Рин Блэк, Ксения Хан, Яна Лехчина, Джезебел Морган, Мария Понизовская, Мэй, Антон Мамон, Анастасия Гор, Фауст Грин

Монета для сказочника: сборник рассказов

Даже малая сказка научит любого:

Что делать, как думать, куда бежать.

Играй, борись – снова и снова –

И верь: удача придёт опять.

Атмосферные мрачные истории для поклонников стылой осени, тёплых пледов, ужастиков и авторов «Черным-бело».

Для читателей приключения создали Анастасия Гор, Джезебел Морган, Мэй, Яна Лехчина, Ксения Хан, Мария Понизовская, Рин Блэк и Антон Мамон.

От грозных преданий и игр с разумом до хоррора.

Игры фэйри, экскурсия в город Вечной осени, приключения в закрытой Крипте, одинокий маяк, окружённый безмолвным морем, неотвратимость преданий и судьбы, лиминальные пространства и таинственное происшествие с магическим созданием в городке Беларуси...

В сборнике встречаются рассказы как по знакомым циклам и романам, так и оригинальные истории.

Иллюстрации Рин Блэк, Лидии Магоновой

© Блэк Р., текст, 2026

© Гор А., текст, 2026

© Грин Ф., текст, 2026

© Лехчина Я., текст, 2026

© Мамон А., текст, 2026

© Морган Дж., текст, 2026

© Мэй, текст, 2026

© Понизовская М., текст, 2026

© Хан К., текст, 2026

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2026

Иллюстрации Лидии Магоновой

Размыв границу настоящего и сказки,

Он проведёт тебя по их историям.

Читай с осторожностью

И не дай кошмарам себя обмануть

Счастливого Самайна (:

О. Зарубина

Рин Блэк

Бабочка

Рассказ по роману «Норфлэр»

Чарли Кавендиш унаследовала от отца не только прямой, курносый нос и уверенную походку, но и суховатую практичность, которую в их доме называли «отсутствием воображения». Отец с закрытыми глазами мог заменить пружину в старых часах, вычислить расход дров на зиму или собрать развалившуюся телегу. Его разум не рисовал воздушных замков – он действовал. И Чарли пошла по его стопам: её сознание измеряло, взвешивало и раскладывало мир по полочкам.

Братья, напротив, впитали мамину склонность к мечте. В их комнате всегда пахло акварелью, сосновой смолой и старой бумагой. Столы были завалены эскизами, из-под двери доносились обрывки мелодий. Тео наигрывал на расстроенной скрипке, Генри сочинял странные, цепляющие мотивы. Их фантазия бурлила: наброски неведомых существ, недописанные пьесы с трагичными финалами, чертежи механизмов, которые никогда не поднимались в воздух, но всё равно казались живыми. В семье их называли «душой дома» – их мечты согревали стены.

У Чарли не было таких чертежей. Она не умела теряться в грёзах, но видела мир иначе – как точную геометрию движений, весов и расстояний. Где другие видели эмоцию, она видела вектор. Где другие слышали музыку, она считывала ритм. И только когда в руку Чарли ложился эфес меча, её «сухость» превращалась в силу. В тренировочном зале, где воздух был густ от запаха кожи, масла и меловой пыли, время замирало. Она не придумывала – она рассчитывала: угол отклонения клинка, длину шага противника, инерцию замаха, место, где броня сменится пустотой. Сталь становилась продолжением её предплечья, нерва, мысли. Каждый парированный удар, каждый точный укол был языком, на котором Чарли могла говорить без слов.

Фехтование стало её спасением. Единственным увлечением, где не просили «раскрыться», «пофантазировать» или «стать мягче». Где её точность была оружием. Где она была Чарли – той, кто видит траекторию до удара, чувствует, как металл оживает в руке, пульсируя в такт её дыханию. В мире, где правят мечты и магия, возможно, именно холодная ясность окажется тем самым клинком, который разрежет узел.

Олирия, маленький город в котором они жили, сиял. Камни мостовых хранили тепло даже после наступления темноты, а солнце, словно боясь повредить древнюю кладку, мягко освещало узкие улочки. Раз в году город менялся, уступая место тревожному, полному надежд ожиданию. Наступал Праздник Фантазии – событие, которое делило жизнь города на «до» и «после». В этот день отбирали лучших, тех, чей дар воображения не вписывался в рамки обыденности. Под звуки фанфар они отправлялись в Лунорию, где могли раскрыться по-настоящему. Все остальные оставались. И делали вид, что это их не ранит.

Чарли спешила домой, едва отдышавшись после прощания с друзьями. Ей было двенадцать, и в этом возрасте казалось, что если ты не в центре внимания, то тебя просто нет. Она торопилась не из-за страха опоздать, а потому что хотела быть полезной. Если ей не суждено уехать, она станет той, кто наполнит теплом дома уезжающих. Во дворе её уже ждал отец. Он выглядел уставшим, но его глаза светились радостью при виде дочери. Не тратя времени на разговоры, он протянул ей моток ярких гирлянд.

– Бельчонок, выручай. Братья снова заперлись, репетируют, а у меня руки заняты.

Чарли, которую отец иногда называл милым прозвищем, соответствующим её характеру, кивнула. Она всегда старалась помочь. Включив фантазию, которую сама считала недостаточно яркой, девочка принялась украшать дом. Она старалась изо всех сил, чтобы каждый огонёк лёг идеально. Закончив, вытерла потные ладони и подняла взгляд к окну второго этажа. Там, в полумраке, метался её старший брат Генри. Он ходил из угла в угол, размахивая листами бумаги, и даже сквозь стекло было слышно, как он репетирует. Чарли почувствовала, как внутри всё сжалось. Нить, связывавшая её с этим домом, стала тоньше.

Отец заметил перемену в её лице. Он оставил украшения и обнял её за плечи.

– Не переживай, милая. Не всем дано зажигать звёзды, и это нормально. Наша задача – сохранять огонь для тех, кто может гореть ярче. Как твои братья. Как... – Он запнулся, и в его голосе проскользнула боль. – Как твоя мама. К сожалению, она ушла в лучший мир, так и не сумев покинуть этот город, считала себя недостойной, уйдя в лучший мир. Наша цель – помочь твоим братьям найти возможность уехать и не повторить её судьбу.

Чарли кивнула, уткнувшись в отцовскую куртку. Её мысли устремились за пределы двора, за каменные арки, где, как говорили в городе, воздух густел от магии и можно было стать особенной. Вдруг щелчок дверной ручки разорвал тишину. Дверь распахнулась, впустив сквозняк и Теодора. Младший брат ворвался в прихожую, едва не споткнувшись о порог. Он поднял руки, демонстрируя свой холст. Краска ещё не высохла, пахло льняным маслом и терпентином. В его глазах светилось детское ожидание, будто весь мир должен был остановиться и одобрить его работу.

– Ну, пап, как тебе?

Чарли отступила на шаг. Она не хотела обидеть брата, просто привыкла быть внимательной. Её взгляд скользнул по холсту, и вместо восхищения в голове всплыли обрывки из обучающих книг по рисованию, которые Чарли читала по вечерам, когда дом засыпал. Линия горизонта была смещена влево. Пропорции лица нарушены, особенно нос, который будто вырос из щеки, а не из центра. Она открыла рот, чтобы сказать что-то тёплое, но вместо этого произнесла:

– Перспектива не сходится. И черты не совпадают.

Улыбка Теодора дрогнула и исчезла. Его щёки вспыхнули румянцем, в глазах заблестели слёзы. Он не кричал, но сжал пальцы на раме так сильно, что костяшки побелели.

– Я у папы спросил, – тихо пробормотал он, отворачиваясь. Голос дрогнул на последнем слоге. Теодор опустил холст к полу, как будто тот вдруг потяжелел.

Отец замер между ними. Чарли заметила, как по его лицу пробежала тень усталости. Он неловко потёр переносицу, подбирая слова так, чтобы не ранить сына и не соврать ему. Лгать он не умел и не хотел.

– Тео, ты чувствуешь цвет лучше многих, – начал он спокойно, переводя взгляд с одного ребёнка на другого. – Твой глаз ещё учится держать ритм. А Чарли – она увидела, что многие сразу бы заметили, и мягко это преподнесла, чтобы ты учёл ошибки и смог развивать свой талант дальше. Это может показаться колючим, но позже, когда кисти станут увереннее, её взгляд станет не преградой, а компасом. И ты сам её поблагодаришь.

Теодор всхлипнул, не от обиды, а от внутреннего изменения. Он провёл пальцем по мокрой краске, оставляя синий след, кивнул, не глядя на Чарли, и понёс холст обратно в комнату, бормоча о новой сетке и о том, как нужно было строить от центра.

Дверь закрылась. Тишина во дворе сгустилась, как смола. Чарли подошла к забору, прижалась лбом к нему и посмотрела вдаль. За каменным забором начинался густой лес. Не просто деревья на горизонте, а сплошная живая стена. Хвоя здесь казалась почти чёрной, ветви переплетались так плотно, что дневной свет не проникал дальше нескольких шагов. В городе о нём не рассказывали страшных историй у костра. Его просто считали частью жизни. Зашёл и не вернулся. Пытался доказать обратное и исчез, будто чаща поглощала людей, оставляя лишь пустоту.

Никто не произносил это вслух, но все знали: если хочешь заглянуть за тёмный лес, нужно обладать талантом – петь, рисовать, творить искусство или говорить так, чтобы камни слушали. Талант был единственным ключом. Остальные ждали поставок. Раз в неделю по единственной дороге, которая огибала лес по безопасной дуге, шли караваны. Эльфы и гномы привозили ткани, зерно, редкие специи. Дорога охранялась, но не столько от воров, сколько от существ, живущих в тумане. Туман не рассеивался, он плотной завесой лежал у кромки леса, и иногда в нём появлялись странные силуэты – длинные, неестественно изогнутые, тянувшиеся к обозам, пока не исчезали под звон колоколов и окрики стражи. Говорили, что эти создания помнят вкус человеческой крови. Чарли никогда не встречала их, но знала: город стоит на защите благодаря эльфам, феям и гномам, которые самоотверженно оберегают людей, жертвуя своими жизнями. Ведь только волшебные существа способны противостоять чудовищам.

Чарли провела веткой, лежащей на земле, и оставила на ней неровную дорожку. По этой дорожке можно было угадать границы города. Талант или жизнь здесь? Для двенадцатилетней девочки это звучало как приговор. Единственное, что у неё по-настоящему получалось, – это фехтование. Но тренировать удары во дворе, где никто не ценил сталь и дисциплину, было сродни разговору на забытом языке.

Звук фанфар разорвал тишину. Низкий, вибрирующий, он доносился из центра, заставляя окна дрожать. Город ожил. Это был сигнал. Всем, кто ещё не достиг двадцати лет, нужно было выйти на главную площадь. Начинался отбор.

Толпа устремилась к брусчатке, как полноводная река. Чарли шла рядом с отцом, чувствуя, как воздух наполняется напряжением. Генри шёл впереди, его колено нервно подрагивало. Он остановился, обернулся. В глазах читался страх, который он не мог признать вслух.

– А если не получится? – спросил Генри, его голос дрогнул. – Если я останусь? Если я закончу как мама?

Отец положил руку ему на плечо.

– Ты талант, Генри, – сказал он. – Ты слышишь то, что другие заглушают шумом. Ты сильнее её. И ты уедешь. Обязательно.

Чарли не искала слов. Она обняла брата, прижалась щекой к его плечу, вложив в это объятие всю свою веру. Генри выдохнул, кивнул и пошёл дальше.

У подножия трона, украшенного искусной резьбой, сидел кронпринц Лунории. Рядом с ним стоял гном-секретарь, держа в руках свиток. Кронпринц, облачённый в плащ цвета сумерек, выглядел молодо. Его бледное лицо было сосредоточенным, а прямые короткие чёрные волосы, напоминающие ночь, обрамляли острые уши. Карие глаза принца, словно два глубоких озера, отражали его внутреннюю сосредоточенность. Прозрачные крылья, напоминающие крылья бабочки, плавно покачивались за его спиной. Длинный подол его королевского платья скрывал ноги. Облик кронпринца воплощал всю красоту и грацию спригганов[1]. Он не улыбался, лишь пристально смотрел, ожидая начала представления.

– Теодор Кавендиш, – произнёс гном, не поднимая глаз.

Младший брат спустился по ступеням, сжимая в руках холст. Краска ещё липла к пальцам, запах масла и тревоги витал в воздухе. Он передал работу прислужнику. Кронпринц склонился, изучил мазки, замер. Потом медленно покачал головой.

– Теодор Кавендиш не прошёл отбор, – громко и без жалости объявил гном. – Следующий. Генри Кавендиш.

Генри сглотнул. Страница со стихом в его руках зашелестел, как сухой лист на ветру. Он поднялся на помост, встал в центре. Площадь затаила дыхание. Ветер подхватил полы его рубашки, но он не дрогнул. Раскрыл лист, обвёл взглядом толпу и начал читать.

Его голос поначалу был тихим, почти сорвавшимся, но с каждым словом становился сильнее, обретая ритм, от которого по коже бежали мурашки.

Если за бабочкой пойдёшь, То к монстру быстро ты придёшь. Задаст он несколько вопросов – И каждый тронет глубь основ. «Кого ты ждёшь в седом тумане? Кому ты отдал свой рассвет? Готов ли в шёпоте молчанья Сказать „да“ на немой завет?» Он не пугает, не кричит, А смотрит, словно старый друг. И если правда прозвучит, То разомкнётся старый круг. Он не чудовище из сказки, А страж незримых рубежей. В его глазах горят огарки Ушедших, не живущих дней...

Кронпринц долго не двигался. Он словно пробовал последние строки на вкус, взвешивая каждое слово и вдох, вплетённый в ритм стихотворения. Затем медленно, с силой дважды хлопнул в ладоши. Эти хлопки не были вежливыми. Они звучали как удары молота, отбивая чёткий, почти воинственный ритм, и эхом отдавались от мокрых каменных стен площади. В этом не было придворной учтивости. Толпа, затаившая дыхание во время чтения стихотворения, выдохнула разом, тихо и сдержанно, как перед грозой. Аплодисменты королевской крови всегда были красноречивее указов.

– Генри Кавендиш избран, – раздался твёрдый голос гнома-глашатая, похожий на грохот грома.

Чарли не ждала приглашения. Она бросилась вниз по ступеням трибун, перепрыгивая через бархатные плащи, тяжёлые сапоги и посохи. Внизу она столкнулась с братом, обняла его так крепко, что пальцы впились в ткань его рубахи, сминая дорогой лён до ярко выраженных изгибов. Отец, раскрасневшийся, смеялся сквозь слёзы, тряс головой и бормотал что-то неразборчивое. Теодор обнял Генри с другой стороны. Его плечи дрожали от гордости, которую он не скрывал. На верхних ступенях они вдруг почувствовали себя отрезанными от остального мира. Впереди ждали сотни претендентов, но воздух вокруг словно сгустился, отделив семью от площади невидимой, но плотной стеной. Шум толпы стал приглушённым, как за толстым стеклом.

Площадь опустела только через два часа, когда багряное солнце начало скрываться за зубчатыми крышами старого города. На каменном помосте, под светом первых фонарей, королевский секретарь зачитал короткий свиток. Пять имён. Среди них, чётко и без тени сомнения, Генри Кавендиш. Выбор был сделан.

Дом встретил их привычным, почти обманчивым теплом: запах свежеиспечённого хлеба, смешанный с пылью старых книг и остывшим воском. Но комнаты казались теснее, а потолки ниже, словно стены, предчувствуя неизбежный отъезд жильца, медленно сжимались. Генри метался между дубовым шкафом и узкой кроватью, лихорадочно складывая книги в кожаный короб, а потом замирал с пустыми руками, не зная, что взять, а что оставить. Восторг, горевший минуту назад в его взгляде, смешался с ледяной паникой. Семья безмолвно включилась в этот хаос: отец передавал сапоги, Теодор сворачивал плащ. Мать давно ушла, но её присутствие чувствовалось в каждом жесте. Чарли открыла тяжёлый сундук у окна и достала тёмно-зелёный шерстяной свитер, который мать связала за полгода до своей смерти, когда её пальцы ещё не дрожали. Она аккуратно сложила его на стопку, разглаживая ладонью невидимые складки.

– Стихотворение про бабочку... оно хорошее, – сказала Чарли, не поднимая глаз. Её пальцы теребили край пряжи, расплетая крошечные узелки. – Но почему-то кажется знакомым. Как будто я уже слышала эти слова... давно. В другом голосе.

Генри застыл. Рубашка, которую он только что собирался убрать, соскользнула на одеяло. Он сел на край кровати рядом с сестрой, плечи его опустились, дыхание стало ровным, но тяжёлым.

– Ты умеешь хранить секреты, Чарли? – спросил он тихо, без пафоса и драмы, просто как человек, который больше не мог нести тяжесть в одиночку.

Она кивнула.

– Это не моя идея, – выдохнул он, глядя на пыльный узор паркета. – Мама написала его, а я нашёл обрывки бумаги возле мусорки в её комнате. Строки были путаные, такт сбивался, рифма хромала. Но смысл был чистым, красивым. Я только выправил складки, подогнал под ритм и голос. Она всегда говорила: «Если потеряешься или столкнёшься с тем, что не прошибёшь силой, ищи бабочку. Даже если путь пролегает через туман».

Чарли подняла глаза. В её голове, словно заржавевший механизм, задвигалась мысль. Фрагменты памяти всплыли сами, чёткие и ясные. Тихий шёпот у колыбели, от которого затихал даже ветер. Мамины пальцы, рисующие в воздухе невидимые узоры: крылья, спирали, дуги. Лес за окном, который выглядел непроходимой стеной, но на деле оказался дверью, стоило лишь взглянуть на него иначе. Она не стала переспрашивать или требовать объяснений. Просто накрыла ладонь Генри своей тёплой, дрожащей, с мозолью на указательном пальце.

– Секрет останется здесь, – тихо сказала она. – Но бабочки не летают в тумане, Генри. Они живут за пределами тумана, разве не так?

Он кивнул и вернулся к сбору саквояжа. Комната наполнилась шорохом ткани, стуком деревянных стенок и скрипом кожаных ремней. Чемодан с потёртой кожей и медными уголками почти не оставлял пустот. В него аккуратно сложили рубашки, свитера, штаны, пару книг в стёртых переплётах и маленький серебряный компас, который мать подарила на шестнадцатилетние. Когда последний замок щёлкнул, он выпрямился. В прихожей пахло воском и старой древесиной. Отец уже ждал его. Генри сменил домашнюю одежду на тёмно-синий костюм, слишком взрослый для шестнадцати лет, но достойный для дня, который разделит жизнь на «до» и «после». Отец обнял Генри и всхлипнул.

– Я горжусь тобой, сынок, – прошептал он. – Покажи магическим существам, на что способны люди. Ты – гордость семьи. Мама гордилась бы тобой.

Генри почувствовал, как дрожит отцовское плечо, и осознал: это прощание. За стеной, куда идут избранные, время течёт иначе. Он обнял отца и заплакал, как ребёнок. В дверях кухни мелькнула Чарли, прижав кулаки к губам. Генри встретился с ней взглядом, кивнул и почувствовал, как в груди сжимается комок.

– Спасибо, – выдавил он, глотая слёзы. – Вы лучшие.

Он повернулся к Тео. Младший брат стоял у косяка, сжимая край рубашки. Генри улыбнулся и шагнул к нему.

– А тебя я буду ждать за Стеной, – тихо сказал он. – Не заставляй меня ждать.

Он взъерошил волосы Тео, и тот кивнул, не в силах вымолвить ни слова.

Вдруг дверь дрогнула от стука. Три удара. Пауза. Ещё три. Генри выдохнул и открыл. На пороге стоял гном в сюртуке цвета тёмного вина, с рыжей бородой и косичкой, перевитой медной проволокой.

– Багаж, – хрипло произнёс он, протягивая руки. – Прошу передать. Чемоданы отнесу в багажный отсек. Вы поедете в карете с победителями.

Генри передал саквояжи, задержавшись на рукоятке. Потом отступил, оглянулся на отца, Чарли и Тео. Он кивнул, вышел на улицу и забрался в роскошную карету с золотистыми украшениями и бархатными занавесками. Дверь захлопнулась, подвесные цепочки дрогнули, и мир за окном поплыл. Впереди ждал новый город и новая жизнь.

Шум колёс стихал, утопая в гуле улицы. Чарли стояла у окна, сжав кулаки, пока позолоченный экипаж не скрылся за поворотом. Воздух вдруг показался пустым, в груди заныла тупая боль, смешанная с тихой радостью: Генри уезжал, чтобы стать тем, кем всегда мечтал. Но как тяжело было отпускать.

Она поднялась по скрипучей лестнице и вошла в комнату Генри. Здесь всё напоминало о нём: аккуратно заправленная кровать, раскрытая книга с загнутыми уголками, запах старой бумаги, берёзового дёгтя и мятного мыла, которым он пользовался по праздникам. Чарли, опустившись на матрас, уткнулась в подушку. Ткань всё ещё хранила его тепло, и слёзы потекли сами собой от счастья за него и невыносимой тяжести прощания.

Она повернулась и задела край подушки. В узкой щели между матрасом и деревянным каркасом кровати что-то блеснуло. Чарли вытащила небольшой кулон на потёртой кожаной тесьме. Выкованное отцовскими руками серебро с витыми узорами, напоминающими корни дуба. Застёжка щёлкнула, открыв фотографию: отец, мать, Чарли, Тео и Генри на летнем лугу, смеющиеся и родные. Чарли ахнула и прижала кулон к груди. Мысль пронзила её: Генри не может уехать без этого кулона. Чарли вскочила, схватила кулон и выбежала из комнаты, не разбирая дороги. Она бежала по улице, спотыкаясь о брусчатку и задыхаясь от ветра и отчаяния.

– Стойте! – кричала она, но голос тонул в шуме. Кареты уже не было видно.

Главные ворота города, массивные и окованные железом, смыкались. Чарли врезалась в них, колотя по металлу.

– Пустите меня! Генри забыл важную вещь! – В окошке караульной будки появился эльф в мундире. Он смотрел на неё без эмоций, но с ледяной отстранённостью.

– Что вам надо? – спросил он.

– Генри забыл вещь. – Чарли протянула кулон. – Вы можете его догнать?

Эльф взглянул на кулон, в его глазах мелькнула брезгливость.

– К сожалению, это невозможно. Карета уже пересекла Пограничный хребет. За Стеной нет обратных путей. – Окошко захлопнулось.

Чарли опустила руки. Кулон стал тяжёлым. Слезы кончились. Она побрела домой, медленно ступая. Небо затянулось облаками, свет стал серым. У самой улицы она остановилась. Рядом стоял пень спиленного вяза, покрытый мхом. Чарли опустилась на него, прижав кулон к груди. Она размышляла о Генри, о его одиночестве в этом мире. Сомневалась, хватит ли ему сил. И надеялась, что он вернётся. Вдруг неожиданно из густой тени у пня вылетела бабочка. Она была крупной, с крыльями насыщенного синего цвета, пронизанными сложными чёрными узорами, напоминавшими древние письмена или корни деревьев. Бабочка двигалась плавно, словно знала, куда направляется.

Бабочка опустилась на кулон в ладони Чарли, и по пальцам пробежала тёплая искра. Чарли затаила дыхание. Насекомое на мгновение замерло, будто передавая невидимое послание, затем расправило крылья и устремилось к городской стене.

Чарли поднялась и пошла за бабочкой. Ноги сами вели её, будто их направляла невидимая нить. Через шум в ушах до неё донёсся голос Генри: «Если потеряешься или столкнёшься с чем-то непреодолимым, ищи бабочку. Она покажет путь...» Она шагнула вперёд, не раздумывая и не оглядываясь.

Бабочка летела неторопливо, наслаждаясь ветром. Она вела Чарли мимо знакомых улочек, через забытый сад, где каменная стена сливалась с необъятным лесом. У подножия старого кустарника дикой малины бабочка нырнула в листву и растворилась. Чарли раздвинула ветки, скрытые мхом и опавшей хвоей, и увидела небольшой пролом в стене. Края камня были стёрты временем – этому ходу очень много лет. Чарли прижалась к земле, просунула руки в щель и оценила её. Она пройдёт. Страх отступил перед любопытством, и она поползла вперёд, цепляясь за корни и влажную почву. Ткань её юбки рвалась, руки пачкались, но она не останавливалась. Сделав последний рывок, она оказалась по ту сторону.

Воздух изменился. Вместо городского смога и запаха брусчатки её лёгкие наполнились ароматом хвои, влажного мха и диких цветов. Чарли отряхнула руки и подняла глаза. Мир за стеной был другим. Солнце пробивалось сквозь кроны вековых елей, создавая золотые пятна на земле. Мох был изумрудно-зелёным, пружинящим под ногами. Трава поднималась до колена, а цветы с лепестками от нежно-розового до глубокого лилового казались нарисованными безумным художником. Птицы пели мелодично, не боясь её присутствия.

– Как красиво, – выдохнула Чарли, и её голос дрогнул. Она шла, оглядываясь и не веря, что это реально. Каждый шаг открывал что-то новое: росу на паутине, светящийся гриб у корней вяза, бабочку, вновь появившуюся на опушке. Она больше не чувствовала себя потерянной. Её тревога сменилась лёгким волнением. Лес не просто пустил её, он ждал. Каждая тропа, каждый луч света, пробивавшийся сквозь сплетение ветвей, словно подталкивал её вперёд. Чарли шла, повинуясь тихому зову в груди, не замечая, как привычные очертания мира уступают место чему-то прекрасному и дышащему. Воздух здесь был густым, насыщенным смолой и влажной землёй.

Тропа внезапно оборвалась. Среди вековых сосен стоял он, спригган.

Чарли замерла. Воздух вокруг сгустился. Юноша был прекрасным и пугающим одновременно, словно воплощение легенды. Чёрные, слегка вьющиеся волосы спадали на лоб, обрамляя лицо с острыми скулами и тонко заострёнными ушами. На голове – изящный золотой обруч, сплетённый из золотых листьев, знак рода или обета. Чёрная рубаха, сотканная из нитей, впитывающих ночное небо, ловила солнечные лучи, рассыпая их алмазными искрами при каждом движении.

Чарли опустила взгляд и застыла. От ключиц до ног его тело покрывали переливающиеся иссиня-чёрные перья, прочные, как закалённая сталь. Вместо ступней – мощные орлиные лапы с изогнутыми когтями. За спиной, подрагивая, раскрывались два огромных крыла, прозрачных, как у стрекозы, но с радужными прожилками, вспыхивающими изумрудом, багрянцем или чистым золотом.

Увидев её, юноша отшатнулся. Крылья на долю секунды сомкнулись, затем медленно расправились. Двигаясь с хищной грацией, он сделал шаг, затем другой.

– Ты... человек? – Голос прозвучал низко, с акцентом. Он обводил её взглядом, отмечая каждую деталь: платье, испачканные землёй ботинки, лицо, полное изумления.

– Да, – ответила Чарли, не отрывая глаз от крыльев. Её удивляло его удивление. Разве люди не ходили здесь? Приглядевшись, она ахнула. Очертания скул, разрез глаз, манера наклонять голову...

– Ты очень похож на кронпринца. Неужели ты...

– Нет, я не он, – перебил он резко, затем смягчил тон, почесав затылок когтем. – Но мы братья. Близнецы.

Чарли, повинуясь порыву, сделала реверанс:

– Ваше высочество.

Он напрягся, но быстро взял себя в руки, выпрямив спину.

– Что ты делаешь за пределами заповедника? – спросил он.

– Заповедника? – Чарли нахмурилась, глядя на стену в пятистах метрах. – Вы ошиблись. Я из города Олирия.

– Ах да, точно. Вы называете это городом, – сказал он, будто вспомнил что-то давно забытое.

– Я ищу карету победителей, – объяснила Чарли, доставая кулон. Серебро блеснуло на тёмной ткани, её пальцы сомкнулись на кулоне. – Мне нужно передать это брату. Он уехал с избранными, это важная для него вещь.

Лес вздрогнул. Из чащи донёсся глухой стук колёс, скрип осей и фырканье невидимых существ. Карета приближалась.

Принц мгновенно оказался рядом, прикрыл её рот ладонью и обнял за плечи. Они скользнули в густую стену папоротников, где листья создали шатёр, пахнущий сыростью. Чарли прижалась к нему, чувствуя ритм его сердца и тепло тела. Он поднял палец к губам, его крылья сомкнулись, создавая защищённый мирок.

Шум кареты нарастал. Ветка хрустнула рядом. Земля содрогнулась. Чарли затаила дыхание. Принц склонился к ней и шепнул:

– Не двигайся. Они не должны тебя видеть.

Карета тяжело осела на мшистую землю, прервав свой усыпляющий стук. Лес мгновенно затих, будто затаил дыхание, а ветер, игравший в кронах, внезапно перестал завывать. Из высокой дверцы, обитой тёмным бархатом с золотой бахромой, вышел кронпринц. Его плащ скользнул по земле, не задев ни одной хвоинки. За ним поспешно выбрались два гнома в тяжёлых кожаных фартуках, пахнущие дымом и старой кожей. У Чарли сжалось горло от их сладковато-медного запаха.

– Сколько душ мы собрали на этот раз? – Кронпринц говорил холодно, без эмоций.

Гном нервно потёр пальцы, избегая взгляда.

– Пять. Год выдался урожайным.

– Прекрасно. – Уголки губ правителя дрогнули. Он открыл дверцу кареты, где на сиденьях лежали пять человек. Их дыхание было ровным, лица расслаблены. – Достаньте их.

Гномы вытащили ребят из кареты и грубо потащили к кронпринцу. Боль от свежих ушибов вырвала их из магического сна.

– Где я? – Генри говорил сиплым, детским голосом, растерянно оглядываясь.

Чарли в укрытии дёрнулась, горло сдавило от паники. Она попыталась вырваться, но спригган удержал её плечо. «Тише», – говорил его взгляд. Кулон Генри впился в её ладонь, оставляя следы.

Кронпринц наклонился над ребятами. В его глазах мелькнуло что-то древнее и чуждое.

– Вы талантливы, – прошептал он с обманчивой нежностью. – Ваш вклад бесценен.

Кронпринц пнул Генри в грудь, и он упал на колени. Гномы начали бить всех по ногам, сбивая спесь. Испуганные дети выглядели жалкими.

– Держите их, – приказал кронпринц. Прислужники вцепились в Генри.

Правитель изменился. Плечи расправились, глаза потемнели, кожа побелела, за спиной развернулись крылья.

– Не трогайте нас! – крикнул Генри. – Мы хотели жить среди вас.

– Зачем нам ваша красота? – усмехнулся кронпринц. – Нам нужны ваши таланты.

Он извлёк флейту и заиграл гипнотическую мелодию. Несколько фей полетели на звук. Гномы перехватили их.

Кронпринц взял фею и, прежде чем нанести удар, погладил её по голове.

– Ваши жертвы необходимы, – холодно сказал он.

С сухим неестественным хрустом кронпринц разорвал первую фею пополам. Горячая светящаяся кровь брызнула в серебряный бокал, который гном подставил заранее. Тонкий, отчаянный визг маленьких существ тонул в шуме леса, но будущий правитель не обращал на него внимание. С пугающей, почти механической легкостью он методично расправлялся с каждой новой жертвой, позволяя густой смеси крови и внутренностей наполнять чаши, которые услужливо подносили слуги.

Когда сосуды наполнились, кронпринц начал свой жуткий ритуал. Подходя к детям, он грубо зажимал им челюсти и вливал в горло густую теплую жидкость. Она стекала по подбородкам, смешиваясь со слезами и грязью. Гномы крепко держали головы жертв, не давая им отвернуться или выплюнуть содержимое.

Когда очередь дошла до Генри, мальчик стиснул челюсти так сильно, что зубы заскрежетали. Он был готов скорее задохнуться, чем проглотить эту отвратительную субстанцию. Кронпринц холодно усмехнулся. Резким, отточенным движением он нанес Генри сокрушительный удар под дых. От невыносимого спазма в животе мальчик рефлекторно открыл рот, жадно хватая воздух. В ту же секунду тёплая вязкая струя хлынула ему в горло.

Генри давился, пытаясь откашлять липкую розовую жижу. Но она уже начала действовать. Жар, обжигающий и выжигающий изнутри, разлился по венам. Вокруг раздались нечеловеческие вопли: волна боли накрыла ребят, заставляя их корчиться на сырой земле. Тела начало ломать и выворачивать. Слышался влажный хруст растягиваемых костей: конечности удлинялись, суставы выгибались под невозможными углами.

Кожа детей стремительно бледнела, теряла пигментацию и упругость. Волосы выпадали целыми прядями, обнажая гладкие, мертвенно-белые скальпы. Черты лиц искажались, подчиняясь чужой, извращённой воле. У мальчика глаза затянулись сплошной плотью, оставив лишь зияющую беззубую щель. У девочки губы срослись, превратив её лицо в маску, способную издавать лишь глухие, утробные стоны. Через несколько минут на месте испуганных детей остались вытянутые, безжизненные оболочки. Высокие и одинаковые, они больше не напоминали людей.

– Прекрасно! Новая партия бугге[2] готова. Они сделают наш мир интереснее, – с восторгом произнёс кронпринц, вытирая окровавленные руки о камзол.

В укрытии принц-близнец сильнее прижал ладонь ко рту Чарли. От него пахло землёй и хвоей, а рука была ледяной. Чарли не чувствовала тепла, только удушающее давление. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с грязью. Она хотела вырваться и вонзить палку в глаз кронпринцу, но тело не слушалось. Разум, привыкший всё анализировать, разбился о происходящее. Здесь не было логики. Только первобытный голод и безразличие.

Кронпринц, поправив манжеты, шагнул к карете.

– Куда теперь этих существ? – глухо спросил гном, не решаясь поднять взгляд.

Кронпринц ответил холодно:

– Посадите в клетку и отправьте королю. Пусть полюбуется на улов.

Голос звучал буднично, без жалости. Затем кронпринц поднялся в карету и закрыл дверцу.

Гномы работали молча. Они подкатили клетку на тяжёлых колёсах и загнали туда безвольных бугге. Карета тронулась, колёса застучали по земле, оставляя глубокую колею. Экипаж свернул на дорогу в Лунорию и растворился в густом тумане, оставив после себя тишину и металлический запах крови.

Чарли не двигалась. Спригган медленно убрал ладонь. Она сидела на сухой земле, наблюдая, как очертания кареты исчезают в густом серебристом тумане. Внутри её не было ни крика, ни рыданий, только звонкая, оглушающая пустота, словно кто-то лишил защиты её сердце, и его наполнил ветер с далёких чужих равнин.

– Почему?.. – хрипло вырвалось у неё. – Почему они так поступили с моим братом?

Не дожидаясь ответа, она рванулась вперёд. Колени ударились о землю, пальцы впились в мокрую почву там, где ещё минуту назад лежал Генри. Трава была смята, земля чуть потемнела, воздух сохранил едва уловимый металлический запах. Но тела не было, только впадина и тяжёлая, как свинец, тишина.

Спригган вздохнул. Звук был сухим, шуршащим, как ветер, пробегающий по осенним ветвям. Его фигура дрогнула, края расплылись, и перед Чарли предстало нечто иное: прямая осанка, точёные черты, одежда, напоминающая сумерки, сплетённые с паутиной. Он шагнул ближе, но не нарушил границ её горя.

– Для начала, – начал он, и его голос изменился: стал глубже, бархатистее, с лёгким эхом, словно речь формировалась на языке, забытом тысячи лет назад, – давай представимся.

Чарли не подняла глаз. Голос её сорвался, стал жалким и детским:

– Меня зовут Чарли.

– Приятно познакомиться, Чарли, – сказал он. – Я – Данте Вайлорн из рода Первородных Фейри. – Он произнёс это с гордой уверенностью, но, встретив её стеклянный, немигающий взгляд, осунулся. Величие разбилось о боль. Плечи чуть опустились. – Хорошо. Мы представились. Теперь ответь: что ты знаешь о мире, в котором ты живёшь?

Чарли стремительно подняла голову. В её глазах отразились не только страдания, но и удивление от вопроса, так как она внезапно поняла печальную истину: она ничего не знала о мире, в котором живёт.

– Ничего. Про город, про соседей, про чудовищ в лесу, про стену... я знаю. А про мир? Про то, что они сделали с Генри? Ничего.

Данте тяжело выдохнул. Опустился рядом на траву, не слишком близко, и стал смотреть не на неё, а на опушку леса, где пели птицы.

– Твой мир... он не так мал, как кажется. Просто его сузили. Давным-давно, когда ваши летописцы ещё называли это двадцать первым веком, две реальности столкнулись. Не война, не катастрофа, а сопряжение. Люди и магические существа. Мы начали делить небо, землю, время. Но память... она длиннее, чем ваша история.

Он замолчал. Ветер прошумел в папоротниках, донёс запах увядшей листвы и далёкого огня.

– Когда жизнь людей и моего народа стала невыносимой из-за различий в образе жизни, всё же началась война, унёсшая миллионы жизней. Существа, обладавшие магической силой и оружием, обученные людьми, начали теснить человечество. Но чем меньше оставалось людей, тем беднее становился наш общий мир. Люди, в отличие от нас, умели создавать краски и красоту: петь, танцевать, рисовать, сочинять, строить и творить. Их способность поражала нас и продолжает удивлять. К сожалению, мы никогда не могли творить, но и обойтись без творчества не можем. Поэтому наш народ решил не уничтожать вас, а поселить в огромные заповедники, где вы будете жить под нашим контролем, а мы сможем продолжать использовать ваши таланты. Раз в год самых талантливых забирают и превращают в бугге – послушных монстров, созданных из крови наших и ваших видов. Смесь кровей парализуют человеческую свободолюбивую натуру, оставляя лишь навыки и таланты, которые мы эксплуатируем, пока не угаснет искра.

Чарли посмотрела на него с ледяной, пронзительной брезгливостью. Её руки сжались в кулаки.

– Значит, мы для вас просто скот?

– Скот не задаёт вопросов, – ответил Данте, повернувшись. В его глазах не было злобы. Только усталость, тяжёлая, как старый камень. – Вы задаёте. Вы создаёте симфонии и отравляете реки. Лечите болезни и придумываете пытки. Вы одинаково гениальны в созидании и разрушении. Поэтому вас не забивают. Вас берегут. Как редкий сорт вина. Как драгоценный металл. Вы опасны. И вы прекрасны. В этом ваша трагедия.

Вновь повисла тишина, густая, настоящая. Чарли обхватила себя руками, чувствуя, как холод пробирается под одежду.

– И что мне теперь делать?

Данте встал. Трава зашуршала под его когтистыми лапами. Он смотрел на неё сверху, но без высокомерия.

– У тебя есть два пути. Первый: я коснусь твоего лба, и ты проснёшься в своей кровати. Будешь думать, что Генри уехал в Лунорию. Будешь жить безмятежно. За Стеной. В заповеднике. В мире, где правда не имеет значения. – Он сделал паузу. – Второй: ты пойдёшь со мной. Станешь моей игрушкой, слугой и хранителем. Увидишь мир, который тебя презирает. Услышишь то, от чего захочется выть. И сможешь выбрать: сломаться или закалиться.

Чарли медленно поднялась. Колени дрожали, одежда липла к коже, лицо было бледным, но спина стала прямой. Она смотрела ему прямо в глаза. Не как девочка. Как та, кто потеряла всё, но ещё не сломалась.

– А если я выберу второе, – её голос был тихим, но каждое слово резало воздух, как отточенная сталь, – и решу, что первый, кого я убью, будешь ты и твой брат кронпринц?

Данте остался непоколебим. Его взгляд не дрогнул. В уголке рта промелькнуло едва заметное движение. Это было не улыбкой. Это было признанием.

– Тогда, – сказал он, – тебе придётся научиться бить точнее. – Данте встал и протянул руку Чарли. – Выбор за тобой.

– Я пойду с тобой. – Голос Чарли был тих, но твёрд. – Но прежде я хочу увидеть Тео. В последний раз.

Данте пристально посмотрел на неё. В сумерках его глаза казались серыми, словно пепел. В них мелькнуло уважение, смешанное с холодной решимостью.

– Будь осторожна, – наконец произнёс он. – Стены имеют уши, а тени – память. Стража бодрствует, а гномы слышат биение сердца сквозь дерево. Но если ты готова рискнуть... – Он медленно кивнул. – До первого луча. Не минутой позже.

Ночь окутала город тяжёлым бархатным покрывалом. Чарли бесшумно скользила вдоль глухих заборов, избегая фонарей, чей тёплый свет теперь казался предательским. Любой шорох листьев или скрип чужой двери заставляли её замирать, превращаясь в тень.

Она знала каждый поворот, каждую выбоину мостовой, каждый камень, ведущий к дому. Дверь открылась бесшумно – отец по привычке оставлял засов недожатым, чтобы Генри мог зайти, вернувшись поздно домой.

В прихожей на старом дубовом секретере пахло чернилами и воском. Чарли не зажгла свечу. Она писала на ощупь, стараясь не дрожать, выводя буквы быстро и чётко.

«Папа. Когда найдёшь это, считай, что меня нет. Скажи соседям, старейшинам, всем: сердце дочери не выдержало разлуки. Пусть верят в горе. Оно проще, чем страх неизвестности. Но знай: я жива. Не сломлена. Вернусь. Не за год, не за два. Но вернусь. И тогда мы уйдём. Храни себя. – Ч.».

Она аккуратно подняла дощечку и просунула письмо в щель между балками, куда заглядывал только отец, пряча чертежи или письма матери. Затем поднялась по лестнице, стараясь не скрипнуть.

Дверь в комнату Тео была приоткрыта. В комнате пахло сосновой смолой, старой бумагой и мёдом, который брат всегда мазал на хлеб перед сном. На столе лежал недописанный эскиз птицы с крыльями, похожими на струны.

Чарли подошла к кровати. Тео спал развалившись, одна нога свисала с края, пальцы сжимали простыню. Она легко коснулась его плеча, чтобы разбудить.

– Чарли? – Шёпот Тео был полон сна и тревоги.

– Да. Времени мало. – Она присела на край кровати, взяв его тёплые, испачканные краской руки. – Письмо отцу я оставила. Он поймёт. Слушай меня внимательно.

Тео сел, сон исчез. В полумраке его глаза казались большими, как у совы.

– Ты талантлив. Как Генри. Может, даже талантливее. – Её голос стал жёстче. – С этого дня скрывай это. Никаких картин, нот, красивых стихов вслух. Если спросят – скажи, что забыл. Что руки не слушаются.

– Но зачем? – В его голосе звучало детское возмущение и страх.

– Это я. – Чарли сжала его пальцы. – Я никогда не обманывала тебя. Верь мне. Отсутствие дара – твой щит. Развивай его тайно. Пиши, рисуй, пой, когда никто не слышит. Пусть это будет твоей радостью. Но не показывай никому. Особенно если кто-то придёт с проверкой. Однажды я вернусь. Мы уйдём. Я вытащу вас из города. Из-за Стены. Обещаю.

Тео смотрел на неё широко раскрытыми глазами, без слёз, но с тяжёлым пониманием. Он кивнул один раз, медленно. Чарли поцеловала его в лоб и встала, не оглядываясь ушла.

Она выбежала из дома, оставив прошлое позади. За стеной её ждал Данте. Он протянул руку, но не для помощи, а для подтверждения.

Чарли шагнула вперёд, не оглядываясь. Впереди был мир, презирающий её кровь, считающий её тенью. Но в груди горело обещание, тяжелее любого клинка.

Лес сжимался вокруг, словно живой организм. Ветви сплетались, образуя густой, непроницаемый свод, заглушая шаги и поглощая дыхание. В этой густой, почти осязаемой тьме светлячки не просто мерцали – они были проводниками. Их бледно-зелёные огоньки пульсировали в едином, медленном ритме, вычерчивая в воздухе призрачные дуги. Они словно несли не свет, а клятву. Чарли следовала за этими огнями, чувствуя, как каждый вдох обжигает лёгкие. Воздух был наполнен запахом сырой хвои, прелого мха и чего-то сладковато-приторного, напоминающего увядающие орхидеи и старую, застоявшуюся магию. Тропа виляла, корни цепко хватали подол платья, а воздух становился всё тяжелее. Лес дышал.

Страх не комком лежал в груди, а холодным клинком вонзался между рёбер. Самым страшным было не само место, не неизвестность, а то, что единственный, кому она могла довериться, шёл впереди. Спригган, принц Лунории. Он дышал тем же воздухом, что и тот, кто забрал душу Генри. Его тень, созданная фосфоресцирующими жуками, сливалась с корнями. Чарли знала: если он решит, что она опасна, любопытна или бесполезна, лес примет её так же равнодушно, как её брата. Доверие здесь было не чувством, а расчётом. Как длина шага перед уколом, как угол парирования. Она шла за ним не из веры, а потому, что отступить означало умереть.

Внезапно деревья расступились. Корни, стволы, переплетённые лианы исчезли, уступив место бескрайнему полю. Высокая трава, серебристая от росы, доходила до пояса и шуршала, как сухой шёлк, расступаясь перед ними. Чарли остановилась. Над головой раскинулось небо, не похожее на привычное небо Олирии. Оно было живым, глубоким, усыпанным звёздами, которые горели ровным, холодным светом, образуя узоры, от которых кружилась голова. Воздух был разрежённым, колючим и пах далёкой грозой. Простор давил, но в нём была ясность.

Страх в её груди не исчез – он кристаллизовался. Превратился во что-то твёрдое, готовое резать. Мысль оформилась внутри, чётко и бесповоротно:Я не стану их добычей. Я стану их ошибкой. Я утоплю этот мир в крови тех, кто считает нас пищей. Но я верну нормальную жизнь человечеству. Даже если для этого придётся пройти по горе их трупов.

Ветер донёс далёкий мелодичный звон, напоминающий разбитое стекло. Данте кивнул, будто услышал её мысли. Он шагнул вперёд. Чарли последовала за ним, не оглядываясь, не сомневаясь. Впереди её ждал мир, где люди воспринимались как животные. Люди, в отличие от животных, обладают разумом. Они могут выжидать и нанести удар внезапно и смертоносно. И её первый удар будет точным.

Анастасия Гор

Последняя экскурсия в город вечной осени

Рассказ по роману «Самайнтаун»

Нина поняла, что Самайнтаун не любит чемоданы на колесиках, еще на вокзальной площади. Брусчатка здесь была старая, ломаная, с выбоинами, в которых стояла дождевая вода, и пластиковые колесики чемодана подпрыгивали на каждом камне и поддавались так неохотно, будто она тащила за собой раненое животное. Над вокзалом висела жестяная тыква с прорезанной ухмылкой, внутри которой мерцал бирюзовый огонек. От этого улыбка казалась не радостной и дружелюбной, какого тона придерживались все рекламные бюллетени, а хитрой и голодной.

Сам вокзал был похож на старую театральную кассу, которую принесли сюда туман и вихрь из багряно-желтых листьев. Воздух пах сладко, но сладость эта была как у фрукта, который уже начал портиться у косточки. Осень в Самайнтауне, по слухам, никогда не заканчивалась, так что и фруктов, и листьев здесь было много, почти до колен. В окнах близлежащих жилых домов из светлого клинкерного кирпича дрожал желтый свет, под навесами магазинов покачивались гирлянды и украшения из высушенных тыкв. Каждая имела свое выражение: одна презрительно щурилась, другая скалилась, третья, крошечная, размером с кошачий черепок, словно собиралась плакать. Нина очень хорошо понимала ее, она тоже готова была разрыдаться, ведь ужасно устала и вдобавок натерла ноги. Но не решилась присесть на скамейку: компания мужчины, расположившегося на ее краю, с оленьими рогами, торчащими из шляпы, и копытцами вместо ног, читающего газету верх-ногами, как-то не располагала к отдыху.

Только за те десять минут, что они с сестрой шли от вокзала до стоянки такси, Нина успела насчитать по меньшей мере дюжину таких «кадров». Везла их до отеля и вовсе девочка лет десяти на вид, жующая карамельное яблоко зубами столь острыми, что ими было впору открывать консервные банки. Однозначно Самайнтаун не был похож ни на один город из тех, в которых они уже побывали в поисках спасения, – и на тот, что наконец-то подарит его, тоже. Скорее, Самайнтаун выглядел как место, где они умрут.

Но что им еще терять?

– Я уже была здесь, – прошептала Мару́.

Она брела рядом, неся свой маленький рюкзак на одной лямке. Тридцать минут назад, в поезде, Мару почти заснула у окна, привалившись к стеклу лбом, и Нина успела подумать, что поездка пройдет легче, чем она боялась. Теперь же, когда сестра беспорядочно дрыгала в воздухе рукой и снова жевала рыжую прядь волос, Нина понимала, что ошиблась. Возможно, в этот раз будет даже хуже, чем до этого. Но разве тяжелый путь не обещает богатую награду?

– Нет, мы никогда сюда не приезжали, – ответила Нина и потянула чемодан через лужу. – Это наша первая поездка в Самайнтаун.

– Нет. Я была, была! Просто не с тобой. Была!

Нина сжала ручку чемодана сильнее. В такие моменты в ней поднималось привычное, злое, стыдное раздражение. Та самая тонкая игла под ногтем, когда хотелось воскликнуть: «Заткнись», «Не начинай», «Ты же обещала». Психиатр говорил, что спорить бесполезно, психолог говорил, что «надо валидировать», что бы это ни значило; мать говорила, что это все переходный возраст, явно забыв, что Мару, вообще-то, уже девятнадцать. Только Нина, казалось, имела смелость признать и смириться: само по себе оно уже никогда не пройдет. Та страшная неделя так и не закончилась, вопреки радости родителей и статьям журналистов, – она продолжается, тянется вот уже десять лет, преследует их, как гончий пес пару пушистых кроликов.

Мару снова дернула рукой – резко, неловко, будто отмахнулась от невидимой мошки, – и рыжая прядь выпала у нее изо рта, мокрая, скрученная. В детстве она так же жевала край красной варежки, пока Нина шипела на нее, обзывалась, иногда кричала. И даже когда велела сидеть в зарослях орешника и не выходить до тех пор, пока она не придет за ней... Наверное, думала Нина часто, Мару кусала этот кусочек овечьей шерсти все те пять часов, что сама Нина смотрела мультики и грызла шоколад. Когда спохватились родители, только злополучная варежка под орешником лежать и осталась. Мару же исчезла. Ее отыскали лишь на восьмой день в двадцати километрах от фермы. Рассудок она потеряла где-то по пути, как и всю зимнюю одежду, найденная поисковой группой среди пустыря в чужой рубахе поверх грязного платья, в одном ботинке и в следах маленьких укусов с дорожкой засохшей крови на лице.

– Ужас! Почему оно здесь?! – воскликнула вдруг Мару и ткнула пальцем сначала в плечо идущей впереди Нины, а затем – в рябиновое дерево, обросшее круглыми красными ягодами не в сезон. – Феям же больно от рябины!

Нина вздохнула тяжело. Когда лес вернул Мару, она почти целый год ничего не говорила. Лучше бы и не начинала.

«Как надоело с ней возиться! Бестолковая малявка!»

«Пусть посидит. Пусть подумает над своим поведением».

«Мару? Мару? Ты где, Мару? Я разрешаю: выходи! Мару?..»

Нет. В Самайнтаун Нина приехала не вспоминать. Она приехала исправить.

От места, где их по ошибке высадило такси (зубастая девочка чаще смотрела на свое карамельное яблоко, чем на дорогу), до гостиницы они шли по улице, где дома стояли плечом к плечу. Здесь кирпич был уже не серо-голубым, а красным, цвета запекшейся крови: такси перевезло из их Светлого района в Темный через матовую бархатную ленту Немой реки, делящую круглый сплюснутый город на две симметричные части. Каждый карниз здесь увековечивали маскароны и мох, а в палисадниках цвели поздние, почти черные бархатцы. За одним окном Нина увидела женщину с прозрачными руками: та мыла чашки, и вода стекала сквозь ее пальцы прямо на пол. У двери мясной лавки два крошечных существа, похожих на мохнатые клубки пряжи, дрались из-за голубиной косточки, шипя друг на друга так яростно, будто делили наследство. Мимо прокатил велосипедист в желтом плаще; из-под капюшона у него торчала волчья морда, но на руле аккуратно висел пакет с аптечным логотипом. У газетного киоска еще один черный пес размером с теленка покупал лотерейный билет, держа бумажник в зубах. Даже если все это была клоунада, обычные ряженые для привлечения туристического потока, то Нина все равно старалась не задерживать ни на ком взгляд дольше секунды, здания города и те осматривала мельком сквозь ресницы.

Она боялась того, что может случиться, если город посмотрит на нее в ответ.

«Неужели... Неужели Мару вовсе не бредила все эти годы? Неужели что-то подобное этому городу действительно тогда случилось с ней? Нет, это не может быть по-настоящему».

– Не трогай тут ничего! – рефлекторно гаркнула Нина, когда Мару задержалась возле витрины пекарни, постукивая по стеклу, за которым было выставлено сахарное печенье, очень похожее на человеческие пальцы. – И не разговаривай ни с кем странным.

Мару оглянулась на нее почти весело.

– А кто тут не странный?

Замечание, надо признать, было справедливым.

Благо гостиница уже показалась впереди. Она называлась «Чердачный ключик» и насквозь пропахла прелой листвой, шуршащей у ее крыльца, сушеными яблоками, подвешенными на джутовых веревках над входом, и дымом, что столбом валил из дымохода над черепичной крышей. Несмотря на то, что в соцсетях писали, что в Самайнтауне уже начался туристический сезон, а на сайте бронирования отеля – что Нина урвала там последний номер, в центре было подозрительно, почти блаженно тихо. Возможно, потому что Темный район, согласно тем же отзывам, оживал только с закатом, а до него оставалось еще несколько часов. В фойе отеля они тоже оказались единственными гостями. Над стойкой регистрации сушились пучки трав, от которых веяло мятой и чем-то горьким, аптечным. В углу тикали напольные часы, а на диване под оранжевым пледом спала женщина; раскрытая газета лежала у нее на лице и то поднималась, то опускалась в так сопению.

– Извините? – прочистила горло Нина, наклоняясь к ней через стойку. – Извините! Добрый день!

Испуганно хрюкнувшая и вскочившая портье оказалась девушкой лет двадцати пяти, рыжей, с веснушками и усталым взглядом.

– Две ночи, номер семнадцать, – сказала портье, когда, растерев заспанное лицо и взглянув на документы новых постояльцев, пролистала записи в журнале и нашла нужную. – Вы Нина Левандовская? И Мару Левандовская?

– Да, все верно.

– У вас включен завтрак с восьми до одиннадцати, горячая вода после полуночи иногда думает, что она кровь, но это просто ядреная ржавчина такая, не пугайтесь, оставьте кран открытым, и через минуту пройдет. Если не пройдет – звоните на ресепшен. Наша гостиница также предлагает официальные экскурсии, одобренные Департаментом туризма и составленные при содействии Совета, куда входит сам Безголовый Джек. – На этих словах, явно заученных и протараторенных заунывным тоном, портье ткнула пальцем в разложенную перед Ниной брошюру, на изображение худощавого юноши, разодетого в рюши и с улыбающейся тыквой вместо головы. – Это наш Хранитель города. Вы узнаете о нем подробнее на экскурсии, которая начинается в десять утра, если решите присоединится. Рекомендую обзорную по Светлому и Темному районам, Лавандовый спиритический дом – только по предварительной записи, Призрачный базар на этой неделе закрыт. Кафе «Тыква» нормальное, но не берите тыквенный холодец, гадость редкостная.

Мару уже подвинула бочком Нину и широко улыбалась, отзываясь кивками. Нина же смотрела на выложенный портье ключ – латунный, тяжелый, с деревянным номерком в форме полумесяца, на котором были вырезаны цифры «17».

Пока Мару теребила ключ, портье вдруг наклонилась к Нине через стойку. Веснушки на ее носу оказались вовсе не веснушками никакими, а россыпью мелких ожогов, словно о ее лицо тушили спички.

– Вы можете решить, что я просто конкурентов устраняю, но вот вам мой совет: берите только наши официальные экскурсии! И ни в коем случае не авторские или ночные. На таких вам с три короба наобещать могут: и закрытую подземную часть города, и разговор с умершими без очереди, и фото с настоящим чудищем... И даже исполнение заветного желания или возвращение утерянного. Но это все обман и риск. Если хотите острых ощущений, то сходите в Темный район и наступите там кому-нибудь на хвост. За остальным – ко мне, идет?

– Мы не собираемся, – быстро сказала Нина. – В смысле, и на хвост наступать никому не будем, и на ночные экскурсии ходить. Мы сюда вообще не за экскурсионной программой приехали, а так... по делам.

Она ничем себя не выдала. Ни того, как поцарапало ее услышанное, ни того, как от того же бросился в пляс пульс. Исполнение желания? Возвращение утерянного? На эти слова она часами пялилась в интернете последний месяц, шерстила по ним отзывы, посты в полубезумных блогах, форумы. Почти везде про Самайнтаун писали одно и то же (ну, кроме того, что здесь вкусный яблочный пирог и каждый горожанин сам по себе экспонат): «Там живут те, кто исполняет желания». «Там можно найти ведьму». «Там, взамен на деньги, а если не на них, то на душу, вы узнаете любой секрет». Чепуха, конечно. Но Нина приехала сюда именно из-за чепухи. Когда честные ответы заканчиваются, человек начинает читать объявления на заборах.

– Карта города, – сказала портье напоследок. – Темный и Светлый районы, их делит Немая река, город в форме Колеса, построенный Хранителем осени Джеком и ему же посвященный... Бла-бла-бла, прочтете все сами на обороте, короче. Ваш номер на третьем этаже, лифта нет. Хорошего отдыха!

Лестница скрипела под ногами. В коридоре третьего этажа было темно, хотя вдоль стен горели бра в виде маленьких тыквенных голов. Свет они излучали густой, медовый, и от него обои казались болотными, будто Нина с Мару очутились в лесу. Номера были разбросаны не по порядку, но Мару без труда отыскала нужный и ткнула в цифру «17» на бронзовой табличке пальцем. Нина покрылась мурашками: для той, кто никогда здесь не был, Мару и впрямь ориентировалась неестественно хорошо. А может, сумасшедшие просто хорошо понимают других сумасшедших.

– Смотри, тут листовка!

Та висела на двери с внутренней стороны и слетела к их ногам, как только они открыли дверь. Нина с первого взгляда поняла, что листовка не гостиничная. Бумага была черная, зернистая, будто присыпанная сахаром. По краям тянулся узор из кукурузных листьев и тонких костей, а посередине золотой фольгой сияло:

ТЕНЕВАЯ ЭКСКУРСИЯ ПО САМАЙНТАУНУ

Город, который не показывается при свете дня и даже голубых свечей

Сбор в полночь в центре моста на Немой реке Билеты приобретаются на месте Последняя остановка – одно желание!

Под текстом была нарисована тыква. Не круглая, как у Безголового Джека в брошюре, и даже не настоящий овощ, а вытянутая вывеска с неоновой улыбкой.

Нина фыркнула.

– Теперь мне все понятно.

– Что понятно? – навострилась Мару.

– Эта портье нас пугала ночными экскурсиями, только чтобы мы на крючок клюнули, любопытство распалить.

– С чего ты решила?

– А как иначе листовка бы внутри номера, а не снаружи оказалась приклеена? – Нина щелкнула пальцами, когда Мару задумалась. – Это рекламная уловка. Хорошо работает, кстати.

– Мы же не пойдем туда, правда? Нина... Я не хочу.

В голосе сестры было нечто такое, что на мгновение вернуло Нину на двенадцать лет назад: не в тот вечер, когда Мару исчезла, а к утру спустя восемь дней, когда ее нашли. Мару сидела на больничной койке, завернутая в бинты, как мумия, смотрела поверх всех и хихикала, когда доктор трезвонил в принесенный колокольчик. Это был единственный звук, на который она реагировала. Позже, через год, когда Мару снова заговорила, она объяснила, почему он так ей нравился: «Их крылышки тоже как колокольчики звенят... Пока они кусают и кушают людей».

Нина смяла листовку и сунула в карман.

– Отдыхай. Пойдем гулять после заката. Поспи пару часов.

Окно в номере выходило на узкий закоулок, где мокрая брусчатка блестела под фонарями. На подоконнике стояла фарфоровая миска с солью, в шкафу висели два одинаковых халата, на прикроватной тумбе лежала брошюра «Как вести себя при встрече с местными: краткая памятка для туристов, которые хотят уехать целиком». Кровать была высокая, с медными шарами на спинке; в каждом шаре мутно отражались не две сестры, а три темные фигуры. Нина моргнула – отражение стало обычным.

– Ты выкинула листовку? – спросила Мару, вскрывая бирюзовый чемоданчик и ища там что-то. Наверное, свежую одежду, чтобы принять душ.

– Да, – соврала Нина, на что Мару покрутила головой и нашла взглядом мусорное ведро под столом. Пустое.

– Ты врешь. Ты привезла меня не отдыхать.

Нина только тогда вспомнила, что до сих пор стоит в пальто. Плечи под ним оказались мокрые: туман в Самайнтауне за десять минут успевал пропитать ткань насквозь.

– Я привезла тебя посмотреть город.

– Нет.

– И найти врача. Или ведьму. Или кого-нибудь, кто...

Она осеклась. Мару ждала.

– Кто что?

Нина подошла к окну и дернула занавеску, закрывая манящие и в то же время жуткие городские пейзажи.

– Кто поможет.

– Тебе?

Нину будто ударили под дых. Она резко обернулась и поджала губы.

Мару сняла рюкзак, поставила у кровати и села, аккуратно сложив руки на коленях. В этом была ее новая, страшная взрослость: она умела выглядеть спокойной, когда говорила вещи, от которых у Нины внутри начинало скрести.

– Я не сломанная вещь.

– Я этого никогда не говорила.

– Сначала врачи, потом таблетки, потом бабушка с иконами, потом та женщина, которая жгла шалфей и сказала, что во мне сидит лесной испуг. Теперь Самайнтаун.

– Потому что ты не спишь, Мару. Потому что ты разговариваешь с пустыми углами. Потому что ты выходишь ночью во двор босиком и говоришь, что тебя зовут.

– Но так и есть! Меня зовут Неблагие феи! Смотри, смотри! – И она закатала рукав вязаного свитера, обнажая то, во что с годами превратились те мелкие укусы: бледные хаотичные штрихи, словно над ней тряхнули кистью и забрызгали. – Это они сделали, когда я сказала, что не могу остаться с ними и хочу домой! Съели! Почти съели меня!

Нина закрыла глаза. На секунду ей захотелось швырнуть в стену гостиничный ключ, тяжелый, с деревянной биркой, и заорать так, чтобы внизу портье перестала читать газету и выселила их отсюда, заставила уехать обратно.

Но вместо этого Нина сказала как можно ровнее, спокойнее:

– Я хочу, чтобы ты жила нормальной жизнью, без всех этих... фей.

Мару посмотрела на нее долгим сухим взглядом.

– Вот поэтому он и придет.

– Кто?

Но Мару уже отвернулась, все же достала чистые вещи и закрылась в ванной с трещинами на плитке.

Они почти не разговаривали до полуночи. Нина тоже приняла душ после сестры, в котором вода действительно на полминуты стала красной, пахнущей железом, а после – снова прозрачной. Мару сидела на кровати и листала памятку для туристов. За стеной кто-то смеялся низким грудным смехом, потом кашлял, потом что-то долго волок по полу. В одиннадцать Нина решила, что это и впрямь плохая идея, Мару права, лучше остаться и начать поиски утром. В одиннадцать тридцать она достала из сумки телефон, открыла форум с закладкой «Самайнтаун: желания, сделки, реальные отзывы?» и прочитала один и тот же комментарий в двадцатый раз: «Не слушайте всех этих занудных официалов, они не шарят. Настоящие чудеса происходят после полуночи!»

В одиннадцать сорок шесть она сунула руку в карман пальто за сигаретами, хотя не курила с прошлого года, и нащупала листовку. Буквы «Последняя остановка – одно желание» пульсировали золотистым светом, будто под бумагой билось маленькое сердце.

– До начала экскурсии десять минут, – выдохнула Нина. – Река и мост тут неподалеку. Только посмотрим, договорились? Если это какая-то разводка, уйдем.

– Нина.

– Мы не будем ничего просить. Никаких желаний. Просто экскурсия.

Мару поднялась. Лицо у нее стало совсем белым.

– Вот и ты тоже потерялась.

Нина не ответила, потому что, как обычно, не поняла. Она надела пальто, сунула листовку во внутренний карман и взяла ключ от номера. Мару послушно пошла за ней с обреченным видом, пробормотала только что-то вроде: «По одиночке заберет быстрее».

Ночью Самайнтаун и вправду преображался. Дневная нелепость, веселые тыквы, вывески с черепами, сувенирные лавки и запах карамели – все это убрали, как декорации после спектакля, и оставили голые улицы. Яркие улицы, шумные улицы, наводненные странными существами вперемешку с пьяными гогочущими туристами... На перекрестке продавщица с птичьими лапами закрывала киоск, складывая в ящик нераспроданную кукурузу, присыпанную черным перцем. У стены сидел мальчик в школьной форме и облизывал стеклянный фонарь; внутри фонаря металось, пытаясь вырваться, что-то маленькое и светящееся. Когда Нина посмотрела на него, мальчик улыбнулся слишком широким ртом.

Мару почти не оглядывалась. Она шла так, будто считала шаги, и каждый седьмой шаг делала чуть в сторону, обходя невидимую лужу.

Мост нашелся там, где карта и обещала, но Нина все равно не сразу поняла, что они пришли. Издалека он казался не мостом, а провалом между домами: узкой черной полосой, над которой висели редкие фонари. Их свет не отражался в воде. Он падал вниз, касался поверхности Немой реки и пропадал, будто та не принимала ничего чужого – ни света, ни звука, ни случайных взглядов. Вблизи оказалось, что мост старый, кованый, выгнутый горбом и украшенный по перилам железными листьями. Некоторые листья были обычными, кленовыми и дубовыми, а некоторые напоминали ладони с длинными пальцами. Под ними висели маленькие колокольчики, но ветер шевелил их беззвучно. Немая река под мостом не текла в привычном смысле слова. Она лежала в русле, широкая и матовая, как разлитая кем-то тушь. Только у самых опор по ней иногда проходила мелкая дрожь, и, свесившись с перил, Нина заметила, как над поверхностью, точно буйки, проплывают чьи-то головы с переливчатыми чешуйчатыми хвостами.

– Пожалуйста, пойдем домой, – жалобно сказала Мару.

Она остановилась за три шага до моста, сжав лямку рюкзака обеими руками. Рыжая прядь снова оказалась у нее во рту, и Нине захотелось выдернуть ее оттуда. Но Нина только глубже сунула ладонь в карман, нащупала листовку и ощутила под пальцами теплое золотое тиснение. Бумага, как и слишком долго копящиеся разочарования, вселяла уверенность.

– Мы только посмотрим, – повторила Нина, как заезженная пластинка. – Ты же не веришь, что тут взаправду живут всякие вурдалаки, оборотни, чупакабры и пикси? В ведьм я еще могу как-то поверить, они недалеко ушли от нашей бабушки с иконами, но в остальное...

Нина не знала, кого пытается убедить больше: себя или сестру, что подняла на нее глаза, кажущиеся в свете фонарей не зелеными, как обычно, а почти желтыми, с темным мокрым блеском. Черт побери! Мару просто не знала, сколько месяцев она не спала нормально, перерывая интернет, и сколько денег отвалила за эту поездку. Даже если она не верит и верит одновременно, она в любом случае имеет право хотя бы посмотреть, что это за дешевые страшилки, ради которых там, на середине моста, уже собралась толпа подобных ей и Мару.

Первой Нина заметила девушку в короткой белой шубке из искусственного меха, которая выглядела так, будто собралась не на теневую экскурсию, а на красную дорожку. На ней были высокие сапоги, блестящие колготки в сетку и крошечная юбка, а телефон она держала перед собой на вытянутой руке, то и дело меняя выражение лица, будто переключала эмодзи. От телефона на ее щеки падал голубоватый свет, неоново-холодный и оттого особенно противный среди желтых фонарей.

– Ребят, если связь сейчас отвалится, знайте: меня, вероятно, сожрали местные, – говорила она в камеру, аккуратно переступая с ноги на ногу, чтобы в кадре лучше смотрелись сапоги. – Но пока продолжаем стрим. Мы сейчас на каком-то мосту, пока что скучно, я не понимаю, почему у этого города такой высокий рейтинг в тревел-блогах. Но говорят, что дальше будет круто. Подписываемся, ставим сердечко, я рискую жизнью ради контента!

– Простите, – протиснулась к ней Нина, таща за собой сестру за ремешок рюкзака, чтобы та не потерялась. – Это здесь сбор экскурсионной группы?

Девушка повернула к ней телефон и заулыбалась так широко, словно Нина была не случайной женщиной в промокшем пальто, а проплаченной массовкой.

– О, еще одна! Да, кажется, мы все сюда. Я Кэндис Лавли. А вы тоже за желанием?

– Мы просто посмотреть, – ответила Нина быстрее, чем следовало. Уже от зубов, кажется, отскакивало.

Кэндис выразительно округлила глаза в камеру.

– Слышали? Хорроры всегда так начинаются!

У второго перила стоял мужчина с детской коляской. Нина заметила его не сразу, потому что он почти сливался с мостом: серое длинное пальто, серая шапка, серые перчатки, лицо такого же бледного, выстиранного цвета. Только коляска была темно-синей, старомодной, с высоким кожаным верхом и серебристой ручкой. Мужчина мерно покачивал ее вперед-назад, хотя мостовая была неровной, и колеса то и дело тихо постукивали по камню.

– Тише, – шептал он, склонившись к закрытому капюшону. – Тише, мой хороший. Папа здесь.

Из коляски не доносилось ни звука. Только колеса постукивали, а мужчина шептал ласково, почти виновато, и Нина, сама не зная почему, почувствовала, как у нее сжались зубы. Кто, мать вашу, тащит младенца на ночную экскурсию в такую холодрыгу?! В службу опеки бы позвонить!

За мужчиной переминалась пожилая пара в одинаковых дождевиках, но они держались так тесно друг к другу и так упорно смотрели себе под ноги, что Нина сразу поняла: разговаривать с ними бесполезно. Еще была высокая женщина в черной шляпе с вуалью, похожей на траурную сетку. Она стояла к реке лицом и время от времени бросала вниз мелкие белые крошки, видимо, от недоеденного кренделя в корице, какие продавали на той стороне. Крошки исчезали еще в воздухе, не долетая до воды.

Мару вцепилась Нине в рукав.

Неожиданно рядом погас фонарь. Затем второй. Третий. Свет начал покидать мост, но никто словно не заметил этого, а ведь вокруг было полно народу. Переход через Немую реку стремительно темнел с обеих концов к середине, и их группа невольно сбилась ближе друг к другу. Кэндис восторженно выругалась шепотом и подняла телефон выше. Мужчина с коляской замер, прижав палец к губам.

Когда погас последний фонарь, из-под моста донеслось тихое электрическое жужжание.

На середине моста вспыхнула неоновая улыбка.

Она проявилась в темноте раньше всего: вытянутая, зубчатая, старомодная, как на дверях дешевых баров, где пьяным обещают музыку до утра и бесплатный второй коктейль. Потом зажглись треугольные глаза, один с перебоем, будто лампочка в нем вот-вот перегорит. Наконец оранжевый контур обвел голову целиком – не круглую тыкву, а железную рекламную вывеску в форме тыквы, слегка помятую, с болтами по краю и коротким кронштейном, торчащим сбоку, словно ее когда-то сорвали со стены вместе с креплением.

Под вывеской, которая сама по себе светила так ярко, что в ночи ему не нужен был фонарь, стояло тело.

Высокое, тонкое, в длинном пальто, с которого свисали полосы мешковины, сухие стебли и нитки. Плечи у него были узкие и неловкие, как у пугала, которому одолжили человеческий костюм. Перчатки закрывали кисти, однако пальцы все равно казались слишком длинными и суставчатыми. На груди висела дощечка с аккуратной надписью белой краской вместо бейджа: «МИСТЕР ЛАМП. НОЧНОЙ ГИД».

– Доброй полночи, дорогие гости Самайнтауна! – произнес мистер Ламп.

Голос у него оказался не металлическим, как ждала Нина, а теплым, бархатистым и удивительно приятным. Таким голосом впору приглашать на дегустацию яблочного сидра, читать детям сказки у камина или сообщать, что ваше имя вытянули в лотерее и теперь вы стали обладателем роскошного коттеджа с собственным бассейном.

Даже Кэндис издала счастливый писк.

– Офигеть! Ребят, вы это видите? Это же Безголовый Джек собственной персоной! Тот, что на брошюре и на всех магнитиках города!

– Нет-нет, – затряс вывеской мистер Ламп, его неоновая улыбка моргнула почти оскорбленно. – Я не Джек. Мы и впрямь похожи – в конце концов, я его преданный поклонник, ах, какая у него прекрасная и острая коса! – но я... несколько другое. Вот. – И он обвел пальцем дощечку-бейдж, которую Кэндис, слишком озабоченная тем, как она смотрится в кадре, не заметила.

Женщина в вуали тихо всхлипнула. Мужчина с коляской наклонился ниже, будто закрывая ребенка от пронзающего оранжевого света. Пожилая пара синхронно перекрестилась. Мару же спряталась за Нину, прямо как раньше, в детстве, когда боялась собак или грома.

– Листовочки у всех при себе? – весело спросил гид.

Листовка в кармане Нины вдруг нагрелась, того и гляди расплавится в пальцах. Кэндис вытащила свою из-за голенища сапога, мужчина с коляской – из внутреннего кармана пальто, пожилая пара вытянула одну на двоих, сложенную вчетверо. Мистер Ламп довольно поклонился, проверяя их все вместо билетов.

– Прекрасно. Значит, все созрели.

– Простите? – переспросила Нина.

– Созрели для прогулки, имею ввиду.

Он засмеялся коротко, почти застенчиво, и от этого смеха под пальто у него что-то зашуршало. Не ткань. Сухие листья, солома, кукурузная шелуха – Нина не поняла, но Мару дернулась так резко, что едва не наступила ей на ногу.

– Так сколько стоит-то? – спросила Кэндис. – У меня налички почти нет, но есть карта, перевод, могу заплатить рекламной интеграцией по бартеру, отметить вас. Есть аккаунт?

– Ах, дитя мое, – нежно сказал мистер Ламп. – Если бы у меня был аккаунт, меня бы сразу забанили.

Кэндис расхохоталась. Очевидно, этот юмор был понятен лишь ей. Нина же оглянулась и обнаружила, что вокруг в столь поздний – а для Самайнтауна весьма ранний – час на мосту, центральной достопримечательности города, сделалось совсем уж тихо. Даже пьяные туристы, налакавшиеся в вампирском баре «Жажда» по соседству, куда-то исчезли, хотя еще минуту назад оттуда доносились вопли, музыка и смех. Дома по обе стороны реки смотрели на мост темными окнами. В некоторых из них кто-то стоял и будто наблюдал за группой. Нина сразу отвернулась.

Мистер Ламп поднял руку.

– Оплата простая. Вы называете имя, кто вы и то, что надеетесь получить к концу экскурсии. Без подробностей. Без исповедей. Я гид, а не священник. Начнем, пожалуй, с юной звезды.

Кэндис повернула телефон так, чтобы попасть в кадр вместе с ним.

– Кэндис Лавли, о-очень популярный блогер, без преуменьшения, – гордо засияла она. – Хочу... ну, чтобы меня увидело еще больше людей. Пусть мой блог вырастет еще на миллион подписчиков!

– Принято.

Мистер Ламп коснулся двумя пальцами ее запястья. Под кожей вспыхнул маленький оранжевый знак, похожий на крохотное округлое зернышко. Кэндис ойкнула, потом восхищенно приблизила руку к камере.

– Ребят, это переводная татуха или ожог? Голосуйте в чате. Фиолетовое сердечко, если больше на тату похоже, синее сердечко – если на ожог!

Следующим был мужчина с коляской. Он назвал себя Артуром, хотя так тихо, что Нина скорее угадала по движению губ.

– Я хочу вернуть жену, и чтобы мы трое снова были вместе, – сказал он. – Пожалуйста.

Мистер Ламп ничего не спросил. Просто поставил ему такой же знак, и Артур вздрогнул всем телом, а потом наклонился к коляске и прошептал:

– Слышишь? Папа все устроит.

Коляска молчала.

Женщина в вуали попросила «услышать его голос еще хотя бы раз». Пожилая пара – «дойти вместе». Знаки вспыхивали один за другим, маленькие и теплые семечки.

Когда очередь дошла до Нины, Мару схватила ее за руку.

– Не надо!

– Мару, отпусти. Тебе не надо ничего говорить, я сделаю это за двоих, расслабься.

Мистер Ламп склонил вывеску вместо головы вбок. Неоновая улыбка тихо зажужжала, и Нине показалось, что свет от нее греет только лицо, а внутри, под ребрами, наоборот делается холоднее.

– Если леди не желает участвовать, леди может сойти с маршрута до его начала, – сказал он. – Самайнтаун гостеприимен даже к трусам.

Нина услышала смешок Кэндис, короткий и не злой, но этого хватило. Еще хватило Мару, которая держала ее так крепко, словно Нина снова была взрослой только на бумаге, а на самом деле ничего не могла решить сама. Еще хватило всех этих месяцев: врачей, таблеток, бессонных ночей, чужих форумов, материнского «не дави на нее», отцовского молчания, Мару босиком в снегу, Мару в слезах и собственной рвоте под дверью ванной, Мару с расцарапанными руками, Мару, шепчущей в темный угол: «Я не могу, я обещала Нине не уходить больше».

– Нина Левандовская, – сказала она. – Хочу, чтобы моя сестра снова стала собой. Нормальной.

Мару выпустила ее руку. Не резко. Просто пальцы разжались, и это оказалось страшнее любой истерики.

Мистер Ламп молчал так долго, что Нина успела пожалеть о добавленном слове «нормальной», но стоило уточнить, верно? Да и она просто не успела придумать другое. Затем он наклонился к ней ближе. В неоновых глазах прыгали маленькие искры – перебои света. За металлическим контуром тыквы не было лица, только черная пустота и тонкий запах разогретой пыли, как от старой лампы.

– Ах, – сказал он почти ласково. – Какое тяжелое желание. Прямо наливное.

Он коснулся ее запястья.

Боли Нина не почувствовала. Только тепло – мягкое, щекочущее, как если бы ей на руку сел солнечный зайчик. Оранжевый знак вспыхнул и тут же ушел под кожу, оставив после себя крошечный зуд. Она посмотрела на Мару и увидела, что сестра закатала рукав свитера. На ее запястье ничего нового не появилось.

Мистер Ламп хлопнул в ладони. Звук вышел сухой, соломенный.

– Итак, дорогие гости! Перед началом маршрута напоминаю правила. Первое: не сходить с тропы, идем по цепочке строго за мной. Второе: не отвечать тем, кто зовет из воды, окон, темноты, кукурузы, из вашей собственной памяти. Ничто не должно прерывать нашу экскурсию. Третье: не трогать экспонаты, пока я не разрешу. Четвертое: названные желания могут исполняться в произвольном порядке, но к последней остановке все чудеса свершатся, даю гарантию. Теперь вперед!

Мистер Ламп уже повернулся к дальнему концу моста и поднял свою голову-фонарь достаточно высоко, чтобы осветить им всем путь. Оранжевый свет вытянулся вперед узкой дорожкой. Он лег не на мостовую, а поверх нее, как свежая краска, и там, где коснулся камня, проступили следы: отпечатки чужих подошв, копыт, птичьих лап, детских босых ступней и длинных, слишком длинных пальцев.

– Первый этап, то есть остановка, – объявил мистер Ламп, – Посев. Самайнтаун бережно хранит все, что вы однажды потеряли. Звучит странно? Вы удивитесь! Я покажу.

Он шагнул вперед. Его пальто зашуршало, и вслед за ним с моста на темную улицу потянулся тонкий запах сухой кукурузы, речной тины и жженого сахара.

Кэндис пошла первой, пятясь, чтобы снимать группу и собственное лицо сразу. Артур покатил коляску следом; колеса больше не стучали по камням, будто между ними и мостовой кто-то подложил мягкую землю. Женщина в вуали угнулась вниз. Пожилая пара взялась за руки.

Нина сделала шаг и только тогда поняла, что Мару не двинулась с места.

– Идешь?

Мару стояла в центре моста, маленькая, белая, с рыжей прядью у губ. За ее спиной Немая река лежала неподвижно и черно, как закрытый рот.

– По одиночке заберет быстрее, – повторила она шепотом и наконец пошла за Ниной.

Они сошли с моста последними. Фонари за их спинами зажглись обратно один за другим, но Нина не обернулась. Она смотрела только вперед, на оранжевый свет мистера Лампа и на улицу, которая еще днем вела к гостинице, а теперь, кажется, в никуда.

Сначала Нина решила, что они просто пошли другой дорогой. Самайнтаун и днем не внушал географической уверенности: улицы здесь то изгибались вокруг домов, то упирались в тупики, то выводили к одной и той же булочной с сахарными пальцами в витрине, хотя Нина готова была поклясться, что они давно ее миновали. Ночью же город точно перестраивался вовсе: совершенно новые и, главное, пустые улицы с домами причудливых и несимметричных форм. Ламп шел впереди, окна домов вокруг были непроглядно черными, лишь редкие фонари горели вдоль тротуаров. Сувенирные лавки, бары, киоски с яблоками в карамели – все было закрыто, хотя минуту назад Самайнтаун шумел, хохотал, торговал, шипел, лаял, хлопал дверями и кутил, как напившийся студент. Теперь только их шаги стучали по брусчатке да колеса коляски Артура поскрипывали где-то впереди.

– Где все? – пробормотала Кэндис, не опуская телефона. – Город типа вымер? Это часть программы, да?

– После полуночи приличные горожане спят, – отозвался мистер Ламп небрежно. – Это чтобы вы прониклись атмосферой! Уже чувствуете себя бунтарями?

– О чем вы? – нахмурилась Мару и покрутила головой. – Никто тут явно не спит.

Нина обернулась. Сестра шла рядом, почти задевая ее плечом, и смотрела не на Лампа, а вокруг, петляла, будто обступала невидимые препятствия. Лицо у нее было злое, сосредоточенное, какое бывало, когда она пыталась не расплакаться.

– Так шумно, – вздохнула Мару. – Не люблю шум.

– Тут тихо, Мару, – шепнула Нина. Как всегда, пыталась развеять ее иллюзии, но Мару – тоже как всегда – упрямо качала головой.

– Это из-за него. Из-за него... Нам не стоило идти на эту экскурсию!

Мистер Ламп будто услышал, хотя шел впереди и разговаривал с Кэндис, которая пыталась выяснить, чем он все-таки набит изнутри, есть ли у него мышцы и кости. Его тыквенная вывеска повернулась к ним на долю секунды. Неоновая улыбка мигнула, и Нина вдруг почувствовала странное, тупое облегчение. Ну конечно, Мару опять надумывает и болтает несуразицы. Темные окна, пустые улицы, ночная экскурсия – для того и сделано, чтобы у туристов мурашки бегали. Реквизит. Свет. Хороший экскурсовод, пусть и «криповый», как выразилась бы Кэндис. У них в городе за такое деньги платят, зачем еще они приехали сюда?

Заветное желание. Вернуть потерянное. Поскорее бы уже эта «последняя остановка»!

Но до последней остановки было еще далеко, зато они наконец-то дошли до первой. Та показалась в двух кварталах от моста, у старой лавки с мутными витринами. Вывеска над дверью болталась на одной цепи и скрипела от осеннего ветра: «Бюро находок и утрат. Забытое, брошенное, отвергнутое».

На вид место было почти обычным. Не пещера, не склеп, не алтарь с черепами, как Нина успела себе представить, а заурядная лавка старьевщика, каких полно в любом старом городе: пыльные зонты в керамической вазе, ящик с ключами, облезлые чемоданы, стопки книг, полка с одиночными перчатками и варежками, целый ряд винтажных очков. За стеклом стоял манекен в свадебном платье с пожелтевшим подолом. На его шее висела табличка: «Ждала с 1974-го. Не дождалась».

– Осматриваемся! Можно брать все, что просится в руки, но предельно осторожно. Уважайте вещи так же, как хотите, чтобы уважали вас, – почти скомандовал Ламп, когда группа уже разбрелась кто куда. Нина и до этого успела заметить, что он метра два ростом, не ниже, но нервно ухмыльнулась, когда Лампу пришлось пригнуться, чтобы войти за ними всеми в дверь. – Здесь все кому-нибудь да принадлежит. Возможно, и ваша вещь найдется. Не спешите! У нас впереди вся ночь.

– А снимать можно? – спросила Кэндис и, получив утвердительный ответ, с довольным «хе-хе» бросилась по запыленным рядам.

Лавка внутри оказалась длиннее, чем снаружи, но не настолько, чтобы Нина начала паниковать. Старые дома вообще странно устроены. Пол скрипел, лампы под потолком горели тускло, в стеклянных шкафах лежали пуговицы, фотографии, игрушки, украшения, ножи, детские молочные зубы в подписанных пакетиках. На стойке стоял старый кассовый аппарат. Из его щели торчала записка: «Сдачи нет. Берите и убирайтесь».

Мару не смотрела по сторонам. Она смотрела в пол.

– Что? – шепнула Нина.

– Тут не вещи.

– А что?

– Крючки. Мы как рыбки в речке.

Нина раздраженно закатила глаза. Опять. Каждую минуту – опять. Крючки, крики, запах желаний. Если Мару еще раз скажет что-нибудь в этом духе, Нина действительно не выдержит и встряхнет ее за плечи прямо посреди экскурсии, при всех.

Мистер Ламп остановился у витрины с детскими вещами.

– Кто-нибудь хочет взглянуть, что находится вот тут? – спросил он. – Дети такие невнимательные, вечно все теряют! Девяносто процентов моих гостей находят что-то свое именно на этом стеллаже.

Нина не сразу поняла, что именно они должны искать. Собственные вещи? В Самайнтауне? В городе, куда они приехали несколько часов назад с одним чемоданом, рюкзаком Мару и Нининой сумкой, где даже зарядка для телефона лежала в отдельном кармане, чтобы не потеряться? Каким образом здесь могла оказаться хоть одна их вещь, если только вся эта лавка не занималась тем, что воровала у туристов носки прямо из гостиничных номеров?

– Ой, ни хрена же себе! – вдруг воскликнула Кэндис из соседнего ряда. – Мой первый полароид!

Нина обернулась. Кэндис держала в пальцах маленькую белую карточку и снимала себя вместе с ней. На снимке была девочка лет тринадцати в розовой куртке, с криво подведенными глазами и таким лицом, будто ее заставили улыбаться в школьном лагере против воли.

– Фу, господи, какое все-таки старье, – сказала Кэндис, поморщилась и бросила полароид обратно в коробку с чужими фото. – Я тогда еще челку носила. Как вспомню, так вздрогну. Заблокируйте эту эпоху.

– Не все любят встречаться с прошлым, – пожал плечами Ламп.

– Особенно когда это прошлое с челкой, да, – хмыкнула Кэндис и пошла дальше, снова уткнувшись в телефон.

Пожилая пара у дальнего шкафа, наоборот, будто ожила. Женщина в одинаковом с мужем дождевике тихо ахнула и вытащила с нижней полки толстый фотоальбом в коричневом замшевом переплете. Муж наклонился к ней, и оба заулыбались так трогательно и растерянно, что на секунду стали похожи на подростков, которые тайком подсматривают за чем-то смешным.

Как выяснилось, за самими собой.

– Смотри, это же мы у моря! – прошептала женщина.

– А это Лили снимала, – ответил мужчина. – Помнишь? У нее еще палец в кадр попал.

Они рассмеялись негромко. Нина отвернулась первой: чужая нежность почему-то смутила сильнее, чем чьи-то молочные зубы в подписанных пакетиках, висящих на ржавом гвозде справа. Она уже хотела сказать Мару что-то вроде: «Видишь? Обычный аттракцион», но в стеклянной витрине у детского стеллажа заметила красное пятно. Сначала Нина решила, что это елочная игрушка. Потом – клубок шерсти. Потом сделала шаг ближе и почувствовала, как у нее неприятно проваливается живот.

На полке, между жестяным грузовиком без переднего колеса и коробкой с облупленными деревянными кубиками, лежала детская варежка. Красная, маленькая, с белой вышитой звездой у запястья. Правая.

Та самая правая.

Левая тогда осталась под орешником, мокрая, в хвое и грязи. Нина помнила ее слишком хорошо, потому что именно на нее первым делом указал отец, когда они вернулись в лес с фонарями. «Вот же ее варежка», – сказал он, будто варежка была доказательством, что Мару где-то рядом, стоит только позвать погромче. Правую так и не нашли. Мать потом решила, что ее утащила лиса, собака, кто угодно. Лишь бы не думать, что Мару ушла дальше без нее. Ведь она никогда и никуда, даже летом, не ходила без своих любимых варежек.

– Нина, – тихо позвала Мару.

Нина не ответила. Она смотрела на витрину и никак не могла решить, что страшнее: то, что варежка здесь, или то, что ее собственная рука уже тянется к ней.

– Вы что-нибудь узнали? – спросил Ламп.

Голос прозвучал близко, почти над ухом. Нина вздрогнула и только тогда заметила, что он стоит рядом, пригнув неоновую голову под низкой балкой. Оранжевый свет от его улыбки лег на стекло витрины. Белая звезда на варежке вспыхнула так ярко, словно упала туда с неба, а не была вышита обычной материнской ниткой.

Нина не ответила и поскребла ногтем зачесавшееся запястье, где под кожей теплело маленькое оранжевое зернышко, оставленное Лампом на мосту. Сначала зуд был легким, почти смешным, как от комариного укуса, но стоило ей посмотреть на варежку дольше, и под кожей будто что-то шевельнулось.

– Не трогай, – сказала над ее ухом Мару.

Она стояла перед собственной любимой варежкой, потерянной много лет назад, но в упор не видела ее и смотрела во все свои огромные зеленые глаза на сестру. От этого казалось, что Нина смотрит в отражение зеркала, какое висело в конце ряда и вокруг которого крутилась Кэндис, настолько они были похожи в детстве и, неожиданно, сейчас.

Нина опустила руку. Впервые это она послушалась сестру, а не сестра ее.

Дзинь!

У соседнего ряда что-то громко грохнуло и с дребезгом разбилось. Кэндис, пятясь с телефоном, задела плечом высокое зеркало в резной раме. Оно качнулось, ударилось о шкаф с детскими зубами и треснуло от угла до угла.

– Ой! – Кэндис замерла с поднятой рукой. – Только не говорите, что оно дорогое или проклятое.

Зеркало развалилось не сразу. Сначала по нему пошла паутина трещин, потом один крупный осколок выскользнул из рамы и разбился о пол. Остальные посыпались следом, звякнули по доскам, забились под стеллажи. В лавке на секунду стало очень тихо.

– Семь лет неудач, – сухо сказала женщина в вуали.

– Зато будет прикольный контент для блога, – пробормотала Кэндис, но голос у нее сел.

Нина посмотрела в ближайший осколок и увидела не стеллаж, не себя и не Лампа. В стекле отражалась улица за дверью: пустая, мокрая, с закрытыми лавками. Только на пороге стояла рыжая портье из «Чердачного ключика» в накинутом на ночную рубашку пальто и колотила кулаком по стеклу двери. Рот у нее был открыт, как будто она кричала.

Нина моргнула. В осколке снова отразилась лавка.

Мару присела у другого осколка. Просто присела и посмотрела в него так пристально, будто там отражался не пыльный пол, а что-то важное. Нина хотела окликнуть ее, но Ламп уже хлопнул в ладони, и все осколки на полу дрогнули, хотя не сдвинулись с места.

– Девушки, – сказал он. – Экспонаты не крадем. Зеркала тоже, даже по частям.

Мару резко выпрямилась и виновато втянула голову в плечи.

Ламп разбитое зеркало, как и причитания Кэндис о том, что она заплатит за него, полностью проигнорировал, просто переступив через них обоих. Вместо разговоров о компенсации или уборки он открыл витрину с детскими вещами и вынул красную варежку двумя длинными пальцами, будто доставал из банки печенье.

– Вот, – сказал он, бросая ее в руки Нины быстрее, чем она успела отказаться и усмирить рефлекс, заставивший ее подхватить варежку на лету. – Раз уж это ваше.

– Откуда... Откуда она у вас?

– Бюро находок, – напомнил Ламп, пожав угловатыми плечами. – Приносят разное.

– Кто принес?

– Тот, кто нашел.

Варежка оказалась жесткой на ощупь, свалявшейся, с колючими комочками засохшей грязи. От варежки пахло морозом, мокрыми листьями и чем-то сладким, как шоколадная обертка, забытая в кармане детской куртки. У Нины потемнело в глазах. На секунду она снова увидела орешник. Снег еще не лег, но земля уже схватилась коркой, листья под ногами были черные, гнилые. Мару стояла за ветками, сердитая, сопливая, с красными щеками, и жевала край правой варежки.

«Сиди там, пока не позову».

Запястье неистово чесалось. Сглотнув сухость во рту, Нина машинально потерла это место, где под кожей теплело маленькое оранжевое зернышко. Стоило ей сунуть варежку в карман, и под кожей будто что-то шевельнулось сильнее. Нина спешно, почти испуганно закатала рукав пальто.

Метка изменилась. Крохотное светящееся зернышко, еще недавно ровное и гладкое, лопнуло посредине тонкой темной чертой. Из трещины проклюнулся почти невидимый росток – желтоватый, мягкий, как новый корешок у проросшей фасолины.

Мару увидела это до того, как Нина успела одернуть рукав обратно, и побледнела.

– Ты все хуже слышишь меня, – прошептала она побелевшими губами.

– Мару, все я прекрасно слышу. Например, то, что ты пищишь как мышь. Все в порядке, успокойся. Фокусы, не более...

– Если слышишь, то верни мистеру Лампу варежку. Немедленно.

– Нет. Она твоя. Наша. Ты же тоже помнишь ее, да?

Нина сама удивилась, как решительно и быстро ответила, а затем вытянула краешек варежки из кармана, чтобы показать Мару, но та отшатнулась от нее, как будто в руке у сестры шевелилась змея, и с отвращением скривила нос.

Кэндис, кажется, решила, что опасность штрафа миновала, и снова подняла телефон.

– Ребят, вы видели эту драму с варежкой? Я ничего не поняла, но вайб мощный.

Нина сунула варежку обратно в пальто, подальше от Мару и собственных пытливых глаз. Пальцы, однако, продолжали тереть и мять в кармане шерсть. Настоящая. Она настоящая.

– Прошу, пойдем отсюда, – выдавила Мару жалобно, прижимая к груди перетащенный со спины рюкзак.

– Мы и идем, – отозвался Ламп вместо едва открывшей рот Нины. Его фигура заслонила перед ссутулившейся Мару дверь. – Первый этап завершен! Следующая остановка – Полив.

Они вышли на улицу. Нина застегнула пальто и только теперь заметила, что стариков с ними нет.

Сначала ей показалось, что пожилая пара просто задержалась у двери, но за спиной уже щелкнул замок, а в мутном окне лавки остались только желтые лампы, стеллажи и две согнутые фигуры над раскрытым фотоальбомом. Старушка показывала мужу что-то на странице, смеялась беззвучно, зажимая рот ладонью. Старик гладил фотографию пальцем так бережно, будто трогал живое лицо.

– Подождите, – сказала Нина. – Они же...

– Дошли вместе, – перебил Ламп. – Именно этого они и хотели. Вы помните, о чем я говорил? Некоторые желания могут сбываться раньше, некоторые – позже... Все нормально. Не будем им мешать.

– Но экскурсия же...

– Продолжается.

Он двинулся дальше. Кэндис обернулась к окну, секунду снимала стариков через стекло, потом пожала плечами.

– Ну, может, они на самом деле местные. Актеры.

Нина почему-то тоже решила, что да, актеры. Или просто странные старики. В Самайнтауне все странные – что теперь, за каждого отвечать?

На улице воздух показался холоднее, чем до входа в лавку. Самайнтаун за окнами окончательно притих: мокрая брусчатка, закрытые ставни, редкие фонари, ни одного прохожего. На брусчатке остались только мокрые листья, бумажные стаканчики, один перевернутый стул у закрытого кафе и раздавленная чьим-то сапогом кукурузина в черном перце. Город выглядел так, будто его эвакуировали пять минут назад и просто забыли выключить декоративные фонари.

– Полив чего, говорите? – спросила Кэндис громко, обгоняя группу, чтобы идти наперевес с камерой поближе к мистеру Лампу.

– Воспоминаний, разумеется, – ответил он. – Без воды они плохо растут.

Нина невольно посмотрела на Мару.

– Он водит нас кругами, – тихо сказала Мару. – Мы все еще у моста.

Нина хотела возразить, но вскоре поняла, что Мару права. Они вышли к Немой реке снова, только теперь не на мост, а ниже, к набережной. Здесь были каменные ступени, железные кольца для лодок и закрытый павильон проката катамаранов, расписанный веселыми тыквами в спасательных жилетах. Табличка на воротах сообщала: «КУПАТЬСЯ ЗАПРЕЩЕНО. МАВОК И ШЕЛКИ НЕ КОРМИТЬ». Вода вблизи казалась еще темнее. Нина не видела в ней ни звезд, ни фонарей, ни собственного отражения. Только у самого края плавала тонкая пленка, как на остывшем супе.

– Немая река, – объявил Ламп, становясь перед группой и обводя набережную длинными, шуршащими под пальто руками. – Вы знаете, почему она так называется?

– Потому что не шумит? – предположила Кэндис и подняла телефон повыше, чтобы поймать в кадр черную воду, ступени и собственное лицо. – Ребят, пишите в чат, если тут хоть кто-нибудь удивлен.

– Именно! – с довольным щелчком пальцев отозвался Ламп. – Наконец-то простая аудитория. Обычно мне начинают рассказывать про проклятия, мертвых рыбаков, русалок без языка... А правда, как всегда, скучная и жизненная: река немая, потому что в ней ничего не слышно. Упадете – можете кричать хоть до утра, никто не откликнется.

Кэндис, уже открывшая рот для смешка, передумала и только дернула плечом.

– У вас все экскурсии с сельхозуклоном? – спросила она после паузы, явно стараясь вернуть себе прежний тон. – Посев, полив... Мне хэштег «фермерский хоррор» ставить или рано?

– До фермерской части еще дойдем, – ответил Ламп, неоновая улыбка на его тыквенной вывеске странно растянулась, словно свет вытек из-за границ проводки. – Сейчас у нас скорее рыболовство.

Нина стояла чуть выше по ступеням, рядом с Мару, и пыталась убедить себя, что объяснение про реку – туристическая страшилка. Еще одна. Все они стали порядком надоедать ей, но если и было что-то более раздражающее, чем эта жуткая загадочная болтовня, то лишь то, что после нее вечно происходило что-то еще более жуткое и необъяснимое.

Например, то, как Артур, обычно слушающий гида внимательно и покачивающий коляску взад-вперед, неожиданно застыл. Коляска встала неподвижно, а сам Артур вытянул шею и глянул через ступени вниз, на воду, будто там кто-то поднял руку и помахал ему.

– Слышишь? – спросил он у кого-то, наклоняясь к коляске, и стоящая рядом Нина, прячущая заледеневшие руки в карманах, невольно обернулась. – Слышишь, мой хороший?

Коляска молчала.

Плач вдруг донесся из воды.

– Артур? – позвала Нина, подойдя ближе к воде так же, как и он. Дурное предчувствие свело нутро. – Вам лучше отойти.

Он не повернулся. Коляска дернулась вперед, словно одно колесо само соскользнуло с камня. Потом еще, почти через целую ступень. Артур перехватил серебристую ручку, но вместо того, чтобы удержать, шагнул следом.

– Мама тоже там? – спросил он в темноту. Голос у него стал хриплым, сломанным. – Вы оба там, да? Подождите, я сейчас.

Артур стал спускаться.

– Стойте! – воскликнула Нина. – Там вода, вы с ума сошли?!

Коляска катилась перед ним, тяжело подпрыгивая на каменных ступенях. Раз, второй, третий. Кожаный капюшон трясся, серебристая ручка блестела в оранжевом свете Лампа. Нина догнала коляску на середине лестницы и, потеснив Артура, тоже ухватилась за ручку. На секунду ей показалось, что она ее держит. Коляска замерла, тяжелая, будто внутри и впрямь лежал не младенец, а мешок мокрого песка. Потом снизу что-то дернуло ее вперед так сильно, что Нина едва не полетела лицом вперед. Не рывком, однако, а ровно и упрямо, как тянут застрявшую лодку с мели.

Коляска сама хотела поскорее уйти под воду.

– Отпустите, – попросил Артур, даже не взглянув на нее.

– Да вы же утопитесь!

– Какое тебе дело?!

Он ударил Нину по пальцам. Она скривилась от боли, но коляску не выпустила. Тогда Артур сам дернул навесной капюшон, будто хотел закрыть ребенка от чужих глаз, но тот наоборот откинулся.

Как Нина и думала, внутри и вправду никого не оказалось. Ни одеяла, ни погремушки, ни самого младенца. Только маленький белый носок с желтой уточкой лежал на синей подкладке, мокрый насквозь. В углу темнел грязный развод, похожий на речную тину. Артур, однако, улыбался так нежно, смотря на него, что сразу было ясно: он видит там не пустоту. Сухие потрескавшиеся от ветра губы размякли, как и пальцы на ручке, и, пока Нина осталась одна удерживать и тягать назад коляску, он потянулся к голым расстеленным пеленкам.

– Ах, замерз, мой зайчик! – залепетал над пустой коляской он. – Совсем замерз. Сейчас папа тебя возьмет.

– Ламп! – Нина обернулась через плечо, продолжая тянуть коляску на себя. – Помогите нам! Остановите его!

Ламп стоял наверху лестницы, сложив руки перед собой. Его неоновая голова светила ровно, без перебоев.

– Зачем? – поинтересовался он с искренним недоумением.

– Человек сейчас утонет!

– Человек в Самайнтауне волен делать все, что хочет.

Коляску снова потянуло. Нина уперлась сильнее, но каблук сорвался с края мокрого камня, плечо дернуло болью. Река уже захлестывала передние колеса, и вправду совершенно бесшумная. Коляска входила в воду без единого всплеска, будто заворачивалась в густую ткань.

Нина бросила ручку и схватила Артура за рукав.

– Стойте, черт вас дери! – Она вцепилась в него обеими руками, чувствуя, как мокрая ткань пальто скользит под пальцами. – Очнитесь!

Артур даже не попытался вырваться. Его просто продолжало тянуть вперед вместе с коляской, и Нина поняла, что держит не человека, а край чего-то намного большего, чем она способна удержать. Сила шла из воды – ровная, спокойная, бесконечная. Артур был только тем, за что Нина уцепилась.

– Нина, отпусти! – резко встряла Мару.

Она не помогала ей тянуть назад, не хватала за рукава, не металась рядом. Просто оказалась за спиной, взялась обеими руками за пояс пальто Нины и уперлась ногами в ступень – не чтобы помочь вытащить Артура, а чтобы не дать затащить в Немую реку еще и сестру.

– Нет!

– Отпусти, иначе тебя тоже затянет!

– Мы не можем просто стоять и смотреть!

– Можем! Только это нам теперь и остается!

Внизу Артур уже стоял по колено в реке. Коляска ушла глубже: капюшон намок, сморщился, вода поднялась до пустого сиденья. Белый носок всплыл, покрутился у края ступени, и Нина машинально дернулась к нему, но Мару рванула ее назад так резко, что в живот врезался пояс пальто.

А затем шов на рукаве Артура разошелся, и сам рукав остался в побелевших пальцах Нины, а Артур наконец-то ушел с головой и коляской под воду, как того желал; с тем же мягким, счастливым лицом, вытянув перед собой руки и лелея воздух у груди, будто принял в них невидимого ребенка из поднятых волн. Вода проглотила все, что скормил ей этой ночью город, и только последние слова всплыли:

– Папа больше не уйдет. Ребекка, скажи ему. Я здесь. Я теперь с вами навсегда.

Женщина в вуали всхлипнула, прижав ладонь ко рту. Кэндис снова подняла телефон, но не как блогер, а как человек, который отчаянно хочет доказательство, что происходящее ей не привиделось. Но никаких доказательств не осталось: даже круги по воде, спустя секунду, уже не расходились. Ни пузырей, ни бултыхания, ни каких-либо вынырнувших вещей. На мокрых ступенях остались только следы колес, ведущие к самой воде и там же обрывающиеся.

Нина рухнула на землю, и Мару села рядом, успев подхватить ее. Долгие две минуты ничего не происходило: женщина в платке рыдала, Кэндис зажимала рукой рот, впервые (хоть и ненадолго) забыв про телефон и вспыхивающие на экране лайки.

– Он что, правда утонул? – выдавила она, опустив телефон и оглядываясь на остальных. – Вы все это видели? Он утонул? Утонул?!

Ламп спустился на пару ступеней, посмотрел на гладкую воду и с деловым видом поправил дощечку на груди.

– Судя по всему, – хмыкнул он. – Не знал, что моими историями так легко проникнуться. У вас хорошая группа, вовлеченная.

Нина поднялась столь резко, что в глазах у нее на какой-то миг стало еще темнее, чем было вокруг.

– Все. Хватит!

Она схватила Мару за руку и потянула вверх, прочь от ступеней, проклятой реки и не менее, а то и более проклятого гида. Мару пошла сразу, без сопротивления, только крепче сжала ее пальцы. Кэндис, спотыкаясь на каблуках, тоже двинулась за ними, но скорее на рефлексе, ошеломленная, с телефоном в трясущихся у ключиц пальцах; только женщина в вуали, всхлипывая, осталась стоять, держась за свою маленькую вышитую сумочку.

– Ты была права, – выдохнула Нина, едва выбравшись на набережную. Горло саднило, будто это она наглоталась речной воды. – Это была плохая идея. Нет, кошмарная, просто отвратительная! Боги, о чем я думала? Уходим отсюда. Сейчас же!

– Да, – быстро поддержала Кэндис, уже не пытаясь улыбаться в камеру. – Я тоже ухожу. Это уже не иммерсивка, это уголовщина!

Нина развернулась к улице, по которой они пришли, и сделала стремительный шаг.

Рука заболела так, будто ее выкрутили из сустава.

Не просто запястье – вся рука, от пальцев до плеча. Кость не ломалась, кожа не рвалась, но внутри что-то повернулось неправильно, заставляя Нину согнуться пополам остальным телом и прижать локоть к животу. Под рукавом вспыхнуло, словно жидкий металл по венам потек. Росток под кожей дернулся, как живой.

– Нина! – Мару придержала ее, но Нина только мотнула головой, не давая закатать рукав.

Ламп догнал их совершенно неторопливо, шаркая по земле ботинками, как если бы ему было тяжело отрывать ноги от земли или просто лень. Нине мельком подумалось, что он как будто стал еще выше и длиннее. Оранжевый свет, что он излучал, теперь отливал каким-то красным.

– Куда вы, дамы? Я ведь еще не закончил, – зацокал он с легким укором.

– Зато мы закончили, – процедила Нина, пытаясь выпрямиться. – И мы уходим.

– Не можете.

– Еще как можем, ублюдок ты неоновый!

– Я обещал вам исполнение желания, – напомнил Ламп, склонив голову-вывеску набок. – С моей стороны было бы крайне непрофессионально не выполнить свои рабочие обязательства и вдобавок бросить гостей на середине маршрута. Наше экскурсионное бюро, к сожалению, не располагает возможностями для оформления возврата билета, так что... Придется дойти до конца.

Кэндис, осторожно пятясь и пытаясь спрятаться за «траурную бабку», – как она тихонько, слышала Нина, обозвала ее в камеру по пути, – тревожно сглотнула.

– А если мы просто побежим? – зачем-то спросила она. Если бы Нине не было так больно, она бы закатила глаза: никто не спрашивает о таком, все просто обычно бегут, идиотка!

– Попробуйте, – любезно ответил Ламп.

После того, как он сказал это и действительно прибавил в росте еще минимум полметра, согнувшись и нависнув над ними со скрипом, как старое дерево, никто попробовать уже не рискнул.

Нина посмотрела на свою зажатую под мышкой руку. Под кожей, поверх тонкой желтой жилки, раскрылись два крошечных листка. Они были почти красивыми – нежными, полупрозрачными, как первый росток в стаканчике с ватой, который дети выращивают на уроке природоведения. Только этот росток пускал корни прямо в ее плоть, если судить по раскатам боли, то прямо в сердце.

– Следующая остановка, – объявил мистер Ламп, когда уже понял, что победил. – Взращивание. Прошу не отставать!

Нина хотела опять попытаться возразить, но руку выкручивало каждый раз, как она хотя бы пыталась развернуться в противоположную от Лампа сторону. Шаг назад – боль, шаг за Лампом – все еще боль, но уже терпимая. Нина шла за ним с хнычущей Мару под локоть, стиснув зубы, пока это простое правило укладывалось в голове. Потом медленно повернулась.

– Нина... – начала Мару.

– Я поняла, – перебила она, глядя не на сестру, а на пустую улицу впереди. – Пока идем. И смотрим, где можно свернуть и спрятаться.

Это прозвучало здраво. Нина даже почти поверила себе, пока пальцы в кармане не сжали красную варежку так крепко, что засохшая грязь на шерсти осыпалась и забилась ей под ногти.

Они пошли от реки уже без Артура.

Женщина в вуали держалась позади всех. После того, что случилось на ступенях, она будто стала меньше ростом: плечи подняты, голова опущена, черная сетка прилипла к лицу от слез. Кэндис шагала рядом с Ниной, прижимая телефон к груди, как амулет, и каждые несколько секунд проверяла экран, причитая о том, что связь куда-то пропала и стрим прервался. Город вокруг них стоял вымерший: закрытые бары, темные окна, мокрые бумажные стаканчики у урн, опрокинутая табличка меню возле кафе. Где-то совсем близко пахло жареной кукурузой, но ни киоска, ни продавца Нина не видела.

Они миновали прачечную с заколоченными окнами, аптеку, у которой в витрине висел плакат «Не покупайте сон-траву с рук!», и узкий переулок между домами. Оттуда внезапно донесся мужской голос:

– Элеонор?

Женщина в вуали застыла как вкопанная.

Нина заметила это краем глаза, но не сразу поняла, почему ее черная фигура больше не движется вместе со всеми.

– Элеонор, – повторил голос, глухой, будто из старого телефона. – Тебя где так долго носит? Ты купила молоко?

Женщина прижала ладонь к груди.

– Виктор?

Ламп не обернулся. Только продолжил идти, посвечивая неоновой головой на брусчатку. Кэндис тоже не заметила, занятая тем, что, бранясь, пыталась подключиться к интернету и возобновить трансляцию. Мару была единственной, кто тоже заметил, резко вскинула голову, но в этот раз ничего не сказала. Может, устала. Может, поняла, что не успеет, или ее и впрямь не волновала безопасность кого-либо, кроме сестры.

Женщина в вуали сделала шаг к переулку.

– Почему ужин до сих пор не на столе? Где молоко, на которое я давал деньги?!

– Виктор? Виктор, ты там? Это ты? Виктор!

Нина хотела окликнуть ее, правда хотела. Уже открыла рот. Но в кармане под пальцами хрустнула все та же варежка, запястье с вросшим в нее проклюнувшимся семечком опять заныло, и мысль вышла трусливая, быстрая: если остановиться и пойти назад, хотя бы повернуться, то снова будет больно. Если вмешаться, Ламп снова что-нибудь сделает. Если женщина взрослая, – а ее взрослости, судя по седому пучку под черной вуалью, должно бы уже набраться на четверых, – то сама понимает, куда идет.

Черная фигура в траурном ажуре завернула за угол.

– Она... – начала Нина через несколько шагов и все же обернулась.

Позади осталась пустая улица. Ни женщины, ни переулка с мужским ворчливым, требовательным и сухим голосом. Только закрытая аптека, мокрая стена и бархатная перчатка на брусчатке, которая осталась в память о старушке. Перчатка лежала пальцами к ним так, будто указывала дорогу.

– Еще одно желание исполнилось, – промурлыкал Ламп себе под нос, не замедляя шага. – Как отрадно сердцу, когда воссоединяются влюбленные!

Кэндис посмотрела через плечо и прикусила губу.

– Нас осталось всего трое?

– Четверо, – поправил Ламп. – Я тоже считаюсь, разве нет?

Нина не ответила. Она вдруг с ужасом поняла, что уже не может вспомнить лицо женщины под вуалью. Только черную сетку, крошки, слезы на подбородке и грубый недовольный голос, на который та пошла без оглядки, как будто и после смерти мужа не ждала от него ни ласки, ни прощения, ни даже нормального человеческого «я скучал», но все равно не могла не побежать. В конце концов, привычки, взращенные десятилетиями, так просто не искореняются... Прямо как это чертово семечко на их запястьях.

Улица впереди кончилась внезапно.

Нина даже не сразу поняла, что именно изменилось. Они только что шли между домами – кривыми, мокрыми, с закрытыми ставнями и безжизненными вывесками. Справа тянулась стена прачечной, слева – ряд мусорных баков под навесом, впереди маячил перекресток с аптечным зеленым крестом. Потом Ламп свернул за угол, и вместо следующей улицы перед ними оказался ржавый забор.

За забором стояла кукуруза.

Высокая, сухая, черная на фоне низкого звездного неба. Стебли теснились друг к другу так плотно, будто поле не росло, а пыталось пролезть в город и застряло на окраине между домами. На воротах болтался выцветший баннер с веселой улыбающейся тыквой в соломенной шляпе:

«КУКУРУЗНЫЙ ЛАБИРИНТ „ВЕСЕЛАЯ ЖАТВА“ СЕМЕЙНЫЕ ПРОГУЛКИ. ФОТОЗОНА. ГОРЯЧИЙ СИДР».

– Да ладно, – выдохнула Кэндис, останавливаясь так резко, что Нина едва не врезалась в нее плечом. – Мы же не могли так быстро дойти!

Нина подумала то же самое. Кукурузные поля они видели из окна поезда перед самым въездом в Самайнтаун: длинные темные полосы за мокрым стеклом, редкие пугала, рекламный щит с семьей, которая держала картонные стаканчики с горячим мятным чаем. Поля должны были быть за вокзалом, на выезде из города, в нескольких километрах отсюда. Туда надо было ехать на автобусе, такси, чем угодно, но точно не приходить за пятнадцать минут пешком, свернув за аптеку и прачечную.

– Самайнтаун очень удобный город. Маленький, когда ему это нужно, и слишком большой, когда нужно вам, – бодро сообщил Ламп, отодвигая заржавевшую щеколду на воротах. Металл скрипнул так громко, что у Нины свело зубы.

– Это уже не смешно, – пробормотала Кэндис, но когда ее телефон вдруг коротко пискнул, тут же вскинула его к лицу. – О! О, связь!

Она ожила мгновенно, как будто не стояла только что у реки, в которой утонул человек. Большой палец быстро заскользил по экрану, лицо подсветилось голубым снизу, и Кэндис, несколько раз ткнув в значок трансляции, издала почти счастливый смешок.

– Ребят, я вернулась! – заговорила она привычным бодрым голосом, но он треснул на середине фразы. – Простите, Самайнтаун сожрал интернет, но ваша девочка снова онлайн. Мы где-то в кукурузном лабиринте, да, я знаю, вы наверняка переживали за меня...

Комментарии на экране посыпались так быстро, что Нина, стоя рядом, успевала выхватывать только отдельные строки.

«Где стремный мужик с коляской???»

«это постанова? скажи честно»

«не выключай, тебя в рекомендации закинуло»

«она щас заплачет лол»

«камера на тыкву-гида пж»

Кэндис нахмурилась, приближая телефон к лицу.

– Эй, вам совсем неинтересно, в порядке ли я вообще? Я же только что... – Она осеклась, глядя на счетчик зрителей. – Офигеть.

Нина невольно посмотрела туда же. Число росло скачками. Сначала несколько тысяч, потом десятки, потом сразу сотни тысяч, будто кто-то накручивал счетчик буквально одним пальцем.

– Это глюк, – сказала Кэндис, и губы у нее сами собой растянулись в улыбке, хотя глаза оставались испуганными. – Это точно глюк. У меня столько никогда не было!

– Приятно быть знаменитой, правда? – весело произнес Ламп, распахивая ворота ржавого забора шире и с поклоном пропуская девушек внутрь, в заросли кукурузы высотой с человеческий рост. – Именно так и должно выглядеть хорошее Взращивание, дорогие мои.

Нина с трудом переставляла ноги, держалась за Мару теперь не потому, что боялась, что та потеряется, а чтобы не потеряться и не развалиться где-нибудь по пути самой. Боль в руке после реки не прошла, только стала глуше и глубже. Она сидела теперь не в запястье, а где-то под локтем, распирала изнутри, будто росток нашел там новое место и принялся пускать корни. Нина не решалась снова смотреть под рукав. Ей хватило того, что она чувствовала: тонкое шевеление под кожей, горячее, липкое, почти довольное. В ней теперь что-то жило.

Внутри лабиринт сначала выглядел почти нормально. Утоптанные дорожки, солома под ногами, таблички с указателями, деревянные тыквы на кольях. На одной лавочке лежала забытая соломенная шляпа, на другой – детская с помпоном. В другое время Нина решила бы, что они попали в обычный сезонный аттракцион после закрытия, куда полезли пьяные идиоты ради фотографий.

Но все стрелки на табличках, поняла вдруг она, указывали на них и остановившегося впереди Лампа.

А кукуруза шуршала без ветра.

– Не нравится мне это, – сказала Кэндис, уже не пытаясь скрыть дрожь в голосе, но телефон все равно держала перед собой. – Ребят, вы тоже слышите? Какое-то... пение?

Комментарии продолжали нестись.

«иди на свет»

«не иди на свет»

«покажи руку»

«где остальные?»

«КЭНДИС ТЫ УЖЕ В НОВОСТЯХ»

«после смерти всегда залетает лучше»

– Что значит «после смерти»? – Кэндис почти впечаталась лицом в экран от прочитанного. – Какой еще смерти?! Кто это пишет?!

– Может, боты, – выдавила Нина.

Собственный голос показался ей чужим. Не потому что она верила в ботов, а потому что мозг отчаянно искал и цеплялся за слова из нормальной жизни. Боты. Глюк. Накрутка. Постановка. Любое слово, не предполагающее, что интернет на телефоне Кэндис показывал то, чего еще не случилось.

Мару молчала. Она шла чуть впереди Нины и внимательно всматривалась в кукурузные ряды. В какой-то момент она вновь сняла рюкзак с плеча и перекинула его на грудь, как щит.

– Сейчас начнется, – сказала Мару наконец очень тихо.

Нина не успела спросить.

Впереди загорелся огонь.

Сначала просто теплое пятно между стеблями, потом языки пламени, прыгающие выше, чем должны были в закрытом лабиринте, потом дым, сладковатый и густой. Где-то за кукурузой хлопнули ладони. Один раз. Второй. Третий. Пошел ритм, неровный, но радостный, как на деревенском празднике, где все уже выпили и никто не попадает в такт.

Кэндис подняла телефон повыше.

– Вот это контент, – прошептала она с таким облегчением, будто огонь отменял реку, Артура, стариков и исчезнувшую женщину. – Вот это уже достойно такого количества лайков!

Под трансляцией уже было больше восьмисот тысяч зрителей. Цифра дергалась, росла, падала на пару сотен и снова взлетала. Комментарии шли сплошной белой стеной.

«не останавливайся»

«мы все видим»

«улыбнись»

«глаза крупнее возьми»

«ее щас заберут»

«жаль, красивая была»

Кэндис зашла глубже в кукурузу и, улыбаясь во весь рот, повернулась к Нине и потрясла в воздухе телефоном, хвалясь растущим числом. Количество подписчиков там уже перевалило за девятьсот тысяч.

Девятьсот двадцать.

Девятьсот сорок.

Девятьсот семьдесят.

Нина вдруг ясно увидела в ней не идиотку в белой шубке и блестящих колготках, а человека, которому всю жизнь было мало чужого внимания, а теперь ему дали ровно то, чего он просил, только то была наживка. А под ней – острый, такой же ржавый, как ограждение за их спинами, крюк.

Костер впереди вспыхнул выше.

Мару первой увидела тех, кто стоял вокруг него. Не сказала ничего, но Нина догадалась по ее исказившемуся лицу и повернулась следом.

На вытоптанной площадке посреди лабиринта горело чучело. Высокое, в старом мужском пальто, набитое соломой, с тыквой вместо головы. Тыква трескалась от жара, из прорезанных глаз тек оранжевый сок. Вокруг чучела кружили люди. Сначала Нина узнала пожилую пару из лавки. Они держались за руки, как тогда у фотоальбома, и двигались мелкими танцевальными шагами, по-стариковски аккуратно, будто боялись наступить друг другу на ноги. Только глаз у них не было. Вместо них в лицах темнели пустые круглые провалы, а внутри каждого дрожал маленький оранжевый огонек.

Рядом с ними шел Артур. Мокрый, с прилипшей к голове серой шапкой, он прижимал к груди ребенка. Ребенок был завернут в синее одеяльце, и крошечное лицо над ним тоже смотрело пустыми глазницами. С другой стороны Артура кружилась женщина с длинными волосами, в ночной рубашке, тяжелой от воды. Нина поняла, что это Ребекка, прежде чем успела подумать, откуда знает имя. Женщина улыбалась Артуру так же мягко, как он улыбался ей, и оба качали безглазого младенца в такт хлопкам.

Дальше Нина заметила женщину в вуали. Черная сетка уже не закрывала ей лицо, потому что закрывать было нечего: глаза исчезли, щеки провалились, рот растянулся в виноватой улыбке. Рядом с ней плясал невысокий мужчина в засаленном жилете. Даже без глаз он умудрялся выглядеть недовольным. Он дергал женщину за локоть, задавал темп, и та торопливо переставляла ноги, будто опять боялась не успеть к ужину.

– Миллион, миллион! – заверещала, пялясь в свой телефон, Кэндис. – У меня только набрался миллион подписчиков! Я реально сделала это!

Комментарии посыпались еще быстрее. Нина неотрывно смотрела на дьявольский хоровод, но откуда-то знала, что за комментарии вспыхивают на экране обернутого в розовый чехол смартфона, будто кто-то рисовал их на изнанке ее век.

«поздравляем с миллионом»

«теперь умри красиво»

«КЭНДИС ЛАВЛИ 2001–2026»

«я подписался после нарезки с глазами, это был треш, два дня спать не мог»

«это лучший последний стрим»

«а похороны когда? Прийти каждый может?»

«не закрывай глаза»

Последний комментарий повторился. Потом еще раз. Потом десятки раз, пока весь экран не заполнился одной фразой.

«НЕ ЗАКРЫВАЙ ГЛАЗА».

Кэндис подняла голову.

Из кукурузы вышли пугала.

Не люди в костюмах. Не аттракционные фигуры на палках. Пугала – безобразные, в старых рубашках, дождевиках, чужих пальто, с мешковиной вместо лиц и соломой, торчащей из рукавов. Двигались они плохо, дергано, но быстро. Одно оказалось за спиной Кэндис, другое – сбоку, третье перегородило путь назад.

– Нет! – вскрикнула Кэндис, отступая к Нине. – Нет-нет, это уже не смешно, уберите их! Вы слышите? Уберите!

Телефон она все еще держала поднятым.

Пугало в старой клетчатой рубашке схватило ее за локоть. Кэндис ударила его свободной рукой, ругаясь уже безо всякой блогерской подачи, обычной полной ужаса бранью. Второе пугало вцепилось в ее белую шубку и рвануло так, что искусственный мех полез клочьями. Третье, самое низкое, с детскими ботинками на соломенных ногах, ухватило телефон и развернуло камерой к ее лицу.

– Помогите! – завизжала Кэндис. – Нина! Помоги, твою мать!

Нина дернулась к ней.

Мару не хватала ее за рукав, не останавливала привычным «нельзя». Она просто встала перед Ниной лицом к лицу, очень близко, и посмотрела так, что Нина сама остановилась.

На площадке у костра хоровод ускорился. Старики хлопали, Артур качал ребенка, женщина в вуали плясала с Виктором. Огонь в их пустых глазницах разгорался ярче.

– Расти, расти! – радостно крикнул Ламп, хлопая в ладоши. – Ну же, Кэндис Лавли! Умри ради лайков и мечты!

Пугала потащили Кэндис к чучелу. Она упиралась сапогами в землю, но каблуки прорывали солому и не держали. Телефон, зажатый в соломенной руке, снимал ее лицо крупным планом: размазанная тушь, рот, открытый в крике, глаза, круглые от ужаса.

– Не надо! – кричала она уже не Нине, а в камеру. – Ребят, вызовите полицию! Пожалуйста! Я не хочу, я не...

Одно пугало достало из рукава что-то тонкое и блестящее. Не нож даже – обломок ржавой жестянки, заточенный с одного края. Кэндис увидела его и закричала так, что Нина почувствовала этот крик не ушами, а зубами. Пугала прижали ее к деревянному столбу рядом с горящим чучелом. Кто-то из хоровода – кажется, старик из лавки, все еще в своем дождевике – подался вперед и аккуратно, почти ласково, раздвинул ей веки пальцами.

Нина не стала ждать, что будет дальше. Она схватила Мару за руку и бросилась бежать.

Рука взорвалась болью сразу, но Нина уже не остановилась. Боль приходилось тащить вместе с собой, как сломанную конечность или тяжелую сумку. Кукуруза била по лицу, сухие листья резали щеки, под ногами хрустели стебли, земля проваливалась комками. За ее спиной Кэндис пронзительно визжала, Ламп смеялся и выкрикивал что-то бодрое, как ведущий на конкурсе, а телефон, кажется, продолжал снимать, потому что голубой свет еще долго прыгал между стеблями.

– Сюда! – выдохнула Мару, вырвавшись вперед.

Она не спрашивала разрешения, не ждала, пока Нина согласится. Просто выбрала проход, потом еще один, потом резко пригнулась под связкой кукурузных листьев, как будто знала, куда идти, и Нина впервые в жизни, спотыкаясь, доверяла ей. В какой-то момент сзади донесся голос Лампа:

– Дамы, вы сбились с маршрута! Вернитесь, пожалуйста!

Он не бежал, и от осознания этого становилось только хуже. Потому что если хищник сразу не бежит, значит, он попросту знает, что легко догонит. Его шагов Нина не слышала, только шелест – сухой, ровный, то справа, то слева, то как будто прямо впереди. Свет его неоновой головы вспыхивал между рядами короткими оранжевыми всполохами.

Нина хотела крикнуть ему что-нибудь в ответ, например, чтобы он сгорел в аду, то есть в Самайнтауне, – но воздуха не хватало даже на вдох. Мару бежала почти бесшумно, будто кукуруза расступалась перед ней, но Нина продиралась через ряды тяжело, грубо, цепляясь пальто за сухие листья. Больная рука начала распухать под рукавом. Ткань натянулась, запястье стало толстым, чужим, горячим. Внутри что-то росло уже не тонкой жилкой, а стеблем, грубо проталкивающимся между мышц.

Она продержалась еще несколько шагов и упала.

Красная варежка выпала из кармана и отлетела к кукурузному стеблю, но Нина даже не потянулась за ней.

– Вставай! – приказала Мару, приседая рядом.

Голос у нее был спокойнее, чем должен был быть. От этого Нине стало еще страшнее.

– Не могу.

– Можешь!

– Нет, Мару! Рука...

Она попыталась закатать рукав зубами, но ткань уже врезалась в распухшую кожу. Мару сунула руку в карман худи и достала длинный узкий осколок зеркала.

Нина уставилась на него, забыв на секунду даже о боли.

Вот, значит, что она тогда подобрала в лавке. Не просто присела у разбитого зеркала, не просто смотрела в осколок так пристально, будто увидела там что-то важное. Взяла. Спрятала. Пронесла с собой через реку, через Лампа, через весь этот чертов город – и ни разу не выдала себя.

– Ты украла его, – выдохнула Нина.

Мару фыркнула коротко, зло, почти по-детски, но оправдываться не стала. Оно и не было нужно – Мару только что, возможно, благодаря тому спасла их обеих.

Она уселась рядом, положила Нинину руку себе на колени и принялась отдирать рукав от кожи. Ткань прилипла, хотя крови еще не было. Под ней запястье раздулось, побагровело, а желтый стебель проступал уже не линией под кожей, а настоящим узором: зерно, росток, два листа, тонкий стволик, на конце которого набухал маленький колосок. Не нарисованный. Не светящийся ожог. Он шевелился в мясе, приподнимая кожу изнутри.

Нину затошнило.

– Закрой рот, – велела Мару. – Или язык откусишь.

И протолкнула острие осколка вглубь.

Нина закричала так, что горло сразу сорвало. Боль оказалась не похожей на ту, что давал Ламп. Не горячая волна, не выкручивание суставов, не живой росток под кожей, а простая, человеческая, мясная боль: стекло вошло в кожу, пошло вдоль запястья, подцепило тонкий край. Нина дернулась, инстинктивно пытаясь вырвать руку, но Мару навалилась на нее всем весом, прижав предплечье коленом к земле.

– Терпи, – бросила она, не поднимая глаз. – Знаю, звучит невозможно, но постарайся не дергаться.

Нина вцепилась свободной рукой в кукурузные стебли. Сухие листья порезали другую ладонь. Она зажмурилась, но от этого стало только хуже: в темноте боль сделалась огромной, белой, бесформенной. Осколок скреб по живому, отделяя кожу от того, что под ней успело пустить корни. Нина забилась, ударилась затылком о землю, прикусила язык и почувствовала во рту кровь.

Мару работала методично.

Эта мысль ошеломила Нину едва ли не больше, чем все происходящее вокруг: Мару не плакала, не извинялась, не металась, не резала куда попало. Она двигала осколок короткими уверенными движениями, придерживая кожу двумя пальцами, как будто уже делала что-то подобное. Как будто знала, где подцепить, где нажать, где не дать стеклу соскользнуть. Нина вспомнила бледные хаотичные штрихи на руках сестры, мелкие следы укусов, год молчания после леса, ее слова: «Съели, почти съели меня». Вспомнила и вдруг поняла, что Мару не боится не потому, что ей не страшно.

А потому, что она уже видела, как тело разделывают заживо. Она никогда не врала своей сестре.

– Почти, – выдохнула Мару сквозь зубы.

Нина замотала головой, не зная, просит ли остановиться или продолжать. Из горла рвался сип. Она уже не кричала, только хрипела, пока Мару поддевала последний край.

Кожа отошла.

Мару отбросила маленький лоскут в сторону вместе с проросшим в ней знаком. Маленький лоскут упал на землю, свернулся, как мокрый лист. Желтый колосок на нем дернулся, выпустил тонкие белые корешки и истлел.

Нина лежала, тяжело дыша, глядя в темное небо между кукурузными листьями. На секунду ей показалось, что получилось. Боль стала чище. Обычнее. Запястье горело открытой раной, но внутри больше ничего не шевелилось.

– Вставай. – Мару поднялась первой, вытирая окровавленные пальцы о худи. Осколок зеркала она снова зажала в кулаке. – Сейчас. Пока он...

Нина попыталась подняться.

И снова упала.

Сначала она подумала, что просто не держат ноги. Потом посмотрела на руку.

В открытой ране, прямо среди сухожилий и алого мяса, стремительно проступал и наливался тот же узор. Зерно. Росток. Два листа. Стебелек. Колосок. Теперь он уже не светился под кожей, потому что кожи не было. Он сидел глубже, в ней самой, вплетенный в сухожилия и мышцы, аккуратный и яркий, как вышивка по сырому мясу.

Мару застыла.

– Нет, – выдавила она и наконец-то заплакала.

Из кукурузы донеслось знакомое электрическое жужжание. Нина даже не подняла голову. Силы ушли все – на бег, на боль, на глупую надежду, что кусок кожи можно срезать, как бирку с новой одежды.

– Мару, – сказала она. – Посмотри на меня.

Мару стояла над ней с осколком в руке, вся перепачканная сестринской кровью. Рыжие волосы выбились из хвоста, на щеке чернела полоса земли, но глаза оставались живыми. Огромными. Сердитыми. Упрямыми.

– Я не уйду, – сразу отрезала Мару, будто Нина уже попросила.

– Ты должна.

– Ни за что! Если нужно, я потащу тебя!

Мару попыталась схватить Нину за плечи в подкрепление своих слов. Нина застонала, когда рука снова дернулась, но не позволила сестре поднять себя. Здоровой рукой она поймала Мару за ворот худи и притянула ближе.

– Послушай! Я оставила тебя тогда, потому что не хотела, чтобы ты была моей сестрой! – вскричала Нина.

Мару перестала бороться.

Шелест Лампа приближался, но в эту секунду Нина почти не слышала его. Только дыхание сестры: быстрое, рваное, синхронное с ее. И чувствовала собственную кровь во рту, а под дрожащими пальцами – сухую, трущуюся кукурузу.

– Я оставила тебя под орешником и ушла смотреть мультики, – продолжила Нина, глядя прямо в ее лицо, весьма миловидное, если бы не безумие. Мару всегда была симпатичнее ее, но дело было не только в этом. – Я хотела только смотреть мультики и все, ничего больше не делать. Не купать тебя, не кормить тебя, не гулять с тобой, пока мама с папой на работе... Я всегда хотела быть единственным ребенком и жить припеваючи, но сначала ты была маленькой и неудобной, а потом... все еще неудобной. Вот зачем я привезла тебя в Самайнтаун. Я хотела, чтобы мне снова жилось легко, как до твоего рождения.

Мару заплакала молча. Слезы просто побежали по грязным щекам, оставляя светлые полосы.

– Не надо, – прошептала она. – Перестань...

– Мое настоящее желание, – перебила Нина, чувствуя, как что-то теплое поднимается по руке выше, к плечу, – это остаться без тебя. Слышишь? Так что убегай. Будь собой. Такой, какой ты хочешь быть. Хоть с феями, хоть без них. Хоть странной, хоть плаксивой, хоть какой угодно. Только живой.

Мару зажала рот ладонью, размазывая по губам кровь Нины, что осталась на ее пальцах.

– Я не хочу...

– Захочешь. Потом. Назло мне. Сделай это назло мне, как я назло тебе съедала все вкусные конфеты и оставляла только мерзкую лакрицу, ладно?

Она попыталась улыбнуться, но получилось, кажется, плохо, потому что Мару всхлипнула громче.

– Беги, – повторила Нина одними губами, и Мару наконец-то сделала это: поднялась на подгибающихся ногах в мятых джинсах с налипшей на щиколотки грязью и, давясь рыданиями, скрылась среди кукурузных стеблей.

Оказывается, до этого Нина не знала, как ощущается облегчение на самом деле.

Она позволила себе распластаться на спине поверх промерзшей, укрытой соломой земли, а затем поднесла к глазам изрезанную руку. Колосок в ране раскрылся еще шире. От него вверх, под кожу предплечья, уходили тонкие желтые жилки. Они уже не причиняли такой резкой боли. Это было хуже: тело начало привыкать.

– Я дошла до конца, – сказала она тому, чья тень уже закрыла над ней черный бархат неба. – Экскурсия окончена, неоновый ублюдок.

Горящая тыквенная вывеска потрескивала, оранжевый свет бегал по болтам, по помятому металлу, по зубчатой улыбке. Пахло разогретой пылью, сухой кукурузой и чем-то мясным, уже начавшим подгорать. Нина хотела плюнуть ему в лицо, но не была уверена, что слюна долетит. Сил практически не осталось.

– Мару ушла, – прохрипела она. – У нее не было метки. Она не участвовала. Оставь ее в покое.

Мистер Ламп молча присел рядом, аккуратно подобрав полы пальто, чтобы не испачкать их в той крови, что лужицей уже натекла вокруг Нины из открытой раны.

– Сейчас я в любом случае работаю с вами, – заверил Ламп. – К каждому гостю нужен индивидуальный подход. Гость лежит – я наклоняюсь. Гость бежит – я бегу следом. Гость дозрел – я собираю.

Нина сомкнула веки, но все равно каким-то образом продолжала видеть: костер, хоровод, Артур с ребенком, старики, женщина в вуали и Кэндис, присоединившаяся к ним, хохочущая, тоже танцующая. И все без глаз.

– Последняя остановка – Пир.

– Разве она называется не Взращивание? – хмыкнула Нина.

– Не для вас. Вы взросли, как только сошли на вокзале с поезда, – пояснил Ламп, поднимая ее раненую руку двумя пальцами и с интересом разглядывая колосок в ране. – Жатва была в отеле, когда вы сорвали с двери мою листовку. Пир – сейчас.

Он раскрыл рот.

До этой секунды Нина все еще думала, что это никакой не рот вовсе, а просто неоновый рисунок. Так оно и было прежде. Но теперь зубчатая линия на вывеске разошлась по шву, металл выгнулся внутрь, как крышка старой печи, и за оранжевым светом открылась черная влажная глубина. Там что-то двигалось. Не язык, не зубы, не горло – скорее множество мелких крючков, покрытых сажей и слюной. Они шевелились рядами, цепляясь друг за друга.

Нина закричала.

Кукурузное поле ответило веселым шорохом.

Он пожирал ее медленно. Не заглотил, не разорвал одним движением, как она в сердцах надеялась, чтобы умереть быстро и без лишней боли. Нет, Ламп смаковал. Сначала он прижал ее к земле, будто проверял спелый плод на мягкость, потом склонился к плечу и откусил через пальто, ткань, кожу. Нина попыталась оттолкнуть его здоровой рукой, но пальцы провалились в сухую мешковину пальто, нащупали солому, волосы, что-то липкое и теплое. Нина очень быстро сорвала голос и больше уже не могла кричать. Воздух выходил рывками. Перед глазами прыгали оранжевые пятна, сквозь них она видела вдалеке костер.

Он все еще в центре поля. Настоящий, высокий, трещащий. Вокруг него кружились люди. Много людей. Те, кто был на экскурсии, и те, кого Нина никогда раньше не видела. Таких, как они, было много, и будет еще больше.

В мире всегда полно идиотов.

Кукуруза шуршала в такт, пока Ламп ел.

Сначала Нина перестала чувствовать ту самую руку, на которой раскрылся колос. Потом ноги, сначала стучащие в агонии по земле, а затем отнявшиеся. Потом боли стало так много, что она перестала помещаться в теле и больше не концентрировалась в одном месте, а обуяла пламенем все ее существо. Нина, вопреки страданиям, снова думала о Мару. Не как о девочке под орешником, не как о больной сестре, не как о причине, по которой ее жизнь пошла вкривь и вкось. О Мару, которая все еще, наверное, бежит по бесконечному кукурузному полю на тот мелодичный перезвон из леса на его краю, который вдруг стал долетать до Нины обрывками. Или мерещиться.

Метка на запястье, теперь ярко-ярко оранжевая, горела ровно.

Потом Ламп занялся ее грудной клеткой, вывернув ту наружу, и поле перевернулось.

* * *

– Трындец, – сказал кто-то на той стороне блаженной и холодной тьмы. – Вот прям трындец, вообще-вообще трындец. Блин, как мы опять не успели?!

Нина не сразу поняла, что еще слышит. Звуки доходили плохо, будто через воду. Она лежала на боку, щекой к земле, пропитанной чем-то, что пахло солью и железом.

– Он ушел, – ответил второй голос. Спокойный, усталый и очень юный, как ей показалось. – Не понимаю, как ему каждый раз это удается...

– Ну, потрясающе. Мне теперь закапывать опять? Да тут работы до утра, вон их как разбросало! Эй, а давай монетку подбросим. Орел – я копаю, решка – ты. Только не вздумай снова врать, что у тебя остались срочные дела в городе! У тебя они всегда и все срочные, когда лопата появляется.

– Франц.

– Что?

– Помолчи минуту.

Тот, кого звали Франц, послушался, но явно не из уважения. Просто тоже осматривал то, что осталось от них всех на поле.

Нина не могла повернуть голову, зато смогла открыть хотя бы один глаз и посмотреть на них в ответ. Мир собирался по кусочкам: обгоревшие стебли кукурузы, стоптанная земля, чей-то сапог без ноги, телефон Кэндис с треснутым экраном. И двое людей над ней – нет, вернее, какой-то чудик с тыквой вместо головы и в рюшах, снимок которого она видела, кажется, в брошюре, и... вампир? А может, просто слишком бледный брюнет с двумя торчащими клыками, прической-медузой и темно-оранжевыми глазами, брезгливо и скептически сощуренными.

Нину уже и саму воротило от оранжевого цвета.

– Да тут не тело, а одно название... – пробормотал Франц уже тише, постукивая по подбородку длинными пальцами в металлических колечках. – Половина, даже треть. Не понимаю, как она до сих пор жива. Жива же, да? Моргает вон.

Тыква наклонилась ближе. К счастью, в этот раз настоящая, обычный крупный овощ с вырезанной улыбкой и треугольниками глаз, в которых не было видно ни глаз настоящих, ни какой-либо иной части лица.

– Душа еще держится, – произнес Хранитель Джек. – Что-то ее сильно беспокоит.

– Может быть, то, что ее заживо сожрал демон?! Такими темпами туристический поток сойдет на нет, этот черт хавает по семь человек в неделю, – запричитал Франц. – Я все понимаю, мы клялись всех жителей Самайнтауна защищать, даже если они косячат, но меру-то надо знать! Тех, кто видел и не сообщил тебе, что очередная толпа галлюцинирующих зомби круги по городу наматывает до отупения, а потом пешком идет всю ночь к полям за двадцать километров за неоновым мотылем, я бы тоже наказал. Жуть берет, как представляю, что эти люди под гипнозом своей очереди на съедение ждали, как баранье стадо! А потом еще сами лезли к нему в рот...

Джек ничего не ответил. Тыква так близко к лицу Нины оказалась, что они прижались лбами. Она хотела спросить про Мару, но удалось лишь пошевелить разорванными губами. Джек, однако, каким-то образом понял все без слов:

– Твоя сестра? – спросил он. – В последний раз ее видели у леса. Скорее всего, укрылась во владениях Неблагого двора. Сейчас октябрь, врата открыты.

– Девчонка к плотоядным феям Титании сбежала?! – встрял Франц, как будто Джек с ним говорил. – Даже не знаю, что хуже. Ну, зато этот фонарный людоед туда нос не сунет. У него от их колокольчиков проводка встает дыбом.

– Мы ее найдем и вернем.

Франц фыркнул и выпрямился, с хрустом разминая позвоночник, прежде чем переступить через ворох чего-то красно-белого, пушистого, похожего на заляпанную клубникой шубку Кэндис.

– Не давай обещаний, которые не сможешь сдержать, – проворчал он, тыкая в эту кучу подобранной сухой палкой и кривясь. – Даже тем, кто лежит на смертном одре. Да и нам есть чем заняться, помимо поисков девчонки... Твой фанат скоро опять проголодается.

– Мой фанат? – передернулся и обернулся Джек.

– Ну, все-таки эту вывеску демон под тебя выбрал, – хмыкнул Франц. – Тыква, улыбочка, свет внутри. Фанфики, небось, тоже пишет.

Джек замолчал, глядя на поле. За его тыквенной головой Нине было видно больше, чем хотелось бы: вытоптанная дорожка между рядами, обрывки чужой одежды, пустая детская коляска, которая все-таки была здесь, на поле, а не на дне реки. Перевернутая, с сухой землей в колесах. На ручке висел белый носок с желтой уточкой. А еще там было много тел, вернее, того, что от них осталось: руки, ноги, головы... И все надкушенное, пожеванное, порванное на мелкие уродливые тряпки.

– Господи, да у него тут шведский стол, – донеслось вместе с присвистываем откуда-то справа. – Старики, мужик с коляской... О, Кэндис Лавли! Я как-то подписался на ее блог, но слишком много самолюбования. А где черная бабка? А, нашел. Ого, у нее были титановые тазобедренные суставы! Прям терминатор.

Джек не смотрел туда. Он смотрел на Нину.

– Сейчас станет легче, – пообещал он.

Нина больше не боялась. Только надеялась, что Мару и вправду добралась леса и населяющих его фей.

Хотелось верить, что в этот раз они спрячут ее получше.

Затем над ней скользнула тень, а затем удлинилась и сложилась в форме косы. В ее лезвии лежала ночь, беззвездная и чистая, и там, в гладком сверкающем краю, Нина увидела свое отражение: обглоданный череп, кровь на губах, один уцелевший глаз. Последним, о чем она подумала, было: «Ого, а ведь правду говорил мистер Ламп! Коса у Хранителя Джека такая острая и прекрасная...»

Жизнь Нины оборвалась с одним единственным ее взмахом, и где-то в лесу раздался печальный звон колокольчика.

Фауст Грин

Поцелуй банальности

Рассказ по роману «Благие негодники»

– Ваше высокопреосвященство Сайлас, вы правда планируете ехать один?

Епископ потер черную повязку на левом глазу и скривился:

– Да. И я ещё раз напомню, что это – призыв к действию, Стефано.

– К действию какого характера? – вежливо поинтересовался молодой священник.

– Крестовый поход объявлю! – воскликнул епископ. – Господи, Стефано, ты мне час отчитываешься о ситуации, мы уже вроде как решили, что в Мир придется ехать мне. Не задавай лишних вопросов! Оп, оп, оп, оп! – скомандовал мужчина и постучал кулаком по столу. – Бегом, визу давай оформляй мне, дипломатическую миссию, как там это всё у вас называется.

– Это называется... – начал было священник, но встретился с разъяренным взглядом епископа. – Это называется «я пошел».

* * *

Новоявленный епископ Римско-католической церкви, глава отдела по контролю и защите магических существ отец Сайлас Вогеле уже практически полгода не выбирался никуда из Рима. Бумажной работы навалилось столько, что он проклинал тот день и тот час, когда согласился заменить на этом посту свою предшественницу.

А кроме этого, сам Сайлас добавил себе хлопот, организовав отдел, который занимался изучением банальности – силы упрощения мира, античудес. Не то чтобы до Сайласа никто не изучал банальность и как она распространяется, просто у него был в этом личный интерес.

И когда Сайласу пришел отчет, что в небольшом городке Беларуси волшебное существо из древнего рода внезапно стало очеловечиваться, забаналиваться, епископ решил лично разобраться с этим делом.

Из автобуса отец Сайлас вылез весьма помятым. Отец Стефано, в силу своей наивности и неопытности, решил, что лучшим путешествием для начальника может стать автобусный тур. Из Рима в Берлин, затем из Берлина в Варшаву, а потом из Варшавы в Гродно. По мнению Стефано, это помогло бы епископу развеяться, повидать старых друзей и стать более снисходительным. На деле, если бы прежние способности всё ещё были при нём, отец Сайлас просто сгорел бы от ярости. Теперь, пересекая границу, уставший епископ даже решил не бесить пограничников, как прежде.

Епископ осмотрелся. Где-то вдалеке от автовокзала лаяли собаки, куда-то тащился с огромными баулами похмельный бомж, женщины тянули недовольных детей в школу. Все мелькавшие в округе люди мало походили на кого-то из хранителей города. Да и на небанальных, по правде говоря, тоже не тянули. А ведь Гродно был не простым городом: одним из тех, где старались селиться волшебные существа. Скорее всего, как рассудил отец Сайлас, они селились за пределами района автовокзала.

Епископ надел на плечи рюкзак и двинулся в сторону центра города. Однако его не покидало ощущение, что за ним кто-то наблюдает.

Из переулка легендарная «двадцать четвертая» «Волга» черного цвета и перегородила дорогу. Из неё высунулся водитель: коротко стриженный мужчина с озорными добрыми глазами, ухоженной бородкой в стиле вымерших хипстеров и залакированными светлыми волосами. Он посмотрел на епископа и улыбнулся. Тот, естественно, заметил в этой улыбке не человеческие клыки. И поспешил влезть в машину.

– Какое ретро, – начал разговор отец Сайлас.

– Зато надежная, корабль дорог, – ответил водитель. – Вы голодны, отец?

– От драников не отказался бы. Говорят, в Белоруссии самая лучшая в мире картошка!

– Ещё раз назовёте нашу страну Белоруссией, отец, и пойдёте до Мира пешком. Мы в Беларуси, – доброжелательно огрызнулся вампир.

Епископ закатил глаза. Всё, что он знал об этой стране, было почерпнуто из русскоязычных мемов.

– Ну простите, виноват, – отмахнулся Сайлас.

– Вы неискренни, – пожурил водитель. – Могли бы не извиняться, раз вам пофиг.

Отец Сайлас хотел возразить, но вампир продолжил:

– Если надеетесь, что, отказавшись от завтрака, быстрее избавитесь от моей компании, – сожалею, но нет. Нам с вами предстоит провести много дней вместе.

– А вам говорили, уважаемый упырь, что читать чужие мысли без разрешения неэтично?

– Да, но когда живешь несколько сотен лет, у тебя появляется своя этика, – простодушно ответил вампир. – Я должен был удостовериться, что передо мной правда епископ и глава отдела по контролю магических существ Ватикана.

– Ну, за ваш интерес я штраф выпишу и хранителю города пожалуюсь, – парировал отец Сайлас. – На чьё имя штраф выписывать?

Вампир вздохнул:

– Афанасий Иванович Вяземский. Хранитель Витебской области. Один из рыцарей Ордена Дракона, если отдел по контролю и защите магических существ Ватикана ещё помнит свои истоки. Я надеялся, что нам пришлют кого-то более погружённого в историю, отец.

– Нет, вам достался я, Афанасий. И мне некогда изучать, какие ордена что создавали. Я тут делом занимаюсь. Штраф я вам всё равно выпишу. А раз вы ещё и рыцарь в прошлом, то штраф будет в двойном размере.

Глаза вампира округлились от такой наглости.

– Отец Сайлас, возможно, вы хотели сказать что-то другое... – начал было он, вспомнив, что епископ иностранец, а русский язык не самый лёгкий в изучении.

– Всё я правильно сказал, Афанасий. Вам необходимо будет уплатить за нападение, так сказать, на представителя Церкви – организации, которая поддерживает баланс между потусторонним и этим миром.

– Но ведь я, по сути, один из основоположников вашей организации! Какого хрена?! – выругался вампир и гневно просигналил впереди стоящей машине.

– Если вы основоположник нашей организации, то за пятьсот лет вполне могли накопить приличную сумму, чтобы штраф был для вас копейками.

– Может, я и накопил эту самую приличную сумму, но вы первый представитель Церкви, кто решил меня оштрафовать. Вы или ваша семья в раскулачивании не участвовали, случайно?

– Да нет, – пожал плечами епископ, – я вообще в этом мире второй год.

– А-а-а... Так это о вас мне рассказывал братец Рене. Демон, который вселился в тело священника и волею судеб в этом теле и остался.

– Ну, волею судеб демонических способностей у меня почти не осталось, – развел руками епископ.

– Значит, вас тоже поцеловала банальность? И вы поэтому здесь? Хотите вернуть себе силы?

– Не совсем поэтому, мне и без сил неплохо живется. Да и банальность меня не трогала: я потерял силы по другой причине. Раз вы спросили про банальность, может быть, поговорим о деле?

Вампир направил машину в сторону выезда из города.

– Да уж, это всяко лучше, чем спорить с вами о штрафах, отец, – усмехнулся вампир. – Итак, семейство байев, проживающее возле Мирского замка. Дочка, двадцать три года, без видимых причин впадает в банальность. Случай похож на тот, что произошел несколько лет назад в России, в Санкт-Петербурге, когда одна из Яг достигла банальности. Та же симптоматика. Отрицание своей сущности, отказ от волшебства. Тот же возраст.

– Отказ был совершен в пользу кого-то? – спросил епископ.

– Если вы имеете в виду, не замешаны ли здесь карты таро, которые забирали силу у существ и передавали их людям, то нет, не замешаны. Мы первым делом проверили, не занесло ли часть той проклятой колоды сюда.

Епископ смотрел в окно, за которым постепенно серел разноцветный осенний мир. Стал накрапывать мелкий дождь, и капли стекали замысловатыми узорами по стеклу.

– А вы говорили с девочкой?

– Меня она уже не видит, как и своих родных.

Священник скривился, словно что-то вспомнил.

– А байи – кто это?

– Это такие существа наподобие домовых, довольно древние. Они не опасны, обычно убаюкивают детей песнями и охраняют дома. Могут вредничать, но всего лишь прячут ключи. В отличие от домовых ростом могут достигать до ста семидесяти сантиметров, что позволяет им вести человеческую жизнь, – как по учебнику ответил вампир.

– Ну, то есть это домовые-переростки.

– Потрясающая наблюдательность, отец. Но нет, домовой – он почти в любом доме заводится, а вот бай – только в тех, где под порог мертвеца закапывали. По местным поверьям, так надежнее, чтобы дом кто-то из родственников охранял.

– И сколько раз нужно кого-то из родственников прикопать?

– Одного вполне хватает. Можно кого-то старшего из рода, а можно ребеночка некрещеного, мертворожденного.

– О! – обрадовался епископ. – Я такое видел: в «Ведьмаке» Игошу так закапывал! Ты играл в «Ведьмака»?

Вампир поднял глаза к потолку. Этот болтливый священник его раздражал. Однако постарался ответить вежливо:

– Мне не очень интересно играть за ребят, которые охотятся на чудовищ.

– Сочувствуешь существам?

– Нет, я много лет сам был охотником на чудовищ. Поэтому все эти фильмы-книжки-сказки для меня не более чем забавная пафосная комедия.

– Что ж, неплохой тандем получается, упырье. Бывший вочеловечившийся демон, который стал священником, и чудовище, которое охотилось на чудовищ, но затем решило их защищать. Просто два Марти Сью на выезде.

– Кто? – не понял вампир.

– Парень, тебе пятьсот лет, ты не знаком с массовой культурой?

– Я не обязан разбираться в том, что меняется раз в десятилетие, – отрезал вампир.

Через несколько часов черная «Волга» въехала на территорию небольшого городка Мир. Заметив замок, возвышавшийся на холме, бывший демон воскликнул:

– Вот это я понимаю приём, в замках я давненько не останавливался! Этот тебе принадлежит, Афанасий?

Но вампир просто обогнул замок и поехал дальше. Остановился возле небольшого двухэтажного дома на самом краю поселка.

Афанасий вышел из машины, достал из кармана небольшой флакон и вылил его на порог. Сайлас ощутил, что за дверью дома кто-то проявился.

Дверь со скрипом отворилась, и гостей встретили пышная женщина лет сорока пяти и довольно мило выглядящий на её фоне худющий мужичонка.

– Заходи, Афонька. И вы, гражданин священник, тоже проходите, располагайтесь.

Внутри дома было очень странно: с одной стороны, он весь был изъеден плесенью и гнилью, с другой – эти запахи почти не чувствовались, в доме пахло свежим хлебом, жареным луком и такими долгожданными для Сайласа драниками. Деревянный пол покрывали ковры и ковровые дорожки, комнаты были забиты шкафами с книгами. Два телевизора – на кухне и в гостиной – невпопад перекрикивали друг друга.

– Афонь, – сказал хозяин дома, – тебя в гостиной положим, а гражданин священник в комнате Яськи поспит.

– Меня зовут Сайлас, – представился епископ. – Для друзей Двадцать Третий. Если, конечно, вы готовы дружить.

– Раиса Семеновна и Прохор Петрович, – представилась за двоих байя. – Не толпитесь, давайте на кухню завтракать.

* * *

– Что вы можете рассказать о вашей дочери? – оторвавшись от третьей порции драников, наконец спросил Двадцать Третий.

Раиса Семеновна грустно посмотрела на гостей.

– Ну, Ясенька у нас художница. Она с детства рисовала, всегда художницей хотела стать. В школе училась не очень, но мы её не ругали, всё-таки для байи вся эта математика – филькина грамота. Ей, как и любым из нас, лучше заниматься тем, что нравится. Потом – учеба в институте. Конкурсы. Она всё-всё нам рассказывала. Никаких секретов между нами не было.

– И что случилось дальше?

– А дальше её отдаление от нас произошло как-то резко. Вы знаете, когда кто-то касается банальности, не бывает так, чтобы раз, и всё. Эта дрянь постепенно съедает. А она просто в один день встала и уехала. Не попрощалась, ничего. Бросила здесь все свои вещи и уехала.

– У меня очень странное чувство, – сказал вдруг Афанасий. – Что происходит с вашим домом? Он словно в каком-то пограничье находится. Будто здесь и всё хорошо, и будто дом много лет заброшен. Что это, иллюзия?

– Нет, – сказал Прохор Петрович, проведя рукой по усам. – Это тоже произошло после того, как Яся уехала. Кажется, что дом настолько тронуло банальностью, что для людей он и впрямь выглядит как заброшка.

– Может, вам перебраться куда-то на время? – предложил епископ.

– Да куда? Мы привязаны к дому. На этой земле предки наши жили, на этой земле и потомки наши жить будут. Никуда мы не поедем отсюда.

После трапезы Афанасий и Сайлас решили осмотреть окрестности.

Ничего странного на первый взгляд не нашли. Сам Мир оказался милым небольшим городком, а поход в замок, куда епископ уговорил вампира сходить, сопровождался бесконечным недовольством последнего по поводу экспонатов. Вампир, конечно, со знанием дела объяснял, в чем были ошибки на гравюрах, как этот замок выглядел раньше и почему некоторые экспонаты – новодел. Но Двадцать Третьему удавалось пропускать бубнёж мимо ушей.

Нагулявшись, они вернулись в дом к байям, чтобы на следующий день поехать на поиски Яси.

Вечером Двадцать Третий бесцеремонно обустроился в комнате Яси. Включил гирлянды вместо освещения, разбросал свои вещи по полу, улегся на кровать и начал просматривать ленту.

Несколько часов монотонные однотипные мужские и женские нейроголоса рассказывали какие-то небылицы. Фальшивые видео были пронизаны фальшивыми эмоциями, но он не мог от них оторваться.

Епископ посмотрел на часы. 3:30. Точно пора ложиться спать. Но всё в комнате постепенно стало казаться потемневшим и чужеродным. Шкаф, который стоял напротив кровати, теперь выглядел неуютно. Стены начинали давить.

Двадцать Третий перевернулся на другой бок, попытался уснуть, но стал ощущать мелкую дрожь, которая возникала то тут, то там, как будто по нему ползают какие-то насекомые. Он посветил фонариком, но никого не увидел.

Бывший демон закрыл глаза. Прошло ещё несколько секунд, и левое ухо начало странно чесаться изнутри. Словно в слуховой проход уже забрался какой-то клоп или маленький паучок. Двадцать Третий схватился за ухо, попытался прислушаться к ощущению и окончательно убедился, что кто-то шебуршит внутри. Не в силах выковырять нечто, демон выбежал в гостиную и разбудил Афанасия.

– Посмотри ухо, у меня там кто-то есть! – воскликнул епископ, светя фонариком вампиру в глаза, отчего тот чуть не стукнул священника.

Афанасий стал вглядываться в ушную раковину, но ничего не заметил.

– Да нет у тебя там насекомого!

– Точно было, что-то маленькое. Я читал, что если клещ заползет тебе в ухо, то всё, оглохнешь.

Ещё полчаса вампиру пришлось доказывать, что ухо епископа в безопасности. Наконец Двадцать Третий вернулся в комнату, но уже не смог заснуть нормально.

Часы показывали 4:37.

Будучи вампиром, Афанасий мог и не спать, однако заставлял себя жить так, будто всё ещё был человеком. А вот сны Афанасию снились редко. И сейчас, ворочаясь на диване после прерванного священником покоя, вампир ощущал это двоякое изматывающее чувство, когда весь организм хотел спать, но после нескольких минут дремы все равно просыпался.

В этот раз Афанасий проснулся от странного ощущения. Будто кто-то обсасывал его пальцы. Вампир приподнял голову с подушки и заметил возле себя скорчившуюся тень: она держала его за руку и мерзко облизывала её.

Вампир попробовал проснуться, но глаза и так были открыты. Заставить себя пошевелиться, но каждое движение он делал с огромным трудом, словно пытался продраться сквозь толщу воды. Это был не сон, не застревание между миром снов и этим миром, знакомое всем волшебным существам, не какие-то астральные проекции. Всё происходило на яву. Скорчившаяся, наполовину облысевшая бабка с выпавшими зубами и шершавым языком держала Афанасия жилистыми руками и ела его!

Применив свои способности, вампир ударил тварь ногой и вскочил с дивана. В следующую секунду он уже оказался на кухне, схватил нож и метнулся назад в комнату, где была бабка.

– Это ещё что такое?! – тяжело дыша и указывая ножом в пустоту, спросил Афанасий опешивших байев, которые, проснувшись от грохота в доме, пришли в гостиную..

Байи вглядывались в сумрак, затем включили свет – ничего странного не было.

Теперь уже пришлось разбудить Двадцать Третьего.

– Ты ж экзорцист, убей эту бабку! – с безумными глазами обратился вампир.

– Тут нет никакой мертвой бабки, болезный! – объяснял епископ, разгуливая по дому.

– Оно меня ело! Меня ело! – не унимался Афанасий. – А вы, вы видели что-то?

– Я же говорю: с отъезда Яси в этом доме стали сниться плохие сны. Но больше ничего. Чаще спим днём, ночью кошмары приходят. Как доченька уехала, так здесь кошмары и поселились.

– Что ж, похоже, нам придётся здесь задержаться, – задумчиво сказал епископ.

* * *

Наутро Афанасий достал пакет с кровью и попытался его выпить, однако после первого же глотка схватился за горло и начал блевать – и извиняться в процессе за испорченный ковер.

Бай и байюшечка просто понимающе кивали. Сайлас повертел в руках пакет с кровью, затем аккуратно отлил из него в чайную ложку и попробовал.

– Вроде обычная кровь. Мерзкая, конечно, но кровь.

Афанасий, в очередной раз непроизвольно опустошив желудок, поднял на священника полные боли глаза.

– Мне стало плохо просто от осознания, что это кровь. У меня такое было в самом начале, когда меня только сделали упырем. Через силу пил. От мысли этой человеческой отделаться не мог.

– Человеческой мысли? – Священник задумался. Должны были случиться ещё какие-то перемены, если этот дом настолько забаналился. Сайлас стал быстро собираться: – Мне надо осмотреть город.

– В бытовую химию зайди, – простонал вампир. – Для чистки купи...

Епископ, не дослушав и только махнув рукой, вышел. В этот день было солнечно, и он мог подольше останавливаться напротив чужих дворов, рассматривать незаурядные садовые арт-объекты, собранные из подручных средств. Слушать, о чём говорят приветливые жители.

Сам замок прямо генерировал какую-то волшебную ауру, так что сказать, что город был забаналившимся, нельзя. Туристы приезжали сюда за волшебством. Так, в думах, Двадцать Третий добрел до местного старинного кладбища.

– Есть кто? – бесцеремонно крикнул священник, рассматривая каменные кресты и надгробные плиты.

На одной из плит проявился упитанный призрак крысы-пасюка. От хвоста остался лишь скудный огрызок, одного глаза, как и у него самого, не было, а часть усов будто была оплавлена.

– Чего раскричался? – почесывая кривое ухо, спросил призрак.

– А кого-то из человеков можешь позвать? – спросил священник, присаживаясь на корточки перед плитой, чтобы лучше разглядеть потустороннюю сущность.

– Моя смена сегодня, одноглазый. Зачем пришел? Почему без подношений?

– Так это... католическое кладбище, всякие печеньки – это тебе к православным.

– А я, думаешь, откуда? И там и там подрабатываю. Тут по средам. Там по пятницам.

– Экий ты важный.

– Так чего пришел, чего мертвых теребишь?

– Да вот, узнать хотел, не случалось ли чего странного в округе. Вы же тут давно.

– А тебе зачем? Ты шпион?

– Шпион, конечно, пришел выведать секрет, как вы такую бульбу вкусную растите! И в Ватикан увезти, – парировал епископ.

– Турист, значит. Как же вы задолбали своими стереотипами, ребятки.

– У байя и байюшечки дочка в банальность скатилась. Дом странным стал. Я по этому делу здесь.

– Яська-то? – спросил пасюк. – Я уж думал, никто до этого места не дойдет. Была она здесь. До того, как уехала. Пришла ночью, костер развела. Да как начала в костер свои блокноты выбрасывать. А потом по кладбищу шандарахнуло так, что привидения местные раз в неделю если проявляются, уже удача.

– А с виду и не скажешь, что с кладбищем что-то не так.

– Ты «с виду и не скажешь», потому что у тебя глаз один – не видишь ни черта.

– Перестань свои комплексы вымещать на мне.

– Ну, не без этого, конечно. Пошли место покажу, где она сжигала.

Сайлас пошел за призраком, который ловко, несмотря на лишний вес, перепрыгивал, точнее, перелетал с надгробия на надгробие. Пока они не дошли до высокого бурьяна, от которого пахло гнилой соломой и землей.

Священник раздвинул бурьян, нахватав репейников, и увидел перед собой обложенное камнем костровище. От которого ему стало не по себе.

В голове сразу всплыли картины: как он приезжает в гости в один приходской дом и долго-долго звонит в дверь, как не может дозвониться по телефону жильцу, как, наконец, влезает через окно, чтобы увидеть священника, спящего с открытыми глазами на диване. Священника, который слишком много работал, слишком много нервничал и забивал на здоровье, чтобы вовремя не отследить чертов тромб.

Или как он приезжает к одной девушке, чтобы вновь извиниться за свою ошибку, а вместо неё встречают соседи. Как опасливо смотрят, борются со страхом и наконец рассказывают про громкий случай для этого городка. Как одинокая молодая девушка сошла с ума от горя, назвала себя совой и решила совершить последний полёт.

Как, наконец, сам он умирает. Вот только после смерти ничего не происходит. Нет никакого продолжения. Есть бесконечная пустота, которую ты осознаешь, но с которой ничего сделать не можешь. Пустота, которая превращается в вечную камеру пыток.

Резкий укол в палец привёл священника в чувство.

Пасюк, паривший напротив него, смотрел озадаченно:

– Ты что-то отъехал куда-то, парень. Прости, пришлось укусить, вроде бешенство после смерти мы не передаём. Но за какой-нибудь новый ковид не ручаюсь.

– Дерьмо. А тебе тут как?

– Неприятно. Проигрываются худшие варианты моей жизни. Даже той, когда у меня была оболочка. Знаешь, как когда через год приходит мысль, как бы ты мог ответить прохожему, который тебя случайно обидел.

– Трудно будет вернуть волшебство этому месту, – вздохнул священник. – Нужно будет какие-нибудь слухи распустить, чтобы сюда люди потянулись за волшебством.

– Как бы тут они сильнее не забаналились, – усомнился хранитель кладбища. – Но ты хоть понял, что это?

– Понял: скорее всего, это из-за того, что девочка уничтожила то, что любила. И скорее всего, в доме она сделала то же самое. Например, на электронных носителях. Но причина? Должна была быть причина.

– В этом я тебе не помощник, одноглазый. Просто верните здесь всё как было.

Двадцать Третий, закончив свое небольшое расследование, рассказал обо всём напарнику, который заканчивал уборку в комнате, и байям. Афанасий, воспользовавшись вампирскими каналами, разослал ориентировки на Ясю. Во все уголки страны, чтобы как можно скорее найти след и выяснить, почему же девочка решила порвать с прошлой жизнью.

Ещё один день клонился к вечеру.

За окном накрапывал дождь, а яркие лампочки мигали в уютной комнате. Отец Сайлас включил расслабляющий трек-лист, поставил «Героев», доел кусок торта и откинулся в кресле. Наконец-то можно было отдохнуть.

Он успел отыграть буквально пару недель, прежде чем звук стал пропадать. Епископ свернул окно игры и проверил подключение Сети. За стеной он услышал ругань. Вдруг вся новостная лента в телефоне стала мигать красными восклицательными знаками.

«Срочное обращение...»

Сайлас зашел на главную страницу видеохостинга и включил звук. Но по ту сторону экрана была лишь тишина и абсолютно ничего не выражавшее лицо мужчины, который просто ел пространство пустыми глазами. Священник ощутил эту странную гнетущую тишину. Она была нелепа рядом со всеми этими цветами, лампочками и уютным дождем за окном.

Человек на экране сказал всего одну фразу. Но её было достаточно, чтобы Сайлас схватил телефон и начал судорожно набирать номер. Люди не могли быть настолько тупы, чтобы так сделать: должны же быть какие-то сдерживающие механизмы.

«Прощайте», – сказал человек на экране, а затем эфир прервала рябь.

Связи не было. Епископ выглянул в окно, из других окон тоже повысовывались люди, кто-то вышел на улицу. Началась паника.

А затем Сайлас увидел яркую вспышку. Слишком яркую, чтобы пытаться куда-то сбежать, слишком быструю, чтобы успеть хотя бы выругаться или помолиться.

Священник вскочил с кровати. 4:37. За окном лил дождь. Первым делом Сайлас бросился проверять ленту новостей. Ничего не было. Мемы, военные конфликты, игровые новости. Ничего из ряда вон выходящего. Он выругался.

Из соседней комнаты донёсся крик Афанасия.

Вампир сидел на кровати, и из его глаз стекали струйки крови вместо слёз. Байюшечка, заметив это, протянула ему полотенце и по-матерински погладила мужчину по голове.

– Ох, бедненький.

– Тоже кошмар? – спросил Двадцать Третий.

Афанасий задумался.

– Я видел себя маленьким. Только не в том времени, когда мне правда было десять. Во сне оказалось, что я просто придумал себе историю про вампиров. У меня была обычная семья. И сначала всё было хорошо. Мама, папа и братья должны были съездить в магазин, за материалами для ремонта. А я ждал их. И они все не приезжали. И был уже вечер, а я был один. И я пошел к соседям, но те прогнали меня, даже не открыв дверь. И я всё ждал... знаешь, это ощущение полной беспомощности. Я однажды, когда меня почти убили, чувствовал такое в реальности... Так вот, я бегаю, пытаюсь дозвониться родителям, и телефон не отвечает. Я пытаюсь отвлечься, но ничего не выходит, вижу среди новостей в городских пабликах сообщение о страшной аварии. Лесовоз не справился с управлением и въехал в легковушку. И я понял, что там моя семья. И вот я остаюсь совсем один, ребенок в пустой квартире... И то есть я пожил в этой семье, и был счастлив, и у меня это все отобрали...

– Ну всё, маленький, всё хорошо, – успокаивала Раиса Семеновна вампира. – А что снилось вам, отец? – обратилась она к священнику.

– Да ничего особенного. Всего лишь ядерная война.

– Эти кошмары снятся не просто так. Они странные и как будто понятные. Боязнь насекомых, боязнь того, что скрывается во тьме, боязнь за близких, боязнь конца света. Ты боишься чего-то из этого? – спросил Афанасий.

– Не то чтобы я боялся ядерной войны. Наверное, мне было бы неприятно умирать. Но ты и сам знаешь, что смерть – это не всегда конец.

– Ближе к делу.

– То, что ты перечислил, – это не наши личные страхи, это какое-то общее коллективное бессознательное.

– Тогда выходит, что мой сон – это тоже чьи-то страхи?

– Да у кого угодно может быть такой страх: «Пункт назначения» подарил куче людей боязнь грузовиков.

– Я не очень люблю смотреть фильмы.

– Не важно. Боязнь за близких и неизвестность, которая грядет после их смерти, – это распространенная штука.

– У людей, – отметил вампир. – Ну, то есть, будь я ребенком, мне было бы неприятно. Более того, я... я... я был свидетелем смерти моих родных, но я не помню, было ли мне страшно от неизвестности.

– А людям страшно. Мне кажется, ключ к происходящему как раз в этих кошмарах.

– У тебя есть какие-нибудь специалисты по потустороннему и кошмарам?

– Это меня спрашивает пятисотлетний вампир? Чем ты вообще занимался эти пятьсот лет?

– Воевал, – мрачно ответил Афанасий.

– Специалисты по кошмарам прямо здесь, – ответила байюшечка. – Мы же не домовые, мы те, кто охраняет детей от кошмаров и убаюкивает, когда страшно.

– То, что в вашем доме появились кошмары и стали захватывать эти места, что на кладбище тоже многое забаналилось, – это следствие того, что забаналилась ваша дочь, – сказал Сайлас. – Если я правильно понимаю, Яся как-то очень сильно разозлилась на то, что делает. На своё творчество. И когда она уничтожила всё, тут-то, видимо, выплеск этой банальности и произошел. И ваши силы, которые обычно направлены на то, чтобы охранять сновидения, стали генерировать кошмары.

– Почему именно эти кошмары? – спросил Афанасий.

– А вот чтобы это понять, нам нужно поговорить с Ясей.

Сайлас в очередной раз поразился вампирскому умению добывать информацию. Тут бы разведка любой страны обзавидовалась, когда у тебя на службе все паразиты города. Начиная от голубей, заканчивая тараканами.

Как оказалось, Яся перебралась в Минск и устроилась работать каким-то менеджером проектов в небольшую компанию по производству электронных курсов. Странное решение даже для бывшего волшебного существа, как рассудили напарники. Но им всё равно нужно было поговорить с девушкой, а значит, подстроить цепь случайных встреч. Такую, что, даже будучи невосприимчивой к чудесам, она бы поверила, что такие встречи не происходят просто так.

Афанасию было бесполезно подходить к Ясе. Она его не видела. Смотрела сквозь, как люди смотрят друг на друга в час пик в метро. Как на часть массы.

Сайлас же даже после всех своих приключений не потерял возможность общаться с обычными, банальными людьми, которые видели его, конечно, как человека, но фриковатого и с придурью.

Епископ сменил сутану на деловой костюм и начал охоту. Сначала он попался девушке по дороге на работу в метро. Затем – на следующий день – в кофейне, куда она заходила в обеденный перерыв за кофе. Ещё раз – в торговом центре возле её съемной квартиры на Проспекте Независимости.

На четвертый раз, когда священник попался девушке в парке, она не выдержала и подошла.

– Хватит меня преследовать! – грубо сказала она.

Сайлас сделал очень удивленное лицо. А затем произнёс:

– Вы серьёзно думаете, что такая заурядная девушка может меня заинтересовать? Могу дать вам денег, только отстаньте от меня!

Яся буквально потеряла дар речи от такого хамства. Сайлас же демонстративно стал открывать кошелек.

Сначала Яся хотела убежать в слезах, но при виде купюр подавила в себе это желание. С работой в тот день у неё не заладилось: она не прошла испытательный срок и её не взяли в штат, а за квартиру нужно было платить. Если какой-то идиот просто так был готов расстаться с деньгами, её это устраивало.

– Давай деньги. Я уйду, – без эмоций ответила бывшая байюшечка.

– Держи, – сказал Сайлас и протянул ей сто евро. – Заурядная, может, тебя покормить?

– Давай, – пожала она плечами. – Мне пофиг. Если захочешь потом интим за деньги, озвучь цену. Мне уже всё равно, что будет дальше. Чем я хуже других?

Ведя девушку в паб, Двадцать Третий чувствовал себя с ней крайне неуютно. Яся без умолку болтала – про работу, каких-то коллег и их проблемы, рассказывала кто с кем спит, еще и о ценах в магазине. Больше всего обиды в голосе Яси звучало, когда она говорила о других девушках, которые могли позволить себе просто не работать и жить за чужой счет. А самой Ясе все никак не удавалось подцепить богатенького «папочку».

Священник с трудом сдерживал себя, чтобы не схватить девочку за ухо и не всыпать ей ремня. Но он слишком хорошо знал эти разговоры и понимал, что сама она не виновата. Виновата банальность.

После обеда Сайлас предложил отправиться гулять по центру Минска. Яся без особого интереса, но пошла.

Пара остановилась возле кафедрального костёла Девы Марии. И Сайлас обратил внимание на распятие, стоящее перед костёлом. Оно было странным: основание креста украшено терновым венцом, пращой, колосьями пшеницы, копьями и виноградной лозой.

– Необычно.

– Что именно? – спросила девушка.

– Это распятие. Автор явно хотел нам что-то сказать.

– Всё искусство – говно, – усмехнулась Яся.

– Расскажешь почему? – аккуратно спросил Сайлас. Он понимал, что докопаться до причин, почему Яся всё бросила и забаналилась, будет не так просто и, скорее всего, займет несколько встреч. И поэтому не хотел наседать.

– В другой раз, папик. Мне пора домой.

– А телефончик оставишь? – спросил Двадцать Третий.

– Если в следующий раз покормишь меня, да.

– Тогда завтра мы идем обедать.

– С такой заурядной мной? – решила позаигрывать девушка.

– Да, с такой заурядной тобой, – парировал Сайлас.

– Ну, с работы меня всё равно увольняют, так что свободного времени хоть отбавляй, – пожала плечами девушка. – Записывай.

Сайлас вернулся в отель, где его поджидал скучающий Афанасий.

– Ну что, Ромео? Второй день потратили, и ничего?

– Работы ведутся. Я пытаюсь втереться ей в доверие, и это сложно. Ты хоть представляешь, как мне трудно вежливо кивать на истории про каких-то тёлок, салоны красоты, отдых в Турции и кто кому что сказал, кто не так посмотрел?

– Добро пожаловать в банальный мир банальных людей, парень, – хмыкнул Афанасий.

– А у тебя есть что-то?

– Только размышления, – доставая из холодильника две бутылки пива, сказал вампир. – Если вспомнить нашу череду кошмаров и что было дальше. Как было плохо мне, что чувствовал ты... Думаю, что чем больше банальность затрагивает существо, тем больше оно погружается в неприятные мысли, в тревожность. И вот эта тревожность, она тебя дополнительно забаналивает. Я когда кровь выпить не смог, знаешь как испугался? От мыслей: а что будет с моими способностями? Если я потеряю их? Если перестану быть вампиром? Как мне дальше?

– Боишься смерти?

– Нет. Боюсь умереть, пока не сделаю одно важное дело.

– Попробую развить твою мысль про тревожность. Допустим, ты русалка. По большому счету, ты можешь просто бросить всё, нырнуть в реку, по реке уплыть к какому-нибудь морю и жить в этом море, ни в чём не нуждаясь. Дауншифтинг. Но вместо этого ты русалка, которая любит походить по кафешкам, встретиться с подругами, обсудить косметику и книжки, поиграть в визуальные новеллы. Какие-то простые бытовые радости. Для этих бытовых радостей ты живешь в городе, а на такую жизнь тебе нужны деньги. И вот ты уже русалка с работой и отсутствием свободного времени. Ты варишься в этом, варишься, и вот тебя начинает накрывать банальность. Панический ужас. Что же будет с моим комфортом, моей нормальностью, когда меня уволят с работы. А меня обязательно уволят – не знаю за что, но уволят.

– Так это русалка с шизой и тревожностью. Но в целом близко. Хочешь сказать, Шерлок, что все с тревожностью забаналены?

– Отчасти. Ты понимаешь, что из-за страхов кто-то подобный нам все больше замыкается в бытовухе и забаналивается. Если русалку выгонят с работы, она может уехать к морю и устроиться там хоть продавщицей кукурузы. Но у неё голова начинает иначе работать. Голова уже забаналилась.

– Так если бы дело было только в тревожности и страхе, никаких существ в мире бы не осталось. Мы все чего-то боимся.

– Есть что-то ещё. И на примере Яси мы это обязательно поймем.

На следующий день Двадцать Третий списался с Ясей и вновь повел её обедать. Девушка вела себя всё так же отстраненно, но иногда всё же улыбалась. Обсудив с ней местную кухню и с чем лучше есть окрошку, епископ решил вернуться к важному разговору.

– Вчера ты сказала, что всё искусство говно. Почему?

– Потому. Что искусство, а что нет, решают деньги. Или лайки, которые тоже можно конвертировать в деньги. А лайкают по большей части говно. – Девушка сделала странный жест руками. – «Шесть-семь». Никакого смысла. Но всем нравится.

Сайлас смутился: он старался идти в ногу со временем, но вот феномен «сикс-севен» не понимал.

– А ты когда-нибудь вообще занималась чем-то таким? Музыка, сочинительство, фотография...

– Да, но вовремя поняла, что это не моё.

– Понимаю. Всегда важно понять, что твоё, а что нет, чтобы не тратить жизнь попусту.

– Верно! Стоило мне понять, и вот я уже переехала в большой город, пошла на работу, квартиру сняла. Меня тошнит от воспоминаний о той дыре, где я выросла.

– А родители? Ты с ними общаешься?

– Нет, чем раньше человек сепарируется, тем лучше, меньше всяких травм.

Сайлас знал, что копошиться в той части памяти, которая связывала существо с иной жизнью, чревато. Но продолжил:

– Я когда-то рисовал. Но сейчас такое время: нейросети делают всё то же самое, чему ты учился годы, за минуту. Так что теперь не беру карандаш в руки.

Яся начала покачиваться на стуле, словно взвешивая «за» и «против».

– Это всё ещё не самое страшное. Посмотри на мир: о каком творчестве может идти речь? Есть у тебя ответ, зачем это всё?

– Не знаю, просто, может быть, потому, что тебе нравится?

– Не все хобби могут нравиться. Допустим, ты ходишь в спортзал. Но вот решаешь, что тебе скучно тягать штангу в зале, и идешь на местечковые соревнования. Ты их, естественно, проигрываешь, потом берешь реванш, чтобы выиграть, и выигрываешь. А дальше тебе хочется больше. А там, где больше, – больше и поражений. То же самое с творчеством. Ты выкладываешь какую-нибудь картинку, сначала ты доволен десятью лайками от друзей. Потом тебе мало этого. Хочешь сотни. Тысячи. Затем какая-нибудь выскочка выставляет свои откровенно плохие и бездарные порисульки, и внезапно людям это нравится. Дальше она клепает этот шлак, набирая популярность, а твои работы так и остаются незамеченными.

– Ну, не все же хотят каких-то денег или успеха. Мне, например, просто нравится рисовать.

– Ну, это потому, что ты старый и скучный. Сейчас человек ничто без чужого одобрения.

– Поэтому ты выбрала просто жить жизнь, переехать в большой город и работать?

Яся залпом допила свой коктейль.

– Именно. Переезд в большой город, стабильная работа, своё жильё и желательно семья – это всеми одобряемо. Ты приходишь в свой офис и говоришь: ура, я покупаю квартиру. И все тебя уважают. Ты приходишь в офис и говоришь: ура, у меня свадьба – или декрет, – и все радуются. Но никто не будет радоваться, когда ты приходишь и рассказываешь про то, что нарисовала новую картину. Наоборот, все ещё поязвят, скажут, какая картина дерьмо и что нейросеть нарисует лучше.

– И поэтому ты решила больше не творить?

– Я много лет пыталась. С каждым годом становилось всё труднее. Мир тоже не располагает к тому, чтобы заниматься тем, что любишь: надо искать себе что-то стабильное и безопасное. У тебя есть всего одна жизнь. Ты не знаешь, когда она закончится. И вот ты живешь эту жизнь, каждый день на что-то надеешься. Не важно на что: на какой-то успех, или любовь, или что-то хорошее. И вот в какой-то момент ты задаешься вопросом: почему, если тысячу дней до этого ничего не произошло, почему же завтра что-то хорошее должно случиться? Можешь мне ответить?

Сайлас молчал. Яся попросила официанта повторить какой-то очередной разноцветный коктейль.

– Так вот. Несложно понять, что ничего хорошего не происходит. Ни с тобой, ни с тем, что ты делаешь. У других-то всё иначе. Ну, и когда ты устаешь смотреть на других, а ты на них обязательно смотришь, все смотрят... А если говорят, что не смотрят, значит, врут... Ты наконец понимаешь, что никогда не будешь таким, как кто-то. И бросаешь это.

– Неужели у тебя не было тех, кому нравились твои картины?

– Были. Но этого мало.

Сайлас ухмыльнулся.

– Ну да, ну да. Каждый пишущий мальчик в мире мечтает стать вторым Стивеном Кингом, а каждая пишущая девочка – второй Джоан Роулинг.

– Но они не станут, – отрезала Яся. – Они всегда будут недовольны тем, что есть. И поэтому лучше бросить эту затею и жить нормально.

– Ты бросила рисовать. Что ты чувствовала?

– Что кошмар закончился. Что не нужно бояться, что моя профессия не приносит деньги или статус. Что больше не нужно участвовать в бесконечной гонке. Не нужно ежедневно смотреть чужие посты и видео, которые набирают сотни тысяч лайков и комментариев, и винить себя в том, что я так не могу. Я просто сожгла все свои картины. И удалила все чертовы арты, что лежали в Сети. И наконец-то проснулась.

Епископ выпил. Он смотрел на девушку. На языке наконец-то формулировалась та страшная формула, которая заставляла существ отказываться от самих себя и своей хоть и сложной, но необычной жизни.

– Существа всегда хотят больше, чем обычные люди. Зависть и страх, вот одни из причин, что заставляют нас становиться банальными.

Яся непонимающе посмотрела на мужчину.

– Та реальность, в которой ты жила, казалась тебе кошмаром. И ты избавилась от той реальности. Ты убила своё волшебное сердце и свою суть. Твои картины могли бы прогонять кошмары. А это куда ценнее, чем тысячи лайков. Но не для тебя.

– Что за бред ты несешь? Какое волшебное сердце? О чём ты?

При словах о волшебстве у Яси почти навернулись на глазах слёзы, что-то очень знакомое и болезненное было в них, что-то, чего она не могла вспомнить. Что-то, во что она больше не могла поверить.

Сайлас подозвал официанта и попросил счёт. Больше им было не о чем разговаривать.

* * *

Когда Сайлас вернулся в гостиницу, за окном медленно падал первый октябрьский снег. Афанасий стоял у окна и смотрел на кружащиеся снежинки.

– Как успехи? – спросил вампир.

– Расколол её. Страх и зависть, вот что заставило её достигнуть банальности. Полагаю, её магия проявлялась через картины. Когда она уничтожила всё, в том числе и в доме, сила существа, которое должно отгонять кошмары, превратилась в силу, которая кошмары привлекала.

– А наши кошмары, что это было?

– Некие общие страхи, каким подвержены обычные люди, среди которых стала жить Яся. Боязнь за родных, боязнь насекомых, конца света, темноты. Обыденные страхи.

– А чего боялась сама Яся?

– Ненужности. Что всё, что она делает, никому не нужно.

– Но ведь было нужно её родителям!

– Это не то же самое. Как я понимаю, сейчас и существам, и людям важно, чтобы их замечали незнакомые люди. У всех блоги, каналы, все снимают что-то про свою жизнь, про свою работу, хобби, творчество. Вот это важно. У тебя были люди, чьего одобрения ты хотел?

Афанасий подошел к закипевшему чайнику и налил кофе.

– Был... Мой... Мой наставник. – По лицу вампира было сложно определить, что именно он испытывал, но голос его явно подрагивал.

– Ну вот, а теперь представь, что ты живешь, и для тебя все люди важны так, как этот человек.

– Боже упаси, – хмыкнул Афанасий.

– Это очень странный мир, – грустно сказал Сайлас. – Говорили, что деньги являлись важной частью механизма банализации мира. Но сейчас, похоже, к деньгам добавился чужой успех, который у всех на виду. За таким однодневным успехом гоняются и люди, и существа, а когда не могут достичь, добровольно забаналиваются.

– А я давно говорил, что интернет во всём мире надо запретить, – проворчал вампир. И встретился со взглядом епископа, который смотрел на него как на поехавшего деда. – Ладно, ладно. Не смотри на меня так. Но что-нибудь точно надо запретить! Что ты собираешься делать дальше?

– Вернусь в Ватикан. Эта история не приблизила меня к моей цели, но, быть может, мы сможем предотвращать похожие случаи. А ты?

– Поеду в Мир. Нужно будет уговорить байя и байюшечку переехать в другой дом. А для кладбища нужно будет создать легенду, чтобы туда потянулись люди за волшебством и чуть-чуть снизили там фон банальности.

– Тогда к делу.

В автобусах и поездах, слушая разные языки и видя разные лица, отец Сайлас замечал похожее недовольство. Оно было свойственно людям, но не существам. Но сейчас и те, кто были русалками, оборотнями, домовыми, вели себя одинаково. Дети и взрослые от мала до велика жаловались на просмотры и лайки в соцсетях, одобряли или хейтили чужой успех, и в их голосах сквозили страх и зависть. Новые механизмы поцелуя банальности.

Глядя на всех них, Сайлас не знал, сколько волшебных существ добровольно отдадут себя банальности и станут скучными людьми. И ему было страшно.

Яна Лехчина

Неотвратимость

Рассказ по циклу «Лихо»

Это была очень простая история. Старая, как мир.

На севере Вольных господарств жил колдун. Он взрастил троих учеников и передал им своё чёрное искусство: как ворожить над природой, как подчинять себе лесное зверьё и поднимать мертвецов из могил. Взамен же обязал служить себе до самой смерти, – своей смерти, ибо, случись ученикам умереть раньше, колдун бы заколдовал их тела и продолжил повелевать ими.

Обитали они в Борожском господарстве – земле дремучих чащ, тихих пещер и тайных знаний. Здесь находили приют всевозможные чародеи, которых опасались и дружинники, и простой люд, но тот колдун... О, перед ним трепетали и в городских палатах, и в крохотных деревнях. Звали его Хьол, много лет назад он прибыл из Льёттланда, осел в самом северном из господарств и никогда не покидал его пределов. Жил он в чаще у холодного побережья, в зачарованном доме из перевёрнутого льёттского драккара. Хьол был стар и хитёр, обращался в волка и не боялся ничего на свете.

Кроме одного.

Каждый чародей, где бы он ни жил – в борожских лесах, льёттских фьордах или песках Хал-Азара, – волей-неволей подчинялся колдовским законам. Он обязательно обращался в какое-нибудь животное – всегда одно, неизменное. И он обязательно осознавал, что платит за свою волшбу цену, – чем угодно: здоровьем ли, привязанностями или годами, которые потратил на обучение. А если он был велик и передавал своё искусство другим, то понимал: однажды он воспитает ученика, который станет его сильнее.

И может, этот ученик даже займёт его место.

Так, в эту зиму воспитанники Хьола бросили ему вызов.

Грохнула дверь. Распахнулась, и в дом-драккар хлынул холодный воздух.

– Ах, Йовар, Йовар. – Недовольное цокание. – Вот не с добром вернулся к мастеру, не с добром... И ещё других подговорил.

Это сказала Жалейка – покойница, которую Хьол поднял, чтобы следила за хозяйством; сейчас она сидела на лавке напротив входа, пряла и сердито качала головой. Её русые косички скользили по острым плечам, и только над виском серели проплешинки. Никто не знал, как Жалейка умерла и почему. Сама она ничего о себе не помнила и казалась чем-то средним между девушкой и ссохшейся старушонкой, – строгой и бледной, с нависшими веками. Но она была обстоятельной и деловитой, любила этот драккар, а ещё – причитать без остановки и гонять менее разумную нечисть. Двигалась быстро и ловко, точно совсем не была мертвячкой. На некоторых пальцах у неё не хватало плоти настолько, что проглядывали желтоватые косточки, и когда ученики Хьола были детьми, Жалейка на разные лады пугала их своими руками...

Но теперь-то ученики Хьола уже не дети.

– Дура, – сказал Йовар беззлобно, даже ласково. Он прошёл внутрь и стряхнул с плеч снег. – Где он?

Вокруг – ни следа Хьола.

– А что, – спросила Жалейка, – похоже, что я его под юбкой прячу?

Она была одной из немногих, кто мог на него огрызаться, – будто Йовар до сих пор оставался озорным ребёнком. У других же сейчас один его вид отбивал охоту.

Йовар был молод, свиреп и напоминал чернобородого разбойника с дороги больше, чем чародея. Жизнь казалась ему игрой, в которой раз за разом благоволила удача, – ведь даже удача что вертлявый уж, и всего лишь надо изловчиться и поймать её за хвост. Йовар обращался в медведя. Йовар знал древние книги на языках тех народов, которые давно ушли в землю. Йовар мог мановением одной руки выкорчевать дерево, а взмахом второй – выплескать воду из озера, как из чаши.

И он считал, что и так слишком долго позволял помыкать собой.

– Сам дурак. – Жалейка опять принялась цокать и прясть. – Думаешь, и у мастера голова пухом набита? Что он вас троих, – указала на учеников за Йоваровой спиной, – в деревню отправлял и не знал, с какими мыслями вернётесь?

Она важно оправила льняное платье, которое носила в любую погоду, и погрозила кривоватым пальцем.

– Ладно ты, Йовар. – Теперь постучала себе по лбу. – Тебя хоть вместо наковальни подставляй... А остальные? Раде? Невен? Совсем страх потеряли? Думаете, у мастера не хватит сил раздавить вас, как жуков?

– Смотри, – буркнул Раде, – чтобы тебя за твой язык не раздавили.

Он из них был средним – серьёзный и обычно немногословный. Йовар часто возвышался над остальными мужчинами по меньшей мере на голову, но Раде не уступал ему ни в росте, ни в ширине плеч, – однако его, молчаливого и сутоловатого, часто принимали за ремесленника. Почему-то людям нравилось думать, что его можно застать за ковкой или выделкой кож, но не за тем, как он по приказу Хьола топит в болоте наёмничий отряд. Раде носил тёмно-русые волосы до плеч, заплетал их в косу, а бороду брил. Он превращался в огромного лося, и мысль, что они вот-вот избавятся от наставника, не приносила ему такой злой залихватской радости, как Йовару, – напротив, Раде был собран и хмур.

– Что, – оценила Жалейка и заболтала ногами, – страшно? Правильно делаешь, что боишься... Ты из них всегда был самым разумным, Раде. Остановись, пока не поздно.

Йовар предупредительно шикнул и обошёл просторную главную залу. Дом-драккар Хьола был устроен просто, без сеней: сразу – лавки, столы да сундуки с хозяйственной утварью. А всё жилое и колдовское находилось дальше, в комнатах на верхних ярусах. На стенах были прибиты чьи-то щиты – по слухам, воинов, которых Хьол одолел ещё в Льёттланде, – и черепа местных чудовищ, чьи глаза по ночам зажигались холодным голубоватым светом.

Тем временем Жалейка принялась уговаривать Невена, самого младшего. Тот только тряхнул смоляными кудрями и зло рассмеялся.

– Посуди сама, матушка. – Он тут же оказался посреди залы. – Мне двадцать лет. Я служу старику больше половины жизни, а ему всё мало... Сколько можно?

Невен превращался в чёрную лесную гадюку. Отрава, которую он недавно подлил борожскому воеводе, выжгла тому горло; Невен путал тропы, стравливал людей и чудищ и заклинал такой туман, что впору сойти с ума. Он откликнулся на затею Йовара легче, чем Раде, и уже грезил вольной жизнью, которая откроется после смерти Хьола.

Говорят, некоторые колдуны воспитывали учеников как своих детей. Но Хьол не был им отцом. Он был наставником и надсмотрщиком и долгие годы связывал их клятвой службы, – пока ученики не придумали, как выпутаться из этих чар. Свою затею они осуществили на днях и теперь понимали: Хьол этого так просто не оставит. Чем бы они ни намеревались заниматься дальше, первым делом стоило одолеть учителя.

(Хотя Йовар признавал: Хьол постарался на славу – и надсмотрщиком, и наставником он был исключительным. От кого бы они ещё набрались таких знаний?)

– Не по-людски это, – заключила Жалейка, откладывая веретено. – Вы жили у него. Ели его хлеб, пили его пиво...

– И уж отработали это, – заметил Невен.

– ...Он воспитывал вас, – продолжала Жалейка с укором. – Кем бы вы стали без него? Разбойниками?

– А кем мы стали с ним? – спросил Раде раздражённо. – Велика ли разница, убивать людей топором или чарами?

(Наверное, в отличие от остальных, он ещё надеялся стать хорошим человеком.)

Йовар победно улыбнулся – как гордый старший брат. Послушай, мол, что говорят!..

– Так что же, – спросил он Жалейку, – где схоронился этот старый прохвост? Где он нас поджидает?

Жалейка досадливо махнула рукой и вновь взялась за веретено.

– Обыщи дом, – посоветовала бесцветно. – Может, он что для вас оставил.

Конечно, Йовар ожидал ловушки. Каково же было его удивление, когда они не нашли ничего, кроме разве что стола на чердаке. В столешницу глубоко, как в колодку, загнали топор – старый северный символ объявления войны. Под ним, прижатый лезвием, желтел кусочек карты. Часть Борожского господарства: вот леса, вот море, а вот – обведённый углём участок между ними...

– Белый курган, – удивился Невен.

Да, Йовар знал это место. Гробница какого-то льёттского конунга, который не придумал ничего лучше, чем в стародавние времена пойти войной на Борожское господарство и погибнуть на чужой земле.

– Значит, старик обосновался там. – Йовар попробовал выдернуть топор из стола, но ничего не вышло, – сидел крепко. Надо же, хмыкнул мысленно: неужели в руке Хьола до сих пор столько сил? Или помогли чары?

– Мы же туда не пойдём? – насупился Раде. – Он нас заманивает, и неизвестно, что он там приготовил.

– Ну почему же неизвестно. – Йовар ухмыльнулся. – Мертвецы, проклятия и сглазы... А как ты хотел, Раде? Надеялся застать старика врасплох и зарезать во сне?

– Мы можем выкурить его оттуда, – предложил Невен, но, судя по голосу, сам в это не верил. Если Хьол бросил свой дом и решил, что сойдётся с учениками в Белом кургане... Ничто не заставит его передумать.

Он не выйдет из своего убежища, а ученики не смогут туда не пойти. Не жить им спокойно, пока не избавятся от Хьола, – Йовар хотел, чтобы все это понимали: у старика длинные руки, и позже он сумеет достать их и перебить поодиночке.

– Нам нужно что-нибудь придумать, – настаивал Невен, – какую-то хитрость.

Это прозвучало так наивно, что Йовар рассмеялся. Нет, чувствовал он, сейчас вершилась судьба, и никакие уловки не были им нужны. Неотвратимость тащила их к решающей битве, и их жизни вплетались в полотно древних чародейских законов. Глупый, глупый старик, думал Йовар, неужели не догадался обучать их хуже?

– Знаешь, – спросила Жалейка, когда они уходили, – что мастер сказал мне напоследок, Йовар?

– Что же?

Мертвячка указала веретеном на противоположную стену.

– Когда он убьёт вас, то приколотит ваши головы вместо этих щитов.

Невен побледнел. Раде нахмурился.

Йовар же расхохотался.

– Каждый чародей, – охотно объяснил он, – должен быть готов к тому, что однажды его сместит его же ученик.

– Да, – согласилась Жалейка, прокручивая в пальцах шерстяную нить. – А с чего ты решил, что этот ученик – среди вас?

И прищурилась. Её тёмные глаза были мутноватыми, как покрытое ледком озеро.

– Ты недооцениваешь мастера, – выплюнула она. – И слишком хорошо думаешь о себе. Проходи ты под ним ещё десяток лет, всё равно не узнал бы и половины того, что он умеет.

И уткнулась в свою пряжу.

– Надеюсь, – пробормотала она, – когда мастер приведёт следующих учеников, те будут разумнее.

В груди закипела ярость. О, самому бы снести эту глупую, сгнившую изнутри голову...

– Не надо. – Невен перехватил руку Йовара. – Оставь её.

Жалейка засмеялась, и её сухое тельце затряслось. Смех её ещё долго отдавался в ушах – каркающий, хрипловато-птичий, – а Йовар ещё долго ворчал, что стоило бы вернуть её в родную могилу.

Он не выносил, когда над ним смеялись.

* * *

Конечно, Невен с Раде пытались придумать, как бы заставить Хьола покинуть Белый курган.

Конечно, ничего у них не вышло. Не получилось ни выманить его, ни взять измором – что-что, а уж еду и питьё старик мог себе добыть, закляв подземную нечисть.

Йовар не верил ни в богов, ни в духов – в одну лишь грубую силу, которая двигала мирами, низвергала людей и пробуждала чудовищ. Но во всём, что случалось с ними той зимой, он чуял замысел свыше. В конце концов, наверняка и это измерялось силой – и только тот, кто был решителен, яростен и не боялся запачкать руки, мог одержать верх.

Так, Йовар знал: Хьол обречён. Ему суждено погибнуть от рук своего ученика, как и сотням чародеев до этого, – многие из великих оказывались с воспитанниками по разные стороны. Йовар думал об этом, глядя, как пуховые снежные хлопья опускались на курган, и так вечно седой – то из-за снега, то из-за укрывавших его летом зарослей туман-травы.

Старик, говорил Йовар, сам загнал себя в волчью яму. И раз он пожелал разделить гробницу с древним конунгом, кто ж ему возразит?..

– Не ёрничай. – Невен растёр замёрзшие ладони. – Что с тобой? Я бы подумал, что ты пьян, если бы мы не торчали в этом лесу недели. Он всё ещё великий чародей, Йовар. Надеюсь, ты это помнишь... Как бы твоё самодовольство не довело нас до беды.

Раде молчал. Вчера он действительно спросил, не оставить ли им Хьола в покое и не разойтись разными дорогами, – может, всё же есть земли, где он их не достанет?.. Йовар страшно рассвирепел. Он точно не желал прятаться – нет-нет, он собирался черпать силу из этой земли и, если понадобится, грызться за неё со всеми местными колдунами и чародейками. Может, дело дошло бы до драки, если бы не вмешался Невен. Тот мудро заключил: соблазн велик, но всё же с Хьолом следует рассчитаться – старик жуток и злопамятен и точно придумает, как их наказать.

Поэтому наутро решили спускаться в курган.

Они стояли у насыпи – такой огромной, точно под этим холмом закопали великана. Невен рассказывал: якобы конунга захоронили со всеми его оставшимися войсками, не пожелавшими покидать эти места без предводителя, – Йовар не верил в подобные глупости, но легенда на то и легенда, чтобы звучать нелепо. Потом в Белом кургане прятались всевозможные чародеи: они ворожили подземные ходы и залы и отсюда плели козни против господарей и других колдунов. Что именно привнёс в эту гробницу Хьол, оставалось лишь догадываться. Но вероятно, изнутри курган выглядел совсем не так, как снаружи.

Йовар махнул рукой, и земля перед ним разверзлась. Расползлась в разные стороны, образуя проход в склоне холма.

Невен тяжело вдохнул.

– Нет, – пробормотал он. – Это ж надо... И вправду пойти на поводу у Хьола!

Как водится, Раде угрюмо промолчал.

Открывшийся ход уводил вниз, и из глубины кургана пахло сырой землёй, сладковатой затхлостью и – почему-то – морозом. Неудивительно: Хьол явно много колдовал.

Йовар двинулся вперёд. Кровь бурлила, словно перед хорошей дракой, – ни тени сомнений или страхов, не то что у...

– Нет, – повторил Невен за его спиной. – Нет, нет. Надо подумать ещё. Я не полезу в Хьолову ловушку.

Раде попытался что-то ему сказать, но Невен попятился от входа в курган.

– Довольно, – процедил он. – Может, вам в удовольствие столкнуться с ним лоб в лоб, но я не такой, ясно? Я никуда с вами не пойду.

Йовар сплюнул.

– Ещё вчера поддакивал, как важно извести Хьола, а теперь перетрусил и решил, что можно управиться и чужими руками? – Брезгливо поморщился. – Да катись. – И вопросительно глянул на Раде: а ты что, мол? С ним заодно?..

– Идём уж. – Раде вздохнул и оправил пояс. Там висели ножны с кинжалом, через который он перекидывался животным. Как и большинство сильных колдунов, Йовар тоже использовал для этого холодное оружие. Но никакой колдун не нуждался в кинжале, чтобы сражаться, – а Раде будто готовился пустить его в ход.

Однако Йовар даже проникся уважением. Какие бы сомнения ни одолевали Раде, тот не отступился.

И они продолжили путь вдвоём.

Сначала шли по узкому, петляющему земляному ходу – там, где пройти было трудно, Йовар раздвигал землю чарами. Дорогу они освещали колдовскими огнями – отблеском холодного зимнего солнца, взятого с поверхности, – и белые всполохи кружили вокруг них, как сгустки морозной дымки. Здесь было холодно и тихо, как во всамделишной могиле. Наверное, и воздуха бы им не хватило, если бы Йовар не увлёк за собой ветер, – теперь тот гулял в проходе, и дышалось спокойно и легко.

– Низко залёг. – Йовар хмыкнул себе под нос. – Старик не может не знать, что мы тут.

Наверняка Хьол почуял его колдовство. Йовар любил природную ворожбу и никогда не был скрытен – заклятые почва, солнце и ветер точно выдали наставнику его присутствие, как запах выдавал вора сторожевому псу.

– Чё ж он нас до сих пор не встретил?

Раде опять не ответил. Он хмуро шёл за Йоваром – ход нырял вниз, и поднимался, и распадался на развилки. Колдовские огни подрагивали у их лиц, и морозный ветер послушно тянулся за Йоваром, как лента, и едва шуршал.

Ничего не происходило, и Йовар начал терять терпение.

– Может, – фыркнул он, – Хьол сам струсил? Сколько можно? Хочет свалить нас с ног бездумным хождением? – И в сердцах ударил о земляную стену.

Почва там провалилась.

Стена затрепетала, и из неё, сквозь крошащуюся дыру, полезли чьи-то руки.

– Жавора тебя дери, – прохрипел Раде. – Спокойно не шлось, да?..

В проход вывалилось чудовище. Поначалу было не понять, кто это, животное или человек.

Тело – людское, наполовину разложившееся, в тусклой броне. Будто и вправду древний льёттский воин, у которого в мерзлоте сохранились остатки плоти. Конечностей же было много, как у паука. Несколько пар человечьих рук, а вместо ног – их подобия, похожие на коромысла. Кости были странно вывернуты в суставах, словно это существо наспех собрали из разных захоронений. Срастили ноги разных людей, а к некоторым из кистей приварили мечи и каменные обломки.

Раздался грохот: стена обвалилась и за Раде. Из дыры выбралось второе существо – очень похожее на первое, многорукое, кривоногое... На лице – сморщенная кожа, облепившая пустоглазый череп. Чудовище разинуло рот, и из горла вырвался низкий рокот, похожий на боевой клич.

Йовар не помнил, что ещё за последнее время вызывало у него такой же восторг.

Он сжал кулак, и чудище перед ним увязло в земле. Сырая почва облепила костяные ноги. Поток воздуха заметался, закрутился, и клином ударил в искажённое людское лицо. Чудище неловко изломалось, как причудливое насекомое, – а потом ветер закружил его, подбросил и смял, точно пергаментный лист.

Раде же раздул один из чародейских огней и набросил пламя на второе чудовище, как трепещущий ослепительно-белый плащ. Сами колдуны не ощутили жара, но чудище запищало, забилось в белом коконе. Оно дёргалось там до тех пор, пока не затихло.

Йовар расхохотался.

– Ну! – Он хлопнул Раде по плечу. – Видел? Могли бы и раньше выйти со стариком баш на баш.

Всполохи освещали лицо Раде – напряжённое, блестящее от пота.

– Это только начало.

– И пусть, – отозвался Йовар.

* * *

Разумеется, путь не был лёгким.

Они шли долго, и твари, собранные Хьолом из войска усопшего конунга, то и дело вырастали перед ними из-под земли. Чудовища клацали ржавыми мечами, хватали их костлявыми кистями и, скалясь, дышали им в лица многовековой затхлостью.

Ни одному не удалось их ранить – Йовар с Раде избавились ото всех.

Изнутри курган оказался значительно больше, чем снаружи: поколдовали тут на славу. Постепенно земляные ходы сменились серо-каменными, и Йовар с Раде проходили мимо разворошённых погребальных залов, откуда Хьол брал части для своей ворожбы. Внезапно затянуло свежестью, как с поверхности, – и когда они зашли в новый зал, их на мгновение ослепило белое зимнее солнце.

Не может такого быть, подумал Йовар. Курган завален пудами земли. И тем не менее, этот зал напомнил огромный погребальный колодец, в куполе которого прорезали дыру. Отсюда виднелось небо – не настоящее, а дымчато-туманное, колдовское. Весь зал был выложен из белого камня с вырезанными письменами, и посередине стояла тяжёлая гранитная домовина.

– Очередное чудовище, – проницательно изрёк Йовар.

Он направился к домовине. Раде утёр лицо и буркнул: «Осторожно».

– Братцы, – позвал блеющий голос Невена. – Братцы...

Йовар удивлённо наморщил лоб.

– Что за...

Невен сел в домовине. Повернул серое лицо с мёртвыми, как у Жалейки, глазами. На его шее чернела широкая рваная рана, а кудри были странно примяты с одной из сторон – пробили череп?..

Йовар многозначительно присвистнул. Значит, Хьол послал к нему чудовищ? Как он узнал, что Невен не пойдёт в курган, – догадался? Слишком хорошо знал своих учеников? Или ему доложил кто-то из его тварей?..

Губа Невена криво приподнялась. Будто её дёрнули за ниточку, как у куклы, обнажая бледную десну.

– Зачем, – сказал он, – вы подговорили меня, братцы? Зачем вы...

Ах, старик-старик, отметил Йовар мысленно. Сам Хьол был безжалостен – неужели он ожидал от своих выкормышей другого? Никакие угрызения совести не омрачили бы Йовару сегодняшний день. Может, Невен с самого начала был обречён так же, как их учитель. Заклясть его тело, вложить ему в горло такие жалобы – и для чего?

Невен упёрся руками в борта домовины. Медленно перекинул ногу, чтобы вылезти...

Ветер, который заклял Йовар, отбросил его назад. Заставил перевернуться, рухнуть на пол, – раздался влажный хруст.

– Что ты творишь?! – рявкнул Раде.

– Он мёртв. – Йовар поманил к себе один из огней. – Надо избавиться от него... Или хочешь с ним подраться?

Не колеблясь, Йовар швырнул в Невена чародейское пламя. Тело вспыхнуло легко, как лу-чинка.

И только тогда Йовар понял: это представление никогда не было рассчитано на него.

На лице Раде – недоверие, отвращение и священный ужас.

– Он прав. – Раде сощурился. – Ты подговорил его. Он погиб из-за тебя.

– Ага. – Йовар равнодушно смотрел, как взвились огненные языки. Невен закорчился на полу, и клубы чёрной волшбы потянулись из его рта и груди. – Он же дитя несмышлённое, как и ты. Своей башки нету?

Раде медленно покраснел от гнева.

– Ты можешь уйти, – напомнил Йовар.

– Уйти? – зашипел Раде. – Чтобы от меня избавились так же, как от Невена? – Затряс головой. – Ничего бы не случилось, если бы ты не решил, что устал от службы!

– А ты прям с удовольствием служил.

Раде заколотило от гнева.

– Невен мёртв, – процедил он. – Мёртв! Это ничего для тебя не значит, правда? Крошечная плата за то, чтобы стать свободным.

Он замолчал, но, кажется, Йовар слышал, как перекатывались мысли в его голове.

– Конечно. – Голос Раде стал жёстким. – Ну конечно. Это всегда было частью твоей затеи. Когда ты говорил: «Мы одолеем Хьола» – ты имел в виду себя. Ты одолеешь. Якобы ты – тот ученик, который окажется его сильнее, а мы – лишь удобные инструменты?

Он сделал длинный злой выдох.

– Жалейка была права. Ты слишком самонадеян.

Уже стало ясно, к чему всё идёт.

Йовар обернулся и снова ощерился нехорошей разбойничьей улыбкой.

– Я знаю, что расправлюсь с Хьолом, – сказал он. – А с тобой-то и подавно.

Зарычал ветер. Бешено завертелся и почти сшиб Йовара с ног, но столкнулся с другим потоком воздуха, – чары против чар.

Раде тоже был искусен в природной волшбе. Он заклял солнечный свет и полоснул им Йовара, как раскалённым лезвием, – Йовар же наклонился и выхватил кинжал из ножен. Перекинулся через него, и удар пришёлся уже по чёрной медвежьей шкуре.

Йовар не любил использовать свою обортничью форму зимой. Медвежье тело не слишком на это годилось, но если уж случалось... Он был огромным, сильным и свирепым животным. Йовар ринулся на Раде, и его не остановили ни обжигающие искры, ни потоки ветра.

Передние лапы подмяли под себя плечи. Челюсти впились в ногу. Раде даже не успел ничего сделать – трепыхнулся, вывернулся, и Йовар швырнул его об пол. Продавил грудь огромной лапой. Разинул пасть, и в зубах ломко хрустнул череп.

Йовар ударился оземь, чтобы превратиться назад.

Выпрямился в человеческий рост. Досадливо сплюнул.

Видимо, Раде ему всё же было жаль чуть больше, чем Невена. Но если уж оба были обречены... Так тому и быть.

За домовиной лениво потрескивали останки Невена. Тело Раде лежало посередине залы, и Йовар отогнал его потоком ветра – почти бережно.

– Ну хватит, – крикнул он, и эхо подхватило голос. – Я уверен, у тебя ещё остались и чудовища, и прислужники, и прочие твари... Самому не надоело? Я пришёл за тобой. Сейчас я один, видишь?

В ответ – тишина.

Из прорези в потолке медленно заструились снежные хлопья.

Зала принялась заполняться густым туманом.

– Ой, избавь меня от своих представлений. – Йовар устало подбоченился. – Чем ты надеешься убить меня, Хьол? Снежинками?

Непонятно, откуда он появился. Йовар внимательно осматривался, но всё равно упустил. Туман стелился по земле, и сквозь него, как сквозь молочную завесу, подкрался старый волк. Он был бел, и один из его чёрных глаз-бусин слегка косил, задетый давним ударом.

– Здравствуй, Хьол, – сказал Йовар.

Учитель согнул лапы, немного подался вперёд. Он мастерски владел своей оборотничьей формой: теперь мог даже не бросаться оземь – превратился в человека и так.

Понимающе улыбнулся:

– Здравствуй.

Лицо у него было морщинистое и круглое, с редкими седыми волосами, зачёсанными на плешь. Он носил потёртый чёрный балахон, был худ и немного скошен в плечах. Левый глаз у него перечёркивал прямой шрам, и тот казался каким-то особенно пустым, бездонным.

Удивительно, насколько старик умел выглядеть нарочито безобидным. И не скажешь даже, каких делов натворил за жизнь, – топил драккары, и предавал друзей по чародейскому ремеслу, и проклинал младенцев, если, скажем, мать, молодая господарыня, имела неосторожность заключить колдовскую сделку... Говорят, чтобы одолеть чудовище, надо самому стать чудовищем. Так если смерти двух остальных учеников и вправду на совести Йовара, разве это ему не на пользу?..

Хьол смотрел, как тело Раде окутывал туман.

– Не поторопился, Йовар?

– Не думаю.

– Ну пусть, ну пусть... – Старик будто задумался. – Я бы вот ещё подождал.

– Ты-то? Неужели? А может, ты вообще расстался со своим наставником полюбовно?

Хьол ухмыльнулся, обнажая щербинку на месте зуба.

– Я забрал его щит, чтобы прибить к стене своего дома.

Йовар мало знал о жизни Хьола до Борожского господарства. Если тот ходил в учениках у колдуна-воина, поразительно, что в нём самом не было никакой воинской стати, – хотя, очевидно, его учителя от судьбы не спасла никакая воинская стать.

– Ты мог просто отпустить нас, – заметил Йовар. – И тогда ничего бы этого не случилось.

Хьол прикрыл набрякшие веки.

Издал колючий холодный смешок.

– Посмотришь сам, – сказал он серьёзно. – Ты меня ещё вспомнишь, когда окажешься на моём месте.

Йовар фыркнул. Он – и на этом месте? Он – и сам воспитает ученика, который захочет с ним расправиться? Уж чего-чего, а этого Йовар не допустит.

На нём эта цепь и замкнётся. Сколько колдунов живут и не сражаются со своими учениками. И у скольких учеников так и не получается одолеть наставников. Их случай – иное дело, то самое, про которые писаны законы: Хьол обречён, как некогда был обречён и его льёттский учитель. А Йовар переступит через них и пойдёт своей дорогой, и никакой будущий выкормыш его-то, Йовара, не одолеет.

– Хватит болтать, – рыкнул Йовар. – Я устал от тебя, старик.

Хьол снова улыбнулся. Ласково даже, с насмешкой.

У других бы от такого кишки скрутило.

– Воля твоя, – сказал он и медленно повёл рукой.

Стены заклокотали.

Заметались ветры – холодные, со снегом и ледяной крошкой. Пронзительно завыли на разные лады. Ослепили Йовара – и весь зал утонул в дымчатой белой мгле.

Хьол управлял своими чарами, как опытный хитроумный кукловод. Он наворожил новые фигуры льёттских воинов – из тумана, снега и той волшбы, которой не было названия. Йовар едва различал их очертания. Воины нападали, а он отбивался – огнём, ветром и заклятой сырой тьмой из могильного лабиринта. Йовар резал их, точно серпом, и бил, как кнутом, и заставлял разлетаться на мелкие оледеневшие кусочки.

Он дрался так яростно, так грязно и так долго, как никогда в жизни. Вихри ревели вокруг него. Колдовская рука потянулась к нему, и одна из фигур задела его кончиком наворожённого меча. Боли он не почувствовал, но по щеке потекла горячая кровь.

Другие руки, безоружные, с гнутыми когтями, цеплялись за его плечи и локти. Белые воины окружали его, клыкасто щерились, и в их пустых глазницах сверкали ледяные огни. В какой-то миг Йовар снова оборотился в медведя, чтобы сбросить их с себя, придавить спиной и лапами. Вернулся в человечий облик, продолжил колдовать: пламя, много пламени – и душная могильная тьма. Он накинул её на воинов, затянул, как сеть, и попытался удавить внутри...

Видно, тогда Хьол дал слабину – замешкался или устал и случайно выдал своё присутствие. Йовар зацепился краем глаза: что-то мелькнуло у стены. Что-то похожее на одеяние Хьола.

И Йовар рванул к нему сквозь десятки фигур.

Ноги вновь превратились в лапы. Йовар снёс бы Хьола с места, если бы тот не перекинулся, – перекатился волком, гибко утёк в сторону. Но Йовар прыгнул второй раз, и его когти высекли искры из каменного пола.

Белая волчья шерсть почти затерялась в белой дымке, однако Йовар вытянул лапу, обрушил другой удар... Ветры ревели и ревели, а в пасти чувствовался вкус крови – своей, от раны, полученной ещё человечьим телом. Безмолвные воины снова облепили Йовара, принялись дёргать за шкуру...

Волк обмяк под его лапой, стукнулся оземь – и тут же превратился в старика.

Хьол больше не шевелился.

Его чары не рассеялись, и Йовар опять обернулся человеком. Раздул колдовское пламя таких размеров, что оно поглотило всех воинов до единого – и костлявого, и плотного, и с мечом, и без оружия, и рослого, и невысокого, цепляющегося за его колени... А когда пламя утихло, Йовар склонился над Хьолом и понял: тот удар оказался смертельным. Видно, переломил волчий хребет.

Так всё и закончилось.

Йовар утёр бороду и окровавленную щёку. Поднял лицо, и мелкие колдовские снежинки охладили его кожу.

Он прикрыл глаза и осознал, что не испытывает даже усталости, – только сытое удовлетворение. Всё произошло ровно так, как и задумывалось.

Торжествующая неотвратимость.

* * *

Имя колдуна Хьола знали все в Борожском господарстве.

Имя его ученика стало известно далеко за его пределами.

Десятки чародеев грызлись за власть над дремучими северными чащами, но постепенно Йовар задавил их всех. Вскоре он стал единственным хозяином Чернолесья.

Вольные господарства перекраивались. Там, где недавно колдунам позволялось всё и даже больше, вспыхнули гонения, а Йовар оказался среди тех чародеев, которым преследования – всё равно что пыль под ногтями.

Теперь он был достаточно могущественен, чтобы влиять на жизнь всей страны. Йовар даже заключил союз с сильными колдунами других господарств: вместе они создали чародейский совет, обязавшись не нападать друг на друга. Обменялись клятвами, договорились и с правителями, и с простым людом.

Жизнь шла своим чередом. Йовар отстроил в Чернолесье терем и заклял нечисть-шишимор, чтобы те вели хозяйство, – а вот учеников набирать не спешил. Боялся ли он предсказания Хьола или просто думал, что обойдётся и без бестолковых выкормышей?.. Как знать. Но однажды его соратники из чародейского совета решили, что Йовар не слишком-то выполняет договорённости: лютует, пугает крестьян, не уважает дружинников и господарей, и лучше бы-ка ему посидеть в своём Чернолесье, как под замком, чтобы подумать над своим поведением.

Йовар был в ярости.

Договорённости?.. С какой это стати? На его взгляд, он не слишком мешал деревенщинам в округе. Напротив, им самим стоило следить за собой и не соваться в его лес. А если он вёл дела более жёстко, чем привыкли южные интриганы... Разве это его беда?

Так Йовар стал затворником в своих же лесах. И тогда он взял себе первых учеников – раз теперь нуждался в том, чтобы кто-то был его ногами и ушами за пределами его владений.

Как и полагалось, он отыскал детей не старше десяти-одиннадцати лет, ведь чем младше ребёнок, тем легче обучить его колдовству. Это были сиротки и беспризорники – только такие обычно соглашались на непростую учёбу. Йовар давал им знания, приют и защиту, а взамен обязал служить себе верой и правдой – но всего лишь восемь лет. Потом же, если пожелают, пусть катятся на все четыре стороны...

Это, думал Йовар, невиданная доброта для человека, которого взрастил Хьол.

Впрочем, Йовар знал: он не был понимающим и терпеливым наставником. Ученики перед ним робели, однако всё познавалось в сравнении, верно? Каждый из детей был накормлен и имел крышу над головой, и никого из них не утащили чернолесские чудовища. Это что-то да значило. И если поначалу скребла нехорошая мысль – ну, ну, кто из них займёт его место? – то вскоре Йовар удостоверился: из этих – никто.

Сиротки взрослели. Йовар привыкал к жизни учителя. Становился более обстоятельным и зрелым и, пожалуй, даже наслаждался своим уединением в родном лесу. Теперь эхо того, что он делал в молодости, казалось чем-то вроде страшной сказки, которую рассказывали крестьяне детям перед сном. Ну заклинал рати мертвецов. Ну закапывал врагов заживо. Ну увешивал ими ели вдоль северного побережья – что теперь? Время такое было. Непростое.

Он всё ещё был гневлив, вспыльчив и ворчлив. Но и домочадцы, и шишиморы, которые вели хозяйство, постепенно к нему привыкли – а памятуя старое, жители ближайших местечек не смели к нему соваться. Все стерегли его покой.

Йовар стал добр настолько, что принял в свой терем молодую женщину, Ратмилу, – та, очевидно, была слишком взрослой, чтобы научиться хоть какому-то колдовству. Но она сбежала в леса от мужа, а здесь согласилась помогать с домашними хлопотами и следить за детьми. И даже когда у северной границы Чернолесья нашли младенца, Йовар разрешил оставить и его – хотя на что ему младенец? Когда ещё вырастет, чтобы приносить пользу?.. Однако Йовар отмахнулся – пусть живёт тут, мол, не бросать же в чаще. (И ни тени страха, что из этого ребёнка получится его соперник – нет-нет. Напротив, отчего-то Йовар был уверен: этот мальчишка впитает в себя всё чародейское с самых первых дней, вырастет искусным колдуном, – и никогда не принесёт Йовару вреда.)

Так они и жили.

Однажды Йовар обходил свои владения и воротился поздно, под ночь. Лил дождь. Из терема тянуло теплом очага и запахами еды. И ещё... Йовар не успел переступить порог, а уже почуял: принесло чужака.

Не колдуна, нет. И не взрослого мужчину.

Ратмила не спала. Она встретила Йовара и проводила его в трапезную. Подала еды, тревожно перебросила косу за спину и присела рядом.

Вздохнула.

Уж с кем-с кем, а с ней Йовар обходился ласково, – ей никогда не приходилось его бояться.

– Ну? – спросил он. – Кто-то просится в ученики?

– Да. – Ратмила помолчала. – Ты только его не прогоняй сразу, ладно? Подумай, пожалуйста. Он выглядит славным юношей.

– Юношей? – Йовар хмыкнул. – И что мне с ним делать? У меня тут колдовской двор, а не прибежище беглых крестьян.

Ратмила заломила пальцы.

– Он правда покажется тебе слишком взрослым, – согласилась она. – Ему четырнадцать. Но он обходителен и вежлив, и говорил, что очень, очень хочет преуспеть в твоей науке. Послушай, вдруг ты разрешишь ему остаться? Он будет как я – учиться по мелочи, помогать чем может...

Йовар скривился. Ему совсем не хотелось, чтобы у него обитали взрослые, ничего не смыслящие в колдовстве лбы, – и тем не менее согласился поглядеть на парня. Закончил есть и сказал Ратмиле его привести.

Что ж, Йовару хватило одного взгляда, чтобы понять: этот юноша – кто угодно, но совсем не как Ратмила.

Худощавый, словно резко вытянувшийся за короткий срок. Темноволосый, с уже сломавшимся голосом. Он стоял перед Йоваром и вежливо кланялся, и в его глазах не было ничего, что обычно бывает у детей, которые встречались с Йоваром впервые: ни тени заискивания или страха. Он был спокоен, уверен, ничем не кичился, не наглел.

Его зовут Чеслав, рассказывал юноша. Он сын кузнеца из деревни Засижье. Он ушёл из дома. Он ничего не смыслит в колдовской науке, потому что никто его не учил, – но рад взяться за любую работу, даже самую тяжёлую, чтобы взамен получить знания. Странствующий монах обучил его грамоте. Его мать знала травы и мелкие заговоры и передала ему всё, что умела. Его дед был охотником, Чеслав овладел и его ремеслом. И конечно, он помогал отцу в кузне, так что не боится ни огня, ни молота, ни изнурительного труда.

И вот тогда, только тогда, из всех разов, когда Йовар встречался с возможными учениками, в его груди зашелестело нехорошее предчувствие.

– Ты слишком взрослый, – буркнул Йовар, потирая бороду. – Чем старше ребёнок, тем тяжелее ему хоть чему-нибудь научиться. А ты и вовсе уже не ребёнок.

– Я понимаю, – кивнул Чеслав. – Не бери меня в ученики. Возьми в слуги.

– Я не нуждаюсь в слугах.

Чеслав задумчиво отвёл глаза. О, и это царапнуло Йовара: разумеется, у парня ещё не было никакой оборотничьей формы (и неизвестно, появится ли!), но намётанный взгляд Йовара оценил: прищур-то хищный.

– Уверен, – сказал Чеслав, – есть работа, для которой тебе пригодятся любые руки.

Йовар начал закипать.

– Да на что мне твои руки? – Он сплюнул. – А тебе это всё – на что? Я беру с учеников колдовскую клятву. Я даю им знания и крышу над головой, а взамен они служат мне восемь лет. Восемь! Исполняют любой мой приказ, любую прихоть. Без моего ведома ты даже этот терем не покинешь. В деревню не уйдёшь, с девкой не потискаешься. Лучшие годы будешь сидеть на привязи, как пёс, – и уж поверь, служба у меня тут жестокая, не забалуешь.

Чеслав помедлил, подбирая слова.

– Я не жду лёгкой службы, – признался он. – Просто... – Рассеянно взъерошил волосы. – Ты прав, пока я ничего не понимаю в чародействе. – Смущённо дёрнул плечом. – Но у меня есть чувство, что я смогу быть в этом хорош.

Йовар презрительно усмехнулся.

– Чувство? – переспросил он. – А с чего ты решил, что твоя крестьянская чуйка для этого годится? Важнее, что думаю я.

Тяжело поднялся со скамьи.

– Поди прочь. – Он махнул рукой. – Тебе здесь ничего не светит.

Йовар слышал, как скрипнули половицы под Ратмилой, – та стояла в дверном проёме и слушала разговор. С её губ слетел отчётливый «ох».

– Я вернусь снова, – сказал Чеслав.

Йовар фыркнул.

– Попробуй. – Он обернулся к нему через плечо. – Тогда у нас с тобой будет иной разговор. Он тебе не понравится. Так что уноси ноги, пока целы.

И вышел из трапезной, больше не говоря ни слова.

* * *

Йовар не привык чего-то бояться.

Вскоре мысль, что он счёл какого-то деревенского юнца хоть сколько-нибудь особенным, показалась ему смешной – не много ли чести? Это просто переросток, который всё равно бы мало чему научился.

Чеслав исправно появлялся у терема. Сидел у ворот, и ни ливень, ни жара, ни науськанные Йоваром чудища его не пугали. Даже когда огромный пущевик вышел из чащи и двинулся на него, Чеслав не сбежал – позволил подойти к себе, склонить лохматую, увенчанную рогами голову и лизнуть штанину длинным змеиным языком. Тогда пришлось рассердить пущевика и прогнать парня силой – тот ускользнул от чудовища, но к вечеру вернулся опять.

Ратмила горестно вздыхала и выносила ему воды и хлеба. Старшие ученики Йовара – к тому времени они были с Чеславом примерно одного возраста – смотрели на него со смесью брезгливости и самодовольства: они-то, в отличие от него, давно постигали колдовство. Парни уже умели превращаться в животных и считали Чеслава деревенским выскочкой.

– Если ему не по сердцу сидеть у ворот, – заметил Йовар, – он всегда может вернуться в отцовскую кузню.

– Он не может туда вернуться. – Ратмила скрестила руки на груди. – Отец прогнал его, поверив клевете своей новой жены.

Йовар издал смешок.

– Клевете. Разумеется. – И даже не стал разбираться, за что именно Чеслава выставили из дома. – Значит, пусть идёт куда хочет. В мире много непаханных полей.

Но шли дни, Чеслав упрямился – и отказывался проситься на работу к кому-то другому.

В конце концов Йовару это надоело. Он признал: не к лицу уж меряться терпением с безусым мальчишкой – и послал к Чеславу одного из своих учеников. Передай, мол, ладно, твоя взяла – берут тебя в слуги; но работа будет такой тяжёлой, что взвоешь. Если не справишься, уйдёшь по-честному.

Чеслав охотно согласился.

Тогда у Йовара не было никакого дурного предчувствия. Он знал, что всегда может это остановить, – например, всамделишно разозлится и прогонит Чеслава в медвежьем теле. Но пока хотелось, чтобы мальчишка сломался сам. Так что вдобавок к чёрной работе, которую тот выпрашивал, Йовар расщедрился: позволил ему сунуть нос в чародейские книги. Пусть посмотрит, каково это. Не так весело и задорно, как могло показаться. Учение-то тяжёлое, мудрёное.

Другие воспитанники хвастливо рассказали Чеславу: самое важное, чему учится каждый чародей, – это превращаться в какое-нибудь животное. В какое – не узнаешь, пока не превратишься в первый раз. У детей на это обычно уходит год: они повторяют за наставниками и однокашниками постарше и находят границу, через которую можно переброситься: пень, порог, рядок из воткнутых ножей... Поначалу чем явственнее граница, тем легче, – а уже потом можно перебрасываться хоть через поясок или единственный ножик.

Ратмила этому так и научилась. Чеслав, размышляли все, младше её на десять лет, и если не сдастся, то, наверное, всё-таки научится, – но сколько у него на это уйдёт? Года два-три? Больше?..

Что ж – Чеслав не сдавался.

Задружился с шишиморами и некоторыми из учеников. Особенно прикипел к Ратмиле и младенчику, которого нашли в лесу, – тот напомнил ему единокровного брата, оставшегося в деревне. Чеслав выполнял любую работу в срок. Жадно читал книги. Пытался перебрасываться в оборотня, поэтому лицо у него было вечно исцарапанное, штанины – пыльные, а руки – в синяках.

Он переносил всё с каким-то живым задором, будто действительно нашёл своё место. Иногда Йовар наблюдал за ним издалека и хмыкал в бороду: неужели ему правда почудилось – хотя бы на миг, – что этот чудак несёт угрозу?.. Он любознательный, однако исполнительный и безобидный и скорее вышибет себе мозги при неудачном превращении, чем начнёт что-то замышлять.

Так прошло несколько месяцев.

Ученики и шишиморы собрались ужинать в трапезной. Они так шумно переговаривались, что Йовар ещё загодя понял: произошло нечто исключительное. Толкнул двери, вошёл внутрь – и к нему сразу повернулись удивлённо-весёлые лица воспитанников.

Шишиморы суетились, будто готовились к празднику. На столе лежала расшитая узорная скатерть, свечи ярко постреливали оранжевым огнём.

– Ну? – Йовар грузно опустился на скамью. – Что стряслось?

Ратмила отбросила косу и широко улыбнулась:

– Чеслав впервые оборотился! – Прозвучало с такой гордостью, точно он был её дорогим родственником. – Представляешь? Уже!

Йовар обвёл трапезную взглядом.

Чеслав – на скамье напротив. У виска темнела свежая ссадина. Видно, только что он смущённо отшучивался, а сейчас повернулся к Йовару. Спина его была прямой, лицо – уверенное и немного усталое.

Что в глазах остальных учеников? У кого-то – зависть и недоверие, мол, где это видано, так быстро оборотиться? Через несколько месяцев – вместо года? В таком-то возрасте?.. А у других учеников, напротив, восхищение и почти телесное желание приблизиться к герою сегодняшнего дня, разделить его славу...

– Вот как? – Йовар невозмутимо почесал бороду. – И кем же ты обратился, Чеслав?

Вечер был ветреный, и ставни глухо хлопали. Одна из маленьких шишимор потянулась, чтобы их прикрыть.

Чеслав утёр лоб, убрал отросшую прядь.

...Что же это за животное, приценился Йовар? Не медведь, конечно, – и не то, во что превращались другие ученики: не бык, не уж, не дрозд, не жук-короед... Такого не могло быть по неписанным чародейским законам: в одних землях, а тем более у одного наставника, не бывает двух чародеев с одной и той же оборотничьей формой. И животное всегда, всегда прекрасно описывает колдуна – только по нему можно узнать многое.

У Чеслава точно какой-то лесной хищник. Соболь или рысь? А может быть, даже росомаха, – или он недостаточно силён до этого? Йовар внимательно сощурился.

Кто же ты, развесёлый юнец, прибившийся к его двору? Ни одной драки за это время, ни одной грубости, ни одной колкости – а всё же вцепился в учёбу мёртвой хваткой. Кем же ты обратился – выдрой? Барсуком? Или даже осторожной лисицей?

– Волком, – крикнул кто-то, не дав ответить Чеславу. – Я сам видел!

Йовар медленно подался назад.

– Ага, – подтвердил Чеслав и снова устало улыбнулся. – Серым.

Хлоп, бухали ставни.

Хлоп. Хлоп. Хлоп.

– Неужели? – проговорил Йовар бесцветно.

Он переросток-деревенщина. Он только несколько месяцев как почуял, что это вообще такое – волшба.

И тут – превратился в волка?

– Видно, мастер не очень впечатлён, – посмеялась Ратмила. – Кажется, тебе нужно стараться лучше, Чеслав.

Тот снова отшутился: будет стараться, что ж делать?..

По столам попрыгали тарелки. Ученики расселись по скамьям, а шишиморы решили убраться к себе в подпол – подобрали юбки, важно и деловито поцокали копытами.

Не может быть, думал Йовар. Не может такого быть. Он? Сын кузнеца? Выросший без чародейства? Он – угловатый мальчишка, которого сейчас Ратмила треплет по голове? Он – и превращается в животное, в которое когда-то превращался Хьол?..

Сквозняк гулял в трапезной, холодил Йовару лицо.

Чеслав склонялся над тарелкой, и сейчас в нём не было ничего хищного, – подросток как подросток, не лучше и не хуже остальных... Но когда он тоже обводил трапезную взглядом, глаза у него были лаково-тёмные, внимательные и умные.

Это ничего не значит, думал Йовар. В конце концов, это всегда можно остановить.

По-хорошему или по-плохому.

Всегда можно остановить.

Стояла осень, но ветер, который гулял сегодня в трапезной, пах зимой – совсем как ветры с Белого кургана.

Антон Мамон

Регина

Рассказ по роману «Лютумвиль. Королевство огня и глины»

– Мама?

– Да, солнышко?

– Почему... – Малышка колебалась, задавая вопрос. – Почему ты дала мне такое дурацкое имя?

Женщина в очках с толстыми линзами удивленно вскинула брови и отложила шитье. Поднявшись с заметным усилием, она спрятала боль в груди за неловкой ухмылкой и подсела на скрипучую скамью, ближе к дочери. Сухие пальцы с пожелтевшими ногтями ласково скользнули по рыжей копне волос. Глаза сощурились от улыбки. В этот раз предельно искренней.

– Оно не дурацкое, Регина. Оно красивое и величественное, латинского происхождения. Знаешь, как переводится?

Девчонка пожала плечами и замотала головой.

– Царица! Королева! Правительница... – Бернадетт горделиво взмахнула рукой, будто указывая дочери на ее будущие владения.

Регина подняла печальные зеленые глаза и осмотрела скромное жилище. Крошечную комнату, больше походившую на каморку, тускло освещала масляная лампа. В ее слабом зареве предметы казались бесформенными, не имели четких границ и контуров. Старенький шкаф, прикрывшийся поломанной дверью, что висела на одной петле. Два стула, сплошь заваленные одеждой. Трельяж, в котором одно из зеркал таинственным образом помутнело и сделалось черным. Вот и все «владения», если не считать бесконечных рулонов ткани, из которых некогда умелая швея Бернадетт Фийон продолжала кроить копеечные платья для студенток местного университета.

– Это очень жестокая шутка, мама... – немеющим от обиды ртом произнесла Регина.

– Почему же шутка? – Мадам Фийон нисколечко не обиделась. – Однажды ты поймешь, что это имя – твое по праву. Однажды ты узнаешь, что тебе принадлежит весь мир, вся... – Бернадетт зашлась во внезапном приступе кашля. Она едва успела прикрыть тонкие губы посеревшим истрепанным платком. Когда женщина опустила руку и сделала неглубокий вдох, Регина заметила на кусочке ткани крупные темные пятна. Это была кровь... Мадам Бернадетт Фийон не стало двумя месяцами позже.

* * *

Регина Фийон не любила Париж. И в то же время считала его красивейшим городом на свете. Как такое возможно? Легко, если знать, что там, за пределами душной мастерской, неизменно кипит жизнь, а тебе только и остается, что разминать ладони в попытке унять очередную судорогу. Ткани, мелки, нити и наперстки... Девушка ненавидела шитье с детства, но больше ничего в этой жизни не умела. Вернее, больше не успела ничему обучиться у безвременно почившей матушки. Талант, которым когда-то славилась Бернадетт и который потеряла с наступлением подагры, лишившей ее пальцы ловкости, передался Регине. Как и роскошные рыжие волосы. Как и огромные изумрудные глаза. Красота и рулоны отсыревших, пропахших тоской и пылью тканей – вот и все наследство, что досталось мадемуазель Фийон от матери.

– Красавица, не желаешь примерить новую шляпку? – Полный мужчина с пожелтевшими от табака усами преградил Регине дорогу.

– Нет, спасибо. – Девушка уверенно обогнула дельца и продолжила свой путь к Галерее Лафайет.

Весенний Париж прекрасен, но удивительно жесток к тому, у кого не водится денег. Мадемуазель Фийон знала это лучше других, но все равно не могла отказать себе в удовольствии пройтись по любимой улице де ля Шоссе д'Антен, главной точкой на которой было роскошное здание со стеклянной крышей. Оно всегда представлялось Регине дворцом. Конечно, здесь она не могла позволить себе элементарного. Чашечка кофе в местных ресторанах по меркам Фийон стоила целое состояние. Но даже просто оказаться по соседству с роскошью, пройти мимо стеклянных витрин с нарядами и украшениями, на мгновение представив себя аристократкой... Этого было достаточно, чтобы на время погасить тлеющие угли печали, больно обжигавшие сердце.

Регина часто вспоминала тот самый вечер. Один из последних наедине с матерью. Еще до того, как чахотка высушила ее до костей и превратила благородную светлую кожу в мертвенно-бледную. Тот разговор, та незамысловатая беседа об имени не покидали впечатлительного сознания. Мать так убежденно говорила о светлом будущем своей дочери, будто свято в это верила. Словно знала, но не могла рассказать что-то важное, способное изменить судьбу мечтательной рыжеволосой малышки.

Фамильный секрет? Пустая надежда? А может, судьба, которая, подобно книге, открылась перед мадам Фийон на исходе ее дней? Регина кусала губы в догадках и тихонько вздыхала. Она знала: если не предпримет что-то в обозримом будущем, закончит свои дни так же, как и мать: одинокой, вечно уставшей, заточенной на пожизненный срок в темнице съемной каморки. Нет, не такого будущего хотела для себя Регина. Не такую жизнь ей обещала родительница. Дорогу девушке вновь преградили.

– Милое дитя, не хочешь узнать, что ждет тебя во дне грядущем?

Регина испуганно подняла глаза и отшатнулась. Перед ней стояла удивительно высокая и худая дама с чалмой на голове. Ее платье заворожило даже опытную портниху: серебристое ламе волнами струилось по телу, подчеркивало точеные формы и переливалось как растопленный свинец. Эбонитовая кожа, пронзительные черные глаза, длинный мундштук, крепко зажатый между указательным и средним пальцами. Фийон внезапно осознала, что является полной противоположностью незнакомки, и от этого ей сделалось жутко.

– Не бойся, дитя. Мадам Хамади не обидит. Я заметила смятение в твоих глазах. Позволь его развеять... Мне известны ответы на все вопросы.

– Б-благодарю, – неестественно широко улыбнулась Регина. – Но я не могу. Хотела бы, но не могу.

– Отчего же? – недоверчиво прищурилась мадам Хамади, припадая к мундштуку.

– У меня совершенно нет денег. Мне нечем платить за ваши услуги. – Фийон смущенно потупила взгляд и попыталась улизнуть от навязчивых приставаний.

– Нет денег... – загадочно выдохнула провидица. – Странно, что столь талантливая швея не может позволить себе минутку в моем салоне. – Дым струйками вытекал из распахнутых губ цвета спелой вишни.

– Откуда вы знаете, что я... – Регина прикрылась руками, будто нагая.

– Идем, чудачка. Не нужно денег. Это будет мой тебе подарок на день рождения. Он ведь у тебя совсем скоро? Кстати, можешь звать меня просто Ивонн.

Регина обомлела и не нашлась что ответить. Каждое слово чужестранки попадало точно в цель. Будто для нее не существовало секретов. Словно она видела каждого прохожего насквозь и беззлобно усмехалась этой возможности.

Мадам Хамади нырнула за тяжелую бархатистую штору. Фийон немного помедлила и отправилась следом. Из просторного зала она юркнула в лабиринт слепого коридора, где пахло сандалом и жасмином. Их сочетание странным образом повлияло на гостью: голова кружилась, но вместе с тем пришло расслабление. Она внезапно поняла, что не боится преследовать тень, уводящую ее все дальше. Мимо полок с идолами и масками, мимо стеклянных шкафов с сушеными лапками зверей и травами в мешочках, в кабинет, озаренный десятками свечей в позолоченных канделябрах. Их света хватало, чтобы разглядеть рисунки на картах, хаотично разбросанных по столу, но в то же время сохранить атмосферу загадки и благоговения перед силами, происхождение которых не объяснить научно.

– Боишься будущего... – шепотом произнесла мадам Хамади. – Нет-нет, – добавила она уже в полную силу. – Ты просто в ужасе от него, милая.

– Верно, – призналась Регина. – Я боюсь его, но лишь потому, что оно мне хорошо известно. Все, чего я хочу теперь, – возможность избежать предначертанного.

– Не желаешь повторить судьбу матери, – закивала мавританка, и в ее внешности проявилось что-то звериное.

– Да. – Регина не нашла ничего лучше, чем признать правду. – Вы очень проницательны. Это большой дар, мадам Хамади.

– Проницательна! – хохотнула женщина, длинными тонкими пальцами подтолкнув одну из карт ближе к гостье. – Что ты здесь видишь, дитя?

– Дьявол... – Голос Регины сделался сиплым. – Несчастные люди у него во служении. Рабство, муки, страдания. Злой рок.

– Так и есть. – Белоснежная улыбка засияла в полумраке. – Но лишь в твоем случае, милая.

– Что вы имеете в виду? – Фийон искренне недоумевала.

– Все тобою перечисленное больше говорит о самой тебе, чем о карте. – Ивонн властно подалась вперед. – Тот, кто опасается колдовства и порчи, увидел бы зловредную магию. Тот, у кого нечиста совесть перед супругом, заметил бы неразрывную цепь между обнаженными любовниками. Отпетый грешник побледнел бы и заговорил об искуплении. Понимаешь, дорогуша?

– Не уверена...

– Мы все как на ладони, если быть достаточно внимательным. Нет никакой магии, только наблюдательность и ловкий пластичный ум, способный подстроиться под происходящее.

– Но вы ведь все про меня знали с первой секунды! – Бледные ладони упали на грудь Регины.

– То, что ты швея? – усмехнулась мадам Хамади. – Метровая лента. Ее хвостик торчит у тебя из кармана. Ты забыла достать ее перед тем, как отправиться на прогулку.

– А день рождения? Как можно было узнать об этом? Он ведь и правда совсем скоро.

– Несколько дней назад я видела тебя на этой же улице. Ты добрых полчаса провела у витрины с дорогущими тортами, мечтательно разглядывая ценники. Люди твоего достатка не позволяют себе десерты без повода, только на праздники. Ты слишком юна, чтобы иметь ребенка, способного запомнить роскошный подарок. На пальце нет кольца, значит, мужа у тебя тоже нет. Остается лишь один вариант, ты сама...

– Как вы поняли, что я не хочу повторить судьбу матери?

– Любая, кто не может позволить себе гадалку, боится повторить судьбу матери.

– Ну а будущее в целом... – Регина разочарованно опустила голову.

– А его боится каждый, ма шери. Неважно, сколько тебе лет и как туго набит твой кошелек. Это страх, перед которым все равны. Предсказания – очень сложная и в то же время очень простая техника. Я готова обучить тебя и дать работу. Остался лишь один вопрос: готова ли к этому ты?

Регина подняла раскрасневшиеся глаза, тихонько шмыгнула носом и закивала:

– Готова.

– Чудесно, – улыбнулась мавританка. – Приходи завтра, к полудню. Нам предстоит много работы...

* * *

Дождь хлестал с самого утра, и к обеду погода не стала лучше. Регина терпеливо дожидалась, когда прояснится небо, но в итоге, подгоняемая часами, схватила зонт-трость и запрыгала по лужам в сторону салона мадам Хамади. Первый рабочий день. Первая попытка стать той, кого в ней разглядели пронзительные черные глаза без малого три недели назад. Утроба сжималась в большой липкий комок от одной лишь мысли, чем теперь предстоит заниматься и с какими темами заигрывать.

Фийон едва ли можно было назвать суеверной или хоть сколько-нибудь религиозной, но определенные представления об этике у нее имелись. Регина знала, что манипулировать чужим горем – большой грех совести. И с этим невозможно спорить. С другой стороны, если верить мадам Хамади, люди сами осознают толк подобных сеансов и посещают их лишь с одной целью: найти утешение. А что плохого в том, чтобы дарить прощение, веру или хотя бы надежду на лучшее тем, кто потерял близких? Глядя на будущую задачу с такого ракурса, Регина почти убедила себя: ее новая профессия – наивысшая форма сострадания, почти благотворительность.

Леди Аддерли, а именно так теперь звали урожденную француженку Регину Фийон, полагалось собирать волосы в тугую косу, выщипывать тонюсенькие брови и подражать английскому акценту. Другими словами, старательно притворяться иностранкой, прямой наследницей тайных учений знаменитой спиритуалистки Эммы Хардинг-Бриттен. Эту легенду, как и многие другие детали, сочинила мадам Хамади. Она заверила Регину: таинственной девушке, прибывшей в Париж из туманного Лондона, будут платить больше и охотнее. Фийон же спорить не стала и полностью доверилась наставнице. Судя по тому, какие украшения та носила и каким просторным был ее салон, в своем деле она знала толк.

– Ты опоздала, – выпустив облако дыма сквозь зубы, просипела Ивонн.

– Хотела переждать дождь, но...

– Никаких но. Если это повторится, вылетишь отсюда быстрее, чем раскроешь над головой зонт, – грозно хлопнула в ладоши гадалка и скрылась за плотной бархатной шторой. – Ты упустила первого клиента. Он прождал двадцать две минуты и был вынужден уйти, – глухо донеслось из закутка с сувенирами и оберегами.

– Но он ведь вернется? – Регина с надеждой отодвинула занавес. – Наверняка вернется!

– Уже, – донеслось из-за плеча.

Фийон обернулась так резко, что едва не ткнула сложенным зонтом в глаз симпатичному незнакомцу. Увернувшись в последний миг, он издал нервный смешок и отпрыгнул.

– З-здравствуйте. – Регине стоило немалых усилий войти в образ английской аристократки.

– Стало быть, это вы? – Мужчина взглядом указал на свежий плакат, изображавший рыжеволосую красавицу. Афиша крепилась к витрине изнутри. Так, чтобы дождь и ветер ее не испортили. – Величайший медиум Европы, значит?

– Все так. – Регина опустила зонт и провела рукой по толстой рыжей косе, что успела слегка намокнуть. – Чего вы хотели?

– Ах, если бы я знал, юная леди. Должно быть, развлечений. Не каждый ведь день в Париж наведываются выдающиеся спириты и близкие друзья сэра Кроули...

– Чьи друзья? – Фийон удивленно округлила глаза. Из-за шторы донеслось шипение на незнакомом языке. Сомневаться в том, что это брань, не приходилось. – Ах да, – вовремя опомнилась Регина. – Алистер – мой добрый приятель и наставник. Сколько же вечеров мы провели в беседах о вечном...

– Вот как, – сощурился потенциальный клиент. – Любопытно. Примете меня?

– Прямо сейчас? – Голос мошенницы сделался сухим.

– Могу заглянуть еще чуть позже, – делано улыбнулся мужчина.

Новая порция чертыханий на арабском заставили Регину собраться.

– Нет. Я готова. Следуйте за мной.

Гость магической лавки послушно кивнул и, расстегивая на ходу плащ, зашагал вслед за бледной девицей в старомодных туфлях и легоньком пальто.

– Меня зовут Базиль. Базиль Костье.

– Регина Фи... – Девушка неловко закашлялась. – Регина Элизабет Аддерли. Можете звать меня леди Аддерли. – Она уступила путь гостю.

Базиль молча вошел в комнатку без окон. Десятки африканских статуэток из черного дерева, восковые свечи, кристаллы, диковинные сухоцветы... Карикатурная обитель ведьмы в том самом представлении обывателя, что впервые решается на контакт с потусторонним.

– Значит, вы знакомы с сэром Кроули? – Базиль опустился в мягкое кресло и достал порт-сигар.

– Да, была гостьей его знаменитых вечеров. – Щеки Регины залились красным, но в полумраке комнаты это осталось незамеченным.

– В какой период? Я не сказал раньше, но мне тоже посчастливилось с ним знаться. В ордене «Серебряной звезды» не состою, но мы дружны. На нескольких его портретах стоит моя подпись.

– Вы художник... – Фийон судорожно перебирала варианты своих дальнейших умозаключений.

– Да, помнится, однажды я приехал к нему с женой... – Костье прервался ненадолго, чтобы подкурить сигариллу.

– Я вижу женщину. Она стоит за вашей спиной. – Регина перебила клиента, чтобы застать его врасплох. – Она хочет сказать вам что-то.

Базиль тяжело вздохнул, задумчиво пожевал губы и кивнул в знак того, что не против продолжить столь внезапно начавшийся сеанс. Рассеянным взглядом Регина изучала пустоту за спиной мужчины. С виду – настраивалась на общение с духом, на деле же выбирала между двумя правдоподобными вариантами. С одной стороны, Костье достаточно взрослый, чтобы лишиться матери. С другой – он сам завел разговор о жене, возможно, тем самым обозначил невольно собственный интерес. Как бы там ни было, крючок с упоминанием «женщины» на нем сработал. Остальное – дело техники.

– Я вижу, – Регина смочила пересохшее горло остатками воды в бокале, – ваша мать... – Девушка безотрывно следила за глазами собеседника.

– Позвольте, леди Аддерли, она ведь жива. – Базиль не сдержал ухмылки.

– Я знаю, – тут же перестроилась Регина. – Ваша мать... Она никогда не любила вашу жену! – Фийон сделала ставку, способную либо спасти, либо погубить ее окончательно.

Мужчина не ответил, но затянулся сигариллой так сильно, что едва ли не полностью обратил ее в пепел. Это выдавало нервозность. Так реагируют на правду, которую не хотят признавать. Пальцы гостя забарабанили по стеклянному столу, и Регина с облегчением выдохнула. Попала в яблочко, даже не целясь. Неплохо для начала. Теперь же самое главное – не допустить повторной осечки.

– Это она так сказала? Вы видите Мариэтту? – Базиль звучал спокойно, но метание зрачков выдавало тревогу.

– Позвольте вашу ладонь? – Регина протянула навстречу руки.

Костье нерешительно подался вперед, тонкие девичьи пальцы легли на влажную пятерню. «Волнуется, – отметила Фийон. – Значит, я намного ближе к истине, чем думала изначально». Мягкие подушечки пальцев и аккуратный маникюр выдали в Базиле потомственного аристократа – человека, которому не пришлось и дня в своей жизни зарабатывать на кусок хлеба тяжелым физическим трудом. Регина всем телом ощущала, как слова складываются в стройные предложения, как целая история рождается в глубинах ее разума...

– Она не обижается на вашу матушку. И даже понимает ее отчасти. Люди благородного происхождения нередко становятся целями для всяких проходимцев, искателей легких денег, – шептала Фийон. Базиль закивал, его раскрытая ладонь инстинктивно дрогнула, попытавшись закрыться в кулак. Мужчина явно стыдился вещей, которые «видела» его новая знакомая. – Впрочем, она вас не винит. Любовь и благодарность наполняют ее сердце, когда она вспоминает вас...

– Тогда спросите главное. – Голос Костье предательски ломался. – Что подтолкнуло ее к роковой черте? Почему? Как она решилась на... – Мужчина замолчал резко, словно что-то сдавило его горло.

Регина внезапно осознала главную печаль Базиля. Вдовец. Мужчина, потерявший любовь всей своей жизни. Он отчаянно ищет ответы, причины, страшной трагедии, разделившей его жизнь на до и после. Фийон решила выручить немного времени, чтобы сформулировать мысль. Достаточно обтекаемую, чтобы не разрушить иллюзию, и в то же время предельно конкретную, чтобы выжечь остатки скепсиса в сознании гостя. Она отпустила руку Базиля и потянулась за спиритической доской, хранившейся под столом.

– Слова доносятся будто сквозь толщу воды. Станет проще, если она все расскажет сама...

– Уиджа? – прохрипел Костье. – Мне всегда казалось, это инструмент шарлатанов, проводящих сеансы столоверчения.

– И такое не редкость. Но в умелых руках она – источник самых быстрых и правдивых посланий с того света.

Базиль промокнул глаза белоснежным шелковым платком. Он был готов поверить каждому слову Регины, и не догадываясь, что угодил в лапы молодой, но весьма искусной шарлатанки.

Кончики пальцев легли на движок. Регина сделала глубокий вдох и медленно выдохнула со свистом. Она готовилась переключить внимание мужчины с причин самоубийства жены на абстрактные утешения, мудрые наставления, которые помогут принять утрату или, по крайней мере, научат жить без оглядки на прошлое. Едва касаясь деревянного треугольника с отверстием внутри, Фийон попыталась сместить его в сторону первой буквы, как вдруг распознала настойчивый импульс. Неведомая сила отчаянно сопротивлялась, уводила стрелочку на противоположную сторону доски.

– «О»... – произнес Базиль так громко, что Регина едва не вздрогнула. – «Н»... «О»... «Б»... «М»... «А»... – Мужчина грубо остановил деревяшку, не желая видеть послание целиком. Впрочем, Регина и без того поняла ответ.

– Он обманул меня... – Фийон пронзительно взглянула на вдовца. – Не нужно стыдиться, мсье. Я здесь не для того, чтобы осуждать. Моя задача – облегчить ваши страдания.

– Чем искупить вину? – Несчастный больше не скрывал слез. – Я готов на все. Любые деньги, любые условия. Сделаю что угодно...

Регина ощутила жар в груди. Он разливался, будто крепкий виски, выпитый залпом. Это был ее личный триумф. Интеллигентный и образованный Костье обведен вокруг пальца! Будто наивная мышь, он сам себя загнал в ловушку, из которой уже нет выхода. Движок тем временем самостоятельно полз в сторону первой буквы. Заметив это, Регина схватила его и отбросила в сторону к удивлению Базиля. В глазах его застыл немой вопрос, но озвучить его не представилось случая. Фийон вдруг захрипела, закатила глаза и протянула загробным голосом:

– Ты замолишь свой грех только одним способом... – Послания перемежались рычанием, абсолютной импровизацией, от которой даже самой Регине было не по себе. – Ты должен забыть меня. Оставить в покое мою бренную душу, подарить ей долгожданный покой... Я утопаю в твоих слезах, мое платье мокрое насквозь... Останови это мучение...

– Мариэтта, господи! – Базиль дрожащими руками схватил Регину за рукав. – Как мне быть дальше? Чем утешиться? Прости меня, боже, я так виноват, я так перед тобой виноват...

– Найди ту, что по праву займет мое место в доме. Тогда я буду знать... Я буду знать, что с тобой все хорошо, и смогу уйти туда, где свет, где нет бесконечного холода и ветра... – На этих словах Фийон изобразила обморок. Для пущей убедительности она с размаху ударилась затылком о комод с поющими чашами. Голова разрывалась от боли, но не было способа эффектнее закончить этот спектакль...

* * *

Новое утро ознаменовалось для Регины похмельем. Вернее, состоянием, до жути на него похожим. В попытке правдоподобно сыграть приступ одержимости Регина явно перестаралась и теперь страдала от дикой мигрени. Расчет был лишь на то, что ставка сыграла и обескураженный случившимся клиент оставил на столе кратно больше денег, чем собирался изначально.

Наспех одевшись, Фийон сделала глоток кофе и поспешила в салон. Вчера она так и не успела переговорить с мадам Хамади, ушла домой на подкашивающихся ногах и бледная, как полотно. Зато довольная проделанной работой. Сегодня же Регина услышит вердикт опытного мастера. От волнения сосало под ложечкой.

– Ты сегодня рано, – улыбнулась мавританка, издалека завидев подопечную.

– Не терпелось переговорить с вами, – улыбнулась Фийон и слабо потерла затылок. – Что скажете? Как я справилась?

– Могла обойтись без травм, ма шери, но вынуждена признать, ты молодец. Вчера был поставлен рекорд для моего салона. Даже мне не оставляли столь щедрых подношений. – Ивонн достала из-за пазухи конверт и пошелестела спрятанными в нем купюрами.

– Боже, какая радость! – воскликнула Регина, подпрыгнув на месте.

– Это еще не все. Тот мсье мучается угрызениями совести и очень хочет как-то загладить свою вину... Он спросил, до скольки ты сегодня работаешь.

– И что вы сказали?

– Ответила как есть. Ровно в шесть он заедет за тобой и отведет на ужин в какой-то роскошный ресторан недалеко от Гранд-оперá.

– Но я не...

– Никаких «не»! – осекла Ивонн. – Он тебе и правда должен. Наслаждайся. – Женщина поманила за собой. – Да и потом, не делай вид, что не старалась подвести к этому изо всех сил.

– Ну, быть может, немножечко. – Фийон подавила улыбку.

– Ма шери, ты можешь надурить клиентов и даже саму себя. Но только не мадам Хамади. Дожимай его, если получится.

Регина смущенно покраснела. Ей и впрямь понравился Базиль. Отрицать это не имело смысла. Единственное, что по-прежнему тревожило девушку, – те необъяснимые перемещения движка по спиритической доске. Так и не сумев объяснить себе их природу, Фийон решила спросить напрямую:

– Мадам Хамади, а вы верите в духов?

– Конечно, дитя. Что породило твой интерес?

– Вчера на сеансе с тем вдовцом, даже не знаю, как объяснить, доска говорила со мной.

– Конечно. Все потому что твои умелые пальчики толкали стрелку в нужном направлении, – расхохоталась Ивонн.

– Она сама, клянусь вам!

– Нет-нет, дорогуша, это ты брось. Духи существуют в реальности. Живут в холодных пещерах, бескрайних пустынях, в далеком космосе и на глубине тысячи лье в океане... Но точно не в этой лавке, поверь моему слову! Я двадцать лет провожу сеансы, и ничего подобного не происходило. Реальным духам плевать на наши представления, а если убеждаешь себя в обратном, ты полная идиотка, ма шери.

– Но я ведь видела это собственными глазами!

– Значит, играла так убедительно, что сама попалась в ловушку фантазии. Все, за дело! – Мавританка замахала руками под звон собственных браслетов. – Лучше займи рабочее место, к тебе сегодня придет несколько «жирных» клиентов. Мне об этом духи рассказали, – подмигнула Ивонн, указав на каморку медиума.

Регина покорилась. Решила не доказывать свою правоту, но осталась с глубоким убеждением: все увиденное ею на сеансе – реально. Так же реально, как и пульсирующая шишка на ее затылке.

День новоявленного спирита прошел незаметно. Фийон развлекала малообразованных парижан, желающих засвидетельствовать чудо. К моменту, когда большие настенные часы с кукушкой пробили шесть раз, Регина почти забыла о предстоящем свидании, но Базиль не заставил себя ждать. Вошел в комнату, как только металлическая птичка скрылась в домике с коваными воротами.

– Добрый вечер, леди Аддерли. Вы готовы? – Мужчина осторожно снял шляпу и прислонил ее к груди.

– Вы не обязаны. – Фийон с ложной робостью отвела взгляд. – Вчерашний казус – тоже часть моей работы. В нем нет вашей вины.

– Но мне будет приятно. – Базиль произнес это столь искренне, что у Регины не осталось аргументов против.

В лучах вечернего солнца двое зашагали в направлении роскошного дворца Гарнье, в сторону улиц, на которых располагались те самые рестораны, интерьеры которых Фийон знала в деталях, ни разу не побывав внутри. Даже во снах. Теперь же симпатичный мужчина в дорогом костюме вел ее туда лично.

– Знаете, я совсем не помню, что случилось, когда дух Мариэтты возымел надо мной власть. Что она сказала? – Регина нарушила затянувшуюся паузу.

– Это не важно. Мариэтта ответила на главный вопрос, который я не решался задать даже самому себе. И спасибо вам за это. За то, что стали проводником...

– Всегда рада помочь. – Регина осторожно обогнула лужу и вернулась к своему спутнику. – Какой она была?

– Мариэтта? – Базиль заметно оживился.

– Да. Если, конечно, это не запретная тема.

– Вовсе нет. Тем более вы уж точно имеете право знать ответ. Прозвучит довольно жутко, но вы точная ее копия. Дьявольское сходство. – Костье затормозил, тряхнул головой и продолжил движение. – Когда я увидел афишу, вернее, ваш портрет на ней, внутри все похолодело. Грешным делом подумал, что художник вдохновлялся образом моей покойной супруги. Она ведь была актрисой, много снималась до болезни...

– Поэтому вы вернулись? Хотели убедиться в том, что я – это я? – растерянно улыбнулась Регина.

– Именно, – вздохнул мужчина. – А еще во мне теплилась надежда, что вы, каким бы лицом вас ни наградил господь, реальный медиум. После нескольких вечеров в компании сэра Кроули я уверовал в некоторые вещи. Скажем так, перестал быть скептиком. С тех пор не против подобных авантюр, даже если изначально они кажутся мне сомнительными.

– Охотно вас понимаю. – Регина взглянула на свои ногти и тут же спрятала ладони в рукава – маникюр не первой свежести не помешает ей насладиться вечером.

– Пришли. – Базиль взмахнул рукой и поспешил открыть тяжелую дверь перед спутницей.

Регина замерла на пороге, испытав жгучий стыд от посещения места, в котором один круассан стоил месячной зарплаты простой швеи. Однако ей на выручку вовремя пришли слова мадам Хамади: «Тот, кто не позволяет себе даже малого, не достоин вообще ничего!» Улыбнувшись этой мысли, Фийон гордо выпрямила спину и прошла внутрь.

* * *

Ужин в компании аристократа грозился выйти неловким. Ведь Регина отродясь не знала столового этикета, не заканчивала престижных университетов. Более того, она в жизни не покидала пределов Парижа, не видела даже ближайших провинций, что уж говорить про далекие экзотические страны, которые вдоль и поперек исколесил Базиль. Зато она умела слушать. И этого оказалось достаточно, чтобы вечер сделался теплым. Вдохновленный вниманием Костье травил байку за байкой, сыпал шутками и чаще положенного просил местного гарсона обновить вино в бокалах. Фийон лишь улыбалась, кивала, изредка отвечала что-то односложное. Другими словами, была идеальной собеседницей для того, кто долгие месяцы провел в тишине опустевшего дома.

Когда местные часы приветствовали полночь, Регина заговорила о том, что завтра ее вновь ждет рабочая смена, а значит, самое время прощаться. Поблагодарив Базиля, она поднялась и взяла потрепанную сумочку. Мужчина протер рот салфеткой и мягким движением вернул спутницу на место:

– Леди Аддерли, я отвезу вас домой! Мой шофер дежурит снаружи. Позвольте только допить вино.

– Конечно, – тихо произнесла Фийон и мгновенно считала замысел Костье: сегодня он не собирается отпускать ее ни на шаг. Впрочем, это именно то, чего она сама добивалась чередой ловких манипуляций.

Регина ни в чем не ошиблась. Фасель Вега Экселлянс с личным водителем за рулем не отвез ее домой. Он устремился в юго-западном направлении. Там, судя по всему, и располагалась фамильная усадьба Костье, о которой Базиль трепался без устали. Чтобы избежать неловкости, Фийон притворилась спящей и глаза открыла лишь от скрипа тормозов, когда автомобиль замер перед высокими громоздкими вратами.

– Я подумал, что не готов отпускать вас так быстро, – вкрадчиво произнес Базиль. – Еще и без подарка, который я по рассеянности оставил дома.

– Это так неудобно. – Регина искусно отыгрывала благопристойную леди.

– Ах, прошу вас, душа моя. Если прикажете, Маэль немедленно доставит вас домой. Но молю, порадуйте меня своей компанией еще хотя бы час...

– Ну, если только час. – Фийон заметила пару черных глаз, следивших за ней через зеркало заднего вида.

– Чудесно! О большем и просить не смогу.

Ворота распахнулись, автомобиль медленно двинулся по аккуратной грунтовой дороге в сторону трехэтажного особняка из камня цвета слоновой кости, с темной черепичной крышей, усеянной дымоходами. В нескольких окнах горел свет. Регина покинула салон с помощью водителя и осмотрелась. Усадьба напоминала владения герцога, как минимум графскую обитель. Она превзошла все, даже самые смелые фантазии гадалки. Захрустев гравием под подошвами, Фийон задумчиво нахмурилась:

– Базиль, вы ведь говорили, что живете совершенно один?

– Так и есть. – Мужчина поравнялся с гостьей. – Если не считать повара, прислугу, садовника и нескольких помощников. Без них просто невозможно управлять подобной громадиной.

– Логично, – признала Регина. – Значит, в доме сейчас есть кто-то... неспящий?

– Вы боитесь меня? – хохотнул Костье. – После ваших вчерашних фортелей это мне впору опасаться.

– Нет, конечно нет, – уверенно произнесла Фийон. – Духи указали бы на опасность, задумай вы неладное.

– Тогда идем. – В ладони Базиля возник большой, сувенирный на вид ключ.

Регина задумалась лишь на миг, но поняла, что резонов отказаться нет. Да и желания тоже. Расположившись в просторной гостиной перед камином, она осмотрелась. Со всех сторон на нее свысока взирали портреты. Костье не обманул. Мариэтта и впрямь была чертовски похожа на Регину. Вернее, наоборот, если учитывать наглядную разницу в возрасте.

– Вы уже познакомились? – шепнул хозяин дома из-за спины.

– Насколько это возможно. – Регина улыбнулась коротко и фальшиво. – Как давно не стало Мариэтты?

– Что на этот счет говорят духи?

– Знаете, Базиль, их лучше не тревожить в моем состоянии. Выпито слишком много вина, а для общения с тонкими материями требуется кристальная ясность сознания.

– Скоро будет год. – Мужчина встал рядом и внезапно вывел из-за спины руку с плоской бархатистой коробочкой.

– Что это? – Регина догадывалась о содержимом футляра, но по-прежнему отыгрывала роль святой наивности.

– Откройте, и узнаете.

Ловкие пальцы отстегнули металлический замочек. Крышка поднялась сама, обнажив атласную подушечку, на которой лежало изящное ожерелье с разноцветными камнями. Регина чуть приблизила украшение, чтобы разглядеть его получше.

– Алмаз, рубины, изумруды, сапфиры, александриты и белое золото. Ручная работа. Носите с удовольствием, оно ваше.

– Нет-нет, я не возьму его. – Регина ради приличия попыталась вернуть шкатулку.

– Милая леди Аддерли, это решенный вопрос. Вещь принадлежит вам. Это меньшее, что я могу вам дать за возможность обменяться посланиями с Мариэттой.

– Ожерелье принадлежало ей?

– Вы предельно проницательны даже после всего выпитого вина. Она его обожала. Теперь, когда жены не стало, требуется новая хозяйка. Вы – отличный кандидат. Позволите помочь? – Не дождавшись согласия, Базиль вынул драгоценность из коробки и подошел к Регине со спины. Его руки без промедлений скрутили две части застежки воедино, и Фийон почувствовала немалый вес украшения.

– Что еще достанется мне в наследство от Мариэтты? – Девушка с ухмылкой поправила рыжую косу.

– А чего бы вы хотели? – Базиль облизал губы и подошел так близко, что лицо Регины обдало его горячим дыханием с пьяными нотками.

– Выпить с вами еще по бокалу и отправиться домой.

– Так тому и быть. – Костье вовремя отступил и погрозил пальцем. – Я за бутылочкой лучшего вина, не вздумайте сбежать! Пожалеете...

– Ни в коем случае. Если только отлучусь в уборную.

– Под лестницей сверните налево и еще раз налево. Свет включится, если дернуть за веревочку перед входом.

Регина проследовала по нехитрому маршруту и действительно оказалась в ванной комнате, по размерам троекратно превосходившей ее съемную квартиру. Искусственный свет лампы позволил во всей красе рассмотреть подарок. Регина все еще не могла поверить, что завладела чем-то настолько роскошным абсолютно без усилий, словно сама принадлежала к аристократическому роду. Вероятно, Фийон бы и дальше любовалась ожерельем, если бы вдруг не расслышала шаги. Быстрые, уверенные, сопровождаемые цоканьем, какое рождается лишь от каблуков женских туфель... Свет погас, прежде чем Регина успела обернуться. Скрипнула дверь. Чужое сиплое дыханье заполнило пространство уборной.

Фийон закричала. Так пронзительно и резко, что сама испугалась этого звука. Неизвестное создание продолжило свой путь. С каждым шагом и с каждым хрипом оно становилось все ближе. Фийон в оцепенении рухнула на колени и закрыла лицо руками. Она отчаянно звала на помощь. Когда ее шеи коснулась холодные кончики пальцев, Регина будто пришла в себя. Диким зверем она бросилась в сторону приоткрытой двери. Фийон вырвалась в полумрак коридора и со всех ног пустилась наутек. На повороте она столкнулась с Базилем. Так сильно, что тот выронил бутылку вина и разбил ее вдребезги.

– Господи, Регина, что с вами?! – растерянно лепетал мужчина.

– Там! Там был кто-то! – трясущейся рукой девушка указала вглубь прохода.

– Исключено. Прислуга не покидает свои комнаты после полуночи. Таков закон этого дома.

– Клянусь вам, нечто пыталось схватить меня за горло...

– Не может этого быть. Идемте вместе, проверим.

– Но я...

– Не бойтесь, я с вами. – Костье протянул руку.

Фийон нерешительно ухватилась за крепкую, но мягкую ладонь. Двое неторопливо проделали путь обратно. Базиль дернул за искусно сплетенную веревочку, и ванная комната вновь озарилась светом. Регина с ужасом огляделась. Никого. Будто и не было ничего вовсе.

– Здесь есть другой проход? Скрытые люки? Потайные двери? – Голос девушки дрожал и срывался.

– Нет, путь только один. Ровно тот, который мы только что проделали. Поверьте, здесь никого не было, вам почудилось.

– Но свет погас и дверь открылась сама собой...

– Проводка старая, иногда происходят замыкания и сбои. Вам всего лишь нужно было снова дернуть за веревочку. А что до двери, это известная проблема старинных особняков... Вездесущие сквозняки. Я и сам порой ловлю себя на испуге, когда за спиной оглушительно хлопает очередная дверь.

– Хорошо... Вероятно, мне все это померещилось. – Регина не отрывала взгляда от собственного отражения. – Только знаете, я хочу отправиться домой. Сейчас же.

– Не смею вам перечить. – Костье поспешил удалиться.

– Куда вы?!

– За водителем, конечно. Будьте осторожны, там пол мокрый и в осколках. Не поскользнитесь.

Регина еще несколько мгновений простояла посреди проклятой уборной, а после решила покинуть ее от греха подальше. Не ровён час, свет погаснет еще раз и то, что явилось во тьме, нападет вновь... Едва не сорвавшись на бег, Фийон вернулась в гостиную. Огонь в камине постепенно угасал, обнажая истлевшие серебристые поленья. В надвигающейся темноте портреты выглядели еще более жуткими. Особенно те, на которых Мариэтта изображалась в одиночестве. Женщина будто смотрела на залетную птицу, не скрывая осуждения. Десятки пар ее глаз прожигали дыры в теле проходимки, охмурившей ее простака-мужа. Бледные лица Мариэтты искажались от подвижных теней, становились свирепыми, теряли человеческие черты...

– Базиль! – прокричала Регина, обняв себя за плечи. – Базиль, где же вы?! Не оставляйте меня одну!

В ответ послышались шаги. Довольно жёсткие, непохожие на те, что Фийон слышала в уборной. С надеждой она обернулась на звук и закричала вновь. По ковру с длинным ворсом, бодро переставляя ноги, скрытые под длинной юбкой, бежала женщина. Доли секунды хватило, чтобы понять: то была Мариэтта. Но вовсе не строгая красавица, похожая на Регину в летах, а кошмарная, резко постаревшая ее версия. Редкие седые волосы едва скрывали череп – лохмами они разлетались в разные стороны от стремительного движения. Лицо было перекошено. Один глаз почти вываливался из глазницы, а другой полностью скрывался неподъемным веком. Частокол гнилых зубов обнажился в хищном оскале. Покойница вытянула костлявую руку, метясь в тонкую шею Регины...

Не помня себя от страха, Фийон метнулась прочь. Она бежала вверх по лестнице, не смея оглянуться. Хриплое дыхание, доносившееся со спины, в какой-то момент осталось позади. Регина не замедлила ход. Она продолжала бег до тех пор, пока не уперлась в тупик. Лишь тогда, рухнув в бессилии на пол, она зажала рот ладонью и расплакалась. За пределами особняка, судя по звукам, начиналась гроза. Первые раскаты грома уже сотрясали крышу. Девушка всматривалась в дальний конец коридора, боясь различить движение. Впрочем, так и случилось. Но прежде чем завопить вновь, несчастная услышала свое имя:

– Регина! Вы в порядке? Как вы тут оказались? – Базиль стремительно приближался.

– Где вы были? Почему оставили меня одну? – не скрывая злости, шипела Фийон.

– По вашему же поручению отходил искать шофера...

– Где же он в таком случае?!

– Очевидно, мы друг друга не поняли. Маэль отбыл домой, к старушке матери, и вернется лишь под утро, к новой смене. Простите мне этот конфуз.

– Вы, должно быть, шутите? – Регина поднялась на ноги и вытерла размазанную тушь рукавом. – Требую сейчас же отвезти меня домой. В вашем проклятом особняке я и минутой дольше не останусь!

– Боюсь, это невозможно. По крайней мере, до утра. Водитель вернулся в Париж, а поскольку его мать больна и плохо спит по ночам, он не поднимет трубку. Аппарат попросту выключен.

– Тогда отвезите меня самостоятельно! – прокричала Фийон, беззвучно топнув ногой по ковровой дорожке.

– Вы ведь знаете, сколько бокалов вина я выпил сегодня. Право, желаете нам обоим погибели?

Железный аргумент Базиля окончательно сломал Регину. Она вновь разрыдалась и рухнула на пол. Мужчина тут же опустился на корточки и погладил сотрясающуюся спину. Внезапно он отдернул руку и заговорил сумбурно, с явной тревогой:

– Свет моей души, да у вас жар!

– Что? – шмыгнув носом, отозвалась Фийон.

– Вы буквально горите! – Костье помог гостье подняться. – Идемте, вам нужно прилечь. Должно быть, вы промокли под недавним дождем и подхватили какую-то простуду.

Лишь на этих словах Регина поняла, что и впрямь чувствует себя неважно. Голова мутная, тяжелая, а ноги слабые. Кожа болезненно реагирует на прикосновения. Тошнота... Хозяин дома и его гостья переместились в спальню с большой кроватью, закрытой прозрачным балдахином. Силы стремительно покидали тело девушки. Она не могла сопротивляться и при первой же возможности рухнула на пышную перину. Шею обожгло холодом драгоценных камней. Регину посетила странная и довольно страшная идея, которую она озвучила заплетающимся языком:

– Базиль, снимите с меня ожерелье. Мне кажется, она именно поэтому на меня злится...

– Она? О ком речь? Мариэтта мертва, а мертвые не привязаны к вещам материальным. Вы ведь знаете это как никто! – Костье накрыл хрупкое тело девушки тяжелым одеялом.

– Молю, снимите его... Я задыхаюсь. Оно слишком тяжелое. Оно не мое...

– Регина, попытайтесь уснуть. Я вызову врача, и вам окажут помощь, хорошо?

– Хорошо, – выдыхая последнюю мощь, прошептала Фийон. – Только поторопитесь...

Базиль ничего не ответил, лишь взглянул на часы и спешным шагом покинул спальню. Регина закатила глаза и утонула в бредовых видениях. Жар тела многократно усилился. Чудилось, что по комнате кто-то ходит. Снова стук каблуков и хриплое дыхание, от которого даже сквозь болезненное забытье пробирали мурашки. Когда входная дверь хлопнула, Фийон с великим усилием подняла веки. За прозрачной шторой стояли трое: Базиль, чудовище, которым обернулась Мариэтта после смерти, и неизвестный полноватый мужчина с безумным взглядом и горящей свечой в руках.

– Что происходит? – Регина едва шевелила губами. – Это доктор?

– Да, доктор, – кивнул Костье. – Но поможет он не тебе, милая леди Аддерли. Или, может, называть тебя мадемуазель Фийон?

– Откуда... – Несчастная попыталась сделать вдох, но закашлялась.

– Наша встреча – абсолютная случайность, название которой – судьба. Когда я увидел твое лицо на той афише, понял, что темный лорд сжалился надо мной! Над нами... – Костье осторожно приобнял живой труп рядом с собой. – Когда Мариэтта заболела, я думал, это конец, что теперь нам суждено увидеться лишь в следующих воплощениях.

Супруга Базиля сипло застонала.

– А потом эта встреча... Твой дешевый спектакль и явная попытка нажиться на моем горе. Ты сделала все, чтобы мне было не стыдно осуществить задуманное.

– Чего ты хочешь? – Регина попыталась встать, но одеяло превратилось в гранитную плиту.

– Просто быть счастливым. Вновь. Ты сама говорила, что это не грех.

– Прошу... – Фийон замотала взмокшей головой.

– Кстати, если бы на том сеансе ты позволила духу матери говорить до конца, твоя история сложилась бы иначе. «Он – обманщик», – пыталась сказать она, предупреждая о грядущей опасности. Но у тебя был свой план. Теперь же покорись его последствиям.

– Я не хочу умирать... – Крупный хрусталик прокатился по щеке шарлатанки.

– Ты не умрешь. Продолжишь существовать. Просто без воспоминаний о прошлом и в другой форме. – Базиль отодвинул балдахин и уложил на соседнюю подушку фарфоровую куклу. Она до жути напоминала Регину. И лицом, и цветом волос, и даже ожерельем, что мертвой хваткой сжимало горло.

– Пора, – холодно заключил высокий пучеглазый незнакомец и задул свечу.

Регина ощутила толчок. Ее сознание провалилось в доселе неизведанные глубины. «Это сон, всего лишь страшный болезненный со-о-он...» – успела подумать девушка, прежде чем утонула в густом дегте беспросветного мрака.

* * *

Музыка ветра зазвучала робкими переливами. Мадам Хамади поставила чашку крепкого кофе на блюдце и поспешила встретить гостя. Вынырнув из-за шторы, она замерла в растерянности. На пороге стояли двое: тот странный вдовец-толстосум и Регина... Вернее, кто-то безупречно на нее похожий и в то же время совершенно другой.

– Здравствуй, Ивонн.

– Здравствуйте. – Хозяйка салона инстинктивно схватилась за амулет, болтавшийся на груди.

– Я зашла проститься. – Фийон растянула губы в чужой, незнакомой улыбке.

– И поблагодарить, – добавил Базиль, протягивая толстый конверт с купюрами.

Мадам Хамади помедлила, но все же приняла подношение. Так ничего и не ответив, она кивнула и перевела взгляд на дверь, словно намекая жуткой паре на желание скорее расстаться.

– Ах да, – всплеснула руками лже-Регина и локтем толкнула спутника.

Костье опустил на пол увесистый саквояж, отстегнул ремешки и достал коробку, перевязанную алой лентой.

– Что это? – угрюмо буркнула мавританка.

– Подарок на память, – не изменившись в лице, ответила подражательница Фийон.

– Можете оставить на столе. – Женщина махнула рукой в сторону дальнего угла и поспешила скрыться в своем кабинете. – У меня много дел, прощайте.

– Еще раз спасибо, мадам Хамади, – крикнул Базиль, и от его нарочито дружелюбного тона владелицу салона прошиб озноб.

Дверные колокольчики вновь заиграли мелодию, а после воцарилась тишина. Выждав некоторое время за ширмой, Ивонн вернулась в зал и осмотрелась. Никого. «Подарок на память» остался лежать на дубовом секретере. Затаив дыхание, мавританка подобралась ближе, осмотрела коробку и потянула за ленту. Вместе с тем ей почудился тяжелый женский вздох... Осторожно сняв крышку, женщина выругалась и отпрянула.

На дне ящика, утопая в полосках тонко нарезанного картона, лежала фарфоровая кукла. Рыжая, бледная, болезненная, со слегка приподнятыми, будто в мольбе о помощи, руками.

– Регина... – оробело шепнула Ивонн и пала ниц.

Джезебел Морган

Дело рук своих

Моему народу было ясно: добрые соседи недовольны, добрые соседи злятся, не желают видеть на своей земле железо.

Рассказ по роману «Самое красное яблоко»

1

У Свенгальда Эйнарсона всегда была мечта. Он мечтал найти что-то новое.

Неизведанное.

Удивительное.

Что-то, чему дадут его имя.

Сандеран был изведан от границ до границ. Каждая дорога, каждая река, каждая каменная гряда – все они были изучены, и измерены, и описаны. Он подозревал, что соотечественники его уже давно пронумеровали и внесли в архивы каждый камень и каждое дерево – то ли в исследовательском энтузиазме, то ли в бумагомарательском. Законы и инструкции регламентировали все – от первого взгляда до последнего вздоха. Это казалось очень правильным – и очень скучным.

И потому, когда Департамент Недр набирал добровольцев для изучения островных земель, Свенгальд вызвался одним из первых.

Конечно, правила были и для Альбрии – как говорить с местными, что есть, чего избегать. Но у острова было одно чудесное преимущество: здесь еще не было Департамента Чистоты Мыслей, и потому соблюдение огромного свода законов оставалось на откуп совести.

Совесть Свенгальда всегда умела молчать, когда дело касалось чего-то интересного.

– Так вы говорите, в Мэйригском лесу есть аномалия?

Старшина лесорубов, жилистый и высокий мужчина, еще не старый, но абсолютно седой, вздохнул устало и отвел взгляд:

– Синие кафтаны всегда об ано-ма-лиях говорят, раз за разом, объясняй не объясняй. Вот только сами туда не идут, а нас послать норовят. Нет уж, благородный господин, мы не пойдем там лес валить.

– В этом нет необходимости, – терпеливо повторил Свенгальд, даже пропустив мимо ушей раздражающее «благородный господин». – Просто расскажите мне об аномалии. Где она находится? Как проявляется?

Лесоруб нахмурился недоуменно, и Свенгальд вздохнул. Он все никак не мог осознать, насколько же... необразованными могут быть люди – даже, казалось бы, в крупных городах.

По местным меркам крупных, конечно же, – в Сандеране только на исследовательских станциях меньше жителей могло быть.

– Так что случается с теми, кто заходит в Мэйригский лес?

– С теми, кто обычаи чтит, – ничего.

Свенгальд снова вздохнул и потер лоб. Он не представлял, как разговорить этого упрямца, разве что по оговоркам картину собрать. Если бы дело казалось задания Железнодорожной кампании, он бы так и сделал. Может, вообще бы ограничился отпиской, мол, местные жители излишне суеверны и не желают идти на контакт.

Но он чуял: с лесом действительно что-то не так. Он вставал за городской стеной, обманчиво светлый, прошитый множеством троп и всего парой-тройкой дорог – к соседним городам. Ветер пел в листьях. По осени алели ягоды. К северу от стен светлела вырубка, по краям уже заросшая молодняком и густым подлеском. По весне, говорят, там пышно цвел боярышник – почему-то именно этот куст и пугал, и завораживал местных сильнее всего.

Но чем дальше от города, тем темнее и гуще становился лес, и единственным его урожаем были жуткие сказки. Сандеранцам, конечно, их не рассказывали. Сандеранцы, конечно же, их и не слушали. Их интересовали особенности ландшафта, глубина залегания грунтовых вод, заболоченность низин – то, что требовалось учесть для прокладки новой ветки железной дороги.

Конечно, все эти важные детали они выяснили давно, карта окрестностей была испещрена множеством мелких значков, которые знающему взгляду могли бы рассказать едва ли не больше, чем альбрианец узнавал за всю свою жизнь.

И все же Свенгальд с достойным лучшего применения упорством собирал все истории о Мэйригском лесу, которые ему готовы были поведать. Ведь даже из самого глупого вымысла можно извлечь зерно истины. И кто знает, какое чудесное растение из него прорастет.

– Хорошо, расскажите тогда, что случалось с теми, кто обычаи не чтит. – Он улыбнулся лесорубу как можно доброжелательней. – У вас ведь должны быть страшные сказки для непослушных детишек?

– Сказки для детишек? – Лесоруб кинул на него острый взгляд. В нем не было ни злости, ни угрозы, но мурашки по спине все равно поползли. – Нет у нас поучительных сказок для детишек, потому что никто из тех, кто зашел в чащу в стороне от дорог, обратно не вернулся. Правила у нас простые: или не заходи в лес дальше чем на полсуток пути, или не сходи с дороги. Дальше земля не наша.

Свенгальд постарался сдержать разочарованный вздох, чуя, как манящая загадка опять обратилась пустышкой. Не самоцвет и не стекляшка даже, а блик на росе: мигни – и исчезнет. Снова глупые россказни про дивных соседей, якобы исконных обитателей острова. Может, и этому разумное обоснование было – древние племена, выжившие вдали от городов, дикие и непредсказуемые, вот только альбрианцы предлагали защищаться от них рябиной и колдовством.

Свенгальд же точно знал одно: колдовства не было, а значит, и никакого дивного народа не было тоже.

Тем более сандеранские исследователи, которые прокладывали разметку для железной дороги, из чащи благополучно вернулись.

– И остальным синим кафтанам передай, – уже в спину ему добавил лесоруб, – мои люди будут деревья только у просеки валить. А дальше хоть кнутами до смерти забейте, но в чащу мы не полезем.

Свенгальд дернулся, обернулся, чтоб убедить лесоруба, что, может, и не придется: руководство еще не выбрало строительный план. Через лес было короче и дешевле, но по побережью – быстрее и проще. Но возражать некому уже было – лесоруб исчез: то ли за угол свернул, то ли вообще в темноте растворился.

В офис Железнодорожной кампании Свенгальд вернулся подавленный, уставший и голодный. Старший инженер Асвальдсон смерил его испытующим взглядом и по-отечески усмехнулся в усы:

– Снова с местными варварами общался? Говорил же я тебе: они уже и так осознают, что верят в глупости, да признавать этого пока стыдятся.

Свенгальд скинул кафтан, отволгнувший от густого вечернего тумана, и подсел к чугунной печке.

– Я все же уверен, что что-то в лесу интересное есть. Может, глубоко под чащей залежи железной руды, от которой сбиваются компасы, вот люди и блуждают?

– Ты уверен, что у них есть компасы? – скептически фыркнул Асвальдсон, снова склоняясь над учетными книгами.

– Ты слишком плохого мнения о них. – Свенгальд обиделся, словно речь о его родственниках шла. Ну и глупость! Действительно, меньше с ними общаться надо, все равно без толку. – Есть у них компасы, издавна есть! Да если и нашу историю вспомнить, так и у нас и компасы, и астролябии появились много веков назад!

Старший инженер примирительно поднял руки:

– Ладно-ладно, никогда я не интересовался прошлым. Все больше будущим. А в будущем у нас стройка. Из столицы пришли утвержденные планы.

Он кивнул в сторону карты острова на стене, и только сейчас Свенгальд заметил, что красная жирная линия легла поверх заметок, соединяя старую ветку от Каэдмора до Вестллида.

Через Мэйригский лес.

2

– То есть вы пытаетесь уверить меня, – медленно, веско переспросил дознаватель, – что сроки строительства сорваны из-за суеверий местных?

Асвальдсон потянулся утереть испарину со лба, но остановился и усилием уложил обе ладони на стол. Под холодным ясным взглядом дознавателя он едва ли не трясся.

– Н-нет, послушайте, не в этом дело...

– А в чем? Вот ваш рапорт в столицу: «В связи с явлениями необъяснимой природы на границе участков дельта-пять и дельта-семь работы приостановлены до выяснения подробностей». По свидетельству очевидцев, явления необъяснимой природы – не более чем ошибка вашей же георазведки.

Асвальдсон вскинулся, позабыв о страхе:

– Ошибка?! Послушайте, вы! Вы хоть понимаете, что представляет собой георазведка? В лесу можно пропустить овраг, не спорю, но не холм!

Тем более если холм вырастает за одну ночь прямо перед краем железнодорожной насыпи.

Свенгальд поежился и еще ниже опустил голову, надеясь, что дознаватель не примется допрашивать его. Он прибыл из столицы этим утром в сопровождении двух отрядов гвардейцев. У него была грамота о расширенных полномочиях и не было имени. Впрочем, у таких людей никогда нет имени – вернее, их столько, что они сами уже не могли сказать, какое из них истинное. Он и выглядел совершенно... никаким. Обычное, приятное лицо, твердый подбородок, плотно сжатые губы – не захочешь, узнаешь сотрудника Департамента Мира.

– А как еще вы можете объяснить то, что ваши рабочие буквально уперлись в этот холм носом?

– Если бы я мог это объяснить, я бы не писал в рапорте про необъяснимые явления!

Свенгальд дернулся, словно его ударили, коротко взглянул на старшего инженера и тут же перевел взгляд в стену. Ну не мог же тот не понимать, к чему дознаватель клонит!

А ведь поначалу все шло хорошо.

Железнодорожная кампания прислала рабочих – альбрианцев, но тихих и покорных, из южных земель, готовых на все ради не самой большой оплаты. Северяне за такие деньги даже со скамьи встать не пожелали бы. Свенгальду, как младшему инженеру, приходилось чаще общаться с ними. Их равнодушие к приказам почти пугало: главное, чтобы платили вовремя. С обрыва, может, и не спрыгнули бы, и соседа не убили б, но на прочее были согласны.

Говорят, их родные земли сильнее всего пострадали от разработки нефтяной скважины, ради которой Сандеран и вцепился в этот варварский остров, как оголодавший пес в кусок парного мяса. Эти люди смотрели исподлобья, цедили слова сквозь зубы, но не спорили. Никогда не спорили.

И они вовсе не казались суеверными, как прочие альбрианцы. Рубили леса, которые остальными считались заповедными, строили плотины в руслах рек и ручьев, которые назывались святыми...

Разрушали храмы и статуи безликой женщины с котлом.

И потому, когда несколько месяцев спустя после начала работ эти люди вернулись в город и отказались даже от двойной оплаты, Свенгальду стало не по себе. Сандеранские мастера не смогли ничего ему объяснить: одни ссылались на ошибки в документации, другие говорили о разыгравшейся непогоде, третьи – о внезапной лихорадке, уложившей всех на несколько дней. Поодиночке события казались досадными и не более, каждое имело вполне логичное и естественное объяснение, но вместе...

Вместе они заставили рабочих бежать прочь.

Горожане перестали заходить в лес, а некоторые семьи даже поспешили уехать в другие регионы.

В Лленвери шептались: дивные соседи раздражены. Пока что раздражены, не более – иначе беды куда страшнее настигли бы всех, не разбирая правых и виноватых. Шептались: Королева-под-Холмом изволит шутки шутить, она отпустила придворных своих проказничать, чтобы избавить земли брата своего, Ольхового Короля, от синих людей и их холодного железа. И лучше бы синим кафтанам сгинуть – хоть в море с обрыва спрыгнуть, хоть яд принять, ведь, если по их души явится разгневанный Ольховый Король, смерть покажется недостижимым милосердием.

Свенгальд устало морщился, когда слышал эти домыслы. Он знал точно: в Альбрии была всего одна королева, и ныне она пребывала в изгнании; и в Альбрии был всего один король, и ныне он правил в столице, свергнув малолетнего узурпатора. Так же точно он знал: в сердце Мэйригского леса была аномалия, но все, что происходило с рабочими, не имело к ней отношения.

Кроме, может быть, холма.

Из-за которого им и прислали самое страшное бедствие – куда там стихийным – дознавателя.

Он по-змеиному холодно улыбнулся Асвальдсону, его зрачки, неестественно узкие, словно он все время смотрел на солнце, напоминали крохотные дула ружей.

– Что ж, раз старший инженер отказывается признавать факты, позвольте мне их озвучить. Вы некачественно провели георазведку. Вы подали на утверждение заведомо недостоверные данные. Чтобы прикрыть свою ошибку, вы взвалили вину на глупость и суеверие местных.

Асвальдсон слушал его, побледнев. Свенгальд вжал голову в плечи, мечтая стать как можно меньше. Молчи, беззвучно молил он старшего товарища, только молчи, неужели ты не видишь, что дознавателя не интересует правда?!

Асвальд видел – видел и то, что за трагическое стечение обстоятельств ответ нести только ему.

– Вы не можете не понимать – наш бюджет не так велик, как вам кажется. Сандеран жестко контролирует все расходы... дружественного правительства. А потому у вас нет возможности исправить вашу ошибку должным образом...

– Должным образом? – побелевшими губами переспросил Асвальдсон.

– Исправить документацию и проложить новую ветку по корректным координатам, – любезно пояснил дознаватель. – Случись все на материке, этим и ограничилось бы. Но здесь... Здесь, увы, мы вынуждены понизить вас в звании. Строительство продолжится по текущему проекту, чтобы не повлечь еще больших убытков.

– Но как же холм?

Дознаватель замер и медленно моргнул, слегка повернул голову. Впервые в его глазах мелькнуло чувство – удивление.

Словно с ним стул заговорил.

Свенгальд тяжело сглотнул, сообразив, что это из его рта вылетели предательские слова – против его воли. Словно чья-то дурная сила за язык потя-нула.

– Что ж. – Дознаватель снова улыбнулся. – Мы его сроем.

3

Дознаватель остался контролировать ход работ – к мрачному удовлетворению инженеров. Теперь уже ему пришлось разбираться с донесениями о странных кустах, за одну ночь проросших сквозь насыпь и сдвинувших шпалы с места. О лихорадке, вызванной гнилостным туманом с болот. О холме, о который тупились заступы и ломались кирки и лопаты.

С идеей его срыть пришлось попрощаться, и быстро. Дознаватель даже сам выехал к месту работ и инженеров с собой прихватил.

Холм выглядел мирно – не очень высокий, с пологими склонами, густо заросшими мхом и мягкой пушистой травой. Вот только стоило сковырнуть тонкий слой почвы, как наружу выступил базальт, темный, блестящий... и совершенно необъяснимый здесь, в стороне от скального пояса.

Свенгальд взирал на него почти влюбленным взглядом: кажется, вот она – его аномалия. Изучить бы его, окопать со всех сторон, зарыться вглубь, выясняя, как здесь, среди влажных болотистых почв вырос этот черный каменный зуб, – и узнать еще один секрет мира, внести его в справочники, дать ему имя – свое имя!.. Даже страх перед дознавателем сменился благодарностью к нему – ведь мог и в городе оставить!

Правда, после осмотра Свенгальд решил, что холм больше напоминает не зуб, а червяка: пологий, длинный, едва ли в три человеческих роста высотой. Любое дерево в лесу было его выше.

Асвальдсон бродил потерянный, изредка стучал по каменным склонам кулаком, а затем приникал к ним ухом. Он то бормотал: «Невозможно! Невозможно!» – то пытался убедить дознавателя, что отсюда стоит убраться и как можно скорее.

Дознавателя же больше интересовало, как скоро рабочие смогут избавиться от холма.

Один из гвардейцев, темноглазый, очень смуглый Вейнарсон, потомок послов из далеких южных стран, бестрепетно влез в разговор дознавателя.

– Вы слишком оптимистичны, господин. Посмотрите, даже пули его едва царпают. Руками человека его не разрушить.

И в доказательство своих слов он выстрелил в блестящий, словно отполированный выступ метрах в полутора от земли. Он, по правде говоря, давно мозолил глаза Свенгальду – ведь базальту не свойственны такие включения. Может ли этот темный участок оказаться вкраплением обсидиана? Или это чешуйка слюды? Если последнее, то пуля легко расколет ее, и Вейнарсон со своим театральным жестом сядет в лужу...

Грохнул выстрел, и прежде чем рассеялся дым из пистолета, тонко и пронзительно вскрикнул один из рабочих – отрекошетившая пуля впилась ему в ногу, кровь быстро пропитала штанину, несколько капель попали на мох. От выступа же откололся лишь крохотный кусочек, оставив после себя белесый след с острыми краями.

Дознаватель заложил руки за спину и обернулся к Вейнарсону. Он молчал, и это молчание было столь красноречиво, что губы у гвардейца побелели. Но он все равно заставил себя улыбнуться и дерзко вскинуть подбородок:

– Я доказал свою правоту. Руки человеческие здесь бессильны. Как и руки вообще.

– Вот как.

От пары тихих слов дрожь пробрала всех, только раненый рабочий стонал сквозь зубы, пытаясь остановить кровь. Косясь на дознавателя, Свенгальд притащил медицинский комплект, обязательный для инженеров – и потому почти бесполезный. Но спирт мог обеззаразить рану, а тугой бинт – жгутом перетянуть поврежденный сосуд.

Вот только руки у него дрожали – он еще никогда прежде не видел крови.

– И что же вы подразумеваете под словами о руках человеческих? Уж не глупые ли верования местных о фэйри?

– О ком? – На мгновение лицо Вейнарсона показалось глупым от удивления, но он тут же встряхнулся и с прежней театральностью взмахнул рукой. – Я говорю о взрывчатке, господин! О паре бочонков прекрасного, отборного пороха, которым, по счастливому совпадению, как раз торгует моя семья!

Тогда дознаватель впервые довольно улыбнулся.

Со взрывчаткой дело действительно пошло лучше и быстрее. Избавиться от холма целиком больше не пытались – лишь пробили в нем достаточно просторный туннель, чтобы прошел поезд. Так даже лучше, уверял Асвальдсон, но морщился, как от зубной боли: в этих топких землях базальтовая пята холма станет отличной опорой для тяжелых рельс. Дознаватель кивал, не особо вслушиваясь – его интересовало лишь одно.

Чтобы работа не останавливалась.

И она не останавливалась – как не останавливались и беды. С каждым днем они становились все более опасными, зловещими... и необъяснимыми. Ядовитые кусты вырастали прямо под ногами рабочих, острые шипы пробивали им руки, приторный аромат цветов мутил разум, заставляя то кидаться на своих товарищей, то часами рыдать, свернувшись на земле зародышем. Шли ливни – долгие, нудные, размывающие насыпь, – но лишь над линией рельс. Деревья подступали ближе и ближе, их корни вздымались бугристыми щупальцами, стволы норовили задавить незадачливого человека, оказавшегося среди них.

Но сандеранцев таким не напугать. В своих землях – куда более опасных – они научились обуздывать природу и потому не собирались сдаваться ей и здесь. Возводились укрытия, расчищался подлесок, деревья валили вдоль насыпи – и древесина под черной, отслаивающейся корой была бела, как кость, а древесный сок тек густой и красный, как кровь.

Интересный феномен, подумал Свенгальд, его ведь тоже можно изучить и описать. Он даже сам пару раз брался за топор и своими глазами видел кровавую камедь – но стоило принести ее в город для изучения, как она темнела и застывала, мало чем отличимая от обычной еловой смолы. Он тогда не придумал ничего лучше, чем расспросить старшину лесорубов, но тот даже слушать его не пожелал. Огрызнулся только: сам подставился, мол, так решил и остальных под гнев Ольхового короля подвести?!

Тогда Свенгальд узнал, что горожане перестали выходить за стены, даже за грибами или ягодами на опушке. Они говорили – время шуток закончилось, дивные соседи обозлились, и пощады теперь не будет никому. Мэйригская чаща подступает все ближе и ближе к городу, того и гляди древние, черные деревья встанут прямо за стенами – и проломят их. И не будет пощады ни синим кафтанам, ни тем, кто не смог дать им отпор.

Свенгальд сам распорядился выпороть тех, кто эти слухи распространяет, – не дожидаясь, пока обо всем прознает дознаватель.

Рабочие в лесу гибли, их сменяли гвардейцы в синих мундирах, они носили с собой железо – и лес их не трогал. Они вбивали железные прутья вдоль насыпи – и дубы и тисы отдергивали корни, точно обжегшись. Там, где тупились топоры, справлялся порох, оставляя после себя черную развороченную землю – непригодную для жизни, но пригодную для постройки. Новые рельсы тускло блестели под вечно сумрачным небом.

Свенгальд смотрел на это – и гордился делом рук человеческих, силой и упорством своих сограждан, волей и трудом подчиняющих себе природу. Они приносили прогресс туда, где раньше была лишь дикость. Это ли не прекрасно?

Но с последним вбитым костылем работа не заканчивалась – предстояло самое последнее и самое важное.

Первый прогон паровоза по новой ветке.

Дознаватель обещал, что лично поведет его – и инженеры будут при нем, чтобы ответить за свою работу.

Конечно, он сдержал слово.

4

В Вестллид уже телеграфировали об испытаниях на новой ветке, и к следующему утру их ждали. Свенгальд отирался на платформе с рассвета: конечно, его не забудут, а вздумай он проспать или сбежать – пошлют за ним гвардейца. Но все же нетерпение гудело в нем, требуя действия, как раскаленное сердце паровоза, в которое уже подкинули угля.

Локомотив уже дышал жаром, столб пара ярко белел в сумрачном небе – работники паровозной бригады суетились всю ночь, проверяя инжектор и насос, смазывая узлы, заполняя котел водой и нагревая его. Тендер уже был заполнен запасами воды и угля. Свенгальд невольно залюбовался им: этот паровоз собрали уже здесь, в Альбрии, и даже, насколько он слышал, использовали для ковки местное железо, оказавшееся довольно чистым. Он был меньше своих сандерановских собратьев – на острове не требовались огромные мощности. Раньше он курсировал по ветке вдоль побережья – белесый налет на колесах выдавал это. В остальном он был новым, блестящим, почти кукольным, и вселял в сердце радость, как долгожданная игрушка, наконец полученная в подарок. Свенгальд смотрел на него и улыбался: разве может что-то пойти не так? Все сложности позади, эта долгая, утомительная стройка, больше похожая на кошмар при лихорадке, наконец закончилась.

Теперь впереди только необременительная поездка, а следом новое назначение. А если очень-очень повезет, то может он успеет заметить в Мэйригской чаще что-то интересное. Что-то, что объяснит и странный холм, и ядовитые лозы с яркими цветами, и алый сок деревьев.

Не могут же чудеса природы объясняться такими глупостями, как «дивные соседи»?!

Да где же всех носит?! Ведь скоро уже рассвет!

Свенгальд хотел было бежать за Асвальдсоном, но он явился и сам, строго ко времени. Теперь он носил такой же камзол без знаков отличия, как и любой младший инженер, но Свенгальд все равно вытянулся перед ним, как перед начальником. Дознаватель же позволил себе задержаться – впрочем, здесь и сейчас он был представителем власти Сандерана, а потому мог позволить себе что угодно.

– Надеюсь, вам приходилось управлять паровозом? – холодно осведомился он у Асвальдсона. – Я бы предпочел, чтобы в поездке не было посторонних людей.

Свенгальд хотел было сказать, что посторонние тут как раз они, а не машинист с помощником и кочегаром, но вовремя прикусил язык. Если дознаватель прикажет – что ж, придется браться за лопату и самому подкидывать в топку уголь.

Асвальдсон смерил дознавателя ледяным взглядом и процедил:

– Зачем вы задаете вопросы, на которые уже знаете ответы? Вы не отослали бы бригаду, если бы не знали, что в молодости я сначала обучался на машиниста.

Дознаватель ответил ему все такой же ледяной улыбкой и указал бригаде на платформу. Он позволил остаться только кочегару, сумрачному, немолодому и молчаливому, и то скорее потому, что никто из инженеров не смог бы долго и монотонно подбрасывать уголь и выносить раскаленное дыхание топки. Свенгальд понимал, что дознавателем руководило не желание сохранить секретность, а здравый смысл: в кабине и так было тесно для них четверых – но все равно не мог перестать злиться.

Дознаватель не нравился ему, на каком-то инстинктивном уровне – словно что-то внутри требовало оказаться как можно дальше от этого человека с пустыми ледяными глазами. Ученые в Сандеране давно вели споры, возможно ли создать подобие человека, гомункулуса. Так, может, дознаватель – результат такого эксперимента? И сердца у него нет человечьего, и вместо мыслей – одно лишь их подобие. Нет, нельзя так думать о служащем Департамента Мира, одернул себя Свенгальд, поспешно отворачиваясь к окну, слишком опасно.

А то ведь вдруг и мысли читать может, если он и вправду гомункулус.

Паровоз медленно набирал скорость, и вскоре в кабине стало нестерпимо душно. С мечтой поглазеть в узкие окна пришлось распрощаться – Свенгальду выпала обязанность следить за показаниями манометров и поступлением воды в котел из тендера. Асвальдсон замер перед рычагами управления, не отрывая от них взгляда. Воскрешение старых навыков требовало от него предельной сосредоточенности.

Сам же Свенгальд иногда улучал момент, чтобы выглянуть в окно. Они уже проползли окраинную часть леса, почти полностью вырубленную во время стройки. Без древесной сени разрослись кусты, густые и колючие, их тонкие корни местами даже взбирались по щебеночной насыпи. Вскоре по стеклам замелькали длинные тени, паровоз въехал в чащу. Асвальдсон еще сбавил скорость – конечно, при стройке вырубили деревья вдоль дороги, чтобы они не упали на рельсы, но это же Мэйригский лес, здесь надо быть готовым к чему угодно.

Свенгальд вот совершенно не удивился, когда заметил, что деревья снова вплотную подобрались к железной ограде.

– Прибавьте скорость, – резко приказал дознаватель.

Словно в ответ ему с пронзительным свистом запустился инжектор, пополняя котел водой.

– Но...

– Прибавьте! Иначе в Вестллиде нас будут ждать еще неделю!

Асвальдсон стиснул зубы и повернул рукоятку регулятора, увеличивая подачу пара, и Свенгальду стало не до любопытства – им с кочегаром пришлось в четыре руки подбрасывать топливо. Быстро заныли плечи. По паровозу прошла едва заметная дрожь, и он начал набирать скорость.

«А если все же дерево рухнуло?» – мрачно подумал Свенгальд, помогая разравнивать топливо и одним глазом косясь на водомерное стекло: не пора ли принудительно запустить инжекторы? Он выпрямился, разминая уставшие руки, оглянулся – вовремя, чтобы увидеть, как дознаватель, нахмурившись, уставился в боковое окно, изменился в лице и резко дернул за рычаг реверса, перекрывая доступ пара. Паровоз со скрежетом содрогнулся, кочегара шатнуло в сторону – и это спасло его: распахнулась дверца топки, выбросив в кабину сноп жгучих искр. Свенгальд едва успел прикрыть лицо локтем, но даже сквозь шерстяную ткань кожу обожгло. Несколько тлеющих угольков выпало под ноги, и оклемавшийся кочегар с руганью их затоптал.

– Вы сдурели, дознаватель?! – Асвальдсон пытался перекричать стон и скрип металла, резкий вой насоса и тонкий, мерзкий визг останавливающихся поршней. Он до побелевших костяшек вцепился в рукоять регулятора, медленно уменьшая подачу пара.

Им повезло: разогнаться паровоз не успел – иначе котел бы неминуемо взорвался. Когда колеса со скрипом остановились, вспотевший Асвальдсон повернулся к дознавателю, его глаза были почти безумны от красного зловещего огня, словно в них отражался огонь топки.

– Вы решили испытать не только нашу работу, дознаватель, но и работу механиков, собравших этот паровоз? Так могу вас уверить, они выполнили ее безукоризненно – иначе мы бы не выжили!

Свенгальд утер чад и копоть с лица, попытался вдохнуть поглубже, но тут же закашлялся – резко и горько пахло сгоревшим маслом.

Дознаватель молчал на все упреки, пристально глядя за стекло, затем, все так же ни слова не говоря, распахнул дверь и выпрыгнул наружу. Инженеры переглянулись – совсем он, что ли, ума лишился? – и последовали за ним.

После жара кабины под сенью леса было восхитительно прохладно. Пахло сыростью, мхами, прелыми листьями, и Свенгальд дышал полной грудью, не обращая внимания на ругань Асвальдсона с дознавателем. Надо наслаждаться чистым воздухом, пока есть возможность, – тем более здесь так приятно пахнет поздними цветами...

– Может, все же ответите, ради чего вы подвергли наши жизни риску?! И замечу, не только наши жизни, но и вашу драгоценную железную дорогу!

– Уймитесь и вспомните, что вы не вправе требовать у меня отчета! – огрызнулся дознаватель. Он нервно ходил вдоль паровоза, пристально глядя под ноги. – Я готов поклясться, что видел ответвление дороги!

– Здесь только одна ветка, дознаватель, – с издевкой напомнил Асвальдсон, и тот гневно оглянулся на него.

– Должна быть одна ветка! Но я допускаю предположение, что строить начали неправильно, а потом таким грубым способом исправили ошибку, не разобрав старую ветку, ведущую в никуда.

Это была такая глупость, что Свенгальд даже поперхнулся. Тонкий и пряный аромат диких цветов тут же угас, словно его и не было.

– И где, по-вашему, была эта тупиковая ветка? – Вопрос Асвальдсона был таким едким, что мог бы прожечь насквозь металл.

Дознаватель хмуро прошел до середины паровоза, до среднего ряда колес тендера, остановился в нерешительности.

– Я видел ее здесь.

Асвальдсон щурился, набирал яда для очередного язвительного вопроса, не замечая, что все больше и больше выводит дознавателя из себя. Такие люди не любят терять лицо – особенно при подчиненных. Потому Свенгальд влез:

– Возможно, это дефект стекла? Из-за него такие визуальные искажения?

Они оба посмотрели на него, как на ребенка, влезшего в разговор взрослых, но все же взяли себя в руки. Поездку следовало продолжить.

Уже забравшись обратно в жаркую кабину, Свенгальд снова ощутил тонкий аромат цветов вместе с последним дыханием лесной свежести, прежде чем дверь захлопнулась.

Но теперь его не оставляло чувство, что пахнет так от него.

5

– Нет, Слюда, ты излишне добра к ним. Разве были добры они к нашим братьям и сестрам?

– А ты, как всегда, не умеешь смотреть вглубь, Хрусталь. Все куда-то торопишься и торопишься. Почему бы тебе не взглянуть на то, как устроено их железное чудовище? Посмотри, такое жуткое, огромное, ледяное – становится раскаленным и послушным, если медленно, медленно добавлять пар.

– Ах вот оно что. Ты играешь с ними, растягиваешь удовольствие, выжимая из них все, на что они способны. Но время игр давно закончилось, и послали нас не для этого.

– Именно для этого, милый мой друг, ведь нет ничего опаснее игр. И настало время сильнее раздуть пламя.

6

Пришлось потратить несколько часов, чтобы проверить все цилиндры и инжекторы, и только тогда паровоз снова двинулся – на этот раз медленно, на самой низкой скорости из возможных. Но Свенгальд все равно то и дело прислушивался – ему казалось, что металл стонет.

Бледный дознаватель снова встал за спиной Асвальдсона, но теперь взгляд его был не так спокоен, как раньше.

И все так же мерещился запах поздних лесных цветов – сначала изредка, когда Свенгальд украдкой бросал взгляд в окно, потом все чаще и чаще, пока он не свыкся с ним, не стал считать его единственным утешением в этой мучительной поездке.

Тяжелый сумрак леса угнетал – деревья в чаще были столь огромны и раскидисты, что заслоняли небо даже над поездом. Мимо проплывали черные, в красноватых потеках стволы. Сколько времени прошло? Сколько они уже не едут даже – а тащатся, сквозь строй дубов и тисов? Надо было и их свалить, с отупелой злостью подумал Свенгальд, а то еще свалятся сверху. И вообще – за ними солнца не видно.

Вскоре огромным черным пятном впереди мелькнул холм, и Свенгальд перевел дух. Точка опоры. Значит, они уже прошли чуть больше половины пути и к вечеру доберутся до Вестллида – хоть и с отставанием от первоначального графика.

Асвальдсон сбавил скорость еще немного – хотя, казалось, куда уж медленнее? – и с отчетливым стуком колес поезд въехал в рукотворный базальтовый туннель. Свенгальд не выдержал, отвлекся от приборов – да и постоянно следить за ними на такой улиточной скорости нужды не было. Гораздо интереснее было наблюдать, как паровоз ползет сквозь загадочный холм. Черные стены вставали, заслоняя солнце, крышкой гроба надвинулся купол, уцелевший при взрывах и укрепленный деревянными столбами. Чешуйками мелькали блестящие вкрапления, некоторые были природой отполированы до зеркальной гладкости. Выйти бы наружу, прикоснуться к ним...

На мгновение запах цветов стал нестерпимо сильным, и Свенгальд тонко расчихался. Кочегар придержал его за плечо, пока приступ не угас сам собой. Свенгальд благодарно кивнул и вздрогнул, когда в кабине сделалось темно, и только распахнутая печь жарко дышала на них своим алым нутром – они, наконец, въехали под уцелевший базальтовый свод. Совсем немного – и они минуют туннель.

Но минута тянулась за минутой, а плотная темнота вокруг не исчезала.

– С какой скоростью мы едем? – резко спросил дознаватель.

– Тринадцать миль в час. Снова прикажете поднять скорость?

Он не ответил. Его мысли были понятны: человек за час мог дважды обойти холм кругом, проехать его – дело всего нескольких минут. Но раз они все еще внутри холма, значит, что-то не так. С паровозом или с холмом?

Свенгальд вспомнил шепотки в Лленвери: благие соседи шутят, и шутки их к добру не приводят, а потому лучше их не злить и даже внимания их не привлекать. По спине мурашки побежали: а может, все-таки было зерно правды в этих глупостях и вовсе не о чащобных дикарских племенах говорили альбрианцы?

Свенгальд сжал губы, заставляя себя мыслить как сандеранец и инженер – то есть сугубо рационально. Ну не было в мире магии, не было! Все, что пытались обозвать ею на континенте, оказалось лишь физикой и химией, значит, и здесь все точно так же!

Да проще действительно поверить во вторую рельсовую нить, уводящую в неизведанную лесную пещеру, чем в магию! Первое хоть можно объяснить контрабандистами!

Он отвернулся от приборов, прижался щекой к стеклу, надеясь увидеть, как впереди мелькнет дневной свет. Но на стенах и рельсах отражался лишь свет от фонаря на носу паровоза. Рельсы тянулись дальше и дальше в темноту, и почему-то нутро сжимало холодом при взгляде на них.

Словно в глубине души Свенгальд уже знал, что все рациональные объяснения – чушь гораздо бо́льшая, чем местная сказочная магия.

Злой окрик кочегара выдернул его из раздумий. Он ведь совсем недолго глазел вперед, иначе его бы дознаватель одернул! Но когда Свенгальд перевел взгляд обратно на приборы, водомерное стекло оказалось пустым, лишь на самом дне оставалось несколько капель.

Этот ужас был куда сильнее и осязаемее абстрактного детского страха перед неизведанным. Как? Вода в котле не могла выкипеть так быстро! Тем более при такой низкой скорости хода! Свенгальд дернул инжекторы, пытаясь срочно наполнить котел, но поздно. Глухо хлопнуло, металл выгнулся и лопнул, в кабину хлестнуло коротким языком раскаленного пара. Кочегар отчаянно закричал, его ошпарило, густое белое марево заволокло кабину, кусая кожу.

– Наружу! – рявкнул Асвальдсон, перекрикивая грохот лопающих жаровых труб.

Из открытой двери дохнуло прохладой, и Свенгальд рванул в сторону, ведомый исключительно чутьем – лицо он прикрывал рукавом. Они выпрыгивали на ходу, даже не думая о том, как не переломать ноги, – жизнь бы спасти. Удара о камни Свенгальд даже не ощутил толком – кожа горела, сквозь обожженное горло не удавалось протолкнуть воздух, черный, удушливый ужас застил разум.

Боль угасала медленно. Глаза, подумал Свенгальд, если уцелели глаза, то и остальное не страшно. Почему-то потери глаз он боялся сильнее всего. Дышать удавалось с хрипом, и все же он встал на четвереньки и осмотрелся.

Паровоз еще ехал по инерции, но едва ли быстрей человека. Из распахнутых дверей кабины валил пар, он, казалось, светился – прожектор еще работал.

Все оказалось почти не страшно – их спасла низкая скорость и низкое давление в системе. Все почти обошлось... Свенгальд оборвал мысль и прикусил щеку изнутри, пока рот не наполнился кровью. Обошлось?! Они пострадали из-за его невнимательности! Ладно они – вроде все живы, действительно не страшно, но паровоз! Удастся ли его починить? Если бы он честно исполнял поручения Асвальдсона, не отводил глаз от приборов, то ничего бы не произошло!

С трудом поднявшись на ноги, Свенгальд побрел вперед, ближе к остальным. Темнота не упрощала задачу, об Асвальдсона он едва не споткнулся, старший инженер все еще пытался отдышаться. Свенгальд не знал, как ему теперь смотреть в глаза.

Дознаватель вышел к ним сам, он держался ровно, только мятая одежда выдавала, что и его сильно приложило о камни.

Кочегара они нашли в кабине – в мерцающем свете ламп его кожа казалась такой же красной, как горящие угли. Он затушил огонь в топке, чтобы не лопнул пустой котел. Они вытащили его наружу – хоть и сомневались, что это поможет. Чем помочь человеку, обваренному заживо? Свенгальд сунулся было к ящику с медикаментами, обжегся о металлическую ручку, но все равно не нашел ничего кроме бинтов и противовоспалительной мази.

– Оставьте его, – наконец велел дознаватель.

Он хмурился, считая пульс кочегара. Сейчас, растрепанный, мрачный, он почти казался порядочным человеком, а не мерзким гомункулусом. Но вот его следующие слова все приятное впечатление развеяли:

– Не имеет смысла с ним возиться. Мы должны выбраться отсюда и доложить в Каэдмор о произошедшем, чтобы прислали дрезину отогнать паровоз на станцию – если его еще возможно отремонтировать.

– Паровозу уже ничего не сделается, – омертвелыми губами возразил Свенгальд. Раньше он даже заговаривать с дознавателем не решался, но сейчас промолчать не смог. Вина терзала его, ледяными пальцами сдавливала горло и одновременно выцарапывала из него слово за словом, и каждое казалось колючкой, раздирающей небо и язык в кровь. – Но если мы бросим... – Тут он запнулся – он так и не удосужился узнать имени кочегара. – Если мы его бросим, то он здесь умрет.

Дознаватель смерил его взглядом – и дрожащие губы, и трясущиеся руки, все еще сжимавшие ненужный ящик с лекарствами. Свенгальд сглотнул: сейчас он все поймет, поймет, из-за кого взорвался котел, кто отвлекся, недосмотрел, – поймет и обвинит, вполне справедливо обвинит, между прочим!

Но дознаватель отвернулся и бросил через плечо:

– Значит, такова его судьба.

Свенгальд понурился. Его тошнило – то ли от облегчения, то ли от отвращения к себе.

7

Паровоз действительно пострадал не так сильно, как им с перепугу показалось: на носу все еще горел прожектор и даже лампы в кабине не потухли. Пар повредил только трубы, но их можно будет заменить – в депо, конечно же.

Из всех ручных фонарей уцелел только один. Его взял дознаватель – и он решал, куда идти. Вопреки его прежним словам, он решительно двинулся вперед по рельсам – не то надеялся отыскать выход из тоннеля, не то логово контрабандистов, тайком построивших вторую ветку.

Но если здраво подумать – ну какие контрабандисты? Что бы они тут переправляли? Разве что оружие, если слухи о том, что среди местных завелись повстанцы, правда... О них Свенгальд почти ничего не знал – политика его всегда интересовала ничтожно мало. Даже у необычного дерева было больше шансов привлечь его взгляд.

Он остановился и принюхался: ему почудилось или снова тянет цветочным ароматом, смешанным с запахом мха и воды? Конечно, почудилось – тут повсюду голый черный камень и ничего больше.

Вскоре Асвальдсон начал отставать – он повредил ногу, когда выпрыгивал из кабины, и теперь с каждым шагом хромал все сильнее. И хрипел – в неподвижной тишине тоннеля его дыхание казалось оглушительно громким, как у чудовища. Дознаватель обернулся, блеклый луч света мазнул по лицу Асвальдсона, высветив восково-бледную кожу и бисерный пот на лбу.

– Не трудитесь что-то объяснять, дознаватель, – поморщился Асвальдсон, прикрывая глаза от луча фонаря, – я и так понимаю. Я вас задерживаю.

– Верно. Вам будет лучше вернуться к паровозу.

Асвальдсон хрипло рассмеялся, но смех быстро перешел в кашель:

– С вашего позволения, я здесь посижу. Нога болит чудовищно, надеюсь, не перелом.

Сгорбившись, он привалился к стене, позволив себе сбросить маску несгибаемого сандеранца. Свенгальд поразился, каким же старым он сейчас выглядел.

– Может, мне остаться с вами? Или помочь дойти обратно? – робко предложил он, но дознаватель ответил прежде Асвальдсона:

– Нет, вы нужны мне здесь.

Помедлив, Свенгальд кивнул, хоть и не понимал, зачем он дознавателю понадобился. У него же ни фонаря, ни оружия, ни каких-то особо полезных знаний! Разве что он в чем-то заподозрил инженеров и теперь хочет понаблюдать за ними, как ученый за мышами, которых он накормил ядом. Как быстро они умрут? Будут ли дергаться в агонии, или у них ртом пойдет зеленая пена?

Он еще долго сверлил взглядом затылок дознавателя, гоняя по кругу одни и те же безрадостные мысли, пока не спохватился – они уже слишком долго идут. Долго – особенно если учесть, сколько прошел паровоз в этой черноте. Будь они у скалистого побережья, это, может быть, и не вызвало такого липкого ужаса – да мало ли там укромных гротов, о которых знают только местные? Но здесь, посреди чащи такая глубокая пещера была немыслима... как и неучтенный базальтовый холм.

– Господин дознаватель... – Свенгальд тяжело сглотнул, цветочный запах стал нестерпимо приторным, даже голова закружилась. – Может быть, нам стоит вернуться?

Голос хрипел и дрожал, звучал так трусливо и жалко, что Свенгальд сам скривился: он ведет себя недостойно сандеранца! Но дознаватель, немного помедлив, остановился и кивнул. Может, и сам заподозрил неладное, но признаваться – даже себе – не хотел.

Не мог же он считать, что все в порядке, ну в самом деле!

С облегчением Свенгальд развернулся, приободрился даже. Вот только рано. На обратном пути они не встретили Асвальдсона. Это ладно, может, старик перевел дыхание и вернулся к остывшему паровозу – ну право слово, кто захочет в кромешной тьме сидеть? Тут же даже рядом с дознавателем такая дрянь в голову лезет, а в одиночку как? Ничего, догонят еще до паровоза.

Но паровоза тоже не было. С каждым шагом в ушах стучало все громче и громче, и Свенгальд сосредоточился на этом ритмичном пульсе – лишь бы не позволять жутким неправильным мыслям лезть в голову. Но они все равно просачивались, обходили его отговорки и защиты – и звучали голосом старого лесоруба: обратно они идут уже дольше, чем шли вглубь пещеры. Разве не должны они были уже увидеть прожектор на носу паровоза? Тоннель вел прямо, не поворачивал, не нырял вниз...

Свенгальд упрямился, суетно искал оправдания: повредилась электрика и прожектор погас. Асвальдсон ушел вперед, без них. Или все же раздваивался тоннель, и его ответвление уводило в сторону, и они заблудились и теперь ходят и ходят кругами...

Свенгальд зажмурился, словно так мог спрятаться от навязчивых мыслей, и тут же споткнулся. Не упал только чудом, но все же больно ударился плечом о стену тоннеля и порвал рукав об острый выступ. Он сжался, втянул голову в плечи, ожидая едкого комментария от дознавателя, но тишину ничего не нарушило.

Да и темноту не нарушал свет фонаря. Свенгальд открыл глаза, и вокруг была все та же плотная непроглядная тьма, что и под веками. Тихо, темно, пусто – как в могиле.

И всюду этот тяжелый, навязчивый, приторный запах цветов.

– Да быть такого не может, – прошептал он омертвевшими губами, просто чтобы услышать свой голос. – Это невозможно, абсолютно невозможно.

Несколько мгновений он стоял на месте, дышал медленно, не позволял себе запаниковать – понимал: паника будет смерти подобна. Он уже не пытался найти объяснение – в бездну объяснения! Лишь бы придумать как выбраться! Наверное, можно идти обратно по рельсам – и тогда он обязательно куда-нибудь выйдет...

Вот только рельсов под ногами не оказалось.

Он опустился на колени и долго, долго ощупывал холодный неровный камень, все отказываясь поверить, что рельсы могли исчезнуть. Что это вообще могло произойти с ним.

Что все сказания и суеверия местных оказались правдой.

Оглушенный этой мыслью, Свенгальд несколько мгновений сидел на месте, не шевелясь, пока холод проникал в кости, оплетал его изморозью, пытаясь дотянуться до сердца. Если дикий – то есть дивный – народ существует, если существует их магия, которой неведомы законы мироздания, то что он может противопоставить ей? Как он может бороться?

Он слышал – дивные соседи не любят железо, оно пьет их силы. Но тогда почему же рельсы не стали ему оберегом от коварных чар?

И почему все не исчезает запах цветов, а становится лишь сильнее и сильнее?

Движимый не то дурным предчувствием, не то наитием, Свенгальд вскочил и принялся обшаривать себя с ног до головы. Карманы, отвороты рукавов, лацканы, штанины, пуговичные петли, запонки – может, он сам того не заметил, как зацепил и сорвал стебель и тем навлек на себя проклятие?

Нет, нет никаких проклятий. Может, просто ядовитые цветы, и он надышался их пыльцой, вот и мерещится всякое. И остальным тоже, наверное. Все морок, сон наяву.

А что тогда настоящее? Что все же произошло, а что – лишь привиделось? Свенгальд очень, очень надеялся, что взрыва все-таки не было.

Он нащупал лепестки в нагрудном кармане и тут же попытался вытащить их – вот, вот в чем корень всех проблем! Но они были тонкими и сухими, крошились под пальцами, оставляя на коже странный неприятный налет. Свенгальд с трудом выскреб это месиво, попытался отряхнуть руки, но мелкая колючая пыль только размазывалась по ладоням – словно он бабочку раздавил. Ему даже почудилось, что эта пыль светится в темноте: чем дольше он смотрел на руки, тем отчетливее видел их очертания, мерцающие крупинки, отражающие свет...

Какой свет?

Он вскинул голову – и белое сияние ослепило его. В следующий миг по ушам ударил свист и грохот. Свенгальд отшатнулся к стене еще до того, как сообразил, что происходит, прижался спиной, жмурясь, грохот сердца слился с грохотом железных колес по рельсам. Паровоз несся на него – со скоростью, недостижимой для массивной стальной туши.

Он даже не успел ничего подумать – ужас заглушил все связные мысли до единой, он требовал бежать прочь – и леденил осознанием, что бежать бесполезно. Паровоз промчался мимо – свет, лязг, свист – и исчез, снова оставив Свенгальда в темноте и тишине.

Трясущейся рукой он утер пот со лба. В пещере было зябко, но потряхивало его вовсе не от холода. Паника все еще не выпустила из своей хватки, только сильнее стискивала горло запоздалым пониманием: он только чудом успел отпрыгнуть. Как он не заметил, как не услышал паровоз раньше?!

Свенгальд стиснул кулаки и несколько раз сухо сглотнул, морщась, когда драло горло.

– Не было никакого паровоза, – сказал он вслух, надеясь, что живой голос изгонит чародейское наваждение так же, как и липкий ночной кошмар. – Не было паровоза, здесь же нет рельсов.

Он снова потянулся ощупать пол, чтобы убедить себя в этом, и тут же ударился о шпалу.

Первым желанием было разрыдаться, как маленький ребенок, впервые увидевший кошмар. Вторым – припомнить самую грязную ругань, которую он только слышал. Но Свенгальд сдержал оба желания и заставил себя поверить в то, что чары рассеялись.

Вот они, рельсы, – значит, он так и бродит по тоннелю в холме. Металл ледяной, значит, не было никакого паровоза, это все еще были чары. Да, верно, именно так, ведь иначе его хлестнуло бы воздухом от пронесшегося паровоза, а он не чувствовал ничего, кроме звука и света.

...Но под холмом же никогда не было такого бесконечно тоннеля?..

Свенгальд методично, почти брезгливо вытер ладони о землю, чтобы избавиться от этой мерзкой липкой пыльцы то ли бабочек, то ли цветов. Осталось решить, в какую сторону идти, – и он точно выберется. Обязательно.

Ведь он избавился от колдовских цветов. И даже запах вокруг изменился, исчезла эта навязчивая приторная сладость, оставив только сырой и холодный запах камня.

...Совсем как у разверстой могилы...

Он решил идти в ту сторону, откуда явилось наваждение поезда, и теперь он шагал со шпалы на шпалу – и, приноровившись, не оступался даже в темноте. И уже через десяток шагов впереди посветлело – паровоз так и стоял там, тускло горел прожектор на носу. Сердце снова заколотилось, на этот раз радостно, и Свенгальд побежал вперед. И пусть он сейчас ведет себя недостойно сандеранца и инженера, и пусть – лишь бы все закончилось! Дознаватель ведь точно решит, что он тайком местной ягодной настойки хлебнул, и отстранит от работ, но, право слово, это такие мелочи!

Паровоз выглядел неизменным. На одном дыхании Свенгальд влетел в кабину и замер. Они все были там: и кочегар, и дознаватель, и Асвальдсон. Замерли неподвижно, как восковые куклы, и, кажется, даже не дышали. Рука Асвальдсона лежала на рукояти регулятора, готовая в любой момент его повернуть. Все выглядело так, словно только его одного и ждали: старший инженер вздохнет и проворчит что-то вроде «Займитесь уже делом, Эйнарсон», дознаватель смерит его коротким пронзительным взглядом, а кочегар усмехнется и поднимет лопату.

Но они не двигались.

Первая мысль: его припугнуть решили, или разум еще не очистился от мороков, или и вовсе – все игра тусклого света, и ему только чудится мертвенная серость их кожи. Сглотнув, Свенгальд приложил два пальца к шее дознавателя, обмирая от собственного нахальства. Пульса не было. Может, он просто не умеет его искать? Он принялся ощупывать собственную шею, убедился, что правильно все делал, и снова коснулся кожи дознавателя, сухой и хо-лодной.

Потом проверил Асвальдсона. Потом кочегара.

Потом снова себя – уже со смутным предчувствием, что и свой пульс больше не найдет.

И только когда Свенгальд заставил себя осознать, что его спутники абсолютно мертвы, он заметил, что вместо глаз у них – темные отполированные камни. Базальт со вкраплениями слюды и обсидиана.

Свенгальд сел на пол, у самых ног дознавателя, обхватил колени руками и долго смотрел на темные круги заклепок на полу кабины. Вокруг, за тонкой скорлупой остывающего паровоза, была густая бесконечная тьма, и он не мог представить себе способа из нее вырваться.

Что его ждет? Смерть от голода и жажды? Нет, в Вестллиде их должны хватиться раньше: по инструкции при опоздании состава больше чем на половину суток нужно выслать розыскной отряд из гвардейцев и механиков. Но... что они обнаружат? И обнаружат ли?

Свенгальд так ясно представил, как отряд заходит в тоннель в холме с другой стороны и тоже пропадает в темноте, что нервно рассмеялся.

Нет, он не будет сидеть и ждать спасения, которого может и не быть, – ведь так можно и с ума сойти! В конце концов, он точно помнил, когда все началось: как только паровоз въехал под каменный свод. А значит, в нем, в этом черном камне и проблема.

Свенгальд резко выдохнул и поднялся, отпихнул задубевшее тело Асвальдсона от пульта. Тот подрубленным деревом упал в сторону, даже не изменив позы. Внутри что-то тоскливо и гадостно сжалось – разве можно так с мертвыми? Но Свенгальд оборвал себя – он оплачет их потом, когда выберется отсюда. Иначе и сам скоро станет таким же – холодным, застывшим, с каменными глазами.

Он видел только один способ выбраться наружу. Вот только не знал, получится ли задуманное.

Выживет ли он после этого.

Пусть Свенгальд не умел управлять паровозом, как Асвальдсон, но познаний об устройстве котла вполне хватало, чтобы понять, как превратить железную машину, гордость Сандерана, в огромную бомбу.

У него тряслись руки, когда он с усилием поворачивал регулятор, полностью перекрывая подачу пара из котла. Когда отпихивал в сторону мертвого кочегара. Когда снова разводил огонь в топке – она еще дышала теплом.

Когда занялся огонь и Свенгальд принялся медленно, монотонно забрасывать внутрь уголь, он был уже полностью спокоен. Он знал: он умрет здесь, так или иначе, и было что-то умиротворяющее, освобождающее в том, чтобы самому выбрать свою смерть – и приближать ее делами рук своих.

Вскоре огонь в топке пылал сильно и жарко, в лицо летели жар и угольная крошка. Руки горели, на ладонях уже кровили мозоли, но Свенгальд продолжал подкидывать все больше и больше угля.

Когда не выдержит металл и котел лопнет? Хватит ли мощности взрыва, чтобы пробить базальтовый свод? Или из колдовской ловушки выхода нет?

Свенгальду бы следовало полагаться на точные расчеты, но здесь и сейчас у него было лишь чутье, и пришлось довериться ему. Ревело пламя, потрескивал уголь, скрежетала лопата о железный лоток. Свенгальд не знал, когда давление в котле станет достаточным, но когда чутье дернуло, он бросил лопату и выскочил из кабины.

Теперь его подстегивал ужас, в висках грохотал пульс обратным отсчетом. Он очень, очень хорошо представлял, что с ним будет, если взрыв застанет его в узком тоннеле. Свенгальд добежал до конца тендера, упал на колени, попытался втиснуться между колес, ударился о шпалы. Руки похолодели: неужели он просчитался, неужели он просто не сможет заползти под тендер? Он заворочался, обдирая плечи и спину, шпалы впивались в живот, а от базальта под ними тянуло могильной стылостью – словно он добровольно в могилу закапывался.

Отчаянным рывком он втянул под тендер ноги, и тут наконец взорвался котел. Оглушительный грохот на мгновение сменился такой звонкой тишиной, что Свенгальду показалось, что лопнули барабанные перепонки. Взрывная волна пошла по тоннелю, отражаясь от стен, качнулся тяжелый тендер, обрушился свод.

Он даже глаз закрыть не смог, не то что думать – особенно о том, во что взрыв превратил котел и кабину – и тела в ней. Он лежал и смотрел, как мир из черного становится серым, и думал, что смерть именно такая – и что он сам выбрал ее.

Он очнулся от яркого света, бьющего в глаза, и не смог понять, где он. Стоило пошевелиться, и удушливая боль накатила волной. По краям зрения что-то чернело – то ли слепое пятно, то ли обломанные базальтовые стены. Свенгальд с трудом повернул голову и понял куда делся тендер: взрывная волна швырнула его в сторону, ударила о базальт, проломила склон холма. Каменный купол не выдержал, и неровный, словно обкусанный с одной стороны свод теперь царапал низкое серое небо. В сторону кабины он бросил лишь один взгляд и тут же отвернулся. Весь мир стал черным, серым и белым, и лишь там тревожно алело.

Он не хотел знать, что.

Может, это просто перед глазами пятна?

– Надо же, он все-таки выжил. Признаться, милая Слюда, я сомневался в твоих словах. Что же, признаю вину и молю о прощении.

Свенгальд решил, что ему послышалось: голос больше походил на потрескивание камня или шорох осыпи. Он скосил глаза и увидел их, выходящих из черноты базальта: искрящаяся кобальтовая синь, глубокая изумрудная зелень, мягкое сияние, бледные тонкие лица, лунная белизна узких ладоней.

Одного взгляда хватило для осознания столь резкого, что оно поражало ясностью: вот они, дикий, дивный народ, и сколь глуп был Сандеран, раз пришел на их землю и попытался упрямством и логикой навязать свои законы и правила тем, кто сам был – воплощение нарушения любых законов и правил.

Свенгальд обессилено откинулся обратно на шпалы. Ужаса не было, как и отчаяния ведь любое человеческое переживание было плоским и бледным перед ликом этих существ.

– Признаться, доводить его было интереснее, чем других. – Второй голос звенел – ручьем, стеклом, серебром колокольчиков. Свенгальд прищурился, пытаясь разглядеть ее лицо, но голова тут же взорвалась болью. – В нем есть что-то еще, кроме слепого подчинения правилам. Мечта, быть может. Он понравится Королеве. Она ведь любит сломанные вещи.

Названная Слюдой протянула ему ладонь, и это было не предложением, а приказом.

И все же Свенгальд улыбнулся.

Чудесное и небывалое, что он всегда искал, нашло его само.

Мэй

Не пускай на порог незнакомца

Оригинальный рассказ автора

За сутки до того, как погас маяк на острове Криган-Мор, один из его смотрителей решил: это будет самая спокойная вахта.

Дугласу Форбсу было с чем сравнивать. Он работал смотрителем маяка тридцать лет, и последние десять именно здесь, на Криган-Море, куда пришёл после закрытия предыдущего маяка. Место считалось суровым, но Форбсу нравилось. Да и маяк воспринимался уже как член семьи. Особенно после смерти матери Форбса, когда других родственников и не осталось.

Сложенный из светлого известняка, открытый всем ветрам, но непоколебимый. Башня с жилой пристройкой стояла на скале с цепляющимся за трещины мхом, и много лет исправно посылала световой сигнал проходящим мимо судам. Волны здесь дыбились неспокойные, опасные.

В этот раз с Форбсом был Майкл Макартур, ещё совсем юнец, это была его пятая вахта на Криган-Море.

Когда старик Дункан заявил, что отходит от дел, Форбс начал опасаться, кого дадут в напарники. А услышав о неопытном мальчишке, подумал, что проблем не оберёшься. Но, как ни странно, Макартур быстро схватывал и сразу нашёл общий язык с маяком. Ещё и болтал без умолку. Форбс, конечно, ворчал, но на самом деле ему приятно было слышать человеческий голос.

– Ветер сегодня слабый, – сказал Макартур, орудуя ложкой в тарелке. Похлёбку на ужин он ел с таким аппетитом, будто это изысканное блюдо в лучшем ресторане Эдинбурга. – Мне только крепления не нравятся у ящика со швартовыми, как бы не снесло.

– Завтра закрепим, – кивнул Форбс. – Надо передать маяк в идеальном порядке.

Через три дня их сменят вахтенных, поэтому стоило подготовиться. Форбс был спокоен. Сильного ветра не ожидалось, маяк работал как часы, а Макартур неплохо управлялся. Вот и сейчас он сдавал дневную смену Форбсу, но тот не сомневался, что проблем не возникнет.

Хотя, как говаривала мать, не гневи морских духов.

Жилая пристройка была небольшой и захламлённой, в углу даже пристроилась старая прохудившаяся лодчонка, которую использовали как вешалку для плащей. Быт был простым, печка давала тепло, запасов еды осталось с избытком, а к шероховатому камню, металлическим крючкам и неизбывному запаху соли привыкаешь ещё на первой вахте.

– Мне надо купить подарок малышке Эйлин, – сказал Макартур. – Как думаешь, в её возрасте куклы ещё интересны?

– Понятия не имею, что нужно детям, – проворчал Форбс. – Но ей всего пять, наверняка интересны.

На большой земле Макарутра ждала жена и дочка, Форбс их даже видел один раз, когда Макартур уболтал зайти в гости. Милая девчушка с мягкими, будто текучими чертами лица, как и её мать. Они напоминали Форбсу селки.

– Заедешь к нам? – оживился Макартур, добирая похлёбку. – Нетта будет рада. А Эйлин говорит, что твоя борода намного гуще моей, она тебя часто вспоминала.

Скрыв усмешку в той самой густой бороде, Форбс проворчал:

– Нет у меня времени к вам ехать.

Хотя, конечно, ему очень хотелось, а дел особо и не было.

– Да брось! – отмахнулся Макартур. – Хотя бы на ужин.

– Ну только если на ужин. А теперь давай заканчивать, на вахту пора.

Тогда и послышался стук в дверь. Что было крайне странно. За все годы на Криган-Море Форбс ни разу не слышал стука в дверь от незнакомцев.

Форбс и Макартур переглянулись. Стук повторился.

Наконец, Макартур поднялся и распахнул дверь. Почти стемнело, но был хорошо виден силуэт человека. Мужчина, с бородой, в ветхой, рваной одежде и почему-то босой.

За его спиной завывал ветер, совсем не такой, как на большой земле, протяжный, басовитый, в его пении так и чудились обрывки гэльских баллад.

– Что случилось? – спросил Макартур.

Незнакомец медленно перевёл на него взгляд:

– Можно переночевать?

Голос у него скрежетал, как при больном горле или если бы там перекатывались камушки. Вмиг вспомнились все истории матери о том, что нельзя привечать незнакомцев в доме после захода солнца. Но мать была суеверной, а на Криган-Море отказ в ночлеге сулил верную смерть.

Посторонившись, Макартур пропустил гостя. Тут же засуетился, организуя ужин, благо похлёбка ещё оставалась.

– Вы пастух? – прищурился Форбс.

Незнакомец не ответил. Его глаза были голубыми, как у самого Форбса, которому матушка всю жизнь говорила, что это колдовские глаза. Но у незнакомца они были какими-то водянистыми; возможно, он плохо видел. Форбс повторил вопрос, но мужчина по-прежнему молчал и как будто не слышал.

– Я займусь, – шепнул Макартур. – Маяк ждёт.

Он был прав, ночная вахта уже наступила, а за огнём надо постоянно следить. Этот свет – главное, он не должен погаснуть.

Долг превыше всего. Это буквально первое, что запоминают смотрители.

Последний раз взглянув на грязные босые ноги незнакомца, Форбс пересёк короткий коридор и по лестнице поднялся на маяк.

Здесь Форбсу всегда становилось спокойно. Небольшое помещение со сложным устройством линз по центру, запах масла, металла и соли. Сквозь толстые окна была видна лишь ночная тьма.

Макартур хорошо всё подготовил. Форбс проверил лампы, прикинул, что стоит почистить их под утро. Неторопливо завёл необходимые механизмы, и тут над лестницей показалась макушка Макартура.

– Форбс! – Его глаза были широко распахнуты, а голос срывался. – С этим человеком что-то не так!

– Что не так?

Форбс уже спускался по лестнице. И сразу понял, что имел в виду Макартур. Незнакомец стоял рядом со столом, где осталась нетронутая похлёбка, держал старые ножницы. И усиленно резал ими воздух. Глянув на спустившихся мужчин, проскрежетал:

– У вас тут кругом верёвки летают. Висельные верёвки.

Вздрогнув, Форбс решил не терять присутствия духа и осторожно двинулся к незнакомцу, выставив вперёд руки.

– Эй, успокойся, никаких верёвок здесь нет.

– Есть, – возразил мужчина и щёлкнул ножницами. – Верёвки зовут висельников!

Ножницы наверняка нашёл на столе, Форбс чуть раньше штопал мешок из-под закончившегося зерна.

Незнакомец замер, хмурясь, неуверенно опустил ножницы. Тут же подсуетившийся Макартур аккуратно выхватил их из рук и спрятал в ящике. Куда ненавязчиво убрал и ножи. Форбс видел это краем глаза, пока сам усаживал незнакомца обратно за стол. Тот взял в руки ложку, но есть не торопился, пялясь в тарелку.

– Макартур, давай-ка проверим лампы.

Они поднялись в фонарную комнату, но Форбс, конечно же, хотел поговорить. Он вполголоса пробормотал:

– Кажется, он безумен.

Макартур отрывисто кивнул:

– С ним точно что-то не так.

– Надо прогнать его, пока ещё что не учудил.

– Прогнать? Там же темно, зябко и утёс с трёх сторон! Я такой грех на душу не возьму.

Форбс и сам бы не хотел. Но у него внутри всё холодело от этого странного незнакомца. Как он вообще здесь оказался? Последний вопрос он пробормотал вслух, и Макартур неуверенно предположил:

– Наверное, это пастух. Упал, головой ударился, вот и не в себе.

На противоположной стороне острова была коса, которая во время отлива тонкой линией соединяла Криган-Мор с большой землёй, формально делая его не островом, хотя все называли именно так. Порой сюда водили стада на выпас, только на каменистый дальний утёс с маяком никто никогда не приходил.

Пастухи-то обычно крестились и говорили о злых силах, поэтому к сочной траве овец гнали, но на ночь не оставались. А безумец мог бы.

– Зря мы шестипенсовик вытащили, – пробормотал Макартур.

Он имел в виду монетку, которую давным-давно положил под порог старик Дуглас, говоря, что это на удачу и серебро не пустит в дом злую силу. Обычно монетки оставляли при строительстве, но маяк не считался домом, поэтому наверняка здесь были не так суеверны.

Шестипенсовик уже был там, когда Форбс впервые приехал. А вот на первой вахте Макартура, когда наводили порядок, оказалось, что монетка вся потемнела. По общему согласию её забрал Макартур на удачу. Хотели положить новую, да всё находились другие дела, хотя Макартур порой вспоминал, а Форбс посмеивался, пересказывая матушкины истории, что ну всё, придёт к ним нечисть. Хотя сам в это не верил.

Да и ладно нечисть. А вот что делать с безумцем?

– У меня от него мороз по коже, – пробормотал Макартур.

Форбс был с ним абсолютно согласен. Как согласен и с тем, что они не могут выгнать больного человека в ночь на утёс, это верная смерть.

– Вот что, – решил Форбс, – подождём до утра, там его и выставим. Пусть идёт обратно.

– Да он не дойдёт!

– А ты что предлагаешь?

– Три дня до конца вахты. За нами придёт корабль с припасами, и нас отвезёт, и этого человека. Пусть на большой земле разбираются, кто он и откуда здесь взялся.

План был разумным, но перед глазами Форбса ещё стояли щелчки ножниц в воздухе. Незнакомец здоровым не выглядел. Убедила последняя уверенная фраза Макартура:

– Я за ним пригляжу сегодня, а утром решим.

– Хорошо, – согласился Форбс, ещё не зная, что пожалеет об этом гораздо раньше, чем наступит рассвет.

Поначалу смена проходила спокойно. Форбс записал в журнал все погодные данные и, помедлив, зафиксировал визит незнакомца. Подготовил фитили и долил масла. Убедился, что ночь ясная и спокойная, ни тумана, ни сильного ветра. Ещё раз завёл механизм, отвечающий за вращение оптики, и после этого решил всё-таки проверить, что там творится внизу.

Вообще-то, не положено покидать пост до конца смены. Но изнутри грызло беспокойство.

Осторожно спустившись по лестнице, Форбс заглянул в комнату. Слабо горела керосинка на столе, пряча помещение в густых тенях, поэтому Форбс не сразу увидел незнакомца. Подумал, что он, как и Макартур, спит в спальне, почти отвернулся, чтобы заглянуть туда, но в этот момент и заметил гостя.

Тот скрючился в углу, зажав в руке уголёк из печи, и резкими, торопливыми движениями рисовал на стене кресты. В тишине можно было различить скрежет его бормотания:

– Мёртвых надо хоронить, мёртвых надо хоронить... я паршивая овца, а паршивые овцы – слуги сатаны!

Внутри Форбса всё заледенело, он тихонько отошёл, заглянул в спальню и с удивлением понял, что Макартура там нет. Кровати были аккуратно застелены. Ещё раз осмотрев комнату, Форбс увидел, что одного плаща тоже нет. Макартур пошёл наружу? Зачем? Не выпуская незнакомца из виду и слыша его шёпот, Форбс подумал, что это отличная причина пойти поискать напарника, но по регламенту покидать фонарь строго запрещалось, особенно когда их всего двое на маяке. Кажется, он повторял эту фразу не в первый раз, но ведь она же праавдива. Есть обязанности.

Форбсу ничего не оставалось, как вернуться наверх, снова всё проверить да глянуть, вдруг увидит Макартура. Но вокруг расстилалась лишь тьма да море.

– Ты тоже их слышишь?

От внезапного шёпота Форбс чуть не подпрыгнул. Резко обернувшись, понадеялся, что это Макартур, но в люке торчала лохматая голова незнакомца. Его голубые глаза лихорадочно блестели, испачканные углём пальцы цеплялись за проём.

– Кого? – выдавил Форбс. – Кого я слышу?

– Мертвецов.

– Нет, – ответил Форбс, как будто они вели светскую беседу. – Я слышу только волны.

– Правда? Жаль.

Незнакомец расстроился. Форбс взмолился, чтобы тот опять ушёл вниз, до утра оставалось не так уж и долго, потом можно выставить его прочь. И где этот проклятый Макартур?

– Почему ты его не похоронил? – оживился незнакомец. Он смотрел на Форбса, водя пальцем и рисуя едва видимые кресты.

– Кого?

– Своего напарника. Это не по-христиански.

– Живых не хоронят, – осипшим голосом выдавил Форбс.

– Но он-то мёртв.

Незнакомец говорил таким будничным тоном, что в Форбсе вскипела ярость. Он кинулся вперёд:

– Что ты с ним сделал, ублюдок?

Незнакомец стоял с невозмутимым видом и даже не шевельнулся. Только бросил, прежде чем исчезнуть в люке:

– Ты же знаешь, это не я.

Последовать за гостем вниз Форбс не решился. Он оправдывал себя неоконченной сменой, скорым рассветом, линзы надо почистить, масло ещё раз заправить, да и механизм пора завести. А как только он всё закончит, то спустится. Там уже и рассвет, стоит поискать Макартура. Наверняка этот впечатлительный юнец сбежал от гостя, перепугавшись.

Хотя Макартур был обязательным. Если пообещал присматривать, так просто не ушёл был. Но порой слишком обязательным: с неделю назад ветер был сильным, так этот идиот попёрся среди ночи закреплять трос на ящиках.

Воспоминание тянуло за собой какую-то другую мысль, но Форбс от неё отмахнулся. Теперь всё спокойно, море тихое, незнакомец сейчас уйдёт, через три дня корабль, и он зайдёт на ужин к семье жизнерадостного Макартура.

Сквозь люк в полу доносилось негромкое заунывное пение гостя. Без слов, но Форбс узнал старинную похоронную мелодию. В последний раз он её слышал, когда провожал гроб с матушкой.

Когда на горизонте забрезжил рассвет, пение оборвалось. Форбс сделал запись в журнале и только после этого спустился.

В призрачном утреннем свете незнакомца видно не было, хотя угольные кресты остались на месте. Единственным, кто был в комнате, оказался Макартур. Он с увлечением ел кашу, не поднимая головы, даже не сняв плаща.

– Хорошо, что ты здесь, – не смог скрыть облегчения Форбс. – Куда делся ночью?

– Пошёл верёвку закрепить, от ветра совсем разболталась.

– Какого ветра, – проворчал Форбс, подходя к столу и усаживаясь напротив. – Ветра недели две нет. А где наш гость?

– Здесь никого нет, кроме нас. И никогда не было.

Подняв голову, Макартур добродушно посмотрел на Форбса такими же тёмными, как у его дочери, глазами. Но лицо у него гнило, между зубами, не скрытыми губами, пролез маленький червячок и шлёпнулся в кашу.

Из отчёта Фергуса Крейга, суперинтеданта «Северного совета маяков» о расследовании происшествия на маяке Криган-Мор

Свет маяка Криган-Мор погас за два дня до окончания вахты и вынудил нас прийти раньше.

По прибытии мы обнаружили старшего смотрителя Дугласа Форбса в состоянии, близком к невменяемости. Труп ассистента смотрителя Майкла Макартура был посажен за стол и демонстрировал признаки разложения.

В ходе расследования было установлено, что смерть Макартура произошла за две недели до этого. Ночью он вышел закрепить верёвки ящика, где хранились швартовочные снасти. В ходе несчастного случая произошло удушение верёвкой, так его и нашёл Дуглас Форбс, перенёс в маяк, посадил за стол и последующие две недели обращался с Макартуром как с живым.

По многочисленным показаниям, двое смотрителей ладили друг с другом, конфликтов между ними не было, Форбс даже гостил у семьи Макартура.

Я лично осмотрел верёвки и ящик и пришёл к выводу, что смерть Майкла Макартура – трагический несчастный случай. В свою очередь, Дуглас Форбс помутился разумом из-за одиночества и смерти друга.

Вахтенный журнал в некотором беспорядке. Все две недели Форбс делал каждый вечер запись о странном незнакомце. При опросе описывал гостя как себя.

Никаких следов посторонних не найдено ни на маяке, ни рядом с ним.

Мария Понизовская

Шесть правил Потешной ночи

Рассказ по роману «Маскарад Мормо»

Не было ничего странного в том, что в Потешную ночь никто не спал. Свет горел в каждом окне каждого бесконечно высокого дома, упирающегося в купол подземного города – Крипты. Исполинские здания сотрясались от боя барабанов, топота, песен и грохота фейерверков. Но на самих улицах царила пустота.

Такое завораживающее несоответствие.

В сиротском приюте девочки уже рассаживались у очага. Все как одна – в серых лисьих масках. В углах безмолвными тенями затаились их пестуньи-наставницы. А скамьи в центре комнаты заняли гостьи: женский круг юной Малины Лисовой с ней самой во главе. Таков уж был обычай Крипты: в Потешную ночь благовоспитанные незамужние девицы, снявшие маски после инициации, навещали казённые заведения. Рассказывали истории, пели песни, плясали – лишь бы никто не уснул.

Потому что в Потешную Ночь нельзя было спать.

– Расскажите про мальчика с Поверхности, – попросила одна из малышек на полу. – И мару...

– Нет-нет! – перебила её другая. – Лучше про казнь, про Отверженных!

Малина Лисова откинула за спину длинную ржаво-рыжую косу, и сиротки притихли.

– Нет, – только и сказала она.

А потом обвела взглядом свой женский круг. Сегодня подле неё собрались дочери лучших семей подземного города. Одна из них – Солнцева – коротко усмехнулась, поймав на себе Лисовский взгляд.

Малина ответила такой же неискренней улыбкой, прежде чем произнести:

– Почему, по-вашему, девицы после инициации носят длинные косы?

В конечном счёте этот приют содержался на деньги её семьи, так что ей и решать, какие истории будут звучать здесь сегодня.

– Длинные косы, – продолжила Лисова, растягивая слова так, будто весь этот разговор огромное одолжение с её стороны – а впрочем, так оно и было, – не просто украшение и не только признак ведьмовской силы. Куда важнее, что это – одно из правил нашей великой Крипты.

Она опустилась на колени перед сиротками и расправила подол сарафана.

– А правила...

Девочки затаили дыхание.

– ...Следует соблюдать.

Малина выдержала паузу, после чего вдруг улыбнулась, широко и зловеще:

– Поэтому сегодня я расскажу вам, что бывает, если одна глупенькая сиротка решает, будто она выше тысячелетних правил...

* * *

Она вжимается в боковину расписного вагончика, но прохожие всё равно задевают её то локтями, то корзинами, ломящимися от угощений, оберегов и всякой мелкой ерунды. В этот вечер – вечер перед Потешной ночью – базарная площадь набита людьми до отказа и походит на тараканье гнездо.

Мила не реагирует на тычки и удары. Она выжидает.

Она – Милолика Медведевская, и она воровка. Теперь. И пестунью Славицу, наверное, раздуло бы от самодовольства, узнай она, что сбылись её самые ядовитые предсказания.

Время близится к полуночи – и это очень-очень плохо. Мила так и не решила, где собирается ночевать. И ей определённо потребуется что-то существеннее наворованных безделушек, чтобы пустили в подворье или ночлежку. Сегодня даже вход туда платный. И совсем не дешёвый, особенно здесь, в центре – на Третьем кольце.

Мила приглядывается к прохожим.

Остаться на улице равносильно самоубийству.

Возможно, ей всё же следовало покориться выпускным приютским правилам, а не сбегать.

Она подаётся к галантерейной лавке, в которой уже не протолкнуться. Следует по пятам за тучной девицей, пока толпа не зажимает их у самого выхода. Мила выхватывает у неё из корзинки венец на шёлковых лентах, задыхаясь от волнения и беззвучно бормоча: «Прости, мне очень жаль». Руки у неё так дрожат, что добыча едва не вываливается из пальцев.

Воровать – не так уж и просто. Хотя в такой давке, как сегодня, хотя бы не так страшно, как раньше. Так что к одиннадцати вечера Мила уже собирается покинуть базарную галерею, но вдруг замечает на прилавке часы, подметающие цепочкой брусчатку. Они... они обеспечили бы её парой безбедных месяцев. Недолго думая, Мила неловко стягивает их себе в карман. С прилавка верещат защитные обереги.

«Конечно». Она уворачивается от проклятий, жалящих воздух вокруг, и бросается прочь. Ещё несколько часов назад у неё бы легко получилось затеряться в толпе, покидающей торговые ряды. Но стрелки на башне-часах всё ближе к полуночи. И с каждой секундой людей вокруг всё меньше.

Ягинцы – стражи города – преграждают Миле дорогу. И она ныряет в проулок, ей и нужно-то всего ничего – оторваться, скрыться из виду. А потом... потом любое подворье подойдёт. Никто не будет гоняться за ней в...

Удар часов – один-единственный, и у неё словно землю из-под ног выбивает. Полчаса. У неё осталось всего полчаса.

Она начинает стучаться во все двери подряд.

Ей никто не открывает.

Переулки петляют между многоэтажными каменными домами. И сколько бы поворотов и развилок Мила ни миновала, она всё ходит кругами, потому что эта часть города – Третье кольцо – замыкается сама на себе.

«Проклятье! Где хоть одна таверна?!»

В расщелине между зданиями вновь виднеется базарная площадь, только ярмарку уже не узнать.

Она вымерла.

– Ну-ка все вместе, первое правило, – голос пестуньи Славицы звучит будто наяву, прямиком из воспоминаний, – не...

– ...Не выходи на улицу, – вторит ей хор сиротских голосов, – после полуночи!

У Милы ползут мурашки по коже, несмотря на то что от быстрого бега жарко настолько, что пот катится за шиворот.

«Второе правило – не заговаривай с Ними».

Ей так и не встретилось ни одно подворье, ночлежка или корчма.

«Третье правило, – она заставляет себя сосредоточиться на этом, чтобы не позволить панике затуманить разум, – не оставайся в темноте».

Вокруг тускнеют факелы и фонари, выцветают прямо на глазах. Гаснет и вязь заговоров на стенах домов и брусчатке под ногами.

В голове звучит призрачный бой часов – бом-бом, бом-бом. А может, это наяву?

– Четвёртое правило, – она помнит, как они скандировали это каждый год, – не слушай Их песен.

Мила безумно носится от дома к дому и колотит в двери – всё без толку. Сколько осталось до полуночи? Она поднимает голову, ищет глазами башню-часы... И видит лишь, как верхние этажи домов поглощает туман, натягивается между ними, как плотная паутина.

«Пятое правило – прячься от блуждающих огней. Шестое – не смей спать в Потешную ночь».

Сколько до неё осталось?! Руки сами собой находят в сарафане украденные часы.

Без пяти двенадцать.

Милу подташнивает.

Сквозь затягивающуюся дымку тумана пёстрая табличка «Добро пожаловать в Балаган» почти неразличима, но Мила всё же её замечает. Отталкивается от арки торгового ряда и несётся прямо туда – к своей последней надежде... Балаган – неприметное пятиугольное зданьице, сколоченное из тёмных деревянных щитов, оклеенных облезлыми афишами. Он притаился в самом дальнем, тупиковом конце площади, как сбежавший ярмарочный зверь.

Вместо крыши у него – конусообразный навес из выцветших полотнищ; над покосившимся входом скалятся деревянные куклы в скоморошьих колпаках. Поднявшийся ветер играет медными бубенцами и грязно-алыми лентами в их волосах.

Мила наваливается на дверь, и, на счастье, та поддаётся. До Потешной ночи остаётся двадцать секунд.

Мила почти не верит своей удаче.

Десять.

Пальцы цепляют засов, и она запирается изнутри.

Пять.

Одна.

Боя башни-часов Мила не слышит, снаружи вообще не доносится ни звука. Но она всё равно ещё какое-то время стоит, прижавшись к двери всем телом, – никто больше сюда не войдёт, Крипта подери! Волосы налипают на лицо и шею. Это неприятно, но в косы их больше не заплетёшь. Они теперь едва достают до плеч, прямо как у юнцов, – её маленький акт неповиновения, с которого, наверное, всё и началось. Отрезанные и упавшие к ногам длинные косы – светлые, как солома, – были невероятно красивым зрелищем...

Только когда сердце немного успокаивается, Мила решает оглядеться. В Балагане царит полумрак, на столбах, поддерживающих тканевый свод, горят факелы, но их света недостаточно. Пространства здесь куда больше, чем кажется снаружи. Но для построек Крипты это не так уж и удивительно. Настораживает другое: вокруг слишком тихо.

И пусто.

Мила заставляет себя сдвинуться с места. Идёт вперёд – прямо к круглой арене, за которой темнеют трибуны: ряды скамеек, теряющиеся в полумраке под куполом. Мила замирает возле ступеней, крепче сжимая часы.

За трибунами Балаган вовсе не заканчивается. Тут нет стен. Вместо них с балок свисают десятки расписных полотнищ. Они образуют проходы и, вероятно, целую сеть коридоров, уходящую куда-то вглубь, в темноту. Скорее всего, там находятся актёрские покои, склады и мастерские. Ничего необычного.

Но Миле становится не по себе.

Она смотрит, как отсветы факелов трепещут на складках занавесей. То тут, то там полотнища, подхваченные золотыми канатами, открывают проходы. Мила, наверное, могла бы...

«Нет уж, спасибо!»

Она медленно возвращается к арене, отгоняя подальше мысли о городских парках и тамошних лабиринтах из кустарников. Они никогда ей не нравились.

Не то чтобы ей когда-нибудь нравились скоморошьи балаганы, вертепы или кукольные театры.

– Во славу предкам.

Мила вздрагивает и не кричит лишь потому, что горло вдруг перехватывает. Но мгновение спустя губы всё равно шепчут выдрессированный ответ на приветствие: «Да хранит нас их сила».

– Ты отсюда? – Голос – молодой и бархатистый – во второй раз звучит слишком близко.

Что заставляет её отмереть. Она рывком оборачивается и снова застывает.

Юноша – ровесник или, может, чуть старше – стоит всего в паре шагов. В красном кафтане и с золотистыми, чуть курчавыми волосами он выглядит так ярко среди всего этого выцветшего полумрака, что Мила растерянно таращится на него.

– А где остальные? – Он улыбается, приветливо и безобидно.

Но Мила всё равно пятится. Она не может решить, хорошо ли это – встретить здесь кого-то ещё. Парня. Не то чтобы он кажется особенно страшным, даже наоборот. Он...

Он незнакомец.

Парень прищуривается. Глаза у него тёмные, но точного цвета не различить.

Он повторяет вопрос.

Мила окидывает его с ног до головы настороженным взглядом, прежде чем оглядеть арену и трибуны. Пусто. И до неё вдруг доходит...

– Ты думаешь, я кукольница?

– А с чего бы ещё тебе здесь находиться?

И хотя лицо у него всё ещё очень открытое, а голос едва не мурлыкающий, Миле не нравится, как звучит этот вопрос. Слишком... понимающе.

Становится не по себе, и одновременно с тем по щекам Милы разливается тепло. Ей это не нравится.

– Я прячусь, – в итоге осторожно признаётся она, пока пальцы нервно теребят подол сарафана.

– О, – он вдруг хлопает в ладоши, – ты тоже?

На Милу накатывает внезапное облегчение: «Ну конечно же!» Она сразу смущается собственных чувств.

– Кто-то из кукольников точно должен здесь быть. – Пытаясь отвлечься, она бросает взгляд поверх его плеча: на вход в Балаган. – Дверь была не заперта.

– А, да? – Он заводит руки за спину и карикатурно вытягивает шею. – Кажется, никого нет.

Мила вскидывает брови, а странный незнакомец вдруг срывается с места и принимается заглядывать под трибуны и арену.

– Что ты делаешь? – Она хмурится.

А он продолжает паясничать, то и дело кидая на неё насмешливые взгляды, отчего у Милы снова пылает лицо. Ей хочется, чтобы он прекратил, но она сконфуженно молчит. И лишь спустя несколько самых неловких минут в своей жизни, наконец, решается развернуться и тихонько уйти.

– Эй, ну куда же ты? – Он нагоняет её у самых портьер, подвязанных золотыми канатами.

– Искать. – Мила старается как можно незаметнее отступить вбок, когда незнакомец оказывается слишком близко. «Мерзко-отвратительно-неприлично-пошлость», – грохочет голос пестуньи Славицы в голове.

Щёки всё ещё горят. И она отстранённо касается их кончиками пальцев, думая: «Мне это не нравится».

А смешливый парень пристраивается рядом, немного запыхавшийся от бега и озорно улыбающийся до ямочек на щеках.

– Как тебя зовут? – Он засовывает руки в карманы шаровар.

Разумно ли это – сообщать своё имя? У имён есть сила, не говоря о том, что знакомиться с юношами в таких местах, как это, и при таких обстоятельствах – очень неприлично. Пестунья Славица прокляла бы её, видит Крипта...

– Милолика, – резко говорит она. – Мила.

– Да, тебе подходит.

Она робко поворачивает голову, наконец решившись рассмотреть спутника получше. И сразу отшатывается – он опять слишком близко. Глаза у него тёмные, ресницы странно длинные, похожие на лапки пауков, а брови такие же светлые, как и волосы, обрамляющие лицо слабыми завитками. Всё это чудно́ контрастирует между собой. Но есть ещё кое-что, намного чуднее.

Он – первый парень за всю её жизнь, которому Мила назвала своё имя. Она резко отворачивается, бормоча неловкое:

– Да, наверное. – А затем, спохватившись, спрашивает: – А тебя?

– Петя.

Так просто.

«Петя», – повторяет она про себя.

И, пригнувшись, заходит, наконец, в коридор за портьерами. Петя следует за ней вглубь шатра. Полосатые занавеси едва заметно покачиваются, хотя Мила не чувствует сквозняка. И всё же чем дальше они заходят, тем холоднее становится. Вместо факелов здесь масляные лампы с широкополыми красными плафонами, похожими на шляпы. Они свисают на цепях и раскачиваются, заливая всё вокруг неровным тусклым светом и тихо позвякивая, и от этого звука по спине бежит холодок.

– Так... – Пете явно не терпится нарушить молчание, он весь извёлся, издёргался, пока шёл рядом, – почему ты здесь?

Над головами раздаётся звучный скрип лампы – он заставляет дёрнуться их обоих. Петя хмыкает и, подпрыгнув, бьёт ладонью по шляпообразному плафону.

– Что ты делаешь?!

Лампа летит вперёд, запрокидывается, освещая потолочные балки, затем свод шатра и погружая всё остальное в темноту на мгновение. Петя игнорирует её вопль и повторяет вопрос.

– Я же сказала. – Мила бросает наверх нервный взгляд, ей совсем не хочется болтать. – Я пря...

– Да-да, – перебивает он, раздражённо щурясь. – Это понятно. Но почему здесь? Любопытный выбор для кого-то вроде тебя...

Это что, только что был смешок?

Мила резко поворачивается к нему:

– А ты почему?

– О, раз ты спросила! – Петя в два шага оказывается перед ней. – Я давно хотел сюда залезть.

Он теперь идёт спиной вперёд, едва не сияя от самодовольства.

– В Балаган?

А Мила начинает смотреть куда угодно, только бы не на него.

– Ага.

– Но... – Она хмурится, разглядывая широкие полосы на тканевых занавесях за его за спиной. Они чередуются: зелёные, красные, жёлтые. Из-за них коридор рябит перед глазами. – Почему?

Петя резко подаётся вперёд, и Мила едва успевает отшатнуться. Ещё секунда, и они столкнулись бы лбами!

«Да что с тобой не так?!»

– А почему нет? – Улыбка у него на лице широкая и шальная, а взгляд мечется по её лицу. – Залезть в Балаган кукольников в Потешную ночь, что может быть потешнее, а, Милолика?

Она вздрагивает, когда собственное имя срывается с чужих губ. Но он будто и не замечает, раскидывает руки в стороны и кружится на каблуках.

– Говорят, здесь есть комната смеха, полная кривых зеркал, ты знала? – Петя снова нависает над ней, заставляя замедлить шаг, почти остановиться. – А ещё ленточная карусель, маленькая ярмарочная модель монорельса, механические декорации, я хочу всё это увидеть! Ты не представляешь, как нам повезло!

Его глаза прямо горят предвкушением.

– Это, конечно, против всяких правил, незаконное проникновение и всё такое. – Он нетерпеливо отбрасывает локон со лба. – Но какая разница? Не пойман – не вор.

Мила дёргается. На одно бесконечно долгое мгновение ей кажется, что он сказал это специально. Что он что-то знает.

Не пойман – не вор.

Но она не видела его раньше. На базарной площади было слишком много людей. Он не мог заметить, как она воровала, узнать её. Нет.

Не важно.

– А хочешь... – начинает он, хитро глядя на Милу.

Она не даёт ему договорить – отталкивает с дороги и ускоряет шаг.

– Грубо!

Мила не реагирует. Её взбалмошный новый знакомый прав в одном, и это единственное, что сейчас имеет значение. Их нахождение здесь незаконно. И лучше обозначить своё присутствие как можно скорее. В Потешную ночь на улицу их не выставят, а она сможет предложить щедрую плату за то, чтобы наутро кукольники не обратились к ягинцам.

– Я не буду за тобой бегать! – Его голос впервые за время знакомства звучит по-настоящему недовольно.

Но ей всё равно. Петя не собирается никого искать. И не собирался – теперь это очевидно. Он пришёл сюда развлекаться. Нарушил правила города веселья ради. И ей стоит держаться от него подальше.

Мила сворачивает за угол и... оказывается в кромешном мраке.

«Что за чёрт?!»

Она оборачивается и застывает. Воздух застревает у неё в горле. Потому что позади тоже – одна лишь темнота, такая сплошная, словно Миле выкололи глаза.

Она делает шаг назад. Затем ещё один. Ком, вставший в горле, мешает нормально дышать.

– Петя?

Он не отвечает.

Мила вытягивает руки в стороны, находит пальцами тканевые занавеси. Мила слышит их шелест – его и скрип раскачивающихся ламп, а больше ничто не нарушает поглотившую коридор тишину. Если светильники по-прежнему здесь, то почему больше не горят? Если Петя остался у неё за спиной – почему молчит?

Она сердится и стискивает зубы: она ведьма, в конце-то концов. Ничьи глупые шутки не заставят её потерять голову – по крайней мере так она пытается себе внушить.

Мила шепчет простенький заговор, призывая свет. И тот крошечным шариком скапливается у неё на ладони. Она снова видит и красные-зелёные-жёлтые выцветшие полосы, и убегающий вдаль коридор, и висящие друг за другом лампы. Тени неохотно отползают, когда Мила поднимает руку.

«Как странно», – думает она, глядя по сторонам.

Здесь нет никаких поворотов – ни впереди, ни позади. Только бесконечный прямой ход, оба конца которого теряются в темноте.

Мила садится на корточки, поднимает край занавески и пролезает под ней. Вот так, ничего сложного. Выпрямившись, она снова осматривается, и сердце пропускает удар.

То же самое – она видит всё то же самое. Такой же бесконечный коридор, расходящийся в обе стороны: нет ни развилки, ни поворота.

По коже бегут мурашки.

– Не смешно, – шепчет Мила.

Свет на ладони моргает.

«Ты неусидчивая, – говорила пестунья Радислава. – Сосредоточься! Волшбе требуется постоянное внимание». Но Мила не может сосредоточиться, когда всё тело деревенеет от страха.

Свет гаснет. И всё становится в сотню раз хуже. Она в панике перебирает пальцами в воздухе. Световой шарик то появляется, то снова исчезает. В одну из этих вспышек она вдруг замечает силуэт за тканевой стеной. А когда у неё, наконец, получается на мгновение вернуть свет, впереди виднеется только неподвижная гладь выцветшей ткани. А затем Волшба вдруг подводит её окончательно. Свет пропадает совсем.

– Петя, – вырывается у неё почти против воли. – Петя!

Отчего же он...

Тихий хруст доносится откуда-то сбоку – похожий на шелест сора под ногами. И Мила замирает. Мгновением позже она отчётливо распознаёт чью-то поступь.

«О Крипта...»

Мила на ощупь находит тканевую перегородку и, сглотнув, прислоняется к полотнищу щекой. Над головой перестукиваются цепи светильников – и от этого бряканья лицо передёргивает судорогой.

Что-то крепко вцепляется в её запястье. Мила визжит так, что закладывает уши.

– Эй!

Колени подкашиваются, и Мила оседает, путаясь в складках полотнища.

– Эй, прекрати!

Она не сразу соображает, кому принадлежит голос. Не сразу понимает, что он звучит не у неё в голове. Не понимает, что темнота отступила под натиском ослепительно яркой полосы света. Как от...

Мила вскидывает голову и тут же зажмуривается. Ей требуется несколько секунд, чтобы глаза попривыкли. Над ней стоит Петя, в его правой руке, высоко поднятой над головой, зажат сигнальный фонарь.

– Ты вся позеленела, – невозмутимо сообщает он ей.

И сухо улыбается.

– Что это было? – Мила быстро поднимается на ноги.

Она ничего не может поделать с тем, что её щёки необъяснимо теплеют. Но стойко выдерживает взгляд чёрных глаз, обрамлённых этими странными ресницами. Петя ещё мгновение разглядывает её, прежде чем говорит:

– Понятия не имею. – И этот нарочито скучающий тон ужасно не вяжется с выражением его лица. – Ты сбежала. Потом пропала.

«Он злится», – понимает Мила.

И от этого становится одновременно стыдно и почему-то немного приятно.

– Прости, – говорит она. – Свет вдруг погас, и я испугалась.

– М-м, – тянет он. – Это же просто идиотская шутка.

Мила вскидывает брови.

– Проделки кукольников, это очевидно. А знаешь, ты бы не испугалась так сильно, если бы меня не бросила.

Его голос звучит недовольно, Миле от этого становится не по себе.

– Прости, – снова вырывается у неё.

Петя меняется в лице. Всего мгновение, и перед ней снова стоит озорной юноша с ямочками на щеках. Это... странно.

Он подмигивает ей и говорит:

– Ладно, ничего. – Потом протягивает руку. – Идём?

Мила её не принимает, но согласно кивает.

Темнота отступает, когда они двигаются вперёд: быстро шагают по широкой световой дорожке, падающей от сигнального фонаря. Коридор больше не кажется бесконечным, через несколько метров виднеется развилка, а полосатый узор на ткани сменяется красным горохом. Петя сворачивает туда, откуда тянется слабая полоска света. Мила покорно следует за ним, и они оказываются в небольшой комнате с тускло-претускло сияющей лампой под потолком. Помещение, окружённое многослойными тканевыми драпировками, – кажется, купальня. Посреди комнаты прямо под лампой стоит пятиугольная, облицованная деревом купель, а по периметру – лавки с тазами и стопками полотенец.

Мила совсем не ожидала обнаружить здесь что-то подобное.

– Почему ты не призвала свет? – Бархатистый Петин голос заставляет её повернуться к нему. – Ты ходила там в темноте. – Он задирает голову и пялится на раскачивающуюся лампу. – Это, вообще-то, опасно, особенно сегодня...

Он задумчиво замолкает, но спустя пару секунд заговорщически улыбается:

– Хотя, признаю, звучит увлекательно.

И хитро косится на неё.

– Я... – Мила тут же переводит взгляд на скамейки с тазами. – Не могу долго удерживать свет, ворожить вообще, когда... ну... пугаюсь. К тому же Потешная ночь ведь.

Петя насмешливо фыркает:

– Ну, тогда тебе стоит раздобыть фонарь, а то вдруг опять убежишь.

«А то вдруг опять испугаешься» – невысказанная подколка так и звенит в воздухе.

– А знаешь что? – начинает Мила недовольно, но быстро берёт себя в руки.

И следующие её слова звучат совершенно миролюбиво:

– Ты мог бы отдать мне свой.

– Запросто, – отзывается он.

И действительно протягивает ей фонарь.

Световой круг принимается плясать вокруг них, когда стеклянный корпус со скрипом раскачивается из стороны в сторону. Мила таращится на него с пару секунд, прежде чем снова уставиться на своего странного спутника. Настроение у него меняется со скоростью, с которой посыльные тубусы летают по городской пневмопочте. Но это неважно. Потому что он прав. Ей нужен свой надёжный источник света.

На лице сама собою появляется смущённая улыбка, Мила ничего не может с ней поделать, когда подаётся вперёд. Слова благодарности уже почти срываются с губ, но Петя вдруг отдёргивает фонарь.

– Но кто сказал, что бесплатно? – тянет он, шкодливо прищурившись.

У Милы вытягивается лицо. Он же это не серьёзно? Вопрос почти срывается с губ, но до ушей вдруг доносится странный, переливчатый звук. Музыка.

Она вынуждает обернуться их обоих. Мелодия доносится из горохового коридора. И несколько мгновений Мила и Петя таращатся прямо туда.

Музыка...

– Там кто-то есть. – Собственный голос звучит ужасно нервно. – Нам нужно...

– Я не пойду к кукольникам, – резко перебивает её Петя и опускает фонарь.

В купальне становится разом темнее, а круг света у них под ногами – контрастнее и ярче. Мелодия, что доносится из коридора, наполнилась словами.

– Ты испортишь всё веселье. – Ворчание Пети заставляет её нахмуриться.

– Мы влезли в их балаган, – напоминает Мила.

В ответ он лишь кривит губы.

Песня, катящаяся по коридору, нарастает, убыстряется, но Мила всё ещё не может разобрать ни слова. Она хмуро разглядывает Петин профиль, когда решается произнести:

– Ладно, тогда отдай мне фонарь.

– О, так ты хочешь фонарь? – Улыбка у него на лице откровенно хищная. – А что предложишь взамен?

– Предложу тебе побыть хорошим человеком. – Она шагает к нему, уже не пытаясь сдержать недовольства.

– М-м, так я плохой? – лыбится он, заводя за спину руку с фонарём.

– Великие предки, да я верну его, обещаю! Дай, пожалуйста.

– Нет.

Мила шумно вдыхает, а потом разворачивается и быстрым шагом идёт в сторону коридора. Вслед ей катится тихий смех. Занавеси в коридоре – сливочного цвета и испещрённые красными горошинами – убегают вперёд, к развилке, к музыке, мурлыкающей вдалеке...

И теряются в темноте.

Мила резко поворачивает обратно. Она выворачивает карманы сарафана, и купальню наполняет металлический звон, когда наворованное добро ударяется о дно и стенки банного таза.

– Вот. Это всё, что у меня есть, – говорит Мила, пряча карманные часы глубже в подол.

Потому что их отдавать она не собирается.

Петя оказывается рядом в мгновение ока. Перехватывает её запястье и рывком заставляет вытащить руку. Часы выскальзывают из кармана, Мила только и успевает, что поймать конец цепочки в самый последний момент.

Петя весело фыркает прямо ей в ухо:

– Врушка!

Мила вырывается и растирает запястье. На языке крутятся ругательства, но им так и не суждено прозвучать, потому что взгляд вдруг цепляется за циферблат. Часовая стрелка застыла на двенадцати, минутная – на единице.

– Я хочу их, – заявляет тем временем Петя.

Но Мила его не слушает, Мила пялится на часы. Они показывают, что после полуночи прошло всего пять минут. Абсолютно невозможно.

В лучшем случае часы нужно завести, в худшем – они сломаны. Оба варианта сильно их удешевляют.

– Ну так что, договорились? – Петя хватает медный корпус и тянет на себя.

Мила в последний миг успевает стиснуть цепочку, она угрожающе натягивается между ними.

Песня, раздающаяся из коридора, кажется, затихает...

«Нет!»

Мила выхватывает фонарь и выпускает часы.

Она идёт на звук песни, словно земляная бабочка на свет сигнальных огней. Карманы сарафана привычно оттягивают маленькие трофеи, которые она благоразумно забрала из таза, прежде чем уйти. Принести извинения, поблагодарить кукольников за терпение, предложить что-то из украденного добра – вот и всё, что ей нужно сделать. Если быть вежливой и приятной, то шансы выйти сухой из воды всегда выше.

Песня вовсе не затихает.

На Милу вдруг накатывает лёгкая дурнота.

Музыка становится громче, и уже после очередного поворота Мила может даже различить слова. Их распевает десяток детских голосов.

Бряк да бряк, звенит цепочка,

Пляшет чёртова сорочка.

Нитки, палки и кружок,

Это кукла-пастушок.

Бряк да бряк, звенит кольцо...

Сигнальный фонарь выхватывает проход между портьерами, и Мила, почти не думая, ныряет туда. Гороховый узор рябит перед глазами, в висках начинает стучать.

...Бряк да бряк, звенит бубенчик...

Ноги становятся ватными и немного кружится голова...

На круглом столике на зелёно-розовой скатерти стоит музыкальный ларец размером с её голову. Под открытой крышкой – крошечный кукольный вертеп, будто бы копия Балагана, только по игрушечной арене бегают кукольники и их скоморохи-марионетки.

...Бряк да бряк, звенит цепочка...

Её мутит, комната качается перед глазами. Мила не понимает, когда успела оказаться так близко к ларцу.

...Бряк да бряк...

Почему она на полу?

Занавеси, обрамляющие всё вокруг вместо стен, колышутся, словно танцуют в такт музыки.

Милу рвёт. Она пытается ухватиться за скатерть, но стоит коснуться кисточек, как нарисованный на занавесях горох с сухим стуком осыпается вниз, прыгая вокруг красными бусинами. И Милу выворачивает снова.

– Закрой его!

Что-то тёплое скользит по губам и срывается вниз, падает на костяшки пальцев. Красные бусины. Нет, не бусины. Мила прижимает к лицу дрожащую руку. У неё кровь идёт носом.

– Закрой! Милолика!

Она вскидывается, взгляд безумно мечется по раскачивающейся комнате. Над головой всё ещё возвышается стол. Подниматься на ноги невероятно сложно, но Мила заставляет себя сделать это. А потом – и броситься вперёд. Она не чувствует пола под ногами. И едва успевает захлопнуть крышку ларца.

Перед глазами у неё всё чернеет.

* * *

Она приходит в себя на полу. И тишина ей кажется такой оглушительной...

«Что это было?»

Мила не понимает, что говорит это вслух.

– Ты лишилась чувств, – отвечает знакомый бархатистый голос.

И она медленно поворачивает голову. Петя сидит на корточках в паре шагов от неё.

– Что это за волшба? – спрашивает Мила, бросив беглый взгляд на ларец.

– А мне почём знать?

– Ты знал, что его нужно закрыть.

– Простая смекалка, – говорит он и поднимается на ноги.

Она тоже встаёт, и её слегка ведёт в сторону.

Петя медленно подходит к столу и бесцельно пинает его. Ларец издаёт громкий звук, как если взболтать ящик с гайками.

– Нам лучше уйти отсюда. – Мила пытается стереть с тыльной стороны ладоней засохшую кровь.

Как долго она пролежала без чувств?

– Отлично! – Петя оживляется, на лице снова расцветает заговорщическая улыбка. – Мне кажется, я нашёл зеркальную комнату, когда...

– Нет, уйти из Балагана, – нетерпеливо перебивает Мила.

Петя уже стоит одной ногой в коридоре.

– Из-за ларца? – усмехается он. – Какая же ты трусиха.

Она не отвечает, только быстро обходит его, после чего кидается к ближайшей занавеси.

Петя цокает языком:

– Да брось.

За первой портьерой оказывается ещё одна, потом вторая, третья. Вокруг сгущается темнота, но Мила упрямо пробирается дальше, пока Петя, следующий по пятам, не напоминает с неожиданной мягкостью в голосе:

– Потешная ночь ещё не закончилась.

И она останавливается.

Он прав.

– Да неужели? – веселится Петя.

Они идут обратно – в комнату с ларцом, потому что лампы нигде больше почему-то не горели. По дороге Петя болтает о кривых зеркалах и механических декорациях. Мила слушает его вполуха. Когда они снова оказываются в окружении гороховых полотнищ, Мила хмурится и косится на спутника. Стол, накрытый розово-зелёной скатертью, пуст. Петя явно это тоже заметил. Но оба отчего-то решают никак не комментировать пропажу странного артефакта.

– Держи. – Мила садится прямо на каменный пол и, выудив из сарафана бумажный свёрток, протягивает Пете калитку с вишней.

С пару секунд тот выглядит совершенно ошарашенным, уставившись на её руку. Это ужасно комично, но Мила всё равно не смеётся. Её взгляд уже блуждает по комнате, когда Петя бормочет слова благодарности и аккуратно забирает украденное угощение.

– Так ты пойдёшь в комнату с зеркалами? – Петя нарушает молчание первым. – Со мной.

– Нет, прости. – Мила комкает промасленную бумагу. – Но спасибо за предложение. Я хочу всё-таки отыскать кукольников.

– Кукольников, – эхом повторяет он.

И что-то в его голосе заставляет Милу оторваться от бессмысленного изучения гороха на занавесях.

Их взгляды пересекаются.

– Твои ресницы похожи на лапы насекомых. – Она не хотела этого говорить, но слова сами срываются с языка.

С ней такой иногда бывает, она понятия не имеет почему.

– А твой нос похож на пуговицу, – говорит он в ответ, явно забавляясь её сконфуженным лицом. – Тебе правда так хочется с ними встретиться? С кукольниками?

Мила ведёт бровью, всё ещё обдумывая замечание насчёт своего носа. Чувствует, как горят щёки и шея, и пылко цепляется за тему кукольников:

– Есть идеи, как их найти?

Петя молчит, и в наступившем безмолвии хорошо слышен треск сигнального фонаря и звон цепей из тёмного коридора.

– Да, знаешь, пожалуй, есть. – Он откидывается на ножку стола, запрокинув голову к потолку.

Затем снова молчит. Мила напряжённо разглядывает его профиль, и что-то странное принимается скручиваться под рёбрами; она не может дать название этому чувству, не знает его.

– Когда я увидел тебя, то подумал, что мы, должно быть, очень похожи, – говорит он неожиданно задумчивым тоном. – Ты не любишь правила.

Мила хмурится:

– С чего ты взял?

Он бросает красноречивый взгляд на её волосы, уголки губ подрагивают.

– Это... – резковато выпаливает она, – ты не поймёшь.

Петя с любопытством склоняет набок голову. И Мила отводит глаза. Ей неуютно, неловко, просто странно. И она бурчит, явно обороняясь:

– Не хочешь идти – не надо!

Он тихо смеётся, и это почему-то окончательно выводит Милу из себя:

– Я просто пытаюсь поступить правильно!

Она раздражённо вскакивает на ноги. Петя в два шага оказывается перед ней. Они почти одного роста.

– Можно немного личный вопрос?

У Милы начинают мелко подрагивать пальцы.

«Отойди-отойди-отойди!»

И, словно читая её мысли, Петя немного отступает, уводя руки за спину.

– Скажи-ка... а как ты вообще выбираешь, что считать правильным, а что – нет?

Мила поджимает губы. Ей совсем не нравится ни его тон, ни ехидное выражение лица, ни сам вопрос.

– Потому что я никак не возьму в толк. – Петя принимается покачиваться из стороны в сторону, словно задетая малышом неваляшка. – Как так вышло, что вся такая правильная Милолика оказалась именно здесь, да в Потешную ночь... – Петя склоняет голову набок. – Нарушив почти все её правила?

Что?

Мила ошарашенно пялится на него. А он с интересом глядит в ответ. И зрачки у него ненормально широкие.

«Что ещё за чёрт?»

Что это значит? Мила уже открывает рот, но так и не успевает задать этот вопрос.

– Милая, – мягко зовёт её Петя, – не хочу прерывать твои размышления, но... посмотри по сторонам.

И она смотрит.

Нет...

«Пятое правило – прячься от блуждающих огней».

Голубые шарики света окрашивают всё вокруг холодным, почти мертвецким сиянием. Блуждающие огни. Они повсюду.

Откуда они взялись?!

Мила пятится, взгляд бездумно возвращается к Пете. Какого чёрта?! Тот стоит по-прежнему на своём месте – в паре шагов от стола. И больше не раскачивается. Нет. Он смотрит прямо на Милу наглухо чёрными глянцевыми глазами, и белков у него больше нет: их пожрала тьма.

Миле кажется, что её сейчас стошнит.

Петя открывает рот, и оттуда вырывается жуткий хоровой вопль, сплетённый из десятков низких и высоких голосов...

Мила отшатывается и не визжит сама лишь потому, что не может даже дышать.

Из широко распахнутого Петиного рта раздаётся насмешливое:

– Беги.

И она бежит.

* * *

Пожалуй, пестуньи сильно ошибались, называя Милу бестолковой. Нет, она не бестолковая. Она безмозглая.

Задыхаясь, она, не разбирая дороги, несётся по сизому полумраку. Занавеси хлещут по лицу и плечам, Мила путается в них, едва не падает через каждые несколько шагов. Из-за пелены слёз почти ничего не видит. Но не останавливается. Хохот – его, их проклятый жуткий хоровой хохот – подгоняет Милу похлеще кнута.

Она оставила фонарь у него.

Впрочем, в лабиринте из тканевых перегородок сейчас совсем не темно. Повсюду плавают блуждающие огни, голубоватые и бесшумные. Они рыщут, ищут её.

Мила слышит гулкий хоровой визг позади. И ему аккомпанирует тяжёлая поступь, и от неё трясётся пол. А ещё...

Милу бьёт дрожь.

...А ещё она слышит бубенцы.

Увернувшись от очередного огонька, Мила налетает на что-то бедром. Это высокий сундук, вроде тех, для платьев, что стоят в изножьях кроватей в приюте.

– Ми-ло-ли-ка-а, – катится по коридору.

И у неё кровь стынет в жилах. По полу и занавесям в конце коридора тянется тень – жуткий, сгорбленный силуэт в скоморошьем трёхроговом колпаке.

«Петрушка».

От ужаса по щекам у Милы катятся слёзы.

Она лезет в сундук. Внутри пахнет пылью, отсыревшей тканью и плесневелым деревом – и это совершенно не важно. Зажав рот ладонью, Мила закрывает крышку и скручивается в темноте.

Она слышит его. Шаг, ещё один и ещё. Бубенцы звенят всё ближе.

«О, помогите мне, предки!»

Снаружи раздаётся сиплое дыхание. От металлического перезвона скоморошьего колпака по коже ползут мурашки. Мила не смеет пошевелиться. Ей кажется, что сердце – о, её бедное сердце – колотится так громко, что грохот разносится по всему шатру.

Бубенцы гремят совсем рядом, и Мила до крови кусает губу.

А потом наступает тишина – такая внезапная и абсолютная, что звенит в ушах.

Мила ещё долго сидит, скорчившись, в сундуке. Но больше не слышит ни звука. Будто чёртова тварь просто исчезла.

Когда Мила решает выбраться наружу, шатёр встречает непроглядной темнотой. И ей так страшно, что какое-то время она просто неподвижно стоит во мраке, беспомощно слушая стук крови в ушах. Но затем...

«Третье правило, – всплывает в голове, – не оставайся в темноте».

Пальцы сами собой начинают перебирать воздух, пока на кончиках не загорается свет. Мила идёт вперёд, не способная даже удивиться тому, что ей удалось сотворить волшбу. Коридоры раздваиваются, ветвятся, а потом снова сливаются в единый ход. И она пытается противиться их логике, идёт напролом, но это ни к чему не приводит. За одними полотнищами оказываются другие. И ей хочется кричать! Но с губ срывается лишь жалобный скулёж.

На очередном повороте темнота обрывается. По полу тянется полоса света, яркая, словно яичный желток. И Мила оказывается перед круглой ареной, зажатая трибунами с обеих сторон. Такое знакомое место! И внутри у неё всё трепещет от глупой надежды.

Выход!

Мила несётся вперёд – прямо туда, к двери, через которую вошла...

Вот только её больше нет. Нет. Там только занавеси, только проходы, только очередное разветвление коридоров, которых раньше здесь не было. Не было!

Мила отступает на шаг. Волоски на руках встают дыбом.

Отсюда нет выхода...

И когда ей кажется, что хуже уже просто не может быть, по залу катится хорошо знакомая теперь песня.

«Бряк-да-бряк...»

Весёлые детские голоса доносятся будто издалека, из-за нескольких слоёв пыльных занавесей и череды коридоров. Но у Милы всё равно подламываются колени. Она отступает на шаг. Это ведь просто не может быть правдой...

Мила срывается с места и несётся прочь от отвратительных звуков. Но мерзкое многоголосье только усиливается, гремит уже прямо перед ней. Мила меняет направление, бежит напролом, расталкивая занавеси. Но чем отчаяннее пытается сбежать от песни, тем ближе та становится.

Впереди вспыхивает знакомый золотистый свет. И Мила застывает. На круглом столе, накрытом розово-зелёной скатертью, стоит музыкальный ларец – чуть меньше прошлого. Крошечные деревянные скоморохи бьют в бубны и барабаны, обступив ленточную карусель.

На Милу накатывает дурнота. Коридор сужается, пол уходит из-под ног, будто палуба летучего корабля.

«Нет-нет-нет, – молит она, зажимая уши. – Четвёртое правило – не слушай Их песен!»

И она, чёрт возьми, не собирается! Шаря руками по воздуху и теряя равновесие в этой безумной качке, Мила добирается до стола и со всей дури захлопывает крышку ларца.

Песня обрывается на полуслове. На комнату обрушивается тяжелая, почти осязаемая тишина. Колени Милы подкашиваются, и она оседает на пол – слава Крипте, теперь неподвижный.

Ларец молчит. Мила обессиленно закрывает глаза. Впервые за эту безумную ночь ей кажется, что она сделала хоть что-то правильно. Она устало откидывается назад, упираясь затылком в ножку стола – точь-в-точь как делал Петя недавно.

Петя... Смешно. Не было никакого Пети. И кукольного вертепа на Базарной площади тоже никогда не было. Это морок, паскудная нечестивая шутка!

«Первое правило, – холодным звоном отзывается в голове голос пестуньи Славицы, – не выходи на улицу после полуночи!»

Но именно там она сейчас и находилась, верно? На чёртовой улице. Милу обдурила балаганная нечисть в первую же Потешную ночь, которую она проводит вне приютских стен. И, возможно, последнюю.

* * *

Раньше в эту ночь пестунья Славица собирала у очага в танцевальном зале всех девочек в картонных масках – воспитанниц Медведевской колыбели. Каждый год к ним приходили юные ведьмы из хороших семей, обычно кто-нибудь из Медведевых – Лиса или Забава, и их женский круг. Красивые, в расписных сарафанах, венцах и кокошниках и совсем без масок, конечно. Они рассказывали истории, чтобы никто не уснул до утра. Разные: когда страшные, когда весёлые, их были десятки – этих историй, и обычно они не повторялись. Кроме одной. И из всех вещей на свете Мила умудрилась забыть именно про неё. Ту, из которой все они узнали, что Потешную ночь сперва называли иначе.

Милу передёргивает от представшего перед внутренним взором образа: длинная тень в скоморошьем колпаке... Петрушкина ночь.

Она легонько бьётся затылком о ножку стола. Считалось, что Петрушка – балаганная нечисть – был первой тварью, от которой предки очистили Крипту сотни лет назад. Но, как твердила Славица, волшба не бросает своих детей, даже таких неудачных. Никого. Никогда. Раз в год она требует с жителей плату за сладкий покой: обереги теряют силу, горожане слабеют, а нечисть заполняет город, потому что уж так повелось, таковы были правила.

«Потому что у волшбы есть цена» – об этом им всем тоже вдалбливали с самого детства.

Странное плавное движение Мила замечает лишь краем глаза, но оно мгновенно вырывает её из размышлений. Коридор озаряет сизое сияние, в проёме показывается знакомый голубой огонёк. Потом ещё один. И ещё.

У Милы внутри всё обрывается.

Они вплывают в комнату бесшумно, неторопливо. Снова.

Она бросается прочь, а когда оглядывается, видит сотни блуждающих огоньков, лениво плывущих за ней.

Из темноты снова доносится тяжёлая поступь и далёкий звон бубенцов.

Старый лыковый шкаф, забитый балаганным хламом, – паршивое укрытие, но выбора нет. Мила втискивается внутрь. Мимо проходит что-то огромное, смердящее гнилью, но и в этот раз тварь её не находит. Шаги и звон затихают.

Мила сидит, сжавшись в кромешном мраке, и пытается осознать самое страшное: происходящая здесь чертовщина собирается повторяться. По кругу.

Она должна найти выход.

Выбравшись из затхлого шкафа, она принимается обыскивать один коридор за другим, цепляясь за любую надежду на спасение.

Но так ничего и не находит... Вернее, обнаружить удаётся многое: огромный зал с ржавыми решётками и свисающими с потолка цепями, перевёрнутый вверх дном коридор с растущими из пола лампами, даже зеркальный лабиринт, в который Мила не рискует соваться. Но только не выход.

От голода урчит живот, от бесконечной ходьбы ломит спину. Ощущая себя абсолютно несчастной, Мила ныряет в очередную задрапированную занавесками арку. Заставив пламя на кончиках пальцев гореть ярче, она сразу жалеет об этом. Это грёбаная кукольная мастерская. Из темноты, бликуя в слабом огне, таращатся десятки нарисованных глаз. Руки у Милы начинают дрожать, а вместе с ними и свет. Он трепещет, и от этого расписные кукольные лица будто кривляются.

– Где ты?

Она застывает на месте.

– Милоли-и-ка-а, – напевает Петрушка.

Его голос совсем не похож на жуткое сипение сгорбленного монстра в колпаке. Он юный и бархатистый, отчего становится только хуже...

– Ты кое-что забыла.

У Милы кровь стынет в жилах.

«Второе правило, – твердит она про себя, – не заговаривай с Ними». А ноги уже сами собой несут её к рейчатым стеллажам. Куклы – большие и маленькие, – подвешенные за шею, словно висельники, привечают её неподвижными улыбками, гротескно широкими и счастливыми. От выбеленных лиц с ярко-красными кругами румянца внутри всё переворачивается. Огонёк на пальцах мерцает и гаснет.

Из коридора доносится скрип сапог.

– Ты прячешься? О, как это мило!

Зал озаряет холодный свет. Мила отшатывается и налетает на что-то спиной. Опустив руки, натыкается на чьи-то пальцы – неподвижные и ледяные. Едва не взвизгнув, тут же убеждает себя: кукла, просто кукла.

– Мы можем ещё поиграть, если хочешь. – Петрушкин, нет, Петин беззаботный голос раздаётся совсем рядом. – Но только чур не умирать, ладно?

Она вжимается в ряд плотно-висящих позади марионеток и задерживает дыхание. Сквозь рейки следит за лучом сигнального фонаря и тенью на занавесях: графичные локоны, стоячий воротник кафтана... но никакого колпака с бубенцами.

– Если Тварь поймает тебя, то съест до потрошков, оставит только кожу и волосы! – весело продолжает Петя, будто это какая-то удачная шутка. – Но я их сохраню. Сделаю куклам новый камзол и парик...

Прикосновения кукольных одёжек к шее вдруг начинают жечь хуже раскалённых углей. И Мила впивается зубами в губу. Её сейчас стошнит.

– Тварь глухой и полуслепой. Он просыпается вместе с блуждающими огоньками, они его поводыри. Их притягивает движение, так что... Играла в «Замри или умри»? Это я придумал! – Он заливисто хохочет. Смех у него высокий и какой-то безумный. – Песни из ларца разжижают мозги, но ты первей сойдёшь с ума, а не умрёшь.

Петя поворачивается спиной к её укрытию, и в луче фонаря видна игра бликов на его золотистом затылке.

Мила боится вдохнуть.

А Петя нарочито поучительно добавляет:

– И не оставайся надолго в темноте. Если не хочешь столкнуться еще с кем-нибудь.

То, что он делает дальше, заставляет её вовсе оцепенеть.

– Держи свой фонарь. – Он с глухим стуком ставит его на пол. – Будет здорово, если поживёшь ещё немного!

С этими словами Петя уходит. А Мила только и может, что бессмысленно пялиться перед собой.

Какого чёрта?

Из коридора снова доносится тихое знакомое бренчание музыкального ларца. Мила обречённо закрывает глаза.

Этот проклятый цикл начинается снова.

* * *

Иногда ей кажется, будто между ними проходят считанные минуты. А иногда – что целая вечность. Кажется, что она вот-вот найдёт выход. А в другой миг – что сходит с ума. В очередном коридоре Мила жует сухую травинку, выдернутую прямо из соломенного чучела, только чтобы хоть чем-нибудь занять пустой желудок. Этот чёртов Балаган по-настоящему бесконечен. Она невероятно устала, она раздвигает портьеры и оказывается в...

В саду.

Мила неверяще глядит по сторонам, ступая на мощённую камнем извилистую дорожку городского сада. Здесь так умиротворяюще тихо... только едва слышится плеск воды и шелест листвы. Дорожка петляет между низкими холмами, узкими речушками, горбатыми мостиками и каменными беседками, испещрёнными сияющей вязью заговоров. Голубоватый свет фонарей разливается по саду. Мила бредёт вглубь и вдруг чувствует запах пряностей и тёплого хлеба. Желудок болезненно сводит, – ох, как же она голодна! Сквозь кусты аленьких цветочков виднеется длинный, накрытый самобранной скатертью стол.

Он ломится от еды!

Румяные пироги с рыбой, мясом, с грибами, дымящийся гусь, лебедь, миски с рассыпчатой кашей, ватрушки, орехи в меду... Во рту скапливается слюна, когда Мила, словно заговорённая, идёт к столу. Кувшины густого сбитня и ягодного морса.

Она хватает первый попавшийся пирог. А затем... Квашеная капуста, сладкий мёд... горячий сок стекает по подбородку и пальцам, но Мила не может остановиться. Только когда живот скручивает резкой болью, а грудь словно стягивает обручем от бочки, она с трудом выпрямляется. И вдруг слышит за спиной знакомый голос:

– Эй, красавица...

Мила вздрагивает так сильно, что задевает столешницу, стаканы и блюда громко и обречённо звенят. Медленно обернувшись, она встречает его. Чернобородый Ивар Медведев неторопливо идёт к ней, ласково улыбаясь. А глаза злые-презлые. Мила пятится и вдруг чувствует, как спины касаются длинные и тяжёлые косы. «Не может быть...» – только и успевает подумать Мила, прежде чем споткнуться и упасть, больно ударившись затылком. Когда темнота отступает, она чувствует странно-ровную и твёрдую гладь под собой. Она озирается. Тело прошибает ледяной пот. Мила лежит прямо на праздничном столе среди блюд и кубков. Живот разрывает болью, воздуха не хватает.

Ивар сидит напротив с салфеткой, заткнутой за воротник. Он медленно постукивает ножом о вилку и, не сводя с Милы голодного взгляда, выдыхает:

– Какая красота...

Где-то очень далеко, словно с другого конца города, доносится крик: «Проснись!»

Ивар наклоняется, заносит вилку, и Мила истошно кричит...

– Проснись!

Она распахивает глаза, поперхнувшись воздухом. И кашляет-кашляет-кашляет – сильно, мокро. Изо рта вылетают брызги, на языке появляется привкус тухлятины.

Она... в купели. Мила лежит прямо в ней среди ряски и трясины, насквозь промокшая, опутанная тонкими склизкими водорослями. Одна из них впивается в живот, другая – в грудь, третья обёрнута вокруг головы. Мила в ужасе принимается сдирать их с себя, и они сохнут, трескаются и рассыпаются в труху прямо под пальцами.

«Какого чёрта?!»

Над ней стоит Петрушка и с ленивой улыбкой наблюдает за происходящим.

– Шестое правило, кстати... – вдруг говорит он с насмешкой, – звучит как «не смей спать в Потешную ночь».

Мила вскакивает и бросается прочь, хлюпая сапогами по залитому полу. А вслед ей летит заливистый хохот:

– Дух-полуночник чуть тебя не сожрал!.. Так что не за что!

* * *

Ларец. Первые голубоватые огоньки. Укрытие. Тяжёлая поступь, звон бубенцов и темнота. И не-спать-не-спать-не-спать.

Постепенно к Миле приходит странное чувство – что-то между усталостью и покорностью. Она теряет счёт времени, комнатам и коридорам, способная думать лишь о том, как продержаться в промежутке между первыми звуками из ларца и неизбежным появлением Твари.

Грохнув крышкой очередного проклятого артефакта, Мила сворачивает в темноту, не дожидаясь огоньков. Возвращаться в прежнее укрытие бессмысленно. Луч фонаря скользит по подмосткам, наводящим на мысли о кулачных боях, и натыкается на огромный плетёный короб в дальнем конце. Мила бросается к нему, как вдруг со всего маха в неё кто-то влетает из-за поворота.

Воздух со свистом выходит из лёгких.

Петя улыбается так, словно невероятно рад её видеть. Мила пятится. Сигнальный свет делает его лицо мертвецки-бледным на фоне сгустившейся темноты.

– Вот ты где! – Он резко подаётся вперёд.

И кажется абсолютно безумным.

Мила срывается с места.

– Эй, ну куда же ты? – летит в спину.

В следующий миг золотистый канат, выпустив занавесь, бросается ей под ноги. Визг обжигает горло, но Мила успевает перепрыгнуть ожившую подвязь. Позади раздаётся радостный хохот, а другая верёвка стискивает щиколотки.

Мила не успевает ничего сделать...

Удар об пол оказывается таким сильным, что перед глазами у Милы вспыхивают красные искры.

– Как скучно, – комментирует Петя.

И от капризных нот в его голосе всё трепещет внутри. Перевернувшись на спину, Мила вскидывает руку. Петрушка приближается ленивой пружинистой походкой и криво улыбается. Волшба несётся кровотоком к кончикам её пальцев, ладони немеют. Сердце стучит быстро-быстро. И... Петя бросается на неё раньше, чем заговор успевает окончательно оформиться в голове. Ногти впиваются в запястья, входят так глубоко, что Мила вскрикивает.

В нос ударяет запах пороха и жжёной бумаги.

«Так пахнут хлопушки...» – приходит совершенно не к месту мысль.

Петя цокает.

– Нет-нет-нет, Милолика! – И обиженно дует губы, отводя в сторону её руки. – Это моя ночь.

Да, его. Нечисти, не колдунов.

– Моя! – шипит он вдруг уже совсем не обиженно и не весело. – Всего одна в году... Разве это справедливо? Потешно? Такое жалкое существование...

Она не дослушивает, возвращая самообладание, вероятно, на чистом упрямстве. Мила бьёт его коленом в живот, перекатывается и вскакивает на ноги, сразу бросаясь к фонарю.

– Это отвратительно! – летит вслед резкий крик. Миле чудится в нём отчаяние, но в следующий миг голос снова звучит по-детски капризно: – Обидно и абсолютно не весело!

Занавеси коридора принимаются неистово скручиваться. Удлиняясь, они тянутся, словно щупальца, рыщут по полу.

– Но не то чтобы незаслуженно, – бормочет она, уворачиваясь от полотнищ. – Ты же жуткая нечистивая тварь.

Всё вокруг вдруг замирает: и канаты, и портьеры, и сама Мила. Она бросает на Петрушку непонимающий взгляд. Его лицо изменилось, оно больше не капризное, не насмешливое и не весёлое. Оно абсолютно пустое.

– Жуткая нечистивая тварь, – повторяет Петя, глядя на Милу без всякого выражения, и у неё внутри всё переворачивается.

Из коридора будто выкачали весь воздух и звуки, пропало даже бряканье цепей. Мила невольно отступает.

Петя больше не улыбается, лишь смотрит молча и долго. Так долго, что у Милы печёт глаза. Она не выдерживает и первой моргает. И стоит только ей это сделать, как Петрушкино лицо оказывается прямо перед её собственным.

Визг застревает в горле. Чужие пальцы стискивают подбородок, вгоняя ногти глубоко в кожу. Мила инстинктивно дёргается. Петрушка запрокидывает её голову, наклоняясь так низко, что они утыкаются друг в друга носами. Его дыхание пахнет дымом – и одного этого открытия достаточно, чтобы всё тело оцепенело. Петрушка-Петя-нечисть так близко, что у неё пылает лицо и одновременно с этим кровь стынет в жилах. Дыхание щекочет щёки. Миле стыдно, мерзко, любопытно и до одури страшно. Она не может даже отшатнуться.

А потом Петрушка подаётся вперёд. В тело словно впиваются сотни иголок, когда Мила чувствует давление чужих губ на своих. Он шипит ей прямо в лицо:

– Я покажу тебе жуткую нечистивую тварь.

Мила чувствует, как он улыбается, и от этого земля уходит из-под ног. Она не может пошевелиться, будто заговорённая. И только смотрит-смотрит-смотрит, как Петрушкины чёрные радужки пожирают белки, как сереет и истончается кожа вокруг глаз, являя узловатые разветвления розовых и жёлтых вен. Как что-то сухо трещит и стрекочет у него под кожей.

Он широко открывает рот, словно огромный щелкунчик. Переплетение десятков голосов зарождается глубоко в глотке.

Милу трясёт.

Из Петрушкиного рта выскальзывает ярко-красный язык, слизывает слёзы безмолвного ужаса, катящиеся у неё по щекам. И в этот миг в голове у Мила наконец что-то щёлкает. Она призывает столько волшбы, сколько может. Мерзкая тварь отлетает в дальний конец коридора, с громким хрустом врезаясь в подмостки. Сотни блуждающих огоньков кидаются к нему, каким-то лишь чудом не задевая Милу. А когда Петрушка медленно поднимается, в нём не остаётся ничего человеческого. Скомороший трёхрогий колпак растёт прямо из его головы, руки вытягиваются так сильно, что костяшки пальцев волочатся по земле. Тварь невероятно худая, одежда висит мешком. А рот... рот открыт так широко, что нижняя челюсть болтается на уровне живота.

От яростного выброса волшбы у Милы идёт носом кровь, ноги подкашиваются. Одного вида монстра достаточно, чтобы мозг бесконечно крутил одну мысль: «Сейчас я умру».

Тварь распрямляется, челюсть колышется от каждого движения. Из глотки доносится хоровое неразборчивое бормотание. Но он не нападает.

Потому что Мила стоит в темноте.

«Глухой и полуслепой... – Подсказка всплывает в памяти. – Играла когда-нибудь в „Замри или умри“?»

Она застывает, не помня себя от ужаса, и смотрит, как монстр озирается по сторонам. И даже не понимает, в какой момент начинает молиться – предкам, Крипте, волшбе...

А он медленно идёт вперёд. Ей требуется почти вся её выдержка, чтобы не заорать, когда длиннопалые, костлявые руки проскальзывают в миллиметре от её сапог.

– Я тебя чую! – шипит Тварь.

Мила до крови впивается зубами в щёку. И мысленно благодарит всё на свете за то, что от её волшбы вокруг ещё долго будет вонять кислой сладостью прелой травы и сырой земли, перебивая её собственный запах.

Тварь замирает, а вместе с ним и сердце у Милы в груди. Он склоняет голову набок, прислушивается... А затем уходит, исчезая за поворотом.

Милы тихо и облегчённо плачет.

Но мнимое затишье не длится долго.

Из темноты снова доносится бренчание музыкального ларца.

И Миле хочется орать.

* * *

Она становится невнимательной. Она не может ворожить, после встречи с проклятым перекидышем-Петрушкой даже сотворить самый простенький наговор не получается. Ей хочется есть, ей хочется спать, ей хочется... чтобы всё это уже наконец закончилось.

Прячась в укрытиях, Мила всё чаще возвращается мыслями в приют. Что было бы, если бы она не сбежала?

Пестуньи всегда говорили, что порядок делает человека счастливым. Что всем нужны правила, что послушание – величайшая добродетель. Что каждому заранее уготовано своё место, и кто противится судьбе – неизбежно проигрывает.

Когда-то Мила им верила: старалась, никогда не перечила, её даже ставили всем в пример – умница, рукодельница, покладистая. Только неусидчивая, но то был единственный порок. Пестуньи обожали её. А потом она вернулась с инициации...

И всё ужасно изменилось.

«Что, оно того стоило?» Кажется, будто голос пестуньи Славицы звучит наяву.

Ноги и руки сделались тяжёлыми, словно свинец, во рту застрял мерзкий привкус голода. Собственный разум время от времени вытворяет странные вещи: очередной коридор вдруг оборачивается приютскими стенами – длинная белизна сменяет выцветшие занавеси, проступают ровные ряды кроватей, чудится запах мыла и мокрого дерева...

Мила подскакивает со скамьи. Она почти задремала! Чёрт возьми!

Вокруг тихо, даже чересчур, над головой тускло сияет лампа с красным плафоном. Под кожей зудит странное предчувствие. Оно заставляет Милу подняться и убраться прочь. Становится легче, стоит только свернуть за угол. Мила вертит головой, желая заранее отыскать музыкальный ларец и пытаясь избавиться от сонливости. Ей не удаётся ни первое, ни второе.

То, что фонарь остался под скамьёй, Мила понимает не сразу. Лишь когда, поднырнув под особенно пёстрой занавесью, обнаруживает себя в глухом, вязком мраке.

Она застывает на месте, машинально сжимая и разжимая опустевшую ладонь. А затем падает на четвереньки и ползёт назад, пробирается под портьерой, но... Сердце ухает вниз. У неё не получилось вернуться назад. Когда она снова стоит, распрямившись, то не видит совсем ничего. Только черноту – густую и словно вязкую.

А потом в нос вдруг ударяет запах гнили. И прежде чем Мила успевает сообразить, что к чему, острая боль прошивает бедро. Она кричит. В ушах звенит от треска ткани и собственного вопля – что-то впивается в ногу и движется вверх, вспарывая кожу и разрывая подол сарафана. Мила дёргается, вслепую шаря руками, но пальцы хватают лишь пустоту. Нога немеет. Накатывает дурнота от усиливающегося смрада тины и разлагающегося мяса. Мила дёргается снова, но тело не слушается.

А в следующий миг перед глазами вспыхивают звёзды, когда десятки острых мелких ножичков вонзаются в плечо. Её едят. Это челюсти!

О Крипта...

Яркий свет вспыхивает так неожиданно и сильно, что бьёт по глазам. Мила закрывает лицо, слыша невыносимо высокий визгливый рёв. И ей хочется зажать уши тоже. Она оседает на пол.

Всё тело пульсирует болью, истекает кровью, но... что бы это ни было, что бы ни жрало Милу так самозабвенно, оно отступило.

– Милолика-Милолика...

Она резко вскидывает голову и щурится на белёсый свет сигнального фонаря. Его, высоко подняв над головой, держит Петрушка. И его лицо кажется пепельным.

– Бери, – говорит он, протягивая фонарь. – Я прогнал её, но она вернётся, если будешь шляться по темноте.

«Кто?» – проносится в голове, и, наверное, она озвучивает эту мысль, потому что Петрушка снисходительно отвечает:

– Мара. Тобой закусила мара, и, скорее всего, она приведёт подружек.

И, вдруг повеселев, добавляет:

– Повезло, что не успела посмотреть ей в глаза, а то была бы мертва. Бери фонарь, я сказал.

Он подходит ближе, и у Милы не осталось сил, даже чтобы отвести взгляд. Поэтому она остаётся почти неподвижной и когда проклятая балаганная нечисть обхватывает её запястье, и когда вкладывает в ладонь ручку фонаря, и когда заставляет сжать пальцы, стискивая их своими.

Ей хочется помыться.

– Третье правило помнишь? – Он отступает и снова раскачивается вправо-влево. – Пространство меняется, появляется другая нечисть, ты же не думала, что здесь только мы с Тварью?

Он снова говорит о Твари в третьем лице, но Мила слишком слаба, чтобы думать об этом. Петрушка продолжает болтать. Ей невыносимо смотреть на то, каким беззаботным и безобидным он сейчас выглядит. Она отворачивается, но отогнать мысли о том, что он только что сделал, не получается. Почему он опять её спас?

Превозмогая жгучую боль в бедре и плече, Мила поднимается. Ей нужно убраться отсюда подальше. Ткань сарафана побагровела в тех местах, где мара вгрызалась в плоть.

Мила пятится, сжимая фонарную ручку. Петрушка умолкает.

Она разворачивается и ковыляет прочь, чувствуя чужой взгляд между лопаток.

Не выдержав, у самого поворота она оглядывается.

Петя так и стоит посреди коридора, куда теперь едва дотягивается сигнальный луч. Тёмные глаза бликуют в полумраке, а на губах играет слабая сочувствующая улыбка.

И совершенно неискренняя.

Мила сворачивает в ближайший проход.

Больше она не выпускает из рук сигнальный фонарь. Прижимает его локтем к боку, даже когда перевязывает плечо и бедро полосами, оторванными от нижней юбки. Получается кое-как, но всё же лучше, чем ничего. Раны ноют не переставая. Иногда Мила осторожно касается их кончиками пальцев, пытаясь призвать волшбу, и та отзывается слабым покалыванием. Кровь сворачивается быстрее, боль притупляется, но на большее сил не хватает. За крошечное исцеление приходится платить тёмными пятнами в глазах и носовыми кровотечениями. И всё равно Мила не останавливается ни на минуту. Ларец... не спать... Тварь... огни... Шатаясь по Балагану на последнем издыхании, она всё думает о прошлом, практически снова живёт в нём.

Машинально захлопнув крышку очередного музыкального ларца, Мила прокручивает в голове болезненное прощание с пестуньей Славицей перед побегом. Столько всего она ей тогда наговорила...

Что-то не так.

Мила замирает. Понять, в чём дело, получается не сразу – разум слишком затуманен усталостью, болью и голодом, но всё же...

Песня.

Песня не оборвалась.

Мила оборачивается на ларец – он закрыт. Но музыка всё ещё играет! Мелодия стала тише, но не пропала. Мила бросается к проклятому ларцу, позабыв о боли и истощении и обо всём на свете. Но звук исходит не оттуда. Она непонимающе хмурится и несколько мгновений просто стоит, раздумывая, уж не чокнулась ли наконец.

Она заставляет себя сдвинуться с места и идёт на звук почти машинально. В крошечной комнатке на другом конце коридора обнаруживается ещё один ларец. Такой же. Милу ведёт в сторону, и она почти падает рядом с ним на колени. Ей плохо...

Рука сама собой находит резную крышку, и Мила с силой захлопывает её. И стонет от облегчения, когда комнату вмиг наполняет тишина.

«Бряк-да-бряк» – едва слышное ехидное пение вновь касается ушей.

И у Милы дыбом встают волоски на руках.

Мелодия доносится теперь с другой стороны.

Нет...

Колени подкашиваются на каждом шагу, когда она плетётся на звук, потому что бежать уже просто не может. Фонарь тяжелеет с каждой минутой, пол то и дело уходит из-под ног. Как там Петрушка сказал? «Песни из ларца разжижают мозги»? Когда это было? Неделю назад? Было ли вообще? Тканевые перегородки коридора начинают угрожающе раскачиваться, и Мила пытается заставить себя двигаться быстрее. Но не может.

Она всё же находит его. Третий ларец стоит в углу под грубо сколоченной лестницей, прямо на полу. Если бы не проклятая песня, Мила бы его никогда не заметила. Она падает на колени, но долго не может попасть по крышке рукой – всё тело будто чужое, не слушается.

Наконец, ей удаётся захлопнуть его.

Но музыка не обрывается.

Мила тупо пялится на ларец. Не двигается – может, мгновение, может, целую вечность. И дёргается, лишь когда сиплый смех наполняет коридор. Она вскидывает голову, озирается. И по коже ползут мурашки, стоит ей осознать, что это смеется она сама.

Мила поднимается на ноги из последних сил. Тащится на хрипящий звук песни, запинаясь на каждом шагу. Фонарь раскачивается в руке, а вместе с ним и коридор.

Милу рвёт. Но она не останавливается.

* * *

Арена.

Она не знает, как вообще здесь очутилась, когда? Как много времени прошло?

Она стоит прямо перед ареной, освещает её дрожащим светом.

Откуда-то снизу, из-под деревянных трибун справа, доносится чёртова песня.

А Мила совсем не чувствует ног.

* * *

Она на четвереньках, как неподобающе... унизительно. Она ползёт вперёд, куда? Слышит нарастающий гул какой-то мелодии и... что это за скрежет? Она оборачивается и видит, что волочит за собой сигнальный фонарь. Белёсый луч беспорядочно метается, выхватывая столбы, скамьи, витые шнуры подхватов. Каждый вдох даётся с таким трудом, словно грудную клетку стянули железными обручами.

Ларец. Ларец?

Он стоит под трибуной – совсем близко, только руку протянуть... И Мила протягивает. Но зачем?

Её рвёт. Отвратительно, она не успевает даже убрать руку. Теперь от неё будет ужасно пахнуть, пестунья Славица будет разочарована, а Мила не из тех, кто её разочаровывает.

Пальцы касаются крышки, но дрожат так сильно, что то и дело соскальзывают. Мила не понимает, что делает, но закрывает ларец. Фонарь выскальзывает и с противным дребезжанием катится по полу.

Локти у Милы подламываются, и она падает.

* * *

Сначала кажется, будто музыка всё ещё играет. Но вскоре призрачную мелодию сменяет звон в ушах. Мила чувствует спиной холод пола, затем различает металлическое бренчание цепей... и распахивает глаза. Зря. Перед глазами пляшут чёрные пятна, но, к сожалению, они не ослепляют её целиком. С нарастающим отчаяньем Мила понимает, что она всё ещё в Балагане. Она лежит под трибунами, лицом прямо к арене. И есть ещё кое-что.

Мила задерживает дыхание.

Тварь.

Он стоит у дальнего края арены среди россыпи опилок и разноцветных конфетти. Огромный сгорбленный монстр почти касается пола длинными руками, а голова обессилено лежит на груди.

Мила не двигается, и Тварь тоже.

Что с ним такое?

Жуткие огоньки лениво плывут над ареной, заливая всё вокруг блёклой синевой. А потом один за другим они начинают гаснуть.

Тварь вздрагивает всем телом и вдруг ревёт – так неожиданно, что Мила невольно дёргается. Её тут же прошибает холодный пот: сейчас огоньки понесутся к ней, найдут, выдадут...

Этого не происходит. Голубое свечение вскоре совсем перестаёт озарять арену.

Тварь снова перекручивает, внутри у него что-то ломается с сухим хрустом. И Мила невольно морщится от одного этого звука.

Петрушка скулит. Позвоночник выгибается дугой. Миле хочется отвернуться, но она почему-то продолжает смотреть. Отвратительное зрелище. Через несколько мучительно долгих минут на месте Твари остаётся лежать человек. Петя. Он не шевелится. И Мила даже успевает подумать: «А что, если он умер...»

Но это, конечно, не так.

Петя протяжно вздыхает, тяжело переворачивается на спину и замирает, устремив взгляд под своды Балагана. Мила отрешённо смотрит на него, думая о том, что он выглядит почти так же плохо, как она сама: сизое осунувшееся лицо, слипшиеся от пота волосы и тяжёлое, свистящее дыхание.

– Я знаю, что ты здесь. – Его голос ломкий и тихий.

И всё равно он заставляет её вздрогнуть всем телом.

– Тварь чуял тебя. А я слышу, как стучат твои зубы.

Он поворачивает голову набок, и они встречаются взглядами – оба растянувшиеся на полу: он на арене, она под зрительской трибуной.

Мила облизывает губы, они отдают металлом на вкус.

– Это больно? – Она сама не знает, почему это спрашивает.

– Щекотно, – буркает Петя.

И Миле ужасно не по себе от того, насколько человечным он кажется. Лежит там, почти неподвижно, и дышит так тяжело. Она сама не замечает, как поднимается на ноги. Её слегка ведёт в сторону, но она упрямо движется к арене. Опилки тихо хрустят под подошвами. Петя молча следит за ней.

– Почему ты меня спас? – спрашивает Мила, усаживаясь на край арены.

Перед глазами всё кружится-кружится-кружится...

Петя отвечает не сразу.

– Потому что мара тебя сожрала бы.

– Не любишь делиться?

Он фыркает.

– Почему эта ночь всё не заканчивается? – шепчет Мила.

– А чего ты вдруг разболталась? – Он пытается приподняться на локтях, но с глухим стуком падает обратно. – Раньше носилась как угорелая.

– Ты пытался убить меня, – бесцветным голосом напоминает она.

– И что, по-твоему, изменилось?

– Ну, – она на миг поджимает губы, – «носиться» больше я не могу. Я умираю.

В его глазах мелькает что-то неразборчивое. Горечь? Впрочем, она так же быстро исчезает.

Петя криво усмехается:

– А давай!

– Что «давай»?

– Утолим твоё предсмертное любопытство. Предлагаю игру. Один мой ответ в обмен на один твой. И я первый. Идёт?

Мила кивает, не задумываясь. Выболтать у него, как отсюда выбраться, – единственное, что ей остаётся.

– Почему ты отрезала волосы? – Вопрос не был тем, который она ожидала, но её всё равно.

– Я выросла в казённой колыбели, – бормочет она. – В приюте. И после выпуска мы... нам полагается отплатить службой его благодетелям...

Она прикрывает глаза и быстро, почти захлёбываясь словами, рассказывает остальное. Про одного из родственников Медведевых, который после её инициации повадился караулить в коридорах и подворотнях, про тихий шёпот приятельниц, слышавших, будто он требовал у пестуний отдать Милу именно ему в услужение. Он был такой жуткий, такой странный, этот Ивар Медведев, она не понимала, чего он хочет, но что бы это ни было...

Мила отрезала волосы, и он отстал.

– Потому что это уродство, – подводит итог она. – Кощунство. Насмешка над заветами предков и просто позор.

Петя просто кивает.

– Как ты оказалась на улице? В такую-то ночь.

Мила поджимает губы, окидывая его недовольным взглядом.

– Мой ответ в обмен на твой, разве не такие были правила?

– Ах да, ты же так любишь правила, – беззлобно поддразнивает он. – Это из-за часов. Ночь не заканчивается, потому что ты не видишь время.

Она хмурится, и Петя закатывает глаза.

– «Время существует для тех, кто его замечает». Я забрал твои часы, и, пока ты за ним не следишь, оно стоит на месте. О, не надо так смотреть на меня, не я это придумал!

Мила резко выпрямляется.

– Что значит не ты?

– О, можешь не верить, но я не горю желанием гоняться за тобой. Или сводить с ума, удерживать взаперти. Не я выдумал эти глупые правила, Милолика.

– А кто?! – рявкает она.

Мила нервничает, потому что всё это – именно это – кажется, наконец, чем-то очень важным. Но Петрушка ехидно улыбается, напоминает о правилах игры и задаёт следующий вопрос – про побег. Мила нехотя отвечает, чувствуя, как в груди с каждым словом разрастается холодная пустота:

– Раз приют содержат Медведевы, считается, они вправе распоряжаться нашей жизнью. Выпускниц быстро выдают замуж, потому что дети – те же будущие слуги. Чем больше, тем лучше. Я отрезала волосы, стала порченой, и Медведевы перестали мной заниматься. Но пестуньи всё равно нашли мне жениха, очевидно, под чьим-то влиянием... Это был псарь, жестокий и дряхлый. Слуга из дома того самого человека, что пытался... пытался...

Она так и не находит слов, она их и не знает. Елозит, уставившись на валяющийся под трибуной светильник.

– Я убежала, потому что была в отчаянии, – облизнув губы, выговаривает она. – И куда мне возвращаться? В...

– ...Клетку? – заканчивает он одновременно с ней.

Их взгляды пересекаются, и Петрушка кривит губы в совсем невесёлой усмешке:

– Ну тогда ты поймёшь и меня...

И его вдруг словно прорывает. Он рассказывает о древних-предревних временах и скоморохах, что смели петь о том, о чём другие молчали; о частушках, высмеивающих жирующие семьи подземного города; о том, как за это на них объявили охоту, обозвали нечистью, а потом превратили в неё по-настоящему. О порче, о вечном сне, о единственной ночи в году, когда ему позволено просыпаться.

– Но даже этого им было недостаточно, – с горечью шипит Петрушка. – Даже её я вынужден делить с Тварью. Страдать.

Мила не сводит с него глаз, видит каждое выражение, что с невероятной скоростью появляются и исчезают на красивом лице. Замечает, как внимательно он сам следит за ней, на ходу выбирает, какие слова могут подействовать сильнее. Он явно играет, он – балаганная нечисть, а Мила не совсем ещё сошла с ума. И всё же, несмотря на всё это, ей всё равно... его жаль.

– Все эти правила, – глухо продолжает он – они ограничивают тебя и одновременно заставляют действовать меня. Вынуждают делать то, чего я не хочу. – Он косится на ларец. – Балаган – клетка для нас обоих. И он пытается тебя убить.

Мила вздрагивает:

– Но почему?!

Петрушка медлит, разглядывая её со странным выражением, прежде чем осторожно протянуть:

– Чтобы ты не смогла, не дай предки, меня освободить.

Что?

Мила резко поднимается, но не успевает ничего сказать – по шатру уже расползается знакомый хор голосов.

Нет! Она больше не выдержит!

А взгляд уже сам собою мечется по арене в поисках ларца, но находит лишь Петрушку. Тот лишь насмешливо вскидывает брови: «Об этом я и говорил».

* * *

Когда очередной ларец разлетается вдребезги, Мила больше не ищет укрытия: нет, лишь неподвижно смотрит, как Тварь бродит по коридорам, и срывается с места, когда тот начинает корчиться, путаясь в тяжёлых занавесях. Петя, появившийся на его месте, выглядит ещё хуже прежнего. Видно, не ей одной становится всё сложнее соблюдать проклятые правила. Он поднимает голову и криво улыбается:

– Продолжим?

– Ты сказал, что Балаган хочет избавиться от меня, потому что я могу тебя освободить, – выпаливает она. – Что это ещё значит?

Он смотрит на неё с откровенным снисхождением, когда говорит:

– Что ты можешь меня освободить.

Мила срывает кожицу с нижней губы, сверля взглядом узор занавеси над его головой.

– С чего бы мне это делать? – наконец спрашивает она, хотя едва ли его ответ что-то изменит.

Петя медленно поднимается на ноги.

– Потому что ты сама знаешь, каково это – жить в клетке?

Он подходит, но не так непозволительно близко, как прежде, и заглядывает Миле прямо в глаза:

– Пойми же, Крипте нет дела до таких, как мы.

Мила хмурится, открывая рот, но он не даёт ей вставить ни слова.

– Я просто... я так устал, Мила.

Что-то болезненно сжимается у неё в груди.

«Он нечисть, – упрямо напоминает себе Мила. – Он скажет что угодно, лишь бы выбраться».

А она сама разве не сделает так же?

По коридору снова разливается музыка. И Милу трясёт.

– Я хочу, чтобы всё это кончилось, – шепчет она, на миг зажмурившись.

– Я знаю, – говорит Петрушка. – Я тоже.

Он чем-то шуршит, и она открывает глаза. Видит, как Петрушка вытягивает из кармана часы. Сердце пропускает удар. Накрутив цепочку на палец, он заставляет циферблат раскачиваться перед её носом.

– Я верну их, – быстро говорит он, нервно облизнув губы. – И буду держать Тварь, с ларцами помочь не могу, уж прости. Пока ты смотришь на циферблат, время будет идти. Потешная ночь закончится в полдень, и ты выйдешь из Балагана живой. Но взамен... ты возьмёшь меня с собой.

Музыка становится громче, но Мила её почти не слышит. Петрушкины глаза сияют настоящей надеждой, и весь он выглядит таким искренним... Но она не должна ему верить!

Мила кивает.

Петрушка широко улыбается.

– Тебе стоит поторопиться, – довольно бормочет он, сунув ей в руки часы.

Мила машинально стискивает корпус. А потом несётся на поиски музыкального ларца.

* * *

Что ж, они работали. Стрелки двигались, пока Мила смотрела на них, но так мучительно медленно...

Петрушка находит её в полумраке коридора, когда она в очередной раз гипнотизирует циферблат.

– Вот.

Мила нехотя поднимает глаза. На раскрытой Петиной ладони лежит... Она едва давит нервный смешок. Маленький скомороший бубенчик – круглый, почерневший от времени, с глубокой трещиной, рассекающей корпус. Он кажется таким старым, будто пролежал здесь сотни лет.

– Твоя часть сделки. – Петя поджимает губы. – Когда Потешная ночь закончится, он должен быть у тебя.

Его рука мелко подрагивает. Стоит пальцам Милы сомкнуться на холодном металле, как Петрушка болезненно морщится.

– О... – Она отдёргивает руку.

Ох, что же она делает?

Петя раздражённо дёргает верхней губой.

– Бери!

Мила мешкает, но в итоге всё равно подчиняется. И Петрушкино лицо в тот миг сводит странная судорога. Он отводит глаза и не говорит больше ни слова, а вскоре и вовсе спешно уходит. Мила глядит ему вслед, тщетно пытается заглушить мысли о том, что никто не заслужил такой жизни. Даже вертлявая и лживая балаганная нечисть. А затем переводит взгляд на бубенчик, лежавший на её раскрытой ладони. Что он такое? Она подносит его к самому уху и с опаской пробует потрясти, но бубенчик не издаёт ни звука. Маленький, сломанный и бесполезный...

У Милы отчего-то ноет в груди.

Она заставляет себя вернуться к часам. Стрелка уже сдвинулась к трём.

Безумные балаганные циклы становятся всё реже. Мила не выпускает из виду циферблат ни пока ищет укрытие, ни пока разбивает музыкальные ларцы. И чем дальше короткая стрелка отползает от полуночи, тем явно слабее становятся и Петя, и Тварь, и, кажется, само это место. Воздух дрожит, как в горячем мареве, коридоры обрываются внезапными тупиками, занавеси сжимаются гармошкой, а вместо музыки всё чаще слышится треск падающих балок.

Шатёр... разваливался.

Петя находит её у арены, когда часы показывают без трёх минут полдень. И выглядит он совсем худо: сипит, с трудом держится на ногах, а когда опускается на ступеньку трибуны, лицо идёт рябью – будто Тварь вот-вот прорвётся наружу.

– Я сдерживаю его, – хрипло огрызается он на невысказанный вопрос.

У Милы в горле встаёт острый ком. И она только кивает, машинально стискивая старый бубенчик в кармане. Тот лежит прямо там, рядом с украденными ярмарочными безделушками...

Петя морщится, и она тут же разжимает пальцы.

Пол под ногами начинает сильно дрожать.

«Вот и всё», – проносится в голове.

Шатёр принимается ходит ходуном, где-то совсем рядом с оглушительным грохотом рушится деревянная галерея.

Мила поднимается на ноги, Петрушка вторит её движению. И оба они молча несутся вперёд, уворачиваясь от падающих декораций и трибун, от свертывающихся полотнищ... Мила движется ловко и быстро, тогда как Петя спотыкается едва не на каждом шагу. Он совсем слаб, он еле переставляет ноги. Мила чувствует на себе его всё более тревожный взгляд, но сама почти не отрывается от часов.

Осталось меньше минуты.

Жуткий треск заставляет вскинуть голову. Свод Балагана угрожающе прогибается и опадает рваными лоскутами, грозя похоронить под собой их обоих. И Петю едва не придавливает. Мила неверяще таращится в прореху в куполе, на глаза наворачиваются слёзы. Сквозь неё пробивается сумеречный полумрак подземного города. Сердце Милы заходится в бешеном ритме, когда в рассеивающейся дымке тумана проступают силуэты высоких домов.

Тканевые стены шатра тоже трещат по швам. В одной из дыр угадываются очертания торговых рядов. У Милы перехватывает дыхание, и она бросается к Базарной площади, не помня себя от радости...

Что-то резко дёргает её назад. И она едва не падает, чудом удержав равновесие.

Петрушка.

Он вцепился мёртвой хваткой ей в руку, ту самую, в которой часы. И его сжатые пальцы то вытягиваются и сереют, то снова возвращаются в человеческие вид. Петрушка стонет, и его ногти, на миг обернувшиеся когтями, протыкают рукав сорочки, впиваясь в кожу. Мила ошарашенно глядит на него: он перекидывается в Тварь и обратно за доли секунды. Это похоже на мерцание фонаря.

Он падает на колени и утягивает её за собой. Мила в панике оглядывается на Базарную площадь... Прореха в занавеси начинает затягиваться прямо на глазах! Но... но до полудня оставались считанные секунды! Милу прошибает холодный пот. Часы!

Она больше не смотрит на часы.

– Время идёт вспять! – хрипит Петрушка. – Порча... пытается... помешать!

Мила хочет посмотреть на циферблат, но Петя крепко удерживает её руку. Часы болтаются между ними.

– Что ты делаешь?! – в ужасе кричит она, озираясь по сторонам.

Балаган вырастает обратно, исцеляя сам себя в считанные секунды.

– Я... – шипит Петрушка сквозь зубы, – не могу... это... Тварь...

Его лицо снова меняется, на мгновение Мила оказывается один на один с Тварью. Он исчезает, и измученный юноша молча сверлит её своими чёрными глазами. И не отпускает. Не отпускает! И снова перекидывается. Она падает рядом с ним на колени, едва соображая, что творит. Мгновение – и перед ней белокурый парень. Ещё одно – и жуткая Тварь.

Губы дрожат, когда она пытается расцепить его пальцы.

– Отпусти, – молит она. – Пожалуйста, пожалуйста, отпусти!

По залу растекается знакомая мелодия ларца. Нет!

Нет... Она не позволит!

Совсем, верно, обезумев от отчаянья, Мила вдруг делает то, что поражает их обоих... Она подаётся вперёд и мимолётно касается губами Петрушкиного лба. Он замирает. Всё замирает. На одно короткое мгновение исчезает и Балаган, и Потешная ночь, и страх, и Тварь – остаётся лишь неподдельное изумление в чёрных глазах, которое Мила, наверное, запомнит на всю жизнь. Она судорожно выдыхает, чувствуя, как разжимаются его пальцы.

И едва не утыкается в циферблат носом в следующий же миг. Три... Две...

Где-то высоко над ними начинают бить городские башенные часы. Петя вздрагивает от каждого удара.

Мила поднимается на ноги. В глазах у неё стоят слёзы, когда она выуживает из подола потемневший скомороший бубенчик. Один бесконечный миг смотрит на него – дрожащий вместе с ней, но не издающий ни звука. А потом шепчет обречённое:

– Прости!

И бросает его прямо под ноги ревущей в безумии Твари. Мгновение – и бубенчик и его хозяин исчезают среди вороха стремительно сворачивающихся полотнищ.

Милу трясёт. Башенные часы ударяют двенадцатый раз.

Полдень.

Остатки Балагана с громким хлопком исчезают, будто шатра никогда здесь и не было. В воздухе остаётся лишь запах пороха и дыма – так пахнут хлопушки.

Мила отрешённо опускает глаза на карманные часы, и только тогда слёзы проливаются, капая прямо на циферблат.

Секундная стрелка невозмутимо продолжает отсчитывать время.

* * *

– Почему она его не спасла?!

Малина Лисова снисходительно оглядела сиротку, от волнения заламывавшую руки у очага. В зале сделалось душно и жарко.

– Он лживая нечистая тварь, – медовым голосом напомнила Лисова. – Мила бы погубила полгорода.

Другая девчушка обняла себя руками, тихо спросив:

– Так это всё? Конец?

– О! Не совсем, – протянула Малина. – Вы знали, что в полдень первыми на улицах появляются ягинцы? Подчищают следы... Милолику поймали. За кражи и, конечно, нарушение правил Потешной ночи. Её приговорили к изгнанию. И она стала Отверженной.

Лисова улыбнулась, а в зале повисла недобрая тишина. Только поленья в очаге мирно хрустели.

– Ну, вот такая история. – Малина разгладила подол сарафана. – О том, собственно, что не стоит идти против вековых правил.

– А по-моему, – встряла вдруг Ляля Котова, ещё одна нелюбимая Лисовой девица из общего женского круга, – больше похоже на то, что если уж и начал, то надо идти до конца.

Сиротки зашептались, а пестуньи одарили смутьянку недобрыми взглядами. Лисова открыла было рот для отповеди, но внезапно подала голос и Солнцева:

– Отверженные не живут долго. Без волшбы мы угасаем. И когда приходит смерть, никто не проводит изгнанника к предкам. Отверженные не могут упокоиться...

И Малина зашипела, но не сумела её остановить.:

– Они становятся нечистью, – отрезала Солнцева. – Так что эта история невероятно жес...

– Поучительная! – рявкнула Лисова и вновь повернулась к малышкам. – Да, Милолика Медведевская стала нечистью! Да ещё и после того, как спуталась с Петрушкой! Так что, надеюсь, когда повзрослеете, вам и в голову не придёт отрезать волосы. Уважайте наши правила! А то Петрушка каждую Потешную ночь рыщет по улицам, разыскивая свою бескосую предательницу-скоморошку. И кто знает, что случится, если однажды он услышит, что некая остриженная девица прячется в одном из криптских домов...

Лисова удовлетворённо оглядела притихших сироток, перебросила косу за спину и направилась к двери. Несколько старших девиц поднялись следом. Пестуньи принялись зажигать свечи, а девочки в масках зашевелились, зашушукались, но куда тише, чем прежде.

И только когда дверь начала закрываться, одна из малышек громко, но несмело спросила:

– А он... он всё-таки когда-нибудь её найдёт?

Никто не ответил. Только Солнцева, стоявшая на пороге, быстро обернулась, будто хотела что-то сказать, но в итоге лишь загадочно улыбнулась и мягко затворила за собой дверь.

А где-то далеко, за окнами приюта, раздался едва различимый, словно ехидный, звон скоморошьих бубенчиков.

Ксения Хан

Гвароса[3]

Рассказ по циклу «Дракон и Тигр»

В высотном здании «Трэйд Тауэр» на Каннаме, деловом районе Хансона[4], пятьдесят пять надземных этажей. Половина из них с окончанием рабочего дня затухает: нижние этажи, отведенные под частные офисы и коворкинги, переговорные комнаты и офисы хансонских компаний, спят. Но вторая половина, те офисы, что заняты международными фирмами, всегда светится. Электрический бело-голубой свет пронизывает огромные помещения конференц-залов и переговорок, опенспейсы ждут своих сотрудников даже ночью.

Кан Юнхо, молодой стажер КИТА, трет глаза и смотрит на настенные часы. Те показывают половину двенадцатого ночи. Время позднее, Юнхо устал и мечтает о чашке кофе. Хватит заливать в себя кофеин, это вредно для здоровья, придурок.

На самом деле он хочет вернуться в свою крохотную квартирку в кондоминиуме, добираться до которой уже поздно: Юнхо живет в Намьянджу, ехать туда надо на метро и автобусе, дорога занимает два часа десять минут. Но метро скоро закрывается, и он не успеет добраться даже до станции Доксо, чтобы пересесть на сто первый автобусный рейс.

Придется снова заночевать в офисе.

Юнхо тянется, чувствуя, как хрустит позвонок в затекшей спине. Кондиционеры морозят так, что кожа покрывается мурашками. Но хуже холода – только этот звук. Этот непрекращающийся, монотонный гул ламп. Забивается в уши, вибрирует где-то за глазными яблоками, ввинчивается в череп. Словно у дантиста. Тонкое, мерзкое сверло. Днем, в суете, его почти не замечаешь. Но ночью, в пустоте, этот звук пронизывает все тело. Лучше бы в офисе стояла полноценная тишина, а не ее больная, дребезжащая изнанка.

Хватит.

Юнхо поднимается. Кресло на колесиках откатывается с тихим скрипом, утонувшим в гудении. Юнхо не будет спать под эту пытку. Он найдет диванчик в комнате отдыха, свернется там, в темноте.

На стене у выхода из опенспейса он нащупывает пластиковую крышку щитка и с силой опускает все тумблеры вниз.

Щелк. Щелк. Щелк.

Мир тонет в оглушительной тишине. Звук исчезает так резко, что в ушах звенит. Гул сменяется вязким, давящим безмолвием. Собственное дыхание кажется неприлично громким. Я что, всегда так дышу? Огромные панорамные окна больше не отражают стерильный свет. Теперь они – порталы в другую реальность. Ночной Хансон. Неоновые вены и россыпи далеких огней. Офис превращается в царство теней. Столы, стулья, перегородки – всё теряет привычные очертания, становится угловатым, причудливым. Скелетом офисного чудовища.

В этой новой, бархатно-черной темноте Юнхо видит уголок света. Моргает, подслеповато щурится, чтобы убедиться, что ему не показалось.

В дальнем углу, в секторе менеджеров по развитию, горит свет. Настольная лампа? Нет, это монитор компьютера. Островок больного, фосфоресцирующего света в океане мрака. Этого не может быть. Я же все выключил. Все.

Сердце пропускает удар, а потом пускается вскачь, отстукивая тревожный ритм где-то в горле. Монитор повернут экраном к стене. Юнхо видит лишь его тыльную сторону и мягкое, пульсирующее сияние на бежевой поверхности стыка двух стен. Может, он подключен к отдельному источнику? К аварийному? Бред какой. Зачем менеджеру аварийное питание?

Юнхо идет к углу офиса. Мягкие офисные туфли тонут в ковролине, почти беззвучно. Но Юнхо кажется, что каждый шаг гулким эхом разносится по всему этажу. Он идет сквозь лабиринт черных столов, бросающих тени из-за огней ночного Хансона. Тени от них вытягиваются, корчатся. Смотрят на меня, фу. Холодный воздух сгущается, становится тяжелым, как вода. Волоски на руках встают дыбом. Юнхо не может объяснить это чувство. Первобытное, инстинктивное: не подходи туда. Забей, дурень.

Вот и стол. Бумаги сложены в аккуратную стопку. На краю – рамка с фотографией, в темноте не разглядеть. И компьютер тихо гудит. Сияние на стене неровное, слегка подрагивает. Будто там что-то движется. Любопытство, смешанное со страхом, – гремучая смесь. Глупости, я просто должен это выключить.

Юнхо обходит стол, тянет руку к кнопке питания на системном блоке. Но прежде чем палец касается пластика, его взгляд цепляется за отсветы на стене, и он почти против воли заглядывает за монитор.

На экране – заставка, но какая-то странная, самодельная. Трехмерная модель их офиса. Кто-то сделал 3D-визуализацию? Зачем? Виртуальная камера тошнотворно медленно плывет по знакомым рядам. Вот его стол, вот место коллеги Ли, вот переговорка...

Но все неправильное.

Столы на экране вытянуты и сплющены, будто их пропустили через пресс, сохранив при этом текстуру дерева. Стулья стоят на одной неестественно тонкой ножке, как грибы-поганки. Офисные перегородки изгибаются волнами, словно от жара. А в стене, там, где в реальности висит доска для маркеров, в виртуальной модели вплавлен шкаф для документов. Он наполовину утоплен в текстуру стены, как застрявшее в янтаре насекомое. На экране нет людей. Только это молчаливое, больное пространство.

Что за чертовщина?

Мыши на столе нет. Клавиатура отодвинута в сторону. Курсора на экране тоже не видно. Заставка просто живет своей жизнью, бесконечно проплывая по искаженному офису. Липкий, иррациональный страх начинает подниматься по позвоночнику Юнхо. Чья это больная шутка?

Он снова протягивает руку к системному блоку. Пальцы находят холодную круглую кнопку питания. Просто выключи это. Просто нажми и иди спать. Но пальцы замирают в сантиметре от пластика. Юнхо вдруг кажется, что если он нажмет, то произойдет что-то непоправимое. Будто это не кнопка выключения, а спусковой крючок.

Юнхо буквально заставляет себя. Собирает волю в кулак и резко давит на кнопку.

В тот момент, когда подушечка его пальца продавливает пластик, изображение на экране движется. Виртуальная камера срывается с места и с безумной скоростью несется по уродливому коридору, прямо на него. Тихое гудение системного блока вдруг нарастает, превращаясь в низкий, вибрирующий рев, который отдается в грудной клетке. Свет монитора вспыхивает, как стробоскоп.

Пол под ногами дрожит. Нет, он не дрожит – он исчезает. Юнхо чувствует тошнотворный сдвиг, словно его засасывает в экран, в ту самую искаженную реальность. Привычный офис распадается на помехи. В нос ударяет запах застарелой пыли и чего-то сладковатого, как застарелый цветочный освежитель.

Мир вокруг него собирается заново.

Он стоит на том же ковролине, но все вокруг... неправильное. Стены того же бежевого цвета, но они кажутся влажными и мягкими на вид, словно сделаны из застывшего теста. Потолочные панели выгнуты дугой, а лампы – те самые, что он только что выключил, – теперь висят безжизненными гроздьями. Некоторые неприятно мерцают, другие гудят включенные.

Юнхо делает шаг назад, отшатнувшись от стола, с которого все началось. Тот врос в пол тремя ножками, четвертый угол висит в воздухе. Компьютер на месте, но погас. Тишина давит, прерываемая лишь гудением нескольких ламп и этим... звуком.

Вдох...

Глубокий, медленный, словно работает огромный насос где-то под полом.

...Выдох.

Юнхо медленно поворачивается к тому месту, где только что было панорамное окно с видом на ночной Хансон. Глухая стена. Он подходит к ней, почти не веря своим глазам. Протягивает руку и касается поверхности. Стена на ощупь теплая и... податливая. Словно холодный, застывший пластилин. Он надавливает сильнее, и пальцы оставляют неглубокие вмятины, которые тут же начинают медленно, как живые, затягиваться. Это... не стена. Не настоящая.

Он отдергивает руку, будто обжегшись.

Дверь. Где дверь? Та, через которую Юнхо входил в опенспейс сегодня утром. Она должна быть слева, рядом с кабинками для телефонных звонков.

Юнхо резко разворачивается. Но там, где должен быть проем, – все та же бесшовная, мягкая на вид стена. Он подбегает, ощупывает ее, ищет стык, ручку, хоть какой-то намек на выход. Ничего. Шероховатая поверхность.

Вдох...

Звук кажется громче. Ближе.

...Выдох.

Спокойно. Это просто сон. Очень реалистичный сон. Я уснул прямо на рабочем месте, и мне снится эта дичь. Юнхо идет по рядам, мимо искаженной мебели. Проводит рукой по столешнице – на ощупь шершавой, как необработанная доска, хотя выглядит гладкой. В углу, где обычно стоит кулер, теперь из пола торчит только одинокий кран, из которого медленно, с вязким шлепком падает в лужицу на линолиуме густая, почти черная капля. Раз в десять секунд. Шлеп... шлеп...

Хочется приглядеться, лишь бы понять, что это просто черная вода, а не...

Юнхо заставляет себя двигаться дальше. Должен быть выход. В любом помещении есть выход. Его взгляд скользит по знакомому, но чужому пространству. Вот переговорная комната. Ее стеклянная стена теперь мутная, матовая, как запотевшее зеркало. Он дергает ручку. Заперто. Или, скорее, ручка – просто часть двери, вплавленная в нее, неподвижная. Он стучит по мутному стеклу. Звук получается глухим, ватным, словно Юнхо бьет по пачке бумаги. Никакого ответа.

Юнхо ускоряет шаг, почти переходя на бег, проносясь мимо уродливых столов и стульев-грибов. Он толкает стены, бьет по ним кулаком, но они лишь пружинят, поглощая звук и силу удара. Ни боли, ни синяков. Только вязкое, отчаянное чувство бессилия.

Вдох...

Теперь он уверен: звук идет из дальнего конца офиса. Оттуда, где сидит отдел кадров.

...Выдох.

Юнхо заставляет себя идти туда, на звук. Ноги тяжелеют с каждым шагом. Ковролин под ногами кажется вязким, засасывающим. Он проходит мимо офисного принтера, который сросся с полом, превратившись в бесформенный черный нарост.

И там, в самом конце помещения, где должна быть стена, отделяющая их от соседнего департамента, он видит дверь.

Простая деревянная дверь с облупившейся краской и круглой латунной ручкой. Она выглядит до смешного обыденной в этом кошмарном пространстве. Она не принадлежит этому месту. Она – единственное, что здесь кажется настоящим.

И из-за нее, из-за этой двери, доносится ровное, спокойное, бесконечное дыхание.

Юнхо отшатывается назад, спотыкаясь о кривую ножку стула. Руки сами собой поднимаются, словно он пытается заслониться от этой двери, от этого звука. Каждый вдох-выдох, кажется, колышет воздух в комнате, заставляя его вибрировать. Дыхание не злое, не агрессивное. Оно просто... есть. Спокойное, огромное, как океанский прибой. Только не в этом искривленном пространстве.

Нет. Нет, только не туда.

Юнхо разворачивается и снова бросается к стенам, колотя по ним ладонями. Должен быть другой способ. Должен. Он смотрит на искаженную мебель, ища что-то тяжелое, что-то, чем можно проломить податливую преграду. Но стулья вросли в пол. Столы причудливо изогнуты, поднять их невозможно. Бессмысленно.

Вдох...

Звук тянет его назад, как невидимая леска.

...Выдох.

Юнхо медленно оборачивается. Дверь никуда не делась. Она ждет его. Чужеродный элемент в его персональном аду. Проснись, дебил, ты спишь! Остаться здесь, в этой неправильной, больной копии офиса, медленно сходя с ума от капающей черноты и гудящих ламп... или пойти на звук? Узнать, что дышит за этой дверью?

Если это выход... Если это единственный выход...

Юнхо тянется к щеке, больно стискивает кожу на скуле. Ауч. Почему, квисин[5] меня забери, я не просыпаюсь?!

Он делает шаг. Потом еще один. Ковролин больше не кажется вязким, теперь под ногами твердо. Страх никуда не делся, он ледяным комком стоит в желудке, но поверх него нарастает холодная решимость, тонкая грань между отчаянием и усталостью. Юнхо уговаривает себя, что откроет дверь и проснется. Так обычно и происходит в кошмарах: ты резко пугаешься и просыпаешься. Так ведь?..

Юнхо подходит к двери и протягивает дрожащую руку к латунной ручке.

Она холодная, обжигающая. Первая реальная вещь в этом мире подделок.

Юнхо втягивает в легкие затхлый офисный воздух и поворачивает ручку. Раздается сухой, громкий щелчок, эхом прокатывающийся по всему помещению.

Дверь медленно, с протяжным, скрипучим стоном поддается. Юнхо трусливо зажмуривается.

В лицо ударяет волна сухого, холодного воздуха, пахнущего озоном и старыми книгами. Дыхание за дверью на миг затихает, а затем раздается прямо перед ним, оглушительное и близкое.

Вдох...

Словно кто-то.

Проводит шершавой ладонью.

По его скуле.

Юнхо решается открыть глаза.

Он стоит на пороге не комнаты, а огромного пустого зала чимчильбана, корейской бани. Знакомая обстановка, но абсолютно чужая. Высокие потолки тонут во мраке, стены и теплый пол выложены бледной плиткой, создают легкую рябь в глазах. Тусклый желтоватый свет льется от редких настенных светильников, предназначенных скорее для декора, чем для освещения.

Никого. Ни стопок сложенных оранжевых полотенец, ни разбросанных по полу подушек для сна. Только ряды одинаковых деревянных шкафчиков для одежды тянутся вдоль одной стены наискосок, – и все они плотно закрыты.

А дыхание... теперь Юнхо понимает, что это не дыхание. Это ритмичный, мощный гул, похожий на работу гигантской печи в традиционной парилке-каменке. Звук идет оттуда – из низкого круглого проема в дальней стене.

Воздух здесь плотный, очень теплый и влажный. Пахнет мокрым камнем, едва уловимой хлоркой и чем-то еще... слабым, но отчетливым запахом серы. Где-то в стороне, в моечном отделении, монотонно капает вода. Кап... кап... Эхо делает звук объемным, заполняющим все пространство.

В этот миг Юнхо чувствует что-то новое.

Взгляд.

На него смотрят. Не глазами, а всей этой пустотой, искаженной геометрией плитки, всей этой удушающей влажной теплотой. Каждый шкафчик, каждая тень в углу, кажется, следит за ним.

Место. За ним. Наблюдает.

Юнхо оборачивается. Искаженный офис все еще там, за его спиной, словно нелепая театральная декорация. Выбор прост: вернуться в корчащуюся агонию знакомо-незнакомого офиса или шагнуть в этот тихий, выжидающий кошмар.

Назад дороги нет.

Он делает шаг, переступая порог. Его офисная туфля скользит по влажной плитке, и он едва не падает.

В тот же миг старая деревянная дверь за его спиной с глухим, тяжелым стуком захлопывается сама собой.

Ритмичный гул печи резко обрывается.

Наступает мертвая тишина, нарушаемая лишь эхом последней упавшей капли.

В этой тишине, где-то в длинном ряду шкафчиков, раздается тихий, протяжный скрип.

Одна из сотен одинаковых деревянных дверец вдалеке медленно приоткрывается.

Скрип разносится по гулкому залу, впиваясь в мозг.

Юнхо замирает, превратившись в статую. Дыхание, которое он с трудом сдерживал, вырывается изо рта коротким паническим всхлипом. Каждый мускул в его теле натягивается до предела. Широко распахнутые глаза прикованы к медленно расширяющейся черной щели.

Дверца шкафчика открывается до конца и застывает, слегка покачиваясь.

Внутри... пусто. Почти. На голой металлической полке, прямо по центру, стоит рамка с фотографией. Юнхо не видит изображения, только ее темный силуэт, но знает: это рамка со стола с работающим монитором, которую он видел, но не сумел рассмотреть внимательнее. Не может быть. Невоз-можно.

Скрип.

Дальше по ряду открывается еще одна дверца. Так же медленно.

Скрип.

И еще одна.

Они открываются не хаотично, а по очереди, одна за другой, с выверенным жутким интервалом. Словно невидимый смотритель обходит свои владения, проверяя ячейки. Скрип... скрип... скрип... Звук ползет по ряду, приближаясь к тому месту, где стоит Юнхо.

Плитка под ногами, кажется, становится горячее. Воздух густеет, давит на барабанные перепонки. Запах серы усиливается, к нему примешивается что-то еще, что-то металлическое, как... как... запах свежей крови.

Юнхо пятится назад, отступая от надвигающегося ряда открывающихся ртов. Его взгляд мечется по залу в поисках укрытия. Другие ряды шкафчиков? Моечное отделение? Но звук капающей воды там прекратился. Теперь оттуда тянет почти могильным холодом.

Скрип.

Следующий шкафчик открылся уже совсем рядом. Юнхо не выдерживает. Он срывается с места и бежит. Не к захлопнувшейся двери, не в холодное моечное, а в единственное оставшееся место – к круглому темному зеву парилки, откуда еще недавно исходил гул.

Он ныряет в низкий проем, почти падая на колени.

Внутри – обжигающий, сухой жар и абсолютная, непроглядная тьма. Пахнет раскаленными камнями и вековой пылью. Юнхо на ощупь делает несколько шагов вглубь, спотыкаясь о что-то мягкое на полу, и замирает, прислушиваясь.

Снаружи, в большом зале, раздается оглушительный удар.

ХЛОП!

Словно сотня деревянных ладоней ударила разом – все дверцы шкафчиков захлопнулись.

И в наступившей после этого удара вязкой тишине, прямо за спиной Юнхо, в темноте парилки, раздается тихий, шуршащий звук.

Будто кто-то, сидящий в углу, медленно поднимается на ноги, осыпая на пол песок и мелкие камни.

Несмотря на удушающий жар, по спине Юнхо пробегает мороз. Его мозг отказывается обрабатывать звук, пытаясь найти ему логическое объяснение. Осыпалась штукатурка? Упал камень? Но нет. Этот звук был целенаправленным. Звук веса, переносимого с одного места на другое. Звук пробуждения.

Шорох сменяется другим звуком. Медленным, тяжелым шарканьем. По глиняному полу тащат мешок, набитый щебнем. С каждым этим движением жар в парилке, кажется, концентрируется, становится плотнее, обретает цель. Он исходит из того угла, откуда доносится звук.

Юнхо инстинктивно пятится, пока его спина не упирается в изогнутую, шершавую стену парилки. Стена горячая, почти обжигает сквозь тонкую рубашку. Он в ловушке.

Шарканье прекращается.

Тишина звенит в ушах, смешиваясь с оглушительным стуком его собственного сердца. Оно слушает. Меня. Юнхо знает – оно слушает его сбившееся, паническое дыхание. Ждет.

Я должен видеть. Я должен знать, что это.

Эта проклятая мысль – единственное, что пробивается сквозь ледяную корку ужаса. Дрожащими, непослушными пальцами Юнхо лезет в карман брюк, нащупывая холодный, гладкий прямоугольник телефона, о котором в суматохе совсем забыл. Каждое движение, шорох ткани кажутся кощунственно громкими в этом молчании всего пространства.

Юнхо жмурится, словно это может сделать его невидимым, и чиркает пальцем по экрану, активируя фонарик.

Яркий луч света режет абсолютную тьму, выхватывая из нее фрагмент реальности.

Юнхо видит пол. Он усыпан толстым слоем серого пепла. И в этом пепле – след. Широкая, глубокая борозда, будто здесь протащили что-то невероятно тяжелое. След ведет из дальнего угла и обрывается прямо у границы светового пятна, в паре метров от ног Юнхо.

Сердце замирает. Юнхо медленно, с нечеловеческим усилием ведет луч фонарика вверх по следу.

Свет натыкается на... нечто. Не нога. Не лапа. Это массивный, почти бесформенный столп, состоящий из спекшейся, потрескавшейся глины, как древний горшок, переживший тысячелетие в земле. Но сквозь глубокие трещины, в которых угадывается сложный, почти геометрический узор, пробивается тусклое багровое свечение. Оно не горит, оно тлеет. Пульсирует. Медленно, в такт низкому, вибрирующему гулу, который Юнхо теперь не столько слышит, сколько ощущает всем телом.

И эта... глиняная колонна, эта опора неведомого существа медленно, с сухим скрипом и шорохом начинает поворачиваться в его сторону, прямо на свет.

Тлеющие трещины разгораются ярче.

Мозг Юнхо взрывается паникой. Это не животное, не человек, не механизм. Это что-то, для чего в человеческом языке не существует названия. Рефлексы срабатывают раньше, чем разум. Юнхо не кричит – на это не хватает воздуха. Он вжимается в горячую стену, его рука разжимается, и телефон, кувыркаясь в воздухе, падает на усыпанный пеплом пол.

Луч фонарика ударяет в потолок, на мгновение выхватывая из тьмы низкий, потрескавшийся свод, а затем гаснет.

В этой темноте звук становится осязаемым. Сухой треск, словно ломается огромная глиняная посудина, и низкий, вибрирующий гул, из-за которого закладывает уши. Оно двинулось. Оно идет к нему.

Юнхо не думает. Он швыряет себя вбок и назад, к спасительному проему парилки. Спотыкается, падает на четвереньки, обдирая ладони о шершавый пол, и выползает наружу, в главный зал чимчильбана. Здесь все так же тихо и пусто. Ряды закрытых шкафчиков следят за ним, как молчаливые свидетели.

Позади, из темного зева парилки, доносится скрежет. Что-то массивное с трудом протискивается через узкий проход.

Беги. Давай же, ну!

Юнхо вскакивает на ноги и несется через зал, его туфли скользят по влажной плитке. Дверь, через которую он вошел, теперь всосалась в стену. Единственный путь – моечное отделение, откуда все еще тянет холодом.

Он влетает туда и замирает на секунду.

Никаких душевых леек. Никаких кранов. Из стен торчат обрубки ржавых труб, с которых медленно капает черная, маслянистая жидкость. В центре зала, там, где должен быть слив, зияет дыра размером с канализационный люк. Стены напротив... нет.

Вместо кафеля – грубый, бетонный спуск, уходящий вниз, в темноту. Пандус. Как на подземной парковке.

Запах хлорки и серы сменяется запахом холодной пыли, застарелого бензина и гнили.

Из главного зала доносится оглушительный треск – существо выбралось из парилки, и его вес, должно быть, проламывает плиточный пол.

Юнхо, не раздумывая, бросается вниз по пандусу, в темноту.

Он бежит вслепую, выставив руки вперед. Спуск кажется бесконечным и неестественно крутым. Наконец его ноги нащупывают ровную поверхность. Он на парковке.

Где-то вверху с отвратительным гудением загорается одна длинная люминесцентная лампа. Она мигает, бросая на стены и пол дерганые, нервные тени, ползущие от фигуры Юнхо. Потом еще одна, дальше. Болезненный, зеленоватый свет заливает огромное, уходящее вдаль пространство.

Это действительно парковка офисного здания. Но не та, которую Юнхо знает. Бетонные колонны стоят под невозможными углами, некоторые опасно наклонены, словно вот-вот рухнут. Потолок кое-где провис так низко, что, кажется, можно дотянуться до него рукой. Разметка на полу выцвела и потрескалась, образуя странные, похожие на руны узоры.

И машины... Десятки машин, покрытых таким толстым слоем пыли, что похожи на серые саркофаги. Старые модели из восьмидесятых и девяностых: угловатые Hyundai Pony, похожие на коробки Daewoo LeMans. У всех спущены шины, превратившиеся в лохмотья резины. Некоторые стоят без стекол, с пустыми, темными глазницами окон.

Тишина. Только мерное гудение ламп и собственное рваное дыхание Юнхо, которое клубится белым паром в холодном воздухе.

Он в безопасности? Он оторвался?

Юнхо прижимается спиной к холодной пыльной колонне, пытаясь унять дрожь. Он медленно переводит дух, вслушиваясь.

С пандуса раздается знакомый, леденящий душу звук.

Ш-ш-шарх.

Оно не отстало. Оно спускается сюда. В огромном гулком пространстве парковки этот звук отражается от сотен поверхностей, создавая иллюзию, что идет отовсюду сразу.

Паника – плохой советчик. Она лишает воли, заставляет тело действовать на чистых инстинктах. Прячься. Беги. Замри.

Юнхо бежит.

Он несется между рядами пыльных автомобилей-призраков. Бледноватый свет мигающих ламп создает стробоскопический эффект, превращая его бег в дерганый, панический танец. Шаркающий скрежет за спиной становится все громче, ближе. Он отражается от кривых бетонных стен, множится, окружает его.

Юнхо резко сворачивает за угол, проскальзывая в узкий проход между двумя просевшими седанами. Он забивается в тень, прижимается к холодному металлу, задерживает дыхание, превращаясь в слух.

Ш-ш-шарх.

Звук проплывает мимо, удаляясь вглубь парковки. Оно его не заметило. Или делает вид, что не заметило.

Сердце колотится в горле, Юнхо тошнит. Нужно укрытие. Что-то более надежное, чем тень. Его взгляд цепляется за старый Hyundai Grandeur неподалеку. Одна из его задних дверей слегка приоткрыта.

Не думая, Юнхо бросается к машине. Ржавая петля протестующе скрипит, когда он тянет дверь на себя и ныряет внутрь, на заднее сиденье. Резко дергает дверь, и та с глухим хлопком закрывается, погружая его в тишину и полумрак.

Звук снаружи приглушается, становится далеким и нереальным.

Юнхо откидывается на сиденье, обитое потрескавшимся, пахнущим тленом велюром. Воздух в салоне спертый, тяжелый. Через покрытое толстым слоем грязи стекло едва пробивается болезненный свет ламп. На мгновение, всего на одно мгновение, Юнхо чувствует себя в безопасности.

Он переводит дух. И замечает, что на переднем пассажирском сиденье что-то лежит. Небольшой кожаный портфель, рассохшийся от времени. Любопытство, странное и неуместное в его положении, заставляет его протянуть руку.

Замки портфеля рассыпаются в рыжую пыль от одного прикосновения. Юнхо откидывает крышку.

Внутри – несколько пожелтевших документов и толстый ежедневник в черном переплете. На первой странице каллиграфическим почерком выведено имя: Ким Минсу. И дата: 1988.

Юнхо листает страницы. Сначала – обычные рабочие записи. Встречи, отчеты, планы. Но чем дальше, тем более сбивчивым и убористым становится почерк. Записи начинают расползаться по странице, игнорируя строки.

«Снова ночевал в офисе. Лампы гудят. Не могу уснуть».

«Чувствую, как стены давят. Они мягкие на ощупь. Или это я схожу с ума?»

«Сегодня мне приснилась баня под офисом. Там не было воды. Только жар и шкафчики. Они на меня смотрели».

Пальцы Юнхо дрожат. Он читает бред сумасшедшего, который с пугающей точностью описывает его собственный кошмар. Он пролистывает к концу. Страницы исписаны одним и тем же словом, нацарапанным с такой силой, что ручка прорвала бумагу.

«Дышит... дышит... дышит... дышит...»

А на последней странице – всего одна фраза, выведенная аккуратно, словно в момент просветления.

«Оно не охотится. Оно ждет, когда я стану им».

В этот момент снаружи раздается громкий скрежет металла по бетону. Очень близко. Юнхо инстинктивно вжимается в сиденье, заглядывая в заляпанное боковое зеркало.

В искаженном, мутном отражении он видит его. Часть его.

Массивная глиняная конечность, усеянная тлеющими трещинами, медленно скребет по бетонной колонне в нескольких метрах от машины, оставляя на ней глубокие, дымящиеся борозды. Оно не ищет его. Оно просто обходит свою территорию. Ждет.

Ледяной пот стекает по виску Юнхо. Ежедневник в его руках кажется раскаленным. «Стены давят... приснилась баня... дышит...» Бред сумасшедшего. Больного, перегоревшего на работе клерка, который сошел с ума в этом же здании много лет назад. Но почему этот бред так пугающе похож на то, что происходит с Юнхо сейчас?

Мысли путаются. Мозг, измученный страхом и усталостью, отказывается строить логические цепочки. Он видит лишь одно: там, снаружи, бродит нечто смертельно опасное. А Юнхо заперт в этой пыльной консервной банке.

Неожиданно глиняная конечность замирает, а затем с сухим треском втягивается обратно во мрак, из которого появилась. Шаркающий звук начинает удаляться, затихая в глубине парковки.

Это шанс.

Юнхо не знает, куда оно ушло и надолго ли, но другого шанса может не быть. Его взгляд лихорадочно сканирует пространство за лобовым стеклом. И он видит ее. Тускло светящуюся табличку в дальнем конце парковки.

비상구 (Аварийный выход)

А рядом – темный прямоугольник двери лифта.

Надежда, хрупкая и отчаянная, вспыхивает в груди. Он не будет здесь ждать, пока тварь вернется.

Юнхо осторожно, боясь издать даже малейший скрип, нажимает на ручку двери. Та поддается с глухим щелчком. Он замирает, прислушиваясь. Тишина. Только мерное гудение ламп.

Он выскальзывает из машины и, пригнувшись, несется между рядами автомобилей, используя их как прикрытие. Каждый шорох, каждый камешек под подошвой его туфли кажется оглушительным. Он крадется, быстро, как тень, перебегая от одной колонны к другой.

Вот и стена. Дверь лифта выглядит древней. Поцарапанная металлическая поверхность, пластиковая кнопка вызова, пожелтевшая от времени. Никаких индикаторов, показывающих, где сейчас кабина. Он нажимает на кнопку.

Ничего. Ни звука, ни света.

Сердце ухает в желудок. Сломан. Конечно, он сломан, чего еще было ожидать в этом проклятом месте? Юнхо в отчаянии бьет по кнопке еще раз, и еще.

Вдруг где-то глубоко в шахте раздается глухой удар, а затем – скрипучий, натужный гул тросов. Лифт приходит в движение.

Юнхо прижимается спиной к стене, вглядываясь в темноту парковки. Пока тихо. Ему кажется, что прошла целая вечность, прежде чем над дверью вспыхивает тусклая лампочка и створки со скрежетом начинают разъезжаться.

Он заскакивает в кабину еще до того, как они полностью открылись, и яростно жмет на первую попавшуюся кнопку с номером этажа. «42». Его этаж. Двери так же медленно, мучительно начинают закрываться.

Из глубины парковки снова доносится тот самый шаркающий звук. Но теперь он быстрый, яростный и стремительно приближается.

Юнхо смотрит в сужающуюся щель между створками. В дальнем конце прохода в свете ламп появляется силуэт. Огромный, бесформенный, занимающий все пространство от пола до потолка. Тлеющие багровые огни в его глубине разгораются, как злобные глаза.

Оно увидело Юнхо.

Щель уже не больше ладони. Юнхо видит, как глиняный отросток, похожий на корявый таран, отделяется от основной массы и летит прямо на него.

Дзынь!

Створки закрываются за мгновение до удара. По ту сторону раздается оглушительный грохот – кусок твари врезался в дверь. Кабину лифта трясет, лампочка под потолком мигает и гаснет, погружая Юнхо в кромешную тьму.

Но он в безопасности. Лифт с натужным воем медленно ползет вверх.

Юнхо съезжает по стене на пол, дрожа всем телом. Он прижимает к груди найденный ежедневник – единственную почти реальную вещь в этом кошмаре.

Его окружают темнота, скрип и мерное покачивание кабины лифта. Он закрывает глаза, пытаясь убедить себя, что все закончилось.

Лифт останавливается. Мягкий звонок прибытия звучит неуместно мирно. Двери со скрипом открываются.

Свет. Не мертвенно-зеленый, как на парковке, а теплый, ламповый, желтоватый.

Юнхо поднимается на ноги и осторожно выходит из лифта.

Это не его этаж.

Он стоит в офисе, но совершенно другом. Никаких опенспейсов и стеклянных перегородок. Длинный коридор, застеленный вытертым коричневым линолеумом. Стены обшиты темными деревянными панелями. В воздухе висит густой запах старой бумаги, табачного дыма и дешевого одеколона.

Это... Это офис из прошлого? Из 1988 года.

Вдоль коридора тянутся двери с табличками: «Бухгалтерия», «Отдел планирования». Все они приоткрыты. Юнхо заглядывает в одну из них.

Внутри – идеальный порядок. На столах стоят громоздкие бежевые компьютеры с выпуклыми экранами, дисковые телефоны, печатные машинки. На вешалке висит пиджак. Из пепельницы на краю стола вьется тонкая струйка дыма, словно сигарету только что затушили.

Но людей нет. Нигде.

Здесь нет гнетущего ужаса искаженного офиса или парковки. Вместо него – тихая, тревожная неправильность. Ощущение застывшего момента. Музей, в котором неживые экспонаты притворяются живыми.

Юнхо идет по коридору, и его шаги гулко отдаются в тишине. Его тянет к последней двери в конце коридора. На ней нет таблички.

Он толкает дверь и входит. Это комната отдыха. Небольшой диванчик, стол, несколько стульев. И вся дальняя стена от пола до потолка увешана листами бумаги.

Юнхо подходит ближе. Это не документы.

Это сотни записок, написанных разными почерками. Некоторые выведены аккуратно, некоторые – нацарапаны в спешке. Он начинает читать.

«Я не могу уйти домой. Проект не закончен».

«Снова видел во сне баню. Она зовет меня».

«Я не чувствую рук. Я слишком устал».

«Сегодня я дотронулся до стены, и она была теплой. Она дышит».

«Моя семья... я помню, что она у меня есть, но не могу вспомнить их лиц».

Записка за запиской, год за годом, десятилетие за десятилетием. Они рассказывают одну и ту же историю. Историю людей, отдавших себя работе без остатка. Людей, которые забыли, как уходить домой. Которые начали видеть сны о бане, чувствовать дыхание стен и в итоге остались здесь навсегда.

Юнхо отступает от стены, и его взгляд падает на ежедневник Ким Минсу, который он все еще сжимает в руке. Теперь он понимает. Это не бред. Это хроника. Предупреждение.

Он – не первый. И тварь на парковке... это не монстр. Это коллективное тело и разум всех тех, кто оставил эти записки. Существо, сотканное из их переутомления, их отчаяния, их гваросы.

И теперь оно знает, где Юнхо. Оно чувствует его усталость. И придет за ним, чтобы добавить его записку на эту стену.

Внезапно теплый ламповый свет в комнате начинает мерцать. А из коридора, от шахты лифта, доносится знакомый, леденящий душу звук.

Ш-ш-шарх.

Оно нашло способ подняться.

Ш-ш-шарх.

Звук больше не раздается украдкой где-то вдалеке. Он идет в открытую, наполняя узкий коридор вибрацией. Лампы на потолке мигают все чаще, бросая на стены дерганые, рваные тени. Теплый желтый свет сменяется холодным, трупным сиянием, и на мгновение Юнхо видит, как деревянные панели на стенах покрываются сеткой глубоких трещин, из которых сочится что-то темное и вязкое.

Он в ловушке. Бежать некуда. Коридор в проеме двери комнаты отдыха вытянулся и превратился в темный, бесконечный туннель. Дверь лифта исчезла, вплавившись в стену.

Существо появляется в дальнем конце коридора.

Оно медленно, неумолимо заполняет собой пространство. Теперь Юнхо видит его целиком. Это бесформенная, колышущаяся масса из спекшейся глины, пепла и чего-то еще... В его теле, как уродливые вены, проступают обрывки ржавой арматуры, оплавленные провода и осколки потрескавшегося офисного пластика. В его глубине, словно души утопленников, тлеют сотни багровых огней.

Гвароса. Воплощенная усталость целого здания.

Оно останавливается в нескольких метрах от входа в комнату отдыха, где замер Юнхо. Оно не смотрит на него – у него нет глаз. Оно чувствует его. Своей коллективной, измученной душой.

Тишина. Даже лампы перестают мигать, застыв в мертвенном свете.

И затем из самой сердцевины существа, из его гудящего, тлеющего нутра, рождается голос. Хор. Сотни шепчущих, безжизненных голосов, сливающихся в один монотонный гул, похожий на звук тех самых офисных ламп.

«Устал...» «...отчет нужно сдать до утра...» «...еще одна чашка кофе...» «...пора домой... а где мой дом?..» «...просто... уснуть...»

Шепот проникает прямо в Юнхо. Рождается в голове, смешиваясь с его собственными мыслями. Юнхо чувствует их тоску, их сожаления, их бесконечное, как конвейерная лента, выгорание.

Он ощущает, как его собственная усталость откликается на этот зов. Ноги становятся свинцовыми. Веки тяжелеют. Желание бороться, бежать, кричать – все это тает, сменяясь апатичным, безразличным спокойствием. А зачем? Зачем бежать? Чтобы снова сесть в метро, снова ехать два часа десять минут, чтобы поспать несколько часов в крохотной квартирке и снова вернуться сюда? В этот или в другой такой же офис?

Какой в этом смысл?

Из тела Гваросы медленно, словно нехотя, отделяется несколько глиняных отростков. Тонкие, почти изящные. Они тянутся к Юнхо, не угрожая, а приглашая. Как руки, предлагающие объятие.

Один из отростков касается его плеча.

Юнхо не чувствует боли или давления. Он чувствует, как сквозь него проходит волна чужой вековой усталости. Он видит образы: мужчина в костюме-тройке засыпает лицом в печатной машинке. Девушка в очках с толстыми линзами плачет над стопкой бумаг под светом настольной лампы. Тот самый Ким Минсу, который пишет в своем ежедневнике: «Оно ждет, когда я стану им».

Колени подгибаются. Юнхо медленно оседает на пол. Сопротивление почти ослабло. Это. Так. Просто. Просто закрыть глаза и стать частью этого... покоя. Вечного, измотанного покоя.

Глиняные отростки обвивают Юнхо, заключая в теплый пыльный кокон. Шепот в голове становится громче, настойчивее, слаще.

«...останься с нами...» «...здесь не нужно никуда спешить...» «...отдыхай...»

Он уже почти сдался. Глаза закрываются. Дыхание становится ровным и глубоким. Еще секунда, и его сознание растворится в этом коллективном сне.

В этот последний момент, на самой границе забвения, в его мозгу вспыхивает мысль. Абсурдная. Мелкая. Эгоистичная. Мысль, которой нет места в этом храме самопожертвования во имя работы.

«Черт, я же не заплатил за интернет. Завтра отключат».

Эта мысль острая, как иголка, и до смешного реальная. За ней, цепляясь одна за другую, лезут другие. О том, что надо бы забрать кроссовки из ремонта. О том, что он обещал позвонить матери. О том, что его любимый сериал про зомби выходит в следующую пятницу и он не может его пропустить.

О жизни. О его дурацкой, маленькой, утомительной, но его жизни за пределами этих стен.

И эта жизнь, этот ворох мелких бытовых забот, отравляет Гваросу.

Существо содрогается, словно от удара током. Хор голосов в голове Юнхо захлебывается, сменяясь единым, полным боли и непонимания воплем. Глиняные отростки, которые только что нежно обнимали тело Юнхо, с треском отламываются и рассыпаются в прах.

Тепло сменяется обжигающим холодом.

Юнхо резко открывает глаза. Существо корчится, отшатывается от него, как от прокаженного. Его тлеющие огни мечутся в панике. Оно не понимает. В его мире, сотканном из дедлайнов и переработок, нет места мыслям об оплате интернета, звонке маме, недосмотренном сериале... Эта связь с реальностью для него – немыслимая, чужеродная ересь.

Мир вокруг трещит по швам.

Офис 1988 года начинает распадаться. Деревянные панели на стенах осыпаются, обнажая голый бетон. Столы и стулья проваливаются сквозь пол, как в воду. Стена с записками вспыхивает и сгорает за секунду, оставляя после себя лишь черный пепел, который кружится в воздухе.

Пол под ногами Юнхо исчезает. Он летит вниз, в слепящую, белую пустоту, а над ним, удаляясь, корчится в агонии огромное, распадающееся тело из глины и отчаяния.

Юнхо приходит в себя, лежа на холодном ковролине. В ушах – оглушительный, знакомый до тошноты гул.

Гул офисных ламп.

Юнхо резко садится. Он на своем этаже. В своем опенспейсе. За огромными панорамными окнами брезжит рассвет, окрашивая небо над Хансоном в грязно-серые и розовые тона. Его стол, его компьютер, его кресло – все на месте.

Сон? Просто чудовищно реалистичный кошмар, вызванный усталостью и кофе?

Юнхо смотрит на свои руки. Ладони в царапинах и серой пыли. Одежда помята и пахнет тленом и старой бумагой.

Нет. Не сон.

Он вскакивает на ноги. Ему не нужно больше никаких доказательств. Животный, первобытный страх подгоняет его. Он хватает свой рюкзак, не заботясь о том, чтобы собрать разбросанные по столу вещи.

Прочь. Отсюда. Немедленно.

Юнхо бежит мимо рядов спящих компьютеров, мимо кулера, мимо переговорных. Он не оглядывается. Он боится, что если оглянется, то увидит, как офис за его спиной снова начинает искажаться.

Он выбегает к лифтам, яростно жмет кнопку вызова. Каждая секунда вытягивается в вечность. Наконец двери открываются, и он залетает внутрь. Вниз. Скорее.

Вот и вестибюль. Сонный охранник на ресепшен провожает его удивленным взглядом. Юнхо вылетает через стеклянные вращающиеся двери на улицу.

Холодный утренний воздух Каннама никогда не казался ему таким свежим, таким реальным. Юнхо жадно вдыхает его, сгибаясь пополам. Он свободен. Он выжил.

* * *

Он уволился в тот же день. Купил в круглосуточном магазине дешевый одноразовый телефон, позвонил начальнику отдела и, не давая тому вставить и слова, сообщил, что больше не выйдет на работу. Никогда. Телефон он выбросил в урну, даже не дождавшись ответа. Он стирал следы, разрывал связи, словно пытался вырезать из своей биографии не просто место работы, а целый проклятый кусок времени.

Он никогда больше не подходил к «Трэйд Тауэр» ближе чем на километр. Если маршрут автобуса пролегал мимо небоскреба, он выходил на знакомой остановке и делал крюк пешком. Один раз он случайно увидел шпиль высотки издалека, между другими зданиями, и сердце ухнуло вниз с такой силой, что пришлось опереться о стену, чтобы перевести дух.

Его новая жизнь была сознательной, почти воинственной противоположностью старой. Он нашел работу в маленькой дизайнерской фирме в Сувоне, на окраине, в трехэтажном здании без подземной парковки. Его стол стоял у огромного окна, выходившего на заросший плющом дворик. Главным условием при приеме на работу для него был график. Строго с девяти до шести.

Каждый день в 17:59 Юнхо начинал собирать вещи. В 18:00 он вставал, кланялся коллегам и уходил, даже если был в середине задачи. Его считали немного странным, но эффективным работником. Никто не знал, что для него звук закрывающейся в шесть вечера офисной двери – это звук спасения.

Иногда, сидя в ярко освещенном вагоне метро, он слышал это. За общим гулом, за стуком колес и объявлениями остановок – едва различимый, высокий, вибрирующий звук. Гул флуоресцентных ламп. Он вскидывал голову, всматриваясь в потолок вагона, и ему казалось, что свет становится холоднее, мертвеннее.

Ночью было хуже. Он просыпался в холодном поту, и тишина в его комнате казалась ненастоящей. Он лежал без движения, вслушиваясь в темноту, и ему чудилось, что из-за стены доносится тихое, скребущее шарканье. В такие ночи он не мог уснуть. Он включал ночник, телевизор без звука – что угодно, лишь бы не оставаться в полной тишине и темноте.

Он научился с этим жить. Никогда не задерживаться на работе. Отказываться от всех предложений поработать в выходные. Регулярно, как по расписанию, звонить матери, просто чтобы услышать живой голос и убедиться, что его мир все еще реален. Вздрагивать каждый раз, когда кто-то шаркает ногами по коридору. Обходить стороной подвалы и никогда не пользоваться грузовыми лифтами.

Однажды вечером, вешая на стену в своей квартире новую полку, он оперся о нее ладонью. И на одно жуткое, бесконечное мгновение ему показалось, что стена под его пальцами стала теплой. Податливой. Живой.

Он отдернул руку, как от огня, и долго стоял посреди комнаты, тяжело дыша.

Он выжил. Когда-нибудь он забудет пережитый кошмар, сотрет его из памяти и вернется к полноценной жизни без постоянной тревоги где-то в уголке его сознания.

Так ведь?..

* * *

Полгода спустя

Вечер. 42-й этаж «Трэйд Тауэр». За столом, где когда-то сидел Кан Юнхо, сидит новый стажер, Пак Джихун. Он трет уставшие глаза и смотрит на настенные часы. Половина двенадцатого ночи.

Он вздыхает. Добираться до дома в Инчхоне уже поздно. Метро скоро закроется.

Придется снова заночевать в офисе.

Его раздражает этот непрекращающийся, монотонный гул ламп. Он забивается в уши, вибрирует где-то за глазными яблоками.

«Хватит», – думает Джихун и поднимается. Кресло на колесиках откатывается с тихим скрипом.

Он не будет спать под эту пытку.

Он подходит к стене у выхода, нащупывает пластиковую крышку щитка и с силой опускает все тумблеры вниз.

Щелк. Щелк. Щелк.

Мир тонет в оглушительной, вязкой тишине.

В этой новой, бархатно-черной темноте, в дальнем углу, в секторе менеджеров по развитию, Пак Джихун видит уголок больного, фосфоресцирующего света.

Работающий монитор компьютера.

Вдох...

...Выдох.

Примечания

1

Спригган – персонаж корнуолльского фольклора, уродливое и злобное мифическое существо (разновидность фей или гоблинов), способное увеличиваться до гигантских размеров. По легендам, они охраняют древние руины и закопанные клады, а также насылают бури и губят урожай.

2

Бугге (bugge) – среднеанглийское слово, означающее «пугающий призрак» или «страшилище». Оно связано с немецким bögge и составным böggel-mann. Корень этих слов уходит в древнегерманские формы bug- или boug-, которые означают «пугать» или «страх». От этого корня произошло название бугимен.

3

Гвароса (과로사) – смерть от переутомления.

4

Хансон – столица альтернативной Корейской Федерации мира книг Ксении Хан.

5

Собирательное понятие для демонов и духов в корейской мифологии и народном пантеоне.