне...

Ничего не происходит.

Вздыхаю.

– Одно разочарование.

– Я попробую свою, – предлагает Сорен. – Твоя кровь может оказаться несовместимой с магическими рунами из-за способности разрушать магию.

– Но я рисовала руну раньше. Вскрывающую замок. Только так я смогла открыть дверь в подвал. Иначе я бы тебя не нашла.

– Или замок взломала твоя кровь, а ты и не поняла.

Закусываю губу. А что? Все может быть.

Сорен добавляет свою кровь, и что-то вспыхивает.

Наша кровь загорается необычным пламенем. Огонь мерцает словно золото, он теплый и яркий, как солнечный свет. Я ахаю и зачарованно смотрю на танцующие языки пламени. Никогда такого не видела.

– Как красиво, – восторгаюсь я.

Сорен с трудом сглатывает ком в горле.

– Это огонь Фрейи.

– Что ты имеешь в виду?

– Скага тоже умела вызывать божественный огонь. – Сорен, поглощенный мыслями, смотрит на пламя. – Когда кровь богини, текшая в ее жилах, воспламенялась, появлялся огонь Фрейи. Она говорила, что это дар богини.

– Значит, твоя кровь оживила воспламеняющую руну, – восстанавливаю я картину, – а когда загорелась моя, пламя превратилось в огонь Фрейи, произошла необычная реакция?

Сорен кивает.

Я держу дрожащую руку над костром, но он не обжигает кожу. Его всполохи не опаляют, они похожи на теплый солнечный свет. Я подношу руку ближе. Еще ближе. Пламя не жжется, а согревает.

– Почему огонь не обжигает? – спрашиваю я, не скрывая благоговения.

– Божественный огонь Фрейи обжигает только мертвых. А остальное очищает.

По мне пробегает дрожь.

– Понятно.

Я мерзну. Хочется почувствовать тепло всем телом. Мокрая одежда только мешает. Стащив с себя пальто, я бросаю его рядом с костром.

Сорен широко раскрывает глаза.

– Что...

– Не могу согреться в мокрой одежде, – поясняю я, стягивая свитер.

Краем глаза вижу, как он во все глаза смотрит на меня, пока я стягиваю промокшие джинсы. Дойдя до рубашки, я замедляюсь. Кожей ощущаю его взгляд, волнуюсь, сбрасывая одежду. Не спеша снимаю последнее, оставаясь лишь в нижнем белье. В его глазах отражаются огонь и желание.

Пока я верчусь перед костром, Сорен оглядывает меня, словно смакует картину. Щеки у меня горят отнюдь не от тепла. После болезни я всегда, мягко говоря, переживала за свой внешний вид. С тех пор как заболела в детстве, меня вечно дразнили за то, что я мала и худа.

Теперь меня это не волнует.

Я чувствую себя прекрасной – такая, какая есть.

Глава семнадцатая

– Скага, – зовет Сорен, и я наслаждаюсь звуком своего имени в его устах.

Мы гуляем по Тиведену, как обычно, когда я собираю хворост. В этот раз мы не говорим о семьях, о жизни, о мечтах. У нас иссякли запасы тем, которые могли бы отвлечь от самой очевидной: между нами, словно первые весенние бутоны, растет чувство. Теперь мы идем молча, близко, иногда соприкасаясь плечами. У меня дрожат пальцы. Я знаю, как близко его рука... и как мне хочется ее взять.

– Почему ты сюда приходишь? – тихо спрашивает Сорен.

Каждый день я вызываюсь сходить в Тиведен за хворостом. Хотя его уже некуда девать. Отец и Лив благодарят меня, удивленные стремлением помочь. Когда Торстен предлагает пойти со мной, я отказываюсь, объясняя, что после возвращения с Троллькирки хочу доказать, что тоже могу приносить пользу.

Но причина не в том.

– Ты знаешь почему, – говорю я, медленно поворачиваясь к Сорену. – По той же причине ты всегда меня ждешь.

Сорен пытливо вглядывается мне в лицо.

– Скага...

Договорить он не успевает. Я обвиваю руками его шею и закрываю его губы своими. Я мечтала об этом с той самой минуты, когда впервые его увидела. Я не должна его любить, но из-за запрета меня тянет к нему лишь сильнее. Сорен возвращает поцелуй с той же страстью.

Когда я отстраняюсь, он ахает.

Этот звук меня воодушевляет. Я щурюсь, как Леди, тайком полакомившаяся молоком. Это нечто запретное. Что-то нечестивое и святое. Унден такого не одобрит. Не одобрит никто. Я это знаю и все же не могу устоять перед Сореном. Словно в отместку.

Впервые в жизни я выбираю сама.

Я неуклюже вожусь с застежкой его плаща, пальцы поначалу плохо слушаются. Когда плащ сползает с плеч Сорена, обнажая широкую грудь, мое желание только усиливается. Я изголодалась по нему так же, как прошлой зимой по еде. Расстегнув ворот туники, я целую его в шею, как когда-то целовал меня он.

Сорен тихо рычит и прижимает меня к дереву. Шершавая кора впивается в спину, он целует меня сильнее, настойчивее. Я встречаю его губы с дикой, необузданной страстью. Словно в битве, мы исследуем тела друг друга. Деревья вокруг нас мертвые, но я, как никогда, полна жизни.

Почему я сюда возвращаюсь? Ответ прост.

Только с Сореном я чувствую себя в безопасности.

Приходит лето с нестерпимой жарой.

Прикосновение Сорена такое же прохладное, как и любимое озеро, освежающее разгоряченную кожу. Его глаза голубые, как вода, прекрасные, в них можно утонуть. Тиведен вокруг нас пробудился к жизни: поют насекомые, поспела брусника.

Мы с Сореном лежим на мягкой подстилке из мха, а рядом стоит корзинка с ягодами.

– Почему именно Тиведен? – спрашиваю я, глядя на зеленый полог над нами.

Под укрытие проникает солнечный свет, подсвечивая сонм маленьких дев-листьев, примостившихся на ветках; на них платья из сплетенной зелени, прикрывающие ножки-палочки. Они наблюдают за нами с Сореном, щебечут, словно птицы.

– Что ты имеешь в виду? – спрашивает Сорен, и его серебристые волосы рассыпаются по лицу.

– Почему ты и лесной народ выбрали именно этот лес? – Сорен хмурится от моих слов, и я быстро добавляю: – Здесь, конечно, красиво. Но лес вместе с тем и коварен. Для дома можно было бы найти место получше.

– Все не так просто, – объясняет Сорен. – Знаешь, откуда у Тиведена такое название?

– Оно означает «лес богов».

Сорен кивает.

– Однажды Всеотца изгнали из его родных владений. Он пришел в эти земли, как прежде поступали и другие боги, но домой не мог вернуться целых три года. Тогда он и создал Тиведен и его коварную местность, чтобы его не беспокоили люди. Но годы, проведенные в одиночестве, тянутся долго, даже для бога, и жить одному стало невыносимо. Всеотец сотворил из леса скрытый народ и вдохнул в него жизнь, как было с первыми людьми. В благодарность народ подарил ему корону из ветвей, костяной рог и стал называть его Горным королем.

– Костяной рог, говоришь? – Мои руки скользят по его груди, опускаются к поясу и рогу. – Как тот, что у тебя за поясом?

– Ты хочешь дослушать эту историю или нет? – сердится Сорен.

– Извини, – смеюсь я, – легенды ты рассказываешь искуснее любого скальда, так что продолжай, пожалуйста. Что произошло, когда изгнание Всеотца закончилось?

– Он вернул все дары народу, – продолжает Сорен, – и велел хранить их, пока не появится кто-нибудь стоящий, чтобы носить его корону. Бог привязался к обитателям леса, не хотел, чтобы люди причиняли им вред, поэтому завещал им держаться в тени, скрытыми, пока он не вернется.

– Значит, отсюда и пошло название «скрытый народ». – Я провожу рукой по его щеке, оставляя пятна ягодного сока. На бледной коже красные следы смотрятся, будто кровь на снегу. – Как я рада, что ты не стал от меня скрываться.

Сорен ловит мою руку.

– Я тоже.

Он гладит мою ладонь, касается измазанных ягодным соком кончиков пальцев. Между нами повисает молчание.

Сорен подносит мою руку к губам и целует.

– Я тебя люблю.

Я на седьмом небе от счастья.

– Правда?

– Ты же знаешь, врать я не умею, – тихо отвечает Сорен.

Улыбаясь, я наклоняюсь к нему, мои светлые волосы накрывают нас будто пологом.

– Расскажи, как ты меня любишь.

Он смотрит на меня и улыбается в ответ.

– Я полюбил тебя с первого взгляда.

– Вот уж не знала, что ты такой легкомысленный и западаешь на смазливые мордашки, – поддразниваю я.

Улыбка на его лице гаснет.

– Неправда.

– Не обижайся, – говорю я, жмурясь, как кошка. – Что же еще тебе приглянулось с первого взгляда?

– Непокорный дух, – отвечает Сорен и нежно целует меня. – Сначала я влюбился в твою жажду жизни. А теперь мне нравится, что с тобой я чувствую себя живым. Ты меня не боишься. Обращаешься как с обычным человеком.

У меня неожиданно першит в горле и увлажняются глаза.

Раньше я не понимала, что за чувство заставляет Фрейю вечно бродить по свету в бесконечных поисках пропавшего мужа. Я винила ее в том, что она нас покинула. И только теперь здесь, рядом с Сореном, наконец поняла: перед настоящей любовью бессильны даже боги.

По моей щеке катится слеза.

– Я тоже тебя люблю, Сорен.

Нежным движением он вытирает слезу большим пальцем.

– Тогда почему ты такая грустная?

– Боюсь, что скоро не смогу с тобой встречаться. Отец стал спрашивать, почему я так часто хожу одна в лес.

– Ты же приносишь ягоды, – отвечает Сорен, показывая на корзинку.

Каждый день он кормит меня ягодами, и, когда я возвращаюсь домой, мои губы алы от сока. Сорен кладет мне в рот еще одну ягодку. Она переспелая, лопается на языке, наполняя сладостью, и Сорен крепко меня целует.

– Я больше не могу говорить, что иду за ягодами, – шепчу я. – В лесу скоро не останется ни единой – мы все сорвали. И не за горами зима, не успеешь оглянуться.

Слова давят на нас неподъемным грузом, и мы замолкаем.

Сорен тянется не к рогу из кости, а к мешочку у бедра. Мне всегда было любопытно, что в нем. Сорен вкладывает мне в ладонь кусок мягкого угля.

– Тогда тебе поможет вот это.

Я разглядываю хрупкий брусочек.

– В чем поможет?

– На нем волшебная руна, – поясняет Сорен. – держи его, и тебя никто не увидит, пока он не раскрошится. Так мы сможем встречаться тайно. Я заготовлю их побольше, чтобы видеться с тобой каждый день. – Он колеблется и добавляет: – Ты мне нужна, Скага.

Неожиданно уголек с магической руной кажется мне драгоценным камнем.

– А ты нужен мне.

Фрейя придумала руны для колдовства. Разглядываю изящный знак и понимаю, почему это могущество ценилось дороже ее золотых слез. Магические руны сделали ее сильнее Одина, Всеотца. Ее волшебные знания помогли победить и объединить богов, за что Один взял ее в жены.

– Ты можешь научить меня рунам? – спрашиваю я, стремясь к могуществу матери.

Сорен внимательно смотрит на меня.

– Я сделаю все, о чем ты попросишь, Скага.

Магические руны дали Фрейе власть и силу. Никто не осмеливался ее обижать. Все ее желания исполнялись. Она могла стать кем хотела.

Быть может, и я смогу.

Глава восемнадцатая

Рот закрывает холодная рука.

Надо мной нависает Сорен, в блестящих глазах паника. В лесу темно, и я едва его вижу.

– Что? – бормочу я в его замерзшую ладонь. – Который час?..

– Середина ночи, но нам придется уходить, – тихо предупреждает он. – Приближается целая толпа нежити.

Мое тяжелое дыхание громко отдается в ушах. Ветерок шелестит ветвями, сталкивая их друг с другом, но, в целом, в лесу стоит могильная тишина. Рядом щелкают ветки. Я смотрю влево... Неподалеку стоит скелет, его кости ярко белеют на фоне темного леса. У меня из горла вырывается придушенный вскрик.

– Что это?

– Аптрганга.

Что-то вроде зомби.

Куда ни глянь, по лесу бродят толпы скелетов.

– Одевайся. Быстро, – командует Сорен. – Они нас не видят. Пока.

Трясущимися руками я натягиваю джинсы и ботинки. По крайней мере, одежда просохла.

– Я думала, что это другое название для драугра, – шепчу я, напяливая свитер.

– Они были драуграми. Когда-то, – сурово отвечает Сорен. – Огипта не проходит бесследно, даже для нас.

Я медленно и бесшумно застегиваю молнию на пальто.

– Как они нас нашли?

– Где-то поблизости драугры. Эти же служат ищейками.

Кровь. Мы разводили костер. Их привлекла кровь – моя и Сорена. Я резко вдыхаю. Неподалеку кто-то, как собака, обнюхивает воздух.

Черт. Черт. Черт.

– Идти можешь? – шепчет Сорен.

Его дыхание, будто прохладный ветерок, обдувает шею, губы почти касаются пульсирующей жилки, напоминая о приятном сне, от которого я очнулась. Реальность кажется кошмаром: скелеты приближаются. Я киваю, не решаясь подать голос.

– Возьми меня за руку. Быстро, – тихо командует он.

Я колеблюсь. Сорен хочет, чтобы я ему доверяла. А я все же не до конца готова к этому. Но верю, что он меня защитит. Я беру его за руку. Она крепкая и надежная, даже несмотря на когти. Не успеваем мы пройти несколько шагов, как перед нами появляется пара блестящих голубых глаз. У меня потеет ладонь, бешено бьется сердце.

Я хочу бежать, но Сорен останавливает.

– Погоди.

«Ты что, совсем потерял голову?» – хочется мне закричать.

Прямо на нас смотрит драугр. Я дрожу, застываю от страха, но его глаза безучастны. Он не реагирует, будто никого не видит. Через несколько минут он разворачивается и проходит мимо нас в лес.

Я закусываю губу.

– Что это...

– Укрывающий шлем.

Сорен направляет мою руку к предмету на своей ладони. На ощупь это похоже на кусок угля. Который начал разрушаться. Точно как во сне о Скаге.

Я и раньше замечала небольшой мешочек на его бедре, но не знала, что в нем.

– Магическая руна? – тихонько спрашиваю я, чувствуя тонкие линии, прорезающие поверхность.

– Да, но она действует до тех пор, пока не разрушится лигнит.

Лигнит. У Аммы было много мягкого угля вокруг дома, но я не понимала зачем. Камень, который держит Сорен, уже начал разрушаться. Для того чтобы руна действовала, нужна кровь, но она же портит лигнит.

– А они нас слышат? – Я стараюсь говорить тихо.

– Укрывающий шлем поглощает все – вид, звук, запах. – Сорен сжимает руку. – Пока ты за меня держишься, его могущество скрывает нас обоих.

– Что теперь? – шепчу я.

Даже зная, что руна нас защищает, я не повышаю голоса, пока чудовища стоят в метре от нас. Воздух наполняется вонью разложения, как заплесневевшая могила. Наверное, это от аптрганги, поскольку у Сорена нет неестественного запаха. От него пахнет свежим лесом.

– Тут неподалеку река, – сообщает он. – Я заметил ее еще до того, как ты заснула. Если мы пойдем вдоль воды, они не учуют твоего запаха.

Пока Сорен ведет меня по лесу, я пытаюсь вспомнить, когда в последний раз держала кого-то за руку. Если вообще держала. Его ладонь холодная, как снег, а кожа почти такая же мягкая. Пока я с Сореном, можно ничего не бояться.

Тьма сгущается, я ничего не вижу, словно мне завязали глаза. Сосновые иголки цепляются за волосы и колют лицо. Я держусь за Сорена, как за спасательную веревку. В чьей надежности не сомневаюсь.

Сорен тащит меня вбок.

– Осторожно.

В меня чуть не врезается скелет. Черт. Магическая руна скрывает звук, вид и запах – но что будет, если я прикоснусь к кому-нибудь из них? По настороженным движениям Сорена догадываюсь, что ничего хорошего.

Скелет так близко, что я почти не дышу.

Медленно обхожу его, стараясь держаться как можно дальше и не отпуская руку Сорена.

– Сюда, – зовет он, помогая мне спуститься на берег.

К моему удивлению, ботинки хлюпают по жидкой грязи. По какой-то причине берег реки не замерз, как остальной лес. Здесь почти... тепло.

– Когда мы найдем Амму и Скагу, нам просто нужно будет идти вдоль реки, чтобы вернуться в Унден?

Сорен напрягается.

– Я не собираюсь возвращаться.

Я останавливаюсь как вкопанная.

– Что?

Моргаю раз. Другой. Почему я решила, что он вернется со мной и Аммой? Конечно нет. В Тиведене его дом. А значит, чем быстрее я найду Амму, тем скорее придется распрощаться с Сореном. Не знаю, почему меня это волнует, но ведь волнует же.

– Ну да, – встряхиваю я головой. – Конечно.

Скоро я вернусь в Унден с Аммой и папой. Вовремя сделаю укол. Поеду в Стокгольм, окончу школу, подам документы в университеты и пообщаюсь с Зури. Наверстаю все, что пропустила с тех пор, как пропала Амма. Вернусь к обычной нормальной жизни. Мне бы радоваться. Но нет.

– Мы уже близко? – спрашиваю осторожно.

– Троллькирка чуть дальше. Это место, где Скагу принесли в жертву, так что не зря тропа ведет туда.

У меня потеют ладони.

– Троллькирка... разве не трон Горного короля?

– Да, – сурово подтверждает Сорен.

С каждым шагом ботинки проваливаются в грязь. Если Сорен понял, куда мы идем... я со своими поисками ему совсем не была нужна. Все это время я только мешала, задерживала... Спотыкаюсь о камень.

В последний момент Сорен успевает меня подхватить.

– Все нормально?

– Да, просто в темноте не вижу дороги.

Делаю шаг, и ногу пронзает острая боль.

Ругаюсь себе под нос.

– Кажется, я подвернула лодыжку.

– Тогда держи, – говорит Сорен, вкладывая что-то мне в ладонь. Уголек. У меня подкашиваются ноги. Не успеваю я понять, в чем дело, как Сорен берет меня на руки. – Я тебя понесу.

– Почему просто не бросить меня? – шепчу я.

И раньше он мог оставить меня в любой момент, чтобы скорее отыскать Скагу. Но вместо этого был со мной.

– Я тебя не брошу, – повторяет Сорен мои слова, те, что я говорила на берегу озера.

Сейчас он несет меня, как когда-то нес Скагу. Прислонившись к его груди, я слушаю, как бьется его сердце, слабо и размеренно. А может, мне это только кажется.

Я рассматриваю лигнит.

– А руна будет действовать у меня в руках?

– Вообще-то, должна. Мы ведь взяли мою кровь. Просто не разрушь ее ненароком.

Когда я осторожно касаюсь вырезанного изображения, меня осеняет:

– Это первая магическая руна, которую ты показал Скаге?

– Да.

Значит, руны показал Скаге Сорен.

Это еще одно отличие от рассказов Аммы. Возможно, поэтому Скага передает мне истории из прошлого... или Амма... Чтобы я увидела настоящую историю единственным доступным в Тиведене способом.

– А уж как я об этом пожалел, – тихо добавляет Сорен. – Та магическая руна обошлась нам обоим слишком дорого.

– Как это?

У него дергается кадык.

– А ты не видела во сне?

Качаю головой.

– Нет.

– Та руна была первой из многих, которым я ее научил. Она с ними искусно управлялась, но вскоре забыла об осторожности. – Его когти впиваются в меня. – Ее отец нашел однажды в доме кусок лигнита с вырезанной на нем руной укрывающего шлема. Он посоветовался с деревенской ведуньей и, поняв, насколько камень мощный, решил проследить за дочерью, чтобы узнать, зачем она ходит в лес.

Я задираю голову, пытаясь разглядеть выражение его лица.

– Так Рамундер увидел вас вдвоем?

– Он был в ярости. Вырвал ее из моих объятий и потащил в Унден. Я хотел его остановить, но меня удержала Скага. Она обещала вернуться. – В глазах Сорена застыла боль. – Сколько я ни ждал в лесу, она так и не пришла.

У меня сжимается сердце.

– Мне очень жаль.

– Мне тоже, – отвечает Сорен.

Вокруг нас в темноте горят глаза. Мы идем вдоль реки мимо чудовищ, которым я давно потеряла счет. Мы приближаемся к Троллькирке, а значит, к Горному королю.

Сорен держит меня мертвой хваткой. Его шаги укачивают, пока усталость не берет верх. «Мы в безопасности», – напоминаю я себе.

Пока цел лигнит.

Глава девятнадцатая

– Чтобы в лес больше ни ногой. Поняла, Скага?

Отец тащит меня домой, опавшая листва хрустит под его ногами. Он весь побагровел от ярости, увидев меня с Сореном в Тиведене.

– А когда ты послал меня туда умирать, сердце не дрогнуло! – кричу я, упираясь каблуками в грязь.

Упреки стирают с его лица гнев.

– У меня не было выбора, малыш, – отвечает он, отпуская меня.

– Придумай что-нибудь получше!

– Между любовью и долгом выбора нет. – Он замолкает. – Как вождь Ундена, я не могу ставить свои интересы выше выживания деревни, как бы мне ни было больно, Скага. Молю богов, чтобы тебе самой не пришлось пройти через тот же урок.

– Ошибаешься, – говорю я, не сдерживая потока слов, – выбор есть всегда, отец, и ты его сделал. Ты выбрал Унден, а не своего единственного ребенка.

«В отличие от Сорена, – молча добавляю я, – который выбрал меня».

– Я выполнил долг вождя Ундена, – объясняет отец, и его дыхание вьется облачком в морозном воздухе. – Но даже тогда твоя мать тебя вернула.

– И опять ошибаешься. – От злости у меня перехватывает горло. – Меня спасла не мать, а Сорен.

– Не называй его имени. – Отец хватает меня за руку и тащит в дом. – Он фьянди!

Враг. Демон.

Злой дух.

– Не для меня.

Я призываю воспоминания о Сорене, и глаза отца закатываются, обнажая белки. Колдовство действует, и я сосредоточиваюсь на том, как Сорен несет меня с горы, помогает собирать в лесу ягоды и хворост, как признается в любви и не умеет врать, как делится со мной тайнами. Когда я заканчиваю, сердце переполняет такая глубокая любовь к Сорену, что я в ней тону.

– Теперь ты понимаешь, что мой спаситель он.

Как только к отцу возвращается зрение, он бьет меня по лицу. Звук пощечины эхом разносится по дому.

– Ты осмелилась меня околдовать? Ни слова больше, пока ты не навлекла позор на меня и на Лив. Ты не только соврала нам, но и обманула весь Унден. Если Горм или еще кто-нибудь об этом пронюхает... хочешь, верь, хочешь, нет, Скага. Тебя не защитит даже твоя драгоценная богиня.

Я так ошеломлена, что не могу вымолвить ни слова. Медленно подношу руку к горящей щеке. Раньше отец не бил ни меня, ни Лив. Она бы, вероятно, отрезала ему руку, но я не могу причинить отцу боль. Только возненавижу его так, как не ненавидела никого ранее.

По щекам бегут слезы.

– Этого я тебе никогда не прощу.

– Ну и не надо, – пыхтит отец. – Пока я жив, с тем демоном ты не увидишься. Выйдешь замуж за Торстена, и пусть он с тобой разбирается.

Меня спас не Торстен, а Сорен. И если я должна выйти замуж, то за него. Но это невозможно. Я знаю это и всегда знала.

– Ненавижу тебя! – выкрикиваю я, бросаясь на лавку.

Содрогаюсь от рыданий, как от землетрясения. Чувствую, что вот-вот сломаюсь. Леди пытается меня утешить, трется о ногу, пока я захлебываюсь слезами. Я прижимаю кошку к себе, но, обняв ее, плачу еще горше, пока не задыхаюсь. Ее мягкая шубка напоминает мне о подбитом мехом плаще Сорена. О том, что больше я его не увижу.

– Ну вот, Скага, – говорит Лив с ноткой гордости в голосе. – Теперь ты готова к замужеству.

Она заправляет мне за ухо выбившуюся прядь длинных светлых волос и осматривает свою работу. Волосы на макушке заплетены в две косички, а остальные свободно падают на плечи. Лив улыбается так, как, наверное, улыбалась бы мама.

– Ты красивая, как Фрейя. Надеюсь, Торстен понимает, как ему повезло, что он назовет тебя женой.

Качаю головой. Я не чувствую себя счастливой. В детстве мне казалось, что Торстен мне нравится, но я была мала и глупа.

Сейчас я люблю только Сорена.

Лив суетится над свадебным платьем, которое сшила сама. Оно бледно-голубого цвета, как утренний морозец. Лив перехватывает его поясом из плетеной веревки с железным троллькрестом, и голубая ткань, облегая бедра, струится по ногам до самых ступней. Когда Лив затягивает пояс, я чувствую себя так, будто снова привязана к каменному алтарю на Троллькирке.

Наконец Лив накидывает мне на плечи роскошную меховую накидку и прикрепляет ее к платью парой серебряных брошей-черепах. Мягкий мех ласкает шею, и я вспоминаю, как при лунном свете впервые увидела Сорена в отороченном мехом плаще, покрытом снежной коркой.

– Пойдем, – зовет Лив, протягивая руку, словно что-то предлагая.

– Где отец? – спрашиваю я, оглядывая дом.

– За подарком для невесты отправился, – просто отвечает она. – Он прибудет к вечеру, к праздничному столу, когда вы поженитесь.

Я прищуриваюсь, но от Лив больше ничего не узнать.

Тяжело вздыхаю.

– Очень хорошо.

Решение я приняла еще вчера вечером. Я должна сыграть эту свадьбу. Ради будущего Ундена и моего.

Откладывать больше невозможно. Я беру Лив за руку и в последний раз выхожу из дома. За порогом нас встречает бодрящий морозный воздух. Небо такое же бледно-голубое, как и мое платье. Я невольно бросаю взгляд на Тиведен. Многие деревья голые, как мое сердце.

Когда Лив ведет меня через Унден, жители деревни осыпают нас лепестками подсолнуха. Очень знаменательно: говорят, там, где Фрейя проливала слезы, распускались цветы. Я топчу лепестки ботинками, отороченными мехом, и воображаю, что это мои слезы.

У озера ждет Торстен.

Сегодня на нем красивая одежда, не просто туника да мешковатые штаны, в которых я привыкла его видеть. Он выглядит привлекательнее, чем обычно, но мне совершенно не нужен. Торстен нервно переминается с ноги на ногу, словно ждет не дождется, когда возьмет меня в жены. Меня не покидает чувство вины. Даже после того, как мы поженимся, я не перестану тосковать по Сорену, как Фрейя не перестала тосковать по пропавшему любимому.

– Скага.

Торстен берет меня за руку, но мне противно его тепло. Так и хочется ее выдернуть.

– Торстен.

Вокруг нас собралась вся деревня. Все хотят поглядеть на свадьбу.

Подходит Горм в длинном одеянии, которое волочится за ним. На этот раз священник улыбается, будто чувствует мои муки. Я заставляю себя улыбнуться в ответ. Сегодня я изображаю счастливую невесту, как бы мне это ни претило.

– Друзья, мы собрались, чтобы соединить узами брака Скагу Рамундерсдоттир и Торстена Бьернсона.

Какая несправедливость, что даже в день свадьбы приходится слушать Горма.

Мне так не хочется стоять здесь под его ненавистный голос. Вчера я думала о побеге.

Пока отец и Лив спали, я стояла у их кровати с куском полированной кости, на которой была вырезана магическая руна. Сонный шип. Отец уничтожил все магические предметы, кроме этого, который Сорен дал мне на крайний случай. С тех пор я с ним не расставалась – он лежал в кармане платья. До вчерашнего дня он был мне без надобности. Хотя Лив с отцом не шевелились, я знала: попытайся я бежать, они услышат скрип петель и пустятся вдогонку.

Отцовское лицо было покрыто потом, лоб в морщинах. Даже во сне его не покидала тревога.

Раньше я не пользовалась сонным шипом. Сорен, когда рассказывал мне про него, советовал положить его врагу под подушку или поверх его «храпящей груди». Последнее он произнес со смехом, что случалось редко. Недруг погрузится в сон и не проснется, пока не уберешь знак.

Сорен не сказал, что произойдет потом. Лив и отец – люди. Им жизненно необходимо есть и пить. Что, если никто не уберет шип вовремя и они будут голодать во сне? Что, если я ненароком убью родителей?

Я сжала волшебный предмет крепче.

Лив перевернулась, у меня защемило сердце. Затаив дыхание, я смотрела на нее и ждала, что она откроет глаза. Что я тогда скажу? Все пропало. Все. К тому же, чтобы сонный шип подействовал, нужна кровь.

Лив прошептала мое имя. Улыбнулась, потянувшись ко мне. И тут я поняла, что не могу сбежать. Спрятав сонный шип в карман, я залезла в кровать рядом с Лив. И расплакалась, а она притянула меня к себе, словно я снова стала маленькой девочкой...

– Объявляю вас мужем и женой, – заканчивает Горм.

Лив стоит рядом со священником и держит чашу с кровью.

Я не могу делать то, что хочу. Ведь отец построил дом своими руками, чтобы мы жили в нем семьей: я, он и Лив. Когда-то в Бирке я высматривала с берега его драккар на горизонте и мечтала, что однажды Лив и я сможем плавать с ним, чтобы всегда быть вместе. Наконец в Ундене мы воссоединились. Отец основал поселение, чтобы у меня был дом, даже когда его и Лив не станет.

Как бы я ни злилась на отца, ради него и Лив я готова на все.

Торстен макает золотое кольцо в кровь и надевает мне на палец. Я заливаюсь слезами. Мельком вижу наше отражение в озере и не могу не представлять, что рядом вместо Торстена стоит Сорен.

Но такое будущее невозможно.

Поэтому я беру с ладони Горма второе кольцо, опускаю в сосуд и надеваю на палец Торстена.

– Да благословят ваш союз боги, – говорит Горм, глядя куда-то между нами. Его глаза подкрашены сурьмой. – И да будет он плодовитым, с благословения Фрейи, чтобы вскоре в семье появился сын, который возьмет на себя наши будущие тяготы.

– Или дочь, – вызывающе добавляю я.

Торстен кивает.

– Я буду до смерти рад любому нашему ребенку.

Улыбка дается мне с болью.

– Я тоже.

Весь Унден бурно хлопает в ладоши. Глядя на собравшихся, понимаю, что на свадьбе нет не только отца, но и троих его товарищей. Я наклоняюсь к Торстену. Но не целую, а шепчу на ухо:

– Где отец?

Он хмурится, неловко переминаясь с одной ноги на другую.

– Он пошел в Тиведен, но скоро должен вернуться. Не беспокойся, праздничный обед он не пропустит.

Лив сжимает в руках чашу с кровью. Она сказала, что отец пошел за подарком. Но что можно принести из Тиведена...

Сорена.

Или отец убьет Сорена, или погибнет сам.

Горм хлопает нас по плечам и кричит:

– А сейчас начинаем свадебный бег новобрачных! Вперед!

Я подхватываю длинные юбки и бросаюсь бежать.

Дома мелькают мимо меня, но, добежав до жилища Торстена, я не останавливаюсь. Ноги быстрее, чем в любом сне, несут меня к Тиведену. Остальные гонятся за мной, но я не оглядываюсь. Я думаю о Сорене.

Наконец добегаю до леса.

Там с топором в руке стоит отец, окруженный телами. На земле ничком лежат его помощники. И несколько маленьких троллей.

К горлу подкатывает желчь, обжигающая, словно яд.

Опоздала.

Сорен опускает голову, склоняясь перед мертвыми троллями.

– Как ты посмел, – угрожающе рычит он, глядя на отца. – Врываешься к нам в дом и убиваешь играющих детей?

– Они не дети. – Отец сжимает топор. – Чудовища.

Сорен бормочет заклинание и выбрасывает руку вперед.

Отец, как пушинка, взлетает в воздух и с громким стуком врезается в дерево. Лив кидается к нему.

Наверное, гналась за мной, когда я убежала из Ундена.

Сорен рычит, оскалив острые клыки. Сейчас убьет обоих.

– Нет! – визжу я.

Сорен смотрит на меня, словно только теперь понял, что я здесь.

– Скага? – Он с отчаянием в глазах рассматривает платье. – Что все это значит?

– Я же объяснил тебе, демон. – Отец поднимается. – Дочь никогда тебя не любила. Она соблазнила тебя, чтобы выведать все тайны и спасти наше поселение.

– Неправда, – возражаю я, повышая голос. – Я объясню.

Сорен показывает на трупы троллей.

– Видишь, что он сделал с помощью знаний, которые ты ему передала.

Я качаю головой.

– Ничего подобного не было.

Но едва слова слетают с языка, я начинаю сомневаться. Вдруг я как-нибудь обмолвилась о том, что рассказал мне Сорен? Я замолкаю.

Когда отец запретил мне видеться с Сореном, я показала ему воспоминания, чтобы доказать свою правоту. Как Сорен меня спас, как мне помогал. Таким образом, я открыла ему многое.

– Как бы мы еще узнали, что ваша порода боится стали? – Отец крепко сжимает топор, и костяшки его пальцев белеют. – Или о том, что нужно отрубить тебе голову – только тогда ты умрешь.

Да. Я была так же неосторожна с тайнами Сорена, как и с магическими знаками.

– На свадьбу дочь получит в подарок твою голову, – сообщает отец, яростно кидаясь на Сорена.

Я беспомощно наблюдаю за ними. Не могу позволить им причинить друг другу вред.

– Прекратите! – кричу я.

Сорен подчиняется, словно я применила связующее заклинание. А отец – нет. Он с тошнотворным звуком вонзает Сорену в грудь топор.

Сорен пораженно смотрит на меня, будто топор вонзила я.

– Скага, ты правда меня не любила?

– Любила, – сквозь слезы отвечаю я. – До сих пор люблю.

Он молчит.

– Как можно в это поверить, ведь ты можешь солгать, а я нет.

Сорен протягивает руку и выдергивает из груди топор. Вид у него такой, будто он разрывает себе сердце. Он мрачнеет, и я боюсь, что он убьет отца. Но тут Сорен бросает топор в воздух с такой силой, что тот вонзается в ближайшее дерево.

– Я поверю только твоим действиям. Если любишь меня, то выходи за меня замуж, Скага.

– Слишком поздно. Я вышла замуж за другого.

Я кручу золотое кольцо на пальце, и меня пронзает чувство вины. Отец изо всех сил пытается выдернуть топор, но тот не поддается.

Сорен подходит ближе.

– Так это правда? Ты попросила в подарок мою голову?

Ответить я не успеваю. Между нами возникает Лив с мечом в руках.

– Не смей к ней приближаться, не то я сама снесу тебе голову.

– Лив, перестань. – Я хватаю ее за руку. – Пожалуйста.

– Он и ему подобные не должны существовать.

Лив вырывается, и я по инерции лечу в дерево.

Больно ударяюсь спиной и вскрикиваю.

Сорен кидается ко мне... Лив останавливает его мечом.

Сорен уворачивается от холодного стального лезвия, снова и снова уходит в сторону от ударов.

Лив не сдается. Она настоящая воительница.

Она в жизни никогда не отступала.

Лив целится мечом в шею Сорена. Он плавным движением обезоруживает ее. Лив тут же достает из-за пояса кинжал. Она пытается ударить его, но Сорен выставляет локоть и перенаправляет удар. Все происходит так быстро, что я не успеваю понять, что вижу.

Кинжал настигает Лив. На горле появляется тонкая алая линия.

– Скага, – хрипит Лив, – помни, кто твоя семья.

По шее, по ее груди течет кровь.

Она падает, врезаясь коленями в грязь.

– Лив! – Отец воет, как дикий зверь. – Нет.

Дрожащими скользкими руками я прижимаю Лив к себе, свадебное платье, которое она сшила, становится красным. Я ее обнимаю.

– Мама.

Мне кажется, что нужно звать ее именно так, но Лив уже не слышит. Почему я не называла ее так раньше? Мысль словно раздвигает мне ребра и обнажает сердце. Я бы вырвала его из груди. Из-за глупого сердца я потеряла единственную мать, которую знала.

– Теперь ты видишь, какой он, – говорит отец, забирая у меня Лив и поднимая ее обмякшее тело. Он с яростью смотрит на Сорена. – Клянусь перед богами, ты за это заплатишь, демон.

– А как же дети, которых убил ты?! – кричит Сорен, кивая на мертвых троллей. – Разве их жизни ничего не значат? У них тоже были семьи, ничем не отличающиеся от твоей. Если я должен заплатить, то и ты тоже.

Сорен говорит, и его клыки кажутся мне смертельно опасными.

Он пожирает глазами кровь Лив и выглядит чудовищем, как и предупреждал отец.

– Не сравнивай мою мать со своим народом, – сквозь слезы говорю я. – Отец прав. Ты и тебе подобные – враги всего живого. – Мой голос дрожит от ярости, когда я поднимаюсь на ноги. – Раньше я не хотела твоей головы, а теперь хочу.

Сорен смотрит на меня с таким же потрясением и неверием, с каким отец смотрел, как умирает Лив.

– Ты не можешь так говорить.

– Могу.

Между нами что-то рушится, разбивается, как лед.

Сорен закрывает глаза, будто не может вынести моего вида. По доспехам стекает темная кровь, но я понимаю, что мои слова ранили его сильнее, чем отцовский топор.

Повисает долгое молчание.

Сорен шипит, выпуская сквозь зубы воздух. Он окаменел. Его лицо темнеет, словно собираются грозовые тучи, и у меня перехватывает горло. Наконец он очень тихо медленно произносит:

– Значит, я заберу не только твой дом, но и твою ненависть. – Каждое слово наполнено болью и яростью. – Знай, что только из-за любви к тебе я терпел вас. Все люди одинаковы. Недалекие. Корыстные. Подлые и ненавистные.

Я потрясена, но вида не показываю.

– Уходи, – приказывает Сорен. – Возвращайся домой, пока он еще цел. Но мы видимся не в последний раз, Скага. Теперь я твой враг.

Сорен в окровавленных доспехах не похож на того, кого я знала. На Сорена, державшего меня на руках в Тиведене. На Сорена, бесконечно кормившего меня ягодами и целовавшего еще дольше. Этот Сорен опасен, он несет смерть.

От осознания правды сжимается сердце.

Кажется, я вовсе его не знала.

Глава двадцатая

При первых проблесках рассвета горизонт становится золотистым. Похоже, Сорен без остановки прошагал всю ночь вдоль реки, держа меня в своих сильных руках. Моя голова покоится у него на груди недалеко от того места, куда Рамундер вонзил топор. Я тру глаза, пытаясь отогнать сон, и понимаю, что реву.

Я проживаю страдания Скаги: чувства к Сорену, разбитое сердце и ненависть. Их невозможная любовь разожгла войну между Тиведеном и Унденом, которая породила кровавую клятву, а позже привела Скагу к предательству. Они стремились защитить свои дома. А теперь я не только пробудила Сорена, но и веду его прямо к Скаге. Кто знает, чем закончится их новая встреча?

На глаза наворачиваются жгучие слезы то ли от боли, то ли от облегчения, а может, от того и другого сразу.

Моргнув несколько раз, я проверяю лигнит с магической руной. Он разрушается. Скоро превратится в пыль.

– Лигнит почти весь искрошился.

– Мы почти дошли, – отвечает Сорен. – Видишь впереди гору? Это Троллькирка.

Глядя на нее, я глубоко вздыхаю.

Троллькирка – то самое место, куда Скагу привели умирать... Там она впервые встретилась с Сореном. Но это и трон Горного короля. Встреча кажется неизбежной. Будто я шла туда всю свою жизнь.

– Король будет там? – спрашиваю я.

Сорен сухо кивает.

– Да.

Я всегда боялась Горного короля, а скоро придется встретиться с ним лицом к лицу, чтобы найти Амму. Под ногами Сорена хлюпает грязная речка. Я боюсь, что его шаги привлекут внимание короля...

Тропу нам перегораживает драугр. Он сидит на корточках и наполняет питьевой рог, на его спине остро выступают позвонки. Амма упоминала, что у Горного короля есть такой рог, изготовленный из кости.

– Это он?

Сорен смеется.

– Вроде нет.

– А мы сумеем пройти? – шепчу я.

Даже с защитным лигнитом я не повышаю голоса, ведь драугр совсем рядом.

– Постараемся проскользнуть.

Я не свожу с драугра глаз. Он настолько истощен, что я отчетливо вижу все его кости: от ключицы до ребер. Сорен говорил, что скелеты в прошлом были драуграми. Неужели они просто медленно истончаются?

Сорен старается его обойти, как вдруг драугр поднимает рог, едва не натыкаясь на нас. Черт. Пока драугр пьет, я вижу, как дергается его кадык, и у меня по спине бегут мурашки. Погодите. Драугров мучает лишь одна жажда...

Вода в реке красного цвета.

Я крепче цепляюсь за Сорена, вспоминая, как в моем сне озеро стало красным.

– Это кровь?

– Хлаут. Жертвенная кровь.

– Кровь животных? – осторожно спрашиваю я.

Он качает головой.

Меня охватывает отвращение. Все еще не верится.

– Как?

– Теперь Тиведен существует благодаря этому, – сурово сообщает Сорен. – Боги принимают жертвы, и в сердце леса поступает кровь. Поток то растет, то убывает в зависимости от силы магической клятвы.

Наверное, поэтому река не замерзает.

Внезапно мне кажется, что идти еще очень далеко.

Сорен продолжает путь по реке. «По крови», – напоминаю я себе, глядя на нее. В древности людей, может, и приносили в жертву, но теперь этого не делает никто. Унден консервативное, но не варварское место.

– Река почти пересохла, – замечаю я.

Вероятно, я права. Человеческих жертвоприношений больше нет. И, судя по виду этой реки, их не было давным-давно.

Вот что еще изменилось, пока Сорен спал.

– Почти, – многозначительно говорит Сорен.

У меня перехватывает дыхание.

– Сколько человек должно умереть, чтобы наполнить реку?

– Один, – отвечает Сорен. – Боги позаботятся о том, чтобы крови хватило на девять лет.

Я думаю об Амме. Как неожиданно она пропала. Как быстро прекратили ее поиски. Как поспешно объявили мертвой. Я думала, дело в халатности, на ее исчезновение просто не обратили должного внимания, а вдруг все гораздо серьезнее?

– Куда это вы направляетесь? – спрашивает низкий голос за спиной.

Сорен застывает на месте.

С бешено бьющимся сердцем я смотрю на кусок лигнита.

Он искрошился в пыль.

Мы с Сореном переглядываемся. Хотя защитный знак и разрушился, Сорен все еще крепко меня держит. И я не хочу, чтобы он меня отпускал. Его хватка неуловимо усиливается, словно он того же мнения.

Мы медленно поворачиваемся.

В реке стоит еще один драугр, облаченный в темные кожаные доспехи. У него борода и длинные волосы цвета серебра, а на голове корона из скрученных корней. Каждое плечо украшает по черепу, а широкую грудь обвивают кожаные ремни. На поясе висит большой костяной рог. Не узнать его невозможно.

Перед нами Горный король.

Глава двадцать первая

Передо мной стоит ужасный Горный король.

Я почти не дышу. Тот самый Горный король, пугавший меня в детстве, – прямо передо мной, не прячется в тени. Но вот лицо... его лицо мне знакомо. Сколько раз я видела его в воспоминаниях.

А как он смотрит на меня... будто узнает. Или думает, что узнает.

– Скага, – выдыхает он. – Дочь.

Этот голос.

Сорен ставит меня в реку.

– Рамундер.

Это имя. Горный король – отец Скаги. Основатель Ундена.

– Так ты наконец вернулся, – говорит Рамундер.

Разве такое возможно?

Я качаю головой, вспоминая Рамундера в своих видениях. Характер у него не без недостатков, но дочь он любил и по-своему старался обеспечить ей хорошую жизнь... Так же как и мой отец. Я вглядываюсь в его лицо, и кажется, что передо мной стоит папа.

– Ты все такая же юная, как в день моей смерти, – продолжает Рамундер. – Здесь время течет иначе. Мне кажется, что прошла целая вечность. Пойдем, Скага. Я ждал тебя.

– Это не Скага. – Сорен встает между нами, загораживая меня своим телом. – Ты ее не тронешь.

В его голосе звенит ярость, желание защитить, и у меня горят щеки.

– Что я, родную дочь не узнаю! – Рамундер склоняет голову набок. – Я не дам тебе снова сбить ее с толку. Тебе никто больше не подчиняется.

Сорен произносит угрожающе:

– Ты пожалеешь об этом, Рамундер.

Я до сих пор помню ненависть Рамундера, когда он, сжимая мертвое тело жены, поклялся отомстить Сорену. Теперь он драугр, но кажется, что ненависть только возросла. А если он Горный король, то должен быть сильнее Сорена.

– С тех пор как ты уснул, Тиведен изменился. – Рамундер вытягивает руки. – Теперь стало лучше, чем раньше. Мы пируем. Убиваем твой драгоценный народ, сколько хотим. Никаких законов нет. Теперь Горный король я.

Я медленно пячусь.

– То, что ты носишь корону, не делает тебя королем, – яростно отвечает Сорен.

Горный король подходит ближе, обнажая острые клыки. Медленно отвязывает рог от пояса и подносит к губам. Раздается оглушительный низкий звук, словно раскат грома. Он пробирает до костей, и я с криком затыкаю уши.

Камни приходят в движение, толкают меня вперед. Что это? Землетрясение? Нет...

В метре от меня из реки поднимается костистая рука, взметнув красный фонтан. Я изумленно смотрю, как скелет, извиваясь, будто червяк, выбирается на поверхность. Вокруг возникают другие. Их много. Слишком много. Чем ближе подходят скелеты, тем их больше, и я в страхе не могу отвести от них глаз. Ноздри обжигает невыносимая вонь гнили.

– Поймайте Скагу, – приказывает Горный король. – С Сореном я разберусь сам.

Черепа поворачиваются в мою сторону и глядят пустыми черными глазницами. Они клацают зубами, словно пытаются заговорить.

Сорен наносит удар Горному королю.

– Астрид, беги!

Стук сердца отдается в ушах, когда я бегу по кровавой реке. Ноги взывают к милосердию, но я не осмеливаюсь замедлить ход. И все же далеко убежать не удается. Костлявые пальцы, холодные, как сосульки, хватают меня за ногу.

Я падаю. Больно.

Перекатываясь, достаю из кармана пальто нож – из реки появляются другие скелеты. Я замахиваюсь, но лезвие скользит по кости. Ах! Чтоб тебя!

Скелет вырывает кинжал и отбрасывает в сторону. Костлявые руки хватаются за мое лицо, ощупывают глаза. О боже, глаза. Рамундер приказал меня поймать, а не убивать. Но я догадываюсь, что для скелета глаза – вещь ненужная.

Я вырываюсь, тянусь к камню, выступающему из мягкой прибрежной земли. Хватаюсь за него, руки трясутся, а скелет вот-вот укусит. Оскалив зубы, я с ужасным хрустом опускаю камень на череп. Отшвырнув монстра от себя, поднимаюсь. Получилось.

Еще один.

Скелет тащится через реку, подбираясь ближе.

– Черт! Как мне с ним справиться?! – кричу я.

– Отрывай кости! – кричит Сорен, борясь с Рамундером. – Или дави.

Ругаясь, я топчу кости ботинком. Скелет скрежещет, но не прекращает выворачиваться.

Все больше чудовищ с всплеском заходят в реку и несутся ко мне, а я даже с одним не могу разобраться.

Тяжело дыша, поднимаю голову.

В окружении скелетов стоит хульдра. Я ошеломленно смотрю на нее и не верю своим глазам. Ей, похоже, хочется прикончить меня самой. Но вдруг из ее пальцев вырываются побеги лозы и связывают скелетов. Те сопротивляются, клацая зубами.

Лоза стягивает их, давит, пока кости не ломаются, как ветки.

Связав противников, хульдра поворачивается ко мне. Глаза у нее словно темные лужи. Я медленно отступаю. Кинжал. Мне нужен кинжал.

Но ближе она не подходит.

– Помоги, – говорит она скрипучим голосом.

И кивает на... мой кинжал. Он лежит в грязи среди камней.

Еще один скелет кидается к ней со спины.

– Берегись! – кричу я, подбегая за ножом.

Спина хульдры раскрывается, и оттуда выскакивают корни, останавливая атаку. Корни толще лозы. Мощные. Скелет отчаянно пытается удрать по реке, слишком поздно поняв свою ошибку. Корни тащат его по валунам в разинутую спину. Кости ломаются, хрустят и исчезают.

Я вся дрожу. Мне не хочется, чтобы хульдра проглотила и меня. Она приближается, и меня охватывает ужас. Не могу сдвинуться с места. Не могу ничего придумать.

Одну волну нападающих сменяет другая с берега.

Хульдра отбивается корнями. Я уворачиваюсь от тянущихся рук и бросаю камни. Как следует прицелиться не получается, на кону моя жизнь. Бью, чем попало, наконец хватаю кинжал и быстро отхожу в сторону.

Кто-то резко дергает меня назад. Я с криком отлетаю, земля уходит из-под ног. Что за черт! Голову обжигает огнем... моя коса! Скелет держит ее, как веревку, и тащит меня через реку. Прямо к Горному королю.

Сорен бьет Рамундера по лицу, голова короля откидывается, он брызжет слюной. Отшатывается, вытирая челюсть, и бросается на Сорена. Они намерены сражаться насмерть, пока один из них не умрет.

Сорен блокирует удар.

– Астрид!

Я сражаюсь со скелетом, но костлявые руки обхватывают мои лодыжки. Тело напрягается, как тетива лука, готовая вот-вот лопнуть.

Неожиданно я падаю на камни.

Вокруг меня горы костей. Я набираю побольше воздуха и смаргиваю слезы, стараясь разглядеть, что происходит. Неподалеку стоит хульдра, из спины которой торчат корни, она отражает атаки скелетов.

– Уходи отсюда! – кричит Сорен.

Я поднимаюсь. Подгоняемая адреналином, бегу по реке, коса хлопает меня по спине.

Раздается ужасный треск.

Сорен рычит, и скалы отзываются рокотом.

От этого звука я останавливаюсь. Он ранен. Тяжело. Это пугает больше всего. Я оглядываюсь: Сорен падает на колени в реку. Пытается подняться, но ничего не получается. Он все еще не восстановил силы после долгого сна.

Над ним нависает Горный король.

Берег передо мной свободен. Я почти на месте. Нужно идти по реке, пока не дойду до Аммы. Этого хотел Сорен. Если вернуться и попытаться ему помочь, я могу никогда отсюда не выбраться.

Но Сорен был ранен, когда спасал меня.

И это не впервые.

Горный король склоняется над ним, безжалостно стискивая его горло.

Я вспоминаю обезглавленное тело Торстена. Сорена ждет та же участь, если я не вмешаюсь. Скорее. Я должна ему помочь.

Пока внимание Горного короля занято Сореном, я подкрадываюсь к нему сзади. Мне не хочется вредить отцу Скаги, ведь она его любила.

Но выбора нет. Не могу же я позволить ему убить Сорена. Вспотевшими ладонями сжимаю кинжал. Если я ошибаюсь и у меня ничего не получится, Горный король убьет нас обоих. Но если ничего не предпринять, Сорен погибнет.

А этого я не допущу.

С колотящимся сердцем я обеими руками поднимаю кинжал. Но не успеваю ударить, как Горный король сбивает меня с ног.

– Отец, перестань! – кричу я. Слова вырываются из моего горла. Только голос на мой совсем не похож.

Рамундер не слушает.

Он вонзает в Сорена когти.

– Возвращаемся в Троллькирку, – командует Горный король, бросая Сорена в реку. – Пошли, Скага. – Сорен не поднимается. Я потрясенно смотрю на него. – Не пойдешь по доброй воле, – добавляет Рамундер, – хульдра заставит.

Он хватается за бок. Значит, Сорен его тоже ранил. Хорошо.

А может, ну, может, мне закончить начатое Сореном?

Нужно попробовать. Даже если придется бороться с двумя противниками.

Я иду к Горному королю, пряча за спиной кинжал.

Хульдра следит за мной. Секунду я сомневаюсь, поможет она мне или помешает, но вопрос отпадает сам собой: корни из ее спины опутывают Горного короля.

– Я тебе приказал поймать Скагу, а не меня. – Он хватается за корень, как за веревку, и тянет хульдру к себе. Она опутывает его руки. – Прекрати немедленно, – командует он.

Хульдра сбрасывает корни, у нее нет выбора: она должна ему подчиниться. Но Рамундер связан. Я со всей силы вонзаю в него кинжал.

Я это сделала.

Тяжело дыша, отстраняюсь...

Горный король яростно ревет, стараясь освободиться.

– Задержи Скагу! – Темные глаза хульдры мечутся между нами, но она не двигается с места. – Как? Ты мне не подчиняешься?! – ревет Рамундер.

А я понимаю, в чем дело. Я не Скага.

– Беги! – кричу я хульдре, пока этого не понял Горный король.

Хульдра поворачивается и исчезает, шурша хвостом.

Она мне помогла. Но почему? Встряхиваю головой. По крайней мере, с ней бороться не придется. Горный король пытается вырваться из корней, но ничего не получается.

И тогда я наношу еще один удар. Горный король лежит неподвижно, но я колеблюсь. Он уже умирал раньше. Как же узнать, что я убила его безвозвратно?

Я смотрю на его тело и вспоминаю труп Торстена. Мышцы напрягаются.

На Торстена напало не чудовище.

Вполне вероятно, что это был человек.

Я роняю кинжал, он стукается о камни.

Сорен стонет, он сильно ранен.

– Сорен! – Подползаю к нему. – Как ты?

– Все хорошо, – стискивая зубы, отвечает он. – Драугра убить нелегко. Мне просто... Нужно передохнуть. Я так и не восстановился после...

Он закрывает глаза. У меня замирает сердце. Сорен тяжело ранен из-за моей семьи. Из-за сонного шипа. Из-за меня.

Погодите.

Я оглядываюсь на Горного короля, который лежит в грязи недалеко от нас.

Не уверена, что Рамундер мертв. Скага видела, как Рамундер вонзил Сорену в грудь топор, и Сорен выжил. Чтобы убить, нужно отрубить голову. Но как только я вспоминаю Торстена, меня рвет. Не могу себя заставить пойти на такое, даже если речь идет о Горном короле.

Рамундер затих. Пока.

– Пойдем, – говорю я Сорену. – Нам надо идти.

Сорен не шевелится, словно не слышит.

Глава двадцать вторая

Даже знай я исцеляющую руну, вряд ли смогла бы ею воспользоваться. Нужно просто остановить кровотечение. Но как?

Свистит ледяной ветер, холодный воздух щиплет кожу, но я не обращаю внимания. Сначала нужно отыскать рану, но вся туника покрыта черной кровью. Как, черт возьми, остановить кровотечение, если не знаешь, откуда идет кровь? Я беру кинжал и разрезаю промокшую ткань. Откидываю ее, обнажая мощные мускулы на груди, залитые кровью.

Вот она. Глубокая рана в животе.

Удар Горного короля продырявил Сорена насквозь, будто пуля огромного калибра. С такой раной... человек бы не выжил. Сорен стонет, и этот звук перебивает мои мысли. Нужно остановить кровотечение. Сейчас же.

Мне чудится, что Горный король откашливается.

Время не ждет.

Если я не поставлю Сорена на ноги, причем быстро, Горный король нас прикончит. Стиснув зубы, я отчаянно зажимаю рану так сильно, насколько могу. Через несколько секунд руки все в крови. Черт!

Сорен хрипит, но глаз не открывает.

Ладно. Ладно, это не сработало.

Не знаю, сколько осталось Сорену... если драугры, конечно, могут умереть.

– Сорен, послушай. Ты сможешь встать?

Опять хрип.

Приняв это за «да», я поддерживаю его, как могу. Он опирается рукой на мои плечи, и я стискиваю зубы. Это все равно что тащить его на себе, но мы делаем один шаг, потом еще один, прежде чем Сорен спотыкается и под тяжестью его тела мы падаем. Падаем в реку, связанные друг с другом. Его рука упирается мне в грудь и пришпиливает меня ко дну.

Мне бы быть поосторожнее, но сейчас я думаю только о Сорене.

Он не шевелится. Даже непонятно, в сознании ли он.

– Сорен?

Не слышно даже хрипов.

Ах ты черт! Я прихожу в ужас. Что же делать? Нужно отсюда выбираться, но я его не подниму, он слишком тяжелый. Пытаюсь высвободиться. Осмотревшись, вижу кровавый след на реке. Мы едва прошли несколько метров. Такими темпами нам отсюда не выбраться.

Горный король начинает приходить в себя.

Черт. Тру лицо руками. Я не могу бросить Сорена. Не брошу.

Отстраняюсь, рассматривая трясущиеся руки. Вся кожа в черной крови, ладони потрескались.

Вот оно. Моя кровь.

Когда мы впервые встретились с Торстеном и он лизнул мою щеку, кровь его исцелила.

Медленно убираю повязку и сжимаю кончик пальца. Морщусь от жгучей боли, но свежая кровь выступает из ранки. Держу палец около рта Сорена, на его губы капает алая капля, потом еще и еще.

Он стонет.

Стиснув зубы, я сжимаю палец крепче, но этого мало. Он морщит лоб, но глаза не открываются. Еще бы. Что ему эти несколько капель. Он потерял крови гораздо больше.

Не верится, что я собираюсь это сделать.

Расстегнув молнию пальто, опустив ворот свитера, я склоняюсь над ним, открывая шею.

– Пей, Сорен, – дрожащим голосом говорю я.

Затаив дыхание, я стою рядом с ним в неловкой позе. Интересно, будет очень больно? Сорен говорил, что я не заражусь, но ведь подхватить инфекцию все равно ничего не стоит. А еще он может перегрызть мне горло. Выпить всю кровь до последней капли. Но не бросать же его. Ему нужно снова увидеть Скагу. А мне Амму.

Укуса все нет.

– Сорен?

Если и это не сработает, не знаю, как мы отсюда выберемся.

Я опускаю голову, пока его холодные губы не касаются кожи, по спине пробегает дрожь, но он по-прежнему не шевелится. Я не чувствую его дыхания на шее. Не чувствую ничего, кроме паники, накатывающей волной.

– Давай, Сорен, – умоляю я.

В шею что-то вонзается. Зубы. Внезапная острая боль сменяется наслаждением. Я краснею, кожа горит под его прохладными губами. Сорен обнимает меня, притягивая к обнаженной груди, и тихонько стонет.

Боже!

Тело покалывает иголочками, я закрываю глаза. Это гораздо приятнее поцелуя или первого раза, когда он пробовал кровь. Он перебирает мои волосы и берет голову в ладони. Под его губами бешено бьется пульс.

А вдруг он не прекратит?

Отрывисто дыша, я отстраняюсь, чтобы понять, могу ли его остановить.

Он отпускает меня, шепча:

– Астрид.

Его губы в крови, острые клыки обнажены. Дрожащими руками я ощупываю шею. Он хотя бы в сознании. Облегченно выдыхаю.

– Подожди.

Он снова притягивает меня к себе и медленно слизывает кровь с ранки на горле.

– Спасибо тебе, – шепчет он, касаясь чувствительной кожи.

О боже. По рукам бегут мурашки. Сорен отстраняется, шею вновь щиплет ледяной ветер. Не хочу, чтобы Сорен останавливался. Я все еще чувствую его дыхание, как его руки крепко обнимают меня, притягивают к груди. Я мечтаю, чтобы он ко мне прикасался. Чтобы это не кончалось.

Я жажду большего.

Его рана постепенно затягивается, мышцы срастаются, и от некогда ужасной травмы остается лишь шрам. Наверное, она была слишком серьезной и не зажила полностью, или ему не хватило того, что я дала. Но больше не получится. У меня и так кружится голова. Я привыкла к тому, что у меня берут много крови, но сейчас нужно твердо держаться на ногах. Так что достаточно. У него есть и другие шрамы: на горле и ладони, к ним добавится еще один.

Некоторые раны вообще не затягиваются полностью.

Я стираю с него черную кровь и вижу огромную руну, похожую на татуировку. Руна замысловатая, растянулась от груди до живота. Я глажу ее, понимая, что именно о ней он рассказывал. Руна, превратившая его в драугра.

Под нами содрогается земля.

Мы переглядываемся. Вся эта нежить вчера ночью, наверное, пришла на зов Горного короля. Скоро нас догонят.

– Нужно идти, – тяжело дыша, решает Сорен. – Берег жертвоприношений где-то неподалеку.

– Стоять можешь? – спрашиваю я.

Он облизывает губы и старается сесть.

– Смогу.

– Тут не очень далеко, – говорю я, надеясь, что права.

Подаю ему руку, помогая встать. Кровотечение наконец прекратилось.

– Только... сознание не теряй. Я тебя не донесу. Ты тяжелее, чем выглядишь.

Он тихонько смеется, а я радуюсь.

Сорен опирается на меня, но я его не отталкиваю.

Мы движемся не очень быстро, как можем. Не знаю, сколько прошли шагов... я слежу за тем, чтобы он не поскользнулся.

Сорен прижимается ко мне, опираясь при ходьбе. Он так близко, что я чувствую запах мяты и мха.

Оглянувшись через плечо, вижу, что Горный король не сдвинулся с места.

Пока.

Лес расступается, открывая широкое пространство.

Не озеро. Перед нами простирается, исчезая в тумане, огромное болото. В грязи застряли останки драккара. Я вспоминаю рассказы Аммы о древних обрядах. Викинги сжигали корабли вместе с умершими точно так же, как боги поступали со своими павшими.

Но этот корабль не обгоревший, он гнилой. Его бока покрывает змеиная чешуя. Нет, не чешуя. Человеческие ногти. Ногти с пальцев рук и ног. От этого неприятного открытия бросает в дрожь. Голова дракона на носу ладьи тянется к небу, рвется на свободу в морские просторы. Но здесь она больше не нужна.

Похоже, мы добрались до Берега жертвоприношений.

Или того, что от него осталось.

Глава двадцать третья

Берег жертвоприношений совсем не такой, каким я его представляла.

Вместо бьющих о берег волн повсюду почти засохшее болото. Пейзаж укрыт хмарью, так что вдали ничего не разглядеть. Я осматриваю пустошь, моя кожа из-за тумана становится влажной, словно от слез. Не видно никого и ничего. Перед нами лишь брошенный прогнивший драккар и смутная тень Троллькирки, что маячит вдалеке. Встретим ли мы здесь Скагу?

Или Амму?

К глазам подступают жгучие слезы, но я их быстро смаргиваю.

– Волн не будет, потому что клятва, скрепленная кровью, давно не обновлялась, – наклоняясь ко мне, говорит Сорен. – Так что переберемся легко.

По крайней мере, не нужно карабкаться на ту ладью. И все же я колеблюсь, рассматривая берег. Передвигаться придется вовсе не по грязи, а по сгустившейся крови.

Перед тем как ступить в Тиведен, Сорен спросил, как далеко я собираюсь идти.

Даже здесь, у Берега жертвоприношений, мой ответ не изменился.

«Столько, сколько нужно».

– Замечательно.

Под ногами хлюпает. Несмотря на леденящий холод, жижа даже сквозь ботинки кажется теплой. Превозмогая отвращение, я продолжаю идти, делая один бесшумный шаг за другим.

– Это она, – шепчет кто-то за спиной.

Поворачиваю голову, но ничего не вижу.

– Она здесь, – тихо шепчет другой.

Осматриваюсь снова, но никого нет.

– Ты слышал? – спрашиваю я Сорена.

– Слышал что? – уточняет он.

– Она вернулась, – перешептываются голоса.

Внезапно туман вокруг нас рассеивается.

Берег озаряется солнечным светом, и я наконец вижу его отчетливо. Сквозь жижу пробиваются чахлые растения, а грязь скрывает скудные остатки крови. Впереди, в километре отсюда виднеется длинный дом.

– Смотри, – говорю я, выдыхая. – Наверное, пришли.

Там ждут нас Скага и Амма.

Я это чувствую.

Мы упорно движемся вперед, пока не доходим до длинного дома, окруженного нидстангами, шестами проклятия. Черепа лошадей наблюдают, как я осматриваю древнее строение без окон, совсем заброшенное. Крышу покрывает дерн, стволы подпирают кривые, сгнившие стены из дерева.

– Ты готов?

– А ты? – спрашивает Сорен.

Вспоминаю, как поднялась по ступенькам в дом Аммы в Ундене и обнаружила, что он пуст. Это было крушением всех надежд. И не знаю, на что надеяться теперь: что Амма будет здесь или что ее не будет?

Я очень хочу ее увидеть, но не уверена, что хочу найти ее здесь. На Берегу жертвоприношений. Ведь если найду, значит, Сорен прав насчет Ундена. Они принесли ее в жертву, так же как ранее пытались принести в жертву Скагу и других – больных и стариков.

Но если ее здесь нет, значит, я могу вообще ее больше не увидеть. И папа прав, письмо, которое она мне оставила, – это бред женщины, которая не в себе. Все это время я гоняюсь за несбыточной мечтой.

Заставляю себя кивнуть:

– Да.

Мы вместе подходим к прогнившему длинному дому.

Сорен тянется к дверной ручке.

Что скажет, увидев его, Амма? Что сделает Скага?

– Погоди, – останавливаю я его, хватая за руку. – Если мои родные на самом деле там, они могут быть не готовы к встрече с тобой. Позволь мне войти первой и все объяснить.

Сорен размышляет, глядя то на меня, то на дом.

И отступает.

– Ладно.

Мы переглядываемся, и я подхожу к двери. Хватаюсь за ржавую ручку. С конька крыши на меня смотрит белый как мел череп оленя.

– Будь осторожна, – напоминает Сорен.

Мне нечего бояться. Как бы то ни было, они все равно моя семья.

Вдохнув поглубже, я толкаю дверь. Она легко поддается и медленно, со скрипом отворяется. Я вхожу, и кожа покрывается мурашками.

Здесь темно, но пространство озаряет жуткий зеленоватый свет. Провожу пальцем по стене – гнилое дерево на ощупь похоже на бумагу, оно крошится и светится изнутри.

В некоторых местах оно покрыто грибком, который сияет ярко, как неоновые лампы. Этот свет заливает дом, окрашивая в тревожный, болезненно-зеленый оттенок, так что кажется, что видишь сон наяву. Я хожу по дому и чувствую себя самозванкой, будто вторгаюсь туда, где мне не место.

Каким бы маленьким ни казался дом снаружи, внутри он словно простирается бесконечно. Вдоль стен стоят лавки, накрытые мехами. Я иду по плотно утоптанному земляному полу, но так и не приближаюсь к противоположному концу. В центре дома натыкаюсь на длинный узкий очаг. Ботинки проваливаются в пепел.

Место напоминает дом Скаги, что я видела во сне. Он кажется заброшенным, как и ладья снаружи. Скаги тут нет. Да и Аммы тоже.

Во мне борются облегчение и разочарование.

– Сорен... – зову я, но тут замечаю какое-то движение.

Кто-то здесь есть.

Сердце уходит в пятки, и я замедляю шаг. В темном углу дома спиной ко мне стоит женщина. Ее внимание приковано к ткацкому станку, к гобелену из нитей, которые она старательно переплетает худыми, морщинистыми пальцами с длинными ногтями.

Даже в темноте ее движения выглядят уверенно.

Эти движения мне знакомы. Я уже понимаю, кто это, даже до того, как замечаю светлую косу, падающую на спину и сияющую в зеленом свете.

Затаив дыхание, неуверенно подхожу ближе.

– Амма?

Она поворачивается, открывая знакомое лицо. Лицо, которое я не видела девять лет. Амма выглядит старше, чем я помню. Она улыбается, кажется, вовсе не удивляясь мне.

Я смотрю на ее зеленоватую морщинистую кожу, не веря своим глазам.

Может, это еще одна хульдра. Или что похуже.

Но тут она произносит:

– Астрид, ты все-таки пришла.

Этот голос я не спутаю ни с каким другим. Это Амма. И она меня ждала.

Часть третья

Stafr til at vekja upp draug

Знак, воскрешающий мертвых

Глава двадцать четвертая

Амма счастлива, ее голубые глаза сияют. Я подхожу ближе и вздрагиваю. Ее губы растягиваются в улыбку, обнажая острые зубы.

Чем пристальнее я всматриваюсь, тем сильнее стынет в жилах кровь. Глаза... они всегда были карими, не голубыми. А кожа? Она больше не теплая и веснушчатая, а бледная, как у мертвецов, бесцветная.

Безжизненная.

Амма меня обнимает, но ее объятия бесстрастны, словно я попала в пургу, холод пронизывает до костей. Втягиваю в себя воздух, но успокаивающий хвойный запах сменился вонью гнилой плоти. Ее когти впиваются мне в спину.

Что это? Все не так. Она не Амма, которую показала мне хульдра, не Амма, которую я помню, теплая, улыбающаяся и надежная. Не та, что утешала, когда я разбивала коленки, играя на улице. Не та, что с любовью заплетала мне косу по утрам.

Эта не может быть Аммой. Потому что, если так, то Амма... об этом даже не могу и думать.

– Я знала, что ты меня найдешь, – хрипит она мне в ухо.

Отстраняюсь, подавляя рвоту. Нет, Амма. И осознание пугает больше, чем все, с чем я столкнулась в Тиведене.

– Какое сегодня число? – спрашивает Амма.

Я растерянно открываю рот, не зная, что сказать.

– Э-э... не уверена... – после затянувшейся паузы отвечаю я и достаю из кармана телефон, который, конечно, не включается. Похоже, вышел из строя, когда я упала в озеро. Прикидываю в уме: в Унден мы приехали тринадцатого, первую ночь я провела в доме Аммы, и еще где-то дней пять в Тиведене, так что... – Кажется, восемнадцатое. – Но потом я понимаю, что Амма пропала больше месяца назад, и быстро добавляю: – Восемнадцатое декабря.

– Значит, я пропустила твой день рождения. Но нам все равно будет что отпраздновать вместе. Я надеялась, что ты придешь раньше, но до двадцать первого у нас еще есть время.

До дня зимнего солнцестояния.

Я пристально вглядываюсь в Амму, пытаясь понять, что вижу, но словно смотрю в лицо незнакомке. Передо мной чудовище в дешевой маске, такое же неправильное, как Тиведен.

– Что... что с тобой произошло? – выдавливаю я вопрос. – Как ты стала... такой?

Амма хватает меня за плечи, впиваясь когтями, и улыбается.

– Ты нашла меня вовремя, Аста. Я знала, что найдешь.

– Почему ты... – начинаю спрашивать я, и тут дверь распахивается, пугая нас обеих.

Амма широко раскрывает глаза.

– Ты? Как ты здесь оказался?

Я поворачиваюсь и вижу в дверях Сорена. Он растерян.

– Что здесь происходит? – спрашивает он. – Где Скага?

– Амма, – медленно говорю я, но имя звучит неискренне.

Амма внимательно и испуганно смотрит на меня. Напряженно. Яростно. Такой же взгляд бывает на лице отца.

– Что ты наделала, детка?

Голос у нее тихий, серьезный.

Она смотрит на Сорена и добавляет:

– Это Горный король.

У меня замирает сердце.

– Ты ошибаешься.

Король – Рамундер, не Сорен. Но Амма теперь драугр... лгать не умеет, как и он.

Амма хмурится.

– Боюсь, что ошибаешься ты.

– Скажи ей, Сорен.

Он смотрит на меня с выражением боли на лице. Я жду, что он будет отнекиваться. Но он молчит. Не говорит ни слова. Потому что Амма сказала правду.

Земля уходит из-под ног.

Неожиданно все обретает смысл. В первую очередь то, почему его пленила Скага. Почему Рамундер претендовал на трон только теперь.

– Почему ты не сказал мне?

Сорена будто ранили.

– Не хотел, чтобы ты на меня смотрела, как сейчас. Не хотел, чтобы ты меня боялась, как в детстве.

Я широко открываю глаза.

– То был ты?

– Ему доверять нельзя, – шипит Амма, прежде чем Сорен успевает ответить. – Ты ему безразлична, Аста. Он тебя использовал, чтобы найти Скагу.

Амма ошибается. Поначалу, может, так и было, но теперь между нами нечто гораздо большее. Сорен спас меня. Я спасла его. А это что-нибудь да значит...

Сорен пробегает по дому и хватает Амму.

– Где она? Где Скага?

Я почти не узнаю его, хотя так же он двигался в ту первую ночь, когда я его нашла, когда он набросился на меня. Во время путешествия в наших отношениях многое изменилось. Теперь он снова сосредоточен на поисках Скаги и совершенно забыл обо мне, будто меня здесь нет.

Осознание не приносит ничего, кроме горечи. Может, Амма и права. Может, ошиблась я.

Амма самодовольно улыбается.

– Здесь ты ее не найдешь.

– Тогда где? – рычит Сорен.

– Ты меня неправильно понял. – Амма садится на корточки перед холодным очагом. – В Тиведене Скаги не было никогда. – Она берет горсть пепла и пропускает его сквозь пальцы. – Она давным-давно сгорела на костре, как когда-то Фрейя.

Запах пепла заполняет длинный дом, щекоча нос.

Сорен в панике.

– Не может быть.

Амма, улыбаясь, отмахивается.

– Восхищаюсь ею, она и тут тебя перехитрила.

Сорен бьет кулаком в стену, от его удара дом сотрясается, с приподнявшейся крыши сыплется пыль.

– Не может быть, – задыхаясь говорит он и прислоняется к стене, растопырив руку. – Она мне поклялась. Она не может...

У меня сжимается сердце. Даже зная, что он тот самый Горный король, чье присутствие пугало меня в детстве, я тянусь к его руке, хочу успокоить. Понимаю, как отчаянно он желал увидеть Скагу. Так же как и я хотела найти Амму. Как бы я себя чувствовала, если бы мы поменялись ролями? Если бы вместо Аммы здесь стояла Скага?

– Держись от него подальше, – требует Амма. – Не совершай ту же ошибку, что и Скага. Он заклятый враг нашей семьи. Тебе не надо было его будить.

– Я... я не знала.

– Конечно, не знала, Аста, – успокаивающе улыбается Амма, но от вида ее острых клыков я вздрагиваю. – Ты многого не понимаешь, но мы это исправим. Я тебя научу.

И все же я колеблюсь.

– Все, что я тебе рассказывал, – правда, – в отчаянии говорит Сорен. – Твоя семья лишала нас свободы. Они пленили меня. Они испортили жизнь в Тиведене.

– Ради защиты нашего дома, – отвечает Амма.

– Расскажи ей каким образом, – рычит Сорен. – расскажи о жертвах. Ты их приносишь до сих пор, исполняя кровавую клятву.

Сорен не врет. Но я не понимаю, о чем он говорит. Я думала, что жертвой стала Амма. Она умерла, но я не вижу на ней никаких ран. Зато вижу шрам на шее Сорена. Так почему он говорит так, будто жертвоприношения совершала Амма?

Сглотнув, я неожиданно вспоминаю слова старого Ульфа: «Мы никогда не забудем все жертвы, которые она принесла ради нашего блага...» Я посчитала, что он говорит в переносном смысле. Не буквально.

Амму можно было считать моей матерью. Она воспитывала меня девять лет, пока мы с папой не уехали. Но если она на Берегу жертвоприношений... Может, я ошибалась. Думала, что хорошо ее знаю, а на самом деле не знала ничего. У меня остались лишь воспоминания детства. Я была совсем маленькой. Насколько хорошо я знаю Амму?

– Кровавая река пересохла, – говорю я, пытаясь себя убедить.

– Не совсем, – возражает Сорен. – Кровь есть. Да ты сама видела.

Он... он прав. И Амма ничего не отрицает. Она подозрительно молчалива. Во мне что-то вот-вот сломается. Я по очереди смотрю на них и не нахожу слов. Внезапно не понимаю, кто они на самом деле.

Поворачиваюсь к Амме.

– Это правда? – Все во мне восстает против этих мыслей. Амма бы не стала. Не могла. Мне не хочется об этом думать, но истина – передо мной. Всегда была. «Кровавую клятву разрушать нельзя». – Сколько? – спрашиваю я.

– Спроси, скольких я спасла, – отвечает она.

Мои чувства трещат по швам.

Всю жизнь я любила убийцу. И что еще хуже, люблю до сих пор. Но не хочу. Уж лучше вырвать сердце... сердце, все равно ее любит, зная, кто она, что сделала. Я уже ищу причины ее простить, оправдать.

Я любила ее всю жизнь. Это так просто не вычеркнешь. Как бы ни хотелось.

Сорен подходит ближе.

– Ты говорила, что не похожа на свою семью, – умоляет он. – Помоги мне разорвать кровавую клятву, Астрид. Если Скаги нет, ты единственная, кто может это сделать. Не будь такой, как она.

Амма цепенеет.

– Кровавую клятву, данную перед богами, разорвать нельзя. Стоит ее разорвать, наша семья погибнет.

Я отхожу назад.

– Что?

Сорен ничего такого не говорил.

– Я очень долго над этим размышлял, – сообщает он. – Выход должен быть, вы должны выжить.

– Жертвоприношение – единственный вариант, – насмешливо отвечает Амма.

Никто из них не врет, но я могу поверить только одному. Все к тому и шло, и лишь одна я об этом не знала. Сорен хочет разорвать кровавую клятву, чтобы дать свободу себе и своему народу, даже если при этом погибнет моя семья. Амма хочет сохранить клятву, чтобы защитить нашу семью и дом, даже если для этого придется убивать людей.

А я должна сделать выбор. Так же как Скаге пришлось выбирать между семьей, домом и любовью к Сорену.

Кому я верю? Кому доверяю?

Никому.

Оба меня обманули. Предали.

– Пожалуйста, Астрид, – тихо просит Сорен. – Я не могу потерять и тебя тоже.

В его голосе звучит такое отчаяние, что у меня сжимается сердце. Я тоже не хочу его терять.

– Как ты можешь даже думать о том, чтобы ему помочь? – надменно спрашивает Амма. Она ждет, что я предам Сорена, как Скага. Ей все равно, хочу ли этого я.

– Он меня спас. Без него я бы погибла.

– Мы спасли друг друга.

– На тропе тебя бы защитила Фрейя, – объясняет Амма. – Как защитила меня, мою мать и всех до нас. Должно быть, он сбил тебя с пути.

– Мы заблудились из-за меня, не из-за него. И мне он нравится...

– Как ты думаешь, кто нравится ему? – медленно спрашивает Амма. – Ты или Скага?

Она как будто чувствует мою неуверенность. Сомнения, возникшие, когда мы с Сореном сблизились. Амма знает меня лучше, чем кто-либо, даже сейчас. Знает, что сказать.

– Я... я не знаю, – тихо признаюсь я.

Смотрю на Сорена, но он и сам не уверен. Мелькает воспоминание: его губы касаются моих. Я до боли прикусываю губу.

Как только Сорен меня увидел, он поверил, что я Скага. Потом он попробовал моей крови и встревоженно сказал: «Ты не Скага».

– Я думаю о вас обеих, – напряженно отвечает он.

Иногда я хотела бы быть Скагой. Ее Сорен вспоминает первой. Я сама видела, как он ворвался в длинный дом, пытаясь ее отыскать. Я для него на втором месте. И буду всегда.

Словно чувствуя мои сомнения, Амма добавляет:

– Я люблю тебя, Астрид. Ты нужна нашей семье. Нужна Ундену. Ты наше будущее.

Все это время я отчаянно хотела вернуться к Амме. Не только потому, что скучала или не попрощалась. Просто боялась, что никто не будет меня любить так, как она.

Папа не может смириться с тем, что из-за меня умерла мама. Он буквально заставляет себя меня любить. Амма помогла мне это увидеть.

И насчет Сорена она тоже права. Он никогда не полюбит меня так, как Скагу.

Она права всегда.

А теперь мы снова вместе, там, где нас не разлучит папа. Даже если она не такая, какой я ее помню, в моих жилах течет ее кровь. Раньше Амма говорила: «Без семьи мы ничто».

Я без нее ничто.

Мне нужны ответы, и дать их может только Амма. Она, как обычно, поможет мне все расставить по местам.

Сорен, может, не лгал мне, но и не рассказал, что Горный король – это он. Доверять ему я не могу.

Наверное, и раньше не стоило.

Не говоря ни слова, я занимаю место рядом с Аммой, и все, что сложилось между мной и Сореном, разлетается вдребезги. Семья всегда на первом месте. В это нужно верить. Если не верить, то останешься ни с чем.

Сорен смотрит на меня так, будто я ударила его ножом.

Точно так же он смотрел на Скагу, когда та выбрала Унден. Когда я увидела тот сон, то не смогла понять, почему она сделала такой выбор. Пока выбирать не пришлось мне самой.

– Не нужно. – В его голосе звучит боль. – Пожалуйста, Астрид.

– Я тебе нужна только потому, что ты не можешь заполучить Скагу!

Слова вырываются сами собой, прежде чем я могу остановиться.

– Неправда. Ты мне понравилась тем, что не похожа на нее. – Он говорит медленно, осторожно. Его слова отпечатываются в моем в сердце. «Понравилась». – И я не ошибся. Ты совсем другая. Ты гораздо хуже ее. Ты сама видела, что твоя семья сделала с лесом... и со мной. И все же выбираешь их.

Он назвал Амму убийцей... и он не врет. Но если Сорен – Горный король, скольких уничтожил он? Он убил мать Скаги, даже если это получилось случайно. Я не хочу потерять из-за него Амму.

– Она моя семья, – тихо отвечаю я.

Возможно, он прав. Возможно, я ее плохо знаю. Но хочу узнать.

Амма берет меня за плечо и уводит прочь.

– Оставь его, Аста.

– Ты от меня отвернешься? – с отчаянием спрашивает Сорен. – Не превращай меня в своего врага, Астрид. Умоляю. У меня было много времени обдумать свое прошлое и ошибки. Мне не хочется их повторять.

Амма печально качает головой.

Я смотрю на них.

– Извини, Сорен.

– Обращайся ко мне как положено, – холодно произносит он. Зло. Словно душит. – Обращайся ко мне как к Горному королю.

Я едва сдерживаю ужас. Здесь, в сумраке, его не узнать. Теперь это Горный король из моих бессонных ночей.

Сорен стремительно идет к выходу.

– Если тебе так хочется, будем врагами.

Он хлопает дверью так сильно, что дом дрожит. Я потрясенно смотрю ему вслед.

Встав рядом с Аммой, я сделала еще один выбор.

Превратила Сорена во врага.

Глава двадцать пятая

– Пусть уходит.

Амма кладет холодную руку мне на плечо.

Прикосновение не успокаивающее, не теплое, оно обжигает, как мороз. Я смотрю на дверь, не в силах вымолвить ни слова. Сжимаю руки в кулаки. Руки, которыми не так давно держалась за Сорена. Но тогда ощущение было другим. Его холод придавал сил, бодрил, не разрушал.

– Держись от него подальше, дитя, так будет лучше.

Лучше ли?

Без Сорена длинный дом кажется пустым. Я никак не могу привыкнуть к мысли, что Горный король – это он. Что именно его я боялась в детстве.

Все это время я шла с ним по Тиведену и ничего не знала. И, мало того, я в него влюбилась. От унижения горят щеки. Чувствую себя полной дурой.

Но Амма рядом. Спустя столько лет мы наконец вместе. Я рассматриваю ее лицо в поисках знакомого, привычного ощущения, но вижу лишь глаза, блестящие в сумеречном освещении. Это зрелище больше похоже на кошмар, от которого я не могу очнуться.

– А что насчет Йохана, а? – понимающе спрашивает Амма. – Между вами всегда была особенная связь.

Она улыбается, обнажая острые зубы.

– Когда-то была.

Не могу не вспомнить, какой неловкой вышла наша встреча и как много между нами изменилось. Не стоит ожидать, что люди и чувства со временем остаются прежними.

– Мы не виделись столько лет.

– Как и мы с тобой, – подчеркивает Амма. – А знаешь, он часто меня навещал. И спрашивал о тебе. Не забывал. Отношения меняются, а чувства нет. Их всегда можно восстановить.

– Наверное, – отвечаю я, вздрагивая от ее вида.

Ее улыбка гаснет.

– Бедняжка, да ты замерзла.

Мы обе понимаем, отчего я дрожу. Она берет меховую шкуру со скамьи, и я ее принимаю, подыгрывая. Накинув мех на плечи, я вспоминаю, как заворачивалась в плащ Сорена, и морщусь.

– Ой, Аста. Где болит? Что случилось?

Качаю головой.

– Что случилось с тобой, Амма? Как ты...

Умерла. Я не могу произнести это слово. Когда я пыталась объяснить Йохану, почему мне нужно найти Амму, я сказала, что она для меня останется одновременно и живой и мертвой, пока не узнаю, что с ней произошло. Когда я это говорила, то не представляла, что так может оказаться на самом деле.

Амма садится на скамью, и дерево под ее весом скрипит.

– Я все объясню. – Она гладит меховые шкуры. – Я так и не смогла решиться и написать тебе, что умираю, еще задолго до того, как пошла в Тиведен.

Я колеблюсь. Словно боюсь Аммы. Глупо. Отбросив эту мысль, опускаюсь рядом. У меня столько вопросов, ответить на которые может только она.

– Ты болела?

– Рак, – отвечает Амма.

Меня пронзает чувство вины. Значит, Линд был прав. До того, как мы приехали в Унден, мне и в голову не приходило, что она может заболеть. Мне казалось, что мы всегда будем вместе. Когда вырасту, я собиралась вернуться в Унден и наверстать упущенное за эти девять лет.

– А папа знал?

– Даже если бы и знал, что это изменило бы? Он бы не приехал. Не уверена даже, что он сообщил бы тебе о моей болезни.

У меня сжимается сердце. Она права.

– Именно поэтому у меня не было другого выхода, кроме как пойти в Тиведен, – продолжает Амма. – Я знала, что ты последуешь за мной.

Она знала, как на меня подействует ее исчезновение.

Знала, как отчаянно я захочу ее найти, что даже пойду в Тиведен...

– Ты умерла.

Амма долго молчит.

– Я должна была принести себя в жертву.

У меня слезятся глаза.

– Но почему?

– Чтобы ты стала следующей провидицей. Жаль, что не смогла помочь иначе, но каждая провидица должна пройти этот путь самостоятельно. Это особый ритуал, вроде паломничества, чтобы мы увидели, почему кровавую клятву нельзя разрушать.

Ох, что это еще за бред?

– Провидицей?

– Верховной служительницей богов в Ундене. Первой была Скага. – Она медленно поворачивает мою руку, проводя по ладони длинным когтем. – У каждого шрама своя история. Когда Скага принесла кровавую клятву вместе с Горным королем, она рассекла ладонь, и теперь ее потомки носят такую же отметину. Мы все связаны клятвой, которую она дала в тот день.

Я смотрю на шрам, который был у меня всю жизнь, но я не знала, откуда он появился. Амма вытягивает левую руку, на ее ладони – такой же шрам. Как же я раньше его не замечала? И у Сорена... у него такой же на ладони. Помню, как он протянул мне руку, и я ее взяла. Шрамы совпали идеально.

Но он не объяснил, откуда у меня мой.

– А теперь пришла пора тебе стать провидицей, – заканчивает Амма.

– Почему мне? – спрашиваю я, повышая голос. – А как же папа?

– У него есть шрам, но твой отец не может стать провидцем.

У папы тоже шрам? И опять-таки вряд ли его заметишь. Он ведь механик. Ремонтирует автомобили. У него шрамов целая коллекция. Даже если бы я обратила внимание, то решила бы, что он получил его на работе, а не из-за древней кровавой клятвы, которую принесла наша праматерь.

– Почему?

– Провидицей может стать только женщина. Как последний живой потомок, ты должна занять место Скаги. Все прошлые наши праматери так же выполняли эту обязанность в Ундене.

У меня невольно вырывается нервный смешок. Я всегда мечтала стать праматерью в Ундене, как Амма. Но тут другое.

– Надеюсь, ты не ждешь, что я кого-нибудь убью?

«Как ты?» – не договариваю я.

Между нами тяжелой тучей повисает недосказанность.

Амма не улыбается. Глаза глядят холодно и сурово.

– Я лишь делала необходимое, чтобы спасти бесчисленные жизни. И жду от тебя того же.

Она серьезна.

Я отдергиваю руку, но ее коготь быстро и резко, словно бритва, успевает оцарапать мне ладонь. Так же внезапно, как ее неожиданное требование. При виде крови я морщусь.

Ее голодные глаза не отрываются от моей ладони.

От ярко-красной крови, выступившей на ней.

Я быстро вытираю руку о пальто.

– Как ты стала... такой?

– Из-за кровавой клятвы, – отвечает Амма. – Горный король пожелал жить вечно со Скагой, и теперь все провидицы становятся драуграми.

Значит, Амма стала драугром из-за Сорена? И не только она. Если я стану провидицей, как она хочет, то закончу точно так же. Я считала, что любое существование лучше, чем смерть. Но теперь, увидев, во что превратилась Амма, сильно сомневаюсь.

Качаю головой.

– Он не мог...

Но вспоминаю, как Сорен был уверен, что Скага обязательно будет в Тиведене, и слова застывают на языке.

Сорен, похоже, ничуть не удивился, что Амма стала драугром. Удивился лишь тому, что не было Скаги. И, видимо, поэтому не сильно расстроился, когда я сообщила, что она умерла. Он уже знал, что она превратится в драугра.

– Конечно, – подтверждает Амма. – Он обожал ее больше всего на свете.

Сорен как-то сказал, что Скага была готова на все, лишь бы сохранить кровавую клятву. А что мог сделать он, чтобы остаться с ней? Он бы жил с ней вечно, если бы все получилось. То есть если бы она его не перехитрила.

– Горный король любил Скагу, но та любовь угасла, когда она предпочла Унден, – продолжает Амма. – Он объявил войну. Он уничтожил бы всю деревню, если бы Скага не обманула его, заставив принести кровавую клятву.

Я сомневаюсь, что все так просто. Сначала я думала, что он хочет отомстить за предательство Скаги. Но ошиблась. Сорен любил и Скагу, и Тиведен. Ему хотелось защитить свой дом так же, как ей – защитить Унден.

– Поэтому Скага его предала? – спрашиваю я.

– Это он ее предал, – сурово отвечает Амма. – Принеся кровавую клятву, Горный король понял, что больше не нужен Скаге. Он пытался разрушить клятву, чтобы разгромить ее дом и забрать все, что она любит. Ради нашего спасения Скага усыпила его сонным шипом.

Амма говорит это так твердо... словно цитирует священное писание, повторяет историю, передаваемую из поколения в поколение. Как я догадываюсь, для нее это правда. Только, в отличие от Сорена, ее самой там не было.

Хотя Сорен мне не рассказывал, кто он на самом деле. Кто знает, о чем еще он умолчал?

Мне почему-то трудно совместить образ Горного короля с Сореном. Сорен казался совсем другим. Он бывает и холодным, и жестоким, но мне не верится, что он способен на то, в чем обвиняет его Амма. Но опять же, я понятия не имела, что он Горный король.

Может, я не знаю, на что он способен.

– Сорен научил Скагу рунам. – И не только. Нашел ее в лесу, принес назад в Унден. Это я видела своими глазами. – Сорен... то есть Горный король... спас ей жизнь.

– Что? – резко спрашивает Амма. – Как тебе такое пришло в голову?

– Я... видела.

Она наклоняется ниже.

– Что-то я тебя не понимаю.

– Разве ты этого не видела? – медленно спрашиваю я.

– Видела что? – хмурится Амма.

– Жизнь Скаги. – Амма в замешательстве, поэтому я добавляю: – Я все время вижу про нее сны. У нее был дар передачи мыслей, да? Ну вот, она...

Я замолкаю. Если Скага сгорела, она не могла передавать мне свои мысли, как думал Сорен. Но откуда тогда взялись эти сны? Даже если это была не Скага, им должно быть какое-то объяснение.

– Ты велела мне идти ее тропой, да? – спрашиваю я, пытаясь понять суть. – Руны. Духовная связь. Когда я коснулась первой, я почувствовала связь с ней. Такое ощущение, будто ее вырезала я. Так казалось. И потом...

– Да ну, чушь, – отвечает Амма.

Она и раньше лишь отмахивалась, когда я рассказывала про Горного короля, приходившего ко мне, или когда я заболела. Неожиданно я снова чувствую себя маленькой. Вот сейчас она смотрит на меня, и на лице написано недоверие. В нем есть что-то унизительное, так же смотрели врачи до того, как мне поставили диагноз.

– Разве что... – Амма медленно качает головой. – Нет, конечно нет. Твои сны, скорее всего, сложились под влиянием леса. Или Горного короля. – Она хмурится. – Он наш враг, детка. Всегда был.

Мне так не показалось. Я вспоминаю, как он целовал Скагу, держа ее в объятиях, смотрел на нее так, будто, кроме нее, ничего нет. Как обещал, что сделает для нее все, а врать он не умеет... Хотя из-за огипты я не могу доверять тому, что видела, правда? А можно ли доверять Амме? Не уверена.

Чувствуя себя неловко, я меняю тему.

– Я думала, что Горный король – Рамундер.

– Ой, детка, – отвечает Амма, похлопывая меня по ноге. – Он только играл роль короля. Когда он погиб на войне, Скага превратила его в драугра. Позже, в отсутствие Сорена, она сделала его Горным королем. Дала ему корону из корней и костяной рог, которые раньше принадлежали Сорену, чтобы Рамундер защищал ее потомков, которые будут населять Тиведен после нее.

– Почему Скага себя сожгла?

Даже если ей хотелось наказать Сорена, все равно это перебор.

– Так же как Фрейя, Скага сожгла свое тело, чтобы возродиться вновь. Таким образом, Горный король не сможет ею повелевать и Унден будет под защитой.

– Почему ты не сделала то же самое?

Амма грустно улыбается.

– Потому что, – отвечает она и тянется к моему лицу когтистой рукой. Осторожно заводит за ухо выбившуюся прядь волос. – Я знала, что нужна тебе. И мой долг – подготовить тебя как нашу следующую провидицу. Кроме того, я слишком тебя люблю, чтобы бросить.

– Я думала, что бросила, – шепчу я.

– Ох, Аста. – Амма обнимает меня, обдавая зимним холодом. – Я тебя не бросала. И не брошу. Ты мне как дочь. У меня не было своей дочери. Что я тебе говорила? Прощания нам не нужны.

По моей щеке ползет слеза.

– Я тоже не хотела тебя бросать.

– Тсс, – тихо говорит Амма, медленно растирая мне спину. – Тебя увез отец. Но теперь мы снова вместе, здесь он нас не разлучит. Только это важно, моя храбрая Аста. Тебя больше не увезет никто.

Внезапно на меня наваливаются тяготы прошедшей недели, такой разбитой я себя давно не чувствовала. Все, через что я прошла, чтобы найти Амму: пробуждение Сорена, поход через Тиведен, нападение Торстена, спасение от хульдры, борьба с никуром, атаки каттакина, встреча с Рамундером...

– Я так устала, – вздыхаю я.

– Кто бы сомневался. – Амма ведет меня по дому. – Кажется, путешествие получилось долгим и трудным. И я уверена, что немалую роль в этом сыграл твой сопровождающий.

Она имеет в виду Сорена.

А мне кажется, что без него я бы не выжила. Сколько раз мы друг друга спасали. В конце концов, это не имеет значения.

– Пойдем со мной.

Она откидывает нити с костями, свисающие в дверном проеме в конце длинного дома, и ведет в отдельную комнату. Большую часть пространства занимает кровать с меховыми одеялами.

Амма проходит мимо длинного комода и указывает на нее.

– Теперь отдохни, Аста.

Я забираюсь на кровать, и мое тело ноет. Амма садится на краешек и набрасывает на меня меха.

– Все в порядке, – воркует она. – Здесь тебя никто не обидит.

Она подтыкает покрывало, словно я маленькая девочка. И на мгновение я вижу Амму из своего детства: с загоревшей кожей, блестящими карими глазами, терпеливой понимающей улыбкой. Веки тяжелеют и закрываются. Она все еще Амма, даже здесь.

Должна быть.

Глава двадцать шестая

– Что случилось, Скага?

Ко мне бросается Торстен.

– Это не моя кровь, – оцепенело говорю я, но Торстен оглядывает меня, все ли в порядке.

– Ты что, передумала выходить замуж? – с волчьей ухмылкой спрашивает Горм. – Невеста должна бежать к дому жениха, а не дальше.

За ним стоит весь Унден, ждут продолжения торжества.

– Праздника сегодня не будет, – объявляю я им.

Они обмениваются растерянными взглядами.

– Будет битва, – завершает мою мысль отец.

Он идет за мной. Тело Лив обвисло на его руках. При виде нее все шепчутся.

– Сегодня мы сражаемся со скрытым народом! – кричит отец.

Теперь встревожился даже Горм.

– Что случилось?

– Скрытый народ объявил Ундену войну. – Отец на минуту умолкает. – Они убили мою жену и троих наших. Их тела остались в Тиведене на дороге к Троллькирке. Принесите их, чтобы похоронить до начала битвы.

Отец шагает по грязной дороге с Лив на руках.

Горм спешит за ним.

– Куда ты идешь?

– Положу жену на кровать до похорон, – отвечает отец.

Горм тут же смолкает. Потом, вздыхая, обращается к помощникам.

– Принесите тела из леса, но будьте осторожны.

– Я тоже пойду, – говорит Торстен.

– Нет, – возражаю я. – Это опасно.

Я уже потеряла Лив. Не хочу терять кого-то еще.

Торстен поворачивается ко мне, хватая за плечо.

– Иди домой, Скага, и не беспокойся. Я займусь этим, чтобы вы могли погоревать.

Я смотрю на него и на отца.

– Очень хорошо.

Следую за отцом по улицам до нашего дома. Он молча заходит в спальню и кладет Лив на кровать.

Лив лежит там, как вчера ночью, когда я стояла над ней, держа сонный шип. Но я не могу себя убедить, что она спит, потому что она вся в крови.

– Пойду наточу топор, – говорит отец, слова даются ему с трудом.

Он исчезает в главной комнате, оставив меня одну с телом. По моим щекам горячими ручейками бегут слезы, и я понимаю, почему отец сосредоточился на ярости. Скорбь поставит его на колени. Он не может позволить себе горевать перед сегодняшней битвой. А все из-за меня.

Потому что глупая девчонка влюбилась в чудовище.

Вскоре дом наполняется скрежетом стали по точильному камню. Я стискиваю зубы и смотрю на Лив. Если бы вчера ночью я ее усыпила, она была бы жива. Руна, которая, как я боялась, могла убить, спасла бы ее. Если бы я сбежала, а не вышла замуж за Торстена, отец не пошел бы охотиться на Сорена, а Лив не последовала бы за мной в лес, когда я пыталась остановить отца...

Думать об этом невозможно. Такие мысли сводят с ума.

Но есть еще одна руна, которая поможет Лив.

Единственная, которую Сорен мне не показал. Запрещенная, способная оживлять мертвых. Та, которую родители испытали на Сорене. Он говорил, что использовать ее нельзя, но я в отчаянии. Он не показывал ее, но я столько раз проводила по ней рукой, что даже не счесть. Я знаю ее так же хорошо, как свое сердце.

Я не могу потерять мать. Не хочу.

Дрожащим пальцем рисую на Лив руну, используя для этого ее еще живую кровь.

Закончив, прошу Фрейю о помощи. Она всегда помогала мне в трудные минуты, а сейчас она нужна мне, как никогда. Я сделаю все, что она попросит, если у меня получится. Затаив дыхание, жду... Лив, как рыба, делает большой вдох и открывает... голубые глаза.

Ее руки с длинными когтями хватаются за горло. Там, где была открытая рана, остался лишь шрам.

– Скага? Что случилось?

У меня вырывается нервный смешок: я не верю своим глазам.

– Я не могла отпустить тебя к богам, когда ты мне так нужна, мама.

– Ох, Скага. – Лив обнимает меня, ее тело холодное, как лед. – Дочка моя.

Я прижимаюсь к ней. После запретной магии для меня нет ничего невозможного. Скрежет точильного камня прекращается.

В дверях появляется отец.

– Иди, помоги с... – Увидев нас, он роняет топор. – Лив? Это ты?

Она кивает.

– Твоя... наша дочь меня вернула, Рамундер.

Отец спешит через комнату, а я готовлюсь к взрыву ярости. Я использовала руну, хотя он запретил, и превратила Лив в драугра...

Он заключает в объятия нас обеих, притягивая к себе.

– Мои любимые. Клянусь, пока я дышу, с вами ничего не случится.

Мы вместе рыдаем, как в ту ночь, когда я вернулась из Тиведена живой.

– Готовы? – спрашивает отец.

Лив тянется за круглым щитом, на котором я вырезала защитную руну Агисхьялмр. От купола посредине щита отходят восемь лучей, похожих на трезубцы. Когда враг видит Шлем Ужаса, его охватывает страх и он не может нападать. Но Лив, касаясь деревянной планки с обратной стороны щита, отшатывается.

– Дерево, – с болью говорит она.

Ручка, похоже, вырезана из ясеня, а значит, Лив не сможет прикрыться щитом, теперь она драугр.

– Скага, лучше ты его возьми. – Отец кидает щит мне. – Будьте осторожны обе.

Я ловлю щит и киваю.

– И ты тоже.

Он намного тяжелее, чем я ожидала, словно предназначен быть еще и оружием. Я с уважением его оглядываю. Надеюсь, металлический купол в центре – тоже холодная сталь, способная причинить вред скрытому народу.

Подняв шлем, выхожу следом за Лив и отцом на улицу.

Солнце уже исчезло с неба, скоро будет темно, а с темнотой начнется битва. На улицах собираются мужчины и женщины, их копья и мечи готовы к бою. Они смотрят на отца, ожидая команды.

Заметив рядом с нами Лив, Горм столбенеет.

– Как это? Она была мертвой, как и другие. Мы видели это своими глазами.

– Я призвала магию матери, – просто отвечаю я.

– Ты идешь против природы. – Горм гневно плюет в мою сторону. – Дразнишь богов, оживляя мертвых. Они повернут наше оружие против нас.

– Хватит. – Отец поднимает руку, заставляя Горма замолчать. – Не хватало еще передраться между собой. Скоро нас атакует настоящий враг...

Вдали трубит рог, громко и басовито, словно гром.

Скрытый народ объявляет войну.

– К оружию! – кричит отец, поднимая меч к небу. – Отстоим Унден!

Торстен тоже здесь, кричит и потрясает копьем.

Остальные присоединяются к боевому кличу, поднимая оружие.

Пусть воин из меня никакой, но я тоже внесу свою лепту. Я отставляю мамин щит и медленно иду к деревянному забору, который окружает Унден. В таком виде это не очень надежная защита. Я достаю кинжал и вырезаю руну, «воспламеняющую», и капаю на нее кровью.

Над забором возникает пламя, взметающее золотые искры. Оно скользит по нему, как змея, но не пожирает древесину. Золотистые языки поднимаются все выше, быстро охватывая весь забор. Такого пламени я раньше не видела. Я протягиваю руку к мерцающему огню, но не обжигаюсь, а лишь чувствую тепло солнечных лучей.

– Это священный огонь моей матери, – заявляю я. – Фрейя поможет нам, как помогла мне на Троллькирке. Мы не проиграем битву, если богиня будет на нашей стороне.

Горм смотрит на меня во все глаза, но тянется к топорам. Даже он понимает, что сейчас не до слов. Пришло время битвы.

Я смотрю на огненную стену, жар согревает кожу, но из-за яркого пламени обзор плохой.

– Они приближаются, – громко, чтобы все слышали, предупреждает Лив.

Теперь слух у нее лучше человеческого.

– Всем приготовиться, – командует отец.

Тучи закрывают луну, неожиданно погружая нас в темноту. Огонь кажется еще ярче, таким ярким, что ослепляет. По лесу проносится странный ветер, он колышет деревья, гремит ветками, словно костями. Он кидается на нас, задувая пламя. Задыхаясь от дыма, я ничего не вижу. Только слышу их. Сотни воинов скрытого народа пробиваются сквозь землю. Со скрежетом и рычанием, от которых я содрогаюсь, они тучей выскакивают из леса и несутся к Ундену.

Впереди я мгновенно нахожу Сорена.

– Эту не трогать! – кричит он, показывая на меня длинным пальцем. – Скага – моя.

Увидев корону из переплетенных корней на серебристых волосах, я будто падаю в ледяную воду. С пояса у него свисает костяной рог, единственное оружие. Я вспоминаю историю, которую он мне рассказывал, и холодею.

– Ты Горный король?

Он склоняет голову.

– Не первый, но король. Скрытый народ избрал меня защитником, пока не вернется Всеотец.

Я думала, что он поделился со мной всеми секретами, но ошиблась. Теперь Сорен стоит передо мной, а за его спиной – армия. Я влюбилась в Горного короля и предала свой народ.

– Оттого, что ты разрушишь Унден, я не стану тебя любить.

Сорен протягивает руки, и поначалу мне кажется, что он хочет меня обнять за талию, но он достает из-за пояса рог.

– Ошибаешься, Скага, дело не в этом. – Он понижает голос, угрожая. – Я должен защитить Тиведен. Мне не следовало даже допускать существования Ундена, но любовь к тебе превратила меня в дурака, пока твой отец не напомнил, что люди всегда будут бессмысленно жестоки. Вам безразлично, кого вы убиваете. Вот и я буду придерживаться того же.

Сильными руками Сорен поднимает рог.

Лунный свет заливает отполированную кость, выявляя вырезанный на ней замысловатый узор.

– Сорен, не надо!

Я тяну руку к рогу, пытаясь его выхватить.

Он подносит его к губам... тем, что когда-то меня целовали.

Теперь они несут нам погибель.

Смотрю направо, где, сжимая топор, стоит отец. Рядом с ним Торстен с копьем наготове.

Слева обнажила зубы и когти Лив.

Поднимаю к груди ее деревянный щит. Я благодарна за то, что родители рядом со мной в начале битвы, и не важно, как все закончится.

Мы готовы защитить Унден от полного уничтожения.

Скрытый народ наступает волной, словно река, передвигаясь так молниеносно, что видно лишь мелькание в темноте. В ожидании удара мое сердце уходит в пятки. Теперь враг так близко, что я вижу их блестящие, словно точки, глаза. Нас отделяют секунды. Я напрягаюсь, закрываясь щитом, когда они прорываются сквозь забор, и щепки летят мне в лицо.

Мы с криками бежим навстречу нападающим и врезаемся в друг друга, словно мощные волны.

Глава двадцать седьмая

На меня смотрят сияющие голубые глаза.

Я сажусь в постели, и на лбу проступают капельки пота. В голове – Сорен и его армия, наступающие на Унден. Но смотрит на меня не Горный король. Амма. Она примостилась на краю кровати, на том же месте, где была, когда я заснула. Словно все это время сидела рядом, наблюдая.

– Долго я спала?

– Ой, я даже не знаю, – отвечает она. – Недолго.

Но мне кажется, что я проспала целую вечность. Желудок урчит.

– Ты, наверное, проголодалась. – Амма подает мне пачку с крендельками из рюкзака. – Этого пока хватит. У нас сегодня особые планы.

Значит, я потеряла целый день. Кладу в рот зачерствевшие крендельки.

– Наверное, придется подождать до завтра, – дожевав, говорю я.

Амма склоняет голову набок.

– Для чего?

– Чтобы идти домой.

– Ох, Аста, – печально улыбается Амма. – Теперь мой дом здесь. Вернуться в Унден я могу только в день зимнего солнцестояния.

Я моргаю.

– Что? Но я думала... ты сказала, что мы будем вместе.

– Мы вместе, – отвечает Амма. – Разве нет?

– Но мне пора домой, – медленно произношу я. – Скоро нужно делать следующий укол.

Не говоря уже о нормальной еде, ванной, теплой одежде. Но главное – сообщить папе, Йохану и Зури, что я жива.

– И ты будешь дома. В день зимнего солнцестояния.

Разговор закончен, так считает она.

Ну вылитый отец! Почему-то я никогда не задумывалась, откуда у него такая категоричность.

– А теперь пойдем, – зовет она, стягивая с меня теплые шкуры. – До дня зимнего солнцестояния нужно переделать кучу дел. Прежде всего подготовить тебя к встрече с нашими.

По коже бегут мурашки.

– Нашими?

Вылезаю из постели, но от усталости не чувствую ни рук ни ног.

Будем надеяться, что это не обострение.

– С нашей семьей, конечно, – улыбается Амма. – Мне нужно тебя представить, чтобы получить одобрение, прежде чем ты станешь следующей провидицей. Они тебя с нетерпением ждут.

Растираю руки через рукава пальто, чтобы согреться. Она говорит о предках, которые теперь стали драуграми.

Увидеть Амму в таком облике – это одно. Я ее хорошо знаю. А как реагировать на толпу мертвых родственников? Это не совсем нормально.

А что тут вообще нормального?

– А что, если они не захотят? – спрашиваю я, чувствуя себя неловко. – Не захотят одобрить, я имею в виду.

– Давай без паники, – отвечает Амма, выводя меня из дальней части длинного дома наружу. – Они полюбят тебя, как и я. Церемония выбора – это в любом случае скорее дань традиции. Она необходима лишь тогда, когда есть несколько кандидатов.

Как только я шагаю в ночь, в ушах звенит плеск воды.

Над головой висит полумесяц, окрашивая лес запретной синевой.

– Но все же нужно произвести хорошее впечатление, – продолжает Амма. – Судить будут не тебя одну. Как последняя провидица, я должна была тебя подготовить.

Я озираюсь, но вокруг никого нет.

Вдали маячит Троллькирка, длинный дом на ее фоне кажется крохотным.

С зазубренной скалы неподалеку падает мощный поток воды, собираясь в озеро. На коже капельками оседает туман. Вода окружена ароматными цветами, по лепесткам которых бегут прожилки, затемняющиеся к центру кровавыми пятнами.

– Белена, – улыбаюсь я. – Как та, что мы вместе сажали.

Амма кивает, улыбаясь в ответ. В отличие от тех, садовых, цветы в Тиведене одичали. Их покрытые листьями стебли вымахали невероятно высоко – выше моих плеч. Каждый цветок с мою голову. Они вдруг кажутся мне окровавленными лицами.

Потом я моргаю, и они снова становятся цветами.

– Пойди искупайся. – Амма машет морщинистой рукой на воду. – Скоро прибудут гости. Я приготовлю тебе чистую одежду.

С тех пор, когда я купалась в последний раз, прошла целая вечность. Я вся в крови и грязи, в поту, волосы перепачканные и спутанные. Амма уходит в длинный дом, а я скидываю пальто с кинжалом в кармане, снимаю свитер, джинсы и белье и стою в чем мать родила.

Остался только кулон с троллькрестом, тяжело улегшийся на ключицах. Я ощупываю изогнутую сталь. Для меня она полезна, но металл должен отпугивать скрытый народ. Теперь к ним присоединилась Амма и вся здешняя семья. Если выйти к ним в таком кулоне, что они подумают?

«Теперь тебе ничего не угрожает». Так сказала Амма.

Я снимаю амулет и кладу его поверх одежды.

Попробовав ногой воду, сразу же отпрыгиваю. Ледяная.

Но мыться все равно нужно, и я заставляю себя войти в озерцо. Ничего, привыкну, как, надеюсь, привыкну к Амме. Холод пробирает до костей, руки и ноги тяжелеют, когда я плыву глубже.

Ревущий водопад не заглушает мои мысли. Я ошибалась. Унден не приносил Амму в жертву, это она решила пожертвовать собой. Она стала драугром. Ради меня. Чтобы мы снова были вместе. Сидя в ледяной воде, от которой горит кожа, я словно чувствую, как меня окружает и переполняет ее любовь.

И мне больно.

Затаив дыхание, я бросаюсь под водопад. Струи мощно и безжалостно бьют меня по голове, плечам. С сокрушительной яростью водопада ко мне возвращаются слова: «Ты наше будущее». Я чувствую бремя этого ожидания. Как много на самом деле ложится мне на плечи. Сорен, наверное, тоже это понял. Поэтому и хотел, чтобы мы разорвали кровавую клятву, когда узнал, что Скаги больше нет.

Но я не могу.

Я должна стать провидицей. Такой выбор для меня сделали с рождения. Теперь я часть чего-то большего, чем я сама. Того, что продолжится после меня, словно река крови, текущая сквозь поколения, сквозь время. Древний водопад смывает все сомнения, страхи, и я бессильно стою под ним.

«Ты нужна нашей семье. Нужна Ундену».

Я выхожу из воды окрепшая.

Вдохновленная.

Амма ждет меня на берегу с длинной туникой в руках. Она улыбается. Кожу обжигает холод, но я почти его не чувствую, онемело все тело. Ноги сами несут меня к Амме. Одежда и кулон с троллькрестом исчезли.

Я, обнаженная, стою перед ней и дрожу.

Амма натягивает на меня грубую льняную тунику, ее длинные рукава и тепло как нельзя кстати после освежающего заплыва. Поверх туники я надеваю зеленое платье-фартук, и Амма скрепляет лямки на плечах парой замысловатых золотых брошек в виде черепах. Между ними висит нитка стеклянных бус с небольшим амулетом, на котором изображена Фрейя.

– Ты готова встретиться с семьей? – спрашивает Амма, надевая на меня кожаный пояс.

Она так туго его затягивает, что я морщусь.

Я не знаю, готова ли, но заставляю себя кивнуть.

Она улыбается.

– Отлично. Они скоро прибудут.

Передо мной вереница женщин, уходящая далеко в темный лес. Они похожи на привидения, бледную кожу освещает луна, придавая их белым платьям жуткий потусторонний оттенок. У меня так сильно колотится сердце, что я ощущаю вес брошек, которые давят мне на грудь. Женщин где-то около трех десятков, если не больше. Я тереблю влажную косу – нервная привычка, сохранившаяся с детства.

Амма стоит рядом.

– Не волнуйся, я познакомлю тебя со всеми. Постарайся запомнить имена и дар каждой.

– Дар? – удивленно шепчу я.

– С тех пор как Фрейя родила Скагу, нашей семье передалась магия богини – сейдр. Мы все обладаем этой силой, но проявляется она по-разному, в зависимости от индивидуальных способностей. А твой дар еще не проявился? – блестя глазами, спрашивает Амма.

По некоторым причинам мне не хочется упоминать о том, что я могу разрушать магию.

Амма смотрит на меня проницательным взглядом. Я медленно качаю головой. Она сдержанно улыбается.

– У некоторых дар проявляется позже, чем у других. Кто-то узнает о нем рано, но другим не так везет. Когда ты станешь провидицей, то узнаешь о своем даре. Ждать осталось недолго.

Амма берет мою руку в свою, как раньше, в детстве, когда мы гуляли, и она мне все показывала и рассказывала истории. И только сейчас выяснилось, что это не вымысел.

Я держу ее руку, стараясь не обращать внимания на холод.

Амма подводит меня к первой женщине.

– Это моя мать, Гудрун. Фрейя наградила ее даром предвидения.

Моя прабабушка.

Глаза Гудрун тусклые, скорее молочно-голубые, но взгляд проницательный и оценивающий. Интересно, что она видит, когда смотрит на меня. Видит ли мое будущее? Выборы, которые еще предстоит сделать? Я с трудом сглатываю комок. Что бы она ни видела, она разочарована. Мной.

Хотя Амма, похоже, этого не замечает.

– Мама, это Астрид, – представляет она меня с безошибочной ноткой гордости в голосе.

– Правнучка. – Резко кивает Гудрун. В ее голосе нет тепла. Совсем. – Удивляюсь, как это ты осмелилась предстать перед нами, – продолжает она, – после того как разбудила Горного короля.

– Мама, ну зачем ты так. – Рядом с ней стоит девочка-подросток. – Привет, Астрид. Я Хильда.

– Моя сестра-близнец, – вставляет Амма. В ее голосе необычная горечь. – У нас и дар был один и тот же.

Я широко раскрываю глаза.

– У тебя есть сестра? Ты никогда...

– Мне было девятнадцать, когда я умерла, – говорит Хильда.

Мы с двоюродной бабушкой практически одного возраста. Я смотрю на нее и на Амму. Близнецы. Одной шестьдесят, другой так и не исполнилось двадцати. Видеть их рядом очень тяжело. Представляю, каким ударом было для Аммы потерять сестру.

Хотя у Аммы была вся жизнь, чтобы оплакать сестру. Или она справлялась с утратой, как папа. Не говоря о ней, предпочитая вести себя так, будто ничего не произошло. Может, горевать не разрешала Гудрун.

Хильда тепло улыбается. Я рассматриваю ее, упиваясь каждой мелочью: серебристые волны распущенных волос, гладкая фарфоровая кожа, искорки в голубых глазах.

В моем возрасте Амма, наверное, выглядела точно так же. Но Хильда выглядит так, словно умерла совсем недавно, не как Амма и Гудрун, у которых отвисает гниющая кожа. Хотя она умерла задолго до них, разложение ее будто не коснулось.

– Приятно познакомиться, – говорит Хильда, протягивая руку.

Отвечая на пожатие, я замечаю длинный шрам на ее предплечье.

Гудрун сжимает ее плечо.

– Сначала провидицей избрали Хильду.

Амма морщится, словно разговор коснулся больного места. Она упомянула, что раньше провидицу выбирали. Но я не думала, что она говорит о себе. Она прошла через все это вместе с сестрой, но вместо нее выбрали Хильду. Неудивительно, что теперь она старается произвести хорошее впечатление.

– Она не продержалась и года, – раздраженно отвечает Амма. – Я прослужила провидицей десятки лет, дольше многих из вас. А ты по-прежнему напоминаешь мне об этом при каждой возможности, мама. – Амма, вздыхая, уводит меня. – Пойдем, познакомишься с более приятной публикой.

Мы, рука об руку, идем вдоль длинной очереди.

Она представляет меня своей бабушке, а также двоюродным прабабушкам и двоюродным прапрабабушкам. Здесь присутствуют все поколения, моя семья оказалась гораздо больше, чем я воображала. Некоторые улыбаются, обнажая острые зубы. Кто-то постарше, кто-то помоложе, разного роста и телосложения, с разными манерами.

Они драугры, но это мои родственники.

Мне, выросшей без матери, семьи всегда не хватало. Приветствуя своих предков, я ищу в них хоть какую-то мелочь, которая досталась мне: курносый нос, четкие скулы, округлый лоб, полные губы. Но нахожу лишь жуткие лица, без признаков жизни, восковые фигуры, взирающие на меня мертвыми глазами.

– Это Сигрид. – Амма останавливается перед женщиной средних лет с длинными серебристыми волосами. – Она тебе, наверное... очень дальняя родственница, скажем так. Фрейя наделила ее силой принуждения.

Сигрид кивает.

– Привет, девочка.

Мы продолжаем обход, и лица, имена, и дары путаются у меня в голове. У одной из женщин на лице глубокая рана, нанесенная мечом или топором. Однако смертельный удар ее не упокоил. Она протягивает мне одеревеневшую руку. Другая провидица выглядит обрюзгшей, словно утопленница. Когда она открывает рот, с посиневших губ хлещет вода.

Чем больше предков я вижу, тем больше понимаю, что если провидица умерла старой, то сейчас она выглядит чудовищно. От некоторых пахнет разложением. Прогнившая плоть провисает на теле.

У одной отвалилось пол-лица до самого черепа. Вначале я полагала, что, чем раньше они умерли, тем сильнее их затронуло разложение. Однако это не так в случае с Хильдой и провидицами, которые умерли молодыми. Значит, это зависит от чего-то еще.

Но от чего? Все они сделали один и тот же выбор. Все приняли свое предназначение, чтобы защитить наш род. Дом. От страшной догадки я холодею. Чем дольше они жили, тем больше людей принесли в жертву. Вот почему старые провидицы выглядят по-другому.

В конце очереди стоит самая старая из всех женщин. У нее морщинистая восковая кожа. Немигающие глаза. Из-под шелушащихся губ выпирают блестящие клыки.

– А я Дагни, – сообщает старуха. – Должна сказать, что ты поразительно похожа на мою мать.

Дагни шагает вперед и берет меня за руки.

Как только она меня касается, перед глазами мелькают видения: я с криком бросаюсь в бой, я вся в поту, и Торстен держит меня за руку, а потом я держу плачущую малышку...

– Это она. – Дагни выпускает мою руку. – К нам вернулась Скага.

Вот только не это. Я качаю головой, коса мотается из стороны в сторону.

– Я не...

– Наконец ты вернулась. – Глаза Дагни сияют от восторга, когда она осматривает мое лицо. – Как я мечтала увидеть тебя снова, мама.

Я с трудом сглатываю ком в горле. Дагни выглядит старше Аммы, и слышать, как она называет меня мамой... мягко говоря, странновато. Глядя на меня, она видит Скагу, как когда-то Рамундер, Торстен и даже Сорен. Мне ли не знать, как иногда отчаянно хочется увидеть свою мать, хоть на мгновение.

– Мне очень жаль, но...

– Мама возродилась! – громко, чтобы все слышали, объявляет Дагни. – Все произошло так, как она предрекла.

– Как и богиня, – с благоговением говорит Амма.

– Что? – Я моргаю раз. Два. – О чем вы вообще говорите?

Провидицы перешептываются.

– Да она еще ребенок, – усмехается Гудрун.

– Мама тоже была такой, – не уступает Дагни.

– Вероятно, поэтому пришлось ждать целое поколение, пока родилась девочка, – заявляет Амма, ее волнение растет с каждым словом. – Ты возродившаяся Скага.

Они ошибаются. Что правда, то правда.

– Это невозможно, – качаю я головой.

– Чего тут невозможного? Скорее невероятно. – Амму переполняет гордость. – Я всегда считала, что ты особенная, Аста.

У меня сжимается сердце. Конечно, я всегда мечтала услышать такие слова... кто не мечтает? Но не по такому поводу. Дела Скаги достойны не похвалы, а лишь отвращения. Она уничтожила множество людей, как и остальные провидицы. Я бы такого не сделала. Не смогла бы. И не собираюсь.

– Я – это я, – возражаю я, не в силах скрыть предательские нотки. – Тебе ли этого не знать, Амма.

– Мы далеко не так индивидуальны, – отвечает Амма. – У людей много составляющих: тело, мышление, жизненная сила, судьба.

– Даже необязательно судьба, – поправляет Дагни. – Скорее везение или удача. И тогда можно воплотиться в одном из потомков. Фрейя дала мне дар видеть людей такими, какие они есть на самом деле. Я вижу эти части отдельно от целого. Ты унаследовала не только внешность моей матери, но и ее судьбу.

Судьбу. Я отхожу от Дагни, у меня дрожат руки. Неужели мне предназначено найти Сорена?

Неужели суждено его предать, так же как предала Скага?

– Ты – это она, – заканчивает Дагни.

Не верю. И не хочу верить.

– Нет.

Как только слово слетает с языка, я начинаю сомневаться. Как бы мне ни была ненавистна эта мысль, она объясняет, почему мы со Скагой похожи. Почему все принимают меня за нее. Если слова Дагни правдивы, тогда это не ошибка. Они правы.

– Она совершенно не такая, как Скага, – сердито отвечает Гудрун. – Девочка, может, и похожа на нее внешне, как вы считаете, но умом сильно отличается.

Я отчаянно цепляюсь за ее слова.

– Это правда, я...

– А как насчет тех видений из прошлого, а? – спрашивает Амма.

– Это... это просто сны, – отвечаю я, пытаясь убедить нас обеих.

– Не сны, – говорит Дагни со знающей улыбкой. – Воспоминания.

Звон в ушах все громче, вскоре я совсем никого не слышу. Как тогда, когда я впервые услышала диагноз, я не понимаю их слова. Кружится голова. Если они говорят правду, то мое ли это тело?

И есть ли хоть что-нибудь мое?

Гудрун сердито смотрит, как некоторые провидицы обступают меня.

– Скага, – шепчут они, протягивая ко мне руки, словно могут прикоснуться к Скаге.

Словно все хотят взять с собой кусочек меня. Меня будто разрывают на части, отрывают конечности. Не тело, а ощущение моего «я». Мою личность. Мою волю.

Меня касаются холодные руки, на каждой такая же метка, как у меня, и я понимаю, что это мое наследие. Наследие шрамов. Скага оставила свою метку на каждом из нас, на всем нашем роде, сделав нас теми, кто мы есть, и явно и незримо. Но самую большую метку она оставила на мне. Я всегда думала, что унаследовала болезнь от мамы, но, может быть, я получила ее от Скаги.

Без Скаги меня бы не было на свете.

Никого из нас.

«Семья – это навсегда» – так говорила Амма. Передо мной простираются поколения и целые жизни. Я вижу их своими глазами... В груди борются благоговение и ужас. Все это время Сорен отчаянно искал Скагу. А она была во мне, в том месте, где не украсть и не заблудиться.

В моей груди бьется ее сердце, по жилам течет ее кровь, в голове роятся ее воспоминания. Она всегда во мне, куда бы я ни пошла.

Даже если бы я захотела, от нее никуда не деться.

Глава двадцать восьмая

– Что ж, пора тебе стать следующей провидицей.

Амма поворачивается ко мне, а предки выстраиваются в ряд. Я чувствую значимость ее слов, ее ожиданий, они обрушиваются на плечи, словно водопад. Не понимаю, кто я теперь, а Амма уже настаивает, чтобы я стала кем-то еще.

Мне не хочется быть ни Скагой, ни провидицей, я на это не напрашивалась.

– Прямо сейчас?

Смотрю на руки, но они будто не мои. Шрам на ладони неожиданно кажется омерзительным. Он болит, словно свежая рана.

Амма кивает.

– Ты совершишь блот[22].

Голова идет кругом. Через секунду я соображаю, что слово означает кровавую жертву. Кровавая река, текущая через Тиведен. Берег жертвоприношений. Долг провидицы. Я боюсь его больше любого чудовища. Именно я за все это в ответе.

Когда я была Скагой, я совершила много ужасного... только ничего не помню. Теперь Амма просит меня сделать больше.

– Что за жертва? – Вопрос сам слетает с языка.

Она испытующе смотрит на меня.

– Кабан. Священное животное Фрейи. Принеся его в жертву богине, ты примешь кровавую клятву как свой долг и официально станешь провидицей.

Я с ужасом смотрю на нее:

– Ты хочешь, чтобы я убила зверя?

Наверное, надо радоваться, что меня не просят убить человека.

Пока.

Зверь – тоже живое существо. Он не заслуживает смерти. Я не то что убивать, но и обидеть животных не могу. Если я заберу жизнь, любую, я приближусь к той, кем была в прошлом воплощении. А я что-то не уверена, что хочу стать такой. Амма не просто так заставляет меня принести в жертву зверя. Она хочет, чтобы я пожертвовала собой.

Отшатываюсь от нее.

– Не могу.

Провидицы шепчутся. Волнение растет.

– Видишь? – фыркает Гудрун.

– Это все равно что разделать тушу, – твердо говорит Амма. – Ни одна часть не пропадет. Мы предлагаем его жизнь богине, освящаем себя его кровью, а потом ты будешь есть мясо.

Сглатываю комок в горле. Не скажу, что я никогда не ела мяса, но покупать его – совсем не то же самое, что и свежевать животное. Получается, я отниму жизнь своими руками.

– Я... я не знаю.

– Это твой долг, – говорит Амма, хватая меня за руку. Ее когти впиваются мне в кожу. – Если не выполнить кровавую клятву, все мы, стоящие перед тобой, прекратим существовать. Каждая провидица будет стерта с лица земли, словно мы никогда не жили, и никто о нас не вспомнит.

Ее слова выбивают воздух у меня из легких.

– Ты хочешь сказать, что я тебя забуду?

Амма сурово кивает.

Я потеряю не только Амму, но и память о ней? Я отступаю. Эти воспоминания для меня очень дороги. Я так крепко и так давно за них держусь, что они стали неотъемлемой частью моей жизни, и я не знаю, кем буду без них. Без нее.

– Этого требует богиня, – говорит Гудрун.

– Мы все принесли такую жертву, – добавляет Дагни. – Теперь твоя очередь.

Прикусываю губу. Став провидицей, я разделю их судьбу. А если кровавая клятва не будет исполнена, погибну вместе с Аммой и остальными провидицами.

Их холодные и пустые взгляды обращены ко мне. Отважившись на этот шаг, я не только стану провидицей, я превращусь в Скагу. Более того, получу все, что у нее было: обязанности, желания, судьбу. От одной этой мысли меня мутит.

Я смотрю на длинную очередь предков: их столько, что цепочка протянулась от озера до дома. Если я не выполню долг провидицы, все они исчезнут с лица земли, включая Амму. Я столько перенесла, чтобы ее найти... и не могу ее потерять. Какой бы выбор я ни сделала, я теряю что-то существенное.

– Ладно, – соглашаюсь я.

Едва произношу это, как понимаю, что совершила ошибку, хотя это невозможно.

– Не успеешь оглянуться, как все закончится, – ободряюще улыбается Амма.

Мое смущение растет, когда предки передают из рук в руки факел, который принимает Амма. Она не отшатывается от языков пламени и не отстраняется, как Сорен от костра. Амма, похоже, не боится, будто забыла, что она не человек.

– Осторожно, Амма.

– Огня нечего бояться, – утверждает она.

«Богине», – чуть не вырывается у меня. Не драугру.

Но она опережает меня:

– Сама Фрейя сгорала трижды и трижды возрождалась. – Амма вручает факел мне. – А теперь, как мы знаем, и Скага.

Пламя трещит и щелкает, но даже его жар не унимает страха, пронизывающего до костей. В прошлой жизни я была Скагой, но в этой я себя ею не чувствую. Все это для меня в новинку. Что, если я повторяю ее выбор? И совершаю те же ошибки?

Провидицы медленной процессией направляются в лес. Когда они проходят мимо, факел выхватывает их лица, резкие тени превращают их в черепа. Даже в окружении семьи Тиведен не кажется мне безопасным.

Отбрасывая сомнения, следую за Аммой.

– Куда мы идем?

Между деревьями мелькают тени, когда я прохожу мимо, и кажется, что сосны кружатся, хотя их ветви согнулись под тяжестью снега. Это тревожит, будто Тиведен склоняется перед Скагой. Амма долго молчит, слышен лишь шелест деревьев.

– К Троллькирке. Церкви троллей.

К тому месту, где Скагу оставили, принеся в жертву.

Туда, где находится трон Горного короля.

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, пока не чувствую, как рот наполняется резким привкусом крови. Интересно, как я предстану перед Сореном? Я, которую он все это время искал. И дело не только в этом. Я его предала, пленила. Даже если я этого не помню, факт остается фактом.

И я могу предать его снова.

– Нельзя ли найти какое-нибудь другое место? – спрашиваю я.

– Вершина горы – это старинный алтарь, – объясняет Амма. – По традиции провидица приносит первую жертву там, где оставили умирать Скагу.

– Но ведь там будет Горный король, – содрогаюсь я. – Разве это не опасно?

– Я хочу увидеть своими глазами, кто сейчас сидит на троне.

Последний раз, когда Сорен и Рамундер встретились, Сорен был тяжело ранен. Если они сражались опять... Сорен, может, уже мертв. Мне не хочется, чтобы это было так, хотя вроде должна радоваться. Сорен – Горный король. Так почему даже от мысли, что он ранен, сжимается сердце?

А эта боль... Непонятно, чья она. После всего, что Скага сделала Сорену, почему кажется, что она не желала ему вреда? Может, именно из-за нее меня к нему тянет? Не из-за Тиведена или могущества Скаги, а потому что она – это я.

Мое сердце знало его, даже когда его не знала я.

Крепче сжимаю факел.

– Если там Сорен, разве он не остановит...

– Мы исполняем ритуал под видом подношения у Троллькирки. Кто бы ни сидел на троне, Горный король не может отказаться от жертвы. Таково условие, которое Скага добавила, чтобы закрепить кровавую клятву. Так что ты принесешь жертву, предложив ее Горному королю, и в то же время станешь провидицей. Только так можно быть уверенным, что он нам не помешает.

Выходит, мне не просто придется принести в жертву животное. Я должна буду это сделать на глазах у Сорена.

«Ты не Скага», – однажды сказал мне он. Хотелось бы верить.

Но сейчас он увидит меня такой же, как она: сжимающей кинжал, весь в жертвенной крови. И я уж точно не буду отличаться от Скаги.

Над нами, как божество, окутанное промозглым туманом, маячит огромная гора. Ее длинная тень накрывает нас, окружая тьмой. Я стою у подножия и чувствую, что бывала здесь и все это уже видела. Это Троллькирка.

– Идем, – зовет Амма.

Мы поднимаемся по склону, и с каждым шагом местность становится все коварнее. Полыхает факел, огонь освещает валуны, покрытые лишайником. Я взбираюсь на Троллькирку, как когда-то Скага. Подгибаются колени. В отличие от Скаги я не связана веревкой, которая натирает запястья до крови, и никто не ведет меня к алтарю, как животное. На этот раз я не жертва.

Даже если после жертвоприношения я не останусь прежней, я спущусь с Троллькирки.

Будем надеяться.

– А что мы будем делать, если на троне сидит Рамундер? – тяжело дыша, спрашиваю я.

– Надеюсь, так и есть, – отвечает Амма. – Его интересы совпадают с нашими: он хочет защитить Унден. Он, может, и называет себя Горным королем, но служит заветам Скаги, как и мы.

Мне что-то не хочется встречаться с Рамундером... после того, что я с ним сделала. Это почти как с отцом. Наговорила со злости кучу гадостей, но нарочно никогда его не обижу.

И опять же, как бы жестоко я ни поступила с Рамундером, Сорена я обидела намного сильнее.

Он до сих пор стоит у меня перед глазами. Как он смотрел на меня в последний раз, когда мы виделись. Какое страдание было написано на его лице. Точно так же он когда-то смотрел на Скагу. Никогда не забуду полное ненависти обещание, которое он дал ей... мне.

Уж и не знаю, что нам обеим с этим делать.

Камни будто шевелятся под ногами. Нет, не камни, а древние существа, которые спят, свернувшись клубочком. Амма перешагивает через одного из них, не обращая внимания. Если вообще замечает. Я иду за ней следом. Чем выше мы поднимаемся, тем больше сияющих золотых глаз наблюдают за нами из темноты.

– Ты их видишь? – спрашиваю я, сжимая факел.

– Тролли, – отвечает она. – Прячутся в пещерах и расселинах, а внутри горы у них королевство. Сама Троллькирка когда-то была первобытным великаном. Волшебным светом Фрейя превратила его в камень.

Мы добираемся до вершины, и от залитого лунным сиянием леса у меня перехватывает горло. Передо мной Тиведен – бесконечное море деревьев. Нарушает картину лишь Берег жертвоприношений, голый и разоренный. На такой высоте кажется, что протяни я руку, и на ладони окажется луна. И я стану богиней, такой же всемогущей, как Фрейя.

Вдали виднеется Унден, и я понимаю, как далеко отсюда Йохан и папа. Как невозможно далеко Стокгольм и Зури, словно годы, что я провела там, прошли в другом мире.

Внезапно чувствую себя такой бесприютной. Почти так же, как Скага, когда ждала смерти, брошенная всеми, кого любила. В отличие от нее, я выбрала это сама. Только так я могу защитить любимых людей, но почему мне так одиноко?

– Позволь мне вести переговоры, – предлагает Амма.

Я внимательно рассматриваю Троллькирку. Факел освещает зазубренные скалы, которые отбрасывают длинные тени, простирающиеся по камням, словно тонкие костлявые пальцы. При дрожащем свете место выглядит ужасно. Огонь искажает восприятие, я осматриваюсь, узнавая гладкий плоский камень.

Древний алтарь.

Меня охватывает страх. Я растираю запястья, чувствуя, как грубы впившиеся в них веревки. Как холоден камень, где лежу я, беспомощная. И другие люди, такие же, как я и Скага, годные лишь на то, чтобы стать жертвой. Обуза.

Так было, пока Скага не нашла способ прекратить это раз и навсегда. В том жестоком мире могущество было единственным способом защитить себя и родных. И она распорядилась им, как смогла. Теперь я приношу жертву вместо того, чтобы ею стать.

Так почему же я до сих пор чувствую непомерную тяжесть вины?

Из темноты выползает скрытый народ. Сначала появляются тролли. У некоторых суровые неподвижные лица, прекрасно вписывающиеся в горный пейзаж. Другие очень похожи на людей, разве что отличаются от них красотой и оленьими рогами. Впереди ковыляет маленькая старушка, ее согнутая спина покрыта одеянием из мха. Много хульдр, у них лица разных оттенков коры: от белой березки до темно-коричневого дуба, и у всех мшистые волосы разной длины.

Хульдры, которая мне помогла, среди них нет.

Этот народ очень древний, гораздо древнее Сорена. Они всегда обитали в Тиведене и будут обитать. Изначальные духи леса, созданные самим Всеотцом богов. Остается только гадать, как Сорен впервые надел корону из корней, даровал ли ему ее народ или он ее у них отобрал.

Тяжело сглотнув комок в горле, я оглядываюсь на Амму.

Она замирает. Другие провидицы подходят ближе, обступая нас защитным кольцом.

– Хватайте их, – эхом отражается от валунов низкий голос.

Сорен... или Рамундер? Медленно поднимаю голову к трону из скелетов. Не знаю, кого я хочу найти. Там кто-то сидит, наблюдая с такой высоты, до которой не доходит свет факела. Верхушки деревьев вокруг него заливает лунное сияние, освещая серебристые волосы и длинные клыки.

Сорен.

Я вижу его, и с души падает камень, хотя все должно быть ровным счетом наоборот. Мои глаза привыкают к темноте, облегчение отступает, как волна, сменяясь ужасом. На голове у него корона из витых корней. Выражение лица суровое. Губы злобно сжаты. Это тот, кто поведет армию на Унден. Тот, кто повинен в бессонных ночах моего детства. Только почему – мне непонятно до сих пор.

Сорен сжимает подлокотники трона, выставляя напоказ когти. Он восседает в скелете огромного существа, чьи ребра в открытой грудной клетке служат спинкой для трона.

Я в ужасе. Если на троне Сорен, то что произошло с... Рамундером. Его тело стоит на коленях рядом с троном. Без доспехов, со вспоротой спиной. Ритуальное наказание, предназначенное членам королевской семьи, прямо как в сагах. Когда Амма мне об этом рассказывала, я и представить не могла, как ужасно это выглядит на самом деле.

До сегодняшнего дня.

При виде него у меня ноет в груди. Я все еще чувствую, как он тяжелой рукой гладит по голове дочь, когда ею доволен. Слышу любовь в голосе, когда он зовет ее малышкой. На секунду мне кажется, что передо мной папа.

Но, моргнув, снова вижу Рамундера. Мне вдруг кажется, что его грудная клетка слегка вздымается. У меня по спине ползут мурашки. Наверное, это воображение. А может, Рамундер еще жив.

Страдает, живет в невообразимой агонии. Муки Рамундера намного хуже смерти.

И рядом с ним уже не Сорен. Это Горный король.

Мою душу обуревает ненависть – не Скаги, а моя. Этого я не могу ему простить. Мы враги.

А может, и всегда были.

– Дедушка! – кричит Дагни, бросаясь к Рамундеру.

Но не успевает, тролль сбивает ее с ног.

Меня хватает за плечи хульдра, я вырываюсь, но она толкает меня на камни, принуждая упасть на колени. Я роняю факел, который катится по скале. Других провидиц придворные Сорена тоже ставят на колени. Хульдра тянет меня за волосы, опуская лицом к камню, пока я не падаю ниц перед королем, как остальные провидицы.

Как Рамундер.

– Погоди, – быстро говорит Амма, отталкивая взявшего ее в плен. – Мы пришли, чтобы принести тебе жертву. – Она встает и подходит к трону, оглядывая приближенных за спиной Сорена. – Горный король, боюсь, мы начали дело не с того конца. Я перед этим высказалась опрометчиво, недостойно твоей подданной. Теперь хочу загладить вину.

Губы Сорена презрительно дергаются, обнажая клык.

Амма держала его в неволе, как и остальные провидицы, собравшиеся здесь. Он это знает. И хотя она сказала только правду, слова были подобраны весьма тщательно.

Его взгляд останавливается на мне, острый, как кинжал.

– Как ты это сделаешь? – спрашивает Сорен, не сводя с меня глаз.

– Мы хотим, чтобы ты стал свидетелем нашего скромного подношения, – продолжает Амма, – и отведал первой крови жертвы в честь твоего долгожданного возвращения.

Выражение лица Сорена непроницаемо, как камень.

– Делайте что хотите, – соглашается он, но голос звучит напряженно, он заметил уловку.

Он поднимает руку, и нас отпускают.

Словно тяжелый груз падает с плеч, когда я встаю и подбираю факел, который, как ни удивительно, еще горит. Провидицы окружают алтарь, их белые платья шуршат по камню. Амма достает что-то из кармана платья. Кинжал. Мой кинжал. Наверное, она взяла его, когда я купалась у водопада.

Амма держит его на вытянутых руках, словно статуя Фрейи, которую я нашла в подвале. Когда она протягивает его мне, ее глаза пусты, как у статуи.

– Возьми.

Чувствую, как следит за мной Сорен, какой горячий огонь у факела, и по спине течет пот. Неохотно принимаю кинжал.

Он тяжелеет у меня в руках, когда Гудрун приводит кабана на толстой веревке, повязанной вокруг горла. До сих пор я не замечала его, но Гудрун наверняка тащила его на гору для жертвоприношения. Как когда-то тащили Скагу.

В отличие от меня, кабан странно спокоен. Околдован. Гудрун передает Амме веревку и забирает факел. От дыма слезятся глаза. В руках у меня кинжал, но я не знаю, смогу ли это сделать.

Амма суетится вокруг меня, подталкивая сквозь дым.

Кабан смотрит на лезвие, словно все понимает. В темных глазах мелькает страх, потом исчезает. Я гляжу на животное, и все во мне переворачивается. А однажды придется смотреть в лицо человеку.

– Я не могу.

– Можешь. – Амма хватает животное за холку, открывая щетинистое горло. – Давай. – Я вижу ожидание на лицах предков. От этого зависит их существование. От меня. – Ты уже это делала, – шепчет Амма. – Не показывай слабость перед семьей. Тем более перед Горным королем.

Сорен наблюдает молча, как судья, совершенно отчужденно, словно видит меня впервые. Сейчас он мне чужой. Свой выбор я сделала. Выбрала семью, как и в прошлый раз. Теперь придется с этим жить.

И все-таки я колеблюсь.

– Говорила тебе, она не готова, – бурчит Гудрун.

– Готова. – Амма крепко хватает меня за руку. Ее когти впиваются мне в кожу, и я стараюсь вырваться. Она ведет мою руку ближе к горлу кабана, и он, вырываясь, визжит. – Продолжай, – хрипло просит она. – Пожалуйста, Астрид.

Гудрун фыркает.

– Тебе некого винить, кроме самой себя, Ингрид. Ты не подготовила ее как следует. Вот поэтому вместо тебя выбрали Хильду. Ты позоришь семью перед Горным королем.

«Судить будут не тебя одну». Так говорила Амма. Я и представить не могла, что самым придирчивым критиком будет ее мать. Но Амма все еще в меня верит. Я не могу ее подвести.

Проглотив отвращение, я уверенным движением быстро наношу удар. И в ужасе наблюдаю, как из темных глаз кабана уходит жизнь и остается лишь отражение пламени.

О, боже. Что я наделала? Кинжал выскальзывает из пальцев и громко, как гром, стучит по камням. Я смотрю на дрожащие окровавленные ладони. Я убила невинное животное. А в следующий раз от меня потребуют убить человека.

Амма хлопает меня по плечу:

– Все закончилось.

Разве? Меня мутит. Это только начало.

Предки радостно кричат и хлопают в ладоши. Звуки эхом отражаются от скал и возвращают меня на землю. Я смотрю в невидящие глаза кабана.

Все это несправедливо. И порочно, порочно, порочно.

Заставляю себя взглянуть на Сорена, боясь того, что увижу. Ярость, разочарование. Но ничего этого нет. Его глаза полны грусти. Как только он замечает мой взгляд, сочувствие исчезает с его лица. Он откидывается на троне со скучающим видом.

Почти слышу, как он говорит: «Я же тебя предупреждал».

Меня не отпускает ощущение, что я участвую в каком-то перформансе. Я – звезда этого ненормального шоу. Стоя перед Сореном, я чувствую себя Скагой. Кажется, мы оба вынуждены играть ненавистные нам роли.

Как это было веками и будет всегда. Нескончаемый круговорот.

Амма снимает с пояса резной рог. Я не смотрю, как она набирает кровь.

Она подает его мне.

– Предложи ему первую кровь.

Беру рог из ее рук и смотрю внутрь. В темной жидкости отражается мое лицо, но я себя не узнаю. Скорее на меня смотрит Скага.

Иду к королевскому трону, и отражение искажается рябью.

– Продолжай, – настаивает Амма.

Приближаюсь к Сорену, крепко сжимая рог.

– Горный король, я предлагаю тебе первую кровь жертвы.

Сорен с мрачным выражением лица наблюдает за мной. Когда я останавливаюсь, он протягивает руку и снисходительным жестом подзывает меня ближе. Словно я его подданная. Наверное, когда умру, и правда стану одной из его прислужниц. Скрипя зубами, останавливаюсь перед троном с рогом в дрожащих руках. Не от страха, а от ярости.

– Что ж, я приму твое подношение, – нехотя отвечает Сорен. – Но мы оба знаем, зачем ты здесь. Поэтому я выпью жертвенную кровь из твоих ладоней.

Провидицы за моей спиной перешептываются. Я вопросительно смотрю через плечо, но Амма кивает.

Конечно, Сорен может требовать все что хочет.

Он Горный король.

Странно, но почему-то я чувствую облегчение, когда Сорен забирает у меня рог. Судя по реакции провидиц, от Скаги он такого не требовал. Я, словно в мольбе, протягиваю ему сложенные ковшиком руки. Он наполняет их красным, отбрасывает в сторону рог, который с лязгом несется по камням. Я сосредоточена на Сорене. Не свожу с него глаз.

Протягиваю ладони к его губам, и он наклоняется, чтобы принять мое подношение. Как только холодные губы касаются меня, я вздрагиваю. Он пьет долго, не спеша и не отрывая от меня глаз.

А я борюсь с неуместными воспоминаниями о том, как предложила Сорену свою кровь. Как его губы прильнули к коже. Зубы мягко впились в шею. Как он с трудом оторвался от меня. Прикусываю нижнюю губу. Наблюдаю, как ходит его кадык.

Сорен сжимает мои руки, облизывая до последней капли. Когда он отпускает меня, я отшатываюсь. Почти безотчетно касаюсь липкими пальцами синяка на шее. Он все еще болит. Из-за него. Для него. Я знаю, что он тоже думает об этом, потому что смотрит туда же. Возможно, это игра теней, но его глаза загораются желанием.

В ответ внутри меня закипает кровь. Неожиданно платье кажется слишком узким. В нем тяжело дышать. Предложи я ему укусить меня, он бы не отказался. Вскарабкалась бы к нему на колени, а он пил бы мою кровь, сидя на троне, а все его подданные смотрели бы...

Я возвращаюсь к Амме.

В руке она сжимает окровавленный кинжал.

Вот что я выбрала, даже если не совсем это понимала. Когда я шла по Берегу жертвоприношений, я не задумывалась, что придется приносить жертвы. Так в кого же я превратилась?

А может, всегда была такой?

Амма кладет руку мне на плечо, она тяжелее, чем обычно. Она давит вместе с наследием, которое оставила мне Скага. И я вовсе не уверена, что вынесу это. Я пытаюсь отстраниться, но Амма усиливает хватку.

– Наконец ты снова наша провидица.

Глава двадцать девятая

– Сегодня мы устраиваем пир в честь Скаги. – В голосе Аммы несомненно слышна гордость. – Мы празднуем ее возвращение восемнадцать лет назад, а также ее возрождение сегодня как провидицы.

Дорогу в длинный дом я почти не помню. Я снова и снова проживаю момент, когда принесла кабана в жертву. Все казалось таким... знакомым. Я совершила убийство, но, похоже, не впервые, и это пугает.

Амма подает мне рог для питья. Он такой холодный, будто я держу сосульку, но в полированной поверхности отражается пламя. Дикий кабан, которого я убила... принесла в жертву... висит над костром центрального очага. Крепко сжимая рог, принюхиваюсь к темной жидкости. Амма насмешливо улыбается.

– У тебя медовый напиток, не беспокойся.

А перед глазами по-прежнему кровь. И я до сих пор чувствую пристальный взгляд голубых глаз Сорена, когда он пил из моих рук. Похоже, только он видел во мне меня, а не возродившуюся Скагу. Даже если ему было неприятно.

По длинному дому разносится смех.

Здесь празднуют смерть. Дом, ранее казавшийся просторным, теперь душит всеми собравшимися здесь провидицами. Я вижу, как их неживые лица мерцают в свете оранжевого огня, и у меня перехватывает горло.

Семья отмечает мой ужасный поступок.

А дальше будет хуже.

Я глотаю медовый напиток. Обычно я такое сладкое не пью, оно может вызвать обострение болезни, но сейчас нет выбора.

В конце концов, праздник устроен в мою честь.

Вроде того.

Не припомню, когда в последний раз была на вечеринке. В Стокгольме было трудно сохранить друзей. Они не понимали, почему я постоянно отменяю встречи или отказываюсь ходить на вечеринки, где много народу, но мне не хотелось рассказывать им о болезни. И постепенно приглашать перестали. Я, конечно, никогда не была на такой вечеринке. Мои неупокоенные предки собрались вокруг меня, словно я своя, и болтают у горящего очага о долгожданном возвращении Скаги.

– Однако я не понимаю, почему именно сейчас? – спрашивает одна провидица.

– Наверное, у матери есть на то свои причины, – отвечает Дагни.

Я знаю не больше их. Голоса, навязчивая музыка, густые столбы дыма... все движется быстро и одновременно медленно. Все это больше кажется сном, чем реальностью. На мгновение в толпе возникает фигура Сорена, но стоит мне моргнуть – исчезает.

Вместо него к нам подходит Гудрун, чье белое платье волочится по утоптанному полу. Свою смерть она носит, как красивый наряд. С такой царственной осанкой, что аж жуть берет.

Она смотрит сурово, но отстраненно, словно давно забыла, что значит быть живой. А может, все из-за ее способности предсказывать будущее.

Она оценивающе смотрит на меня молочно-голубыми зрачками, затуманенными катарактой.

– Провидица, – говорит Гудрун, кивая в мою сторону.

– Привет, прабабушка, – тихо отзываюсь я.

Амма едва улыбается.

– Здравствуй, мама.

Видеть их рядом друг с другом неприятно. Кажется, что они могли бы быть сестрами, а не матерью и дочерью. Гудрун, наверное, умерла примерно в том же возрасте, что и Амма, может, чуть моложе, и с тех пор такой и осталась. Интересно, каким было их воссоединение. Обрадовалась ли Гудрун, когда увидела дочь, или была ею так же разочарована, как в нашу первую встречу.

Гудрун вглядывается в меня.

– У Троллькирки я хотела тебя подстегнуть. Извиняться ни перед кем не собираюсь.

«Ты позоришь нашу семью перед Горным королем». Не важно, почему она стала оправдываться, Гудрун не лжет. Она до сих пор верит, что Амма была недостойна стать провидицей. Они только кажутся похожими, но Амме до матери далеко.

– Теперь она наша провидица. – Амма хлопает меня по плечу. – Только это важно, мама.

Амма более склонна прощать, чем я.

– И все-таки, – говорит Гудрун. – Ее сомнения не остались незамеченными. Ни мной, ни Горным королем.

Амма обнимает Гудрун и уводит ее к длинной скамье у стены.

– Когда ты смотришь в будущее, что ты видишь, мама? – Она повышает голос. – Что делает скрытый народ?

Гудрун опускается на покрытую мехом скамью.

– Посмотрю.

По спине у меня течет пот, грубая туника липнет к коже.

– Что...

Амма прижимает к губам палец.

– Тсс.

Толпа провидиц окружает Гудрун, она вдыхает дым. Губы у нее раскрываются, и она бьется в судорогах. С каждым рывком она делает резкий вдох под удар барабана.

– Все существа Тиведена стягиваются к границе, – говорит она гортанным рычащим голосом, явно не своим. – Защита кровавой клятвы ослаблена, лес наступает в надежде, что клятву наконец расторгнут.

– Нет, – говорю я.

Слово срывается с языка прежде, чем я могу остановиться.

Гудрун неожиданно поворачивается ко мне.

– Ты. – Ее пустые глаза останавливаются на мне, словно она видит меня насквозь. – Ты покончишь с Горным королем.

Слова проникают под кожу, и я дрожу. Я не хочу причинять Сорену вред, но потом вспоминаю, как омрачилось его лицо, когда я выбрала не его, а Амму. Как он на меня посмотрел! Словно я воткнула ему в грудь кинжал. Я уже причинила ему боль. И это не впервые.

Может, она права. Может, я способна на что-нибудь похуже.

Гудрун делает невозможно долгий выдох. Изо рта у нее вьется дымок, похожий на туман. Она моргает и откидывается к стене, ослабевшая и выдохшаяся.

Амма радуется. С ее губ не сходит улыбка, обнажающая длинные клыки.

– За Астрид! – объявляет она и поднимает рог.

Все следуют ее примеру.

– За Скагу.

У меня кружится голова.

Неужели я убью Сорена? Разве я на такое способна?

Их крики оглушают, громко звенят у меня в ушах. Хотя, опять же, до прихода в Тиведен я никогда бы не поверила, что смогу кого-нибудь убить. А сейчас мое платье заляпано засохшей кровью. Как и моя душа.

– А что, она в самом деле видит будущее? – спрашиваю я Амму, перекрывая шум.

– Да. – Амма чокается со мной. Звук получается пустым, как мое сердце. – Ее способность подобна зрению: чем дальше смотришь, тем туманнее подробности. Но основные события она видит четко. Конечно, у всего есть предел. Как и зрение, ее предвидение ограничено. Но пока она ни разу не ошиблась. Она предсказала, что ты вернешься в Унден и что мы воссоединимся.

Я все-таки втайне надеюсь, что она ошибается.

Сорен меня обманул. Он мне угрожал. Может, я и должна желать его смерти. Но, увидев его на троне, я так обрадовалась, что он жив.

Когда он пил из моих рук жертвенную кровь, я затаила дыхание в предвкушении. Он был мне нужен. Как и сейчас, хотя так себя вести я не должна. Своей симпатией я предаю Амму. Скагу. Семью. Всё.

Сейчас я не хочу думать о Сорене.

Я подношу гладкий рог к губам и делаю глоток, стараясь утопить слова Гудрун. Мед у меня на языке, но я не чувствую его вкуса.

Я вообще потеряла вкус. Какие еще чувства отберет у меня Тиведен? И как скоро? Чем дольше я здесь, тем меньше во мне остается человеческого.

– Я так горжусь тобой, Аста. Мы все гордимся.

Ее слова наполняют теплом, несмотря на мои поступки. Я всегда хотела, чтобы Амма мною гордилась. Я отпиваю медовый напиток. Чувствую одновременно расслабление и отупение. Не так ли чувствовал себя кабан перед смертью?

– И прабабушка?

Амма улыбается, ее рот в красных пятнах.

– Ну конечно. Не обращай на нее внимания. Ну такая она. – Она молчит. – Ты к ней привыкнешь.

Может, привыкну и к Амме.

Но погодите. На лице у нее не мед.

Кровь. Определенно кровь.

Я отшатываюсь. Догадываюсь, что медовый напиток – только для меня.

– Хорошо, – произношу я. – Спасибо.

В толпе замечаю Сорена, стоящего в темном углу комнаты. Но, похоже, никто не замечает присутствия Горного короля. Кроме меня.

Интересно, он здесь или это очередная галлюцинация Тиведена?

Я вскакиваю.

– Скоро вернусь, Амма.

Вокруг очага танцуют и кружатся провидицы. Я быстро исчезаю в толпе. Сорен смотрит, как я протискиваюсь к нему, натыкаясь на холодные спины и острые когти.

– Сорен? – шепчу я.

Все так увлечены бурным празднованием, что никто не обращает на меня внимание. Увидев меня, он стискивает зубы, его внимание привлекает моя одежда. В тунике, измазанной кровью, я, наверное, еще больше похожа на Скагу.

– Астрид, – зовет он, но голос звучит издалека.

Услышав свое имя из его уст, я вздрагиваю.

На его голос не реагирует никто, кроме меня. Казалось бы, у Сорена больше причин видеть во мне Скагу, чем у провидиц. Но тем не менее он видит меня.

– Что ты тут делаешь? – тихо спрашиваю я.

– Я заметил, как ты колебалась, – говорит он шепотом. – Еще не поздно передумать. Ты можешь сделать правильный выбор.

– Я спросила, как ты тут оказался.

– Из-за кровавой клятвы, – поясняет Сорен. – Мы ею связаны. Всегда были. Эта связь дает мне возможность говорить с тобой, невзирая на расстояние. Где бы я ни был, я появлюсь перед тобой. – Он колеблется. – Так я приходил к тебе, пока спал в подвале.

Я оглядываюсь, но его никто не замечает. Он, наверное, ошибается. Если его могу видеть лишь я, мы связаны не просто кровавой клятвой.

Сорен связан с душой Скаги... моей душой.

– Я не хочу тебя видеть, – говорю я, пытаясь убедить нас обоих. – Ни сейчас, ни, конечно, потом.

Сорен делает медленный шаг ко мне:

– Не хочешь? А мне казалось, что ты обрадовалась.

Он склоняется ко мне, и по шее бежит холодок, когда он шепчет:

– Мне только хочется поговорить, Астрид. – Сорен находится так близко сейчас, что я неожиданно понимаю, какое тонкое на мне платье, чувствую каждую мурашку на теле. И не уверена, что каждый из нас хочет только поговорить. Последний раз мы были так близко друг от друга, когда он пил жертвенную кровь из моих рук, прикасаясь холодными губами к моей коже. – Ты все еще можешь поступить правильно, – говорит он и тянется ко мне.

Когда его пальцы гладят мою косу, я широко раскрываю глаза. Ощущение ускользающее, словно полузабытое воспоминание, но я удивлена, что вообще чувствую его прикосновение через призрачную связь. Он гладит мои волосы медленно, нежно и говорит:

– Я не могу задерживаться. Приходи ко мне, когда будешь готова выслушать, Астрид...

– Астрид? – зовет меня Амма.

Сорен исчезает.

Связь, которая нас соединяет, прервана.

Я медленно поворачиваюсь навстречу Амме и еще одной провидице, которая несет блюдо с жареным кабаном.

– Все в порядке? – морща лоб, спрашивает она.

Ничего не в порядке, но я не знаю, как ей об этом сказать.

Вместо этого я поднимаю рог.

– Кажется, сладкое натощак было лишним.

– Вот, поешь. Это поможет.

Амма отрезает когтями кусок мяса и подает мне.

– Как новая провидица, ты должна попробовать жертвенного кабана.

Я сажусь на скамью и откусываю. Ни соленого привкуса, ни густого аромата. Словно отведала что-то тухлое. Хоть мне и хочется есть, это мясо приходится проталкивать в горло кусок за куском. Чем больше ем, тем мне хуже.

Амма опускается рядом.

– Чувствуешь хоть какой-то намек на свою силу, а?

– Что ты имеешь в виду? – спрашиваю я, закончив жевать.

– Кабан священный, – отвечает Амма, наблюдая за мной. – Обычно, если провидица не была знакома со своим даром ранее, она познает его через кровавую клятву.

Я почти давлюсь, мясо комом застревает в горле.

– А ты? – меняя тему, спрашиваю я. – Ты никогда не рассказывала мне про свой дар.

– Фрейя наделила меня способностью превращаться в сокола.

Я несколько раз моргаю. Неужели Амма действительно только что призналась, что может превращаться в птицу?

– В сокола?

– Только ненадолго, – смеется Амма. – А как еще я могла исчезнуть без следа? Как смогла забраться так глубоко в Тиведен? Я уже не такая молодая, как была.

Я хмурюсь, глядя на земляной пол.

– Не беспокойся, – успокаивает меня Амма, гладя по ноге. – Может, ты получишь умение Скаги передавать мысли.

Меня терзает чувство вины. Я знаю, что нужно рассказать Амме о своих способностях разрушать магию, но что-то меня останавливает. Если я признаюсь, что у меня не такой дар, как у Скаги, она разочаруется.

– Точно, – вру я. – Конечно.

– Ты наверняка узнаешь о нем до дня зимнего солнцестояния.

До зимнего солнцестояния осталось два дня. Потом она потребует, чтобы я кого-нибудь убила. Мы сидим молча.

– Неужели нет другого выхода? – тихо спрашиваю я.

Сначала, я думаю, что она меня не слышит, но она отвечает:

– Нет.

– Разве мы не можем дать отпор?

– Мы однажды пробовали, – сурово отвечает Амма. – Кровавая клятва была единственным спасением Ундена. И это было очень давно. Наши враги стали сильнее, а мы ослабли. Не то что раньше. Ну какие из нас воины?

Я чувствую, что теряю сознание, очертания дома сливаются в тихий гул и мерцающий свет. Оглянувшись, вижу, что пламя искажает семью, собравшуюся на другой стороне. Их лица расплывчаты.

– И кого я должна буду...

Я не могу себя заставить сказать вслух остальное.

Амма изучает чашку, которую держит в морщинистых руках.

– Кого-то из Ундена.

У меня перехватывает дыхание. То есть это будет кто-то знакомый. Эбба, моя соседка? Старый Ульф, один из старейшин? Или Линд? Или, или...

– Все закончится быстро. – Она откашливается. – Безболезненно, если сравнивать с естественным способом. Поверь мне. Одна жизнь спасет сотни.

Словно яд, во мне медленно растет отвращение.

Амма убивала людей теми же морщинистыми руками, которыми баюкала меня. Руками, которыми она когда-то рисовала. Но я даже не могу вызвать те воспоминания. Когда я о ней думаю, то представляю ее не с кистью, а с кинжалом, который перерезает горло. А вместо краски вижу пролитую кровь.

Я была так счастлива, чувствовала такое облегчение, когда снова ее встретила, что закрыла глаза на все, что она до этого творила. Как будто это было не важно. Но чем больше времени я с ней провожу, тем труднее становится себя убедить. Теперь мы вместе, и я не уверена, что она меня отпустит.

Может, в конце концов, я сделала неправильный выбор.

Неожиданно входная дверь распахивается, хлопая о стену, как кувалдой. Луна высвечивает в дверях темный силуэт. Амма застывает как статуя.

Замирают провидицы.

Останавливается всё.

Глава тридцатая

В дом, спотыкаясь, вваливается дородный мужчина с топором в руках. Пламя очага освещает спутанные каштановые волосы, закрывающие лицо, и кожу в царапинах и порезах. На мгновение мне кажется, что это Рамундер из воспоминаний Скаги. Мужчина поднимает голову, и его карие глаза встречаются с моими.

Рог выскальзывает у меня из рук.

– Папа?

Он весь в черной крови, его почти невозможно узнать. Он похож на свирепого воина. Нет, это не отец. Я качаю головой. Не может быть. Папа в Ундене. Он отказался идти в Тиведен, чтобы искать мать. Это скорее очередная галлюцинация.

– Астрид, – говорит он, тяжело дыша.

К нему подходит Амма.

– Эрик, сын мой.

Значит, правда.

Я всхлипываю. Когда мы шли, я ведь чувствовала, что нас кто-то преследует. И это не лес меня пугал. Я слышала отца. Несмотря на все опасности, он отправился за мной в Тиведен. Отбросил сомнения и, рискуя жизнью, пошел меня искать.

Папа морщится и хватается за бок. Он ранен. Из-за меня. Все это моя вина. Лишь бы ничего непоправимого. Папа слишком сильный, крепкий и упрямый, чтобы с ним что-то случилось. Но тут я вспоминаю судьбу Рамундера.

– Папа, папа.

Он силится удержаться на ногах.

– Иди сюда, Астрид. Сейчас же.

– С тобой все в порядке? – спрашиваю я, поднимаясь со скамьи.

Я хочу броситься к нему, но между нами встает Амма. Она не глядит на меня. Она сосредоточена на папе.

– Посмотри на себя, сын. Дай мне омыть твои раны.

Драугры угрожающе толпятся вокруг него: они скорее разорвут, чем помогут. Папа тихо ворчит и размахивает топором.

– Астрид, тебе здесь не место, – говорит он, не обращая внимания на уговоры Аммы. – Нам нужно идти. Сейчас же.

Выражение лица Аммы ничего не выдает, но она напрягается. Напряжение растет, и в его эпицентре оказываюсь я. Я не знаю, что делать. В который раз.

– Эрик, пожалуйста. – Амма поднимает когтистые руки. – Будь благоразумен. Позволь нам помочь.

Она права.

Он далеко не уйдет. Он и сюда едва добрался. Ему нужна помощь.

– Папа, ты ранен, – начинаю я, но замолкаю.

Он весь в крови. А длинный дом кишит драуграми. Песни и разговоры, звучавшие на вечеринке, полностью стихли. Все странные голубые глаза устремлены на него, они не мигают.

– Амма тебе поможет, да?

Я вопросительно смотрю на нее.

– Конечно, – отвечает Амма. – Никто из нас не причинит ему вреда. Даю слово.

Я бросаюсь к папе и подставляю ему плечо.

– Что случилось?

Он опирается на меня.

– В твоей комнате я нашел записку, в которой она просила тебя следовать за ней. Я-то думал, что после ее смерти ты будешь в безопасности. Но как только прочитал, сразу понял, куда ты пропала. Мне ли тебя не знать. И я должен был найти тебя, Астрид. Я шел за тобой через весь Тиведен. Видел костры. Знаки на деревьях.

У меня перехватывает горло. Я ведь слышала треск веток и чувствовала, что кто-то рядом, и в тот раз, когда кто-то меня звал, это был папа. Он шел за мной всю дорогу. Так близко, но недосягаемо.

– Как ты...

– Я всегда был сильным, сильнее многих.

Чтобы выжить в Тиведене одному, требуется сверхъестественная сила.

В его жилах, как и в моих, течет кровь Скаги. И он наверняка наделен даром Фрейи. Я смотрю на черную кровь на нем и на топоре. Перед глазами мелькает обезглавленное тело Торстена. Неужели это папиных рук дело?

– И мне помогли, – тяжело дыша, сообщает он. – Хульдра.

Как та, что помогла мне? Может, даже та же самая...

Папа кашляет, на пол течет кровь.

Меня охватывает страх.

– Папа.

– Чертов драугр успел меня ранить, прежде чем я снес ему башку, – поясняет он сквозь сжатые зубы.

Я про себя ругаюсь. Не время и не место упоминать об этом в доме, полном драугров. Некоторые провидицы ворчат, другие поглощены видом свежей крови на полу. Пока дело не приняло худший оборот, я отбираю у него топор.

– Позволь мне помочь, – просит Амма, беря его за руку.

Драугры неохотно расступаются перед нами. Амма помогает мне отвести его к скамье. Папа опускается с тяжелым стуком и откидывается на стену.

– Принесите мне полотенце, быстро, – приказывает Амма.

Гудрун уже спешит с полотенцем и деревянной чашкой.

Амма осторожно вытирает папино лицо.

– Дай-ка я тебя умою, сынок.

Папа вздрагивает, но ничего не говорит. И я понимаю, что он едва держится. Он больше не сопротивляется Амме.

Я прикусываю губу. Все это из-за меня. Он может умереть из-за того, что пошел за мной.

Амма откладывает полотенце в сторону и неотрывно смотрит на покрывающую его кровь. Она стискивает зубы и переводит взгляд на отца. Когтем начинает рисовать на ране кровавый знак... Отец приходит в себя и хватает ее за руку.

– Нет. Не смей, – хмурится он.

Словно удар под дых.

– Папа, пожалуйста, позволь...

– Эрик, тебе нужно восстановить силы, – умоляет Амма. – Это единственное средство.

– Нет, мне не нужна твоя магия, после того, чего это стоило семье.

Гудрун наблюдает за ними с осуждением на лице.

Амма поджимает губы.

– Хочешь упрямиться, пожалуйста, но, по крайней мере, отдохни в спальне.

Отец пытается встать, но падает.

Не успевает он рухнуть на земляной пол, как Амма молниеносным движением его подхватывает.

– Папа! – с опозданием кричу я.

Амма передает его Гудрун.

– Отнеси его в спальню, мама. Ему нужно восстановить силы. Сможешь о нем позаботиться?

– Ну когда я отказывалась, – обрывает ее Гудрун. – Я всегда подчищаю твои ляпы.

Подняв папу на ноги, Гудрун ведет его по дому. Когда они добираются до спальни, его ноги волочатся по земляному полу. Его ранил драугр. Можно ли доверить другому драугру заботу о нем?

Но она ему бабушка. Родня.

Как только Гудрун с отцом исчезают, праздник возобновляется.

Амма поворачивается ко мне:

– Наверное, это дело рук Горного короля.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Не удивлюсь, если это возмездие.

Я смотрю на окровавленный мех, на котором несколько секунд назад сидел папа.

Сорен мне плохого не сделает. Или может? Я откровенно рассказала ему про наши с отцом непростые отношения. Как иногда я его ненавижу, но все равно люблю.

Потом вспоминаю, что он сделал с отцом Скаги. Я видела Сорена на троне. С темной короной из корней на серебристых волосах. С холодным неприветливым взглядом. Безразличным. Жестоким.

Пытаюсь отделить Сорена от Горного короля, но не получается.

Он один в двух лицах.

Как я и Скага.

Прислоняюсь к деревянному столбу.

– Не знаю...

– Ну а кто, если не он? – нетерпеливо спрашивает Амма. – Он Горный король. Ты сама видела его на троне. Без его ведома в лесу ничего не происходит. Да ты вообще меня слышишь?

Ее тон застигает меня врасплох. Я не припомню, когда в последний раз она со мной так разговаривала. Если вообще разговаривала.

– Извини, – быстро говорит она. – Я не хочу с тобой ссориться, Аста. Беспокоюсь о твоем отце, только и всего.

Я киваю.

– Я тоже.

Если Амма права... если в этом виноват Сорен... тогда предсказание прабабушки обретает смысл.

«Ты покончишь с Горным королем». Так она сказала. Я тогда ей не поверила, но если с папой что-то случится... я позабочусь о том, чтобы предсказание сбылось.

Вокруг нас танцуют и кричат провидицы, отчего у меня болит голова. Чем дольше продолжается праздник, тем больше он напоминает шабаш.

– Мне нужно проветриться, – потирая виски, сообщаю я. – Кружится голова.

Амма сдергивает со скамьи меховую шкуру.

– Накройся, чтобы не простудиться.

Я беру шкуру, но вместо нее вижу убитого зверя и морщусь.

– Спасибо.

– Далеко не ходи, – добавляет Амма.

– Нет, конечно.

Накинув мех на плечи, я проскальзываю мимо празднующих провидиц и направляюсь к входной двери, в которую недавно вошел папа.

Холодный воздух отрезвляет. Скамейки нет, я сажусь на корточки и опираюсь спиной на прогнившую стену дома. Дом сотрясается от шумного праздника, но снаружи я наконец могу облегченно вздохнуть. Меня нашел папа.

Смотрю на Берег жертвоприношений и понимаю, как долго меня мучила мысль: не обрадуется ли он моему исчезновению. Ничто не будет напоминать ему, что мама умерла. Не нужно будет бороться с моей непокорностью и повышать голос. Не придется ради меня жертвовать собой. Без меня он может обрести счастье.

В детстве я не понимала, почему папы никогда нет рядом. Я допытывалась у Аммы почему, почему, почему, пока однажды у нее не лопнуло терпение. И хотя мне было не больше пяти-шести лет, ее слов я никогда не забуду. «Он не может принять то, что ты выжила, а твоя мать нет». Лучше бы я этого не знала.

Выдохнув, опускаюсь на холодную землю. Когда я ушла, папа отправился за мной в Тиведен, рискуя жизнью, рискуя всем, чтобы меня отыскать. То же самое я сделала ради Аммы. У меня першит в горле. В конце концов, папа меня любит. Обхватив себя руками, я смотрю в ночное небо. Только бы с отцом ничего не случилось.

Адреналин схлынул, и ему на смену приходит усталость. Я давно не чувствовала себя настолько измотанной. Не только физически, но и морально. Ноет все тело, до костей, как при обострении болезни.

Иногда бывало настолько плохо, что я целыми днями спала. Вот и сейчас заснула бы на неделю.

Глаза закрываются сами собой, и праздник остается далеко-далеко.

Унден захлебывается криками. Над нашими головами пролетает огромный камень и с болезненным хрустом обрушивается на людей. Тролли, возвышающиеся даже над самыми высокими из нас, держат перевернутые вверх корнями деревья, как копья, и забрасывают их через ограду. Из леса водопадом сыплются камни, истребляя наших воинов.

Всех, кроме отца.

Он бросает топор с такой силой, что сносит головы сразу нескольким чудовищам. И тут же хватает первое попавшееся копье и вонзает его в хульдру. Изо рта ее сыплется мох, будто кровь. Но отец не останавливается. Он жаждет мести. Потом хватает меч и прорубает проход сквозь ряды скрытого народа. Когда я вижу, как отец сражается, то понимаю, почему многие его боятся.

Когда он в ярости, его не остановить.

– Проклятье! – кричит отец.

Он пронзает тролля, но охотится за Сореном.

Меня атакует драугр. Я прячусь, но чудовище, хоть и остановленное Шлемом ужаса, все еще стоит передо мной. Появляется Торстен и быстрым ударом обезглавливает драугра. Он держится поблизости, преданно защищая меня, когда мы продвигаемся вслед за отцом.

Впереди я замечаю Сорена, и, видимо, отец тоже. Он обезглавливает стоящего между ними драугра и направляет меч прямо на Сорена.

– Следующей будет твоя голова.

Сорен протягивает руки, приглашая его:

– Давай попробуй.

Отец описывает мечом дугу.

Сорен делает ложный выпад влево, легко уклоняясь, и обезоруживает отца.

Но отец не сдается. Ненависть подпитывает его ярость. Он бросается на Сорена. У меня замирает сердце, когда я смотрю, как они сражаются друг с другом.

Не успеваю я остановить Торстена, как он протыкает Сорена копьем.

Сорен с рычанием хватается за древко. Оно, должно быть, сделано из ясеня, но он не отпускает. Копье раскалывается и переламывается пополам. Сорен отбрасывает Торстена в сторону.

Отец подхватывает сломанное копье и вонзает острый наконечник в грудь Сорена, как кол.

У меня вырывается крик.

Но отец, видимо, не попал в сердце. Сорен поднимается и хватает отца за горло.

– Нет! – умоляю я.

Щит падает на землю, я падаю на колени. Вокруг льется кровь и раздаются крики. Я не в силах даже смотреть. Сжимаю руки и молюсь Фрейе.

«Если ты меня слышишь, мама, молю тебя. Помоги мне, как помогала всегда. Прекрати эту битву, как когда-то прекратила войну богов...»

Уж не знаю, сколько раз я повторяю мольбу. Наконец чувствую слабое мамино тепло.

Над горизонтом встает рассвет, окрашивая небо в золотистый цвет.

До настоящего дневного света еще далеко, но даже первые лучи превращают одного из троллей в камень. Услышав его крик, остальные разворачиваются и несутся в лес.

– Отступаем! – Сорен роняет отца, выдергивает из груди кол и отбрасывает в сторону. По доспехам течет кровь. – Отходим в Тиведен!

Торстен хватает окровавленный кол и готов защищать меня до самой смерти.

Сорен в развевающемся плаще обращается ко мне:

– Скага, мы видимся не в последний раз.

Я бросаюсь к упавшему отцу. Он лежит неподвижно.

– Папа! – кричу я, тряся его за плечи.

Его грудь не вздымается. Я бешено хватаю ртом воздух.

Не могу его потерять. Не могу.

Беру кинжал и разрезаю кожаные доспехи. Борюсь с кожей, которая мнется под лезвием. Скрипя зубами делаю надрез во всю длину и сдираю с него, обнажая грудь. Рисую запретную руну, вернувшую мне Лив... Глаза открываются. Они ярко-голубые.

Отец хрипит:

– Что ты сделала, Скага?

– То, что должна была, – со слезами отвечаю я. – Ты нужен Ундену, нужен мне.

Когда я поднимаю голову, Сорена уже нет, как и большинства воинов скрытого народа. Кое-кто еще убегает. Мимо нас спешит женщина-драугр, но Торстен убивает ее.

Я смотрю на горизонт. Небо стало красновато-золотым, словно Фрейя нам улыбается. Отец морщится. Не от раны. От солнечного света. Я вернула его к жизни, но в чем-то сделала уязвимее.

– Сегодня вечером они вернутся, – сообщает Лив, прикрывая рукой глаза. – Не хотят разделяться и давать нам преимущество. А пока уходят на отдых.

– И вам пора, – говорю я. – Возвращайтесь с отцом домой.

Лив помогает ему подняться.

Отец, прищурившись, оглядывает нас:

– Ундену нужен вожак, сейчас как никогда.

– Тогда их поведу я, – отвечаю я, сжимая его холодные плечи.

Отец мрачно кивает.

Они с Лив уходят, а я оглядываю тех, кто остался. Передо мной стоят мужчины и женщины, окровавленные, изможденные, но не выпускающие из рук оружие. Их гораздо меньше, чем я надеялась, но, по крайней мере, хоть кто-то уцелел. Я, конечно, не воин, как они, но Горм научил меня, что слова – такое же оружие.

И я подбираю их очень тщательно.

– В первую ночь мы устояли. – Когда я говорю, мой голос звучит ясно и громко, как и цель. – Фрейя заставила врага отступить, но он вернется. До тех пор Фрейя дает нам возможность подготовиться к следующей атаке.

Я впервые заставляю себя посмотреть на поле боя, которым стал Унден. Везде тела. Мы потеряли уйму людей, а это только начало. Но назад пути нет. У скрытого народа тоже много жертв. А значит, сегодняшняя ночь прошла не без побед.

– Подберите мертвых и раненых, – говорю я. – Принесите их к моему дому, я залечу, сколько смогу, теми рунами, что показала мне Фрейя. Соберите также их оружие. Нам нужно как можно больше холодной стали. – Вскидываю руку, как это делал отец, когда отдавал команды. – А теперь идите! За работу. Воспользуемся светом Фрейи, пока он есть.

К моему удивлению, слушают меня так, будто говорит отец.

Мы приступаем к работе, осматривая поле битвы.

Торстен следует за мной.

– Отец будет тобой гордиться.

– Мне кажется, что я его подвела. – Я оглядываю наши потери, и сердце сжимается. – И всех остальных.

– Если мы победим в этой войне, то только благодаря тебе и твоим рунам, Скага.

Слова застревают в горле. Эта война началась в первую очередь из-за меня, но я не могу сказать об этом Торстену. Если бы я не проводила столько времени с Сореном, если бы отец не увидел нас вместе, если бы я не выдала тайны Сорена... но все это на моей совести.

Подтянув подол юбки, я сажусь перед воительницей. На ее горле рана, совсем как у Лив. Но Лив не потеряла столько крови. Некоторых я вернуть не смогу, но ее попробую. Начинаю рисовать запретный знак.

Когда я просыпаюсь, на небе переливается северное сияние. Я прислоняюсь к стене длинного дома, любуясь чарующим зрелищем. Ночное небо раскрашено зелеными всполохами, витыми и светящимися, как акварели Аммы. Красиво! Аж дух захватывает. После переезда в Стокгольм я редко вижу сияние, да еще такое яркое.

И пробираясь по Тиведену, тоже не видела. Северное сияние в этих местах не частое явление, и обычно в это время я давно сплю. Может, Сорен любовался им, пока я спала. Меховая накидка, которую мне дала Амма, щекочет шею, пока я смотрю на небо, и я притворяюсь, что заворачиваюсь в мягкий плащ Сорена.

Сорен.

Мысль о нем причиняет боль, как удар под дых.

Он тоже приходил на праздник. В отличие от папы, не во плоти. Кажется, он хотел со мной поговорить, но вмешалась Амма и прервала связь. А потом появился папа. Что Сорен хотел мне сказать? Неужели это он ранил папу?

Вздыхаю. Я своими глазами видела, что Сорен сотворил с Унденом. Приваливаюсь к стене гнилого длинного дома, слушаю отзвуки праздника, а в ушах стоят крики атакующих. Глядя на Берег жертвоприношений, я вижу трупы на улицах Ундена. И ведь этот сон будет похуже любого кошмара. Это случилось на самом деле.

Рамундер, Лив, все остальные... они были воинами – и то не смогли выстоять. На что же надеяться нам? В Ундене все погибнут. Я видела, как его разрушил скрытый народ. Если это произойдет снова, то в этот раз из-за меня. Мысль свинцовым грузом давит на плечи. Если что-то случится с Йоханом, с папой, да с кем угодно... виновата буду я.

Моя решимость колеблется, как северное сияние в небе. Когда мы сюда добрались, Сорен обмолвился, что возможен другой исход. При котором никто не умирает. Будь то один человек или весь Унден, я не хочу жертвовать никем. Прежде чем отнимать человеческую жизнь и совершать необратимые поступки, не выслушать ли мне Сорена? Мне необходимо другое мнение. Чье угодно. Как бы поговорить с ним...

Северное сияние висит прямо надо мной, растянувшись по небу. Оно похоже на портал в другое измерение. Теперь я понимаю, почему Амма называет сияние Биврёстом, мостом, соединяющим наш мир с миром богов.

Погодите. Наша связь.

Если Сорен может явиться передо мной, почему я не могу сделать то же самое? Правда, я не знаю как, но он объяснил, что нас соединяет кровавая клятва. Я тру большим пальцем шрам на ладони, закрываю глаза и сосредоточиваюсь на Сорене, на его мягких серебристых волосах и ледяных глазах. Как мне хочется увидеть его снова, получить ответы на все незаданные вопросы...

Мои глаза открыты, но я больше не сижу рядом с длинным домом.

Я стою перед троном Сорена в Троллькирке.

Картинка расплывается и колеблется, как северное сияние над нами. Сорен, откинувшись, сидит на троне с таким же несчастным видом, как и тогда, когда Амма и провидицы привели меня сюда, чтобы я стала одной из них.

– Сорен, – произношу я с придыханием.

Он замирает, сглатывая с такой силой, что дергается кадык. Мы смотрим в глаза друг другу, но я чувствую, как он далек от меня.

– Астрид.

Даже его голос звучит холодно и отстраненно.

Меня охватывает гнев.

– Если ты ранил моего отца, я тебя никогда не прощу.

– Я не делал этого.

Его растерянность застает меня врасплох, и я не знаю, что и думать.

Его речи просты, так непохожи на речи Аммы, но все же он может умалчивать важные моменты, как и она.

– И не приказывал его убить?

– Нет.

Ответ прямой. Честный.

– Ты знал, что его ранили?

Сорен качает головой.

Значит, опять интриги Аммы?

Теперь, когда я об этом задумываюсь, то вижу, что Амма выставила обвинение как возможную правду. Она не знала наверняка. Лишь намекнула, что не удивится.

Она ненавидит Горного короля.

Медленно подхожу к Сорену. Я должна убедиться.

– Я видела, что стало с Рамундером.

– Это не я. Это скрытый народ, – возражает Сорен. – Рамундер, может, и назвался Горным королем, но корону украла Скага.

– Это ведь не твоя корона, – замечаю я, вспоминая историю, которую он рассказал Скаге, пока кормил ее ягодами. – Она принадлежит Всеотцу.

– Изначально да. – Он недовольно кривится. – Но еще древний скрытый народ передал мне корону и рог. Когда я бежал в Тиведен, они признали мою власть и уверовали, что вернулся Всеотец.

– А с чего вдруг им захотелось убить Рамундера?

– С украденной короной королем не станешь, – сурово отвечает Сорен. – Древний народ ему не подчинился. Но с помощью рога Рамундер повелевал мертвыми. Он приказал им охотиться на народ. Пока я спал, Рамундер и его армия нежити держала Тиведен в страхе.

– Это все же не объясняет, почему они набросились на Рамундера именно сейчас.

– Когда я наконец вернулся, древний народ обещал мне поддержку. С их помощью я сумел отобрать у Рамундера власть. Но скрытый народ злопамятен, он не прощает. Поскольку он называл себя Горным королем веками, они подвергли его наказанию для королевских особ.

– Ох, – вздыхаю я, не зная, что сказать.

Амма об этом не упоминала. Но она в Тиведене недавно, а Рамундер царствовал все время, пока Сорен спал у нас в подвале. Может, Амма не знала, каким было правление Рамундера.

Сорен крепко сжимает подлокотники трона.

– Ты из-за этого пришла? Обвинить меня в том, чего я не делал?

Я качаю головой.

– Ты сказал, что есть другой выход.

– Я просил найти меня, когда ты будешь готова слушать. Готова?

– Да.

Он долго размышляет.

– Ты уже задала мне три вопроса. Разрешаю задать еще три.

У меня их столько накопилось. Если я могу задать только три, придется выбирать осторожно.

– Какой у меня есть выбор, кроме кровавой клятвы? – первым делом спрашиваю я.

Я делаю шаг вперед, чувствуя знакомое притяжение. Может, это и есть связь между нами, которая, как невидимая нить, влечет меня к нему. Или я так напугана, так отчаялась, что откликаюсь на любое тепло. Последний раз, когда я стояла перед ним, предлагая подношение, я стыдилась того, как меня к нему тянет.

Теперь мне стыдно, что тянет до сих пор.

– Подойди поближе, – говорит он, словно читая мои мысли. – Я тебе отвечу.

Не успев сообразить, что делаю, я иду по ступенькам к трону. Непонятно, происходит ли это на самом деле или только в моем воображении. Останавливаюсь перед ним, и по спине бежит холодок.

– Ближе, – командует он.

На троне может поместиться только один. Не знаю, о чем он думает: что я не послушаюсь или что полезу на трон. И на что надеется.

Недолго думая сажусь к нему на колено. Он цепенеет, нервничает. Я слышу, как громко стучит мое сердце.

– Скажи, – нетвердо прошу я.

– Ты могла бы стать моей королевой, – говорит он, искушая меня. – Правила бы Тиведеном вместе со мной. – Я разглядываю его лицо, на котором отражается сильное желание. Страсть. Такая же, как у меня. Интересно, Скага тоже это чувствовала? Наши лица так близко, нас разделяет лишь дыхание. Мы словно оба ждем, кто сдастся первым. – Может, ты еще станешь ею. Если мы разорвем кровавую клятву вместе, у тебя будет возможность выжить. – Он проводит холодной рукой по моей щеке, и я чувствую легчайшее прикосновение. Призрачное касание. – Помоги мне, Астрид. Еще не поздно. Мы покончим с ошибкой Скаги.

Моей ошибкой.

Слова застревают в горле, но я ничего не могу с собой поделать.

Я тянусь к его руке. Мне хочется сказать да.

Сделать хоть что-нибудь, чтобы избежать судьбы Скаги, моей прежней судьбы.

Избежать повторения ошибок. Мне хочется измениться, но вдруг уже слишком поздно. В прошлом я сделала много ужасного, да и сейчас делаю. А в будущем предстоит совершить нечто еще более ужасное.

Я осторожно задаю следующий вопрос:

– Что случится с Унденом, если разорвать клятву?

– Скрытый народ желает вернуть себе лес, освободить его от отравы. Это все, чего они хотят.

– Тогда останови чудовищ, направляющихся к Ундену.

Он качает головой.

– Это не в моей власти. Граница слабеет, Тиведен пытается изгнать людей из-за отравления кровавой клятвой.

– Ты ведь Горный король, – с горечью говорю я. – Ты можешь им приказать.

– В день зимнего солнцестояния я теряю силу.

В детстве я всегда слышала, что в этот день он становится сильнее. Не исключено, что он вводит меня в заблуждение или скрывает что-то жизненно важное. Опять. Я не могу ему верить. Скага тоже не должна была. Так почему кажется, что сердце просит ему доверять?

Я шевелюсь на его коленке, и у Сорена вырывается тихий рык.

– Без клятвы моя магия не будет расти или ослабевать. Я снова смогу повелевать скрытым народом, когда хочу и как хочу. Если мы расторгнем кровавую клятву ко дню зимнего солнцестояния, я смогу защитить Унден.

Ну то, что он сможет его защитить, еще не значит, что захочет.

– А ты защитишь? – спрашиваю я. – Я сама видела, что ты делал в прошлом. Ты хотел уничтожить Унден.

И до сих пор хочет, если верить Амме.

– Да, хотел когда-то, – говорит Сорен. – Но после того, как Скага меня усыпила, я понял, что ничем не отличаюсь от людей, которых так ненавидел. Я хотел уничтожить их род, чтобы мы могли жить, но то же самое двигало и ими. Драугры эмоциональнее, чем люди. И если мы не осторожны, эмоции становятся испорченными. Мое желание защитить Тиведен превратилось в нечто разрушительное.

Точно так же обстоит дело с провидицами. Я не перестаю думать об Амме, о том, как она изменилась, став драугром. Какой стала властной.

В отношениях между Гудрун и Аммой все возрастает нетерпимость и ненависть. Любовь Дагни к матери превратилась в слепое преклонение.

– Но я изменился, – продолжает Сорен. – После пробуждения я поклялся не отбирать чужие жизни. Именно поэтому я избегал столкновений в Тиведене... иначе подвергался бы искушению убить любого, кто бы на тебя напал. Мне стоило многих усилий не уничтожить хульдру, которая на тебя покушалась. Я отпустил Рамундера живым.

Если уж на то пошло, он не убил ни Торстена, ни Рамундера. Пока мы были вместе, он не убил никого. Ни Амму, ни провидиц, державших его в плену. Но даже если Сорен никого не убьет, остается скрытый народ.

Я облизываю губы.

– Не знаю, как можно тебе доверять, когда ты не сказал мне, что ты Горный король.

– Не мог себя заставить. – Он колеблется, потом добавляет: – Однажды ты упомянула, что заметила меня у себя в комнате, и я понял, что видел тебя во сне. Мне не хотелось тебя пугать. Никогда. Я пытался связаться со Скагой. Вместо нее нашел тебя.

В этом есть смысл, принимая во внимание то, что я знала о Скаге.

– И все-таки почему ты мне не сказал? – спрашиваю я, не скрывая обиды.

– Не хотел, чтобы ты меня боялась.

Я качаю головой.

– Ты все равно должен был признаться.

– Знаю.

Мне тоже нужно рассказать ему правду.

Знаю, как отчаянно ему хотелось найти Скагу. Я должна ему рассказать.

Минута тянется долго...

Прикусив губу, я провожу пальцем по шраму на ладони. Если я признаю наше прошлое, у нас не будет будущего. Часть меня знает, что эти раны нужно оставить в покое, чтобы залечить, другая часть боится, что они затянутся.

Ну расскажу я ему, что это изменит? Выбор я уже сделала, как и Скага. В конце концов, она и я – одинаковые.

– Не могу, – произношу я, качая головой. – Не могу, если это уничтожит мою семью.

И как бы мне ни хотелось, я не рискую ему довериться. Даже если бы он защитил Унден, не уверена, что другие провидицы выживут после разрыва кровавой клятвы. И выживу ли я.

Амма, кажется, знает о последствиях, а она не лжет, как и Сорен.

Но почему тогда меня не покидает ощущение, что точно так же рискованно доверять своей семье?

Сорен пронзает меня взглядом. Я испытываю знакомое притяжение и закрываю глаза. Даже сейчас я бы встала на его сторону.

– Единственный выход – кровавая клятва, – повторяю я слова Аммы.

Но даже для меня они звучат неискренне, лживо.

Когда я открываю глаза, то снова оказываюсь около длинного дома. Северное сияние исчезло. На небе пусто, как у меня на душе. Даже температура изменилась: воздух внезапно стал холоднее, чем раньше.

Я вроде бы должна облегченно вздохнуть, что вернулась, но нет.

Дверь, скрипнув, открывается, ко мне выходит Амма.

– Праздник закончился. – Она смотрит на горизонт, на первые признаки рассвета. – Еще до восхода солнца все лягут спать.

– Я скоро приду.

Она слегка улыбается.

– Заходи в дом, пока не простудилась, Аста.

С первыми лучами солнца Амма уходит в дом.

Я задерживаюсь наружи немного дольше, возвращаться пока не хочется. Рассвет растекается по небу, словно кровоподтек. Трогая шрам, не могу отделаться от чувства, что совершила очередную ошибку. От этой мысли болит душа. Я встаю и впиваюсь ногтями в ладони.

«Ты не такая, как Скага, – сказал мне Сорен. – Ты хуже». Наверное, он прав.

Глава тридцать первая

– Ты молодец, Скага, – хвалит меня отец, сжимая плечо когтистой рукой. – Но сегодня вечером останься дома. Сражаться будем мы.

Я смотрю на всех возрожденных погибших воинов, помимо Лив и отца. Я вернула к жизни стольких, скольких смогла, и своей кровью лечила раненых. Сегодня я изрезала все кончики пальцев. Вчера вечером потерь было не меньше.

– Что ты хочешь сказать?

– Об охране деревни позаботимся мы, – говорит отец. – Ты останешься здесь, чтобы потом возглавить Унден. Кто-то должен жить, чтобы у Ундена было будущее.

– Ты выживешь, – повторяет Лив. – Ты через столькое прошла. Обещай мне.

– Но мама...

– Тебя нужно сберечь любой ценой, – подтверждает Торстен, становясь на их сторону. – Ты единственная, кто знает руны.

Лив с отцом согласно кивают.

– Ладно, – вздыхаю я.

Они собираются уходить, но я хватаю Торстена за руку.

– Торстен, подожди. Дай я защищу тебя.

Его лицо смягчается.

– Тебе нужно поберечься самой.

– Возьми-ка вот это. – Я передаю ему мамин щит, на котором вырезан Шлем ужаса. – Перед этой руной враг в страхе застывает. Но ты должен действовать быстро.

Торстен пристально смотрит мне в глаза, принимая щит.

– Конечно, Скага.

Он произносит мое имя с нежностью, не так, как разговаривал со мной Сорен. Я тоже смотрю на него ласково. После холодных голубых глаз его карие приятно успокаивают.

– Возвращайся живым, Торстен.

Он усмехается.

– Ты же знаешь, что я вернусь.

Сорен громко трубит в рог, так, что наш дом содрогается.

Торстен берет отцовский топор и уходит вслед за моей семьей.

До меня доносятся крики, леденящие кровь. Сражение началось. Мне хочется знать, что происходит, но родители и Торстен правы. Если мы вообще выстоим, нам понадобятся руны, чтобы возродить мертвых и восполнить наши ряды. И все-таки я не могу себя заставить прятаться.

Я вышагиваю по длинному дому. Нужно заняться каким-то делом. Если я останусь здесь на всю ночь и не буду помогать своим, к рассвету сойду с ума. Нужно посмотреть, что происходит. Нужно узнать. Я чуть не спотыкаюсь об очаг.

Уголь. Лигнит.

Хватаю большой кусок и с помощью палочки для чистки ногтей начинаю вырезать на его поверхности Укрывающий шлем. Все-таки я могу что-то сделать. С лигнитом я воскрешу павших, не подвергая себя опасности. У меня кружится голова, сегодня я отдала много крови. Работая, слышу, как по крыше скребут когти. Все больше раздается криков. Заставляю себя не обращать внимания на жуткие звуки и сосредоточиваюсь на деле. Руки дрожат, но я действую уверенно, пока не завершаю руну.

Крепко схватив лигнит, бегу к выходу.

Снаружи все выглядит ужасно.

Повсюду трупы. Дома, которые строили месяцами, разрушены в одно мгновение. Я в растерянности озираюсь вокруг, не зная, с чего начать. Смогу ли я что-то сделать?

Замечаю Гунхильду, прекрасную воительницу. Драугр бьет ее с такой силой, что щит разлетается на осколки. Когти завершают дело. Сколько погибших. Слишком много. Как же мне их всех вернуть.

Оглядываюсь на неразбериху вокруг, трудно даже различить, где наши драугры, а где войско Горного короля.

Встаю на колени около Гунхильды, стараясь не выпускать из рук лигнит.

– Все хорошо, я здесь, – говорю я ей.

Но она меня не слышит. Она мертва.

Где-то вдалеке Сорен снова трубит в рог. Свободной рукой я рисую запретную руну кровью Гунхильды.

Новый рев рога меня подгоняет. Не знаю, что это значит. Не успеваю я закончить работу, как рог гремит в третий раз.

Гунхильда встает.

Она смотрит в мою сторону, будто видит меня. Я ужасаюсь. Неужели лигнит раскрошился? Она не шевелится. Я тоже.

Смотрю на лигнит в дрожащей ладони. Он цел. Меня никто не видит... но неизвестно, сколько он продержится.

Вокруг поднимается все больше наших мертвецов, их движения неловкие и неестественные. Торстен и живые воины озираются, не понимая, что происходит. Сорен с помощью рога сам возродил мертвых, чтобы я не заставила их бороться за Унден.

– Их призвал Горный король! – кричу я.

Но Торстен не слышит моего предупреждения. Никто не слышит, пока у меня в руках Укрывающий шлем.

Все смешалось: наши мертвецы атакуют людей. Гунхильда гонится за Торстеном, но он блокирует ее удар и быстрым взмахом топора убивает.

Горный король заставляет нас убивать друг друга. Я не могу даже дышать.

Я еле сдерживаюсь, чтобы не отбросить лигнит в сторону и не кинуться в бой, но я не воин. Силы у меня нет, но ума хватает.

Есть только один способ покончить с этим. Мне нужно найти Сорена.

Я бегу по разрушенной улице в поисках Сорена, но не нахожу его в гуще битвы. Если его тут нет, то я знаю, где искать. И бегу к Тиведену.

Впереди вижу Лив, сражающуюся со злобной хульдрой. Лив отбивается когтями, но хульдра отклоняется влево, и раскрывает спину, словно челюсти.

– Мама! – кричу я.

В ужасе наблюдаю, как Лив оплетают корни. Хульдра заглатывает добычу, и ничего не остается.

Я подбегаю к ней, кричу до хрипоты. Но не могу вернуть Лив. Горе терзает меня, сердце сжимается, я с трудом дышу. Я больше не увижу Лив. Не почувствую ее крепкие объятия, не услышу громкий смех, не расскажу, как люблю ее.

В бешенстве оглядываю хульдр. Сорен послал их убить моих драугров. Лив. Отца. Меня охватывает паника. Пытаюсь отыскать отца среди сражающихся, но везде, куда падает взгляд, гибнут наши воины.

К рассвету не останется никого.

У нас нет ни единого шанса.

Оставив кровопролитие позади, я бегу к Тиведену. Когда вхожу в лес, вижу, что впереди идет Фрейя. Ее волосы развеваются, как золотистый солнечный свет, стелются над землей. Она здесь, чтобы показать мне дорогу. Я следую ее тропой, помечая деревья. И сразу идти становится легче и дышать тоже. Я не одинока. Никогда не была. Я двигаюсь бодро, не замедляя шага до самой Троллькирки.

Фрейя исчезает, но я без страха стою перед огромной горой. Яркий лунный свет заливает мое оборванное платье. Я крошу рукой лигнит, подставляя его ветерку, словно пепел.

– Горный король! – У меня болит горло, но я кричу: – Сорен!

– Скага, – отвечает он у меня за спиной. Я поворачиваюсь к нему лицом, и его губы приподнимаются в жестокой усмешке. – Ты пришла.

Ненавижу себя за то, как я по нему соскучилась. На глазах появляются слезы, когда я вижу его в кожаных доспехах.

Во мне борются отвращение и желание. Но я пришла сюда с одной-единственной целью. Мне нужно сделать все, чтобы спасти Унден от разрушения.

– Я пришла к тебе с предложением, – произношу я и пытаюсь унять колотящееся сердце. – Я дам тебе то, чего ты желаешь больше всего.

Сорен подходит ближе, плащ развевается за его спиной.

– Я хочу разрушить Унден, – отвечает он, словно пытаясь убедить нас обоих.

Он тщательно подбирает слова, чтобы не допустить лжи. Я сокращаю расстояние, пока нас не разделяет лишь дыхание.

– Ты правда желаешь этого больше всего на свете? – тихо спрашиваю я.

– Ты ни за что не догадаешься, чего я хочу, – шепчет мне на ухо Сорен.

Меня охватывает опасное пьянящее чувство. Склоняю набок голову, открывая ему шею.

– Ты хочешь меня.

– Ты меня отвергаешь, – отвечает Сорен, но его глаза темнеют от желания.

Он и хочет и ненавидит меня одновременно, как и я его. Он склоняется ближе, вдыхает мой запах, словно не в силах устоять. Ненавижу себя за то, что меня тянет к нему, несмотря на все, что он сделал.

– Предлагаю тебе себя, – говорю я, доставая кинжал из складок платья, – как я однажды уже делала в тот роковой день в лесу.

Сорен смотрит на кинжал. Его острое лезвие сверкает в лунном свете.

– О чем это ты? – спрашивает он шепотом.

Напряжение растет, оно связывает нас, пока мы молча стоим лицом к лицу. Я сжимаю клинок, и на мгновение представляю, как вонзаю в него. Но я не могу его убить. Я люблю его всем сердцем.

– Когда-нибудь мы будем вместе, – говорю я, тщательно подбирая слова. – Но сначала дай мне эту жизнь. Подари мне отцовскую мечту об Ундене. Подари мне эти две простые вещи, Сорен, а я подарю тебе свою любовь. Навсегда.

У Сорена блестят глаза.

– Ты станешь моей королевой?

– Сначала мне нужно восстановить Унден. – Я хватаюсь за рукоять кинжала. – Ты больше не будешь нападать на наше поселение. А мы не полезем в лес, пока там живет ваш род.

Его лицо напрягается.

– Унден заслуживает того, чтобы его снесли с лица земли. Люди не останавливаются перед бессмысленными убийствами. Уж тебе ли об этом не знать. Они хотели, чтобы ты умерла.

Я держу кинжал у горла.

– Я с радостью отдам за них жизнь.

Он тянется ко мне.

Отстраняюсь от него.

– Разрушишь Унден, и я убью себя прямо сейчас. Можешь меня воскресить, если хочешь, но клянусь, я буду тебя ненавидеть. Скорее себя сожгу, чем буду с тобой.

– Скага. – Мое имя отчаянной мольбой срывается с его губ. – Не надо.

Кончик кинжала остается у моего горла.

– Принесем клятву. Только так мы добьемся того, что хотим.

– А я должен поверить твоим словам? – спрашивает Сорен.

Я с трудом сглатываю, кинжал прижимается к горлу. По шее течет кровь.

Моя кровь.

Убирая лезвие, я качаю головой.

– Я от тебя этого не жду. Я принесу кровавую клятву, чтобы ты знал: я не лгу. Если я нарушу слово, Фрейя меня убьет, и ты получишь то, чего хочешь.

– Я не хочу твоей смерти, – с болью в голосе возражает Сорен. – Никогда не хотел. Хотел тебя, Скага.

Он подходит ближе и слизывает кровь с моей шеи, неспешно проводя языком по горлу. Я дрожу от удовольствия.

Мне стыдно от того, как я жажду почувствовать его зубы.

– Очень хорошо, – соглашается Сорен. Я ощущаю кожей прохладное дыхание. – Я требую жертву от Ундена сейчас и каждые девять лет, чтобы ни они, ни ты не забывали, от кого зависит ваша жизнь.

– Кто будет выбирать жертву? – спрашиваю я.

– Можешь ты, если будешь приносить тела в Тиведен. Их отдадут лесу, как возмездие за тех, кого убили люди.

Я дышу с трудом, но возразить не могу. Лучше пожертвовать одной жизнью по моему выбору каждые девять лет, чем нас всех перережут сегодня.

Заставляю себя кивнуть.

– Хорошо, я согласна на твои условия.

– Тогда давай дадим эту кровавую клятву, – говорит Сорен...

Чьи-то руки хватают меня за плечи, возвращая к настоящему. Я в длинном доме сижу на скамье, где уснула. Передо мной на коленях стоит папа.

– Астрид, – шепчет он.

– Что такое? – спрашиваю я в полусне.

Оглядываюсь. Из щелей в потолке льется яркий дневной свет. Кругом лежат тела. Драугры спят, растянувшись на скамьях и прислонившись к прогнившим стенам. При дневном свете становится ясно, что провидицы мертвы. Они неподвижны, как бледные манекены, которых старательно разложили по всему дому. Не слышно ни дыхания, ни сопения, ни бормотания во сне.

Полная тишина.

– Все будет хорошо. – Папа теплыми руками успокаивающе держит меня за плечи. – Я вытащу тебя отсюда. Поедем домой.

Дом. Впервые, услышав это слово, я думаю о Стокгольме, а не об Ундене. Раз солнце взошло, значит, завтра день зимнего солнцестояния. Если я хочу вернуться домой, это последний шанс сбежать. Но я боюсь даже пошевелиться. Вокруг спят драугры.

Кто знает, что случится, если я их разбужу? Выяснять это не хочется.

– Не могу, – шепчу я.

– Я знаю, ты ее любишь, но она заботится не о тебе. Твои интересы ее никогда не волновали. Тебе нужно принять лекарство, Астрид. С первого взгляда ясно, что ты нездорова. Бабушка наверняка это замечает, но она тебя не отпустит.

Он говорит удивительно добрым голосом. Нежно. Так непривычно. Я не слышала такого с детства. Амма спит на скамье напротив. В отличие от нее, папа меня понимает, даже если я не понимаю себя. Он все еще видит во мне своего ребенка, которого хочет спасти.

– Слишком поздно. – В глазах у меня появляются слезы. – Я уже провидица. Если не принесу жертву, то погибну.

Я с трудом подбираю слова. Каждые девять лет мне придется кого-нибудь убивать. И так будет продолжаться до самой смерти. Смерть – единственный способ с этим покончить.

– Прости, – добавляю я. – Нужно было слушать тебя.

Отец потрясен, но качает головой.

– Не извиняйся. Мы что-нибудь обязательно придумаем. Найдем выход.

Сестра Аммы смогла избежать этой участи. Хильда, похоже, поняла, что попала в ловушку, как я сейчас. Но даже умерев, не освободилась.

Качаю головой.

– Как мы уйдем? – оглядевшись, спрашиваю я. – Слишком опасно.

Надежды нет. Мы окружены. По спине бежит холодок... мы на минном поле из тел. Разбуди мы хоть одного драугра, кто знает, что с нами случится?

Папа стискивает зубы.

– Оставаться еще опаснее, поверь мне.

– Что будет с Унденом?

– Они тоже в этом замешаны. Пусть разгребают последствия.

Все во мне протестует против его слов. Не пойму, Скага это или я. Прикусываю губу.

– Не знаю...

– Ты еще даже школу не окончила, – напоминает отец. – Ты за них не в ответе. Ты еще ребенок.

Он прав. Я об этом не просила. Я не хочу быть возрожденной Скагой или отвечать за столько жизней. Мне нужно вернуться в Стокгольм, беспокоиться об отметках и здоровье, а не о кровавой клятве и человеческих жертвах. Даже скучная жизнь намного лучше этой.

– Кровавая клятва дорого стоила нашей семье, – упорно повторяет папа. – Без тебя я отсюда не уйду.

Со мной все кончено. Если я все равно умру... то умру как Астрид, а не Скага. Папе такого не расскажешь. Но я могу пойти с ним, хотя все во мне борется с этой мыслью.

Я киваю:

– Ладно.

– Ты, случайно, не знаешь, куда делся мой топор? – спрашивает, оглядываясь через плечо, папа.

Качаю головой. Помню, как брала его, но не знаю, куда он потом делся.

– Ладно. Разберемся. Надо идти прямо сейчас.

Я медленно поднимаюсь, но скамья скрипит в тишине, словно выстрел.

Смотрю на ближайшего драугра, ожидая встретить проницательные голубые глаза. Драугр не шевелится.

Мы тихо двигаемся по дому, обходя тела, распростертые на земляном полу. У меня так громко бьется сердце, что, боюсь, оно их разбудит. Мы почти у двери, когда...

– И куда это вы направились?

Амма. Я замираю как вкопанная.

«Никто больше тебя у меня не отберет», – сказала она. Амма уже обвиняла папу за то, что он меня увез. Не знаю, чего от нее ждать, если она узнает, что он намерен увезти меня снова. И что на этот раз я сама хочу уехать.

Открываю рот, но слова не идут.

– Я забираю дочь домой, – отвечает папа.

– Ох, Эрик, ты не в том состоянии, чтобы куда-нибудь идти. Тебе нужно отдохнуть, сынок.

Каждое слово тщательно подобрано. Ее речь звучит так же, как перед Сореном, когда она облекала свои намерения в правдивые фразы.

Отец напрягается.

– Астрид, уходи. Беги.

Но я не могу.

Теперь все драугры в доме проснулись. Все смотрят на меня, и шею покалывает иголочками, когда я вижу яркие глаза. Они ждут, когда я сделаю шаг.

– Если ты сейчас уйдешь, – шипит Амма, – ты знаешь, что случится.

Голос у нее острый, как и клыки.

Я не сдвигаюсь с места, провидицы окружают нас.

Медленно поворачиваюсь лицом к Амме.

– Ты мне угрожаешь?

– Предупреждаю. – Она смотрит на меня так, будто я ее ударила. – Ты не можешь этого избежать, провидица. Если ты не выполнишь завтра вечером кровавую клятву, то не важно, куда ты побежишь. В Стокгольм или еще куда.

Я смотрю ей в лицо.

– Лучше умереть, чем стать такой, как ты.

– Не совершай ошибку, – отвечает Амма. – Своим малодушием ты принесешь в жертву не только нас, но и кое-что гораздо серьезнее. Получив свободу, скрытый народ не остановится на Ундене. Стокгольму тоже достанется. Безопасно не будет нигде.

Ее слова выкачивают из дома воздух. Зури и ее семья. Они всегда встречали меня так радушно.

Они не имеют никакого отношения к Ундену или его истории и не должны страдать из-за последствий. Расторжение кровавой клятвы повлечет за собой гораздо больше смертей, чем я думала.

Не нужно было уезжать из Стокгольма. Я даже представляю свое будущее там: каталась бы по улицам на мопеде, украшала бы свою спальню в университете, ходила бы на вечеринки с Зури и, может, нашла бы новых друзей, защитила бы диплом по журналистике и получила бы охапку цветов от самого счастливого отца в мире.

Счастье... Я вполне могла бы быть счастливой, если бы захотела.

Но то будущее сейчас кажется несбыточной мечтой.

Может, так было всегда. Я смотрю, как пара драугров подхватывает отца под руки. Он борется с ними, но все бесполезно. Он не может избавиться от их хватки так же, как я не могу избавиться от Скаги. С тех пор как мы уехали, меня неизменно тянуло в Унден. Теперь я понимаю почему. У нас со Скагой не только общая душа, но и судьба, как сказала Дагни: «Я всю жизнь знала, что окажусь здесь».

Драугры гораздо сильнее отца. Без топора у него нет шансов.

И у меня тоже.

– Ах, Астрид. Кровавую клятву разрывать нельзя. – Амма изучает свои когти. – Ты это прекрасно понимаешь. Неужели ты на самом деле хочешь развязать руки Горному королю и его чудовищам? Чтобы они кинулись на нас? Ты же видишь Эрика. Видишь, что сделал с ним драугр. Один драугр. А представь, что сделают многие. – Она замолкает, давая время осмыслить ее слова. – Хотя я думаю, тебе и не нужно ничего представлять.

Я это видела. Камни, свистящие в воздухе, разрушенные дома. Я смотрю на окровавленного отца, едва держащегося на ногах, зажатого между двумя существами, которые могут разорвать его в считаные секунды...

Нет. Вероятно, Амма говорит о Сорене, о его армии нежити, но я представляю, на что способна бабушка и другие провидицы. Что они сделают с папой, если я попытаюсь бежать. Это угроза, замаскированная под заботу.

– Не верь ни единому ее слову, – отчаянно говорит папа. – Она предупреждает о страшных последствиях, но не отличает предрассудки от реальности. Со временем все коверкается, искажается. И бабушка многое искажает тоже.

Папа прав. Ну, конечно, прав.

На ложь она, может, и не способна, но выкручиваться умеет. Утаивая подробности, умело подбирая слова, искажая смысл. И так было всегда.

Папа знает свою мать лучше, чем я. Я слишком поздно это поняла. Можно ли вообще доверять тому, что она говорит?

«Теперь тебя никто у меня не отберет». Она говорила серьезно.

Я не хочу, чтобы с папой что-нибудь случилось.

– Ладно.

Я не могу шевельнуть ни ногой, ни рукой, они словно неподъемные. Дрожащими пальцами вытираю рот, с трудом веря в то, что скажу.

– Ладно, допустим, я все это сделаю. – У меня стоит комок в горле, но я заставляю себя продолжить. – А потом мы с папой вернемся домой, договорились? Если Стокгольм далеко, можем пожить в Ундене.

– Ну, конечно, можно, – улыбается Амма.

Похоже, выбора у меня нет.

Может, и не было никогда. Или я махнула на это рукой.

– Тогда я все сделаю как нужно.

От этого решения мне становится дурно.

– Нет, – пугается папа. – Не надо.

– Я не могу допустить, чтобы все погибли!

Не могу допустить, чтобы погиб он. Как он не понимает! После всех наших ссор, после всего, что я ему наговорила, он все равно пошел в Тиведен меня спасать. Мне придется это сделать, чтобы спасти его.

Папа качает головой.

– Ты ведь не хочешь стать такой, как она, Астрид?

Я смотрю на Амму и окружающих меня провидиц.

Он прав. Я не хочу стать такой, как они. Но я уже такая. Они такие из-за меня.

– Эрик, по-моему, тебе нужно отдохнуть, – замечает Амма, не давая папе ничего добавить. – Она кивает двум драуграм, держащим его под руки. – Отведите его отдохнуть. И ты тоже отдохни, Астрид. Завтра важный день для нас всех.

Отца тащат в конец длинного дома, и у меня сжимается сердце. Пока я на стороне Аммы, пока ей подчиняюсь, с ним все будет в порядке. Я с трудом сглатываю. Даже если она захочет, чтобы я завтра вечером кого-нибудь убила, я подчинюсь. Скага дала кровавую клятву, потому что отчаянно хотела спасти дом и семью. Смогу ли я кого-нибудь убить, если понадобится защитить отца?

Может быть. Это осознание меня пугает. Той невысказанной истиной, что за этим скрывается. Ответ я уже знаю, он прячется глубоко в душе: да.

Чтобы защитить тех, кого я люблю, я пойду на все.

В конце концов, я ничем не отличаюсь от Скаги.

Глава тридцать вторая

– Кого ты выбираешь, Скага? – спрашивает Торстен.

Я разглядываю лица тех, кто выжил после нападения на Унден. Торстен, отец и горстка его воинов стоят вместе с Гормом и его последователями. Сжимаю руку в кулак, из свежей ранки на ладони капает кровь. Теперь я, как Валькирия, выбираю жертву.

– Пришло время тебе отправиться к богам, Горм.

Он слышит обращенные к нему его же слова и нервно смеется.

– Как я понимаю, ты не потеряла чувство юмора.

Я одаряю его снисходительной улыбкой.

– Ты окажешь Ундену огромную любезность. Мы все будем у тебя в долгу. – Не могу удержаться от удовольствия и добавляю: – Пойдешь ли ты по своей воле или мне тебя заставить?

Горм озирается, его глаза блуждают от лица к лицу.

– Это ее нужно принести в жертву!

Его никто не поддерживает.

– Не забудь, я хранительница кровавой клятвы. Только я могу теперь исполнять ритуал. Меня спасла сама богиня. Ты осмеливаешься выступать против богов?

– Ты лжешь.

Горм плюет.

Торстен берет топор, он готов меня защитить, но я поднимаю руку.

– Я стою тут, перед тобой, живая, верно? – спрашиваю я Горма. – Ты сам видел, какую силу дала мне мать. Видел, как я зажгла божественный огонь. Какое еще доказательство ты требуешь от богов? – Горм облизывает губы, как всегда, когда пытается подобрать слова. Этот спор ему не выиграть. У него нет доказательств, что я лгу. А мое доказательство – то, что я жива. – Итак, спрошу еще раз, – улыбаюсь я. – Сам пойдешь или тебя заставить?

Горм стискивает зубы.

– Сам.

Его кожаные доспехи в крови после битвы, пара топоров висит за спиной. Он наверняка собирается меня прикончить.

Может попытаться.

– Торстен, забери у него оружие.

Горм морщится, но отдает топоры Торстену.

– Чем я буду защищаться?

– Пока ты со мной, все в порядке, – говорю я, надеясь, что Сорен не нарушит клятвы, как и я. Сейчас нас защищает Фрейя.

Каждый выживший берет по факелу.

Я веду их к Тиведену, пока мы не проходим границу леса. Где мы с Сореном украдкой встречались. Это место вполне подойдет для первого жертвоприношения. Я предложу ему кровь, как когда-то предложила свое сердце.

Оставшиеся в живых собираются в кружок.

– Свяжите ему руки и ноги, – командую я непреклонно. – Подвесьте вверх ногами на то дерево.

Торстен повинуется. Горм пытается бежать, но с Торстеном ему не справиться.

Вскоре он висит передо мной вверх ногами. Горм крутится и извивается, тщетно пытаясь освободиться от веревок. Теперь он отчасти понимает, что чувствовала я или каждый, кого он посылал на смерть к Троллькирке. И это меня радует.

Крепко зажимая кинжал, я неторопливо подхожу к нему.

– Почему в первую очередь жертвуют самыми слабыми? Разве нас не должны защищать? – спрашиваю я, хотя он не может ответить.

Даже если бы мог, ни один ответ меня бы не удовлетворил. Удовлетворит только смерть. Горм пристально смотрит на меня. Пусть страдает так же, как страдала я, ожидая смерти. Как страдал каждый, кто стал его жертвой.

Я наклоняюсь и шепчу ему на ухо:

– Прощай, Горм. Надеюсь, тебе не придется долго мучиться.

Он однажды сказал то же самое мне, оставив меня умирать.

Но в отличие от него я свое обещание выполняю. Я повторяю заклинание, чтобы выполнить кровавую клятву, как обещала Сорену.

– Til níu ára ok friðar.

За девять мирных лет.

И быстрым движением кинжала убиваю его.

Глаза Горма застывают. И кажется, весь мир переворачивается вверх ногами. Теперь, когда я отняла жизнь, я знаю, что буду приносить в жертву тех, кто угрожает нашему поселению, а не тех, кто нуждается в помощи. Я буду править Унденом, вселяя в людей не страх, а надежду.

– Принеси чашу, – прошу я Торстена.

Он несет огромную деревянную чашу, которую Лив держала на нашей свадьбе, и ставит ее у моих ног. Я еще никогда не чувствовала себя такой могущественной. Если мне в жизни не суждено любить, я приму и это.

Вскоре чаша наполнена, и я ее поднимаю.

– Фрейя, прими это подношение. Прими жертвенную кровь и защити Унден и всех нас. Пусть лес и скрытый народ будут сыты следующие девять лет.

Я наклоняю чашу над землей.

Кровавая клятва исполнена.

Но чаша не опустошается, сколько бы я ни пыталась вылить из нее все. Крови все больше, она рекой течет в Тиведен. Это невозможно, но все происходит на наших глазах.

– Смотрите, – дрожа от благоговения, показываю я. – Богиня принимает подношение. На этом месте мы построим деревянное святилище в честь Фрейи. Через девять лет я принесу там новую жертву. Пока я стою во главе Ундена, ему ничто не грозит.

Торстен и воины, выжившие в атаке на Унден, падают на колени, словно перед ними стоит сама Фрейя.

– Formaðr, – шепчут они.

Вождь. Праматерь.

Когда я просыпаюсь, длинный дом пуст. И Аммы нигде не видно. Последний раз, когда мы встречались, я легла на скамью, а она велела мне отдохнуть и укрыла шкурой. Я неторопливо поднимаюсь и моргаю. Даже не помню, как заснула. В ушах до сих пор слышен слабый шепот из сна. Я чувствую в руке вес кинжала Скаги, которым она совершила жертвоприношение. Смотрю на свои ладони, покрасневшие из-за потрескавшейся кожи. Я уже убийца. Как только моргаю, кровь исчезает, но меня все еще трясет.

Не знаю, как Скага жила после того, что сделала.

А как буду жить я?

Смерть Горма была одной из многих. За стенами свистит ветер, ворошит прошлое, издавая звуки, похожие на стоны жертв Скаги. Дом окутывает темнота, погружая каждый уголок в тень, светится лишь мутно-зеленый грибок на закопченных стенах. Сколько людей погибло из-за ее затеи? За столько веков ее жертвами можно было бы заполнить весь длинный дом.

После ритуала в день зимнего солнцестояния еще одну добавлю я.

Который час? В доме без окон определить трудно. Я выглядываю в щелочку между досками... Внезапный яркий свет режет глаза, словно ножом. Либо я спала мало, либо потеряла целый день.

Отшатываюсь и тут же на что-то натыкаюсь. Повернувшись, оказываюсь лицом к лицу с Аммой, и сердце уходит в пятки. В темноте ее лицо мертвенно белеет. Она смотрит на меня голодными глазами.

– Где все? – спрашиваю я, оглядывая опустевший дом.

Амма не отрывает от меня взгляда.

– Они уже в хофе, готовятся к ритуалу.

Сегодня. День зимнего солнцестояния уже настал.

– И границы их не остановят? – спрашиваю я.

– Каждую зиму в этот день Фрейя пускает нас, чтобы мы могли помочь провести ритуал как следует. Поскольку мы желаем Ундену лишь добра, нам разрешается пройти, пока границы ослаблены.

Я смотрю на спальню.

– Что с папой?

– Спит, – отвечает она.

Хорошо. По крайней мере, жив.

– Можно с ним повидаться до нашего ухода?

Амма качает головой.

– Нужно подготовить тебя к ритуалу.

– Уже? Я думала, у меня будет время собраться с мыслями или... ну не знаю.

К горлу подступает желчь, меня мутит. Уж и не знаю, как можно к этому подготовиться. Особенно после того, что я видела во сне. Точнее, в воспоминаниях.

– Ты справишься. – Амма расхаживает по дому, словно привидение, в полотняном кремовом платье. – Обычно провидица обучается этому обряду девять лет. Но я не успела, Эрик тебя увез. Время для нас непозволительная роскошь. Жертву нужно принести сегодня вечером. Вот, надень для ритуала. – Она поднимает когтистой рукой сиденье скамьи и достает свежее платье, похожее на те, что носят другие провидицы. – Платье сшито специально для нас. У него есть потайной карман для кинжала.

Я смотрю на свое одеяние с засохшей кровью, которое на мне со вчерашнего вечера.

Амма не разрешила его сменить. «Кровь принесенной жертвы священна». Теперь я раздеваюсь, торопливо скидываю тунику, желая избавиться от нее как можно скорее. Амма берет ее и, осторожно сложив, прячет, словно сокровище.

Когда я натягиваю чистый наряд, у меня застревает локоть. Амма помогает, и грубая ткань царапает лицо. На мгновение я чувствую себя маленькой девочкой, застрявшей в свитере, когда Амма собирает меня в школу.

Потом ледяные пальцы тянут платье вниз.

Я вижу лицо чудовища. Толстую восковую безжизненную кожу. Она не сводит с меня немигающих глаз. Смотреть на нее – все равно что заглядывать в гроб и видеть холодное мертвое тело того, кого любил. Драугры выглядят по-другому. Вроде те же люди, но уже не они. Исчезает что-то важное. Это больше не Амма.

Я отшатываюсь, словно меня ударили. Я так хотела ее отыскать. Но это не она. И что бы я ни сделала, прежней она не станет. Я будто теряю ее снова. Она хмурится, протягивая когтистую руку к моему лицу. Я машинально отстраняюсь.

Амма берет мою косу.

– С этим нужно что-то делать, – говорит она, усаживаясь на скамью.

Я тут же опускаюсь на пол на колени. Она расплетает мне волосы, как раньше, но теперь ее пальцы холодные, как сосульки, и я морщусь, когда она тянется к голове.

– В чем дело, Аста?

В тебе. Но ведь не скажешь.

– Не знаю.

Чем ближе ритуал, тем неувереннее я себя чувствую.

Обхватив себя руками, признаюсь:

– Не знаю, смогу ли я.

– Конечно, сможешь, – тихо отвечает Амма. – Ты уже много раз это делала.

Она хочет меня успокоить, но от ее слов мутит еще больше.

Я уже не думаю ни о чем, кроме крови Горма. О жизни, медленно уходящей из его глаз... От этого не расслабишься. К счастью, Амма быстро расплетает мне косу.

Светлые волосы, непривычные к свободе, рассыпаются по спине. И сразу черты смягчаются, лицо круглеет. Ненавижу.

Амма берет костяную расческу и начинает меня расчесывать.

– Тебе нужно скорее выйти замуж, – говорит она, разбирая пряди. – Твой долг теперь – продолжить наш род и родить дочку, которая станет провидицей после тебя. Возможно, в конце концов ты снова вернешься, как Фрейя, которая возрождалась трижды.

У меня отпадает челюсть.

– Что?

Я совершенно не готова к такому повороту. К тому же не уверена, что с моей болезнью это будет такой уж легкой задачей.

– И за кого же мне выйти замуж? – спрашиваю я.

– За кого? За Йохана, конечно.

Мне это и в голову не приходило. Другое дело, Сорен.

Как в отражении, которое Скага увидела в озере во время свадьбы с Торстеном.

– Он мне друг, я ж тебе говорила.

– Твой Афи тоже был моим другом. С кем же еще лучше провести остаток жизни, как не с лучшим другом? – Амма говорит это со светлой грустью, хотя мой дедушка умер задолго до моего рождения. – Вот выйдешь за Йохана, тогда поймешь. Будешь любить его, как я любила дедушку.

Амма уже все распланировала, даже не поинтересовавшись, чего хочу я. Неожиданно я вспоминаю строчку из ее письма: «Я так долго просила Фрейю послать мне дочь».

Как только я родилась, я стала дочерью, которую ждала Амма. Ей, похоже, было стыдно, что у нее сын. Может, поэтому на нее сердится ее мать.

Не знаю, что сказать, и молчу.

– Я в твоем возрасте была такой же, – продолжает Амма. – До сих пор помню, как нервничала перед первым жертвоприношением.

Странно, она говорит это почти... любяще.

Но она ошибается. Я не нервничаю.

Я, черт возьми, в ужасе.

Расческа шуршит по моим волосам, и этот звук заполняет растущее молчание между нами.

– Такова традиция. Это тяжело, но, если бы было легко, тогда какая же это жертва. Тяготы, которые мы должны перенести, чтобы защитить Унден.

Даже зная, кто она, мне отчасти хочется ей верить. Что это единственный выход. Что у нее не было выбора. Что она делала это ради добра.

Я пытаюсь себя убедить, пока она расчесывает волосы. Амме выбирать не пришлось. Выбрала Скага – или я.

Расческа застревает в спутанной пряди, я морщусь.

– Упрямые, – ворчит про себя Амма.

Я стискиваю зубы, а она тянет все сильнее, больно дергая голову.

Расческа рвет волосы, и я резко вздыхаю:

– Ой!

Она тут же останавливается.

– Прости. Я забываю иногда о своей силе.

Глядя через плечо, замечаю на белой расческе кровь. Свою кровь. Амма уставилась на нее, замерев, словно статуя. Она даже не видит, что я за ней слежу, потому что трясущейся рукой поднимает расческу. Она старается сдержаться, но не может и слизывает с нее кровь.

Это еще что? Я быстро отвожу взгляд и смотрю на другой конец дома, борясь со слезами.

Амма молча возвращается к своему занятию. Она расчесывает мне волосы, сжимая пряди, будто ничего не произошло.

Я с отвращением кривлю губы.

– А ты когда-нибудь... сожалела об этом? – не удержавшись, спрашиваю я.

– Бывало иногда. – Амма откашливается. – Но одна жизнь спасает сотни. Сожаление быстро проходит, когда ты выходишь из хофа и видишь благодарные лица тех, кто с твоей помощью будет жить.

Она продолжает болтать, но ее слова заглушает громкий стук моего сердца.

Когда я вернулась, все на меня так смотрели. Я полагала, из-за того, что мы уехали из Ундена. Но что, если это было не осуждение, а надежда? После исчезновения Аммы только я могла стать провидицей и исполнять ритуал. Без меня все они бы погибли.

Унден перестал бы существовать.

А это значит, что в Ундене все знают о жертвах. Интересно, только я о них не знала? От одной только мысли об этом болит голова.

Я пытаюсь сосредоточиться на холодных пальцах Аммы, пока она заплетает косу.

Закончив, она набрасывает мех мне на плечи и поворачивает к себе. Потом укладывает косу, как корону. Волосы давят на голову, как и ожидания – ее и всех остальных. Сверху она прикалывает что-то гладкое и холодное. Освободив несколько прядей, чтобы они окаймляли лицо, отходит.

– Ты готова.

Нет, не готова. Не готова.

Амма достает из кармана кинжал в ножнах и протягивает его мне как подношение. Я беру его дрожащими руками и быстро прячу в карман платья, подальше от чужих глаз.

– Ты для этого рождена. – Амма берет меня за руку и оцарапывает кожу. Выступает кровь. Глаза ее темнеют от голода.

– Это кровь первой провидицы. Она течет и в твоих жилах, и в моих. Но только в тебе живет душа Скаги. – Амма макает палец, но не пробует на вкус, а проводит по моим щекам и подбородку. – С тобой пойдет Фрейя. Богиня придаст тебе сил.

Амма ведет меня к зеркалу из полированного металла. Я не узнаю своего отражения. Плечи окутаны меховой накидкой. Скулы и подбородок окрашены красным. На голове у меня корона из волос, а надо лбом, словно драгоценный камень, приютился маленький птичий череп. Теперь мы с Сореном оба носим кости мертвецов как символ власти.

Вид у меня суровый. Могущественный. Как у богини возмездия.

Как у самой Фрейи.

Глава тридцать третья

– Подожди, – останавливает меня Амма, когда я выхожу из длинного дома. – Тебе это понадобится.

Она кладет мне в руку гладкий полированный камешек.

На нем нарисована черная руна: восемь длинных лучей исходят из центральной точки, каждый луч заканчивается разным набором линий и символов.

– Что это? – спрашиваю я.

– Вегвизир. Напои его кровью и не заблудишься. – Она улыбается. – Мы не можем допустить, чтобы ты потерялась.

Навигатор. Я смотрю на холодный камень на ладони.

Нет, не камень. Полированная кость.

– Лучше забери его.

Протягиваю его ей, чувствуя вину. Я до сих пор не рассказала Амме о своем даре, но, как только руна перестанет действовать, когда я добавлю своей крови, она все поймет.

Заставляю себя отбросить затягивающуюся неловкость.

– Для меня он бесполезен.

Она морщит лоб.

– Почему это?

– Я умею разрушать магию. Это моя способность. Из-за этого моя кровь для рун не годится.

Теперь изумлена Амма.

– Ты уверена?

Я киваю.

– Я несколько раз это делала.

– Почему Фрейя наградила тебя таким необычным даром?

Качаю головой. Я тоже не понимаю, какой в этом смысл.

Амма быстро приходит в себя.

– Наверное, поэтому ты разбудила Горного короля.

– Я просто подняла камешек с руной, лежавший на нем.

Она постукивает пальцами по подбородку.

– Скага была одной из самых могущественных провидиц нашего рода. В магии рун ей не было равных. Даже если бы ты убрала сонный шип, этого было бы недостаточно. Ты, наверное, сняла ее заклятье.

– Ого.

– Но не важно. – Она забирает у меня кость, оцарапывая когтями ладонь. – Я отведу тебя по тропе, как всегда. Доверься мне.

Довериться ей? С Берега жертвоприношений доносится многоголосый шепот.

– Обратный путь обычно короче, – продолжает Амма, словно не слышит ничего. – Ты даже не заметишь, как мы доберемся до хофа.

Я колеблюсь. Чем скорее мы окажемся на месте, тем быстрее я стану такой, как Амма. Превращусь в еще одно чудовище, когда умру. От этой мысли перехватывает дыхание. До сих пор такой судьбы избежала лишь Скага. Может, и мне удастся.

Если нет, я знаю, что меня ждет. Мы останемся вместе навеки, как мечтала Амма.

Мы идем по Берегу жертвоприношений, и каждая мышца умоляет меня остановиться. Я с большим трудом переставляю ноги. И с каждым шагом повторяю: это единственный выход. У меня нет выбора. Это для общего блага.

Амма протягивает мне когтистую руку.

Поколебавшись, я беру ее.

И вроде бы ничего приятного, но я успокаиваюсь.

Солнце скрывается за деревьями, вокруг нас сквозь лес пробираются чудовища. Не только мы с Аммой устремились в Унден. На темном небе появляется полумесяц. Окруженный пасмурным светом, он высвечивает толпы существ, направляющихся к хофу.

Их тянет к границе, это видела Гудрун в своем пророчестве.

Надеюсь, они подождут, пока я совершу жертвоприношение. Нельзя допустить, чтобы они вошли в Унден. Я видела, что они будут делать: хлынут по улицам, словно поток, убивая встречных, пока не уничтожат всю деревню.

Но передвигаются они не так быстро, как в воспоминаниях Скаги. Они словно в трансе, движения резкие и неестественные. Мы идем по лесу, будто у Аммы в руках не навигатор, а Укрывающий шлем.

– Почему они на нас не нападают? – спрашиваю я.

– Тебя они не тронут, – гордо отвечает Амма. – Ты провидица, а это все равно что королева Тиведена.

Сорен сказал, что хочет сделать Скагу королевой. Кажется, это часть кровавой клятвы, которую они принесли друг другу. Я, конечно, не знаю подробностей, поскольку воспоминания оборвались. Пока мы идем по лесу, пытаюсь вспомнить условия. Клятва вертится у меня на языке, но я не могу ее произнести.

Возле дерева с дуплом Амма останавливается.

– Нам туда. Полезай.

– Ты уверена?

Заглядываю внутрь. Дупло похоже на вход. Наверное, еще одно дерево хульдры, как то, в котором мы с Сореном спасались от каттакина.

– Руна привела сюда, – кивает она, показывая вегвизир. – Это дерево покажет дорогу к церкви.

– Ладно, – говорю я.

Я лезу в дерево, и через мгновение ко мне присоединяется Амма.

Когда мы выходим, у меня кружится голова. На горизонте маячит хоф. По всей деревне пылают деревянные изваяния. У здания собрались люди. Унден ждет нас. Скагу. Меня.

Все происходит на самом деле.

Я собираюсь кого-то убить.

Не в прошлой жизни. Сейчас.

Когда Амма видит толпу, собравшуюся снаружи, она накидывает шаль. Длинная бахрома закрывает пол-лица. Скрыв неестественно голубые глаза, она выглядит почти как человек.

Почти.

– Ты пойдешь со мной? – в панике спрашиваю я.

– Не беспокойся. – Амма нежно сжимает мне руку. – Я буду рядом. И богиня тоже.

Я киваю и чувствую, как болит шея.

Огненным заревом Унден окружают костры, те самые, которые готовили деревенские, когда мы только приехали. Все жители деревни держат в руках факелы, они освещают дорогу к хофу и отбрасывают тени, которые тянутся по ней, как тонкие костлявые пальцы. Все эти годы я мечтала о празднике дня зимнего солнцестояния и теперь стану участницей. Не рядовой, а главной. Оказывается, этот день не такой «праздничный», как я представляла.

Амма шествует рядом, я осматриваю деревья, надеясь увидеть Сорена, прежде чем совершу непоправимое.

Его нет.

Я иду к хофу, и подол моего длинного белого платья волочится по снегу. Меховая накидка давит на плечи, напоминая о жизнях, которые зависят от ритуала. От меня.

– Тебя ждут, – говорит Амма.

Вдоль тропы стоят жители Ундена. Их лица освещены факелами. Все сменили обычную одежду на грубые льняные туники. Я их почти не узнаю. Но я и себя не узнаю. Каждый мой шаг – эхо шагов Скаги.

Внутри меня все протестует, но гортанные песнопения подгоняют.

Пока я иду, все смотрят на меня. В темных глазах отражается огонь и что-то незнакомое. Надежда. Они тянутся к моим рукам, хватают их, отчаянно желая коснуться меня. Их спасительницы. Провидицы. Сосуда для богини.

Старый Ульф бьет в удлиненный барабан в такт с моим громко стучащим сердцем, словно слышит его стук. Может, и так. Кажется, оно вот-вот выскочит из груди. Рядом с ним я вижу знакомое лицо, Йохан сжимает факел. Он тоже участвует в обряде.

Конечно да. В Ундене прошла вся его жизнь. Вот поет Линни, а Нильс возвышается над толпой. Если бы папа не забрал меня отсюда, может, и мне все это казалось бы нормальным. Возможно, было бы легче.

Офицер полиции Линд кивает мне:

– Астрид, я рад, что ты вернулась. Ты поступаешь правильно.

С тех пор как он оставил сообщение о том, что Амма исчезла, его голос въелся мне в память: «Это офицер полиции Линд из Ундена...»

Увидев его у хофа, я вдруг понимаю, что на самом деле произошло. Почему Амму объявили мертвой так быстро, даже не найдя тела. Почему Линд настаивал, чтобы папа вернулся и заполнил бумаги. Это был предлог, чтобы заполучить меня.

Вот почему папа так долго откладывал поездку и вообще не хотел возвращаться в Унден. Но я настояла. Он согласился только из-за моих слов, что я его не прощу, если он меня не возьмет. Желчь обжигает горло. Я смотрю вдаль, сосредоточившись на темном здании и том ужасном выборе, который ждет внутри: сотни жизней, чтобы спасти одну, или одна жизнь, чтобы спасти сотни.

Двери распахиваются с тяжелым стоном, словно невидимые руки Фрейи приглашают меня внутрь.

Скамьи исчезают в темноте, свет факелов едва проникает внутрь. Провидицы прячутся в тени, скрытые от посторонних глаз.

Когда я вхожу, в нос ударяет резкий запах сосновой древесины.

Под ногами, словно выстрел, щелкает деревянный пол, и я вздрагиваю. Амма идет прямо за мной.

Два драугра закрывают за нами двери. Они захлопываются, словно ставят точку, и жители Ундена остаются снаружи, их полные надежды лица исчезают. Гудрун опускает большую балку, запирая нас внутри.

Теперь пути назад нет.

– Нужно ли закрывать двери? – спрашиваю я.

В этом есть что-то зловещее. Даже отчаянное. Скагу во время жертвоприношений никто не запирал.

Амма наклоняет голову.

– На ритуале присутствуем только мы, чтобы все прошло гладко. Остальные ждут снаружи, пока мы не сообщим, что кровавая клятва исполнена.

В церкви повисает тяжелое молчание.

Я иду вдоль темных рядов к алтарю, окруженному свечами, и все вокруг кажется призрачным. На меня смотрит деревянная статуя богини. Пламя свечей мерцает, по изящной резьбе пляшут длинные тени.

Сглотнув, поднимаю голову. Скольжу глазами по скрученным канатам, вьющимся по деревянным балкам. Через стропила под самым потолком, куда не доходит свет, перекинута веревка. Над алтарем висит человек. Подвешен вниз головой, словно свинья.

Точно так же, как Горм. Я дрожу от страха. Несмотря на жуткий холод, он без рубашки. Руки у него крепко связаны, а голова прикрыта мешком. На полу стоит большая деревянная чаша, покрытая рунами.

Для крови, понимаю я, и у меня сводит живот.

Я уже знаю. Та самая чаша, что Лив держала на свадьбе Скаги, которую Торстен поставил под первую жертву Скаги. Та чаша, из которой впервые потекла река крови.

Как ни странно, все это происходит на самом деле.

– Забери одну жизнь, чтобы спасти сотни, – говорит Амма.

Стук пульса отдается в ушах.

Меня охватывает ужасное чувство дежавю, будто я много раз стояла здесь раньше. Я чувствую медный запах крови Горма. Слышу сдавленные крики. Вижу раны.

«Уходи! – кричит инстинкт. – Уходи немедленно».

Но я думаю о папе, который спит в длинном доме, надеясь, что затянутся раны. Думаю о Йохане, который стоит перед хофом вместе с жителями Ундена. И не могу допустить, чтобы с ними случилось то, что видела Скага.

«Одну жизнь, чтобы спасти сотни».

Прерывисто вздохнув, я достаю из кармана платья кинжал. Он на удивление тяжел. На рукояти выгравированы корни, которые царапают мне кожу. За стенами звучат голоса жителей Ундена, словно летит стая птиц.

Амма сжимает мне плечо.

– Готова, провидица?

Нет! Я не... я не... Я...

– Да, – выдавливаю из себя я.

Амма кивает, подходит к висящему перед нами человеку и срывает с его лица мешок.

Это папа.

Глава тридцать четвертая

У меня подгибаются колени, но Амма подхватывает меня за локоть.

Я ошеломленно смотрю на папу. Лицо у него ярко-красное из-за прилившей крови. Рот заткнут.

– Как ты могла, Амма?

Голос дрожит, как и я сама.

– Этого требует Фрейя, – шепчет мне на ухо Амма. – Именно поэтому богиня позволила ему выжить в Тиведене. Она привела его, чтобы он стал твоей первой жертвой.

Я поворачиваюсь к ней:

– Ты в своем уме?

Неужели она всерьез думает, что я убью папу? Ее собственного сына.

– Будь это легко, не называлось бы жертвой. – Ее глаза горят холодным огнем. – Он в любом случае умрет. Принеси его в жертву и спасешь всех нас, или откажись, и он умрет вместе со всем Унденом, потому что будет нарушена кровавая клятва. Тебе решать, погибнут ли все. Включая и тебя, и меня.

Нет. Никогда.

Папа был прав: Амма выжила из ума. Я смотрю на свои дрожащие руки с побелевшими костяшками пальцев, сжимающими кинжал. Он обжигает, как горящий уголь. Я роняю оружие на пол.

– Вспомни, Аста, – продолжает Амма. – Его не было рядом, когда ты в нем нуждалась. Вырастила тебя я. А как он мне отплатил? Украл тебя. Подумай, как бы мы могли жить. – Амма поднимает кинжал и вкладывает мне в руку. – Он обвинял тебя в том, что ты отобрала у него Алисию, и так будет всегда. Считал, что лучше бы ты не родилась.

Ее слова жалят. Я смотрю на острое лезвие.

Мы с папой ссорились, он на меня кричал. В Стокгольме я засыпала в слезах, потому что он увез меня от привычной жизни, от Аммы. Я умоляла его рассказать о маме, а он отказывался. Я нуждалась в нем, а его рядом не было.

Сжимаю кинжал.

Однако, глядя на папу, я вспоминаю и остальное. Каждый вечер в Стокгольме он укладывал меня в постель, вручая Бьорна и целуя в лоб. Он возил меня по врачам и добивался, чтобы я получала самое лучшее лечение. Когда меня клали в больницу, сидел у изголовья кровати и держал за руку. Он заботился обо мне... как мог. Не всегда безупречно, но старался. Я знаю, что старался.

Передо мной лежат два пути, так же как когда-то давным-давно перед Скагой.

В это мгновение я будто одновременно смотрю на свое будущее и на ее прошлое.

Подхожу к отцу: в его глазах – паника.

– Повторяй за мной, – подсказывает Амма. – Til níu ára ok friðar.

За девять мирных лет.

Те же слова произнесла Скага перед тем, как перерезала Горму горло.

Мы с ней единое целое. В моих жилах течет ее кровь, в груди бьется ее сердце. И сейчас она со мной. Я подхожу ближе, сжимая в дрожащей руке кинжал, и чувствую, как протестует Скага. Понимаю, какого выбора она ждет, – явно не этого. Скага делала все ради семьи.

Я подношу кончик лезвия к горлу отца. Если он все равно умрет, может, эта смерть будет легче. Быстрее. Лучше быстрый удар кинжалом, чем тебя разорвет на части драугр. Я сама видела, на что способен скрытый народ. Видела, что произошло с родителями Скаги. А Торстен... Но его убил папа.

Не хочет ли Скага отомстить мне за мужа?

Меня побуждают песнопения, доносящиеся снаружи. Грохочущие барабаны. Гремящие кости. Призрачные голоса. В ушах стучит сердце, и кажется, что вот-вот порвутся барабанные перепонки. От этого зависят все жизни. От меня.

– Til níu ára... – Я пытаюсь выговорить слова.

– Ok friðar, – подсказывает Амма.

Язык у меня, словно наждачная бумага, но я силюсь снова:

– Til níu ára... ok friðar, – заканчиваю я, чувствуя древнюю силу слов.

Прижимаю кончик кинжала к папиному горлу, и под моими пальцами бешено бьется его пульс. По моим щекам текут горячие слезы. Выступает кровь. Красная капля падает в деревянную чашу. Ненавижу его. Люблю его. Он все равно умрет.

Я вскидываю нож и разрезаю кляп.

Папа хватает ртом воздух, едва глядя на меня. Он вот-вот потеряет сознание.

Амма впивается когтями мне в плечо.

– Что ты делаешь?

Папа смотрит на нас.

– Астрид, не... – Он дергает веревки, связывающие руки, и раскачивается. – Не слушай ее. Она тебя использует. Хочет от меня избавиться, чтобы я не забрал тебя у нее.

– Фрейя сама его выбрала, – выпаливает Амма.

С трудом сглотнув, я пытаюсь говорить.

– Я... я не могу...

Амма неистово кричит:

– Убей его, провидица!

Я сжимаю потную рукоять кинжала.

– Не надо, Астрид, – отчаянно умоляет папа. – Как ты думаешь, что случилось с твоей матерью?

Время останавливается. Останавливается все.

Мама? У меня сжимается сердце, и трудно дышать. Мама умерла в день зимнего солнцестояния вскоре после моего рождения. Восемнадцать лет назад. Поэтому папа не разрешал мне посещать праздник. Казалось, что празднуют ее уход.

– Что? – спрашиваю я, но это слово такое хрупкое. Никто не отвечает. Ни папа, ни Амма. – О чем ты говоришь? – снова спрашиваю я, но папино лицо свекольно-красное. Он слишком долго висит вверх ногами.

Хватаюсь за веревку и начинаю ее пилить кинжалом, но она, черт побери, слишком толстая. Пока я работаю, Амма визжит, но я ее едва слышу, потому что запыхалась. Она трясет меня за плечи, впивается в них когтями. Но я знаю, что не убьет. И никто из них не убьет. Я им нужна. Стискиваю зубы от острой боли, но не останавливаюсь. Последний рывок. Веревка трещит.

Ударившись о край алтаря, папа с громким стоном падает на пол.

– Нет! – верещит Амма, да так, что раскалывается голова.

Но я с облегчением вздыхаю... и Скага тоже... и ничего не слышу.

Оглянувшись, подбегаю к папе.

Амма дико таращит глаза, волосы всклокочены. Нас окружают провидицы. Словно тени, они подходят к алтарю и погружают нас в темноту, плотно обступают, не оставляя выхода.

– Папа? – Я смотрю на него. Что бы ни случилось, мне нужно знать правду. – Что ты имел в виду? Ты сказал, что мама...

К его лицу медленно возвращается краска, и он резко отвечает:

– Алисию убила твоя бабушка... – Он тяжело дышит. – Во время ритуала. Вот так же.

Я дрожу. Нет.

Не может быть. Он ошибается, ошибается.

– Нет, – говорю я, тряся головой. – Она умерла после родов. Осложнения болезни Крона. Ты сам мне рассказывал, папа. Вы оба.

– Ее убила не болезнь. – Отец сердито поворачивается к Амме. – А она.

– Алисия понимала, что кровавую клятву нарушать нельзя. – Морщинистое лицо Аммы при свечах выглядит особенно жестоко. – Она сама изъявила желание, зная, что скоро все равно умрет. Принеся ее в жертву, я придала ее смерти значимость и прекратила страдания.

– Это твои россказни, – говорит папа, едва сдерживая ярость.

Я смотрю то на одного, то на другого. Меня тошнит.

Горят свечи. Из-за дыма зрение ухудшается, лица искажаются, вытягиваются до неузнаваемости. Во рту привкус пепла, сердце готово вырваться из груди. Я поворачиваюсь, готовая бежать, но замутненные лица провидиц маячат в пламени свечей.

Амма была мне как мать. Могу ли я поверить, что именно она лишила меня настоящей матери? Что морщинистые руки, за которые я держалась, – это те же самые руки, что украли мамину жизнь. Я смотрю на Амму и понимаю, что это правда.

Все эти дни зимнего солнцестояния мы с папой сидели в темном доме, пока остальные жители Ундена шумно праздновали. Все эти дни рождения с задуванием свечей и желанием, чтобы у меня была мама, как у Йохана. Все ночи, когда я разговаривала с единственной маминой фотографией, которую нашла и прятала под подушкой.

Я беспомощно смотрю на Амму.

– Как ты могла?

Она отобрала у меня не только мать. Она украла детство.

Мою семью.

– Я свой долг выполнила, – отвечает Амма. – Теперь твоя очередь.

Til níu ára ok friðar.

За девять мирных лет.

Мирных? Я глубоко дышу, чтобы успокоиться, и сквозь едкий дым ощущаю слабый, как воспоминание, запах сосновой хвои. Но утешение не приходит. Меня тошнит. Сколько жизней забрала Амма?

Погодите. Девять лет. Мама умерла восемнадцать лет назад.

Кто потом... Ответ приходит сразу. Йохан.

Он потерял мать девять лет назад, вскоре после нашего отъезда. Неделю назад я стояла у ее могилы. А теперь стою здесь, на том месте, где ее принесли в жертву. На том же месте, где принесли в жертву мою маму.

Амма.

В груди что-то давит, как сдерживаемое напряжение в замерзающем озере, от которого по льду расходятся трещины. Трескается все, что я, казалось, знала.

Мир рушится, погружая меня под лед. Все это время папа пытался защитить меня от Аммы. От жуткой правды. От наследия. От того, кем я теперь стала. Кем была всегда.

– Вот почему мы так поспешно уехали, – тихо говорю я.

Я никогда не видела папу таким испуганным. Его карие глаза широко открыты. В отчаянии.

– Если бы мы остались, она бы тебя всему научила. Дети о таком не должны даже слышать. Я не мог... не мог тебя потерять.

Его слова для меня словно удар под дых. «Знание не дается просто так, у него есть цена», – сказал мне Сорен. Он был прав. Теперь я наконец это понимаю и не уверена, нужно ли мне это.

– Он тебя выкрал! – кричит Амма. – Понимал, что я начну тебя учить, и ревновал.

– Ты хочешь сказать, не учить, а внушать ей свои идеи.

– Она принадлежала мне, а ты ее увез. Ты понимал, насколько она важна для будущего Ундена. Без нее...

– Ни ты, ни деревня не заслуживают такой жертвы, – отвечает отец.

Он прав. Как и Сорен.

Если я нарушу кровавую клятву, то заберу и Амму, и провидиц с собой. Лучше умереть, чем стать игрушкой Аммы. Для меня, для Ундена уже поздно, все решено, но папа не должен умереть с нами вместе. Он может жить. Я перерезаю веревки у него на ногах.

– Беги! – кричу я. – Спасайся!

– Только вместе с тобой.

Он хватает меня за руку.

Сколько бы мне ни осталось жить, я хочу провести это время с папой. Говорить с ним, чтобы, хотя бы перед тем как умру, мы между собой ладили. А когда нас с Аммой сотрут с лица земли, он начнет жить заново. Жить свободно, ведь из-за Аммы у него не было такой возможности. Но сначала нужно отсюда выбраться.

Папа расшвыривает кружок изумленных драугров, поднимает засов и с громким треском распахивает двери. В хоф врывается холодный воздух, свечи внезапно гаснут. Задыхаясь от дыма, я ничего не вижу, пока отец тащит меня наружу. Мы вырываемся на свободу.

Перед хофом стоят жители Ундена, ожидая завершения ритуала. Ждут, что я вынесу чашу с папиной жертвенной кровью. Никто не был готов увидеть его рядом со мной живым. Они ошеломленно смотрят на нас.

Пока мы спускаемся по ступенькам, деревенские толпятся у входа непробиваемой стеной. Прорваться сквозь нее – наш единственный шанс на побег. Но через такое скопление народа пробиться невозможно.

Тяжело дыша, мы останавливаемся.

Оглянувшись через плечо, я вижу стоящую в дверном проеме Амму, на голове у нее снова та же торопливо наброшенная накидка, скрывающая лицо полосками ткани. Под ней сверкают глаза. Другие провидицы толпятся вокруг нее.

Надо уходить.

– Папа!

Оглядывая море залитых светом лиц, я замечаю в толпе знакомое.

Йохан.

Бросаюсь к нему.

– Пропусти нас. Пожалуйста, Янни.

Папа стоит за моей спиной.

– Что? – Йохан смотрит на нас. – Но, Астрид, твой папа, если он здесь, то только потому, что избран присоединиться к Фрейе. Нет большей чести, чем эта.

Его слова для меня словно пощечина.

– И ты туда же?

С трудом сглатываю и качаю головой. Конечно, он знает. Он прожил в Ундене всю свою жизнь. Я впервые благодарна, что этого избежала. В отчаянии ищу выход. Папе небезопасно нигде – ни в Тиведене, ни в Ундене.

– Прочь с дороги, – лихорадочно требует папа.

Из церкви, пронзая тьму, доносится надрывный вопль:

– Остановите их!

У меня стынет в жилах кровь. Жители Ундена окружают нас. Петля затягивается. Папа сопротивляется, протискивается сквозь толпу, Линд достает пистолет и направляет его прямо на него. Черт.

– Не позволю, – стиснув зубы, говорит Линд. – Послушай, Рик, разве ты не этого хотел? Снова увидеть Алисию.

Мы медленно пятимся, но деваться некуда. Провидицы и жители Ундена поймали нас в ловушку.

Подходит Амма. Пылающие изваяния освещают ее жуткое лицо.

– Она не твоя собственность, чтобы ее забирать, Эрик. Она Скага и принадлежит Ундену. Это ее долг.

– Я в это не верю, – категорично возражает папа. – Астрид всегда будет моей дочерью.

Амма хватает его за горло.

– Ты ее не украдешь!

У меня вырывается крик:

– Не смей!

Все видят ее лицо, она безумная. Жуткая. Папа пытается вырваться из ее хватки.

Он сильный, но всего лишь человек. А она нет.

– Амма! – кричу я, сжимая кинжал. – Амма, прекрати!

Она переводит взгляд на меня.

– Кровавую клятву нарушать нельзя.

Я беспомощно, как Скага, смотрю, как задыхается отец.

Амма крепче сжимает ему горло. Он сдавленно охает... она протягивает вторую руку и пронзает его грудь.

Я кричу. Чувствую его боль, она эхом отдается у меня в груди. Звук рвется из меня, я не в силах его сдерживать. До сих пор я и не подозревала, что могу так кричать. Что кто-то вообще может так кричать.

Папа падает.

– О господи! – Я падаю на колени рядом с ним, хватая его трясущимися руками. – Папа, нет!

– Не оплакивай меня. Я этого не заслуживаю. – Он поднимает руку к моему заплаканному лицу и смахивает большим пальцем слезу. – Прости, что не смог спасти тебя, Астрид. Так же, как и твою мать. Ты должна жить. Обещай, что выживешь...

Ответить я не успеваю. Его глаза закрываются.

Он виснет на мне, я не могу его удержать.

Нет. Нет.

– Папа! – вырывается у меня хриплый крик. Перехватывает дыхание.

Не может быть. Он не может меня бросить. Я не позволю ему умереть. Я в отчаянии трясу его за плечи. По щекам текут слезы. Но сколько бы я его ни трясла, он не шевелится.

Папа не может умереть. Не может.

Сердце готово разорваться на части. Горе ощущается как вновь открывшаяся рана, боль свежая, но знакомая. Как будто и Скага, и я вместе теряем отцов.

Амма опускается на колени рядом с нами, кладет окровавленную руку мне на плечо. Прикосновение прожигает меня до костей.

Я вырываюсь с рычанием, обнажая зубы.

– Не смей, черт возьми, ко мне прикасаться! – кричу я. – Никогда больше не прикасайся ко мне!

– Ты в шоке, провидица. – Амма убирает руку, она не менее ошеломлена. – Со временем ты поймешь, почему я так поступила. Он не оставил мне выбора.

– Он твой сын, – говорю я, не скрывая отвращения.

– Был. Я родила его, Астрид, воспитала. Но мне нужна была дочь, а не сын. – Она смотрит на отца, и на ее лице появляется горечь. – Тем не менее я изо всех сил старалась его любить. И как он отплатил мне за это? Отверг. Отверг семью. Я не могу простить, что он украл тебя. – Она кривит губы. – Я дала ему жизнь и могу ее забрать.

Я смотрю на Амму, и меня, словно огонь, сжигает ненависть.

– Это не жертвоприношение. Это убийство.

– Девчонка права. – Гудрун несет деревянную чашу, и к нам присоединяются провидицы. – Только живая провидица может совершить жертвоприношение. Тебе ли не знать, Ингрид.

Амма вырывает чашу из рук матери.

– Пусть решает Фрейя, – отвечает она, в ее голосе слышится отчаяние, когда она пытается собрать в чашу папину кровь. – Я отдала жизнь единственного сына. Конечно, это должно что-то значить.

Я никого не презирала так сильно, как ее сейчас.

Амма – чудовище.

Всегда была.

Разница лишь в том, что теперь я вижу, какая она.

– Отойди от него!

Я льну к папе, не желая его отпускать.

Теперь все видят настоящую Амму, как она прижимает к груди чашу с кровью.

– Все должно получиться. Должно. Кровавую клятву нельзя нарушать.

– Ты, как всегда, делаешь не то, что надо, Ингрид, – презрительно усмехается Гудрун.

– Тогда выберем другую жертву. – Амма торопливо натягивает на голову шаль, закрывая лицо. – Кто из вас желает присоединиться к Фрейе?

– Я... не понимаю, – говорит Йохан, глядя на папу. Он потрясен, словно у меня на руках лежит его мать. – Ты обещала, что они не почувствуют боли.

Амма поджимает губы. Но быстро приходит в себя.

– Они долго не страдают, чтобы Унден мог выжить. Кровавую клятву нарушать нельзя. Вы знаете.

Деревенские переглядываются.

Некоторые даже кивают, пытаясь согласовать это со своими верованиями.

– Ну, есть желающие? – снова спрашивает Амма. – Если не можете предложить, я выберу сама.

Она отчаянно оглядывает людей. Но люди уже в сомнении. Они не знают, чему верить.

– Как вы смеете так на меня смотреть! – рычит Амма на собравшихся, блестя длинными зубами. Она словно сумасшедшая. – Я ваша праматерь. Провидица. Всю жизнь я защищала вас. Ваши семьи. Дома. Если бы не я, Ундена бы давно не было.

Эбба Карлссон смотрит на тело моего отца.

– Мы не понимали, как это происходит.

Когда видишь жестокость собственными глазами, это меняет дело. Вот почему ритуал проходит за закрытыми дверями, только в окружении провидиц, таких же убийц, которые свидетельствуют происходящее. Они наверняка знают, что никто не мог бы наблюдать за ритуалом, не усомнившись в их словах.

Амма обводит окровавленной когтистой рукой собравшихся.

– Не лгите себе. Вы все прекрасно знали, что мы делаем. И не только знали, но и принимали в этом участие. Вы праздновали каждое жертвоприношение. Если вы считаете, что я виновата, тогда и вы тоже. Все вы.

В очках Йохана отражается пламя костров.

– Ты обещала нам, что Фрейя возьмет их на руки и отнесет к себе домой. – Он подносит факел к Амме, освещая ее чудовищное лицо. – Ты нам лгала.

Амма отступает.

– Вы все воротили нос от правды.

Унден уходит из-под ее контроля, и она это знает.

Поводя факелом, Йохан подталкивает Амму к Тиведену. Остальные жители Ундена следуют за ним, направляя факелы, словно оружие, против моей семьи.

– Смотри, что ты наделала, Ингрид. – Глубокие морщины на лбу Гудрун разглаживаются. – Такого еще не было. Мы остались без жертвы и без провидицы. Готовьтесь к худшему.

– Кровавая клятва не будет нарушена, – говорит Амма. Ее голубые глаза неистово горят. – Моей жертвы будет достаточно. Должно быть.

Амма возвращается в Тиведен с драгоценной чашей крови.

Жители Ундена факелами оттесняют Гудрун и остальных провидиц к лесу.

– Осуждая нас, – злобно говорит Гудрун, – вы подписываете себе приговор. Кровавая клятва, которая веками защищала Унден, будет нарушена завтра с первыми лучами солнца. Сами увидите: мы для вас делали все. Но когда вы поймете свою ошибку, будет поздно умолять нас вернуться. Нас не будет, и спасать вас будет некому.

Провидицы спешат в лес и исчезают в темноте.

К рассвету все они сгорят заживо.

И я тоже.

Я вроде еще не умерла, но, пока обнимаю тело папы, хотела бы, чтобы рассвет уже наступил.

Деревенские медлят. Озадаченно переглядываются, качают головами, плачут, успокаивают друг друга.

– Расходитесь по домам! – кричит Линд. – Заприте двери и подготовьтесь к обороне. Достаньте и подготовьте оружие предков, оно вам пригодится. Любое оружие, которое найдете.

Все возвращаются в Унден. Кроме меня.

Я остаюсь одна. Впервые в жизни.

Глава тридцать пятая

Папа будто бы спит.

Как Сорен, когда я его обнаружила в подвале. Жаль, что дело не в сонном шипе, а то я бы разрушила заклятие и он бы проснулся. Сколько я ни смотрю на папу, его глаза закрыты. Он не шевелится. И неопровержимый факт налицо: живот залит кровью.

Теперь я понимаю, почему Скага применила запрещенную руну, чтобы оживить родителей. Может... может, я еще смогу спасти папу.

Драугры по натуре не злые. Например, Сорен. Он был прав насчет кровавой клятвы и всего остального. И если бы я смогла снова увидеть папу, хоть драугром, разве это плохо? У меня перехватывает горло от слов, которые я не успела ему сказать. Но могла бы, если бы применила запрещенную руну.

Вернула бы его. Может, с папиной кровью руна сработала бы. Слезы застилают глаза. Скага не поделилась со мной навыком рисовать руны. У меня не было возможности запомнить запретную руну на груди Сорена. Дагни была права. Судя по всему, судьба у нас со Скагой одинакова. Мы обе потеряли отцов. И обе сгорим.

Но, в отличие от нее, мне папу не вернуть.

Я крепче обнимаю его и баюкаю.

Из-за меня папа отправился в Тиведен, зная об опасности. Хотел отыскать и привести домой. Из-за меня он оказался рядом с Аммой, и она принесла его в жертву. Ради меня папа пожертвовал жизнью. Он был со мной рядом все годы. В Ундене. В Стокгольме. Он изо всех сил заботился обо мне, хотя с моим характером это не всегда было легко. Но я этого не замечала. Почему не замечала?

Да из-за Аммы.

Все мои мысли были только о ней, даже до того, как она исчезла.

До того, как папа меня увез. Только об Амме. Об Амме, которая уделяла мне внимание. Об Амме, которая читала мне на ночь книгу. Об Амме, которая держала меня за руку и водила повсюду, показывая все и обучая, как воспринимать мир.

Нет, не обучала. Диктовала.

Амма диктовала мне, во что верить. Что делать. Кем быть. Поэтому я и оказалась здесь.

С трудом сглатывая, я тщательно рассматриваю папино лицо, пытаясь запомнить каждую мелочь. Небрежно выбритый подбородок. Закрытые глаза. Чуть потную кожу. Убираю с его лица влажную прядь волос. Глажу по щеке, мою ладонь, словно наждачная бумага, царапает щетина... Тело уже остывает. На глаза наворачиваются жгучие слезы.

Голову сдавливает все возрастающая боль. Хочется разодрать грудь и избавиться от горя. С этой болью жить невозможно. Невозможно жить без папы.

– Прости, что я тебя не слушала. – Голос срывается. – Ты мне очень нужен. Пожалуйста, я люблю тебя, папа.

Прижимаюсь к нему лбом. Из моей груди в ночное небо вырываются рыдания. Я обнимаю папу и не хочу отпускать. Не припомню, когда обнимала его в последний раз. А больше и не смогу. Я была слепа, не видела того, что предо мной.

Это всегда был папа.

Больше всех меня любил он. Не простой любовью, какой я любила Амму. А болезненной, колючей, как шиповник, за которую не ухватишься. Мы спорили о маме и Амме и о многом другом. Ужинали в напряженном молчании. И все это время он не мог себя заставить на меня смотреть и сидел перед телевизором.

Вероятно, я напоминала ему о маме. О том, как его мать перерезала ей горло. О том, что он не сумел ее спасти. Я была напоминанием о его огромной вине и позоре. Но меня он ни в чем не упрекал. В отличие от Аммы. Именно она настраивала меня против него, придумав, что папа винит меня в маминой смерти. Теперь я понимаю, кто вбил эту мысль мне в голову, хотя именно Амма убила маму. Она хотела, чтобы я считала себя виноватой. Как бы ни было больно, я вырываю это старое убеждение с корнем.

Папа любил меня гораздо больше, чем Амма.

Он пытался обеспечить мне нормальную жизнь, которой у него не было, потому что сам он вырос в Ундене. Жизнь с поездками на метро, куда захочется, со школой и друзьями, с консультациями врачей и лечением в больнице, когда понадобится. Он стольким пожертвовал, чтобы дать мне эту новую жизнь...

А я швырнула ее назад, ему в лицо. Не поняла, какой подарок он мне преподнес: возможность начать сначала. Сейчас я бы отдала все за мир, где я жила с отцом.

Я бы вернулась, вернулась, вернулась.

Я бы постаралась его понять.

Я бы проводила с ним больше времени.

– Астрид? – шепчет голос позади.

Там, низко опустив факел, стоит Йохан. Вот уж кого бы я не хотела сейчас видеть. Йохан не отозвался, когда был мне нужен. Даже если я не заслуживаю его усилий, мог бы помочь папе.

По щекам бегут горячие слезы.

– Чего тебе?

Я знаю, что обижаю Йохана. Но смотрю на застывшее лицо папы и не могу удержаться от ненависти. Ненавижу всех: Йохана, Унден. Папа был прав, называя это место проклятым, как был прав и насчет Аммы. У нас никогда не было возможности бросить Унден... Из-за меня. Йохан садится рядом на корточки.

– Я хочу тебя поддержать. Как должен был на службе. Только я не смог, очень расстроился. Ты меня обидела, когда оттолкнула после переезда, но я знаю, сейчас тебе нужен друг. Как и мне, когда я потерял мать. – Он протягивает руку. – Мне очень жаль, Астрид.

Мне тоже. Но толку от этого мало. Папу не вернуть.

– А не пошел бы ты куда подальше, – срываю я злобу на нем, хотя сейчас больше всего ненавижу себя.

Йохан качает головой:

– Я не позволю тебе снова меня оттолкнуть.

– Ты в этом участвовал.

– Только потому, что не знал правды, – говорит Йохан, давясь словами. Когда я наконец заставляю себя на него взглянуть, по его щекам тоже катятся слезы, блестящие в свете факела. – Она сказала, что моя мать была выбрана самой Фрейей. Что это быстро. Безболезненно. А потом Фрейя заберет ее в вечные поля...

– Она, черт побери, лгала.

– Теперь я знаю. – Йохан роняет руку. – Я ошибался... Мы все ошибались. Не нужно было слушать твою бабушку. Не нужно было доводить до такого. Но мы боялись того, что случится, если мы ослушаемся. Каждый день зимнего солнцестояния мы видели, что нас ожидает: чудовища собирались у хофа.

У меня сжимается сердце. Самое опасное чудовище – Амма. Убеждать она умеет. Но ее правда – вертлявая, как змея. Она манипулирует людьми, пользуясь их верованиями, страхом, любовью, чтобы они выполняли ее приказы.

Даже папа. Большую часть жизни он провел в Ундене. Конечно, знал о жертвоприношениях, но, наверное, тоже верил лжи своей матери. Во рту появляется рвотный привкус. Очнулся он, видимо, только после того, как она убила его жену. После того, как лишила меня матери. Почему мы не уехали еще тогда?

Имею ли я право его винить? Я смотрю на заплаканное лицо Йохана. И Йохана тоже? Амма и меня убедила... Я хотела убить человека по ее приказу. Пока она не решила убить моего отца. Слишком поздно я узнала о ней правду.

– Ты стал ее жертвой, – шепчу я, понимая, что за его словами кроется правда.

Меня обнимают теплые руки. Йохан притягивает меня к себе и гладит по голове.

– Ты тоже жертва, – шепчет он мне в волосы. – Не держи это в себе. Я здесь, чтобы тебе помочь.

Мы все ее жертвы. Папа. Йохан. Я. Унден.

От этого открытия я плачу еще горше.

Кожа натягивается и горит. Все это время я не подпускала никого близко к себе – боялась заболеть. Так боялась умереть от инфекции, как мама, что стала опасаться жить. И еще из-за лжи.

Моя грудь учащенно вздымается. Тяжело даже дышать.

Йохан прижимает меня, крепко обнимает, и мы вместе ревем. Мы оплакиваем моего папу, обеих мам, самих себя и друг друга... двух детей, оказавшихся вовлеченными во все это против своей воли.

Я дышу часто, порывисто, пока не начинает казаться, что меня разорвет на части. Единственное, что меня удерживает, это Йохан. Он кладет подбородок мне на голову и молчит. Потому что сказать нечего. Нас ничто не утешит.

Папа меня защищал. Он не хотел причинить мне зла. Поэтому молча страдал в одиночку от боли, от чувства вины и наблюдал, как убийца моей матери заняла ее место в моей жизни. Разве Амма не этого хотела? Она считала меня своей собственностью.

Не потому ли она убила маму?

Именно поэтому погиб и отец.

Амма хотела, чтобы я выбрала ее, а не его, раз и навсегда. Она хотела лишить меня всех связей и остаться единственной.

Это не любовь.

Это властолюбие.

С самого моего рождения ей хотелось владеть мной безраздельно.

Но я не принадлежу ни ей, ни кому-нибудь еще. Я сама по себе. Я не обязана ей ничем только из-за того, что в наших жилах течет одна кровь. Не обязана идти по ее стопам, или Скаги, или чьим-то еще. Я сделаю свой выбор. Прошлого, конечно, не изменить, но насчет будущего у меня есть своя точка зрения. Я выдираю из волос ветки, сбрасываю со лба птичий череп и распускаю волосы, которые свободно ложатся на плечи.

Я буду жить своей жизнью.

Не чужой.

Глава тридцать шестая

Снег вокруг нас покрыт красными пятнами. Неподалеку воткнут в сугроб факел Йохана. Он едва горит. Тепло его скоро иссякнет, а мое горе останется. Все отчетливее проступает невыносимая правда: в этом мире мне придется жить без папы. К этому я не готова. Я сижу и смотрю на темный лес за нами. Угасающий факел Йохана мерцает, освещая деревья. Вокруг нас танцуют тени.

В лесу что-то мелькает... Белое платье. Бледная кожа.

Ужас окатывает меня, словно ледяной водой.

Какая-то провидица? Или сама Амма?

Сжимаю кулак. Я не дам забрать папу. Но это не Амма.

Из леса появляется хульдра... та, с короткими волосами, которая на меня нападала, но позже помогла мне и Сорену. Она осторожно ступает босиком по снегу, почти бесшумно. В глазах у нее боль. Хвост опоясывает ее талию, как ремень.

Что она тут делает?

Йохан пятится.

– Это же. О боги. Это же хульдра.

По моему лбу катятся капельки пота. Я вспоминаю нашу первую встречу.

– Да. Поверь мне. Я знаю.

А недавно она помогла мне, когда Сорен боролся с Рамундером. Без ее помощи скелеты убили бы меня. Я бы уже была мертва... но, может, был бы жив папа.

Я колеблюсь.

Как хульдра оказалась именно здесь? Как смогла преодолеть барьер?

Йохан тянет руку за факелом, но я его останавливаю.

– Погоди.

Амма говорила, что провидицы могут пересечь границу только сегодня, потому что не желают Ундену зла. Если хульдра здесь, может, то же самое относится и к ней.

– Кажется, она хочет помочь. Пока она не повернулась спиной, мы в безопасности.

Йохан сглатывает.

– Я про это ничего не знаю...

– Все хорошо, – говорю я ей и Йохану.

Когда хульдра подходит ближе, я вижу ее черты яснее. Она не маскируется, словно хочет показать, что ей можно доверять. Ее влажную кожу покрывают мох и лишайник, в коротких спутанных волосах застряли веточки и сосновые иголки. Она дикое, первобытное существо, принадлежащее лесу, но ее глаза, словно темные озера печали.

Я совсем не боюсь. Самые страшные чудовища Тиведена оказались моей семьей.

Йохан качает головой.

– Я ей не доверяю. Если хульдра тебе помогает, значит, чего-то от тебя хочет.

– Не знаю, – медленно говорю я.

Хульдра смотрит на папу. Она будто очарована им. Она садится на корточки, изучает его лицо и проводит когтем по щеке.

– Нет! – кричу я. – Оставь его в покое.

Хульдра на меня шипит, показывая полный рот мха. По губам, покрытым корой, спешит жук. Я поднимаю на нее кинжал, и она отходит.

Но не убегает, как раньше.

– Видишь? – произносит Йохан. – Говорил тебе.

Хульдра стоит и чего-то ждет.

Папа рассказывал, что какая-то хульдра помогла ему в Тиведене. Она помогла нам обоим.

Я медленно встаю. Даже в этом естественном виде что-то в ней кажется знакомым. Лицо в форме сердечка, курносый нос, полноватые губы. Я подхожу ближе, пока не вижу свое отражение во влажных черных глазах. По ее щеке течет слеза.

– Мама? – выдыхаю я.

На покрытых лишайником губах сияет улыбка. Она уже не выглядит чудовищем, а снова похожа на маму, очень похожа. Веснушчатые щеки, большие карие глаза, короткие светлые волосы. Все это узнаваемо даже сквозь исказившиеся черты. Мама улыбается точно так же, как на старых фотографиях, которые спрятал папа. Ему было больно на них смотреть.

Я с шумом втягиваю воздух.

– Это на самом деле ты?

Она кивает, и я вижу у нее на шее гладкий шрам, словно ожерелье.

Мама, которую у меня отобрала Амма. Все это время она была здесь, в Тиведене.

Я всхлипываю.

– Мама.

Мама притягивает меня к себе, обнимает. Ее объятия влажные, но теплые. Такие теплые. Я все думала, какими могут быть мамины объятия. Теперь знаю. Может, этого она всегда хотела. Когда я встретила ее впервые, я не понимала, пытается она мне помочь или хочет убить. Что, если материнский инстинкт искажен чудовищной натурой? Может, маме просто хотелось носить меня в себе, как восемнадцать лет назад. Может, она пыталась меня защитить, как могла.

Наконец я нахожу в себе силы от нее оторваться. Видимо, в чудовищ превратились не только Амма и провидицы. Неужели все жертвы тоже оказались в Тивидене? Все ли они изменились?

Я знаю, что провидицы стали драуграми из-за того, что сделали. Так мне объяснили Амма и Сорен.

Что, если их жертв постигла та же судьба? Я смотрю на маму, словно могу найти ответ в ее лице. И вижу. По сравнению с другой, невероятно красивой хульдрой, которую мы видели с Сореном, с мамой будто что-то не так. Кора, покрывающая ее кожу, потрескалась, поломалась, отшелушивается. Почти как на больных деревьях в Тиведене.

Я начинаю понимать.

Среди скрытого народа в лесу... есть люди, которых моя семья принесла в жертву. Теперь мне ясно, почему в Тиведене опасно. Конечно, жертвы попытаются отомстить и напасть на меня. Не потому, что они по натуре злые, а из-за того, как поступила с ними моя семья. Я облизываю потрескавшиеся губы.

– Все жертвы попали в ловушку в Тиведене?

– Помоги... – Ее голос звучит хрипло. Она не часто разговаривает. – Помоги нам.

– Они все... такие, как ты?

Она молча кивает.

– Нет, – качает головой Йохан, да так сильно, что его кудри подпрыгивают. – Тогда, значит, и моя мама... она...

Многие из чудовищ... когда-то были людьми. Людьми, которые жили в Ундене. Людьми, которых убила моя семья. Людьми, которых убила Скага... я... Прошлое давит тяжелым кулаком. Их так много. Сколько жизней отняла каждая провидица? Как Амма у моей мамы. Мама прожила в таком виде восемнадцать лет. Всю мою жизнь. Разучилась говорить, потеряла человеческий вид.

Из-за Скаги.

Клятва, данная для защиты Ундена, стала проклятием для людей, которых Скага пыталась спасти. Мне стало трудно дышать.

Нет, это все из-за меня. Как мне искупить вину?

Не думала, что смогу ненавидеть Амму еще больше, но смотрю на опустошенное лицо Йохана и сжимаю кулаки. Она не только перерезала горло нашим матерям, но и превратила их в чудовищ.

Я ожесточенно вытираю слезы.

– Папа такого не заслуживает.

Мама кивает.

Когда-то я думала, что хуже смерти ничего нет. Но теперь понимаю, что все-таки бывает нечто ужаснее.

– Никто из вас не заслуживает, – добавляю я и всхлипываю, видя, во что превратилась мама.

Она протягивает руки как подношение.

– Помоги.

И кивает на отца.

Мама хочет его забрать. У меня сжимается сердце, когда я склоняюсь над ним, крепче обнимаю. Мне не хочется его отпускать. Не могу с ним распрощаться. Не могу, но... киваю.

– Ладно.

Мама берет папу, поднимает его легко, будто он невесомый. Видя, как он беспомощно свисает у нее на руках, я вновь окунаюсь в свое горе, меня сбивает с ног новая мощная волна. Наверное, то же чувствовал папа, когда потерял жену.

Как ему удалось столько продержаться? Знаю. Ради меня. Он продолжал жить ради меня.

Если мне удастся остаться в живых, то ради кого?

Осторожно ступая босиком, мама несет его к Тиведену.

На опушке на земле лежат охапки веток. Мама явно готовилась заранее. Наверное, все время наблюдала за нами из леса, не желая показываться. Или просто не могла пройти из-за границы.

Она аккуратно кладет отца на постель из веток.

Погребальный костер.

У меня болезненно сжимается грудь, задерживая воздух в легких. Она хочет сжечь тело.

Мама подбирает еще одну палку и приподнимает мшистые брови.

– Помоги?

Не в силах вымолвить ни слова, я киваю и собираю длинные ветки. Йохан тоже помогает нам. Я выбираю здоровые крепкие ветви, такие же, как папа.

Был.

Руки ноют, мне тяжело, но я упорно возвращаюсь к растущему погребальному костру, не спеша раскладываю ветки и прутья на папином теле, словно накрываю его одеялом. Чем скорее я закончу, тем раньше придется прощаться.

Мама возвращается с горстью сосновых иголок и посыпает ими папу. От соснового аромата, который всегда успокаивал, бурчит живот. Мама поворачивается ко мне с выжидающим выражением на лице. Она кивает на горящее изваяние у хофа.

Нам нужен огонь.

Потом я вспоминаю руну, которую мне показал Сорен: «Воспламеняющую».

Наклоняюсь над погребальным костром и начинаю рисовать ее, снег обжигает пальцы. Я представляю, как рука Сорена водит моей. Даже призрачное воспоминание успокаивает. Я рисую, а во мне пробуждается что-то древнее и дикое. Меня кидает в жар, я чувствую, как он разливается по жилам, как бьется сердце.

Рассекаю палец и крашу руну кровью.

Ради папы.

Но этого недостаточно, чтобы разжечь костер.

Смотрю на маму.

– Мама, нужна и твоя кровь.

Она согласно кивает и опускается в снег на колени. Она режет когтем палец, и я вижу темную кровь, как у Сорена. Осторожно, медленно она водит им по руне.

Руну охватывает пламя. Мама отшатывается.

Погребальный костер разгорается. Огонь пожирает подстилку из веток, папу закрывает дым, и костер превращается в мерцающее золото. Огонь Фрейи. Я, может, и не сгорю, но лицо прижигает, и по щекам горячими потоками текут слезы. Пламя такое теплое, что кажется, будто на погребальном костре я сама, оно лижет кожу, но мне не больно от этого жара.

– Что это? – благоговейно спрашивает Йохан.

– Божественный огонь Фрейи.

Папа заслуживает чего-то особенного. Это не грандиозные похороны в погребальной ладье, но я рада, что могу дать ему волшебный огонь. Свет погребального костра мерцает над лесом, окрашивая его в теплый янтарный цвет. У Скаги не было возможности похоронить отца.

Мама улыбается, принимая человеческий облик. Я стараюсь запомнить ее лицо. Прежде чем это удается, она высвобождает руку. Подходит к костру, и ее образ то вспыхивает, то гаснет, как мерцающее пламя, когда она снова уходит от меня.

– Нет!

Я пытаюсь схватить ее, но не успеваю: мама взбирается на погребальный костер. Она ложится рядом с папой на ветки, будто они в своей спальне. Словно сдерживаемый выдох, налетает ветер, раздувая огонь. Мама обвивает отца руками в последнем объятии, прежде чем их поглотит яркое пламя.

Я протягиваю руки, но уже слишком поздно. Нужно их отпустить.

Иногда отпустить труднее всего.

Сдерживаю рыдания. Меня охватывает жгучий прилив стыда. Сколько ужасных слов наговорила я папе за эти годы – жаль, невозможно взять их обратно. Сейчас я бы сказала ему только одно: «Я люблю тебя, папа». Мне так больно, что я не успела произнести эти слова раньше. Такой ошибки я больше никогда не совершу. Я думаю о Сорене. Отныне я буду говорить людям, которые для меня важны, что я их люблю. И буду повторять это часто.

Начну с Йохана.

Вытираю лицо рукавом.

– Прости за то, что в трудную минуту меня не оказалось рядом. – Когда мы внезапно покинули Унден, я обвинила отца в том, что потеряла всех друзей, а на самом деле это была моя вина. – Я должна была оставаться на связи. Я сильно болела, была занята, короче, отговорки всегда можно найти, но нам нужно было больше общаться. Ты мой лучший друг. Твоя дружба для меня много значила. Ты находил для меня время, и я была просто обязана тебе помочь, несмотря на трудности

Йохан всхлипывает, его горло судорожно сжимается.

– Теперь ты здесь.

Он протягивает мне руку.

На этот раз я соглашаюсь.

– И буду всегда.

Я изучаю Йохана. Мы дружим с детства. Мой старый новый друг.

Костер гаснет у нас на глазах, превращаясь в тлеющие угли.

Без треска пламени тишина кажется тяжелой. Я смотрю на кострище. От родителей осталась кучка пепла, от растаявшего снега поднимается пар. В ночное небо летит дым, унося папу и маму. Куда бы они ни отправились, я знаю, они будут вместе.

– Не могу поверить, что их больше нет.

Йохан сжимает мне руку.

– Они наконец воссоединятся с Фрейей.

Мне хочется ему поверить. В то, что для них это не конец. Хочу верить во что-то большее. Только в этот раз. Поэтому закрываю глаза и делаю то, чего обещала себе никогда не делать: я молюсь.

«Фрейя, прими моих родителей в свои объятия».

И в какой-то миг вижу, как они идут по полю, крепко держась за руки. Легкий ветерок колышет стебли пшеницы. Солнечный свет согревает улыбающиеся лица.

Горячие слезы текут у меня по щекам.

Мама с папой снова вместе. Как и должно быть. Это первый шаг к тому, чтобы исправить деяния Аммы и провидиц. Перед нами тлеет кучка пепла. Но мне еще столько всего предстоит.

Поворачиваюсь к Йохану:

– Прости за все, что сделали с тобой и твоей семьей.

Он молча кивает. И это нормально. Прощения я не жду.

– Твоя мама тоже заслуживает того, чтобы присоединиться к Фрейе, – говорю я ему.

Я думаю о своей матери, слышу скрипучий голос, умоляющий: «Помоги».

Если кровавая клятва будет нарушена, мертвые станут еще чудовищнее. Чем больше они убивают, тем хуже становятся, совсем как провидицы.

Это не закончится никогда.

Тяжело вздыхаю.

– И остальные жертвы тоже.

– Согласен.

Йохан с трудом сглатывает.

– Но что можно сделать?

– Не знаю, – признаюсь я. – Может, Сорен знает.

Он говорил, что можно разорвать кровавую клятву и все выживут. Он так хотел, чтобы я его выслушала. Но я... Я никого не слушала, когда дело касалось Аммы. И папу тоже.

Но теперь я готова. Если еще не поздно.

Может, мы со Скагой и едины, но у меня свой выбор, опыт, жизнь – все это мое. Я сделаю то, чего она никогда бы не сделала.

Она потеряла мать и решила дать кровавую клятву. Я потеряла отца. Его смерть придала решимости покончить с клятвой. Даже если это будет стоить мне жизни, я это сделаю. Сорен был прав. Кровавую клятву нужно расторгнуть.

Часть четвертая

Vegvísir

Навигатор

Глава тридцать седьмая

Огонь Фрейи почти угас, я понимаю, что мы с Йоханом больше не одни. Погребальный костер был единственной нашей защитой. Теперь от него остался только пепел. Скрытый народ собирается на опушке леса, чего-то ожидая. Или кого-то.

Я высвобождаю руку из руки Йохана. Он, кажется, против, но я не даю ему возразить.

– Отправляйся домой. Сейчас же.

– А как же ты? – нервничает он.

– Пойду искать Горного короля.

– Что? Нет, Астрид. Я не могу... – хмурится он.

– Все в порядке. – Я подталкиваю его локтем. – Пожалуйста, уходи. Не хочу и тебя потерять.

Он проводит рукой по вьющимся черным волосам.

– Хорошо, но будь осторожна.

Йохан со вздохом уходит. Как только он скрывается из виду, я поворачиваюсь к Тиведену.

Теперь мне просто нужно добраться до Сорена.

В лесу меня поджидает скрытый народ. Здесь хульдра, драугр, тролли, ниссе[23] и множество других существ, но Сорена среди них не видно. Пустые взгляды уставились мимо меня, будто я невидимка. Они застыли, как манекены, руки свисают вдоль тел.

Я прохожу мимо женщины, на которой когда-то была цветастая ночная рубашка, теперь она испачкана и изорвана в клочья.

Ее лицо обрамляют длинные волосы, заплетенные в косички. Я мгновенно ее узнаю. В детстве я часто видела это лицо, но теперь смуглая кожа стала пепельно-серой. На горле у нее шрам.

Отшатываюсь.

– Хедда.

Мама Йохана не обращает на меня внимания. Если вообще слышит. Она смотрит сквозь меня, ее когда-то красивые карие глаза побелели, как молоко. Губы, покрытые темной жидкостью, похожей на неаккуратную помаду, приоткрываются:

– Варсагод, – говорит она.

У шведского слова много значений, в зависимости от ситуации. «Пожалуйста». «Вот, держи». Не знаю, что она имеет в виду, но понимаю, что голос не ее. Он звучит пронзительно, почти слащаво, как голос маленькой девочки, а не взрослой женщины.

Меня охватывает ужас. Глаза молочного цвета. Ночная рубашка. Детский голос. После того как Хедду принесли в жертву, Тиведен превратил ее в мару, насылающую кошмары.

И не только ее. Оглядываясь, вижу, что у всех, стоящих вокруг меня, есть одна особенность: ужасный шрам поперек горла. По коже бегут мурашки. Это люди, которых принесла в жертву моя семья. Кошмар, от которого не очнуться, потому что это реальность.

Кровавая клятва превратила всех в чудовищ.

Я быстро прохожу мимо них, отчаянно пытаясь разыскать Сорена. Чем больше лиц я вижу, тем больше их узнаю, хотя это почти невозможно. Это люди, с которыми я раньше не встречалась, но в памяти до сих пор всплывают их имена. Дрифа. Арвид. Фрида. Суне. Бьорн. Тира. Горм.

Я смотрю в лицо первой жертве Скаги. Ощущаю призрачную тяжесть кинжала в руке.

– Зачем ты сюда пришла? – спрашивает знакомый голос.

Сорен.

Повернувшись, замечаю высокие черные сапоги, темные штаны и тунику, прикрытые толстым кожаным жилетом. Одетый в черные кожаные доспехи Сорен выглядит бесчувственным и жестоким, готовым к войне. Меховой плащ развевается, с пояса свисает полированный костяной рог. Оружия нет.

Наверное, оно ему и не нужно.

Горный король.

Я стою перед ним в разорванном платье, и он медленно оглядывает меня. Вспоминаю, какая холодная у него рука, но ободряющая и сильная. Сердце бешено стучит в груди, но я Сорена не боюсь.

Больше не боюсь.

– Теперь я знаю правду. Все жертвы заперты в Тиведене. – Холодный воздух наполняет мои легкие с каждым болезненным вдохом. – И ты тоже это понял.

Его лицо – непроницаемая маска.

Сорен, которого я знаю, где-то там.

Горный король смотрит на кровь, покрывающую мое платье.

– Слишком поздно.

В его словах я слышу отголосок своих, что сказала себе перед ритуалом. «Другого выхода нет. Выбирать не приходится». Я пыталась убедить себя в этой лжи, чтобы совершить то, что считала необходимым. Но Сорен – драугр. Если он что-то говорит, то верит словам всем сердцем. Но это не значит, что он не может ошибаться.

– Нет, не поздно. Я не принесла жертву.

– Это ничего не меняет. – Он проходит мимо, чуть не задевая плечом. – Сейчас я ничего не могу сделать. Как я уже говорил, в день зимнего солнцестояния моя власть теряет силу.

– Погоди. – Я хватаю его за плащ. – Мы можем покончить с кровавой клятвой. Вместе.

На какое-то мгновение мы замираем, стоя в метре друг от друга. Я держусь за его плащ.

Между нами, словно живая, растет тишина.

– Я остерегаюсь тебе доверять, – наконец отвечает он.

– Я ошибалась.

Притягиваю его к себе и обнимаю.

Прижимаюсь щекой к его спине, запорошенный снегом плащ холодит кожу, но я не отпускаю Сорена.

– Я ошибалась и насчет своей семьи, и насчет тебя, – шепчу я.

Сорен в моих объятиях замирает.

– Астрид, – предостерегает он.

Не знаю, о чем он сейчас думает. Что чувствует. Я обнимаю его крепко-крепко. Сорен спас меня, не прося ничего взамен, в отличие от Аммы, которая, пользуясь моей любовью, мною манипулировала.

– Я так жалею, что не прислушалась к тебе раньше, – шепчу я ему в спину.

Сорен расслабляется, напряжение спадает. Я ослабляю хватку, и он поворачивается, притягивая меня к себе. Обнимает, укрывая плащом. Я льну к нему.

Сорен наклоняется, прижимаясь ко мне лбом.

– Мне нужно было тебя послушать давным-давно, – тихо говорю я.

Он отстраняется, пристально глядя на меня.

– Что ты хочешь сказать?

Я изучаю его прекрасное лицо, острые клыки и все остальное.

– Скага не погибла, – шепчу я и, взяв его когтистую руку в свою, направляю ее к сердцу. – Она здесь, во мне.

Мы долго стоим молча. Сорен в замешательстве, не знает, что сказать.

– Скага. – Он запинается, пытаясь подобрать слова. Его глаза похожи на замерзшие озера, на ресницах скапливаются слезы. Когда он наконец говорит, голос звучит мягко: – Я так долго тебя ждал. Даже после всего, что ты сделала, я тебя не забыл. Знаю, что и ты меня помнишь. Я слышал все, в чем ты призналась в подвале, и прощаю тебя. Тебе я прощаю все. И хочу, чтобы ты меня тоже простила.

Сорен проводит пальцем по моему лбу, спускаясь по скулам и оставляя ледяные следы. Чувства бурлят во мне, и я не знаю, что ответить. Он смотрит так напряженно, будто видит меня насквозь.

– Прости меня, Скага. Пожалуйста.

Я прижимаюсь к нему.

– Она уже простила.

В глубине души я чувствую, что права.

– Я ее так любил, но с тех пор я изменился. Я не тот, что прежде. Под заклятием сонного шипа у меня было много времени обо всем подумать. Я стал другим. А встретив тебя... долго не мог понять, что к тебе чувствую. Мне казалось, что, заботясь о тебе, я предаю память о Скаге. Казалось, такая любовь бывает только раз в жизни. Но теперь...

– Знаю. Я тоже изменилась. – Даю ему время понять то, что говорю. – Скага, может, и живет во мне, но я сама по себе, существую отдельно от нее и ее прошлого.

– Мы оба изменились, – вздыхает он.

Ну наконец-то мы пришли к согласию.

Но ненадолго.

Даже если мы разрушим кровавую клятву, времени у меня только до рассвета.

– И что теперь? – спрашиваю я.

– Ты помнишь, как мы принесли клятву? – Я качаю головой, и он продолжает: – Скага попросила меня принести вместе с ней кровавую клятву, она прибежала ко мне в слезах, отчаянно стремясь остановить вражду между нашими народами и защитить поселение, о котором мечтал ее отец. Я не смог ей отказать. Никогда не мог.

Как я не могла отказать Амме. Для нее я бы сделала все, что бы она ни попросила. Чуть не сделала.

– Так я и принес кровавую клятву вместе с ней, – продолжает Сорен. – Это обычай людей, но Скага настояла, чтобы я не сомневался: она не обманет. Я не сомневался, а надо было бы. Я хотел, чтобы клятва действовала, пока она жива, не вечно. Но из-за того, что мы скрепили ее кровью, ее мог выполнить любой, у кого в жилах текла ее кровь.

– Любой? – переспрашиваю я.

Сорен кивает.

У меня вырывается глухой стон. Значит, следующим провидцем мог стать и отец. Амма напрасно досадовала на сына. Кинжал передавался из поколения в поколение, а правда искажалась. В предании Сорена заменили на Фрейю. Горного короля превратили в злодея, и со временем вера победила правду.

Качаю головой.

– Знала ли Скага, что все будет так?

Что ее выбор отразится на многих поколениях? Кровавая клятва разрушила столько жизней, в том числе жизнь ее дочери Дагни, внуков и правнуков и так далее, пока не дошла до Аммы, папы и меня.

– Никто из нас об этом не задумывался, – признается Сорен. – Жертвы приносили лесу. Тиведен, видимо, решил воспользоваться телами, чтобы восстановить численность скрытого народа, потерянного в борьбе с Унденом. Но кровавая клятва изменила жертв, и вместо этого они стали новыми существами. Необычными. Не людьми, но и не скрытым народом. Их огипта была могущественнее, чем все, что я когда-либо видел. Они заражали Тиведен, как болезнь. Из-за клятвы они оказались в ловушке вместе с остальным народом. Как только я это понял, я умолял Скагу разрушить кровавую клятву. Тогда она и решила меня усыпить.

– Потому что клятву разрушить нельзя, – с трудом говорю я.

Точно так же, как и Амма, Скага никому не позволила сбить себя с выбранного пути. Обе они обманывали Унден, чтобы защитить свой дом. Цена наследия их не останавливала. Они не признавались, что совершили ошибку.

Но я не такая.

– Кровавая клятва стоила нам очень дорого, – говорю я, глядя на Сорена. – Не пора ли покончить с ней раз и навсегда. Я знаю, что и ты не против. Все, что нужно было сделать Скаге, позволь сделать мне. Пусть это будет стоить мне жизни.

– Возможно, найдется другой способ. Я размышлял об этом веками. Если мы дадим друг другу новую кровавую клятву, ты, может, и уцелеешь.

Возможно. Это лучше, чем уверенность в том, что я умру на рассвете.

– Думаешь, это сработает? – спрашиваю я.

– Если мы дадим друг другу новую клятву, возможно, она заместит прежнюю и вернет все на свои места, как было изначально. – Сорен мешкает, глядя на меня. – Однако нам нужно будет вернуться в хоф.

Мне придется вновь оказаться там, где Амма убила папу. Сердце падает вниз.

– Почему?

– Слова нужно произнести перед богами. Хоф – идеальное место, поскольку жертвоприношения совершались именно там. Мы знаем, что Фрейя примет нашу клятву.

– Что будет с Унденом? – тихо спрашиваю я.

– Прежняя кровавая клятва сохранится до рассвета, так что на Унден нападут только завтра вечером. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы удержать народ. Но даже если у меня ничего не получится, у тебя будет целый день, чтобы увести жителей.

Хороший план. Я решительно киваю. Вместе мы все исправим.

Кровавая клятва уже унесла много жизней.

Так дальше продолжаться не может.

Глава тридцать восьмая

В Ундене тихо, как на кладбище.

По всей деревне пылают огромные рунические изваяния, но красные дома вдали темны. Все прячутся и ждут. Ночь в разгаре, защита кровавой клятвы слабеет, и вскоре оберегать нас будут только горящие руны.

Одна из них, что стоит неподалеку, освещает дорогу к хофу. Яркое пламя слепит глаза, и нам трудно разглядеть что-либо еще. Однако мы не единственные, кто вернулся.

До нас доносятся голоса.

– Если провидица не хочет исполнить свой долг, нужно ее заставить. Я не позволю дочери разрушить все, ради чего мы трудились.

Голос Гудрун. Моей прабабушки.

– А этого хватит? – спрашивает другая провидица.

– Нужно попытаться, – отвечает Гудрун. – Пока не поздно.

– Йордис и Ольга, приведите еще одну жертву, хочет она того или нет. Гудрун, найди правнучку, – командует другой незнакомый голос.

– Нет необходимости, – говорит Гудрун, как будто знает, что мы придем.

Вероятно, с помощью дара она уже предвидела это.

В поле зрения появляется небольшая группа, окруженная мертвыми телами. Похоже, через ослабевшую границу проскользнули драугры.

Провидицы, судя по всему, их остановили, не дали им дойти до Ундена, но без жертв не обошлось. Их осталось меньше десятка.

– Это мое дело, – бормочу я Сорену.

Кашу заварила моя семья. Мне и разбираться.

Сорен молча кивает. Мы подходим ближе.

Спиной к нам неподвижно, словно статуя, стоит Гудрун.

– Так ты все-таки решила вернуться.

По ее тону понимаю, что она меня ждала. Аммы среди собравшихся не видно. Платья провидиц порваны, и все в темной крови. И не только одежда, но и когти, лица – всё в ней.

Я наконец начинаю понимать, что происходит.

На земле лежат трупы провидиц.

– Где Амма? – спрашиваю я.

Как только слова срываются с языка, мне хочется их проглотить.

Даже сейчас сначала я думаю о ней. Машинально.

– Она нас подвела. Не выполнила свой долг. Больше она меня не опозорит, – сурово отвечает Гудрун.

Я понимаю, что значат ее слова, и меня мутит. Убили. Часть темной крови на платьях принадлежит Амме, бабушке.

Думаю о папе, маме, Йохане, Сорене. О себе. В груди появляется боль. За свою долгую жизнь Амма искалечила и уничтожила много людей. Ненавижу ее. Ненавижу. За все, что она сделала. Мне бы радоваться, что ее больше нет.

Но я не рада.

Я ищу Амму среди погибших, и по щекам катятся злые слезы. Как больно думать о том, что я любила женщину, уничтожившую моих маму с папой и многих людей. Но любовь к ней занозой застряла в сердце.

И так же, как я ее ненавижу... я ее и люблю.

Похоже, у меня все написано на лице, потому что Гудрун говорит:

– Тебе некого винить, девочка. Кроме себя. Все это из-за твоего малодушия, отказа исполнить долг. Твой поступок непростителен.

– Мы разошлись во мнениях... по поводу того, что случится дальше, – добавляет другая провидица. – Пришлось разбираться и решать споры, хотя наши ряды заметно поредели.

– Кровавую клятву разрушать нельзя, – повторяет третья.

Видимо, теперь остались только Гудрун и те, кто ее поддерживает. Вероятно, провидицы накинулись друг на друга, когда поняли, что жертвоприношение не принято. Большинство из них лежит лицом вниз. Оглядывая горестную сцену, я не могу отделаться от мысли, что они могут в любой момент подняться.

Сорен придвигается ближе ко мне.

Гудрун смотрит мутными глазами то на меня, то на него.

– У тебя есть возможность искупить вину, правнучка. Выполни предсказание. – Предсказание... Она говорит про убийство Сорена. – Тебе нужно оправдаться.

Мой голос дрожит от ярости.

– Ты убила свою дочь и этих провидиц. Ради чего? Скага этого не хотела. Она делала все ради защиты семьи.

Гудрун с отвращением смотрит на меня:

– Ты не Скага.

– Ты права, – медленно говорю я. – Мы разные. Если она заварила эту кашу, я расхлебывать ее не собираюсь. Просто с этим покончу.

– Кто бы тебе позволил, – злобно смеется Гудрун. – Хочешь, расскажу тебе, что будет дальше? Ты убьешь Горного короля, что давным-давно должна была сделать Скага. – Она вещает с уверенностью того, кто видит будущее. – Потом, хочешь или нет, но ты принесешь жертву. Кровавая клятва не будет нарушена.

– Ага, разбежалась. Черта с два! – кричу я.

– Выбора-то у тебя нет. – Гудрун машет рукой одной из провидиц. – Давай, Сигрид.

Оказывается, Гудрун тянула время, но я слишком поздно это понимаю.

На мне с неестественным вниманием сосредоточивается Сигрид. Она впивается в меня взглядом и мысленно приказывает: «Убей Горного короля». А губы остаются неподвижными. Голос звучит внутри меня. Я трясу головой, желая избавиться от непрошеного вмешательства. «Убей Горного короля, – продолжает она. – Убей Горного короля». Она повторяет это снова и снова, пока я уже не различаю, где ее слова, а где мои мысли.

Тело больше мне не принадлежит, оно двигается само по себе, поворачивается к Сорену и вынимает кинжал.

– Астрид, что...

Не успевает он договорить, как я подношу кинжал к его груди.

Сорен ловит меня за руку, останавливая удар.

– Что ты делаешь?

У меня трясется рука. Я стараюсь ударить Сорена кинжалом.

– Это не по моей воле, – стиснув зубы, оправдываюсь я.

«Убей Горного короля», – продолжает внушать Сигрид.

Ага. У нее дар принуждения, она заставляет людей выполнять приказы. Вот что имела в виду Гудрун. «Если провидица не хочет исполнить свой долг, нужно ее заставить». Для них я всего лишь инструмент, ничего больше. Но я не игрушка и не допущу, чтобы мной манипулировали.

Это просто еще один вид магии. А магию я могу разрушить.

Я ищу лицо Сорена, в его глазах бесконечная печаль. Как когда мы лежали вместе на замерзшем озере, любовались холодными звездами, едва касаясь друг друга руками на холодном льду.

Теперь он ледяной хваткой держит меня за руку, которая направляет кинжал в его сердце.

«Убей Горного короля. Убей Горного короля».

Не знаю, то ли Сигрид такая сильная, то ли я слабая.

Горячие слезы обжигают мне глаза, когда кинжал приближается к Сорену.

– Я не могу его остановить.

– Я знаю.

Сорен почти не сопротивляется, хотя при желании мог бы легко сломать мне руку.

– Борись, черт возьми! – кричу я.

Сорен качает головой:

– Я не причиню тебе боли.

– Но меня используют, чтобы тебя убить. Останови меня, – умоляю я.

В его влажных глазах я вижу свое отражение. Интересно, кого он сейчас видит перед собой. С распущенными волосами я больше похожа на Скагу.

Провидицы заставляют меня предать его так же, как она.

Не так ли чувствовала себя Скага, накладывая сонное заклятье? Неужели он тоже ей это позволил?

Я пытаюсь сопротивляться Сигрид. Рука дрожит. Но кинжал находит его грудь, острие прижимается к кожаному облачению.

– Пожалуйста, Сорен.

Лезвие пропарывает кожу. Сорен морщится.

– Я скорее дам себя убить, чем причиню тебе боль.

Внутри меня что-то трещит, словно лед.

«Я не предам его снова. Никогда», – говорит Скага.

В глазах Сорена я вижу ее отражение. Потом ее и себя, отражения накладываются друг на друга.

Мы со Скагой единодушны. Я слышу ее голос. В голову, словно взрывное проклятие, врывается огромный поток сказанного и несказанного, пока неустанные приказы Сигрид не исчезают под напором Скаги. Воспоминания Скаги льются рекой, ее любовь водопадом обрушивается на плечи... я убираю клинок, пока он не вошел глубже в плоть.

– Больше я тебя не обижу, – вырывается у меня, но голос явно не мой. Это голос Скаги.

– Она разрушила колдовство. – Сигрид отступает. – Не знаю, как ей это удалось...

– Простите, я, кажется, забыла упомянуть о даре Фрейи. Я разрушаю магию. – Я стою перед провидицами, направив на них кинжал. – И кстати, собираюсь разрушить кровавую клятву. А теперь прочь с дороги!

– Ни за что, – отвечает Гудрун дрожащим от ярости голосом.

За ее спиной выстраиваются девять провидиц и преграждают дорогу к хофу. Они выставляют острые, словно ножи, когти. Я готовлюсь отражать атаку. Сорен закрывает меня собой, но провидиц слишком много.

Они нападают. Сорен бросается им навстречу.

Одна из провидиц пытается прорваться, но Сорен отталкивает ее, и остальные разлетаются в стороны от его заклинания, гальдра.

Я бросаюсь вперед... но путь мне преграждает Гудрун, будто она точно знала о моих намерениях. Амма рассказывала, что ее предвидение работает так же, как зрение. Она легко видит ближайшее будущее. Черт.

– Так ты...

– Ну конечно. – Глаза Гудрун белые, как молоко. – Заглянуть на мгновение в будущее – ничего не стоит.

Я содрогаюсь. Неудивительно, что она пережила раскол в рядах провидиц. Если она заранее видит все действия противника, ее не остановить. Остальные провидицы серьезно ранены, но не Гудрун. Теперь понятно, почему победила она и ее сторонники.

За спиной Сорен сдерживает провидиц связующим заклинанием. Но их слишком много. Некоторые из них такие же древние, как и он. Вряд ли их удержишь долго.

Мне нужно что-то придумать. И поскорее.

Гудрун кривит губы.

– Неужели ты думаешь, что сумеешь меня победить, наглая девчонка?

Я замахиваюсь.

– Попытка не пытка.

Она без усилий отбивает удар, будто предвидела нападение.

Я пробую снова и снова. Как мне с ней справиться?

Как только я решаю нанести удар, она видит это заранее.

На этот раз Гудрун сама бросается на меня.

Я едва успеваю увернуться.

Промазала. Наверное, не может одновременно и драться, и смотреть в будущее, поэтому и не смогла предсказать мое точное движение. По крайней мере, я могу уворачиваться. Гудрун снова наносит удар...

С небес слетает сокол и с оглушительным криком впивается когтями ей в руку. Гудрун воет от боли. Этого она явно не предвидела. Значит, видит только одного врага за раз.

– Как ты смеешь, дочь! – вопит Гудрун.

У меня перехватывает дыхание.

– Амма?

Но нет. Амма убита. Тогда, наверное, это Хильда, у которой такой же дар, как и у Аммы. Хильда с криком нападает на мать. Гудрун поднимает руку, защищая глаза, но Хильда рассекает ее.

Гудрун визжит, но руки не опускает. Сокол метится в глаза. Без них она не увидит будущего и вообще ничего не увидит.

Другая провидица сбивает Хильду, увлекая за собой Гудрун, и они катятся по земле клубком из клыков и когтей.

Я слышу крик, гляжу на Гудрун. Лицо ее залито красным. Она повредила глаза!

Как не воспользоваться такой возможностью?

Подняв кинжал высоко над головой, я мешкаю. На земле передо мной мать Аммы. Она страдает. Кричит. Обращается к другим провидицам.

– Кровавую клятву разрушать нельзя. Любой ценой убейте Горного короля.

Чудовище. Пока она жива, прошлое не отпустит.

Я не дам ей отнять у нас будущее.

Мне придется это сделать. Ради Аммы. Гудрун плохо обращалась с дочерью, и ее жестокость повлияла на отношение Аммы к сыну. Вот порочный круг, который отец мог бы продолжить, но он его разорвал. Он любил меня, не ожидая ничего взамен.

Стиснув зубы, я вонзаю в нее кинжал.

– Проклинаю тебя! – кашляя, хрипит Гудрун. – Проклинаю, дрянная девчонка.

– Это уже было, – дрожа, отвечаю я.

Чем, как не проклятием, стала кровавая клятва? Проклятием, которое провидицы предпочли продолжить. Но не я.

– До встречи в Сессрумнире, – злобно говорит Гудрун. – Рассвета тебе не пережить.

Она замолкает. Замирает. Я ее убила. Меня тошнит.

Сорен за моей спиной рычит. Он окружен провидицами. Хильды нигде не видно.

Сорен отбивается, его глаза похожи на ониксы, когти удлиняются. Он изменился, даже я его не узнаю. Позади него горит деревянное изваяние, во тьме дрожит пламя. И я вспоминаю полные ненависти слова Гудрун: «Убейте Горного короля любой ценой».

Провидицы намерены выполнить приказ.

Сорен явно не хочет причинить им вред. Мне нужно как-то ему помочь, но их слишком много. Гудрун удалось уничтожить только с помощью Хильды.

Я не смогу справиться со всеми. Особенно в одиночку.

Сорен пытается их отогнать, и я в отчаянии оглядываюсь.

И только теперь понимаю, что провидицы на снегу шевелятся. Они ползут. Но я их, похоже, не интересую. Они ползут к выжившим провидицам. И к Сорену.

Остальные не замечают их приближения.

Слышится громкий треск. В темноте позади провидиц полыхает изваяние. Из-за невыносимого жара его основание начинает прогибаться. Кажется, оно готово рухнуть в любой момент. Если упадет, то раздавит и сожжет провидиц. Массивное изваяние удерживают только огнестойкие веревки.

Веревки. Ага.

Я подбегаю к изваянию и режу кинжалом одну из них. Она толще и прочнее обычной, ее специально выбирали, чтобы не сгорела слишком быстро. Пламя обжигает кожу, я борюсь с веревкой. Наконец она обрывается.

Еще одна.

Сорен едва сдерживает провидиц, и павшие почти до них добрались. Надо спешить.

По спине течет пот. С бешеной скоростью хватаю вторую веревку и, стиснув зубы, начинаю резать. Нужно не просто ее перерезать, но постараться с ее помощью направить изваяние на провидиц.

Единственный способ захватить их врасплох.

Я быстро оглядываюсь. Павшие провидицы приближаются.

Лезвие работает, как безумное, наконец... веревка лопается. Не давая ветру подхватить свободный конец, я ловлю ее и наматываю на руку.

Дерево громко стонет, трещит от жара. Но не падает. Пока. Потянув за веревку, я бегу к провидицам, пытаясь утащить за собой горящее изваяние.

– Сорен! – зову я.

Дальше все происходит одновременно. Сорен мгновенно оказывается рядом со мной, массивное деревянное изваяние падает. Я отпускаю веревку, и Сорен обхватывает меня рукой за талию, утаскивая в безопасное место.

Провидицы поднимают головы, и на них обрушивается руна. Они пытаются убежать, но павшие родственницы настигают их и, как кандалами, хватают за лодыжки. Они охотились не за Сореном, а друг за другом.

Ярко вспыхнув, изваяние опускается на землю. Пламя сметает всех. Оно окрашивается в золотистый цвет, когда провидицы сгорают, как щепки. К темному небу огромными белыми облаками поднимается дым. В происходящем я чувствую руку Фрейи.

Эти изваяния поставили для защиты Ундена. И они выполнили задачу, спасли от настоящей угрозы. Фрейя сожгла провидиц еще до рассвета.

Мы с Сореном подходим к хофу, ярко-оранжевому от огненных всполохов. С каждым шагом чувство вины растет. Но сколько жизней забрали эти провидицы? Кажется, что они заслужили смерть именно здесь, где совершали жертвоприношения.

Я должна быть довольна. Справедливость, хоть и малая, но восторжествовала. Именно так и будем считать. Теперь я, наверное, единственная уцелевшая провидица.

И надо удостовериться, что последняя.

Глава тридцать девятая

– Ты готова? – спрашивает Сорен.

Вокруг него колышется длинный плащ.

– Да.

Я делаю еще один шаг к алтарю. Под ногами скрипят деревянные половицы. К этому событию мы шли веками. Тихо потрескивают догорающие свечи. Хоф, залитый теплым светом, пуст, двери закрыты на засовы. Здесь никого нет. Только мы. И кажется, что так и должно быть.

Неизбежно.

Потому что это всегда были мы.

Горный король и провидица.

Сорен следит за каждым моим движением, пока я не оказываюсь напротив него перед алтарем. Он молча смотрит на меня. Я вдруг понимаю, насколько близко его лицо. Нас разделяет один вздох.

Волоски на руках встают дыбом, по коже пробегает дрожь.

– Мы здесь одни. Только ты и я, – говорит Сорен и проводит холодным пальцем по моей щеке. – Так и должно быть. Так было в начале и так будет в конце. – Мы смотрим друг на друга, и каждый видит другого по-новому. – Долго же мы к этому шли, – тихо добавляет он.

– Так и есть.

Я вспоминаю, как нашла и разбудила Сорена в подвале Аммы, не подозревая, что это навсегда изменит мою жизнь. Даже в самых смелых мечтах я не представляла, что буду стоять здесь, напротив него: провидица и Горный король. На равных.

Достаю из кармана платья кинжал. Мне ли не знать, как даже один человек может повлиять на судьбы многих, словно камень, брошенный в озеро. Вся моя жизнь зависела от выбора других людей: Скаги и провидиц, и особенно Аммы. Я смотрю на свое отражение в лезвии кинжала.

Первой провидицей была Скага, последней буду я.

Это мое наследие. Наследие, которое выбираю я.

Сорен наклоняет голову и касается моего подбородка.

– Вытяни левую руку.

Я повинуюсь. Сорен протягивает другую руку. Шрам на ней словно зеркальное отражение моего.

– Я, Сорен, приношу тебе клятву: Я больше не потребую жертв своему трону, а скрытый народ не будет заключен в Тиведене, так что мир восстановится снова. – Не отрывая от меня глаз, он медленно проводит когтем по шраму на своей ладони. – Я даю клятву, скрепленную кровью, самую сильную из клятв. Да помогут мне Фрейя, Фрейр и всемогущие ваны.

На его бледной коже, будто драгоценный черный оникс, выступают темные капли.

Потом он произносит очень тихо, почти неслышно:

– Теперь твоя очередь.

Я мешкаю, не зная поначалу, что сказать. Потом прислушиваюсь к клятве, которую давным-давно дала Сорену Скага – она шепотом звучит у меня в голове. Слова будто ждут, что я их выслушаю, пойму и на этот раз от них откажусь.

Я киваю.

– Я, Скага, приношу эту клятву тебе: я отказываюсь служить провидицей. Отказываюсь от жертвоприношений и защиты Ундена, чтобы вновь восстановился мир. – Дрожащей рукой подношу к ладони клинок. Его острый кончик касается шрама. Я делаю это не только ради Ундена. Ради папы. Йохана. Сорена. Ради себя. Что произошло, того не изменить. Назад не вернешься. Но теперь я выбираю другой путь. Я надавливаю на кончик лезвия и открываю старую рану. На ладони выступает кровь. Но кровь – мелочи по сравнению с моими чувствами. – Я даю клятву, скрепленную кровью, – задыхаясь от волнения, говорю я, – самую сильную из клятв. Да помогут мне Фрейя, Фрейр и всемогущие ваны.

Сорен нежно берет мою руку, его ладонь успокаивает, словно зимняя ночь. Наши пальцы переплетаются, сцепляются в единое целое. Все остальное уходит. Остаемся только я и он.

Кровь смешивается. Ярко-красная с темно-черной. Конец и начало.

– Теперь твоя кровь течет по моим жилам, – говорит Сорен низким голосом.

Мы переглядываемся.

Я резко втягиваю воздух.

– Как твоя кровь течет по моим.

У меня кружится голова, но Сорен сжимает руку, возвращая на землю. От его прикосновения тело покалывает иголочками. Он такой уверенный. Сильный.

Вокруг нас меняется даже воздух.

Здание оживает от древней магии, словно сами боги явились засвидетельствовать нашу клятву. Я поднимаю голову и смотрю на деревянную статую Фрейи. Она следит за мной. По резным щекам, будто слезы, течет кровь. Один след – ярко-красный, другой – темный, как полночь.

Я прерывисто дышу, чувствую кедровый аромат хофа, но теперь к нему добавляется другой: запах влажной земли, корней, пронизывающих Тиведен. В воздухе есть и другие ноты. Так приторно пахнут цветы, распускаясь и медленно увядая.

Сорен убирает выбившиеся прядки волос с моего лица, нежно заправляя их за ухо.

– Чувствуешь?

Мне вдруг кажется, что речь не о древнейшей магии. Он говорит о нас.

О том, что растет между нами, хрупкое, как свежий лед. О том, что с нами будет, если мы переживем эту ночь.

И вдруг я понимаю, что влюблена.

Что люблю Сорена.

Мою любовь словами не выразить. Я любила его в прошлой жизни. Люблю в этой и буду любить в других. Мое сердце бьется ради него, а его – ради меня. Так было всегда. Так всегда будет.

– Да, – шепчу я.

Но тут просыпается страх.

Я потеряла всех, кого когда-то любила. И не хочу потерять и его.

Отстраняюсь от него и сжимаю другой рукой ранку на ладони. Пожалуй, сильнее, чем необходимо, чтобы остановить кровотечение. Под большим пальцем бешено стучит пульс. Сглатываю комок в горле, пытаясь побороть чувство.

– Как мы узнаем, что клятва сработала? – спрашиваю я хрипло.

Вопрос повисает в тишине.

– До утра не узнаем, – отвечает Сорен.

Если отмена клятвы не сработает, на рассвете я умру.

Я с трудом снова сглатываю.

– Тогда эта ночь может оказаться для нас последней.

– Тебе нездоровится? – шепчет он.

Я моргаю. Кажется, он меня не понял. Он стоит рядом, не сводя глаз с крови на моей руке. Но мне не больно. Не так, как от мысли о смерти, когда мы наконец нашли друг друга. Я протягиваю ему ладонь. Подношение.

Сорен прерывисто вздыхает. Глядит на меня с благоговением, как на реликвию. Берет за руку, подносит ее ко рту и нежно прижимается губами. Я ощущаю его прохладу и жар свечей. По щекам катятся слезы, а по рукам бегут мурашки.

Я жмурюсь.

– Сорен.

Не выпуская руки, он смотрит на меня широко раскрытыми глазами.

Сердце сжимается. Я не знаю, что он сделает дальше. Чего я от него хочу.

Его язык скользит по коже ладони. Клыки сверкают, но он старается действовать осторожно. Сдерживается, хотя запах крови, наверное, сводит его с ума. Он с трудом отстраняется.

– Не бросай меня, – хрипло прошу я.

Я боюсь остаться без него. Нет, это нечто большее. Меня охватывает жаром, будто от тающего воска. Сорен тянется к моему лицу.

– Не брошу.

Его палец на моих потрескавшихся губах кажется шершавым, но прикосновение легкое, едва заметное. Он боится причинить мне боль.

Я этого не боюсь.

Я смотрю на него. Сорен склоняется ниже, гладит меня по щеке. Сразу вспоминается, как он прижал меня к себе и укусил в шею. Я до сих пор вижу кровь на его губах. Встаю на цыпочки, пытаясь его достать, сократить расстояние между нами. Сорен поднимает меня и сажает на алтарный камень, словно божество.

Если это наша последняя ночь, я не хочу, чтобы она пропала даром.

Нас разделяют какие-то сантиметры, но кажется, что мы далеки. Мне хочется быть с ним, так, чтобы слышать биение сердца. Не отдавая себе отчета в том, что делаю, обвиваю его руками и целую.

Наши губы встречаются, Сорен удивленно ахает, но тут же отвечает на поцелуй с таким рвением, что алтарь упирается мне в ноги. Но мне все равно. Я кладу руки ему на плечи, цепляюсь за его одежду. Он перебирает пряди моих волос. И вот уже не остается ничего, кроме бьющихся сердец и душ, жаждущих соединиться.

От поцелуев у меня распухли губы, а мне все мало. Сорен пронзительно смотрит на меня. Холодная, успокаивающая рука гладит мою щеку,

Я тянусь к булавке, которая удерживает его плащ, и расстегиваю. Плащ падает на пол, мехом рассыпается у наших ног. Тянусь к последнему шнурку, и он хватает меня за руку.

– Астрид, – хрипло спрашивает он. – Ты уверена?

Я киваю. Провожу пальцем по руне на его груди, и Сорен резко втягивает воздух. Закрывает глаза, будто мои прикосновения для него невыносимы.

Вот руна, превратившая его в драугра. Я всматриваюсь в нее: через грудь тянется прямоугольник, с множеством линий и кружков, опускающихся к животу. Символ загадочный и прекрасный.

Как и Сорен.

Я сбрасываю с плеч меховую накидку. Она падает на пол рядом с его плащом. Сорен пристально следит за каждым моим движением. В глазах у него голод. Потом я прижимаюсь к нему губами. Руки гладят его кожу.

Чувствую пальцами упругие мускулы, целую его крепче, отчаяннее, и он так же энергично целует меня в ответ.

Я не могу остановиться, будто меня околдовали. Он обхватывает меня за талию, прижимается, словно создан для меня, и я понимаю, что ошибалась.

Наши чувства сильнее любого колдовства.

Глава сороковая

– Скага, так продолжаться не может, – настаивает Сорен. – Кровавую клятву нужно расторгнуть.

– Не знаю, – слабо сопротивляюсь я, словно в оправдание. – Я делала все так, как мы решили. – Я думала, что понимаю желание Фрейи, но вдруг ошиблась. – Ты считаешь, что с жертвами что-то не так? – добавляю я.

Сорен сурово кивает.

– Они отличаются от древнего скрытого народа. В них все неестественно. Столько огипты даже я не встречал раньше. И она такая мощная. Никогда не видел столько злобы. Их огипта заражает лес, портит сам Тиведен.

Даже в Ундене я заметила эту порчу. С неба камнем падают птицы. Гибнет скот. Быстро гниют ягоды. Тухнет рыба, сколько ее ни соли.

Я качаю головой.

– Пока жертв было только две.

Мы оба знаем, что скоро настанет время для третьей, и это тревожит.

– Тиведен больше не выдержит, – отвечает Сорен.

Я прикусываю губу и размышляю.

– Может, это оттого, что выбранные люди не хотели расставаться с жизнью. Огипта такая мощная из-за того, что, умирая, они проклинали свою судьбу.

Возможно, тут я ошиблась. Жертвоприношения помогали мне избавиться от людей, угрожавших Ундену. После того как я убила Горма, его жена, спакона, начала строить козни. Тира оказалась назойливее мужа, пыталась несколько раз меня отравить и чуть не убила мою дочь еще в чреве. Тира показала, какой опасной бывает кровная месть и как быстро вражда приводит к потерям.

Тира стала следующей.

Конечно, эта пара будет беспокоить Унден и после смерти.

– В следующий раз найду добровольную жертву, – отвечаю я.

– Скага, да ты меня не слушаешь, – Сорен повышает голос. – Кровавую клятву нужно разрушить. И больше никаких жертвоприношений.

Понимает ли он, о чем просит? Я смотрю на его лицо. Мне тревожно видеть его таким. Я постарела. А он все такой же, как при нашей первой встрече, хотя по возрасту значительно старше.

– Они должны быть. Ты поклялся, что Унден будет процветать. Так и есть. Он разросся и превзошел самые смелые мечты отца. Я не брошу свой дом ради твоего леса.

«И даже ради тебя», – чуть не произношу я.

– Ты что, серьезно? – яростно спрашивает Сорен.

Я смотрю на него. После клятвы Сорен быстрее выходит из себя, стал более возбудимым, чем раньше. Неужели и на него действует огипта, как на Тиведен? Иначе как объяснить эти перемены? После клятвы он стал нетерпеливее и темпераментнее.

– Тише, – сержусь я. – Не хватало только, чтобы нас услышали, особенно здесь. В Ундене никто не знает, что мы по-прежнему встречаемся. Если хочешь поспорить, пойдем в подвал, там нас не подловит никто.

Я поднимаю крышку и выжидающе смотрю.

– Ладно.

Он быстро спускается и исчезает во тьме.

Схватив факел, я спускаюсь за ним по скрипучим ступенькам. Изнутри подвал всегда напоминал мне могилу, но рисковать нельзя. Нельзя допустить, чтобы нас увидели вместе Торстен или дочь.

Я освещаю факелом утрамбованные земляные стены и вижу Сорена.

– Ты обещал, что я проживу в Ундене всю жизнь.

– Да, – медленно говорит он. – Прошло восемнадцать лет. Этого мало?

– Мало.

Торстен подарил мне дочь, но об этом я Сорену никогда не рассказывала. Ему не понять, что она тоже часть будущего Ундена. Я родила Дагни, чтобы однажды передать ей это поселение, как передал его мне отец. Но она молода. Ей нужна мать. А мне дочь.

– Если я умру, что станет с Унденом? – спрашиваю я. – Как только кровавая клятва перестанет сдерживать, Горм и Тира разрушат мой дом.

Сорен вышагивает по земляному полу.

– А ты хочешь вместо этого отвергнуть меня?

– Ну что ты. – Я ловлю его за руку и останавливаю. – Ты же знаешь, я все еще тебя люблю. Когда-нибудь мы будем вместе, но не сейчас. – Я кладу руку в его ладонь. – Мне нужно больше времени, Сорен. Я хочу жить. Разве не за это ты меня полюбил?

Сорен сжимает мою ладонь.

– Сколько мне еще ждать?

Я глажу большим пальцем его холодную кожу.

– Не знаю, – отвечаю я. – Дата смерти уже назначена богами, но для меня это тайна, пока не придет время. Одна жизнь, большего я не прошу.

– У меня она была совсем короткой, – с болью в голосе говорит Сорен. – Я поклялся защищать Тиведен. Когда мне было некуда идти, скрытый народ пригласил меня в лес, принял меня таким, каким я стал. Не просто принял. Они чтили меня, как самого Всеотца. А как я их отблагодарил? Из-за данной тебе клятвы они оказались в ловушке, и Тиведен умирает.

– Мне очень жаль, Сорен, – сочувствую я. – Но кровавую клятву разрушить нельзя.

– Даже если меня за нее убьют?

Я ахаю.

– Ты их король.

– Они выбрали меня Горным королем, чтобы я их защищал. Я свой долг не выполнил. Теперь придется отвечать за последствия: принять ритуальную казнь. Если я их не освобожу, они принесут меня в жертву Всеотцу, как только я вернусь.

Я пугаюсь.

– Но это значит...

Он сурово кивает.

Самое жестокое наказание. Настолько жестокое, что мало кто может его исполнить.

– Нет, Сорен, – я подхожу к нему, – я не могу тебя потерять.

Сорен отступает, свет факела отбрасывает тени на его лицо.

– Теперь ты понимаешь, что я чувствовал, когда ты заставила меня дать эту клятву.

– Я была неправа. Мне не нужно было подвергать свою жизнь опасности, но я была в отчаянии, Сорен. Я не хочу потерять ни тебя, ни Унден. – Подхожу ближе. – Разве нельзя сохранить и то и другое?

Сорен качает головой:

– Придется выбрать.

Когда-то отец сказал, что не дай бог мне узнать, какой выбор ему пришлось сделать, когда он позволил Горму пожертвовать мной ради Ундена. Теперь, стоя перед Сореном, я начинаю понимать. Я знаю, как нужно поступить, чтобы защитить Унден, но в душе все противится этому.

– Я выбираю тебя, – произношу я.

Сорен улыбается – по-настоящему, широко и ослепительно. У меня перехватывает дыхание.

На этот раз счастье лишает его осторожности. Он доверяет мне безоговорочно. И это только усложняет задачу. Сорен раскрывает мне объятия. Я подбегаю к нему, но перед этим запускаю руку в мешочек с рунами. Одной я раньше не пользовалась. До сих пор.

Сорен крепко прижимает меня к себе, холодными губами целуя в голову.

– Я люблю тебя, Скага.

– И я тебя. – Дотрагиваюсь до его груди и кладу сонный шип поверх сердца. – Не забывай этого, Сорен.

Он широко раскрывает глаза, понимая мое предательство.

Внезапно слабеет. Я опускаю его на земляной пол.

– Что ты сделала?

Он пытается сохранить сознание.

– Я вынуждена так поступить, – сквозь слезы говорю я.

Я обнимаю Сорена, и его опустошенный взгляд что-то ломает во мне.

По его щекам бегут слезы, и я уже не понимаю, его или мои.

– Я не позволю тебе уничтожить Унден или погибнуть, – рыдаю я, сотрясаясь всем телом.

– Скага, – отвечает он.

Больше он не может сказать ничего. Но и этого достаточно. В этом слове ярость, страдание, опустошение, но больше всего любви. Любви, которая пережила бы даже богов, если бы я позволила. Но я не могу. До меня наконец доходят слова отца: «Между долгом и любовью выбора нет».

– Кровавую клятву разрушать нельзя, – шепчу я.

Глаза Сорена закрываются, и я целую его в последний раз.

Глава сорок первая

Просыпаюсь я в объятиях Сорена, прохладных, успокаивающих и привычных, будто я чувствовала их сотню раз. Я обвиваю его руками, прижимаясь ближе, и его кожа напоминает о том, как Скага обняла его в последний раз. Она его любила, хотя и предала.

Любила всю жизнь.

Даже сейчас я чувствую, как она его любит. Лежа рядом с ним на полу, я понимаю, что эта любовь не только ее, но и моя тоже.

Мое место здесь. Рядом с Сореном.

Завернувшись в его меховой плащ, я медленно сажусь. У него дрожат веки, но он не просыпается. Задерживаю взгляд на его лице и вижу, что суровые черты во сне смягчились. Длинные ресницы касаются щек, серебристые волосы рассыпались, пряди скользят по переносице.

Я впервые вижу, как Сорен спит.

Нет, во второй раз.

Когда я обнаружила его в подвале, он провел там уже несколько веков с тех пор, как его усыпила Скага. И хорошо, что его разбудила я. Словно так было предначертано самой Фрейей. С тех пор он сильно изменился. Он счастлив.

Я расплываюсь в улыбке и нежно убираю в сторону его челку.

Одежда разбросана, а свечи вокруг догорают, тепло от них такое же призрачное, как языки пламени. После этой ночи мне не хочется покидать ни святилище, ни Сорена. Ловлю себя на мысли, что не хочу даже вставать и одеваться, несмотря на холод.

Оглядываюсь, внутри хофа тихо. Безмолвно. Спокойно. Не слышно ни отдаленных криков, ни звуков борьбы. Сквозь щель между дверями пробивается полоска слабого света.

Рассвет.

Вдохнув глубже, смотрю на дрожащие руки. Шрам на левой ладони ярко-красный и болезненный.

Жива... Я жива. Тихо смеюсь. Схватив Сорена за руку, бужу его.

– Сработало.

Сорен открывает глаза, и его взгляд при виде меня теплеет. У меня замирает сердце. Вспоминаю нашу последнюю ночь, и меня бросает в жар. Нет, не последнюю. Первую из многих... надеюсь.

– Наконец все закончилось, – говорю я, прижимаясь лбом к его лбу, носом к его носу. У меня не хватает слов. – Мы смогли.

Он немного расслабляется и нежно касается моей щеки, холодные пальцы скользят по моей коже.

– Смогли.

Хочется прижаться к нему и поцеловать. Почувствовать его мускулы, тело надо мной. Но прежде нужно спасти Унден. Я отстраняюсь от Сорена и натягиваю платье. Он тоже одевается.

Светлая щель между дверями исчезает.

Тихий скрежет. Такой тихий, что едва слышен.

– Что это? – спрашиваю я и иду к двери, под ногами скрипят половицы.

Когти. По дереву царапают когти. Я качаю головой. Не может быть. Наверное, я ошибаюсь.

Балка, запирающая двери, лопается пополам. Раскалывается. Трещит.

Двери распахиваются.

Я пячусь, но Сорен меня придерживает.

Ранний утренний свет выхватывает силуэт у входа. Я приглядываюсь... Драугр.

Пространство наполняется ужасными щелчками и скрипом. Она озирается и смотрит прямо на нас. Я вижу ее кривую шею и мертвенную кожу. Пряди длинных серебристых волос.

Дагни.

Я ошеломлена. Этого не может быть. Последние драугры умерли.

Но она дочь Скаги. Самая старая из всех. Самая древняя... и могущественная. Если кому и суждено выжить после внутренних распрей, то только ей.

– Что ты сделала? – спрашивает Дагни.

Я беру Сорена за руку, переплетаясь с ним пальцами.

– Мы разрушили кровавую клятву. Вместе.

– Нет-нет, нет! Это невозможно. – Дагни в ужасе. – Как вы могли? Если кровавая клятва расторгнута, вы убили нас всех.

– У нас есть план, – качая головой, заверяю я. – Сорен поговорит со скрытым народом. Если из этого ничего не выйдет, у нас есть целый день, чтобы эвакуировать Унден, пока не удастся что-то выяснить.

Дагни поднимает брови.

– Целый день?

Я киваю.

– У нас много времени. Солнце еще не взошло.

– Солнце не восходит, – медленно говорит Дагни. – Оно садится.

– Что? – спрашиваю я, глядя на красное небо за ее спиной.

Если это не восход, а закат, тогда, значит...

– Мы проспали весь день, – говорит Сорен.

Дагни хмурится.

– Вы вмешались в древнюю сильную магию. Неужели вы думаете, что это сойдет вам с рук?

Теперь, когда двери открыты, хоф наполняется отголосками криков.

Унден атакуют.

– Сорен, сделай что-нибудь, – прошу я, повернувшись к нему. – Останови их.

Он кивает и тянется к рогу.

– Прикрой уши.

Сорен подносит рог к губам, а я закрываю уши руками.

Вокруг нас эхом разносится громкий гул. Он пронизывает меня насквозь. Хоф качается, как при землетрясении.

Бойня продолжается.

Я смотрю на Сорена.

– Почему не действует? Почему они не останавливаются?

Сорен набирает побольше воздуха и пробует снова. Раздается звук, мощный, как раскат грома. Он повторяется вновь и вновь. Гремит от хофа к Ундену, пока резко не обрывается.

– Не знаю, – говорит Сорен.

– Нужно это прекратить.

Я в панике.

Мы бежим к дверям...

Путь перекрывает Дагни.

– Ты никуда не пойдешь.

– Уйди с дороги. Ундену нужно помочь, – кричу я.

– Перед уходом ты оставила четкие распоряжения. – Дагни шагает к нам, как хищник, подбирающийся к жертве. – Кровавая клятва не должна быть разрушена. Всю жизнь, все свое существование я посвятила этому.

Теперь, когда клятва расторгнута, ничто не помешает ей меня убить.

Я разрушила ее наследие.

Кинжал лежит рядом с алтарем. Сорен встает передо мной, но я кладу руку ему на плечо и качаю головой.

Сейчас Дагни, как никогда, нужна мать.

– Иди, помоги Ундену. Здесь я разберусь сама.

Сорен выбегает из хофа, оставив нас наедине.

Я поворачиваюсь к Дагни и говорю то, что сказала бы Скага:

– Я была неправа.

Она недоверчиво смеется.

– Неправа? Неправа?

Она наносит удар, и я едва успеваю уклониться.

Я прячусь за столб, и дерево взрывается.

В лицо мне летят щепки.

– Я приносила жертвы так, как меня учила ты. – Дагни бросается на меня отчаянно, оттесняя к дальнему концу хофа. Прочь от кинжала. – Я произносила слова, какие ты мне сказала. Делала все необходимое, чтобы не нарушить клятву.

Я не успеваю вставить ни слова. Пытаюсь уклониться от ее атак.

Хватаю высокий подсвечник и держу его, как копье, не давая Дагни подойти ближе.

– В отличие от тебя я не бросила свою дочь разбираться самой в том, что происходит! – кричит она. Я снова тычу свечой, но пламя гаснет. Она разрывает свечу когтями. – Я не сгорела, как ты, а отправилась в Тиведен, как ты велела. – Я замахиваюсь подсвечником, как бейсбольной битой, но она легко уворачивается от удара. – Нет, я помогала своей дочери. – Дагни вырывает подсвечник у меня из рук и швыряет его в другой конец зала. – И внучке, и всем провидицам после нее.

Мне нужен кинжал... времени нет. Она снова нападает.

Я едва успеваю откатиться в сторону, хватаю деревянный обломок на полу и отламываю острый конец. Поднимаюсь, выставив его между нами, как меч.

– Я делала все для блага Ундена. Ты, наверное, слышишь их крики. Сейчас мы им нужны.

Дагни опускает руки и внезапно замолкает.

– Скажи мне, мама, где я ошиблась? Что сделала не так? Ради чего я отдала жизнь?

Она не хочет причинить мне боль. Боль причинили ей.

Я обнимаю Дагни, и деревяшка падает на пол.

– Прости, – говорю я, крепко прижимая ее к себе. – Это я была неправа, а не ты. Я ошибалась, и мне не нужно было просить тебя соблюдать клятву.

Дагни рыдает, но ничего не говорит.

Через минуту она меня обнимает.

– Что я сделала не так? Я принесла много жертв. Ты даже не представляешь сколько. Мне было трудно, мама, ждать тебя все это время, надеясь, что ты будешь мной довольна.

Скага могла этого не понять, но я понимаю.

Я глажу ее по голове.

– Никто не должен был от тебя этого требовать.

– Но ты же требовала, – рыдая, возражает Дагни.

– Прости меня. – Я медленно отстраняюсь, вытирая ее слезы большими пальцами. – Знаю, ты выполняла все, что я просила, но времена изменились. А с ними нужно меняться и нам.

Снаружи раздаются громкие крики.

– Ты делала все, чтобы защитить Унден. Так помоги мне спасти его сейчас. Мы обе хотим одного.

Дагни изучает мое лицо. Кивает.

Мы вместе выходим наружу. Солнце закатилось за горизонт, окрасив небо в кроваво-красный. Словно взошло полуночное светило, только более зловещее.

– Что-то не так. Очень, очень плохо.

Я думала, что у нас получилось расторгнуть кровавую клятву, раз я не умерла на рассвете. Так оно и было. Но вред, нанесенный ею, все еще остается, как и вред от наших...

– Жертвы... – в один голос говорим мы с Дагни.

– Именно кровавая клятва привязывала жертв к Горному королю, так? – спрашиваю я. – Нам казалось, что без нее они станут обычными представителями скрытого народа, а не их кривой отравленной версией. Думали, Сорен с ними справится.

– Не получится, – качает головой Дагни. – Они так и не изменились. Они нечто доселе невиданное. Чудовищная мерзость, созданная кровавой клятвой и огиптой.

Дагни, похоже, очень хорошо понимает действие кровавой клятвы. Сорен же этого не понял... многое пропустил, пока спал.

Я глубоко вздыхаю.

– Мы должны их остановить.

Глава сорок вторая

Чем ближе мы подходим к Ундену, тем громче становятся крики.

Я смотрю вокруг: деревню захватили и раздирают на части бывшие жертвы. Людей вытаскивают из жилищ, они вырываются и кричат. Разрушены дома, опустошены кварталы.

До сих пор помню, как оживала деревня, празднуя дни летнего солнцестояния. Вместо цветов и смеха здесь теперь только крики. Именно это Амма и другие провидицы хотели предотвратить. Ради этого они принесли столько жертв. Теперь эти жертвы разрушают Унден.

В толпе я замечаю Сорена, черные брызги на его одежде напоминают мне о том, что, защищая Унден, он борется со своими. Что он при этом чувствует? Он видит меня, его лицо измазано кровью. В глазах ни капли сожаления, только сосредоточенность. Я им любуюсь. Даже на поле битвы он прекрасен, несмотря ни на что.

В бой вступает Дагни, за ее спиной развеваются серебристые пряди волос.

Я бросаюсь к Сорену... Дорогу преграждает огромное, до ужаса знакомое существо. Содранная кожа. Мощные мускулы хищника. Из пасти каттакина вырывается пронзительный крик и вылетают струйки слюны. Я прячусь за домом, прижимаясь к стене.

Не смею пошевелиться. Слышу тяжелые шаги по снегу, потом они внезапно стихают. Я учащенно дышу. Если каттакин заметит меня... Зажимаю рот рукой, но бешеный пульс не унять. Через несколько секунд он появляется и смотрит на меня большими светящимися глазами. Я дрожу и сильнее прижимаю руку ко рту, чтобы не закричать. Каттакин издает угрожающий рокочущий звук. Беги!

Нас освещают яркие фары, и каттакин морщится. В чудовище врезается снегоочиститель, отбрасывая его прочь. Эбба! Никогда еще я так не радовалась любопытной соседке.

Каттакин с рычанием заносит тяжелую лапу.

Сорен оттаскивает меня прочь, а снегоочиститель оказывается на том месте, где только что стояла я. Каттакин прыгает на капот машины, и железо хрустит под его весом. Лобовое стекло разлетается вдребезги, осколки осыпаются градом. Эбба кричит.

Как только с одной жертвой покончено, каттакин останавливает свой горящий взгляд на мне.

И бросается вперед.

– Астрид! – кричит Сорен.

– Сорен...

Он оказывается рядом и голыми руками хватает чудовище за челюсти.

Каттакин пытается вырваться из его хватки.

– Нужно это прекратить, – говорю я, глядя на покореженную машину.

– Убивать не буду, – стиснув зубы, говорит Сорен. – Может, он все-таки подчинится.

– Попробуй.

Он кивает, раздвигая челюсти каттакина.

– Возвращайся в Тиведен, – командует он властным тоном.

Каттакин стискивает пасть.

– Бесполезно! – кричит Сорен, борясь с каттакином. – Он заражен огиптой.

Наверное, поэтому вид у него отвратительный: кожа содрана, мышцы и жилы оголены. Но ведь огипта – всего лишь вид магии. Плохой магии. Если каттакин не подчиняется Сорену, может, я смогу помочь. Каттакин скрежещет зубами, приближаясь к Сорену. Надо попробовать.

Отбросив отвращение, я кладу руку на шею чудовищу. У него скользкие мышцы, и он пытается укусить Сорена. Закрываю глаза и сосредоточиваюсь на мускулах шеи, которые сжимаются и разжимаются под ладонью, на низких яростных хрипах, вырывающихся из его горла, на струйке слюны, стекающей с блестящих зубов.

Под всем этим пульсирует что-то еще. Огипта. Она не холодит, как гальдр Сорена, и не обжигает, как руна Скаги. Это что-то... непонятное. У меня на шее дыбом встают волоски. Ощущение такое же, как от зараженных деревьев в Тиведене, ветки которых ломаются, будто кости, и из них течет кровь.

Что обычно противопоставляют несчастью?

Я думаю о Скаге, лежащей на вершине Троллькирки. Ее кожу ласкает теплое солнце, и она понимает правду: кто она такая. Ее омывают слезы матери, когда богиня говорит, что Скага выживет.

Яркий свет проникает сквозь веки, его теплое сияние так же успокаивает, как в детстве, когда я гуляла по безопасной, залитой солнцем части леса с Аммой, которая сжимала мою ручонку мягкой морщинистой рукой. Тогда я впервые испытала ощущение чуда.

В сердце зародилась радость... Радость. Вот что нужно.

И в то же мгновение мышцы расслабляются.

Каттакин отстраняется, словно только теперь понял, что борется с Горным королем. Я медленно убираю руку.

– Попробуй теперь.

– Возвращайся в Тиведен, – приказывает Сорен с уверенностью короля.

Каттакин вприпрыжку несется к Тиведену, с кошачьей грацией увернувшись от горящего изваяния, и исчезает в лесу.

– Получилось, – тяжело дыша, радуюсь я. – Я разрушила огипту. Возвращаясь на главную улицу, я оглядываюсь. – Может, мне удастся вылечить всех.

Сорен мрачнеет.

– Осторожно, Астрид. У магии есть пределы. Тот каттакин мог заразиться недавно, не как большинство жертв, которые травились кровавой клятвой веками. – Я разочарована. – Мы расторгли клятву, но не убрали ее последствия.

В Тиведене я видела, как много там жертв. Они стояли, словно в трансе.

Убрать всю магию невозможно. Я едва одолела Сигрид. Одна бы я не справилась. Она заставляла меня убить Сорена. Но мне помогла Скага.

– Даже с твоей способностью ты одна, – добавляет Сорен. – Один не может спасти всех.

Он прав. Ничего не поделаешь.

Даже разрушив кровавую клятву, убрать все ее вредное влияние мы не можем. Как бы ни хотелось.

– А ты не можешь призвать на помощь древний скрытый народ? – в отчаянии спрашиваю я.

– Я не буду просить их платить за мои ошибки, – качает головой Сорен. – Многие и так уже погибли от рук Рамундера и жертв, которые за ним следовали. Из-за кровавой клятвы у жертв не было выбора. Они ему подчинялись, хотя древний скрытый народ отказался признавать его Горным королем.

А теперь для Сорена все наоборот.

Без кровавой клятвы он больше не может командовать теми, кто был принесен в жертву.

Перед нами возникает драугр.

Он тащит тело старого Ульфа и по-волчьи скалит зубы.

Горм.

Первая жертва Скаги.

Он уже не в трансе, каким я его видела в последний раз.

Горм бросает тело, и оно с глухим стуком падает на землю.

У меня дрожат и подкашиваются ноги, и я опускаюсь в снег. Я думала, что ненавижу Ульфа, что ненавижу их всех, но не чувствую удовлетворения. Только тошнотворное, угнетающее чувство. Унден разрушают те, кого убила моя семья. Убила я.

Горм ухмыляется, губы и подбородок в алой крови.

– Скага. И ты тут. – Я вскакиваю. – Какая встреча! – говорит он, забавляясь. – Повезло.

С леденящим кровь криком Горм внезапно начинает расти вверх и вширь.

Он раздувается до размеров быка.

Больше.

Он растет очень быстро, кожаные доспехи на нем лопаются, и вскоре он возвышается над нами.

– Что, драугры так умеют? – удивленно ахаю я.

– Только в кровавом безумии, – поясняет Сорен. – Кровь придает нам силу, но если выпить слишком много, то можно сойти с ума.

Я смотрю на него, пытаясь переварить сказанное, но не получается. Если эти жертвы разрушат Унден, они станут сильнее. Опаснее. А когда доберутся до Стокгольма или Гётеборга или еще куда... то выпьют столько крови, что их ничто не остановит. Об этом мне говорила Амма. У человечества не останется шансов.

Горм бросается ко мне, но Сорен поднимает руку и что-то бормочет себе под нос. Горм замахивается и замирает на полпути. От заклятия Сорена он застывает, как камень. Меня спасает гальдр.

За спиной Горма какое-то движение.

– Вот тебе! – кричит Линд, разряжая пистолет в чудовище.

Пули, конечно, стальные, но этого мало.

В Сорена врезается еще одна жертва, и гальдр прекращает действовать. Горм с криком опускает кулак. Земля уходит у меня из-под ног. Я едва успеваю откатиться в сторону. Лежу на земле, а Горм готовит новый удар.

Кто-то закрывает меня собой.

Горм застывает на полпути. Передо мной стоит Йохан в распахнутом пальто, как супергерой, в руке у него меч. А рядом с ним Нильс уже наносит удар боевым топором по ногам Горма. Тот не шевелится. Он даже не может кричать. Горм падает. А Йохан поворачивается ко мне.

– Привет, – говорит он, помогая мне подняться.

Я понимаю, что пальцы у него в крови. А кроме того, на футболке нарисована яркая красная руна.

Агисхьялмр. Шлем ужаса.

Точно такую же вырезала когда-то Скага на щите Лив.

К нам бежит какой-то драугр, но, как только Йохан поворачивается к нему, тут же замирает. Глядя ему в глаза, Йохан наносит удар мечом.

Я ошеломленно смотрю на Йохана.

– С каких это пор ты знаешь руны?

– Мне их показала твоя бабушка, – с улыбкой отвечает он. – Когда ты уехала, я часто ее навещал и спрашивал о тебе. – Горм воет, пытаясь подняться. – Как я уже говорил, с тех пор многое изменилось. Твоя бабушка старела, новую провидицу никто не готовил. Тогда Линд начал нас тренировать на случай, если произойдет что-то подобное.

Я ошибалась. В некоторых из нас не угас дух древних воинов.

Прерывисто дыша, оглядываюсь. Неподалеку что-то бубнит Линни. В руках у нее короткая дубинка, удлиняющаяся сама собой. Она крутит ею и сбивает нескольких нападающих. Нильс сражается бок о бок с Линдом. Йохан бежит к ним, останавливая по пути врагов. В Унден стекается все больше жертв, и Горм тоже встает.

– Их слишком много, – стиснув зубы, замечаю я.

Нильс машет топором.

– Надо прорваться.

– Интересно как, – задыхается Линни.

Меня хватает холодная рука Сорена.

– Астрид, уходи отсюда, – просит он, отводя меня в сторону. – Мне трудно защищать тебя и одновременно сражаться.

– Не могу. Как я оставлю тебя и Унден?

От волнения я дрожу. Сорен резким движением отбрасывает драугра. Тот падает на землю.

– Уходи. Я не хочу их убивать, но буду сдерживать, пока не придумаем, что с ними делать.

На место поверженных жертв приходят новые. Их число растет.

Сколько же людей убила моя семья? Я оглядываю Унден, вижу ответ, и меня охватывает отчаяние. Как много! Очень много. Просто ужас. И все они были людьми, как и мама. Теперь они сражаются против своих семей, потомков, соседей, друзей.

Мы убиваем друг друга. Унден когда-то был их домом, а теперь они его разрушают. Я дрожу. Нет. Нет. Разрушение кровавой клятвы должно было исправить все, однако жертвы не свободны.

Сорен хватает меня за плечи.

– Астрид.

Холодным прикосновением он возвращает меня на землю.

В ночное небо поднимается дым от горящих изваяний... Огонь. Огонь Фрейи.

Мама взошла на погребальный костер, чтобы сгореть вместе с отцом и освободиться от того, во что превратил ее лес. Ей хотелось воссоединиться с папой и вдвоем отправиться к Фрейе. Божественный огонь очистил ее от огипты.

– Тиведен нужно спасать, – говорю я, чувствуя, что нашла решение. – Жертвы не освободятся, пока не исчезнет огипта. Но это значит, что лес придется сжечь.

Сорен хмурится.

– Тиведен – мой дом. Другого у меня нет. И я поклялся его защищать.

Я знаю, как тяжело терять свой дом. Даже прожив в Стокгольме девять лет, я не смогла забыть Унден. Имею ли я право ожидать, что он пожертвует лесом, который веками был его пристанищем?

– Только так можно его спасти, – добавляю я. – Огонь Фрейи должен уничтожить только зараженные места.

Сорен рассматривает мое лицо.

– Хорошо. Я иду с тобой.

– Тебе нельзя, – быстро отвечаю я.

Огонь Фрейи может его убить. Я боюсь его потерять.

– Для руны тебе понадобится моя кровь, – возражает Сорен.

Моя кровь одна не подействует. Да если бы и могла, его кровь гораздо сильнее. А чтобы очистить лес от огипты, руна должна действовать очень мощно.

И тут я вспоминаю.

– В моих жилах уже течет твоя кровь, – говорю я, повторяя слова кровавой клятвы.

– Ладно, дай хоть донесу тебя до леса. – Сорен берет меня на руки, прижимая к груди. – Хочу удостовериться, что ты добралась.

Он бежит, а я смотрю ему через плечо. Нас огромными прыжками нагоняет Горм. Я прихожу в ужас.

– Горм...

– Держись крепче, – предупреждает Сорен.

Он отталкивается, и мы летим вперед. Меня по инерции прижимает к его груди, и я инстинктивно обвиваю руками его шею. Он такой быстрый.

Сорен, тяжело ступая, несется вперед. За нами по пятам мчится Горм. Под его ногами дрожит земля. А за ним, по крышам, спешат другие жертвы. Хотят отрезать нам путь. Меня охватывает паника. Они бегут быстрее меня, но не Сорена.

Хоф все ближе. Ближе.

Но Горм наступает нам на пятки.

Над головой появляется сокол... Хильда.

Она с криком летит вниз и кидается на Горма.

Тот громко воет от боли и сразу останавливается.

Сорен ставит меня на землю.

– Иди. Мы позаботимся о том, чтобы Унден к твоему возвращению уцелел.

Когда ко мне возвращается речь, я хрипло говорю:

– Будь осторожен.

– И ты тоже, – отвечает он.

На прощание я быстро целую Сорена.

Тиведен нужно спасать, и эта задача ложится на меня.

Глава сорок третья

Я иду к Тиведену, как когда-то, давным-давно, шла Скага.

Еще тлеет упавшее изваяние, впереди завесой поднимается дым.

Все, что осталось от провидиц. Где-то среди них лежит Амма. С тяжестью на сердце продолжаю идти. Все это нужно прекратить. Немедленно.

Я кружу по Тиведену, пока не нахожу зараженное дерево. Вонзаю в него кинжал, по стволу, словно кровь, течет темная живица. Пока я вырезаю руну, вокруг лезвия отслаивается кора. Хотя Сорен остался в Ундене, я почти чувствую его руку, управляющую моей, как тогда, когда я только училась рисовать руну. Нужно добавить нашу кровь. Но вместо этого я принимаюсь за следующее дерево. Чтобы огонь распространился, мне нужно...

За спиной хрустит ветка.

Клинок замирает.

– Сорен?

Я оглядываюсь, но это не он.

На одно из деревьев опирается Амма.

– Астрид, – говорит она скрипучим голосом.

Увидев ее, я облегченно вздыхаю, хоть и ненавижу себя за это.

Потом замечаю, как она хватается за бок и едва держится на ногах. Белое полотно платья почернело от крови. Она отталкивается от дерева и приближается ко мне, волоча по снегу ногу.

– Ты выжила, – тяжело дыша, говорит она. – þ kk sé Freyju.

«Хвала Фрейе».

– Амма, – наконец выдыхаю я.

Она не умерла... Не совсем. Пока нет.

Но определенно умирает.

– Что случилось?

В моем голосе звучит забота, отчего я сержусь на себя сильнее.

– Я не выполнила свой долг. – Она откашливает мокроту. – Некоторые провидицы на меня взъелись. Но в суматохе мне удалось бежать.

Она оглядывает меня и хмурится. Переводит взгляд на кинжал и на дерево... на вырезанную на нем руну.

– Что это ты делаешь?

– Спасаю Тиведен.

– Не смей. – Она, хромая, приближается, заглядывает мне лицо. – Ты предаешь меня. Нашу семью. Ты уже вызвала распри между провидицами.

Я крепче сжимаю кинжал. За те смерти я не отвечаю.

Не я убила стольких людей.

В отличие от нее.

– Это ты меня предала! – вскрикиваю я, дрожа от ярости. – Ты отняла у меня родителей. Ради чего?

– Потому что кровавую клятву разрушить нельзя! – воет она.

Лицо горит. Она до сих пор пытается оправдаться. После всего, что отняла у меня, она ни капли не сожалеет.

– Кровавая клятва тут ни при чем. У тебя был выбор.

Амма могла пойти другим путем, как Сорен сейчас. Но не захотела. И стала убийцей.

– Кровавой клятвы больше нет, – говорю я, напоминая об этом и себе.

– Что? Нет. – Она трясет головой. – Это невозможно. Тебя бы не было в живых, если бы ты ее расторгла.

Я молча протягиваю левую руку. Шрам на ней красный и болезненный.

Амма поражена.

Она проверяет свою ладонь, но на ней нет шрама. Я даже отсюда вижу. Если бы и не видела, ее беспокойное выражение лица сказало бы все.

– Что ты сделала?

Я прижимаю палец к раненой ладони – появляется кровь.

– То, что должен был сделать кто-нибудь из нашей семьи давным-давно.

Амма ковыляет ко мне.

– Моя мать бы увидела. Она бы тебя остановила. – Амма цепляется за мое платье трясущимися руками. – Где моя мать?

Я медленно киваю на хоф.

– Умерла.

Она впивается в меня когтями.

– Как ты могла?

Я вздрагиваю и отталкиваю ее. Платье рвется.

– А как ты могла? Сколько людей ты уничтожила?

– Ровно столько, сколько было необходимо, – тяжело дыша, отвечает она.

Я смотрю на свою окровавленную ладонь.

Ну, хватит. Делаю финальный надрез на дереве, вывожу последнюю линию, под лезвием крошится кора. Теперь руна готова, и я подношу к ней руку.

– Не смей, Астрид! – в панике кричит Амма. – Не делай этого. Ради меня. Ради нас.

В эту минуту я вижу перед собой не драугра, а бабушку. Она словно вышла из моих воспоминаний и стоит передо мной. Она такая ранимая, маленькая, хрупкая. Ее так легко обидеть. Я вспоминаю, как она расчесывала мне волосы и улыбалась.

«Прощания нам не нужны». Так она говорила.

Но то, что я сделаю сейчас, будет самым настоящим прощанием. Не только с той Аммой, которой она стала, но со всем, чем она для меня была. Обе они неразрывно связаны.

– Прости меня, – говорит Амма, протягивая ко мне руки. – За все. Я только хотела, чтобы мы с тобой снова были вместе, Аста. Я тебя люблю. Я сделаю для тебя все. Пожалуйста, не бросай меня. Ты мне нужна сейчас и всегда.

Эти слова... Как давно я их ждала. Я колеблюсь. Втягиваю воздух. Улавливаю знакомый запах сосны, правда, почти незаметный.

Застываю, чувствуя себя опустошенной, как хульдра.

Рука ноет, когда я подношу ее ближе к коре. Не хочу оставаться в плену у прошлого.

Прижимаю окровавленную ладонь к руне.

– Амма, прощай.

На ветках шипит золотистое пламя, яркое на фоне унылого утра. Сосновые иголки дымятся и обгорают. Огонь Фрейи бежит по ветвям и взбирается по стволу. Вскоре все объято им, ветки гнутся и чернеют.

Раздается громкий свист. Пламя мгновенно окутывает дерево, и я отпрыгиваю.

– Нет! – визжит Амма.

Ноги сами несут меня прочь.

Я подбегаю к другому дереву, размазывая кровь по руне.

Внезапная яркая вспышка слепит глаза, но я не могу отвести взгляд от божественного огня, поглощающего лес. Языки пламени прыгают с одного зараженного дерева на другое, огонь распространяется быстро. Когда он зажжется, его не остановить. Как и перемены.

Я бегу из леса... Но далеко уйти не удается. Когтистая рука хватает меня за ногу.

Я падаю на землю, разбивая руки и коленки и клацаю зубами. Кожу обжигает холодный снег, я хочу подняться, но Амма, словно кандалами, стискивает щиколотку. Пытаюсь вырваться из хватки, изо всех сил пинаю ее руку. Но как бы я ни боролась, ее когти лишь глубже впиваются мне в плоть. Я едва удерживаюсь от крика.

Пламя теперь до того горячее, что я будто жарюсь на солнышке в знойный летний день. Легкие застилает густой дым, я задыхаюсь.

Огонь Фрейи меня не убьет, а вот дым вполне.

– Нас не разлучит никто, – лихорадочно говорит Амма. – Даже ты.

Она меня не отпустит. Даже если я погибну.

Над нами с обжигающим стоном нависает горящая ветка. Я пытаюсь закричать, но из горла вырывается только дым. Я кашляю и прикрываю рот локтем, легкие горят. Отсюда нужно выбираться.

Наконец ветка обрушивается... На Амму.

Она воет, ослабляя хватку. Я вырываюсь на свободу.

Задыхаясь, пытаюсь встать.

Амму охватывает огонь, она кричит. Я отступаю.

На мгновение вижу ее такой, какой она осталась в моих воспоминаниях. На морщинистом лице расцветает улыбка.

– Прощай, Аста, – говорит она и исчезает, превращаясь в пепел. В пустоту.

Я закрываю рот рукой, чтобы не закричать. Между пальцев текут слезы, пламя согревает кожу. Я дрожу. И не могу остановиться. Ее больше нет. Аммы нет.

Жара просто убийственная. Языки пламени рвутся ко мне, обжигая, но я все смотрю на то место, где несколько секунд назад стояла Амма.

Огонь ломает еще одно высокое дерево, обрушив его с такой силой, что подо мной дрожит земля. Лес горит, огонь Фрейи окутывает его золотистой дымкой.

От нехватки кислорода кружится голова. Дальше, чем на метр вперед, ничего не видно. Спотыкаясь, я бреду по лесу, не понимая, возвращаюсь ли к Ундену или углубляюсь в Тиведен.

Но далеко не ухожу. Падаю на колени, кашляю, сотрясаясь всем телом. Не могу ни встать, ни дышать. Ни думать. И обессиленно валюсь на снег.

В ушах стоит звон, который заглушает треск деревьев, когда они горят и распадаются на части. Я изо всех сил стараюсь не закрывать глаза, глядя на яркое пламя, пока все не погружается во тьму.

Меня поглощает мрак.

– Обязательно ли тебе бросать меня, мама? – спрашивает Дагни, а слезы так и катятся по ее щекам. Я подхожу ближе.

– Не оплакивай меня. – Я вытираю слезу большим пальцем, стараясь не поранить Дагни когтем. – Скоро я снова увижу свою мать. Фрейя возьмет меня в вечное поле, где растет золотистая пшеница, качающаяся на теплом ветерке, туда, где никогда не заходит солнце.

У Дагни дрожат губы.

– Я буду по тебе скучать.

– Тсс, моя милая. – Я нежно прижимаюсь губами к ее лбу, хотя больше не чувствую знакомого тепла. – Когда-нибудь мы снова увидимся. А до того дня ты знаешь, что нужно делать.

Дагни кивает, прижимая кинжал с моим именем к своей груди. Теперь клинок, подаренный мне отцом, принадлежит ей. Дочь – уже взрослая женщина, у нее самой две дочери.

– Знаю, мама, – медленно отвечает Дагни. – Кровавую клятву нарушать нельзя.

Кивая, я в последний раз глажу ее по щекам. У нее отцовские карие глаза и мои льняные волосы. Но когда она улыбается, все становится ее собственным, будто по небу разносятся лучи восходящего солнца. Я выбрала для нее имя Дагни. Новый день.

Притягиваю ее к себе.

– Позаботься об Ундене за меня и за отца.

– Ты знаешь, что я сделаю все. – Дагни прячет лицо в моих волосах и рыдает. – Я люблю тебя, мама.

С тех пор как мы потеряли Торстена, прошло немало лет. Он был моей надеждой и опорой и лучшим отцом для дочери. После всего, что он для меня сделал, я не смогла сжечь его тело.

Тогда я в последний раз применила запретную руну, хотя он и не мог жить с нами. Он попрощался и ушел в Тиведен к моему отцу, куда отправлялись все мертвые.

Когтистой рукой я глажу дочь по голове.

– Я люблю тебя, мой новый день.

И отстраняюсь. Когда-нибудь Дагни встретит в Тиведене Торстена. И наконец увидится с дедом. Но до того дня пусть ее жизнь будет долгой и радостной. Только меня там не будет.

Проводить меня в последний путь у хофа собрался весь Унден. Конечно, им и невдомек, что я уже умерла. Вчера вечером в меховой постели испустила последний вздох, видя во сне первую и единственную любовь. А утром проснулась с такими же ярко-голубыми глазами, как у него.

Клятва, которую мы дали друг другу, позволяла мне жить вечно.

Но без него проводить вечность я не хочу.

Рисуя на земле последнюю руну, я думаю только о любимом. О мерцающих серебристых волосах и холодных сильных руках. От нахлынувших чувств перехватывает дыхание. Я черчу руну такой же темной кровью, как и у него.

Не могу даже думать о его имени, потому что мне очень стыдно.

Огонь Фрейи разгорается, обжигая глаза ослепительным ярким светом.

– Пришло время мне присоединиться к матери, – обращаюсь я к собравшимся. – Фрейя сгорала и возрождалась трижды. Однажды вернусь и я. Не знаю когда, но вернусь и снова возглавлю Унден.

Дагни будет меня ждать. Магия моей матери течет и по ее венам, хотя дар у нее проявляется иначе, чем мой. Вместо передачи мыслей Фрейя даровала ей способность видеть человека насквозь. Умение разглядеть суть помогает ей лучше понимать людей. Моя жизнь уже так хорошо ей знакома, что она ее не забудет. А когда-нибудь мы встретимся снова. Я смотрю на Дагни.

– До тех пор я оставляю Унден на попечение дочери. Она будет править им так же, как мой отец правит Тиведеном.

После свадьбы с Торстеном я наконец узнала, почему отца изгнали из Бирки. Он убил короля, которому поклялся служить, потому что жаждал короны. Я дала ему корону из переплетенных корней. Теперь отец будет Горным королем, чтобы защищать наш новый дом.

С трудом сглатываю и смотрю на костер.

Вроде обо всем позаботилась. Ну почти обо всем.

Только с одним не попрощалась.

Он все еще спит у меня в подвале, где я посещала его много лет, ненавидя, что старею, а он остается прежним. Даже если бы я выбрала его – а мне иногда хотелось, – для меня время не остановилось бы. Жить – значит меняться. У нас не было бы будущего. Так, мимолетные встречи.

Но когда я говорила, он всегда слушал. И я рассказывала ему то, что не доверяла никому. Как все труднее мне давалось каждое жертвоприношение, как хотелось бы, чтобы отцом моей дочери был он, как хотелось снова стать глупой девчонкой, какой я была раньше, и жить, думая только о любви, а не о долге.

Не знаю, слышал ли он хоть что-нибудь.

Даже если слышал, я не могу себя заставить показаться ему на глаза такой, какой стала. Я больше не девочка, которую он любил, а старуха, прожившая длинную трудную жизнь. Когда я смотрю на дрожащее пламя, то говорю себе, что ни о чем не жалею. Я делала все необходимое и повторила бы это снова, чтобы защитить Унден.

А когда захожу в пламя, сожалею обо всем.

Я охвачена огнем. Я чувствую его жар на коже: он словно солнечный свет, будто Фрейя держит меня в своих объятиях. Огонь не жжет, как я боялась. Он ничто по сравнению с болью в груди, когда я думаю о жизни, которую выбрала, и о той, от которой отказалась. Я горю и ясно вижу Сорена, как в первый день в лесу. И улыбаюсь.

В следующий раз я все сделаю по-другому.

– Астрид, – зовет знакомый голос. – Пожалуйста, проснись.

Меня подхватывают сильные руки, прохладные по сравнению с удушающим жаром. Открыв глаза, я вижу Сорена и горящий вокруг нас Тиведен. Он отшатывается от пламени, но идет вперед и выносит меня из леса, как несколько веков назад спас от смерти Скагу.

Я прижимаюсь к его груди.

– Что случилось?

– Все сработало. Унден в безопасности. – Он запыхался. – Очищенные огнем Фрейи жертвы исчезли вместе с огиптой. Ты не вернулась, я пошел за тобой и обнаружил тебя здесь без сознания.

У меня нет слов. Ради меня он рисковал бессмертием. Сорен обнимает крепче.

– Все это сделала ты.

– Мы.

Весь лес залит светом, он прекрасен. Мерцающие золотые язычки пламени взлетают в небо, как от погребального костра Скаги. Именно этого она и хотела. Она умерла с сожалением в сердце, надеясь, что однажды Фрейя ее вернет, и она выберет иной путь. Провидицы ошибались насчет нее, как и насчет многого другого.

Скаге больше не хотелось продолжать круг. Ей хотелось его разорвать. Просто она не знала как.

Сверкающий дым поднимается в небо, а за ним и солнце. Его яркий свет окрашивает мир теплым золотом, разгоняя мрак. Не успеваем мы добраться до хофа, как позади нас мощным взрывом вспыхивает пламя.

Сорен резко выдыхает и, спотыкаясь, идет вперед.

Меня охватывает паника.

– Сорен? Что случилось?

Он опускает меня на землю, падая на снег.

– Сорен!

Его тело охватывает огонь Фрейи. Он уже уничтожил плащ и обуглил одежду. Нет. Нет. Все это время он тлел, потому что он драугр. Наверное, он знал, что это произойдет, но все равно отправился в Тиведен. Спасти меня.

Сорен морщится, едва держась на ногах. Я падаю на колени рядом с ним. У меня путаются мысли.

Я и так уже многих потеряла... не могу потерять и его тоже.

Не хочу.

Пламя небольшое, но уже окутывает его руки и ноги. Однако что-то будто мешает ему. Протянув сквозь огонь руку, я провожу ладонью по лицу Сорена. На ощупь кожа горячая, но он не горит, как Амма.

Слезы застилают мне глаза. Нужно ему помочь, но как? Когда он был тяжело ранен, помогла моя кровь. На этот раз она не поможет. Погодите.

Как его кровь течет в моих жилах, позволяя мне рисовать руны, так и в его жилах течет моя кровь. Наша смешанная кровь. И он ни драугр, ни человек в полной мере. Живым существам огонь Фрейи вреда не причинит. Сейчас он жив только благодаря моей крови.

Если бы я только могла полностью превратить его в человека...

Руна. Вот в чем дело.

Я сняла магию сонного шипа. Справлюсь и с этим.

Дрожащими руками я расстегиваю на нем кожаные доспехи и распахиваю рубашку. На груди видна руна. Я накрываю ее ладонью, не обращая внимания на жар. От вчерашнего успокаивающего холода, когда он прижимал меня к груди, ничего не осталось.

Смотрю на искаженное мукой лицо, и что-то меня останавливает. Его родители не дали ему выбора. Я так не могу.

– Сорен, – дрожащим голосом зову я. – Я могу снять заклятие этой руны. Это тебя спасет, но ты станешь человеком.

Голубые глаза смотрят на меня.

Я стискиваю зубы. Это его жизнь. Выбор за ним.

– Пробуй, – соглашается он.

По моим щекам текут слезы облегчения.

Но мне еще предстоит его спасти.

Сосредоточившись, нахожу глубоко внутри себя местечко, где обитает что-то древнее. Теперь все мои мысли о Сорене. Я вспоминаю, как впервые нашла его в темноте подвала, где он столько веков проспал. Как он меня спас. Вспоминаю, как холодными руками обхватил меня, прижимая к себе перед потрескавшимся на озере льдом. Как догорали свечи в хофе, когда мы сплелись телами. Я думаю о будущем, которое у нас с ним должно быть, и под моей ладонью что-то движется.

Отнимаю руку от его обнаженной груди. На ней нет отметин. Точно так же, как исчез шрам на ладони Аммы, когда мы расторгли кровавую клятву, теперь пропал и шрам от руны на груди Сорена, будто его и не было. Кожа у него бледная, как окружающий нас снег.

Огонь на нем гаснет сам по себе, сжигая корону из корней.

Но грудь все еще не шевелится.

На его кожу капают мои слезы.

– Сорен? – зову я, и наконец его грудь вздымается под моей рукой.

Меня захлестывает облегчение, бурное, как прорвавшаяся плотина.

Сорен открывает глаза. Они все еще голубого цвета, но неестественный блеск пропал. А кожа – теплая и трепещущая, а не восковая и холодная. У меня бешено колотится сердце.

– Астрид, – тихо зовет он.

Когда он открывает рот, чтобы заговорить, клыков больше нет.

Я глажу ладонью его грудь, чувствую ровное биение сердца.

Оно совсем близко, сильное и уверенное. Сорен ловит мои руки. Когти тоже пропали.

– Ты всегда такая теплая? – спрашивает он.

Я смеюсь.

– Ты жив.

Он моргает и смотрит на свои большие ладони.

– Вроде... да.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашиваю я, опасаясь, что он сожалеет о выборе. – Люди смертны.

Сорен притягивает меня к себе на колени и садится.

– Жизнь с тобой лучше вечности без тебя.

И целует.

На этот раз все по-другому. Нежнее. Теплее. Медленнее.

– Кто я для тебя? – шепотом спрашиваю я.

– Астрид.

Я касаюсь его лбом.

– Повтори.

Он нежно, с чувством, повторяет:

– Астрид, я...

Не успевает он закончить, как я целую его в губы, зарываюсь пальцами в волосы, где когда-то была корона из корней, и притягиваю к себе. Мне не нужно объяснять словами, что я его люблю.

Никогда не было нужно.

Когда я наконец от него отстраняюсь, мы вместе смотрим на горящий Тиведен. Теперь мы на безопасном расстоянии, яркие языки пламени поднимаются к золотистому небу, и лес почти прекрасен. Сквозь клубящийся дым пробивается солнце. Новый рассвет. Не конец, а очередное начало.

Сорен стал человеком – ему уже не быть Горным королем.

Предсказание Гудрун в конце концов сбылось. Но она не поняла, что я покончу и с кровавой клятвой.

– А что теперь? – спрашивает Сорен, беря меня за руки.

Я накрываю его ладонь своей, на коже ни у меня, ни него нет никаких шрамов, она мягкая и гладкая.

– Это нам решать, – улыбаюсь я.

Глава сорок четвертая

Спустя полгода

– Ты готов?! – кричу я Сорену, закрепляя перед зеркалом венок из цветов, и вижу, как он входит в гостиную.

Сорен просовывает руку в рукав голубой туники.

– Конечно.

Поворачиваюсь к нему, и он замирает.

Окидывает меня взглядом.

– Ну ты-ы такая... – говорит он взахлеб.

На мне длинная туника и зеленое платье-фартук.

В день летнего солнцестояния, отдавая дань прошлому, мы все надеваем традиционную одежду. Хотя Сорен уже привык к футболкам и джинсам, мне кажется, он предпочитает старинные наряды. Конечно, они ему идут.

Я не могу сдержать улыбку.

– Ты тоже.

Он подходит и откидывает с моего лица прядь волос. При этом задевает пальцем ухо, вызывая трепет.

– По-моему, ты что-то забыл, – добавляю я.

Сорен вопросительно смотрит на меня.

– Разве?

Я подхватываю с ближайшего стола венок и встаю на цыпочки, чтобы водрузить его Сорену на голову. Когда он снова стал человеком, волосы не изменились. Не скажу, что мне это как-то мешает. Наоборот, нравится. Зелень листвы и цветы на фоне серебристых волос добавляют глазам голубизны.

– Ну вот, – улыбаюсь я. – Идеально.

У него алеют щеки.

– Я надеялся, что ты забудешь.

Люблю, когда он краснеет.

– Даже не думай, – лукаво улыбаюсь я.

Он наклоняется и быстро целует меня в губы.

– Мы опаздываем.

– Ладно, – говорю я, выключая свет. – Пойдем скорее.

Входная дверь за нами захлопывается.

Мы выходим на улицу, и я чувствую запах свежей травы.

Куда ни глянь, везде яркая, трепещущая зелень. Я останавливаюсь и смотрю на дом. Наш дом. Когда-то он принадлежал Амме, а еще раньше Скаге. Дом для меня слишком много значил, и я не позволила ему сгнить. Сорен помог сделать необходимый ремонт. Починили крышу, и во дворе поставили старые деревянные стулья, окружив их любимыми цветами Аммы и ягодами Скаги.

Теперь здесь живем мы с Сореном. В подвал он не спускается никогда. Разве можно его за это винить? Я иногда спускаюсь. В конце концов, именно там я впервые встретила Сорена.

Дом полон воспоминаний, новых и старых. Я его сохранила, и Амма бы мной гордилась. Несмотря ни на что, я люблю ее и буду любить всегда.

И это нормально. Ведь было и хорошее и плохое.

– Астрид? – окликает меня Сорен и берет за руку.

Его теплое прикосновение возвращает меня к настоящему.

– Извини.

Мы идем рука об руку мимо отремонтированных домов.

Каждое лето в день солнцестояния Унден оживает. Посреди деревни устанавливают огромный майский столб, украшенный сотнями ярких цветов. Неподалеку ставят длинный ряд накрытых столов, чтобы все уцелевшие в Ундене могли собраться и праздновать вместе. На них блюда с маринованной селедкой, картошкой и земляникой со сливками. И, конечно, скандинавская тминная водка.

Я осматриваю знакомые лица собравшихся и понимаю, что ищу того, кого там не будет. Отца.

От тоски по нему щемит сердце. С его смерти прошло полгода, а я все выискиваю его глазами. И наверное, так будет всегда. Мне его очень не хватает, но я учусь жить с этим горем. В праздники тоска удваивается. Обнажается.

Глядя на детей, держащихся за руки и со смехом танцующих вокруг майского дерева, я вспоминаю свое детство, когда я, как и они, легко и весело смеялась, пока не начинали болеть щеки.

Как после хоровода кружилась голова, я падала в траву и мое платье покрывалось зелеными пятнами. Как я подбегала к столу, где папа держал для меня местечко и выбирал самую лучшую ягодку, а потом макала ее в сладкие сливки и наслаждалась дивным вкусом. Кажется, такого вкуса мне больше не ощутить.

Я сажусь рядом с Йоханом, который занял мне место, по другую сторону от меня устраивается Сорен и держит под столом за руку.

Увидев меня, Йохан широко улыбается.

– Привет!

– Как тебе в Стокгольме?

Я толкаю его локтем. Несколько месяцев назад он туда переехал, и мы начали шутить, что поменялись местами. Но на этот раз, в отличие от прежних времен, остаемся на связи.

– Впечатляет, – смеется Йохан, переглянувшись с Зури, сидящей рядом с ним с другой стороны.

Она помогла ему переехать, и они сразу нашли общий язык. Зури просто светится улыбкой. На ней мое платье-фартук сидит лучше, чем на мне, белое полотно подчеркивает ее смуглую кожу.

– Но я очень рад, что вернулся, – добавляет Йохан. – И что со мной смогла приехать Зури.

– И я рада. Наконец понимаю, из-за чего весь сыр-бор, – дразнит Зури, подперев голову руками и хохочет. Ее лицо обрамляют длинные черные косы. – Нет, кроме шуток. У меня уже созрело несколько идей для картин. Ты была права, Астрид. Унден – это что-то особенное.

Я не могу сдержать улыбки.

– Так и есть.

Унден всегда был моим домом и домом Скаги.

Здесь мои корни. И я решила окончить школу через интернет.

Но это не единственная причина. Я же не могу бросить Сорена. Он теперь человек, но у него нет свидетельства о рождении. А это, пожалуй, единственное место, где он сможет жить и где ему не будут задавать много вопросов.

Хотя и это не совсем так.

Я до сих пор задаю кучу вопросов, но ко мне он уже привык. Я подала документы в колледж на специальность «журналистика» и в качестве творческой работы пишу рассказ о жизни Скаги.

Он помогает мне понять, каким тогда был мир, как жили люди, и все остальное. Прошлое забывать нельзя. Нужно учиться на его ошибках.

Линни передает мне чашку с земляникой, и у меня перехватывает горло. Сглатываю, но от волнения сохнет рот. Принимаю чашку с улыбкой и сдерживаю слезы. Линни тут, конечно, ни при чем, но воспоминания о папе до сих пор болью отзываются в сердце.

Сорен наклоняется ко мне и тихонько спрашивает:

– Как ты себя чувствуешь?

– Я просто не проголодалась, – отвечаю я и тянусь за медовым напитком. – Может, погуляем?

– Запросто.

Сорен встает, отодвигая стул. И сразу привлекает всеобщее внимание: многие пристально на него смотрят. Я бы даже уточнила: враждебно. Старики еще не забыли, кто он такой и что однажды сделал. Что он помог спасти Унден, их не волнует.

Другие, особенно те, чьи родные погибли при нападении на Унден, не простили, что мы разрушили клятву, и по-прежнему желают придерживаться традиций, потому что привыкли к фальшивой безопасности кровавой клятвы и другого не знают.

Однако есть и такие, как Йохан, который наконец сказал отцу, что хочет переехать в Стокгольм и учиться в медицинском институте. После того как Унден чуть не уничтожили, он понял, что жизнь слишком коротка, чтобы жить ради других.

Когда мне приходится приезжать в город на капельницы, у больницы меня встречает Йохан, обычно с Зури. После случившегося было обострение, и уколы не помогли. Слава богу, подействовали капельницы. Хотя мне нужно проходить курс лечения каждый месяц, я не возражаю. Около меня сидят Йохан и Зури, они составляют мне компанию, мы болтаем пару часов об их жизни в Стокгольме и моей в Ундене.

Я беру Сорена под руку, и мы вместе идем через лес. В другой руке я держу рюмку скандинавской тминной водки. Скоро мы доходим до хофа. Он стоит на том же месте, где его построила Скага, между Унденом и Тиведеном. Он не сгорел в огне Фрейи, будто его уберегла сама богиня. Мы все еще поклоняемся Фрейе. Дойдя до хофа, мы не останавливаемся, а идем в Тиведен.

Там, где когда-то стояли больные деревья, теперь широкая поляна. Но кое-что не изменилось. Остался скрытый народ, но только те, древние, что жили в лесу до кровавой клятвы и будут жить там всегда. Именно они избрали Сорена Горным королем. Теперь он лишился титула, но все равно видится с ними. Благодаря ему Тиведен и Унден живут в мире. Мы понимаем скрытый народ, а не боимся.

Я выливаю тминную водку, свое подношение. Земля во многих местах еще черная, но, оказывается, зола – хорошее удобрение для растений, она помогает восстановить лес. Йохан мне это объяснял. Но, очевидно, и огонь оказывает омолаживающее действие. Он быстрее возвращает почве питательные вещества, чем гниение. После огня открытые поляны получают больше света, и Фрейя помогает расти новым деревьям и кустам.

Среди гари и пепельной почвы пробился зеленый побег. Я наклоняюсь, не в силах сдержать восторг.

– Смотри, Сорен!

Я показываю росток и вижу, как Сорен расплывается в улыбке. Новое деревце еще маленькое, но со временем оно вырастет и станет прекрасным.

Благодарности

Мне, как начинающему автору, больше всего нравилось читать благодарности в конце книг и видеть, сколько людей участвует в их создании. Я мечтала о том дне, когда напишу свою книгу – и вот после девяти лет работы она перед вами. В первую очередь благодарю прекрасного редактора Сару Маккейб за то, что она поверила в меня и в эту историю. Ваши азарт и интуиция помогли мне преобразовать задумку в историю своей мечты, и я в полном восторге от того, какой она получилась. Я вам признательна за то, что вы помогли мне поделиться историей Астрид и Скаги с другими.

Также благодарю за помощь Анум Шафкат (мне нравится, что Сорен получился таким симпатягой). Беседы с вами были бесценны, я поражена, как идеально совпало наше видение истории. Мне несказанно повезло, что я встретила идеального редактора.

Благодарю всех сотрудников McElderry Books/Simon & Schuster за отличную работу над книгой, включая Джастина Чанду, Карен Войтылу, Анну Зафиан, Бриджет Мэдсен и Элизабет Блейк-Линн.

Спасибо также всем, кто занимался маркетингом. Моя искренняя признательность Крисси Нох, Кейтлин Суини, Лизе Куоч, Бези Йоханнес, Перле Джил, Реми Мун, Амелии Джонсон, Эшли Митчелл, Эмили Риттер, Салине Нивал, Трею Гликману, Элизабет Хуанг, а также сотрудникам отдела рекламы Лизе Мораледе, Николь Руссо, Анне Эллинг.

Благодарю также Кристину Пекорале и ее отдел продаж и Мишель Лео из отдела по работе с библиотеками. И Валери Ши за тщательное редактирование и форматирование перед сдачей в набор.

Спасибо необычайно талантливой Марселе Боливар за роскошный рисунок на обложке (может, у меня будет постер с этим рисунком над рабочим столом?) и Грегу Стаднику, замечательному дизайнеру, за идеальную обложку. Я и не мечтала о лучшем издании. Спасибо издательству за прекрасную работу.

Огромное спасибо моему агенту Курессе Робинсон и всем в литературном агентстве «Фолио» за помощь в осуществлении мечты!

Хочу особо поблагодарить Лору Крокетт, которая довела книгу до финиша. Жду, что будет дальше.

Если бы не мои невероятные наставники, мне бы не достичь таких высот.

Скайла Арндт, спасибо за неустанный энтузиазм и поддержку книги (и меня). Алекс Браун, благодарю за бесценное понимание сюжета, не говоря уже об описании страшных событий. Таши Буйян, благодарю за то, что поверила в книгу, за помощь, особенно за романтические сцены, а также за знакомство с «Неукротимым». Эта история не получилась бы без вашего руководства, и я бесконечно благодарна каждому из вас.

Мне повезло: вы не только мои наставники, но и друзья.

«Дикие коты», которые поддерживали меня с самого начала. Всех вас люблю, мне повезло, что мы знакомы. Свати Тирдхала, наш бесстрашный вождь, твои энтузиазм и мудрость всегда бесценны, даже если тебе приходится летать на самолете.

Челси Бим, мне очень помогает твое доброе отношение, с нетерпением жду появления твоей книги. Рассказывай мне о новостях издательства Webtoon. Рози Браун, ты талантливая и трудолюбивая, люблю тебя за прекрасное чувство юмора.

Дмитрий, Танви Бервах, Санса Старк, ваша поддержка и дружба бесценны, я благодарна вам за помощь, за то, что всегда можем обсудить «Игру престолов» или что-нибудь еще.

Благодарю команду Trash, лучшую группу диких енотов: Элли Теш, Шошану Грауэр, Мишель Мильтон, Дженну Миллер, Дженну Ворис, Монику Грибовски, Мелоди Робинетт, Эс Джей Уитби, Мэллори Джоунс и Энди Переса. Вы мои любимые еноты. Не знаю, что бы я без вас делала.

Особая благодарность Элли Теш за проникновение в самую суть книги, за вычитку и готовность выслушать. Надеюсь, тебе понравится комбинезон.

Команду HexQuills благодарю за то, что меня приняли и поддержали: Скил, Рейчел, Оливия, Брит, Кара, Калла, Маккензи, Шей, Джулиет, Кэт, Холли, Феба, Кэсси, Хелена, Кахлан, Марина, Дарси, Морган, Сэм, Ваджудах, Ливи, Мария, Эбби, Алекс и Линдси. Вы самые лучшие и приносите мне столько радости. Особая благодарность за понимание и поддержку Рейчел Мор.

Спасибо Алексе Донн за знакомство с другими авторами и наставниками, которые помогали мне в создании книги и стали моими друзьями. Алекса, ты мой источник мудрости, я тебя очень люблю. Аллисон Сафт, спасибо за поддержку. Роан, неужели мы знаем друг друга столько лет? Ты не только талантливый писатель, но и художник. Нат, я столько от тебя узнала, и я очень ценю нашу дружбу. Спасибо Роз Фостер, ты с самого начала в меня верила, и Кейтлин Ларсон, Гите Трелиз, Эшли Дарлинг и Ким Би за поддержку. А еще спасибо Алисии Спэрроу, увидевшей в этой истории дальнейшее развитие моего творчества.

Передачи Pitch Wars сыграли в моей работе огромную роль, в этом литературном проекте я познакомилась с чудесными людьми: Карой А. Кеннеди, Таури Кокс, Саной З. Ахмед, Кристиной Л. Арнольд, Эмили Чарлотт, Меган Давидхизар, Клер Озонгко, Анной Мерсье и Натальей Сью. Все вы невероятно талантливые писатели, мне приятно обсудить с вами творческие проблемы и поучиться у вас! Всем участникам проекта – с нетерпением жду ваших книг. Лена Джонг, спасибо за поддержку. Благодарю также Паскаль Ласель и Андреа Макс. Рейчел А. Эдвардс, жду твою книгу. Надеюсь, никого не забыла, но, если кого-то пропустила, простите великодушно.

Моя книга готовилась к выпуску довольно долго, мне помогало очень много людей, и я благодарна всем и каждому.

Спасибо Марии Уинкворт за активное участие в создании книги. И моему психологу Ким за поощрение к дальнейшей работе! Особая благодарность миссис Кэшмен, школьной учительнице, собиравшей мои детские рассказы, которые я писала вместо домашнего задания, она была первой, кто поддержал мои творческие порывы.

Эллисон, я могу с уверенностью сказать, что без твоего участия книга не появилась бы на свет. Спасибо за бесконечный мозговой штурм, за то, что делилась своим мнением о том, какое слово или название подходит лучше (привет от Скаги), за то, что отговаривала меня от повторов, и за все остальное. Познакомились мы на курсах о жанре трагедии, но наша дружба трагической не стала. Спасибо за долгие часы, проведенные в беседах в кофейнях, за разговоры о видеоиграх, за слезы и смех над «Ривердейлом» и за то, что ты прочитала каждую главу. Мне повезло, что я могу называть тебя лучшей подругой, и я благодарна тебе за дружбу.

И наконец, благодарю свою семью. Маму, добрую, любящую, поддерживающую во всем. Папу, не только за то, что воспитал меня на книгах и вдохновил написать что-то свое, но и за все жертвы, на которые ты ради нас пошел, и за непоколебимую веру в меня. Я так рада, что эта книга для тебя значит не меньше, чем для меня. Люблю вас больше, чем могу выразить словами.

Эмбер, не волнуйся, обещаю, что ни один персонаж не похож на тебя (и привет Кларе).

И спасибо Дюку, хорошему мальчику, составлявшему мне компанию в процессе создания книги: он либо спал под столом, либо лез на клавиатуру и пытался добавить несколько слов от себя. Всех люблю и по всем скучаю.

Примечания

1

Болезнь Кро́на – аутоиммунное воспалительное заболевание кишечника. (Здесь и далее примечания редактора.)

2

Исландские магические знаки (рунические ставы, гальдрставы) – комбинация двух и более рунических символов; тип магических знаков, бытовавших в Исландии в период раннего и позднего Средневековья.

3

Сонный шип, шип сна (др. – сканд. Svefnþorn) – магический символ в скандинавской и исландской традиции, способный погрузить человека в глубокий, почти летаргический сон.

4

Фрейя (др. – сканд. Freyja – госпожа) – скандинавская богиня из рода ванов, связанная с любовью, плодородием, войной и магией сейдр.

5

Хульдра – лесное сверхъестественное существо в скандинавском фольклоре: спереди – прекрасная девушка с коровьим хвостом, сзади – полая, как дупло дерева.

6

Фалу́нская красная (швед. Falu rödfärg) – традиционная шведская красящая эмульсия темно-красного цвета.

7

Хоф (др. – сканд. hof) – в скандинавском язычестве деревянное здание, сакральное сооружение, которое в эпоху викингов и вплоть до принятия христианства (около VIII–XI веков) использовалось для проведения важнейших религиозных праздников и коллективных жертвоприношений.

8

Фи́ка (швед. fika) – шведская традиция делать перерыв, чтобы выпить кофе с чем-нибудь вкусным.

9

Ни́кур (от исл. и фарерск. nykur) – злобный дух воды из скандинавского фольклора, который маскируется под великолепного коня, чтобы заманивать людей в воду.

10

Сессру́мнир (др. – сканд. Sessrúmnir) – в скандинавской мифологии чертог богини Фрейи, расположенный в ее владениях, на поле Фольквангр.

11

Тро́ллькрест («Крест Троллей») – амулет, представляющий собой кусок железа, чьи концы закручиваются так, что внизу образуется перекрестие.

12

О́гипта – злой рок в древнескандинавском и исландском эпосе, почти осязаемая неудача или несчастье, которое словно бы прирастает к человеку.

13

Си́ри (англ. Siri) – персональный голосовой помощник с искусственным интеллектом, созданный компанией Apple.

14

Ветти́ры – обширная категория сверхъестественных существ в скандинавской мифологии, которую можно понимать как духов природы.

15

Аскефруа́ – в германо-скандинавском фольклоре женский дух (нимфа) или хранительница ясеня.

16

Сейдр (др. – сканд. seiðr) – в скандинавской мифологии и средневековой северной традиции разновидность магии, связанная с изменением судьбы, пророчеством, психическим воздействием и путешествиями между мирами.

17

Каттакин (др. – сканд. kattakyn) – разновидность нежити (кошка-зомби) из скандинавского фольклора.

18

Хафгу́фа (др. – сканд. Hafgufa) – в скандинавской мифологии гигантское морское чудовище, обитающее в водах между Исландией и Норвегией.

19

Сюрстрёмминг (швед. surströmming) – традиционный шведский деликатес, представляющий собой консервированную квашеную балтийскую сельдь. Известен своим крайне резким, отталкивающим запахом и необычным кисловатым вкусом.

20

Не́ккен – в скандинавском фольклоре опасный водяной дух, обитающий в реках, озерах и прудах.

21

Беккахе́стен (швед. Bäckahästen – «ручьевой конь») – злой водяной дух из шведского фольклора, который принимает облик прекрасной лошади, чтобы заманить путников, а затем утопить их.

22

Блот – религиозный обряд в скандинавском язычестве, представляющий собой священное жертвоприношение.

23

Ни́ссе – в скандинавском фольклоре домашний дух, аналог домового.