
Владимир Рябов
Тёмные сказки. Ужасы русского фольклора
Составитель сборника и автор комментариев – Владимир Рябов, фольклорист, магистр филологии, аналитический психолог, практикующий психотерапевт, автор статей и книг по фольклору, мифологии и глубинной психологии: «Ментальные расстройства в традиционной культуре» (2020), «Магические специалисты в устных рассказах жителей Самары» (2021), «Русская фольклорная демонология. От оборотней и мертвецов до русалок и огненного змея» (2024) и др.
Издание иллюстрировано Александром Торчиновым – лауреатом международного конкурса «Образ книги 2023», рисовавшим для игр Atomic Heart и Insomnia: the Ark. Уникальный стиль иллюстраций отсылает к Городецкой росписи, особенности которой были вплетены в его собственный почерк. Художник называет свою манеру Волжским стилем, отдавая дань Городцу и родной Самаре – городам на Волге.
В книгу о теневой стороне устного народного творчества вошли бытовые и волшебные сказки, былички, бывальщины и легенды XIX – начала XX века: истории о колдунах и ведьмах, оборотнях, людоедах, чертях и мертвецах. За этими персонажами скрывается другой пласт народной традиции: тревожный, мрачный и завораживающий. Местами сюжеты шокируют своей натуралистичностью и жестокостью, местами – заставляют задуматься о психологических универсалиях человека, которые актуальны для нас до сих пор.
Сборник адресован всем, кто готов войти через народные сказки в мир коллективного воображения, где древние страхи, надежды и архетипические образы продолжают говорить с современным человеком.

© В. В. Рябов, 2026
© Иллюстрации. А. С. Торчинов, 2026
© ООО «Издательство АСТ», 2026

Предисловие
Фольклорные тексты известны каждому из нас с детства. Едва ли можно найти взрослого человека, который бы не знал, хотя бы в общих чертах, сказок о Бабе Яге и Кощее Бессмертном, Иване-царевиче и удачливом крестьянском сыне Емеле. В то же время русский повествовательный фольклор значительно разнообразнее, чем может показаться на первый взгляд. Мало кто за пределами узкого круга специалистов знает рассказы о трех невестах лешего, медведе, превратившемся от любовной тоски в камень, солдате, который пробрался в самый ад за табачком, скоморохе-многожёнце, который оказался праведнее монаха...
Сейчас сказки воспринимаются в основном как детское чтение. Однако в крестьянской среде XIX века, откуда происходят фольклорные тексты, отношение к подобным рассказам было иным: их слушали не только дети, но и взрослые; и это было лишь одно из многих отличий фольклорной сказки и её убранной в типографский текст сестры. Глубокое расхождение между «фольклорной сказкой» и напечатанной в книге «народной сказкой для чтения» началось с момента появления первых фольклорных сборников, рассчитанных на широкую аудиторию. В некотором смысле это расхождение неизбежно и коренится в самой природе фольклора. В то же время многие правки, которые на протяжении десятилетий вносились в текст сказок и становились как будто бы неотъемлемой их частью, обусловлены причинами религиозного, этического, педагогического, иногда даже политического характера. Таким образом, к настоящему времени из поля восприятия читателя выпали эпизоды и целые сюжеты, имеющие отношение к сексу и насилию; повествующие о коллективных страхах, смерти, судьбе, благочестии, отношениях человека и Бога – одним словом, о вещах, которые волнуют человека во все времена. Главная цель настоящего сборника – восполнить этот пробел, познакомить взрослого читателя-неспециалиста с многообразием и богатством русского повествовательного фольклора.
Настоящий сборник состоит из шести частей: «Сказки о ведьмах и колдунах», «Сказки об оборотнях», «Сказки о мертвецах», «Сказки о людоедах», «Сказки о чертях» и «Сказки о судьбе и смерти». Подобное разделение не претендует на научную классификацию и является условным, обозначает общий контур «теневой» стороны русского фольклора. В каждый из разделов помещены не только сказки (в том смысле, в котором это слово принято употреблять в фольклористике сейчас), но и фольклорные тексты разных жанров. Проблема жанра имеет важное значение как для литературоведения, так и для науки о фольклоре, поэтому мне бы хотелось остановиться на составе сборника подробнее.
Все представленные в сборнике жанры можно разделить на две большие группы. Первую группу составляют тексты с установкой на достоверность – то есть истории, содержание которых первоначально воспринималось рассказчиком и слушателями как правдоподобное, реально произошедшее в недавнем или в далеком прошлом. К этой группе относятся былички, бывальщины и легенды. Вторую группу составляют тексты с установкой на вымысел, основное свойство которых – повествовательная увлекательность (в этом отношении они напоминают привычную нам художественную литературу). Ко второй группе можно отнести в первую очередь волшебные и бытовые сказки. Рассмотрим жанры, входящие в каждую из групп, подробнее.
Среди жанров с установкой на вымысел наибольшую популярность имеют волшебные сказки. Из названия жанра очевидно, что эти истории повествуют о чём-то чудесном, небывалом, фантастическом. Действительно, в волшебных сказках идет речь о фантастических существах (Бабе-Яге, Кощее Бессмертном, Змее Горыныче, Жар-птице, говорящих и разумных животных), волшебных предметах (молодильных яблоках, живой воде, скатерти-самобранке, гуслях-самогудах), удивительных событиях (оживлении убитого героя, путешествии верхом на огромной птице, превращении людей в зверей). Однако все эти бросающиеся в глаза черты не являются определяющими для волшебных сказок. Как отметил известный фольклорист В. Я. Пропп, гораздо более существенным признаком является структура текстов этого жанра: волшебные сказки повествуют о путешествии героя в потусторонний, «иной мир», прохождение им разного рода испытаний, обретение чудесных предметов, борьбу с персонажами-антагонистами (с Кощеем, Змеем, чертом и т. п.) и возвращение обратно. Как правило, путь героя подразумевает чудесное преображение в финале, например, герой-мужчина из нищего дурака становится писаным красавцем, женится на царской дочери, сам становится царем. События волшебной сказки происходят «в стародревние годы в некоем царстве, не в нашем государстве», то есть относятся к неопределенно-далекому времени и происходят в условном, сказочном пространстве. Главные герои волшебных сказок тоже имеют обобщенно-условные характеристики, лишены индивидуальных черт: не случайно почти всех персонажей-мужчин называют Иваном. В плане языка волшебные сказки выделяются благодаря большому количеству повторяющихся формул, типа «долго ли, коротко ли», «утра вечера мудренее», «я там был, мёд-пиво пил» и прочих. Наличие формул, как и особые, сказочные время и место действия, призваны подчеркнуть небывалость, сказочную условность всех описанных событий. В настоящем сборнике классическими примерами волшебных сказок могут служить тексты «Хитрая наука», «Червонный валет», «Заколдованная сестра», «Золотая головка», «Леший и три сестры» и другие.
Другим жанром с установкой на вымысел, как это ни парадоксально звучит, являются бытовые сказки. Бытовыми их принято называть потому, что их персонажами, в отличие от волшебных, являются как будто обыкновенные люди: крестьяне и их жены, богачи и бедняки, ловкие воры, солдаты. В обстоятельствах, которые составляют фон бытовой сказки, тоже нет ничего необыкновенного: это может быть деревня или город, лес, поле, дорога. Впрочем, место действия бытовой сказки, в отличие от былички, почти никогда не бывает топографически точным. В то же время в бытовых сказках, как и в волшебных, могут фигурировать необыкновенные персонажи (например, Нужда, Горе, Смерть, черт) и происходить невозможные в реальности события (например, соревнование человека и черта в силе и ловкости). Бытовые сказки не имеют такой четкой повторяющейся структуры, как волшебные, и, как правило, лишены формул. Яркие примеры бытовых сказок в настоящем сборнике – тексты «Бабьи задачи», «Царевнина Талань», «Нужда», «Отцов друг».
Среди текстов с установкой на достоверность в первую очередь следует сказать о быличках. Былички – как правило, короткие рассказы о встрече обыкновенного человека с нечистой силой: лешими, водяными, домовыми, ходячими мертвецами, ведьмами, колдунами и т. п. Для современного читателя подобные истории могут показаться такими же фантастическими, как волшебные сказки, однако, в отличие от сказок, крестьяне XIX–XX веков воспринимали их как достоверные – выражаясь научным языком, былички отражали мифологическую картину мира. События быличек разворачиваются на хорошо знакомом слушателям и рассказчику фоне, происходят в конкретной деревне, на кладбище, в поле, в лесу, у реки. Былички часто повествуют о событиях, произошедших с самим рассказчиком или с лично знакомыми ему людьми в недавнем прошлом, обычно содержат примеры правильного и неправильного поведения; предписания, как следует себя вести при столкновении с демоническими существами. В отличие от сказок, эти истории рассказывали не только для развлечения, но и с назидательной целью. Былички воспринимаются как случаи из жизни и потому обыкновенно рассказываются бытовым языком, что не отменяет их художественной ценности. В настоящем сборнике примерами быличек можно считать тексты «Дядя-колдун», «Рассказ оборотня», «Чёртова лошадь».
Рассказы, во многом близкие к быличке, – бывальщины. Исследователи-фольклористы иногда относят оба этих жанра к категории мифологических рассказов. Бывальщины, так же как и былички, повествуют о встрече человека с демонами, существование которых признавалось реальным, однако повествование в быличках более условно (например, события могут разворачиваться не в конкретной местности и на памяти рассказчика, а в некой безымянной деревне давным-давно, герои – не конкретные люди, названные по имени, а безымянные солдаты, бурлаки, священники и т. п.), а элемент необыкновенного, чудесного более выражен. В структурном отношении бывальщины тяготеют к довольно длинным и устойчивым повествовательным цепочкам, многомотивным сюжетным типам, в то время как былички могут содержать только один-два мотива. К жанру бывальщин относятся тексты «Солдат и ведьма», «Подкованная ведьма», «Жених-мертвец», «Еретики – железные зубы», «Мертвец на колокольне», «Рыбьи головы».
Ещё один жанр, представленный в настоящем сборнике, – легенды. Этим словом принято называть довольно разнообразные фольклорные тексты. Некоторые легенды могут рассказывать о далеких «временах первотворения», когда мир только начинался. Подразумевается, что в эти стародавние времена по земле ходили Бог, святые, нечистые духи и совершали действия, в результате которых реальность обрела ту форму, которую имеет теперь. Легенды этого типа (их обычно называют этиологическими) дают мифологическое объяснение, почему у собаки есть шерсть, а у человека – ногти, откуда взялись водяные и лешие, как появились картофель и табак. Определенное сходство с этиологической легендой имеет текст «Кукушка».
Легенды другого разряда повествуют о библейских персонажах, монахах, святых и грешниках, содержат примеры благочестивого и греховного поведения – яркими примерами подобных легенд могут служить тексты «Скоморох» и «Простецкая молитва». Как правило, фольклорные легенды сформировались под сильным влиянием книжной культуры (текстов Ветхого и Нового завета, апокрифов, житийной литературы и т. п.).
В ряде случаев определить жанровую принадлежность того или иного текста затруднительно: так, уже упомянутый текст «Кукушка» имеет черты этиологической легенды и волшебной сказки. Иногда тексты, помещенные в сборник, демонстрируют выраженное сходство с жанрами, не описанными в настоящем предисловии (текст «Дерево влюбленных» по своему сюжету тяготеет к народной балладе).
Как я упоминал в самом начале, основная цель настоящего сборника – познакомить читателя-неспециалиста с текстами русского фольклора. Из этой общей цели следует по меньшей мере две задачи. С одной стороны, я хотел передать тексты как можно ближе к фольклорному оригиналу, а с другой – сделать их простыми для восприятия. В ряде случаев тексты даны в том виде, в котором они были напечатаны ранее, в других случаях они были подвергнуты обработке, степень которой обозначена в комментариях. Все тексты, помещенные в дореволюционных сборниках, приведены в современной орфографии.
Сказки о колдунах и ведьмах

Хитрая наука
Жил старик с сыном, были они дровосеки: нарубят дров, в город снесут да за грош продадут. Вошел сын в возраст, пора его в ученье отдавать, да денег у отца нет, не каждый день они с мальчишкой и сыты бывают. Вот однажды пошел старик с сыном в лес, нарубили дров большую вязанку, да в город продавать понесли. Путь до города не близкий, умаялись оба, сели отдохнуть. Отец сидит, да сам всё думы невеселые думает, думал-думал да и вздохнул тягостно:
– Оох...
Вдруг ветер поднялся, деревья зашелестели и явился огромного роста седой старик. Оторопел дровосек, а старик его и спрашивает:
– Что надо?
Отец испугался, молчит. А тот:
– Ты Оха звал? Что надобно?
Тут дровосек опамятовался и рассказал Оху про свою нужду: так мол и так, сынок в возраст вошел, его в ученье отдать пора, а учителям заплатить нечего. Ох ему и отвечает:
– Возьму я мальчишку в ученье на год безо всякой платы, да только с уговором: явишься ты сюда через год, да должен будешь узнать своего парня. Как узнаешь сына – твоё счастье, а не узнаешь – так он у меня в работниках останется.
Ну, думает про себя дровосек, парень безо всякой платы какому ремеслу выучится, а родное детище узнать дело не хитрое, хоть и бы и через год. Ударили по рукам, отец взвалил снова себе на плечи вязанку дров да в город отправился, а Ох с парнем пошли в другую сторону. Идут они долго ли коротко ли через лесную чащу, выходят на опушку, на опушке большая изба стоит. Зашли они в избу, Ох парня напоил, накормил, на лавку спать уложил, а дверь на большущий замок замкнул. Наутро Ох отпер дверь и пошли они с парнем в лес деревья рубить, поленья пилить, дрова колоть и из тех дров клетку класть. До полудня ставили, как стала эта клетка высока так, что и до верха рукою не достать; старик огнивце вынул, клетку зажег, парня пополам сложил да в самый огонь и бросил, а сам стоит, железным посохом искры собирает. Вот все дрова сгорели, один пепел остался. Старик пепел стал собирать, одну горсть собрал, правой рукой хлопнул, пепел пыхнул – раз – и вскочил парень с ладони живой и невредимый. Старик его и спрашивает:
– Ну, парень, на что учился ты?
– На что учился не учился, я и сам не знаю.
Ну, старик поморщился и говорит:
– Этот парень едва ли хорош будет!
Домой привел, напоил, накормил и спать уложил.
На другой день опять они в лес пошли. Снова стали дрова рубить да клетку ставить, сложили костерок с большую избу. Ох огнивце вынул, костерок зажег, парня втрое сложил и в тот костерок бросил. Потом пеплу горсть набрал, рукой хлопнул, и парень снова живой и здоровый выскочил.
– Ну, что, парень, чему сегодня научился?
– Я учился не учился, а про то и сам не знаю.
– О, – говорит, – парень едва ли хорош будет!
Ну, на третий день до полуночи дрова рубили. В полночь навалили лесу в трехэтажный дом. Старик этот лес зажег, парня в комок, закатал, в огонь бросил. На ладонь пепел собрал, рукой хлопнул, парень и стал живой.
– На что учился, парень?
– На что учился, про то помалкиваю.
– О, ты, парень, добрый человек! Навряд хуже меня будешь!
С того дня стал Ох парня во всякой колдовской премудрости наставлять. За год ученик стал языки всех зверей и птиц понимать и сам в кого хочешь мог оборотиться. Вот и срок стал подходить к отцу возвращаться. Однажды ночью сделался парень мухою, сквозь маленькую щель из запертой горницы вылез и в родную деревню через лес полетел. Подлетает он к отцовскому дому, слышит, как за дверью мать с отцом бранится:
– Что ты, старый черт, сына в чужой дом отдал, а нынче нам и воды натаскать некому! Ты не можешь, а я и подавно.
Влетел парень мухой в избу, ударился об пол, снова сделался человеком и говорит:
– Не бранись, мать, моему учению строк почти вышел, скоро дома буду. А ты, батюшка, как пойдешь меня выручать, смотри в оба. Выведет тебе Ох двенадцать петухов, все как один. Который петух ногой перескокнет, того и бери. Выведет тебе Ох двенадцать кобелей, который кобель правым ухом поведет, того и бери. Выведет тебе Ох двенадцать жеребцов, который жеребец хвостом махнет, того и бери.

Сказал это парень, снова оборотился мухою, да ещё до рассвета обратно в свою спальню вернулся.
Немного времени прошло, пришел отец на старое место:
– Ох.
Выскочил седой старик.
– Здравствуй, пришел сына забирать.
– Узнаешь своего сына – дак заберешь, не узнаешь – за мной век будет.
Перво-наперво вывел Ох двенадцать петухов. Все как один, золоты перья.
Посмотрел отец, один петух правой ножкой перескочил.
– Это мой, – говорит.
Ох рассердился:
– Не своим умом, должно быть, догадался!
Вывел двенадцать кобелей. Один в одного, золота шерсть.
– Который твой?
Ходил старик, ходил... Один кобель правым ухом повел.
– Этот мой.
– Не своим умом до того дошел, тут какой-то обман есть!
Вывел Ох двенадцать жеребцов. Один в один, золоты гривы.
– Который твой?
Ходил старик таким же побитым, один жеребец хвостом примахнул.
– Это мой.
– Ну, умел добыть, умей и владеть. Забирай своего сына.
Тут очутился вместо жеребца молодец. Ох и говорит:
– Иди, да умней меня не будь.
Вот пошли отец с сыном домой. Старик и говорит:
– Ну, какой ты наукой будешь отца-мать кормить?
– А такой наукой, что я стану жеребцом, а ты меня на ярмарке продавай. Чего хочешь бери, только уздечку не отдавай, а то мне пропасть.
Стал парень жеребцом. Взял его старичок за узду, привел на ярмарку.
Прознал про это колдун Ох, обратился богатым купцом и тоже пришел коня покупать.
– Сколько за коня берешь?
– Сколько даете?
– Дам тысячу рублей!
– Берите.
Начал старик снимать с коня уздечку, а купец говорит:
– Где это видано, чтобы коня без уздечки продавали? Я коня с уздечкой покупал!
– Уздечка не продажная.
– Я за жеребца тысячу рублей даю, а за уздечку три в особо!
Польстился старик на деньги, а про сыновий наказ и думать забыл.
Схватил колдун коня за уздечку, стал его гонять да по ушам плеткой стегать. Гонял-гонял, умаялся, пригнал домой, в конюшню коня поставил, перед мордой ему вместо корма горшок горячих углей поставил, а сам спать завалился. А была у того колдуна прислуга, да на ту пору её дома не оказалось. Вернулась она на двор, зашла в конюшню, а оттуда дым да смрад от углей так и валит, жеребец храпит, с привязи рвется, да узда не пускает. Удивилась девка, убрала горшок, а коня к реке повела, чтобы напоить. Подводит она жеребца к воде, а он морду отворачивает. Ну, думает девка, это, видать, ему уздечка мешает. Сняла она коню с морды уздечку, он обернулся ершом и в воде скрылся.
Тем временем проснулся колдун, зашел в конюшню, а жеребца там и нет. Ох к служанке: где жеребец? Та ему всё и рассказала. Побежал колдун на берег, оборотился зубастой щукой и бросился в воду, разыскал ерша и принялся его среди камышей гонять – вот-вот схватит! На ту пору царские служанки пришли к реке воду брать. Обернулся ерш золотым колечком да прямо в ведро с водой и угодил. Увидели служанки у себя в ведре кольцо и отнесли его царской дочери. Царская дочка колечком залюбовалась да на палец его себе надела, а как настала ночь и осталась царевна в своей комнате одна, обратилось колечко в красивого парня. Полюбила царевна молодца и стала с ним вместе жить: днем носит кольцом, а ночью спит с молодцом.
А старик-колдун той порой рыскал-рыскал, да прознал-таки, где его ученик прячется. Взял он рожок и пришел к царскому двору. Царь как завидел музыканта, так ему и говорит: «Наиграй мне что есть в моем доме и в моем царстве нового». Стал колдун наигрывать, да рожок так и выводит: «Твоя дочь днем играет кольцом, а ночью спит с молодцом». Нахмурился царь, то на дочь, то на старика-колдуна поглядывает, да и спрашивает:
– Чего же ты хочешь, музыкант, в уплату за такую игру?
– Ничего мне не надобно, да только вели своей дочери отдать золотое колечко, что у неё на пальце!
Вспыхнула царевна, глаза опустила, молчит. И только слышит, будто ей на ухо шепчет кто: «Не бойся, отдай старику колечко, да только в руки не давай, а брось об пол». Сняла царская дочь с руки кольцо, да и бросила об пол. Рассыпалось золотое кольцо пшеничными зернышками, да одно зернышко царевне под платье и закатилось; царевна ножкой притопнула и спрятала его под подошвой своей туфельки. Обернулся колдун петухом, бросился клевать, все зерна склевал кроме того, что под башмачком. В тот же миг царевна ножку подвинула, последнее зернышко скинулось ястребом, пал ястреб на петуха и растерзал его – тут колдуну конец пришел. А ястреб обернулся опять парнем и повенчался с царской дочерью. Хитер молодец, хитрее Оха стал!
Настоящий текст представляет собой обобщенный пересказ нескольких фольклорных вариантов сказки, собранных в разных районах Русского Севера (республика Карелия, Медвежьегорский район, Заонежье (Карнаухова 2009, с. 128), республика Коми, Печора (Карнаухова 2009, 405), Новгородская губерния, Череповецкий уезд (Смирнов 1917 1, 292). Текст относится к типу № 325 «Хитрая наука» по СУС.
В таких сказках, как «Хитрая наука», В. Я. Пропп видел следы древних ритуалов инициации и посвятил этому сюжетному типу целый раздел книги «Исторические корни волшебной сказки» (Пропп 2009, 81–84). В соответствии с предложенной Проппом интерпретацией, в сказочном сюжете отражена ситуация обучения молодого поколения старшими наставниками. В ходе этого обучения юноши узнавали священные сказания племени и осваивали магические ритуалы. Пропп особенно подчеркивает «прикладной» характер такого рода «науки»: «дело не в знаниях, а в умении, не в познании воображаемого мира природы, а во влиянии на него» (Пропп 2009, 83). Мотив «огненного испытания», встречающийся в некоторых вариантах сказки, соотносится Проппом с испытаниями огнем, которым подвергались юноши (Пропп 2009, 77–81).
В некоторых вариантах сказки персонаж-учитель назван лешим (Смирнов 1917 1, 292) или имеет внешнее сходство с этим персонажем («седой старик с сосну ростом» (Карнаухова 2009, 128) ср. леший «ростом равен с лесом» (Власова 2018, 379). В. Я. Пропп называл случаи появления в волшебной сказке персонажей актуальной мифологии «суеверческой заменой»: «совершенно очевидно, что суеверия и местные верования также могут вытеснить собственно сказочный материал. Однако замены эти встречаются много реже, чем можно было бы ожидать на первый взгляд» (Пропп 2022, 223). Несмотря на некоторое сходство, связь между образами волшебной сказки и актуальными верованиями не стоит абсолютизировать. В разных вариантах мифологические персонажи могут быть заменены другими без ущерба для основного сюжета. Так, в сказках типа «Леший и три сестры» (см. раздел «Сказки о чертях» настоящего сборника, № 311 по СУС,) леший может быть заменен медведем, в сюжете про людоеда в лесной избушке (сказка «Леший-людоед» из раздела «Сказки о людоеда», № 333B по СУС) – Ягой и т. п. В то же время «суеверческие замены» не следует считать полностью случайными или произвольными, часто они базируются на универсальных мифологических мотивах, общих для разных жанров фольклора. Так, называние персонажа-учителя лешим соответствует поверьям, что люди, заблудившиеся в лесу, то есть побывавшие в плену у лешего, после возвращения домой становятся колдунами, знахарями (Богатырев 1916, 53; Добровольский 1908, 7; РК V 2, 73). Сказочный мотив и поверье соответствуют общей идее о том, что человек, вступивший в тесный контакт с демоническими силами, сам приобретает сверхъестественные способности или демонические черты. Одновременно в сказке можно увидеть и представление о риске быть полностью захваченным, подчиненным демоном, которому всегда подвержен человек в подобной ситуации.
В ряде случаев за время своего ученичества юноша начинает понимать птичий язык и обретает способность предсказывать будущее. Этот мотив может получать в сказке дальнейшее развитие. Например, парень слышит, о чём толкует каркающий ворон или пролетающие над его головой гуси. Птицы предсказывают, что придет время, когда сын возвысится, а отец будет пить воду, стекающую с его ног, или будет унижен другим образом. Парень сообщает услышанное от птиц предсказание своему отцу, и тот, возмутившись, прогоняет сына или сбрасывает его в воду. В конце сказки предсказание сбывается (Карнаухова 2009, 407; Садовников 1884, 214). Этот сюжетный элемент напоминает библейский рассказ об Иосифе Прекрасном и встречается в разных русских сказках (сюжетный тип № 725 «Нерасказанный сон» по СУС).
На службе у ведьмы
В старые времена набирали по деревням новобранцев-рекрутов в армию, а чтобы решить, кому в армию идти, бросали жребий между крестьянами: какому хозяину выпадет, тот своего сына в солдаты и отдаст, а сына нет – так в пору самому идти. В ту пору жил в одной деревне старик, не было у него сыновей, только три дочери. Досталось старику по жеребию в солдаты идти. Пришел он домой, сказывает: «Дочки, досталось мне в солдаты идти!»
Большая дочь и говорит:
– Батюшка, дай мне за тебя в солдаты идти!
– И, дочка, куда тебе? Разве ты можешь в солдатах служить?
– И, батюшка, ничего!
Взяла она ружье, ранец, шинель, пошла. Идет навстречу ей заяц. Она испугалась, воротилась домой. Другая дочь и говорит: «Батюшка! Дай-ка я за тебя пойду служить!» Эта тоже обулась, оделась, ранец подвязала. Встретился с ней волк. Она испугалась, вернулась назад.
Потом меньшая дочь говорит:
– Батюшка! Дай я за тебя пойду служить!
– Две старшие ходили, испугались, а ты и вовсе испугаешься!
– Ничего, батюшка, может, и не испугаюсь!
Взяла ружье, ранец, шинель, пошла. Идет ей навстречу медведь. Она ружье зарядила, выстрелила, пальчик медведю отшибла. Медведь убежал, а девица пальчик подобрала, завязала в платочек, себе в карман спрятала и дальше пошла.

Сколько годов она служила, очень ладно с товарищами жила, никто не узнал, что она женщина. Однажды пригнали её полк в деревню, поставили солдата-девицу с другим солдатом на квартиру в крестьянскую избу. Там хозяйка посмотрела, посмотрела на девицу, и говорит другому солдату:
– Служивый! Это с тобой, должно быть, женщина служит!
– Нет, – говорит, – это мужчина.
– Испытаем, – говорит, – как спать ложиться будете, возьми свежего сена для постелей. А утром приметь: под женщиной сено почернеет, а под мужиком зеленое останется.
Потолковали так солдат с хозяйкой, натаскали сена да стали на ночлег укладываться. А девица про тот разговор прознала, встала раньше всех поутру, да и сено своё переворотила. Солдат как проснулся увидел, что сено зеленое, и говорит:
– Нет, хозяйка! Трава всё равно, что подо мной, что под ней!
– Ну, погоди! Мы баню истопим. Ступайте в баню мыться вместе!
Посылает она их в баню. Пошли они. Только солдат разобрался, девица и говорит:
– Ах, мыло-то мы с тобой забыли! Беги за мылом!
Солдат пошел на квартиру за мылом, приходит, а она уж одетая сидит в предбаннике: «Э, брат, я тебя ждал, да уж и выпарился!»
Пришел солдат. «Ах, – говорит, – хозяйка, покуда я пробегал, он выпарился!»
Долго ли, коротко ли они служили, получили отставку и пришла солдат-девица домой. А товарищ девицы, который вместе с ней служил, оборотился кошкой, за ней следом тихонько увязался, пришел с ней вместе к отцовскому дому и сидит себе под окошком, слушает. Отец встречает дочку, очень ей рад.
– Что, дочка, каково служила?
– Слава богу, батюшка!
– Как же ты пошла в полк? – говорит.
– Да так, – говорит, – пошла: иду – навстречу мне медведь идет, я ему пальчик отшибла. Вот и пальчик!
А отец отвечает: «Так это мой пальчик!» – и сам руку показывает, а на руке как раз того пальчика и не хватает. Поняла девица, что отец её не прост, оборачивался, значит, медведем и стращал её.
Ну, сидят дочь с отцом дальше, разговаривают. А товарищ тот, что кошкой оборотился, мяукать под окном принялся. Отец и говорит: «Открой, дочка, окошко, пусти кошку!» Вот она окошко отворила, кошка эта схватила девицу, посадила на себя и понесла. Вот через реку Оку несет, девица с себя перстень сняла, в реку кинула. «Когда, – говорит, – мой перстень зарастет травой-муравой, тогда я буду свекра с свекровью звать, а тебя мужем нарекать».
Женился тот парень на девице, пришел с молодой женой к своему отцу с матерью. Свекровь и свекор ходят за ней, а она на них и не смотрит. Вот свекровь и невзлюбила невестку, стала думать, как её извести. Вот однажды она говорит ей: «Ступай, моих серых овец брей, что в лесу за деревней пасутся!»
Вот взяла молодица лукошко, ножницы и пошла выполнять, что ей велено, а по дороге встретила мужа, а он и говорит: «Друг мой милый! У моей матушки серые овцы – волки! Это она их тебе стричь повелела!» И научил её, как поступать нужно. Пошла она в лес, сама села на дуб, а лукошко и ножницы снизу оставила и кричит: «Уж вы волушки, уж вы серушки! Сходитеся, собирайтеся, в одно лукошко стригитеся!» Волки собрались, в одно лукошко сами постриглись. Принесла она шерсть свекрови. Свекровь поблагодарила невестку притворно, а сама про себя думает: «Ах, негодная, её и волки не едят!» И послала невестку бурых коров доить. Взяла молодица подойник, пошла к коровам и снова повстречала своего мужа, а он ей и говорит: «Друг мой милый! Она тебя не коров посылает доить, а медведей», – и снова научил, как делать нужно.
Вот она пошла, сама села на дуб, а подойник снизу оставила, кричать стала: «Вы, медюшки, вы, батюшки! Сходитеся, сбирайтеся, в один дойник дойтеся!»
Звери пришли, полный ей дойник надоили. Она вернулась домой, поставила молоко на лавку. Свекровь опять поблагодарила её притворно, а про себя думает: «Ах, шельма, эх, негодная! Её и медведи не едят!»
Долго ли коротко ли, говорит она невестке: «Поди, к моей сестре, попроси у ней бёрдышко!»
Собралась девица идти, а муж опять ей говорит: «Друг мой милый! Матушкина сестра – злая ведьма, Баба Яга! Как ты придешь к ней – она тут же съесть тебя захочет. Да не бойся, я тебя научу, что делать нужно». Дал он жене ком масла, гребенку, щетку и полотенчико и рассказал, как со всем этим управиться. Вот она шла, шла, стоит избушка середь поля на куриных лапках, на веретенных пятках. Она подошла, стучит у окошка, Баба-яга спрашивает:
– Кто тут?
– Тетушка! Дай матушке бёрдышко!
– Поди, племянница, посиди, а я сейчас вернусь!
А сама побежала в подпол зубы точить. Вошла молодица в избу, видит: ходит по избе большущий кот. Бросила она ему ком масла, как муж велел. Кот масло съел и говорит молодице: «Ты плюнь под порог, а сама хватай бёрдышко и беги скорее к дому. Как примется Яга тебя искать, твои слюни и будут откликаться!»
Она плюнула под порог, взяла у Бабы-Яги бёрдышко и ушла. А Баба-Яга поточит-поточит зубы и спросит: «Племянница! Ты тут?» Слюни-то и откликаются: «Тут, тетушка, тут!» Вот Баба-Яга наточила зубы, в избу вошла, туда-сюда глянула – нету нигде племянницы! Разозлилась Баба-Яга, с бранью на кота набросилась: «Что же ты, такой-сякой, её из дома выпустил?» А кот ей и отвечает: «Я у тебя столько лет служу, горелой корки не видел, а она меня маслицем угостила». Села Бага-Яга на железную ступу, железным толкачом погоняет и в погоню! Догнала племянницу, вот-вот схватит. А молодица щетку кинула, и откуда ни возьмись сделался тростник! Баба-яга давай зубами тростник косить, весь его покосила. Опять догоняет. Молодица бросила гребенку, и откуда ни возьмись появился березник! Баба-яга весь березник зубами порубила. Села на железную ступу, железным толкачом погоняет, опять молодицу догоняет. Она кинула полотенчико. Раскаталось полотенчико, откуда ни возьмись разлилась широкая река. Вот Баба-Яга кинулась в реку пить, пила-пила, её разорвало, эту Ягу-Бабу.
Вот невестка принесла бёрдо, положила на лавку. Свекровь про себя думает: «Ах, шельма, ах, негодная! Её ни волки не едят, ни медведи не едят, ни Баба-Яга не ест», – и отправила молодицу с мужем рыбу ловить. Пришли они на берег и только влезли в воду, жена перстень и выудила. «Ах, – говорит, – я перстень свой поймала: оброс весь травой-муравой!» И стали с той поры жена с мужем жить в любви и согласии.
Текст из сборника И. А. Худякова (Худяков 1964, 89–91), записан в Зарайском уезде Рязанской губернии. Отдельные эпизоды сказки могут быть отнесены к разным сюжетным типам по СУС: № 884В* «Василиса-поповна» (героиня переодевается в мужское платье, хитро проходит испытание пола), № 428 «На службе у ведьмы» (героиня выполняет задания свекрови: стрижет овец, которые оказываются волками, доит коров, которые оказываются медведями), № 480А* «Сестра отправляется спасать своего брата» (героиня ласково обходится с котом, он помогает ей сбежать от Яги), № 313Н* «Бегство от ведьмы» (героиня спасается от Яги, бросая позади себя чудесные предметы). Текст дан в литературной обработке.
Эпизод с оборотничеством отца героини и его разоблачением напоминает сюжет широко распространенных мифологических рассказов о встрече с колдуном (ведьмой), способным принимать облик животного (напр. см. ук. Кореповой ГI 8а «Колдунью разоблачают: она оборачивается животным и преследует людей, её избивают, ранят – избитой, израненной оказывается женщина-колдунья»; ГII 8а** «Колдуна-оборотня разоблачают – отрезают ухо, наносят вред – утром видят человека раненным»). В народных мифологических рассказах этот мотив часто имеет двойной смысл: таким образом происходит обнаружение и наказание вредоносного колдуна-оборотня. Во многих случаях разоблаченный и наказанный таким образом колдун умирает или дает обещание перестать вредить людям. Фольклорный мотив раны, по которой можно опознать колдуна (ведьму), был использован Н. В. Гоголем в повести «Майская ночь или утопленница».
Превращение будущего мужа героини в кота соответствует широко распространенному в мировом фольклоре мотиву о супруге, имеющем животный облик. Этот мотив, по-видимому, весьма архаичен, встречается, в частности, в фольклоре аборигенов Новой Гвинеи (Маринд-аним 1981, 77–80), ещё в XX веке сохранявшим уклад, во многом близкий к первобытному. Можно предположить, что этот мотив связан с обычаем брать мужа (жену) из другого племени (экзогамный брак), представители которого воспринимались как чужаки, в пределе – не-люди, существа, имеющие животные и/или демонические черты. Другой вероятный источник сказочных сюжетов о супруге-животном (оборотне, волшебнике, чудовище и т. п.) – распространенные представления о возможности брака или сексуальной связи между человеком и мифологическим существом, духом, демоном или богом. В зависимости от конкретного культурного контекста такого рода связь может оцениваться как недопустимая, смертельно опасная для человека, как необходимая или желательная. Е. М. Мелетинский выдвинул гипотезу об оптимальном уровне «инаковости» потенциального супруга в волшебной сказке: если дистанция между возможными супругами слишком короткая (брат и сестра) или слишком большая (Змей и царевна), брак оценивается как нежелательный (Мелетинский 1998, 305–306). По мнению автора, такого рода закономерность связана с архаическими нормами эндогамии (запрет на брак с чужаками) и экзогамии (запрет на брак внутри определенной группы, включающий в себя табу инцеста), конкретное соотношение которых может варьироваться в разных культурах. Русская мифологическая проза часто фокусирует внимание на опасности связи человека с иномирными существами (покойником, чертом, «дикой женщиной», реже – лешим, водяным), в то время как волшебная сказка, как правило, в большей степени акцентирует второй полюс (сказки типа «Царевна-лягушка», «Финист-ясный сокол» и др.).
Бросив кольцо в воду и произнеся при этом зарок, девушка как бы говорит: «насколько невероятно одно событие (обрастание травой и последующее обнаружение кольца), настолько же невероятно и другое (признание героиней законности брака)». Такого рода мотив («событие А настолько же невероятно, как событие Б, заведомо невозможное») имеет название «формула невозможного» и встречается в разных фольклорных текстах. «Формуле невозможного» часто приписывается магическая сила, в этом качестве она может встречаться в народных заговорах: «как морю не усыхать, (...) так меня пулям не убивать» (Забылин 1880, 298). В некоторых фольклорных текстах, как и в нашей сказке, невозможное событие происходит, то есть формула невозможного намеренно «ломается» – этот прием призван подчеркнуть небывалый, чудесный характер произошедшего.
Анализируя мотив сказочной погони, В. Я. Пропп связывает волшебные предметы с мотивами архаических мифов о культурных героях. По сюжету этих историй «об устроителях мира» герой похищает огонь у сверхъестественных существ, а те преследуют его. Спасаясь от погони, персонаж бросает позади себя предметы, части тел каких-либо животных, из которых образуются леса, горы, реки, озера и т. п., существующие по сей день (Пропп 2009, 300).
Водная преграда, которая отделяет «иной мир» от мира людей и которую не могут самостоятельно пересечь демонические существа и духи мертвых, – широко распространенный мифологический образ. Так, согласно сербским обычаям, кладбище следовало устраивать за рекой или за ручьем, поскольку считалось, что мертвецы и демоны не смогут перейти через воду, чтобы причинять вред живым. Похожий смысл имеет и русский похоронный обычай лить воду на пол при выносе покойника из дома (Плотникова 2009, 11). В польских и украинских рассказах болезнь в облике старухи или девушки не может проникнуть в селение, пока какой-либо человек не согласится переправить её через реку (НДП (3), 546). В русской сказке летающий Змей не может переправиться через реку, за которой находится жилище героев, но только пересекает её по особому мосту (Афанасьев 2, 101).
Жена-колдунья
Жил-был холостой парень, он задумал жениться и взял замуж девушку волшебницу. Стал с ней в первой раз садиться обедать, она с ним обедать не села; он подумал, что стыдится, молода дак. На другой день он опять позвал ей обедать. Она пришла и села, отвязала от креста уховертку (лопаточку маленькую медную, в ушах ковыряться) и начала хлебать рисову кашу по одной рисинке. Муж и подумал: «Верно стыдится много есть». На другой день опять стала есть уховерткой по одной рисинке. Он и подумал: «Чем она наедается?»
На третью ночь он сделал вид, что повалился спать, а сам стал тихонько наблюдать за своей женой, чем она наедается. Когда стало двенадцать часов, жонка встала, оделась, потихоньку и пошла, а муж за ней.
Шла, шла жонка, дошла до кладбища, дошла до одной могилы; там был похоронен мертвец; с другой стороны пришел другой человек, мужчина; розрыли они эту могилу, вынули мертвеца и стали его есть. Когда мертвеца съели, гроб, саван и кости зарыли в могилу и розошлись.
Муж вернулся домой первым и притворился, будто спящий. Она пришла, повалилась к мужу и уснула. На третий день муж опять позвал жонку обедать, она отвязала от креста уховертку и начала есть по одной рисинке. Муж не вытерпел и сказал: «Что не ешь? Или мертвечина тебе лучше кажется?» Жонка схватила со стола чашку с водой, плеснула ему на рыло и говорит: «Ну, когда ты узнал мою тайну, так будь собакой».
Муж сделался собакой, она взяла палку и погнала его вон. Он выбежал и побежал куда глаза глядят. Прибежала собака в город и зашла к мяснику в лавку. Мясник накормил собаку мясом и оставил ночевать, собака ночевала и в ночь к лавке нечего не опрокинула, ни кусочка мяса не тронула. На другой день в лавку пришел булочник за мясом и дал собаке кусок булки. Собака кусок булки съела и побежала за булочником в пекарню. В пекарне собака жила больше недели. Приходит в пекарню одна женщина покупать булок. За булки она заплатила несколько монет, одна монета оказалась не похожа совсем даже (старинна или фальшива); булочник этой монеты не стал брать. Когда они заспорили, булочник и говорит: «У меня собака и та узнает, что эта монета не такая, как нужно». Женщина говорит: «А ну-ко, выведи». Булочник разложил монеты на стол, собака эту монету из середки выпихнула. Женщина посмотрела на собаку и говорит: «Ну, если собака дак и оставайся здесь, а если человек, дак поди за мной». Собака убежала за женщиной.
Эта женщина привела собаку домой и говорит своей дочери: «Привела я собаку, да не знаю, верно ли нет собака». Дочь посмотрела на собаку, взяла воды, сделала состав, плеснула в глаза собаке и сказала: «Если собака, останься псом, а если человек, дак превратись в человека». Собака сделалась человеком. Тогда его стала спрашивать, как и почему он оказался собакой. Он рассказал. Она сказала: «Да, я знаю прекрасно твою жену, она со мной вместе училась у одной старухи колдовать, но она строптивилась, и старуха ей сделала наказанье, чтобы она ходила на кладбище и ела мертвечину. Если ты хочешь поучить свою жонку, я тебе сделаю состав, ты приди, плесни ей в лицо и узнаешь, что будет».
Мужик взял состав, пришел домой, жены дома не было. Он сел на крыльцо и стал ей дожидаться, скоро ли придет. Она вернулась, он взял ей составом в рожу и плеснул. Жона превратилась в кобылу; он взял сел на ней верхом и начал ездить. Потом запряг в сани и поехал в лес, навалил воз дров и начал ей стегать. Так он каждой день ездил в лес две недели; потом ему её и жалко стало. Он пошел к девке, выпросил у ней состав, чтобы она сделалась жена, как была. Составом этим облил кобылу, и стала жонка, как и была, но забыла колдовство, и стали они жить с мужем хорошо и согласно.
Текст из сборника Н. Е. Ончукова (Ончуков 1908, 525–526), записан на летнем берегу Белого моря в Архангельской губернии. Первая часть, повествующая о разоблачении людоедки, напоминает сюжетный тип № 363 по СУС «Жених-упырь», вторая часть, про собаку-оборотня, относится к сюжетному типу № 449 «Царская собака». Текст дан с незначительными правками, облегчающими восприятие.
Мотивы и образы, связанные с едой и совместной трапезой, являются чрезвычайно важными для русской традиционной культуры. В ряде обстоятельств правильно организованное употребление пищи было необходимым условием принадлежности к определенной группе или человеческому сообществу в целом. Даже незначительное нарушение традиционных норм употребления пищи могло привести к нежелательному вмешательству нечистой силы: например, считалось, что если сесть за стол неумытым, в еду попадет нечисть; если есть слишком поспешно, то к трапезе незримо присоединится дьявол; что тому, кто громко смеется за обедом, черт испражнится прямо в ложку и т. п. Употребление в пищу демонической (или другой нечеловеческой, например, характерной для диких зверей) еды приводило к ослаблению (вплоть до полного разрыва) связи с человеческим миром. Например, человек, оказавшийся в плену у лешего, должен отказываться от его пищи: «хоть ягодку съешь, дак не вернешься домой» (Черепанова 1996, 38). В вологодской бывальщине проклятый отцом сын находится в услужении нечистых духов, говорит про себя: «Я живу в озере у чертей, а идти мне от них нельзя, потому что я поел ихняго хлеба» (РК V 3, 75). В другом рассказе жена мельника оказывается на пиру у водяных, однако только притворяется, что участвует в трапезе, а на самом деле не принимает их угощения. В конце пира нечистые духи хватают женщину со словами: «Ты на что у нас ела-пила? Живи у нас», та возражает: «Я ничего вашего не пила и не ела» и в итоге спасается (Дранникова, Разумова 2009, 70–71). Человек, превращенный в волка, останется в звериной шкуре навсегда, если поест сырого мяса (Карнаухова 2009, 290) – и напротив, если отведает человеческой, «благословенной» еды, то тут же вернет себе прежний облик (Рябов 2024, 341–342). Для того, чтобы стать колдуном, следовало «расчеловечиться», проглотить нечто, вызывающее у нормальных людей отвращение, например, лягушку, ящерицу, слюну колдуна-наставника, собачью «блевотину» (Рябов 2024, 240–241). Мотив людоедства (точнее, трупоедства, некрофагии), совмещенный с отказом от нормальной человеческой пищи, – форма предельного нарушения пищевых норм, ассоциирующиеся с полной утратой человеческого облика (ср. фрагмент одного из устных рассказов о случаях вынужденного каннибализма во время голода в Поволжье: «[каннибалов] как-то за людей не считали» (Артёмов 2015).
Мотив оборотничества, центральный для второй части сказки, характерен как для волшебных сказок, так и для актуальных мифологических представлений русских крестьян XIX–XX веков. В разных фольклорных рассказах речь может идти о колдунах, которые добровольно принимают животный облик (см. комментарий к сказке «На службе у ведьмы» из настоящего раздела), или, как в данном случае, о «подневольном» оборотне – жертве злого колдовства. Согласно поверьям, колдуны могут превратить человека в животное из-за личной обиды или просто в силу своей вредоносной природы. Многие русские былички повествуют о свадебной порче: злой колдун наводит порчу на свадебный поезд, в результате чего жених, невеста и все гости превращаются в собак, волков или медведей. Считается, что подневольные оборотни сохраняют многие человеческие черты: их «колени» вывернуты вперед, а не назад, как у четвероногих животных; у них меньше сил и не такие крепкие и острые зубы, как у зверя; сохраняется способность по-человечески мыслить и плакать; от них по-прежнему исходит человеческий запах. Кроме того, подневольный оборотень держится одиночкой, в стороне от волчьей стаи, избегает есть падаль, но стремится раздобыть кусок хлеба или испечь кусок сырого мяса на углях костра, который разложили пастухи. Считалось, что оборотень станет обратно человеком, если отведает «благословенной» пищи, когда истечет срок, на которое было наложено заклятье, если на него набросят человеческую одежду, выпарят в бане так, чтобы с него «сошла» звериная шерсть, или, как в представленном тексте, его расколдует «знающий» человек.
Мотив превращения нелюбимого мужа или изменившего любовника в животное (и шире – любовная коллизия как причина наведения порчи) представлен в эпосе и многочисленных мифологических рассказах. В былинном сюжете «Добрыня и Маринка» богатырь Добрыня застает свою любовницу, колдунью Маринку, в объятиях ухажера и убивает последнего. Маринка в качестве мести превращает Добрыню в тура или оленя (Добрыня 1974, 155–166). В мифологических рассказах обычно идет речь о превращении мужчин в волков (Власова 2015, 538–539) или собак (Зеленин 1915, 306); см. также тексты «Царская собака» и «Ванька-оборотень» из раздела «Сказки об оборотнях». Хрестоматийным воплощением сюжета в мировом фольклоре можно считать арабскую сказку из сборника «Тысячи и одной ночи» (Книга (1), 34–35).
Морока
Жил солдат и был тот солдат знающий: всякого человека обморочить мог. Шел он раз путем-дорогою и повстречал крестьян, что сено в город везли продавать. Поравнялся он с ними, поздоровался:
– Здорово, православные. Куда путь держите?
– Здорово, служивый. Везем сено в город продавать.
– А видите ли вы у дороги бревно лежит?
– Видим, как же, здоровое такое.
– Давайте с вами будем об заклад биться: если я сквозь цельное бревно насквозь проползу, то моя взяла, а нет – так ваша!
– Да где же это видано, чтобы человек сквозь цельное бревно проползти мог? Давай биться об заклад, коли проползешь – бери с нас десять рублёв, а уж нет – так намнем тебе бока, чтобы врать неповадно было!
Поплевал солдат на руки, скинул шинелишку, лег на землю... Смотрят крестьяне – глаз отвести не могут: ей-богу, солдат сквозь цельное бревно лезет! А один мужик стоял в стороне. Поглядел он, поглядел на солдата и всё собрание, да как закричит:
– Чего же вы рты разинули? Он ведь, мошенник, не сквозь дерево, а рядом, вдоль бревна ползет!
Солдату то обидно сделалось, поднялся он, отряхнулся, и говорит:
– Да ты, мужик, не туда смотришь! Гляди-ка: у тебя самого воз с сеном занялся!
Мужик повернулся – и правда, воз с сеном горит! Стал он горящее сено с воза метать да ногами топтать, а солдат ему кричит:
– Оглобли, оглобли-то горят!
Мужик переполошился, схватил топор, обрубил у телеги оглобли, да лошадь из хомута вон, весь огонь разметал, землей засыпал.
– Ну, довольно теперь! – говорит солдат. Глянул мужик по сторонам – пожара-то и не бывало, только сено по дороге раскидано да с грязью перемешано, оглобли топором изрублены, товарищи его стоят-потешаются, а солдата и след простыл.
Идет солдат дальше, приходит в деревню, подходит к богатому дому, стучится в ворота.
– Пусти, хозяин, ночевать!
А хозяин ему из-за двери и отвечает:
– Много вас таких, бродяг-шаромыжников, ходит, иди своей дорогой!
– Отчего же ты, дядя, меня шаромыжником ругаешь? Я ведь мастер.
– Какой такой мастер?
– Мастер шутки шутить и сказки сказывать!
Разобрало мужика любопытство, что это за мастерство такое, пустил хозяин солдата в избу, но своей жене и дочерям шепнул, чтобы всё съестное от непрошенного гостя попрятали. Прошел солдат в горницу, сел на лавку, посидел, согрелся и говорит:
– Проголодался я с дороги. Есть ли у тебя, хозяин, чего поужинать?
– Известное дело, весь провиант вышел! – отвечает жадный мужик. – В кладовой хоть шаром покати! Сами черствую корку гложем!
– Ну раз так не желаете ли дичи отведать?
– Да где её взять?
– Да уж я про то знаю! – говорит солдат. И только сказал – откуда ни возьмись – вода! Так и льется рекой из печки! Хозяева перепугались, сначала на лавки вскочили, а потом на печь забрались. А солдат и говорит:
– Что же ты, хозяин, испугался? Или не видишь: вот по воде две уточки плывут, ровно к нам на ужин! Хватай их скорей до головы руби – у тебя как раз на печи топор припрятан!
Видит мужик: и правда, две черненькие уточки плывут, да к нему прямо в руки. Схватил он их, тут же топором головы обеим отрубил. Вдруг смотрит: воды как не бывало, сам сидит уж на лавке, в руках собственные сапоги с отрубленными носами держит. А солдат смеется:
– Что, дядя, хороша ли шутка?
Понял хозяин, что постоялец не прост, кивнул старухе и дочерям, те мигом на стол накрыли. Поели, попили, стали на ночлег устраиваться. Хозяин с хозяйкой на печь легли, девки на полатях, а солдата на лавку положили. Старуха сразу захрапела, а хозяину не спится, лежит, с боку на бок ворочается. А на столе свечка горит, да уж малый огарочек остался. Солдат спрашивает:
– Не сказать ли теперь сказочку?
– Какую такую сказочку?
– Известно какую: солдатская сказка матерная, при девках её непристойно сказывать, так что вели прежде дочерям в сени выйти.
Прогнал мужик дочерей в сени:
– Сказывай, говорит, теперь свою сказку!
– Не до сказок нам теперь – отвечает солдат – ведь мы с тобой медведи!
Глянул мужик на свои руки – и правда, вместо рук лапы медвежьи! Глянул на солдата – тот тоже медведем стал!
– Нам с тобой теперь в лес бежать надо. Да только в сени не суйся – там девки вой поднимут, всю деревню перебудят, тогда уж нам не сдобровать. Лезь-ка, дядя, в окно!
Вылезли два медведя кое-как в окошко да в лес пустились. Стали в лесу жить, дичь промышлять, а как пастух зазевается – так и корову из деревенского стада зарежут. Долго ли, коротко ли наступила зима, стали медведи в берлогу укладываться. Медведь-солдат и говорит:
– Как спать завалимся, придут за нами охотники с собаками, будут нас из берлоги поднимать. Я первый выйду, меня охотники застрелят. Ты не робей – сам из берлоги выбирайся да через мою тушу перекувырнись – тут же опять человеком станешь!
Завалились они в берлогу, ползимы проспали под снегом. В один день раздался собачий лай, разметал медведь-солдат берлогу, на дыбы поднялся. Выстрелили в него из ружья, он и повалился, а медведь-мужик через тушу-то и перекувырнулся как велено. Упал, ударился так, что света белого не взвидел, сидит, головой вертит, ушибленный бок потирает. Глядь – он и человек, сидит на полу в своей избе, будто только что с лежанки скатился, на печи старуха храпит, сальная свечка на столе догорает, а солдат на лавке лежит живехонек как ни в чём не бывало:
– Что, дядя, хороша ли солдатская сказка?
Настоящий текст представляет собой обобщенный пересказ двух фольклорных рассказов из Тверской губернии (без указания уезда) (Чудинский 1864, 104–107) и Ставропольского уезда Самарской губернии (Садовников 1884, 116–119), относящихся к типу «Морока» (№ 664 В*, С*, С**) по СУС.
Способность морочить, отводить глаза – характерная черта, приписываемая колдуну. С одной стороны, морока может быть понята как наваждение, иллюзия, обман восприятия, внушение (в некоторых современных фольклорных текстах – «гипноз» (Мороз 2021, 45–46), в пределе напоминающий ловкий трюк или шарлатанство. С другой стороны, рассказы о мороке по своему содержанию напоминают о других, более «объективных», буквальных способностях колдунов. Так, если в настоящем тексте пройдоха-солдат в первую очередь заставляет мужика поверить, что они оба стали медведями, то в мифологических рассказах речь может идти о реальном превращении колдуна или другого человека, который оказался под властью его чар (Рябов 2024, 326–331). К мотиву с мнимым наводнением тоже можно подобрать соответствующие параллели. В русском фольклоре власть «знающего» человека над водной стихией особенно ярко представлена в рассказах о разбойниках, которым также приписывались колдовские способности. Так, разбойник мог напустить большие волны и потопить идущие по реке суда; плыть по реке, сидя «на войлоке как в лодке» (Власова 2015, 492–493); выйти из заточения «с водой», то есть выбраться из тюрьмы, нырнув в маленький ковшик (Криничная 1989, 82); или нарисовать на полу лодку, сесть в неё и тут же переместиться из запертого помещения на реку и скрыться (Минх 1890, 18).
Ещё один любопытный мотив, встречающийся в сказках про мороку, – это «игра со временем». Обмороченный персонаж переживает множество приключений, однако когда наваждение проходит, оказывается, что в реальности прошло несколько минут или даже мгновение. Этот мотив, с одной стороны, призван подчеркнуть иллюзорность всего произошедшего. С другой – напоминает «вывернутые наизнанку» рассказы о том, как человек, попавший на тот свет и проведший там, как ему казалось, одну ночь или даже несколько часов, возвращается домой и обнаруживает, что прошли годы (сюжетный тип № 470, 471 по СУС, см. тексты «Страна, где не умирают» и «Райская птичка» из раздела «Сказки о судьбе и смерти»). Можно предположить, что в своей архаической основе колдун-морока исполняет роль проводника в мир духов, где время течет иначе, чем в человеческом мире.
Двойственность мотива мороки (с одной стороны, обман или иллюзия, с другой – буквальная власть колдуна над людьми, стихиями и временем) соответствует законам мифологического мышления. В рамках мифологической картины мира субъективное (происходящее во внутреннем мире субъекта, существующее только в его восприятии и воображении) и объективное (происходящее во внешней реальности) не противопоставлены так жестко, как это привычно для рационального ума (Мелетинский 2006, 165). Например, специфическое смешение между тем, что внешний наблюдатель мог бы назвать «реально происходящим» и «мнимым», «происходящим в воображении», мы видим во время шаманских камланий. Камлающий шаман физически присутствует в чу́ме, где осуществляется ритуал; и в то же время он находится в мире духов, который отнюдь не считается носителями традиции «плодом воображения». Такого рода диффузность («и то, и другое») является неотъемлемым свойством архетипического ядра сюжета о мороке; понятая как неопределенность («или то, или другое»), она позволяет рассказчику сдвигать акценты в ту или иную сторону, использовать базовую повествовательную линию как основу для рассказа о чудесном или как фундамент для анекдотических историй о хитреце, который с выгодой для себя выдает мнимое за реальное и заставляет простаков плясать под свою дудку.
Змеиная уха
Ехал раз дорогой с кучером помещик, а помещик то из дошлых был; и увидал на дороге змею, взял её, велел в котел воды налить, развести огонь и кинул змею в воду. Сварил из неё первую уху, вылил кипяток на траву – вся трава словно выгорела. Во второй раз сварил и опять вылил – трава поблекла; сварил в третий раз и оставил простыть, а кучеру наказал не трогать. Только кучер и думает: «Что это барин запретил её трогать? Дай попробую!» Хлебнул ложки три и испугался: слышит: кругом него все травы заговорили, и цветы, и деревья; каждая трава о своём лопочет. «Что за диковина?» Поехали лесом, только он это слушает, а так маленькая травка стоить на опушке, кланяется да и говорит: «А я от ки-и-лы, а я от ки-и-лы!» Ему смешно показалось, он и засмеялся. Помещик спрашивает:
– Ты уху ел?
– Нет-с.
– Чего же ты смеешься?
– Да так-с.
– Ну, а не помнишь ли, как эту траву зовут, вот полынь словно?
– Чернобыльник, сударь.
Как сказал: «чернобыльник», так точно всё рукой сняло: опять в лесу тихо и ни деревья, ни трава не говорит.
Текст из сборника Д. Н. Садовникова (Садовников 1884, 168), записан в Симбирске, относится к сюжетному типу № 672D* «Чернобыльник» по СУС. Текст дан с незначительными правками, облегчающими восприятие.
Согласно распространенным мифологическим представлениям, пресмыкающиеся (в народной терминологии – «гады»; к этой категории относятся также амфибии, насекомые, пауки, черви и мелкие грызуны) обладают рядом магических характеристик. Среди прочего считается, что употребление в пищу этих животных является условием обретения колдовских способностей. Например, согласно северорусским поверьям, чтобы стать колдуном, нужно проглотить лягушку или ящерицу (Мороз 2021, 50–51). Похожие мотивы встречаются также в средневековом скандинавском эпосе, где герой Зигфрид пробует кровь из сердца дракона и начинает понимать язык птиц (Скандинавский эпос 2008, 117), и даже в булле Римского Папы Георга IX (1234), содержащей, среди прочего, описание принятия в сообщество колдунов новичка: он должен поцеловать лягушку или выпить её слюну (Фреймарк 1994, 100). Представление о том, что человек, отведавший кушанье из змеиного мяса, будет понимать всё, что говорят животные и травы, узнает, какими целебными свойствами обладают те или иные растения, станет ясновидящим, известно в боснийском, хорватском, сербском, польском и украинском фольклоре (Гура 1997, 327). В ряде восточнославянских мифологических рассказов колдунам также приписывается особая власть над змеями: они не боятся их укусов, своей волей прогоняют или, наоборот, насылают змей на чужой покос или дом (Зиновьев 1987, 230–236; НДП (3), 195), делают так, что внутри человеческого тела селится змея (НДП (3), 191), могут вырастить из куриного яйца чудесного «огненного змия» (Рябов 2024, 147).
Связь змеи с целебными растениями отражена в белорусском фольклорном рассказе: человек, проводивший ночь у тела умершей жены, увидел гадюку и отрубил ей хвост. Раненая змея скрылась, оставив хвост на месте, но через некоторое время вернулась с некой травой во рту. Змея приложила траву к ране, и хвост прирос. Человек отобрал у гадюки зелье, погладил ими свою жену, и она ожила (Гура 1997, 326). Похожий эпизод присутствует в русской былине о Михайле Потыке (Калугин 1986, 71–75) и в сборнике братьев Гримм (сказка «Три змеиных листика», Гримм 2010, 98–103). Уместно вспомнить также народные названия растений, многим из которых приписываются лекарственные свойства: змеиная трава (чистец лесной, Stachys sylvatica), змеевик (кошачья лапка двудомная, Antennaria dioica), змеевец (очанка, Euphrasia officinalis), ужовник (Ophioglossum) и др. (Даль 1, 687). Возможно, с тем же кругом мифологических представлений связаны и изображения змей на древнерусских амулетах-змеевиках, хотя более существенным здесь может быть греческое (византийское) влияние.
В общем виде и некоторых деталях сказка о змеиной ухе напоминает рассказы о цветке папоротника, где человек вольно или невольно завладевает цветком папоротника и становится всеведущим, затем, согласившись на уговоры или испугавшись угроз, показывает цветок чертям, явившимся в облике людей (например, господ на тройке или барина). После этого нечистый дух отнимает предмет у человека, а вместе с ним и волшебное всеведение. И в том и в другом случае человек обретает магическое знание, демонстрирует свой дар в неподходящий момент, поддается на провокацию другого персонажа, совмещающего в себе черты демонического существа и социального «чужака» – носителя власти, и утрачивает приобретенную способность (см. текст «Цветок папоротника» из настоящего раздела и комментарий к нему).
В оригинале сказка имеет заголовок «Дошлый барин»; дошлый – вообще опытный человек, мастер своего дела, хитрец (Даль 1, 488); здесь – «знающий», обладающий особыми колдовскими способностями. Как в настоящей сказке, так и в более широком контексте традиционной культуры сверхъестественное «знание», прозорливость всегда носит прикладной характер, то есть практически неотделима от магических способностей: возможности лечить болезни, обнаруживать пропавшие вещи или скрытые в земле клады, предсказывать будущее (см. комментарий к сказке «Хитрая наука»).
Кила – болезнь, грыжа или опухоль. Согласно народным поверьям, кила может возникнуть у человека в результате злого колдовства, порчи (Даль 2, 108).
Солдат и ведьма
Служил в Саратове один солдат на службе. Состоял на квартире у одной старухи. У ней была дочь уже невеста, красивая собой. Вот солдат и слюбился с ней. Потом через несколько месяцев женился на ней. Теща-старуха померла. Он и жил вдвоем со своей женой; военную службу исполнял, а жил на квартире у себя дома, так как в то время солдаты более стояли по квартирам, а не в казармах. В летнее время раз он после обеда лег отдыхать. Жена его прибрала всё в комнате и стала наряжаться. Он смотрит: «Куда же она собирается?» – думает. Нарядилась совсем, подходит к полочке, взяла маленькую скляночку и чем-то из неё намазала себе нос. Обернулась сорокой и вылетела в трубу на волю, и улетела. Солдат, немного думая, стал с лавки, подошел к полочке и помазал себе нос. Вдруг, и сам не знает почему, обернулся сорокой и выскочил в трубу и полетел. Летел да летел, долетел до какого-то острова на море. И стал спускаться на землю. Только коснулся земли, и, сам не зная почему, сделался опять солдатом. Идет по острову, вдруг ему вовстречу попала жена.
– Ты куда? – спросила она.
– А я сам не знаю, как попал сюда.
– Убирайся поскорей отсель, а то прилетят мои подруги-ведьмы, и тебя съедят!
– Как же я пойду, когда кругом море?
– Да вот, я дам тебе коня.
Она начертила на земле пальцем рисунок коня, и вдруг перед ней очутился вороной жеребец. Посадила она мужа на этого жеребца и наказала ему: «Смотри не тпрукай, а то плохо будет!»
Он сел на коня и поехал. Смотрит: у коня под ногами вода, а бежит он воды не касаясь. Переехали море. Доехал солдат до лесу, конь стал подниматься выше, и лес уже образовался у него под ногами. Солдат увидел свой город (Саратов) и думает: «Непременно меня конь увезет неладно». Посмотрел ещё: город даже стал оставаться позади. Взял солдат да и стпрукал: «Тпру!» – говорит. Вдруг очутился в огромном лесу: кое-как и вышел. Полгода вокурат шел только до городу Саратова! Вот сколь далеко не доехал!
Текст сказки из сборника Д. К. Зеленина (Зеленин 1915, 67–68), записан в Котельническом уезде Вятской губернии. Сюжет относится к типу № 832** «Солдат и ведьма» по СУС. Текст дан с незначительными правками, облегчающими восприятие.
Представление о колдовских сборищах, шабашах, широко известное в первую очередь благодаря средневековой западноевропейской книжной мифологии, присутствует и в восточнославянской фольклорной традиции. Считается, что сборища ведьм происходят на новолуние (Мороз, Петров 2016, 131), накануне Пасхи (Иванов 1891, 160), в ночь на Ивана Купалу (НДП (1), 133). В мифологических рассказах описывается, как ведьма собирается покинуть человеческое жилище и необыкновенный способ, которым она это делает (мажется особой мазью, превращается в сороку, вылетает через печную трубу, сидя верхом на кочерге или березовой палке). Ряд текстов содержат также указания на те места, где проходят собрания ведьм: Киев, особая гора (Асиянская, Лысая, Березовая) (НДП (1),133), баня, кладбище, особые деревья, например, необыкновенно прочные старые дубы, в ветвях которых «играют» ведьмы (Власова 2015, 446). В отличие от европейских «книжных» версий (см. напр. Лозинский 2007, 21–22, Шкунаев 1991, 618), русские фольклорные рассказы не содержат подробных описаний ритуала «черной мессы», поклонения Дьяволу, оргий, пиров ведьм и демонов и т. п., однако могут содержать краткие указания на то, что ведьмы на своих собраниях пляшут с чертями (Мороз, Петров 2016, 131), выясняют, кто и какие злые чары должен навести (НДП (1),137), устраивают совместную трапезу, блюдом на которой может оказаться извлеченный из утробы матери младенец или случайный свидетель их встречи.
Л. Н. Виноградова связывала происхождение поверий о полетах и сборищах ведьм с архаическим представлением о том, что у ведьмы есть две души, человеческая и демоническая. Демоническая душа ведьмы, подобно другим нечистым духам (например, южнорусским русалкам), присутствует в человеческом мире не всегда, но только в определенные периоды, остальное же время она проводит в «ином мире», ассоциирующемся с миром мертвых (Виноградова 1994, 92). В более широкой мифологической перспективе полеты ведьм напоминают шаманские камлания, во время которых, как считается, душа шамана может отделиться от тела и отправиться с той или иной целью в «мир духов».
В настоящем тексте, по-видимому, речь идет о ве́щице – мифологическом существе, известном в Поволжье и Сибири. Вещица, с одной стороны, напоминает ведьму (и часто с ней отождествляется), с другой – обладает рядом специфических черт. Как и ведьма, вещица – это реальная женщина, которая может менять свой облик и причинять вред людям. Специфической чертой вещицы является то, что она превращается именно в ворону или сороку (иногда – бесхвостую), в то время как диапазон обликов русской ведьмы довольно широк (согласно поверьям, ведьмы часто превращаются в свиней, а также собак, лошадей, кошек и в неодушевленные предметы: колесо, иглу, мешок и т. п.). Способ, которым вещица меняет свой облик, также отличается от того, которым обычно пользуются колдуны и ведьмы. Если последние, чтобы превратиться в животное, пересекают символическую границу (кувыркаются через воткнутые в землю ножи, переступают через положенный на землю посох, заходят в озеро и выходят из воды уже в зверином обличье), то вещица мажется особой мазью или надевает накидку из перьев. Иногда также указывается, что эти существа способны временно сбрасывать с себя человеческое тело, которое они прячут под «поганым» (предназначенным для стирки белья) корытом или под ступой. Другая характерная черта – вещицы наносят вред именно репродуктивной сфере человека и домашних животных. Считается, что они извлекают плод из утробы женщины или теленка из брюха коровы, оставляют на его месте веник, краюшку хлеба или кусок льда; в некоторых рассказах также калечат мужчин, отрывая им половые органы. Извлеченный плод вещицы пожирают; людоедство – ещё одна характерная особенность этих существ, которая лишь изредка приписывается ведьмам и колдунам. (Рябов 2024, 258–260; Власова 2018, 135–139; Власова 2015, 521–523; Черных, Русинова, Шкураток 2016, 62–79, см. также ук. Зиновьева ГI 7 Ведьма похищает плод из чрева, ук. Кореповой ГI 7** Ведьма похищает новорожденного млденца).
«Солдат и ведьма» – типичный сюжет, в котором отражены такого рода поверья. В общем виде он повествует о том, как мужчина становится случайным свидетелем таинственных ночных сборов и оборотничества ведьмы (которой оказывается его собственная жена или хозяйка дома, где он остановился на ночлег). Герой повторяет действия ведьмы и отправляется вслед за ней. Когда персонаж оказывается на месте колдовского сборища, ведьма, за которой он увязался, замечает его и велит вернуться, снабдив чудесным конем, который, после возвращения в мир людей, исчезает или оказывается палкой, скамейкой, деревом и т. п. В разных фольклорных версиях события могут варьироваться. Например, опущены мотивы колдовского сборища и подражания человека действиям ведьмы, мужчина способен разоблачить, наказать, убить ведьму-оборотня, спасти похищенного ею младенца (Зиновьев 1987, 151, см. также текст «Подкованная ведьма» из настоящего раздела) и т. п. По-видимому, украинская версия сюжета «Солдат и ведьма» послужила фольклорным прообразом повести О. М. Сомова «Киевские ведьмы» (1833) и вышедшей в том же году баллады А. С. Пушкина «Гусар». Похожие мотивы присутствуют также в романе М. А. Булгакова «Мастер и Маргарита» (1928).
Подкованная ведьма
Пришли солдаты на постой в одну деревушку; поразместили их по хатам. Один из солдатиков попал на квартиру к ведьме. Бывало ведьма возьмет уздечку, набросит её на солдата, засядет на него верхом и катается вплоть до петухов. Сделался солдат очень плох; товарищи спрашивают, отчего это он стал, что лица на нём нет, что краше в гроб кладут. Солдат долго утаивал, но всё-таки, как не крепился, а там и сказал, что ведьма заездила его. Узнал про это сам полковник, призвал он солдата, расспросил у него, как и когда седлала и каталась на нём ведьма, тот всё подробно рассказал. Полковник велел солдату остаться на его квартире, а сам пошел ночевать в хату ведьмы. Пришел, лёг на коник, нарочно захрапел. Долго не думавши, ведьма взяла уздечку, подходит к нему и хотела было набросить её на полковника, но тот изловчился, да и выхватил уздечку и накинул на ведьму, сел на неё верхом, да и ну катать, да плетью угощать, благо ведьма обратилась в лошадь. Ездил, ездил полковник, а там приехал в кузню и велел кузнецу подковать лошадь. Подковали, засел полковник опять, ездил-ездил, потом подъехал к хате, слез, стегнул плеткою и стала лошадь опять ведьмой; тут он ещё раз стегнул бабу, та забилась на печку, лежит, стонет и охает. Зовут её дочери обедать, а она не слезает с печки: на руках и ногах подковы у ней, так что заболела наша ведьма. Но ведь голод – не тетка, сколько не лежи, вставать надо, брюхо есть просит. Встала наша ведьма, да и пошла к полковнику и просит его расковать её: «Раскуй, пожалуйста, век тебя не забуду и брошу своё ремесло», – стонет она. Полковник взял узду, надел на ведьму, и стала она опять лошадью; сел он на неё и поехал в кузницу и велел расковать. С тех пор перестала ведьма ездить на солдате, да и ремесло своё передала, не знаю только кому.
Текст записан в Орловском уезде Орловской губернии (Иванов 1900, 98), относится к сюжетному типу № 832** «Солдат и ведьма» по СУС. Текст дан в том виде, в котором был опубликован ранее.
Характерный мотив, отличающий настоящую сказку – езда ведьмы верхом на человеке, имеющая некоторый оттенок вампиризма («сделался солдат очень плох (...) лица на нём нет, что краше в гроб кладут»). Мотив характерен главным образом для украинского фольклора (именно из него он попал в повесть Н. В. Гоголя «Вий» (1833).
Л. Н. Виноградова, обращаясь к интерпретации этого мотива, указывала на его возможное происхождение из круга мифологических представлений о ходячих покойниках, упырях, которые испытывают трудности с самостоятельным передвижением и могут использовать человека как «транспортное средство» (Виноградова 2016, 162–163). На мой взгляд, нельзя упускать из вида повторяющуюся особенность мифологических рассказов, в которых этот мотив присутствует: как правило, речь о том, что ведьма-женщина седлает человека-мужчину. Учитывая сексуальные коннотации глагола «скакать» (а также «ковать», что тоже существенно для настоящего текста – Толстая 1994, 72) и образа коня (кобылы) в ритуалах и фольклоре (напр. Гура 2012, 630–632 и др.), в этом мотиве можно увидеть эротическое содержание (не случайно яркими эротическими образами насыщен и соответствующий эпизод повести «Вий»). Аналогия между половым актом и демонической ездой обыгрывается и в сказке из сборника А. Н. Афанасьева, содержащей интересующий нас мотив. По сюжету солдат встречает красивую девушку и говорит ей в шутку: «Эх, хороша девушка, да не объезжена!», на что девушка отвечает: «Бог знает, служивый, кто кого объездит: либо ты меня, либо я тебя!» В дальнейшем красавица оказывается ведьмой, которая превращает мужчин в коней и ездит на них до тех пор, пока они не погибают (Афанасьев (3), 133–134). В этой связи фольклорный мотив предстает как картина перевернутого «нормального» гендерно-эротического доминирования, свойственного для традиционной культуры, и предписанного православной церковью: «с особой строгостью запрещалось использование позы, при которой женщина находится сверху. Эта сексуальная практика представлялась просто чудовищным нарушением божественных установлений, требующих главенства и, стало быть, верховного положения мужчины, в том числе и во время сексуального общения» (Мороз 2011, 8).

Разного рода «переворачивание» (выворачивание, отражение, инверсия) – характерная черта поведения и облика нечистой силы, а также ритуального общения человека с «иным миром»: «черти (как и разнообразные представители нечистой силы) принадлежат потустороннему миру; потусторонний же мир характеризуется перевернутостью по отношению к миру посюстроннему: он воспринимается как мир с обратными связями. <...> Принимая перевернутое положение, мы реализуем антиповедение, т. е. обратное, перевернутое поведение, поведение наоборот, и тем самым приобщаемся к потустороннему миру» (Успенский 2018, 156). В качестве конкретного примера достаточно вспомнить поверье о том, что увидеть черта можно, наклонившись и взглянув в «промежник» – щель, образованную раздвинутыми ногами (Власова 2015, 408). В этом контексте ведьма, оседлавшая солдата, напоминает не столько покойника, для которого затруднительно самостоятельное передвижение, сколько демона-суккуба, сексуально преследующего мужчин, переворачивающего привычные властно-гендерные модели, которые в рамках мифологического мировоззрения ассоциируются с моделями космическими.
Эпизод с подковыванием, которое предстает как разоблачение, наказание и окончательная победа над ведьмой, напоминает широко распространенные былички о ведьмах и колдунах (см. комментарий к сказке «На службе у ведьмы» из настоящего сборника).
Жизнь колдуньи
Жила в одном селе колдунья, такая, что все её в округе боялись. Бывало, что ночью выходила на перекресток, кричала громким голосом, скликала нечистую силу. То крикнет: «Эй, Микишка, чертов сын, выходи на работу!» То: «Максимка, бесенок, иди на работу!» – нечистая сила ей откликается, а она ей работу задает.
Бывало, кто из православных по полю идет или едет, да услышит её голос, сразу в сторону быстрей сворачивает, а то либо сам ногу сломает, либо ось пополам, упряжь оборвется, либо какое другое несчастье, а уж непременно случится. В церковь, бывало, приходит она, Богу не молится, а только стоит да губами шевелит где-нибудь в уголке. Из церкви выйдет, говорит: «Ну, сегодня мало народу было!» – «Как же мало?» – кто спросит. – «А так: кто на левой ноге стоял, тот не Божий; кто назад оборачивался, с ним целовался; кто зевал, тому нечистый что-то в рот клал!»
Так, бывало, напугает, что волосы дыбом встанут.
Придет иногда какая баба поворожить по поводу пропажи. Она возьмет метлу и начнет обшаркивать избу, да приговаривать: «Ну, вы, волк вас ешь, выходите, да говорите: кто у такой-то украл такую-то вещь!» Как скажет, так сразу ни одна баба не устоит на месте, испугается и тотчас удерет, а за ней, словно погоня... Насилу иная ноги унесет. А иногда кто приходит, спрашивает о воре: «Ну, – говорит, – там-то и гадать нечего – голос был из леса!» Пойдут и найдут. И так эти воры все её боялись, что бывало, как кто украдет, сразу и несет к ней прямо на стол украденное, да просит, чтобы не показывала про него. Ну, иного вора тут же и сама научит: «Эту вещь, – говорит, – нельзя украсть, а вот из этой возьми половину, а из этой поменьше, а остальное спрячь туда-то!» Придут потом спрашивать про эти вещи, она и скажет: «Там-то найдете, голос был из леса!» Пойдут и найдут. Вот какая хитрая!
Все её боялись. Раз один мужик без спроса её решил жениться. Поехал свататься, а она узнала об этом, вышла навстречу и как кинет перед лошадью его палочку какую-то: «Ну, – говорит, – полетят теперь и куры, и гуси, и люди все под печку!» Приехал этот мужик к своей невесте: дом богатый, гостей много, жениха с невестой благословили – вдруг ни с того ни с сего жених как бросится под печку! Окошко печное было маленькое, а мужик здоровенный, дюжий – кости трещат ещё, а лезет туда, да и только! Его и за ноги держат, и клюкой, и метлой отгоняют от окошка – ничего не берет – лезет, да и только! Смеху было со стороны, а невеста плачет! Послали за колдуньей (её Анной звали), угостили, – сняла она заговор, сделала так, что всё обошлось потом нормально! И так она всю жизнь чудила.
Приезжали, бывало, за ней господа, – ведь была она известная, далеко о ней молва шла, – и спрашивают:
– Что же, Анна, муж твой, как был жив, мешал тебе в колдовстве?
– А что мне муж? – говорит. – Хоть бы десять их было, ни один бы не устерег, если бы я захотела колдовать! Бывало, покойнику своему положу на ночь вместо себя шубу, овчинную суну, он и спит, доволен, а я тем временем где захочу там и гуляю!
Вот какая была Анна!
А с чего над ней всё это случилось, с чего она колдуньей стала? Было ей лет четырнадцать. В то время у её отца в доме жил солдат с женой. Солдатка была колдуньей. Стала она умирать и мучиться тяжко, потому что нужно было кому-то перед смертью передать своё колдовство, а она ещё никому не передавала. Вот солдатка и говорит: «Аннушка! Поищи у меня вшей в голове, что-то чешется!» – Аннушка взяла гребень, давай искать. Солдатка спрашивает: «Ну что, Аннушка, нашла что?» – «Нашла, – говорит Аннушка, – много! – «Ну так и держи это при себе, – говорит солдатка, – с этим и умру», – и передала Аннушке своё колдовство. Аннушка сначала этого не понимала, но нечистая сила совсем её замучила. Прилетят, бывало, словно вороньё какое, целыми стаями насядут над избой, не дают отдыха, пристают к ней: давай, да подавай работы! Она сначала не знала, что им говорить, потом придумала. Как только они пристанут, она и скажет: «Да подите веревки вейте из песка!» – они и угомонятся. Потом приняла их к себе в работы и стала колдовать. Колдовала до восьмидесяти лет. После колдовство своё зятю передала, а сама в христианскую веру обратилась! Два последних года перед смертью ходила, исповедовалась и причащалась. И как бывало, кается перед всеми в церкви! Встанет на амвон и кричит на всю церковь: «Простите, православные, грешницу!» – и так на четыре стороны, каждый раз с поклоном. А умерла всё-таки не своей смертью: села в праздник за обед, вынула кусочек мяса из щей, хотела проглотить, да и подавилась.
Текст из сборника Е. А. Чудинского (Чудинский 1864, 107–110), записан от уроженки Смоленской губернии без указания уезда, дан с незначительными правками, облегчающими восприятие современным читателем. Текст не имеет общего сюжета, но является собранием поверий и рассказов, объединенных в виде «биографии» конкретной колдуньи.
Мифологическое представление о передаче колдовских способностей, «знатья», широко показано в славянском фольклоре (ук. Зиновьева: ГI 16 Ведьма передает умение колдовать, ук. Мороза: V. Г. Колдун/знаток должен передать знатьё, когда постареет/перед смертью и др.). Считается, что умирающая ведьма или колдун будут испытывать предсмертные муки до тех пор, пока не передадут кому-то своё умение колдовать. «Знатьё» может быть принято другим человеком добровольно либо в результате обмана, к которому прибегает колдун, чтобы прекратить свои страдания. Часто колдовство передаётся вместе с каким-либо материальным объектом: в настоящем тексте это, по-видимому, вши, в других рассказах это может быть кружка с водой, клок волос или веник; иногда оказывается достаточно вступить в телесное соприкосновение: умирающий колдун берет новичка за руку или просит дунуть ему в ухо (Рябов 2024, 241). Считается, что колдун не обязательно должен непосредственно передать своё умение другому человеку, но может перенести его на предмет (например, веник) и выбросить его в реку, спрятать под камнем и т. п. (Мороз 2021, 52).
Согласно поверьям, колдун действует не полностью самостоятельно, но с помощью и (или) по принуждению нечистой силы. Эта нечисть может быть воплощена в образе демона-обогатителя, которого колдун выращивает особым способом из петушиного яйца; черта, с которым колдун заключает договор; или особых чертей-помощников, именуемых бисями, хохликами, шутиками, моргулятками, коловертышами и т. п. Последних колдун получает вместе с колдовской силой от умирающего предшественника. Черти-помощники имеют вид маленьких черных человечков, а также в разных обстоятельствах могут принимать облик зайца, собаки, кошки, палочки или соломинки (в настоящем тексте – птиц, «воронья»). Иногда считается, что видеть своих чертей может только сам колдун, для прочих же они невидимы (это представление отражено и в настоящем тексте – ср. (РК I, 88), либо колдун их может показать тому, кому сам пожелает. Когда колдун получает в своё распоряжение чертей, они будут, с одной стороны, выполнять любое дело, которое поручит им хозяин (от причинения другим людям магического вреда до бытовых задач, таких как перенос тяжестей, уход за скотиной или шитьё), а с другой – принуждать его творить злое колдовство, мучить и донимать, постоянно требуя новых заданий. Чтобы избавиться от надоедливых демонов, колдун ставит перед ними цели, выполнение которых затруднительно даже для нечистых духов: собрать по зернышку рассыпанное льняное семя, сосчитать все пеньки в лесу, растянуть осиновый чурбан, пока он не сравняется длиной с ростом колдуна или, как в настоящем рассказе, свить веревку из песка (Рябов 2024, 260–263, см. также следующий текст сборника – «Чернокнижник»).
Представление о том, что черти-помощники особенно сильно изводят колдуна-новичка, «недоучку», отражено в ряде фольклорных текстов (Никитина 2002, 182; Власова 2015, 499; Иванов 1900, 95; Зиновьев 1987, 113). Ср. также мотив «черти преследуют профанов, принявшегося читать колдовскую книгу» (тип 1199 С* «Чернокнижник и черти» по СУС, см. сказку «Чернокнижник» из настоящего раздела). Мучения новичков являются как бы симметричным отражением предсмертных мук колдуна-учителя, о которых было сказано выше. В одном из сибирских рассказов особо подчеркивается, что в случае передачи колдовства старая колдунья умрет спокойно, а её преемница будет мучиться (Зиновьев 1987, 179) – таким образом, муки умирающего как бы передаются новичку вместе с чертями и колдовской силой.
Эпизод в церкви связан с представлением о том, что человек, нарушающий традиционные нормы поведения, оказывается под воздействием нечистой силы – например, считается, что если кто-то зевнет и не перекрестит при этом рот, то внутрь его тела может проникнуть демон (Георгиевский 1902, 55). В качестве другого примера можно привести рассказ про крестьянина, который плюнул в церкви на пол и не растёр, как положено, плевок ногой – в результате этого его похитили и чуть было не утопили в проруби черти (РК V 3, 140). Верно и обратное: колдун, заключивший договор с чертом, пользующийся услугами бисей и сам являющийся полудемоническим существом («при жизни этого колдуна видали в Пасху в церкви много раз не похожим на человека, а на востроголова черта» (РК I, 89) нарушает культурные нормы: либо вообще избегает посещать службу, либо ведёт себя в церкви неправильно, например, становится спиной к иконостасу (Максимов 2022, 108).
Поиск пропавших или украденных предметов (а также потерявшихся людей или домашних животных) – одна из магических способностей, которой обладают колдуны и ведьмы (ук. Мороза: VI. Н. Знатки ищут вора/потерянные предметы/деньги/людей/скот). При осуществлении такого рода колдовства колдун нередко пользуется услугами нечистых духов. Этот мотив связан с общим мифологическим представлением, что потерявшийся человек или предмет оказывается во власти демонов, в «ином мире» (ср. широко известную полушутливую присказку при поиске пропавшей вещи: «чертик, чертик, поиграй и отдай»), а также с верой во всеведение демонических существ. Во многих случаях колдуны и служащие им нечистые духи не столько стремятся помочь, сколько пользуются ситуацией для очередного злодейства. Так, в одном из сюжетов, колдун соглашается найти пропавшие деньги, по научению черта ложно обвиняет в краже девушку, чтобы та покончила жизнь самоубийством и перешла в распоряжение нечистой силы (Черных 2004, 59–60).
Колдунья обладает реальной способностью колдовать и в то же время предстает как мошенница, вступающая в предварительный сговор с ворами. В контексте традиционной культуры сближение колдунов с ворами имеет двунаправленный характер. С одной стороны, сами колдуны стремятся магическим образом присвоить себе чужое добро, украсть урожай с поля, молоко у коровы и т. п. С другой стороны, воры и разбойники часто прибегают к магическим приемам и характеризуются как «знающие» (Власова 2015, 491–498; РК I, 318; см. также Христофорова 2011, 208–221). Склонность колдунов ко всякого рода обману и махинациям отражена, среди прочего, в представлениях о том, что колдун в принципе ведет двойную жизнь, скрывая свою связь с нечистой силой, тайно наводит порчу, чтобы к нему обратились за помощью и заплатили за лечение, а также может магическим образом «отводить глаза», «морочить» людей (см. комментарий к сказке «Морока» из настоящего раздела).
Эпизод со свадьбой отражает традиционные представления о том, что колдуны и ведьмы особенно опасны во время свадьбы (ук. Мороза: VI. В. Знатки портят/охраняют свадьбу; ук. Зиновьева: ГI 6 ведьма «портит» свадьбу). Считается, что магический вред, причиненный в этой «переходной» ситуации, может полностью расстроить совместную жизнь молодых, приведет к постоянным ссорам, сексуальному бессилию, бесплодию, сумасшествию или даже гибели супругов. Чтобы избежать этого, прибегали к оберегам, звали на свадьбу опытного дружку (свадебный «чин», главный распорядитель свадебного ритуала), который должен был противостоять злому колдовству, или старались задобрить самого колдуна: обязательно приглашали его на свадьбу, угощали, усаживали на почетное место и т. п.
Чернокнижник
Стоял солдат на квартире. Занимался чернокнижием и книжки такие читал. Отлучился он раз из дома, и приходит к нему в это время товарищ. Видит, что земляка дома нет, нашел его книжки и давай читать от скуки. Дело было ночью. Читает при ночничке – всё какие-то имена записаны. Прочитал их до половины, оглянулся назад – там целый полк чертей стоит. Солдат испугался, давай скорее опять книжку читать. Читал, читал, обернулся назад – чертей ещё больше. Стал опять читать, дочитал до конца – обернулся назад, чертей столько прибыло, что едва даже в солдатской квартире помещаются – черт на черте сидит, чертом погоняет. Солдат видит, что дело плохо, закрыл книжку, зажмурился и сидит, ждет товарища. А черти к нему приступают, тормошат: «Давай да подавай работы!» – Думал-думал солдат и говорит: «Натаскайте в городские бани воды решетом во все кадки и котлы».
Черти побежали – минуты через две бегут назад. «Натаскали!» – говорят. «Задавай новой работы!» Солдат и приказывает: «Разнесите воеводы дом по кирпичику, людей в нём никого не троньте, не побеспокойте и вновь точь-в-точь такой же выстройте!» Побежали черти – минуты через две бегут назад. «Готово!» – говорят. «Задавай новой работы!» – «Насыпьте, – говорит солдат, – толченым песком гору в таком-то месте!» Черти побежали. Через минуту прибегают. «Готово!» – говорят, – подавай новой работы. – «Сочтите, – говорит солдат, – сколько в Волге песчинок на дне лежит от истока до впадения в море, сколько капель воды в ней и сколько рыбы числом!» Побежали черти – через минуту приходят, и все приказания его также скоро исполнили. Подумать хорошенько не дадут солдату насчет новой работы, а уж старую исполнили, спрашивают новой. И как чуть только солдат задумается – тормошат его черти, не дают покоя, не то убить грозятся, как долго без дела их оставляет. Замучился солдат совсем, а товарища всё нет. Как быть? Как от чертей избавиться? Вот он и думает: «Пока я читал эту книжку, ни один чертенок не приставал ко мне, дай попробую опять почитать её – может, легче будет».
Читает чернокнижник сызнова – только и замечает, что чертей ещё больше прибавляется, так что даже и свет от ночника едва-едва проглядывает – так уж много поганой силы скопилось вокруг него. И чуть только солдат запнется в каком слове или отхаркиваться станет, тотчас же пристают опять тошнее прежнего: «Давай да подавай работы!»
Из сил выбился солдат от бесовского наваждения, а горю всё не знает как помочь. Вот и пришло ему в голову: «Бесовы дети стали сюда являться, когда я читал эту книжку сначала, дай попробую почитать её с конца – может, не пойдут ли на убыль?»
Тотчас же перевернул книжку вверх ногами и давай читать с конца. Читает, читает – только замечает, что бесовой силы точно меньше стало: свет от ночника яснее и везде просторней стало. Солдат обрадовался, давай читать дальше. Читал, читал, всех отчитал назад. Так тем только и спасся от бесов поганых. Приходит потом его товарищ домой. Этот ему и сказывает, что с ним было. «Ну, – говорит товарищ, – счастье твоё, что ещё скоро спохватился читать с конца, а то кабы не отчитал их до полуночи, так они бы тебя съели!»
С тех пор полно солдат книг читать чернокнижных, а товарищ его стал их прятать подальше.
Текст из сборника Е. А. Чудинского (Чудинский 1864, 110–112) записан в Тверской губернии без указания уезда, относится к редкому для восточнославянского фольклора типу № 1199 С* «Чернокнижник и черти» по СУС (см. также Власова 2015, 502; Сахаров 1885, 3). Текст дан в том виде, в котором был напечатан ранее.
Книга как образ фигурирует во многих сказках. Волшебная книга позволяет вызывать чертей, чудесных помощников (Афанасьев 2, 137) или уберечься, избавиться от влияния нечистой силы (напр. Афанасьев 2, 354, 357), а также дарует своему владельцу всеведение (книга царевны, которая содержит отгадки на все загадки (Афанасьев 2, 73), книга царя-чернокнижника, по которой можно узнать, где находится человек, как бы надежно он ни спрятался (Ончуков 1908, 3) и т. п.).
Чтение, грамотность и сама книга как предмет получали в крестьянской среде неоднозначную оценку, которая отчасти сохраняется и в XXI веке. С одной стороны, книга как таковая ассоциируется с Библией и священными текстами, а чтение вслух (исторически более древняя практика, навык чтения про себя формируется относительно поздно) – с богослужением. В то же время для традиционной культуры характерно представление о некой «черной книге», при помощи которой можно научиться колдовству, вступить в контакт с нечистой силой, навести порчу (Белова 1999, 514; см. также ук. Мороза: VII Д Атрибуты колдовских действий: книги; ук. Кореповой ГII 31** Колдун колдует по книге). Мифологические представления и сказочные сюжеты об особо рода колдовских книгах, страницы которых пурпурно-красного цвета и обжигают глаза, где записаны имена всех дьяволов и способы их вызывания, читая которые невозможно остановиться, если только не произносить слова в обратном порядке и тому подобное, характерны также для народов Западной Европы (Сеньоль 2002, 319–326; Торп 2008, 367–368; «Сквозь волшебное кольцо» 1988, 459–460). В. Ф. Райан, исследуя историю развития мифологического образа «черной книги», отмечает аналогию между русскими и европейскими традициями: «древнерусские тексты, касающиеся магии и магов, частенько упоминают волшебные книги; в раннехристианской и средневековой западноевропейской литературе магия нередко считалась занятием ученых людей» (Райан 2006, 325). Русские и европейские фольклорные мотивы, по-видимому, связаны с реально существовавшими со времен поздней Античности практическими руководствами по магии и мантике, указаниями на магические свойства камней и растений в сочинениях естественно-научного и медицинского содержания, народными практиками создания рукописных сборников заговоров, использования священных текстов как амулетов или для гаданий и т. п.
Тот факт, что солдат видит в книге имена, при прочтении которых появляются демоны, связан с архаическим представлением о том, что знание имени человека, животного или демонического существа дает магическую власть над ним, ср. эпизод из Евангелия от Марка: прежде чем изгнать нечистых духов из одержимого, Иисус спрашивает их имена (Марк 5: 8–10). Вместе с тем, согласно русским традиционным представлениям, «несанкционированное» поминание имени черта способно привести к нежелательному вторжению нечистой силы в жизнь человека: «во взрослого человека может войти бес, когда человек привык его призывать (...) А потому слово „черт“ употребляется редко, а кто выходит из себя и начинает в горячке призывать его, то другие крестятся и предупреждают накликающего чертей, что мол, много их накличешь, то как с ними справишься» (Георгиевский 1902, 55).

Баня в полночь
Одна женщина захотела принять силу от заболевшей колдуньи и пришла для этого в назначенный день в баню. Видит: на лавке сидит громадная лягушка, больше человеческого роста, глаза горят. Старая колдунья лежит на верхней полке. В бане сидит ещё третья баба – посредница между ними. Бабы приказали вновь пришедшей раздеться донага, и колдунья велела ей лезть в пасть лягушки. Как только она сказала это, лягушка прыгнула с лавки и разинула пасть, а пасть стала такая большая, что поезжай туда хоть на тройке. Влезла баба туда и вылезла через задний проход; так она сделала по приказанью колдуньи три раза. Потом посредница ушла. Колдунья её спрашивает: «Всё ли ты видела, всё ли теперь знаешь?» Та сразу же всё поняла и стала с тех пор колдовать.
Текст записан в Яранском уезде Вятской губернии (Никитина 2002, 186), дан в том виде, в котором был напечатан ранее. В центре повествования – мотив посвящения в колдуны, путём прохождения через пасть (ухо) гигантского существа (лягушки, змеи, собаки, волка, свиньи) (Ук. Кореповой Г II 29** «Колдун: человек учится колдовству (...) прыгает в пасть жабы, лягушки, собаки, льва»; Власова 2018, 336; Рябов 2024, 240; Колчин 1899, 35–36; Корепова 2007, 219, 406; Черепанова 1996, 80, 90–91; Черных 2004, 54–55).
В традиционной культуре центральных и северных регионов России, баня, наряду с прочими хозяйственными постройками (овином, хлевом, гумном) – типичное место контакта человека с нечистой силой. В бане происходили встречи людей с покойниками, проводились колдовские ритуалы и святочные гадания, подразумевавшие контакт с демонами и «иным миром»; считалось, что в бане незримо для большинства людей живут похищенные чертом люди, тоже уподобившиеся нечисти. Согласно мифологическим представлениям, особенно характерным для Русского Севера, ночью в бане парились и плясали черти, а также обитали особые духи-хозяева – банник и обдериха. В круг такого рода поверий входило и представление о том, что в бане можно обучиться колдовству, заполучить волшебный предмет.
Мотив пожирания чудовищем как особого рода испытания, условия преображения героя был рассмотрен В. Я. Проппом в связи с исследованием «исторических корней» волшебной сказки. Согласно Проппу, типичный для русских сказок мотив битвы со змеем (сюжетный тип № 300 по СУС) «возник из мотива поглощения и наслоился на него» (Пропп 2009, 191). Мотив поглощения чудовищем происходит из первобытных ритуалов инициации, во время которых юноша должен был пролезть через сооружение, имевшее форму животного. В ходе ритуала «посвящаемый как бы переваривался и извергался новым человеком», при этом «пребывание в желудке зверя давало вернувшемуся магические способности» (там же, 193). По мнению автора, в основе ритуала лежало мифологическое представление о том, что еда (не так важно – «пассивная» или «активная» – ср. сказку «Змеиная уха» из настоящего сборника) «дает единосущие со съедаемым» – в случае ритуала юноша, проходящий инициацию, вступает в тотемный род и обретает связанную с этим силу, власть над зверем, становится великим охотником.
Сальная свечка
На один постоялый двор пришел ночевать какой-то странник. Народу собралось по случаю ярмарки много. Утомленные, иззябшие ночлежники скоро уснули. Когда во всех углах раздалось храпенье, странник тихонько сошел с полатей, засветил лампу, порылся в своей котомке, вынул оттуда свечу и книгу. Зажегши свою свечу и открыв книгу, странник, по-видимому, углубился в чтение большой старой книги. Все спали крепким сном. Только одному из приезжих никак это не удавалось. Между тем странник продолжал читать свою книгу. Пропели первые и вторые петухи, а он всё читал; приезжий же не могу уснуть и только хотел сказать, чтобы старик загасил свою свечу, как тот захлопнул книгу, вынул нож и пырнул им первого попавшегося под руку ночлежника, затем второго, третьего. Приезжий от ужаса и неожиданности до того на первых порах растерялся, что бессмысленно хлопал глазами, однако оправился (он лежал на полатях) и что силы есть начал будить соседа, чтобы вставал, в ответ на это раздавался только храп спящего. Он закричал. Результат тот же – все спали. Между тем страшный странник с ножом в руке направился к нему на полати. Приезжий догадался: он соскочил с полатей, задул свечу и тотчас все проснулись. Свеча была из человечьего сала и обладала свойством сохранять человека в том состоянии, в каком он находился в момент засвечивания: спал человек – он не мог проснуться, бодрствовал – не мог заснуть.
Текст записан в Солигаличском уезде Костромской губернии (РК I, 318), дан в том виде, в котором был напечатан ранее.
В настоящем рассказе отражено характерное для русского фольклора сближение образов вора (разбойника) и колдуна (см. комментарий к тексту «Жизнь колдуньи» из настоящего раздела). В частности, считалось, что знаменитые разбойники сверхъестественно прозорливы, «заговорены» от пуль, могут плыть по воде, сидя на ковре или куске войлока, способны магическим образом спастись из плена или избежать наказания, например, ударившись об землю и превратившись в ворона (РК V 2, 697), подобно мертвым колдунам встают из могил после смерти (Криничная 1989, 70–73, 80–83; Власова 2015, 491–498).
Разбойник-колдун применяет магический предмет – свечу, сделанную из жира мертвеца. Согласно белорусским поверьям, «для колдовских практик использовали специально изготовленные черные свечи или свечи, сделанные из жира мертвеца. Со свечой из «„мертвецкаго лою“ [сала] воры отправлялись на дело, полагая, что такая свеча делала их невидимыми» (Белова, Седакова 2009, 571–572). Жир для такой свечи следовало взять от человека, непременно убитого самим вором. С зажженной свечой вор должен обойти вокруг дома, который он собирается ограбить, чтобы его обитатели не проснулись (Райан 2006, 302). Согласно другому свидетельству, изготовленная таким образом свеча давала своему владельцу дар всеведения (там же, 279). В 1889 году в одной из английских газет появляется сообщение, которое позволяет задаться вопросом, была ли «мертвая свеча» исключительно образом фольклорных рассказов, или также реально изготавливаемым ритуальным предметом. В публикации шла речь о судебном процессе в Курске: четырех крестьян обвиняли в убийстве одиннадцатилетней девочки ради изготовления сальных свечей, при помощи которых злоумышленники намеревались незаметно совершить кражу (там же, 272).
Цветок папоротника
Жил в одном городе богатый трактирщик, у которого было много служащих, или как их зовут – половых. Однажды половые разговорились между собой о том, как можно сделаться богатым и знатным. Один из них говорит: «Я знаю средство сделаться богатым». – «Что ж, ты не испытаешь его, коли знаешь?» – спрашивают другие. – «Боюсь, опасно». – «По крайней мере, расскажи нам, в чём это средство заключается». – «Нужно, говорит, достать Иванов цвет, то есть цветок папоротника, который расцветает только в ночь на Иванов день. Кто этот цветок добудет, от того никакой клад не укроется, и он может всё сделать, что захочет». – «Ладно, попробуем!» – сказал один из половых по имени Сидорка.
И вот, когда настал канун Иванова дня, поздно вечером, Сидорка отправился в лес к знакомому кусту папоротника. В полночь он увидел, что на папоротнике расцвел цветок. Сидорка сорвал его и побежал домой. И вдруг он видит большой огненный шар, катится ему прямо под ноги. Сидорка понял, что это дьявольское наваждение, и закричал: «Чур меня!» Шар тотчас же пропал. Пошел он дальше. Долго шел, наконец увидал вдали огонек. Пошел на огонек и подошел к избушке. Заглянул в неё и видит: на печи лежит старый-престарый старик. И говорит ему старик: «Тебе одному не справиться с Ивановым цветком, я тебе помогу в этом». Слез старик с печки, взял ножик и разрезал у Сидорки на ладони кожу, всунул под неё цветок, и в ту же минуту зарастил рану. Потом взял со стены сумочку, подал ему и сказал: «Город, в котором ты живешь, окружен врагами, и тебе, чтобы освободить его, стоит только сказать: „Ранец, ранец, задай врагам танец!“ Когда захочешь, чтобы всё прекратилось, скажи: „Ребята, в сумку!“»
Только что это вымолвил старик, как Сидорка очутился у города. Город действительно был окружен неприятелем. Увидавши врагов, Сидорка закричал: «Ранец, ранец, задай врагам танец!» И вылезло из ранца войско видимо-невидимо, напало оно на врагов и прогнало их от города. После этого Сидорка был встречен царем с большим почетом, произведен в фельдмаршалы и находился при царе до самой его смерти.
Текст из сборника А. Е. Бурцева (Бурцев 2025, 805–806), записан в Вельском уезде Вологодской губернии. Сюжет сочетает в себе актуальные мифологические представления о чудесном цветке папоротника (ук. Айвазян, Якимовой В I 17 «Черт добывает цвет папоротника») с мотивами волшебной сказки (№ 564 «Чудесные дары (Двое из сумы)» по СУС).
Содержание рассказа соотносится с кругом поверий восточных и западных славян, а также народов Западной Европы о цветке папоротника. Считается, что папоротник расцветает один раз в год в ночь на Ивана Купалу (православный праздник Рождества Иоанна Крестителя, 7 июля нового стиля) огненным цветком («как жар цветет», «как свеча горит», (Корепова 2007, 288), «точно на стебельке уголек лежит» (Худяков 1964, 185). Обладание им дарует человеку всеведение, прозорливость (он «вперед всё знает», (НДП 3, 368) и колдовские способности (Черных 2006, 209), возможность видеть положение сокрытых в земле кладов (Добровольский 1891, 161), понимать язык птиц, зверей и растений (Черных 2006, 210), становиться невидимым (НДП 3, 362), исполнить любое своё желание (Корепова 2007, 288). Завладеть цветком нелегко: он распускается лишь на одно мгновение в глухой лесной чаще, где не слышно ни лая собак, ни крика петухов (Черных 2006, 211), находится под бдительной охраной нечистых духов, которые сами стремятся заполучить чудесный предмет. При добывании прибегали к специальным мерам: идти на поиски стоило в одиночку (Корепова 2007, 293), без нательного креста и пояса (там же, 293), отправляясь в лес, ожидая появление цветка и возвращаясь, нельзя было оглядываться (или заходить в лес необходимо, пятясь задом наперёд, – там же, 290), оказавшись на месте, следовало расстелить чистую скатерть или платок, на которую должны были упасть цветы (там же, 290), очертить вокруг себя круг, который не могла пересечь нечистая сила (Власова 2015, 401), читать специальные заговоры и молитвы. Завладев цветком, следует положить его в рот (Корепова 2007, 293), разрезать ладонь и вложить его в рану, которая чудесным образом в то же мгновение закроется (НДП 3, 368).
Как правило, о добывании цветка папоротника повествуют рассказы двух типов. Согласно первому, человек направляется на поиски целенаправленно, соблюдает все те условия, о которых было сказано выше. По другим сюжетам папоротник достается человеку случайно, завалившись ему в обувь. Обычно финал у этих мифологических рассказов один: нечистые духи обманом или угрозами отнимают у человека чудесный предмет. Иная, счастливая развязка настоящей истории – одна из её характерных сказочных черт.
Колдуны-соперники
Жил да был один купец-краснорядец, в красном ряду торговал, тканями значит. Ездил он по селам и деревням на двух тройках и продавал честным людям товар. Был у этого краснорядца работник, малый лет пятнадцати; работник смышленый, честный, но вот беда: был-то он колдун, да ещё самородок, стало-быть с хвостиком. Приехал раз краснорядец в одно село, а в селе была свадьба; работник и просится у хозяина пойти поглазеть на свадьбу; хозяин отпустил его. Приходит малый на свадьбу, входит в хату, здоровается с хозяевами и поздравляет их с молодыми; его поблагодарили за поздравление и посадили за стол; малый заметил, что на полатях сидит колдун и угощается. Малый и говорит колдуну: «Ты зачем здесь, седой, в красном колпаке?» – «Тебе что за дело! – отвечает в свою очередь седой колдун, – Али ты, молокосос, больше моего знаешь?» – «Конечно, больше твоего знаю!» – отвечает малый. – «А коли так, – говорит седой, – то налейте-ка стакан водки!»
Налили, подали; колдун пошептал-пошептал на водку и говорит малому: «На, выпей!» Малый перекувырнулся три раза через голову, а там взял стакан и выпил водку. «Теперь ты выпей», – говорит он седому. Налил он водки и подал ему, тот выпил, и тотчас же неведомая сила притянула седого к потолку, а малый и начал его бить кнутом; старик кричит благим матом. Сыновья седого колдуна, которые были тут же на свадьбе, стали упрашивать малого, чтобы он отпустил их отца, но тот ещё как следует приласкал седого, и только потом отпустил. С тех пор прекратил седой колдун ходить по всем свадьбам, за чужой счет угощаться, а краснорядец, как только узнал, что было на свадьбе, сейчас же расчел своего работника, боясь с ним ездить.
Бывальщина записана в Орловском уезде Орловской губернии (Иванов 1900, 100), дан с незначительными правками, облегчающими восприятие.
Текст отражает характерную для ряда регионов России (Орловскую, Нижегородскую, Тульскую, Калужскую губернии и др.) картину разделения колдунов на тех, кто имеет врожденные способности, и тех, кто научился колдовать самостоятельно, приняв силу от умирающего колдуна, заключив договор с чертом и т. п. Колдуны первой категории могут называться «самородки», «рожаки», «природные», «врожденные», «ведьмяки»; ко второй категории относятся «ученые» или «вольные» колдуны. Считается, что «природные» колдуны рождаются от третьего поколения внебрачных детей или ими становятся младенцы, проклятые матерью в утробе; они обладают особыми телесными признаками (имеют маленький хвостик, два ряда зубов во рту). Они сильнее, чем их «ученые» собратья (Иванов 1900, 94–95), и в то же время более «милостивые и добрые» по отношению к людям (Колчин 1899, 35).
В центре сюжета – сцена противостояния сильного «самородока» и его слабого соперника. Такого рода сюжеты довольно многочисленны (ук. Зиновьева Г.II.6в; ук. Мороза VI.Щ.1 «Соперничество колдунов на свадьбе»). Соревнование является формой демонстрации колдуном власти и силы, и часто заканчивается тем, что колдун-победитель подчиняет своей воле и унижает более слабого соперника: заставляет на коленях просить прощения за злодейства, хлебать пригоршнями помои, снять штаны и испражниться прямо в избе и т. п. (Рябов 2024, 268–270).
Ситуацией соперничества колдунов нередко оказывается свадьба. Это связано с представлением о том, что новобрачные особенно уязвимы для злого колдовства; считается, что порча, наведенная именно во время свадьбы, может расстроить всю дальнейшую совместную жизнь. Соответственно, на этапе подготовки и во время свадьбы старались предпринять всевозможные меры для противодействия колдовству. В числе прочего оказывали почет и уважение человеку, имевшему репутацию колдуна, таким образом стремились «обезвредить» его и (или) заручиться его активной поддержкой. На Русском Севере защита молодых и гостей от порчи входила в число обязанностей дружки – знатока и распорядителя свадебного обряда, для исполнения роли которого могли пригласить колдуна (Гура 2012, 127–134).

Посох колдуна
Шел один мужик дорогой и дошел до крестов (в местах, где скрещиваются дороги или раздваиваются, ставятся деревянные кресты). На крестах-то и увидел он палку, да и взял подпираться. Только что он до палки дотронулся, как увидел трех бесенков. Они у мужика-то и спросили:
– Чего тебе нужно, господин?
Мужик как испугался и бросил палку. А это какой-нибудь колдун не мог совладать с бесами, да и насадил их на палку и бросил её на кресты; а бесы-то от палки уж не отойдут.
Знаешь ты, как бесы-то колдунов-то мучат? Они постоянно торшат (беспокоят) их, всё работы просят. Колдуны им и дают работу. Возьмут маленько рису да льняного семени, свалят в одно место и велят разобрать всё порознь. Бесы всё это сделают в полчаса. Или колдун даст им вить веревку из песку. Они уже вьют, вьют, совсем совьют, понесут, веревка-то и рассыплется, и давай опять вить. До тех пор вьют эту веревку, пока колдуну не понадобятся.
Они всё делают, чего только колдун ни прикажет.
Текст из сборника А. Е. Бурцева (Бурцев 2025, 195–196), записан в Белозерском уезде Вологодской губернии (Власова 2015, 828). Текст дан в том виде, в котором был напечатан ранее.
В тексте отражены традиционные представления о демонических помощниках колдуна (см. комментарий к тексту «Жизнь колдуньи» из настоящего раздела). Согласно народным поверьям, черти могли особенно донимать слабых и недоучившихся колдунов, также колдун способен избавиться от чертей-помощников, чтобы избежать предсмертных мучений (ук. Мороза V. Г.1. «Знаток не может умереть/будет тяжело умирать, если не передаст знатьё/чертей-помощников»; Рябов 2024, 263). Согласно свидетельству из Архангельской губернии, чтобы избавиться от чертей, колдун отправлялся в лес, созывал нечистых духов, благодарил их за службу и велел им забраться в середину палки. Затем колдун втыкал палку в землю около дороги со словами: «Кто первый коснется палки этой, тому служи также, как мне служил; будь при жизни его казаком, по смерти он будет твоим» (Власова 2015, 829; ср. ук. Мороза: V.В.1.6. «Способы передачи знатья: чертей можно незаметно подкинуть другому»). Представление о том, что вместе со случайной находкой к человеку может пристать нечистая сила, отражено и в других сюжетах. В рассказе из Курской губернии девка находит на перекрестке шейное украшение – монисто – и забирает его с собой. С этой поры её начинает преследовать огненный змей (Резанова 1911, 197). Ср. также существующее до настоящего времени поверье, что нельзя подбирать лежащие на земле монеты, поскольку с ними на человека перейдет порча, болезнь.

Сказки об оборотнях

Червонный валет
Вот жил бывало купец, и он имел обширну торговлю, имел много кораблей, много очень работников, а своей семьи никого не было кроме жены. И ходил всё на своих кораблях за границу за товарами, потому что заграничны товары лучше обожали и на них большой спрос был. Вот в одно прекрасное время собрался он идти за границу на трех кораблях. Набрали команды сколько требуется, на каждый корабль отдельно. И вот он пошел, и пала очень сильная буря, и их растрепало и выкинуло на берег. А на берег выкинуло только одного купца, а остальная команда вся погибла, даже неизвестно где. Он оказался на этом острове и не знает, что делать. Весь мокрый, огня разживить никак не может, спички все смокли, сколько мог отжал своё платье и переоделся, как будто и в ново, и пошел по острову смотреть, что есть ли какое живое существо. Сколько он ни ходил, но ничего не мог найти, хотя бы живого человека где увидеть. И так порешил, что необитаемый остров. Вот подходит к горе, така отвесна гора, того и боится, чтоб не упасть. Смотрит, выходит старуха из горы – там внутри был как будто бы замок.
– О, – говорит, – купчик, давно я тебя ожидаю. Что ко мне не заходишь?
– Я бы зашел, да не знаю, что ты живешь на острове.
– Давно я уж живу на этом острове. И много у меня было таких, как ты, несчастных людей, все с разбитых кораблей. И вот теперь тебе отсюда никак не выйти на свою родину. Только одним путем можешь выйти, если согласишься на моё предложение.
– Я не знаю, какое твоё будет предложение.
– А вот у меня такое предложение: ежели возьмешь меня замуж, то выйдешь отседа, а не возьмешь, то не выйдешь.
– Нет, бабушка, я замуж тебя не возьму, хотя и не выйду, лучше так помру, но я тебя не возьму, потому что у меня дома есть тоже жена.
Как она его не заставляла, чтобы он её взял, но он отказался категорически.
– И вот, – говорит, – бабушка, сколько у тебя комнат есть в этом помещении?
Она отвечает ему:
– Комнат у меня столько есть, сколько в году дней.
– Вот разреши мне комнаты все обойти, ежели я ничего не придумаю, как от тебя выйти, то тогда соглашусь тебя замуж взять.
– Но, ходи и осматривай.
И дала ему месяц сроку, а ежели не успеет обойти, то должен ваять её замуж. И так начал ходить по комнатам. Ну, которы пусты оказались, в тех недолго пришлось быть. И так он ходил-походил и проходил полмесяца. Но она спрашивает:
– Ну, что, нашел ли чего?
– Нет, пока ничего не нашел. Видно, приходится тебя замуж брать и с тобою здесь век проживать.
И опять пошел остальные все осматривать. Вот зашел в одну комнату и там видит, полна комната игральных карт. И вот он начал эти карты перебирать, колоду перебирает и обратно кладет, втору возьмет, тоже самое кладет, и так он в этой комнате проводил целых полмесяца. Приходит уже срок, а выходу никак не может найти, чтобы выйти отседа. А сам всё перебирает карты. И взял одну колоду чуть не из последних. Стал разбирать и видит там два валета червей. Вот он и смотрит, что же в этой колоде два валета червей? Ни в одной так не было.
Перекидывает из руки в руку, перед ним оказался мальчик.
– Что тебе надоть, купец?
– А вот мне надоть, как бы от этой ведьмы выбраться на свою родину!
– Теперь выберешься, как нашел меня, а то бы не выбраться было. Я тебе в этом помогу.
Перебросил карту с руки на руку и ничего не стало, убрал ей в карман и приходит в ту комнату, где была старуха.
– Ну, как? Срок-то пришел. Время свадьбу начинать.
– Нет, бабушка, я с тобой свадьбу начинать не буду. А буду выбираться, как можно скорей домой.
– Ну, попробуй. Если можешь выбраться, то я держать не буду.
– А вот, – говорит, – попытаю счастья, пойду на берег к морю и посмотрю, не идет ли какой корабль. И я дам сигнал, он подойдет и возьмет меня.
– Ну, иди, иди. Если будет твоё такое счастье, то я не держу.

Вот сколько он не стоял, но ни одного корабля нигде не мог увидать, чтобы скорей домой уехать от этой проклятой ведьмы. Стоит и думат: как я буду попадать на родину? Здесь лесу никакого нету, ничего не сработаешь, ни бота, ни лодки, никак не уехать. Придется здесь весь век жить. Вот стоит он и думает, очень запечалился. Достал карту, взял, с руки на руку бросил, и сделался мальчик:
– Что ты, купец, печалуешься?
– Да как же не печаловаться. Надо как-нибудь попасть на родину, а тут никак неможно выйти. Помоги мне, пожалуйста, в этом деле.
Вот так они стали придумывать, как надо попасть и что сработать. Вот мальчик и говорит:
– Вот, давай корабль работать!
Купец говорит:
– Как же я буду работать, как никакого материалу здесь нет.
– Ты не можешь, так я буду. Иди, скажи старухе, пущай она нам хлеба дает на дорогу, а я буду в это время строить корабль.
Купец пошел, а он остался тут на мести. Подошел к берегу и вскричал:
– Тяп-ляп и корап!
И корабль готовый стоит уже на рейды, оснащенный, паруса привязаны, совсем готов к отходу. Старик идет обратно, видит – корабль стоит. Он обрадовался.
– Ну, – говорит, – мальчик, спасибо тебе за это, что ты такой выстроил корабль и мы с тобой можем попасть на мою родину.
Сделался мост с берегу до корабля, они взошли на корабль, паруса поднялись и судно пошло в море. Он мальчика спрашивает:
– Кто же у нас будет у руля стоять?
– Тебе, – говорит, – придется.
Вот старуха видит, что купец ушел всё-таки с острова:
– Как же он мог выбраться и корабль сработать?
Она об этом забыла, что валет червей там был в картах, и не подумала, что он, наверно, его нашел.
– Но всё-таки никуда он от меня не уйдет, я его нагоню.
А старик правил кораблем и вскоре достал опять эту карту, опять сделал мальчика и спрашивает у него:
– Как курс держать, чтобы попасть на родину?
Он ему указал, как надо держать и потом ему говорит:
– Оглядывайся почаще назад и, может быть, увидашь, будет кака-нибудь приближаться птица, то не допускай близко. Это сама будет старуха, она обернется орлом и полетит за нами в погоню, и если налетит на корабль, плюнет слюну вниз, попадет на корабль, то корабль тут же ко дну пойдет, а мы с тобой погибнем. А ты не допускай до этого. Как только увидишь, достань карту, перекинь с руки на руку, а остальное я всё доделаю.
Вот они шли, шли долго ли, коротко ли, ветерок попутный тянет, и они всё вперед движутся, а хозяин частенько назад поглядывает и заметил, что какое-то пятно приближается. Достал карту, вызвал мальчика и тот увидал, что летит птица, взял ружье и выстрелил и угодил прямо в неё, а она стала спускаться вниз и полетела прямо в воду. Мальчик и говорит:
– Всё, теперь она не воскреснет двадцать лет, а потом опять будет жива. Ежели тебя в живых не достанет, то кого-либо из твоей семьи достанет.
И так они идут дальше. Вот шли долго ли, коротко, и стало уже видать ихний город. Народ дожидат, как увидали, что корабль идет, думают, что какой идет из-за границы с товарами, а когда подошел ближе, то увидали, что пришел ихний купец. Жена узнала и пошла навстречу и ведет сына под руку, у них сын родился, пока мужа-то не было. Купец обрадовался, ну и стали теперь жить ещё лучше прежнего. В чём у них когда будет нужда, то валет червонный всегда им помогает.
Прошло уже с этого времени порядочно, сын стал уже взрослый, а купец стал старый. И вот он заболел. Когда заболел купец, то взял, нашил из кожи разных сумочек двенадцать штук и вот одну в одну все влагал. Из всех двенадцати получилась одна. В самую последнюю положил валета червей. Оборвал на стене обои, вырубил в стене скважину и положил сумочку в эту скважину, и замаскировал, так же как и все стены. И об этом никто не знал кроме его. И пусть, думает, не пользуются, опасная, должно быть, это вещь в неумелых руках. Не через долго времени он умер. Но и весь капитал остался сыну. Больше наследников у него никого не было, только остался он да ещё мать-старушка.
Торговля идет очень хорошо и живут с добром, куда лучше. Вот не через долгое время и матка умерла. Он остался один.
– Ну, и что я теперь буду делать? Остался один-одинешенек.
И так стал пить-гулять, по кабакам шляться, да так, что даже своего дому не наследует. И что было в магазине товару, то он всё прогулял, и даже магазин уже продал, мол «одному немного надо». И так гулял и гулял без просыпу. И до того догулял, что стало с памяти обивать его, что не помнит сам себя, что когда делать надо. И вот, наконец, одумался, не стал гулять. А стал думать жениться, наверно, лучше будет, чем одному болтаться. И пошел свататься к одному купцу, но тот говорит:
– Я бы отдал дочерь, но ты очень неисправен. Вы будете бедные, потому что ты такой очень пьяница.
– Нет, – говорит, – я теперь не пью и больше пить не буду, и будем жить и всё вернем, и магазин, и товары, которые наши были.
И так купец согласился. Раз дочка идет, он согласился её выдать. Свадебку сыграли, и тогда оны стали жить вмести. Не гуляет уже купец, а работает, да только всё равно с женой из нужды выбраться не могут. И вот что-то ему вздумалось переклеивать дом, стал обои обрывать, и вот наткнулся на эту саму скважину, в которой отца была кладена сумочка с валетом червонным. Взял он эту сумочку и очень обрадовался:
– Вот где у моего отца капитал-то схоронен.
И начал открывать: одну открыл, там оказалась другая, вторую открыл, тем третья я так до одиннадцати открывал.
– Что за отец, – говорит, – глупый? Все пустые сумочки одна в другую вкладывал!
Когда открыл двенадцатую, то увидал там карту валета червей.
– Вот, – говорит, – чудак отец! К чему же он эту карту берег и так запрятал? Что с неё делать? Ваять разорвать?
А сам с руки на руку перебросил, и перед ним сделался мальчик.
– Что тебе нужно, купецкий сын?
А он испугался, не знает, что ему и ответить. Когда очнулся, то говорит:
– Почему же ты у отца здесь далеко запрятан был?
– Не знаю, почему он меня далеко запрятал, наверно, чтобы ты не вдруг нашел меня. И он меня ценил за то, что я ему помог выбраться от одной волшебницы.
– Так вот, теперь прошу тебя, помоги и мне в моем несчастьи. Добро я отцовское прогулял, сейчас уж возобновлять начал, да всё с женой из нужды не выберемся. Можно ли возобновить, чтобы у меня был магазин и все товары, чтобы я мог по-прежнему торговать?
– Это всё можно сделать, всё у тебя будет в порядке и будешь жить, как отец.
Не через долгое время всё так и оказалось, зажил купеческий сын по-прежнему. И живет лучше всех. Когда чего не хватает, во всём ему помогал валет червей. И никуда он его не отставлял, всегда при себе держал, и даже жена не знала, что у него есть валет червей. Только один раз как-то ошибся и оставил в своей спальне на полке, но жена этого ничего не знала. Он собрался, на охоту пошел и ушел далеконько. Застигла его ночь, он ночь провел в лесу, а потом ещё целый день. Тем временем к купеческому дому пришла какая-то старушка. Та ей спустила. Старушка ночь переночевала и уходить собралась. Сама говорит:
– Вот что, молодушка, ты дашь мне, чего я у тебя спрошу?
– Я не знаю, – говорит, – если что подходящее, то могу дать, а не подходящее, то не дам.
– Наверно, будет подходящее. У твоего мужа есть карта, валет червей, и вот дай ты мне его.
– Что ты, бабушка. Я живу сколько времени и не видала его.
– Он в спальне на полке лежит. На что вам такая безделица, дай мне-ка.
Жена сходила, принесла этого валета и отдает старухе. Как взяла старуха этого валета, так у них и дом загорелся, и магазин, и всё имущество загорелось, и даже жена чуть успела выбежать сама. Как вернулся из лесу да узнал, что с его домом приключилось, так пошел на берег реки, взял к дереву привязал веревку, сделал петлю и хочет повеситься. Уж почти сунул голову в петлю, видит: старик в лодке едет по реки.
Старик кричит:
– Не давись, купеческий сын, послушай, что я скажу: почему оставил карту дома и не сказал жены, чтобы она никому не давала? Вот она отдала той волшебницы, от которой твой отце когда-то убежал, она унесла, и у тебя всё достояние сгорело. Не печалуйся об этом, иди и разыщи валета червей у этой самой ведьмы. Хотя и далеко он будет упрятан, но он тебе во сне приснится и расскажет, как надо его разыскать.
Он поблагодарил старика, отложил все свои худые мысли и пошел сразу в путь-дорогу, к пепелищу, к жене уж не стал возвращаться. И пошел своей дорогой, куда глаза глядят. Что будет, то будет, чему быть – не миновать. Шел-шел, долго ли, коротко, скоро сказывается, а дело-то не так скоро делается. И так приходит он к морю, а ему надо попасть через море на остров.
И вот видит, как раз корабль отплывает через море. И он просится на корабль, чтобы корабельщики его взяли. Корабельщики не отказали, пригласили его. И вот когда они пошли, пала большая буря опять, как с его отцом когда-то. И опять судно начало трепать, так трепало, что всё разломало. Людей кого куда разнесло, кто жив, кто мертв, а купеческого сына выбросило на тот самый остров. И вот пошел он по этому острову, узнать, есть ли кто живой там. День прошел – ничего не нашел. Второй прошел – тоже ничего не нашел. На третий день приходит горе, выходит ему навстречу старуха.
– Здравствуй, бабушка!
– Здравствуй, добрый человек!
– Вот, бабушка, нельзя ли мне пожить у тебя, и покорми, пожалуйста, меня. Шли мы на судне, пала большая буря, судно разбило, кто погиб, а я вот не знаю какими судьбами оказался на этом острове.
– Иди, иди. У меня завсегда бывают люди, да только с разбитых кораблей, а так не приворачивают, знают, что остров необитаемый.
И так подвела его к скале, зашли они внутрь, в комнату и начала старуха купеческого сына потчевать. Вот когда он покушал, то стал спрашивать старуху:
– Скажи, бабушка, как мне отседа выбраться?
– Тебе от меня никак не выбраться будет. Только можешь выбраться, ежели согласишься на моё предложение.
– Какое твоё предложение?
– А возьмешь меня замуж, тогда выйдешь и со мной вместе поедем. А не возьмешь, то до смерти у меня останешься, как все прочие. Разве что только твой отец от меня сбежал, помог ему валет червей, ну а тебе не поможет. Тебе его не найти, далеко у меня убран.
– Далеко, а я всё-таки постараюсь его разыскать и до тех пор тебя замуж не возьму. Теперь ты разреши мне походить по твоим комнатам и рассмотреть, где у тебя что есть.
– Ну что же – ходи, сколько хочешь, ежели за месяц не найдешь валета, то тогда ты должен меня взять замуж.
И вот он начал с того же дня ходить по комнатам. И сколько он не ходит, нигде ничего не может найти, а времени уж прошло полмесяца. Ну, думает, погиб я здесь. Заходит в одну комнату, видит – стоит аналой среди комнаты. И на нём лежат книга очень толстая, а в углу висит большая полка, а на полке камень лежит. Дай, думает, почитаю эту книгу. И стал читать. Читал, читал до тех пор дочитал, что камень заходил взад-вперед по полке. Он бросил чтение, камень успокоился и всё стало по-прежнему. И сам устал, повалился отдыхать и заснул так крепко, что ничего не слыхал. Вдруг видит во сне, приходит к нему валет червонный и говорит:
– Ну, молодец, немного ты сам себя не погубил. Больше не читай этой книги, пока меня не достанешь. Иди в следующую комнату, там увидишь люк есть, открой этот люк и спустись вниз по лестнице. За той лестницей будет вторая, потом будет третья, а по третьей спустись до самого низа, за самую нижнюю ступеньку схватись руками. Там темно будет, дна не видать, да ты не робей, разожми руки и вниз падай. В которую сторону упадешь головой, в ту сторону иди, ищи меня. Придешь к большому камню, я как раз нахожусь под этим камнем, ты его отворачивай, протяни руку под камень, и я тебе попаду прямо в руки. А коли не сумеешь достать меня – то не выбраться тебе будет, тут и погибнешь.
Вскочил купеческий сын со сна, и думает: «Во сне ли видел я, или было привидение какое? Но, что не было, пойду искать. Старик сказал, что он приснится мне, наверно, он и снился». И вот приходит в ту комнату и, как говорил мальчик, так стал он делать. Открыл люк, спустился на первую лестницу, потом на вторую и третью, схватился руками за последнюю ступеньку и повис, ноги ещё до земли не хватают. Не знает, далеко ли земля или близко, а спуститься надо, раз велел валетик. И вот он разжал пальцы и полетел вниз. Долго ли коротко летел, этого я не знаю. Когда прилетел на землю, в которую сторону упал головой, туда и пошел. И пришел к огромному камню. Камня никак не может отвернуть, старался, старался, только чуточку подвинул. Сунул руку под камень и как раз попал ему валет червей. Вот он взял его, перебросил с руки на руку, сделался мальчик.
– Ну, купеческий сын, теперь мы с тобой не пропадем. Старуха-та, что хочет тебя в мужья взять, мне сестра. Далеко она меня запрятала, но я всё-таки показался тебе, и вот мы выйдем с тобой на волю и будем вместе жить до самой смерти. Давным-давно сестра меня обернула валетом червонным, а ещё одну сестру нашу обернула камнем, что на полке в комнате с книгой лежал. Ты когда эту книгу читал, чуть себя не погубил. Ежели бы ещё стал читать, этот камень упал бы на пол, рассыпался и из него сделалась бы женщина, она бы встала, тебя задушила. Ну, теперь пойдем в ту самую комнату.
Приходят в комнату, он ему и говорит:
– Ты читай до тех пор, пока не явится из камня женщина, а я буду стоять наготове.
И вот начал он читать эту книгу. Читал, читал, камень заходил опять на полке, а он не перестает читать и не обращает внимания на камень. Камень свалился с полки и рассыпался, и сделалась женщина, и хочет на него наброситься. Как раз выскочил мальчик, схватил её в обе руки и разорвал пополам.
– Ну, – говорит, – больше она не воскреснет. Пойдем теперь к нашей чародейке.
Вот они приходят к старухе, она видит, что уже нашел купеческий сын валета червей и хочет на него накинуться, чтобы удушить его, но мальчик успел прежде, схватил и удушил её. Тут как раз топилась печка, бросил мальчик её в печку, и сжег её там. Когда она вся сгорела, выгреб золу и рассеял по воздуху.
– Эта, – говорит, – тоже больше не воскреснет. Закроется этот проклятый замок навеки. А я никогда не сделаюсь картой, а всё буду человеком.
Итак, начали они всё, что было драгоценного, прибирать к отходу. Мальчик сработал корабль, который стоял уже совсем готовый, и на этот корабль стали носить все драгоценности из замка. И когда всё было готово, нагрузили полный корабль золота и серебра и стали приготовляться к отходу. И так поплыли во свою родину. Шли, шли, долго ли коротко, наконец, приходят к своему городу. Народ увидал, что какой-то корабль идет с заграничным товаром, то все пошли на корабль и увидали, что пришел ихний бывший сын купца. Уже они не считали его живым, потому что прошло несколько лет тому времени и никаких вестей не было. И слух разнесся по всему городу, что явился такой-то купец. Когда узнала жена, что пришел ейный муж, то она пошла посмотреть, что правда ли это есть он. Приходит и убедилась, что именно он, но на глаза ему не показалась и ушла обратно к своим родным. А купеческий сын когда вышел в город, приходит на то место, где построен у него был дом, который сгорел, и говорит мальчику:
– Сработаем здесь дом и будем жить вместе.
– Сейчас, – говорит, – будет!
Но успел оглянуться, смотрит, уже стоит каменный двухэтажный дом, даже лучше того, что у отца был, и магазин, полный товару, а в магазине покупателей и приказчиков полным-полно. И вот начали они с ним жить теперь. По городу слух прошел, что опять выстроен такой большой дом каменный, лучше, что и раньше было. И пошел он теперь к своему тестю и стал звать жену вместе жить. Она согласилась.
– Только опять не сгорит ли наш дом?
– Нет, теперь до смерти будет безызменный.
И так начали свою жизнь провожать. Этот мальчик подрос большой, тоже поженился и начали вместе жить-поживать и добра наживать. Вот и сказка вся, больше врать нельзя.
Текст из сборника Разумовой А. П., Сенькининой Т. И. (Разумова, Сенькина 1974, 56–65), записан в Лоухском районе республики Карелия, относится к сюжетному типу № 611* «Пиковый валет» по СУС. Текст дан в литературной обработке.
Сюжет содержит логическую несостыковку: старуха сначала говорит, что единственное условие, на котором купец может покинуть остров – это брак с ней, а некоторое время спустя купец говорит: «Видно, приходится тебя замуж брать и с тобою здесь век проживать». Во второй части сказки, где сын купца попадает в ту же ситуацию, что и его отец, противоречие снимается: старуха предлагает жениться на ней и вместе покинуть остров. В другой версии сказки встреченные купцом на острове девушки, чья роль аналогична в сюжете роли старухи, грозятся его убить, если он не примет их предложение (Зеленин 1991, 251).
Волшебный помощник, заключенный в игральную карту – нетипичный и очевидно поздний образ. Первое упоминание карточной игры в исторических документах относится к 1649 году и касается, по-видимому, городского (слободского) населения (Райан 2006, 57); можно предполагать, что игральные карты в крестьянском быту получили распространение позже. Церковь считала карточную игру грехом, за который была положено наказание, епитимья (там же, 58). В народном сознании карты и карточная игра воспринимались как атрибут нечистой силы, как и многие другие первоначально чуждые крестьянскому быту предметы и практики – так, зеркало, картофель, чай, табак, сложные механизмы воспринимались как изобретение черта (Белова, Кабакова 2014, 492–493). В разных фольклорных текстах в карты играет с человеком черт (Афанасьев 1, 341–344, Райан 2006, 78; ук. Айвазян, Якимовой В I 28 Черт играет в карты без крестей), а также демонические персонажи друг с другом (один леший проигрывает другому диких зверей, которыми он распоряжается – ук. Зиновьева А I 38). Согласно разным свидетельствам, игральными картами следовало снабдить домового, чтобы он не безобразничал в доме (Корепова 2007, 24), карта «с картинкой» (видимо, валет, дама или король) могла быть использована как орудие злого колдовства, с её помощью в чужой дом подселяли нечистого духа (кикимору), который причинял беспокойство его обитателям (Власова 2015, 308). В волшебной сказке, относящейся к тому же сюжетному типу, что и рассматриваемая нами, чудесные помощники, появляющиеся из игральной карты, названы «нечистыми духами» (Зеленин 1991, 254); по аналогии с демоническими помощниками колдуна они угрожают замучить своего хозяина, если тот не даст им приказаний (ср. комм. к тексту «Жизнь колдуньи» из раздела «Сказки о ведьмах и колдунах»).
В русских волшебных сказках чудесные помощники, как правило, лишены индивидуальной судьбы, не описываются подробно, их действия в точности соответствуют воле того, кто их вызвал: «выскочило из колечка три молодцев и сто семьдесят богатырев и спрашивают у него: „Что заставишь нас работать?“» (Афанасьев 2, 40), «тотчас явилось перед ним двенадцать молодцев, все на одно лицо, волос в волос, голос в голос» (там же, 47). Природа персонажей этой категории чаще всего не разъясняется, иногда – понимается как демоническая: «Мы не люди, а духи! Что ты желаешь, мы исправим! А если ты не будешь нас посылать, мы тебя убьем самого!» (Зеленин 1991, 253). Осмысление чудесного слуги как заколдованного человека, который обретает свой первоначальный облик в финале – нетипичная для русской сказки черта. Близкий мотив иногда встречается в европейском фольклоре. Согласно некоторым сюжетам, в финале сказки герой оказывается вынужден убить животное-помощника; конь или лисица оказывается заколдованным принцем, а отрубание головы – единственным способом вернуть ему человеческое обличье (Гримм 2010, 326–327; Асбьерсен 2020, 152–153).
Заколдованная сестра
Жили-были старичок да старушка. У этих старичка да старушки были сын и дочь, брата звали Иваном, а сестру Марфой.
Эти старичок со старушкой жили-пожили, да померли. Брат ходит на охоту, а сестра всё дома хозяйничает. Вот однажды ходил брат по лесу да и встретил царя, который тоже на охоту выехал; звали того царя Агар Агаровичем. Вот разговорились они.
– Ты с кем, – спрашивает, – живешь?
– Я живу с сестрой двое, родители померли.
– А какая у тебя сестра?
– У меня сестра такая: засмеется – так вся жемчугом вокруг сыпется, а заплачет – так золотом плачет.
Агар Агарович и говорит:
– Отдай её за меня замуж.
Иван отвечает:
– Не знаю, если согласна она будет.
– Ну, – говорит, – спроси! Завтра здесь же сойдемся.
Приходит брат домой невеселый. Сестра его и спрашивает:
– Что ты, братец, не весел?
Сперва он ей не открылся, всё отговаривается. Вот сели, попили, поели, он и спрашивает:
– Ходил я по лесу, да и повстречал царя, Агара Агаровича, и он сватается за тебя. Ты согласна за него замуж?
Она говорит:
– Согласна.
Ну, наутро пошел Иван на охоту, в том же самом месте сошлись с Агар Агаровичем, Агар Агарович спрашивает:
– Согласна ли твоя сестра замуж?
– Согласна.
– Ладно, – говорит, – есть у меня в городе высокая колокольня, как зазвонят в ней колокола, на много верст вокруг слышно. Завтра как в колокол ударят, пусть моя невеста умывается, а в другой-от ударят, так пусть и утирается, а в третий ударят, так пусть башмачки на ноги одевает, а в четвертый ударят, так пусть платьице на плечи накинет, а в пятый-то ударят, так пусть в сени выходит, а в шестой-то ударят, так пусть и на крылечко выходит, в седьмой-от ударят, так и за ей приедут.
Посидели, потолковали, распростились, разошлись.
Пришел вечером брат с охоты и стал сестре рассказывать:
– Вот, сеструшка, завтра в колокол ударят, так ты и умывайся, во второй-то ударят, так ты утирайся, в третий-то ударят, так и башмачки на ноги надевай, в четвертый-то ударят, так и платьице на плечи накидывай, в пятый-то ударят, так и в сени выходи, в шестой-то ударят, так и на крылечко выходи, а в седьмой-то ударят, так и приедут за тобой.
Вот утро пришло. В колокол ударили, стала Марфа-крестьянская дочь умываться. Вдруг из леса пришла яга-баба:
– Ой, – говорит, – Марфа, какое у тебя мыльце хорошенькое, а у моей-то дочки-ягарнушки нет ничего!
Она то отдала, себе лучше взяла. Во второй раз ударили, стала утираться.
– Ой, какое у тебя, Марфа, полотенце хорошее, а у моей-то дочки-ягарнушки нет ничего!
Она и то отдала, себе лучше взяла. В третий раз ударили, она стала башмачики надевать.
– Ой, – говорит яга-баба, – какие у тебя башмачики хорошие, а у моей-то дочки-ягарнушки нет ничего!
Она те отдала, себе лучше взяла.
В четвертый ударили, она стала платьице на плечи накидывать.
– Ой, какое у тебя, Марфа, платьице хорошенькое, а у моей-то дочки-ягарнушки нет ничего!
Она то отдала, себе лучше взяла.
В пятый ударили, она вышла в сени. А в шестой-то ударили, яга-баба её хлопнула плеточкой на крылечке и превратила в птичку, а жениху подсунула свою ягарнушку.
Сваты приехали и знать ничего не знают, и отвезли, повенчали их.
Живет-поживает ягарнушка в царском тереме. Захохочет – только слюни летят, – а заревет – слезами ревет.
Заприметил это царь Агар Агарович и говорит Ивану:
– Вот, брат говорил, что она засмеется – так вся жемчугом вкруг обовьется, а заплачет – так золотом плачет, а вот она как!
И взял брата в тюрьму посадил. Иван сидит и сам не знает, за что. Сидит-посиживает, ничего не знает, не ведает. Вдруг ночью прилетает птичка на царский двор, спрашивает слуг да тюремных сторожей человеческим голосом:
– А спит ли Агар Агарович с молодой женой ягарнушкой?
Слуги отвечают:
– Спит.
– А спит ли мой братец в тюрьме?
– Нет, не спит, – слуги отвечают.
– А пустите меня.
Залетела в темницу через малое окошечко, перышко с себя сдернула, другое сдернула, третье сдернула, и очутилась девицей. Посидела, поплакала, кучу золота наплакала, вторую – жемчугу. Брат тут и узнал, за что сидит в тюрьмы. А как утро настало, собрала Марфа свои перышки, обернулась снова птичкой и улетела.
На другой вечер пять прилетает птичка. Прилетела на двор, опять закричала:
– Спит ли Агар Агарович с молодой женой ягарнушкой?
Слуги отвечают:
– Спит.
– А спит ли мой братец в тюрьме?
– Нет, не спит, – отвечают.
– Пустите меня!
Залетела в темницу через малое окошечко, перышко с себя сдернула, другое сдернула, третье сдернула, и очутилась девицей – и такой красавицей, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Посидела, поплакала, кучу золота наплакала, вторую – жемчугу. Опять утренняя заря стала заводиться, опять обернулась птичкой и улетела.
Настал день, пришли слуги в тюрьму к Ивану пол подмести, и намели кучу золота, вторую – жемчугу. Подивились слуги, пошли, царю донесли.
– Так и так, прилетала два вечера птичка и говорила человеческим голосом: «Спит ли Агар Агарович с молодой женой ягарнушкой?» И мы отвечали: «Спит». – «А спит ли мой братец в тюрьме?» – «Нет, не спит». Тогда залетала она в тюрьму через малое окошечко. А мы зашли туда сегодня пол подмести, и намели кучу жемчугу, вторую – золота.
Вот Агар Агарович говорит:
– Прилетит она, скажите мне.
Вдруг опять вечер приходит, птичка прилетает к сторожам и спрашивает:
– Спит ли Агар Агарович с молодой женой ягарнушкой?
Они говорят:
– Спит.
– А спит ли мой братец в тюрьме?
– Нет, не спит, – отвечают.
– Пустите меня.
Залетела в тюрьму, выдернула перышко, другое, третье, очутилась девица – ни в сказке сказать, ни пером описать. Плачет – золото из глаз каплет, а засмеется – вся жемчугом вокруг обовьется.
Агару Агаровичу сказали: она, говорят, прошла в тюрьму.
Он велел слугам, пока брат с сестрой беседуют, незаметно перышки собрать, печку затопить, и одно перо в печь кинули. Затрещало перо в огне, сизый дым пошел.
Она и говорит:
– Охти мне, не мои ли перышки горят?
– Нет, – говорят, – Агар Агарович блинов хочет, блины пекут.
Сидела-посидела, второе перышко кинули, опять затрещало, сизый дым пошел.
– Охти мне, не мои ли перышки горят?
– Нет, – отвечают, – Агар Агарович блинов хочет, блины пекут.
Сидела-посидела, и третье перышко кинули: ещё сильнее затрещало, дым так и валит.
– Охти мне, не мои ли перышки горят?
Опять говорят:
– Нет, Агар Агарович блинов хочет, блины пекут.
Сидела-посидела, побежала, а у ней уж и перышки сгорели, и полететь не могла. Тут Агар Агарович сам явился в тюрьму, её скорей подхватил, и Ивана из тюрьмы выпустил.
А ягу-бабу с дочкой велел на воротах повесить и из ружей расстрелять. И стали жить-поживать.
Вот какие-то яги-бабы прежде были, все они в чём-нибудь вредили. В редкой сказке их нет!
Текст из сборника Д. М. Балашова (Балашов 1970, 169–171), записан в Терском районе Мурманской области, относится к сюжетному типу № 405 «Иоринда и Иорингель» по СУС. Текст дан в литературной обработке.
Образ супруга (как правило – жены или невесты, реже – жениха или мужа) в птичьем облике часто встречается в русских сказках и имеет определенные параллели в свадебном обряде: в свадебных песнях жених с невестой уподобляются голубю с голубкой (Гура 1997, 615), сторона жениха – серым гусям, а сторона невесты – белым лебедям, в свадебных приговорах невеста, спасаясь от преследований жениха, оборачивается лебедью (там же, 680), «ластушка» (ласточка) – традиционное ласковое обращение к близкой женщине, в том числе невесте (там же, 623) и т. п.
Сказочный мотив «подмененной невесты», согласно Е. М. Милетинскому, «восходит к свадебному обычаю выставлять «мнимых невест» (Мелетинский 1998, 306). Свадебный обычай, о котором говорит автор, встречается у всех славян и заключается в предложении жениху вместо его настоящей избранницы ряженных: замаскированных под невесту одну или нескольких её подруг, лицо которых закрыто платком, старухи в соломенном венке, держащую в руках полено, которое обозначает ребенка, мужчины, переодетого в женскую одежду, мальчика с лицом, испачканным сажей и т. п. (Гура 2012, 210). Обычай может быть рассмотрен как одно из предбрачных испытаний жениха, именно в таком виде этот мотив встречается в волшебных сказках: «поутру вывел старик двенадцать девиц – одна в одну – и приказывает доброму молодцу выбирать невесту» (Афанасьев 2, 211). С другой стороны, ритуальная подмена может быть направлена на то, чтобы уберечь молодых от влияния злых сил, в пользу этой версии говорит частое присутствие предметов-оберегов (иглы, крапивы, чеснока, лука) в качестве атрибутов мнимых невест (Гура 2012, 210). В то же время сказочный образ «подмененной невесты» отсылает к оценке демонической невесты как «неправильной» с точки зрения баланса эндогамии и экзогамии – см. комментарий к сказке «На службе у ведьмы» из предыдущего раздела и статью Е. М. Милетинского (Мелетинский 1998).
Мать-рысь
Жили муж с женой, был у них сын. А поблизости к ним поселилась Яга. Она и оборотила жену рысью, а сама стала с мужиком жить. До мальчика она была недобрая, возьмет да и наймет няньку. А нянька эта добрая была. Однажды она попросилась у хозяина в чистое поле погулять. «Опустите, – говорит, – нас на чистое поле погулять!» – «Ну, – говорит, – с Богом, идите!»
Вот и пошли они в поле; там сидят на меже, между двух полей с этим мальчиком. Вдруг бегут серые рыси. Вот она и спрашивает: «Рыси, вы, рыси, серые рыси! Не видели ли молодой матери?» – «Видели, видели, – во втором стаде бегает; горы молоком обливает, а леса волосами обвивает».
Вот другое стадо бежит, а с ними и молодая мать. Вот она шкуру сбросила и другую сбросила, взяла мальчика на руки, кормит да плачет, кормит да не может. Вот она опять одела эти шкуры и опять побежала. А нянька с мальчиком домой вернулась. Мальчик всю ночь проспал, и ни разу той ночью не заплакал. Хозяину это понравилось. «Подходите, – говорит, – и на другой день».
Вот они и пошли снова на межу; а рыси опять бегут. Вот и говорит нянька: «Рыси, вы, рыси, серые рыси! Не видели ли молодой матери?» – «Видели, видели – во втором стаде бегает; горы молоком обливает, луга волосами обвивает».
Вот и бежит второе стадо. Снова мать-рысь сняла с себя одну шкуру, сняла другую. Взяла и снова стала кормить своего мальчика. Кормит да плачет... Вот хозяин решил подсмотреть: куда нянька ушла и почему так мальчик хорошо всю ночь проспал. Всё увидел, как жена его с себя шкуры сбросила. Он шкуры взял да и сжег. «Что, – говорит рысь, – смотрю, дымом больно пахнет?» А она, нянька, и говорит: «А дома, видно, ягабова мужу обед стряпает!» Она, жена, оглянулась – от шкур один пепел! А муж взял её за руку да и повел домой. А Ягу на порог посадил да и расстрелял. Вот и стали жить по-прежнему.
Текст записан в Тотемском уезде Вологодской губернии (Едемский 1912, 248–249), относится к сюжетному типу № 409 «Мать-рысь» по СУС. Текст дан в литературной обработке.
Еще одна сказка об оборотничестве в результате злого колдовства и подмененной супруге – на этот раз жертвой становится не девушка-невеста, а женщина, уже родившая ребенка. Похожие мотивы встречаются также в восточнославянской мифологической прозе. Так, в одной из белорусских быличек невеста, обращенная во время свадьбы в волчицу, проникает в человеческое жилище, когда ей приходит пора родить. Женщина пытается прогнать волчицу кочергой, рвет волчью шкуру, в результате чего возвращает оборотню человеческий облик (НДП 1, 505). В русском рассказе мать, обращенная силой колдовства в животное (собаку), не бегает, подобно другим оборотням, по безлюдным местам, но остается в доме, где она качает колыбель и плачет (Корепова 2007, 257). В другом тексте мать, превратившаяся в волчицу, часто приходит под окно собственного дома, чтобы посмотреть на сына (Иваницкий 1891, 227). Как в сказках, так и в мифологических рассказах ребенок оказывается как бы связующим звеном между матерью-оборотнем и миром людей.

Муж-собака
Жили-были дед и баба, была у них была дочка, девочка маленькая. И вот старик ходил в поле работать, мать дома хлопотала, а девочку в люльке покачать было некому. Вот однажды сажала баба хлебы в печь, пришла к ней собака. Баба собаке и говорит: «Покачай мою девочку, вырастет она большая, отдам за тебя замуж». Вот баба стала работать, а собака всё стала ходить – качать ребенка. Выросла девочка большая. Собака и говорит родителям: «Отдавайте теперь замуж за меня». Делать нечего – они и отдали. Увела собака девушку в лесную избушку, и стала там с ней жить: днем – собакой, а ночью – молодцом. Как спать ложится, шкурку снимает и кладет в головах. Вот однажды рано утром девушка взяла шкурку и сожгла. Как увидел это муж, сказал жене только: «Ты больше меня не увидишь», – и пропал.
Вот она несколько время жила без него, тосковала очень. Пошла она к одной бабушке и спрашивает: «Как бы мне моего суженого опять увидеть? Старуха ей и отвечает: «Сноси ты сперва три пары сапогов железных, тогда только ты его увидишь!» Вот пошла она к кузнецу, велела сковать три пары сапогов железных и пошла по горам, по лесам, по болотам, всё мужа своего искать – и уж несколько лет его найти не могла. Вот выходит ей срок, последнюю пару сапогов о камни сточила – пришла к другой старой колдунье и спрашивает: «Как бы мне моего милого увидеть?» А колдунья и отвечает: «Тогда ты его увидишь, когда съешь три решета железных бобов. Тогда он и сам к тебе придет». И вот достала девушка три решета железных бобов и стала их глодать. Всё съела, а всё его не дождалась. Пошла она опять его искать. Пришла к старику – тоже колдуну. Он ей и сказал: «Тогда ты его увидишь, когда достанешь с царского колодца живой воды. Достань и спрысни то место, где сожгла шкурку. Тогда муж к тебе явится». И вот она как-то достала живой воды, и спрыснула шкурку – тут уж грянул гром, явился её добрый молодец. А девица так испугалась, и так ей стало жаль, что её милый через неё такую муку вытерпел, что тут же и умерла.
Текст из сборника В. И. Чернышова (Чернышов 1950, 29–30), записан в Опочецком уезде Псковской губернии, относится к сюжетному типу № 425А «Амур и Психея» по СУС. Текст дан в литературной обработке.
В общих чертах сюжет напоминает другие сказки о чудесном супруге, в том числе те, что представлены в настоящем сборнике. Один из повторяющихся мотивов – сжигание шкурки (перьев) чудесного супруга. Здесь это действие толкуется негативно, как нарушение некоторого табу, приводит к исчезновению супруга и скитаниям героини (ср. знаменитую русскую сказку «Царевна-лягушка»).
Любопытен и вместе с тем не до конца ясен финал сказки в том виде, в котором он представлен в оригинальном тексте: «И вот она достала воды и спрыснула шкурку – явился еёный молодец. Тогда она от страху и от жадности (!) её – сколько лет он страдал через неё, что не пришлось с ней жить – она и умерла» (Чернышов 1950, 30). Самым очевидным образом «жадность» героини можно списать на оговорку исполнителя. Вместо слова «жадности» должно было стоять «жалости» – в пользу этой простой версии говорит и комментарий рассказчика («сколько лет он страдал через неё»). В то же время в других сказках этого типа действия героини часто являются попыткой узнать истинный облик супруга (супруг является героине только ночью, под покровом темноты). В этом контексте «жадность» может быть истолкована как любопытство, страстное желание раскрыть тайну, как бы присвоить себе знание («пагубное любопытство» – частый мотив повествовательного фольклора), или как стремление удержать супруга в человеческом облике, в некотором смысле как попытка «присвоить» его самого. Страх, точнее смертельный ужас, героини тоже никак не мотивирован внутри сюжета, и, в отличие от «жадности» / «жалости» не может быть списан на оговорку. Здесь ситуация становится яснее при сопоставлении сюжета с другими сказками того же типа. В некоторых вариантах один из возможных обликов чудесного супруга близок к демоническому (например, «золотая головка», который говорит старику, что съест его, если тот не отдаст за него одну из своих дочерей (Балашов 1970, 305). Это наблюдение позволяет понять, почему облик чудесного супруга может вызывать страх, однако не объясняет, почему девушка испытывает ужас в конце сказки. Действительно, в русских сказках часто речь идет о том, что девушка сначала имеет дело с супругом в демоническом (животном) облике, а потом – в его человеческой ипостаси. Однако в более широком контексте возможна и обратная последовательность: девушка или женщина вступает в связь со сверхъестественным существом, которого поначалу принимает за человека, и только позже обнаруживает его опасную нечеловеческую сущность. Такая схема характерна для мифологических рассказов о демоническом любовнике, огненном змие, который поначалу выдает себя за умершего или отсутствующего мужа героини, и только со временем женщина обнаруживает у него на голове шишки, отсутствие позвоночника, змеиный хвост, копыта вместо ног и т. п. (Рябов 2024, 150). Отдаленная параллель может быть обнаружена в древнегреческой мифологии. По сюжету одного из мифов, бог Зевс являлся смертной женщине Семеле только под покровом темноты. Ревнивая и коварная Гера заставляет Семелу сомневаться, ходит ли к ней бог или смертный мужчина, только выдающий себя за бога. Под влиянием богини Семела упрашивает таинственного любовника явить свой истинный облик. Зевс нехотя соглашается, предстает перед Семелой в своём божественном виде, в результате чего девушка погибает (Грейвс 2016, 53; Овидий «Метаморфозы», 3: 256–309). В архаических фольклорных текстах можно обнаружить объединение в одном повествовании двух представленных сюжетных линий, содержащих движение чудесного любовника «от нечеловека к человеку» (русские и европейские сказки интересующего нас типа) и движение «от человека к нечеловеку» (мифологические рассказы о демоническом любовнике, миф о Зевсе и Семеле). Так, по сюжету одной нганасанской сказки, девушка встречает мертвеца с бусинами вместо глаз, который сначала уносит её в мир мертвых, затем оказывается вместе с ней в человеческом мире, где постепенно приобретает облик живого человека. Однако в финале сказки, в результате неправильного поведения жены, муж снова становится мертвецом (Нганасанские сказки 1976, 109–116).
Мотив железных сапог (железных бобов или сухарей, железного посоха, железной одежды и т. п.) был проанализирован В. Я. Проппом. Помимо очевидного значения долгого пути, тяжелых испытаний, наказания, которое терпит героиня за своё любопытство, автор предлагает и другую интерпретацию этого образа. В контексте общей идеи автора о близости сказочных сюжетов и ритуального сценария смерти-возрождения (центрального мотива первобытной инициации), Пропп толкует названные предметы как предсмертные дары: «можно установить, что обувь, посох и хлеб были те предметы, которыми некогда снабжали умерших для странствий по пути в иной мир» (Пропп 2009, 34). Ещё одна возможная трактовка (отчасти развивающая идею Проппа) связана с народной демонологией. Согласно поверьям, демонические существа боятся железа (например, оберегом от водяного служат вилы, топоры, косы и вообще предметы, у которых на конце есть железо (Георгиевский 1902, 59) и в то же время сами могут иметь железные руки (Власова 2015, 275), когти (там же, 618) или зубы (Власова 2018, 247), носить железную шапку на голове (Богатырев 1916, 48), железные ботинки на ногах (Власова 2015, 275), ездить в железных ступах (Черепанова 1996, 62) и т. п.
В контексте этих мотивов можно предположить, что герой, который отправляется на поиски супруга в «иной мир», населенный демонами и мертвецами, должен иметь оберег или оружие для борьбы с ними (ср. сюжет русской сказки, где герой отправляется на битву с Котом-Баюном, надев на голову три железных колпака, взяв чугунные клещи – Афанасьев 2, 159) и в то же время должен сам уподобиться своим противникам (необходимость уподобления героя сказки потусторонним существам исследуется Проппом, (Пропп 2009, 49–51).
Неверная жена
Жил-был старик со старухой. У них были три сына, все три женатые. И пошли эти все три брата в лес за охотой. Зашли в лес, в лесу они заблудились, всю ночь они блудились. На второй день, поутру, всё ходят по лесу, а выйти не могут. Один залез на елку и не видит ничего – ни жилья, ни людей. Ну хорошо, другую ночь выйти не могли. На третий день тоже до вечера выйти не могли. Третий брат залез на елку и увидал огонек. И зашли к огоньку. Пришли к огоньку и видят: костер горит, кругом костра лежит старик седой. Они и стали просить:
– Дай, дедушка, огонька.
Этот старик и говорит старшему брату:
– Веришь ли, нет, своей жене?
Старший брат и говорит:
– Не верю.
Старик и говорит:
– Нет тебе огонька.
Второй брат подошел к старику и говорит:
– Дай, дедушка, огонька.
Старик и говорит:
– Веришь ли, нет, своей жене?
Он говорит:
– Не верю.
Старик и говорит:
– Нет и тебе огонька.
Подошел младший брат к старику и говорит:
– Дай, дедушка, огонька.
Старик и говорит:
– Веришь ли, нет, своей жене?
Он и говорит:
– Верю.
Старик и говорит:
– Веришь – так скачи через огонь.
Этот молодец вскочил через огонь – и сделался козлом. Старик взял козла и пошел с козлом в ту деревню, откуда эти братаны. Пришел к тому дому, откуда эти братаны, и просится ночевать. Они пустили. Старика пускали две невестки, а эта, козликова баба, не пускала. Пустили ночевать. Старик и спрашивает:
– Куда мне лечь?
Они говорят:
– Мы пойдем спать в сарай на сено, и ты, дедушка, пойдем с нами.
Пришли в сарай, а за перегородкой стояла кровать. Старик привязал к кровати козла. Старик знал, что козликова жена дружилась с чужим мужиком. Когда привязал козлика к кровати и оставил тут, а сам ушел спать.
А козликова жена пришла и легла на кровать, а эти невестки легли со стариком. Когда они уснули, старик отвязал козлика от кровати, сам опять ушел спать. Вдруг пришел к козликовой жене дружок и лег с ней на постель, а у козлика сердце так и токает. Козлик разбежится – рогом-то в кровать, хлесть да хлесть, и не дал покою всю ночь, этого дружка от своей жены и прогнал.
Она стала дружка выпускать из дому, отворила ворота, этот дружок как пошел, козлик как разбежался да толкнул – как тот полетел с лестницы, свалился да сломал ногу. Когда эта баба выпустила, пришла, легла спать и уснула крепко. Старик взял, привязал козлика опять к кровати, сам опять ушел спать. Ночь прошла.
Утром встали, эти бабы стали печь пироги и подчуют старика:
– Ешь, дедушка, пироги.
А козликова жена и говорит:
– Прах бы тебя разбери, и с козликом-то, не дал всю ночь покою!
Старик пирогов наелся. И стала есть козликова жена, а эти две невестки козлику и кидают пироги, а его жена только его пинает. Стала она печь пироги, а козлик тут и лезет к ней, как бы что-нибудь начать сделать. Она его сковородником – хлесть да хлесть!
А старик со своим козликом в лес, на то место, откуда они пошли. Пришли – опять горит огонь. Старик и говорит козлу:
– Скачи через огонь.
Козлик вскочил – и сделался он опять таким же человеком. Старик и говорит:
– Ну что, веришь ли своей жене?
Он говорит:
– Нет, не верю.
Старик и говорит:
– Ну, то-то же, догадался.
Те братаны пришли к огоньку. Старик их всех трех накормил, им показал дорогу. Они по дороге пошли. Этот меньшой брат прикинулся больным и говорит:
– Я идти не могу, приезжайте на лошади.
Он отстал от них. Братаны пришли домой и сказали, что тот брат нездоров – надо ехать на лошади. Один из братьев уехал за младшим братом, а брат вперед его домой вернулся. А неверная жена в это время топила баню да подумала, что мужа ещё долго не будет, и пришел к ней её дружок, любовник. Муж как вернулся, не успел раздеться и побежал в баню, пришел, да и давай бить обоих. Любовник от бани бегом побежал, и баба побежала. А этот мужик сходил в баню, умылся и пришел домой. И с тех пор стали жить за согласие, и баба стала со своим мужиком жить, стала любить своего мужика.
Вся и сказочка.
Текст из сборника А. М. Смирнова (Смирнов 1917 1, 222–223) записан в Кадниковском уезде Вологодской губернии, относится к сюжетному типу № 824 «Черт (леший) показывает мужу неверность его жены» по СУС. Текст дан с незначительными правками, облегчающими восприятие.
В общем виде сказка напоминает сюжет о жене-колдунье, которая превращает своего мужа в животное, чтобы беспрепятственно проводить время с любовником (напр. Афанасьев 2, 298–300, сюжетный тип № 449 «Царская собака» по СУС). Однако оборотничеству мужа здесь придается иной смысл: превращение позволяет разоблачить изменницу. Персонаж, который осуществляет превращение, в другом варианте сказки назван «большим дядей» (одно из имен лешего – Зеленин 1915, 88). Данный мотив объединяет в себе два мифологических представления: леший превращает человека в животное и оказывает человеку услугу. Первое представление встречается в русском фольклоре редко (Зиновьев 1987, 38), второе – распространено и представлено в разных повествовательных и ритуальных формах (см. комментарий к тексту «Леший на службе у мужика» из раздела «Сказки о чертях»). Тот факт, что леший оказывается в роли персонажа-разоблачителя, можно соотнести с мифологическим представлением о всеведении нечистой силы (именно по этой причине к нечистым духам обращаются во время гаданий и при поиске пропавших, украденных предметов).
Змея
В некотором царстве, в некотором государстве, именно в том, в котором мы живем, жила царевна. И она была заколдованная. И выходил её срок выйти на свободу, только надо было её спасти от злого колдовства, но никто не знал про её и как её спасти. И был один парень деревенский, любил спать всё в гумне, где рожь молотят, постоянно – поужинает и пойдет туда. Лег он однажды спать, и явилась к нему эта царевна и говорит:
– Спаси меня, я буду жена твоя. И когда спасешь, то у нас всего будет. Мы будем жить хорошо.
– А как же мне тебя спасти?
– А вот выбирай сам; я не скажу тебе, как спасать меня.
Он видит, что красавица хорошая. Он всё помалкивал. И он часто и днем ходил в гумно, но днем не видал никогда её, – только ночным временем. То он начал сказывать матери своей:
– Вот, мать, какой случай есть.
– Какой, сынок?
– Да вот, одна девушка ходит ко мне в гумно и каждую ночь беседует со мной и говорит, чтобы я спас её. Я спросил: «Как мне тебя спасти», а она мне сказала: «Выбирай сам».
Мать и говорит:
– Это, сынок, наверно, нечистая сила тебя искушает, то ты сынок, не ходи в гумно спать. Может быть, она отстанет от тебя.
– Так я, мать, уже привык к ей. Я даже нисколько её не боюсь.
Тогда мать и сказывает ему:
– Надо сказать священнику.
Сказали священнику. Священник и говорит:
– Это трудно спасти её такую, даже я не придумаю сам.
Тут пошел уже слух, и узнали люди, что к такому-то ходит нечистая сила; даже стали от его уже отбегать, так что он с нечистой силой уже знакомство имеет. Но никто ничего не знал. Вот он одному сказал старику. А этот старик был чернокнижник. Он и говорит ему:
– Ты приди-ка ко мне на две ночки, то я посмотрю в книгу и тебе скажу, можно её спасти али нет.
Он и пошел. Первую ночь они сидели, и он читал всё книгу, и рассматривал, и рассказывал. Утром и сказывает ему:
– Ну, иди, голубчик, домой, а завтра приди ко мне опять. И когда будешь итти ко мне, то ты переодень рубашку воротом назад.
Он так и сделал, и отправился к этому чернокнижнику. Чернокнижник берет книгу, и разворачивает, и начал прочитывать дальше, и дочитался, и говорит ему:
– Да, молодой человек, это счастье большое тебе приходит; это есть царская дочь, и она заклята трехлетней, и ей теперь двадцать лет. Кто в этом году спасет её (в двадцати годах), то она будет жить здесь, а не спасет, то двадцать лет опять она будет там. Вот она и ходит к тебе. Ну, вот почитаем ещё до утра книгу, может что и покажет книга нам, как спасти её.
Они читали книгу, и старик показывает ему:
– Спасти её легко. Только когда будешь спасать, то не пугайся, а если испугаешься, то больше ты её не увидишь, как только через двадцать лет. Иди ж ты к попу, и возьми у его крест с крепкой цепью, и иди в гумно спать. Когда она придет к тебе и ляжет с тобой спать, то ты накинь на её эту цепь. То она будет от тебя рваться. Первым долгом она сделается лягухой. Ты не пугайся, всё держи её. Потом она сделается гадиной. Ты всё не пугайся и держи покрепчей её. Потом она будет на тебя огнем пускать. Но ты всё-таки держи её, не пугайся, – она не спалит тебя. Потом будет она тебя вроде за глотку брать, давить тебе, но ты не пугайся, – она не задавит. И когда петух запоет, то она сделается девушкой. Тогда она от тебя никуда не уйдет. Тогда ты можешь на ей смело жениться, и она будет тебе верной женой.
Когда он пришел в гумно, лег спать, то она явилася и легла около его и говорит ему:
– Возьми-ка отбрось, что ты принес.
А он ей говорит:
– У меня ничего нету.
– Ну, нету, так ладно, – она сказала.

Ну, ему зевать некогда было. Он вроде как обнимать её стал и набросил на её эту цепь с крестом. То она вскинулася первым долгом лягухой, но он, как взял за ноги её, то всё держит крепко. И она всё рвется, она видит, что никак не вырваться. Она сделалась змеей и хочет его вроде как укусить, но никак не перегнется за руку кусить его. Она видит, что никак не вырваться, – стала пускать с рота пламя, чтоб его руку спалить, но пламя не доходит до руки. И она уже видит, что никак не вырваться. Она схватывает его за шею и начинает его давить. Ну тут, действительно, ему стало тяжеловато, но он всё равно держит, как ему чернокнижник сказал. В то время он не знал, сколько он с ей мучился, а здесь же петухов не было в гумне. Ну, всё равно, – в деревне запел, и она оказалася такой, как и раньше ходила – девушкой, но только голая: ни рубашки, ни платья на ей нет. Она и говорит ему:
– Ну, ты иди теперь домой и принеси одёжу мне. Я оденуся, и пойдем. Ты теперь спас меня, ты будешь мой муж, а я твоя жена.
Он с такой радостей побег домой, берет у матери одежу, на её одевает и приводит её домой. То все родные боялись. Она говорит:
– Не бойтесь меня.
Он с ей повенчался, и прожил он три года уже. Было у их двое ребят. И ребяты росли не по дням, а просто по часам. И всего у их было довольно.
Однажды ему надо было ехать в город на три месяцы на какую-то вроде службу. И он отправляется, а она ему сказала:
– Смотри, милый мой! Как хочешь ругайся, но только гадиной не называй меня.
Он когда отправлялся в город, как раз уборка хлеба была. Он и сказывает:
– Управишься ли ты тут одна убирать?
А она ему говорит:
– Всё будет убрано.
Вот ушел муж, а жена всё зерно убрала, а солому побросала на поле. Пришел на поле скот и всю солому истоптал.
Является муж с города и пошел дорогой. Видит: лежит на поле солома, да думает, что это рожь неубранная, да ещё и измятая так, что никуда уже не годится. То ему стало жалко этое самое, что она сказала, что уберу, и не убрала. Он и говорит:
– Гадина была, гадина и есть!
Он приходит домой, и она на столе лежит свернувши калачом, гадиной. И она, когда он пришел домой, сказывает:
– Вот, милый мой. Что тебе сказано, чтоб ты не называл гадиной, а ты назвал, то я теперь и есть гадина. Ты думал, что я не убрала своего хлеба? А сходи-ка в свою клеть, посмотри в клети, что будет тебе с твоими сынами на пять лет ести этого хлеба. А меня бери и тащи туда, где ты достал меня, и оставайся с моими детями, с своими сынами.
Мужик заплакал:
– Я не понесу тебя. Будь хоть гадиной, а живи у меня.
– Нет, друг, поздно. Больше ты не увидишь меня. Я-то буду видеть тебя, и ребят буду видеть своих и твоих, а вы видать меня не будете.
Ему делать нечего. Пришлося взять эту змею и нести её на тое место, где он достал её. Когда принес и пустил её, то даже в гумне стенки затрещали. И не увидал, куда она ушла. Он пришел домой и остался со своими сынами проживать. И теперь живет. Больше не женится. Так неженатым и остался.
Текст записан в Карелии от бывшего белорусского крестьянина (Господарев 1941, 320–323), может быть отнесена к редкому для русского фольклора сюжетному типу № 409 А* «Жена-змея» по СУС. Текст дан с незначительными правками, облегчающими восприятие.
Сказка необычна в нескольких отношениях. Первая характерная черта связана с отношением к фольклору в ту эпоху, когда сказка была записана и опубликована (1930–40-е гг.). В это время доминировало представление о фольклоре как «устном народном творчестве», которое подразумевало сближение фольклорных и литературных произведений, фигуры рассказчика и автора. Соответственно акцент в публикациях делался на манере исполнителя, которая толковалась как индивидуальный авторский стиль. Под влиянием этой идеологически обусловленной установки фольклорные тексты при подготовке к публикации неизбежно претерпевали трансформацию: все черты, которые могли быть интерпретированы как признаки «литературности», акцентировались, а собственно фольклорные особенности отходили на второй план.
В общем виде сюжет сказки может быть описан следующим образом: мужчина берет в жены змею-оборотня, которая обеспечивает семье материальное процветание (собранного её урожая должно хватить на пять лет). Условием брака является запрет обнаруживать змеиную природу супруги. Муж нарушает запрет, жена превращается в змею и исчезает. Как упоминалось выше, сам сюжетный тип не характерен для русского фольклора; в то же время известно несколько украинских и белорусских сказок, которые были отнесены авторами указателя к этому типу (напр. близкий белорусский вариант Романов 1901, 404–412). Можно предположить, что относительная популярность сюжета в западных областях расселения восточных славян обусловлена влиянием европейского средневекового «Романа о Мелюзине» (западнославянские версии романа известны с XVI в., также существует русский перевод 1677 г. (Пыпин 1857, 232).
Характерная черта сказки состоит в том, что её центральный персонаж – оборотень, чудесное существо, которое только временно принимает человеческое обличье и в конце навсегда становится животным. При этом оборотень не является демоном, враждебным человеку – напротив, обеспечивает ему процветание. В европейском (в том числе восточнославянском) фольклоре чаще идет речь о людях, которые под влиянием злого колдовства или в силу собственной волшебной природы могут временно принимать животный облик. Сюжетообразующим событием для сказок, повествующих о такого рода оборотнях, часто становится возвращение персонажу его подлинного человеческого облика (см. напр. сказки «Мать-рысь» и «Заколдованная сестра» из настоящего раздела). Обратная ситуация, представленная в настоящей сказке (чудесное животное временно принимает человеческий облик) характерна для дальневосточного (китайского, корейского, японского и т. п.) фольклора (ср. напр. Маркова 1991, 22–27).
В то же время в сказке можно увидеть также влияние фольклорной традиции Русского Севера, той местности, где сказка была записана. Для этого региона типичны рассказы о девушке, которая в результате родительского проклятья оказалась во власти нечистой силы. Согласно подобным сюжетам, молодой человек встречает в безлюдном месте (в бане, в лесу) таинственную обнаженную девушку, напоминающую демона. Он накидывает на неё крест, снабжает её человеческой одеждой и берет себе в жены (сюжетный тип № 813А «Проклятая дочь» по СУС).
Общая мифологическая идея о том, что обнаружение демонической сущности сексуального партнера ведет к разрыву отношений, отражена не только в интересующем нас сказочном типе, но и во многих других русских фольклорных текстах. Так, в одной из быличек, записанных в Нижегородском Поволжье, мужчина обнаруживает на болоте девушку, накидывает ей на шею крест и берет в жены с условием: никогда не говорить ей «твой дом – болото». Мужчина нарушает запрет, и жена исчезает (Корепова 2007, 103). Другим ярким примером могут служить многочисленные мифологические рассказы об огненном змие, демоническом любовнике, связь с которым вредит человеку, имеет характер вампиризма (соответственно её разрыв, в отличие от настоящей сказки, представляется чем-то благоприятным). В финале подобных рассказов человек указывает любовнику на его демоническую природу, соответственно на недопустимость связи с ним, после этого демон перестает преследовать свою жертву, покидает мир людей.
Другой важный элемент нашей сказки – мотив наказания за недопустимые слова, точнее – называние или сравнение со змеей. Этот мотив отражен, в частности, в вологодском рассказе о том, как мужчина во время пасхальной трапезы сказал своей матери: «лучше бы я змею видел за столом, чем тебя!» После произнесения этих слов непочтительный сын оказался наказан: змея обвила шею его жены и стала питаться молоком из её грудей (Бурцев 1895, 131).
Эпизод с уборкой урожая может быть непонятен современному городскому жителю и требует этнографического комментария. В традиционном быту уборка урожая – трудоемкий, многоступенчатый процесс, как правило требующий объединенных усилий многих людей, который включает срезание созревших колосьев серпом и складывание его в снопы (жатва), транспортировку снопов с поля в специальное помещение для просушки (овин), многочасовую сушку снопов в овине, обмолот колосьев, в ходе которого зерна отделяются от несъедобных частей, и только в конце очищенное зерно ссыпается в амбар для хранения и использования. В сказке мужу представляется маловероятным, что жена справится в одиночку даже с первым этапом, жатвой. Однако жена-змея чудесным образом сразу, прямо в поле отделяет созревшее зерно от соломы и помещает необыкновенно богатый урожай в амбар.
Невеста-крыса
В одном царстве у одного отца было три сына. Первого сына звали Карп, второго – Марк, а третьего – Маркуша. Этот Маркуша всё, значит, на печи за трубой сидел и всё золу ел. Отец вырастил всех своих сыновей и сдумал сразу женить. И вот у его было три лошади, две-то хороших, третья – плоха лошаденка: даже из двора худо могла выходить. И вот отец благословил всех своих сыновей и дал всем им по яйцу и сказал:
– Ну, подите, сыновья, выбирайте себе невест, и вот какая невеста всех лучше испекет хлеб – та будет всех лучше.
Ну, старшие взяли получше лошадей и поехали себе невест прибирать. Нашли они себе по невесте, попросили напечь хлеб, чтобы показать отцу.
А Маркуша вышел после братьев, захватил свою лошаденку худую, кое-как таки вытянул из двора. Вел-повел по чистому полю, но лошадь заупрямилась, никуда не пошла; разгорячился – с горячки захватил за хвост и сорвал шкуру: «Ну, – говорит, – ешьте, собаки и вороны!»
Вынул яйцо из кармана, вот и катает в руке: «Эх, какое красивое», – смотрит. Катал, пока выпало это яйцо у его из рук, выпало – ну, вот и покатилось по тропинке; вот катилось и докатилось да в кучу хвороста и закатилось. Ну, Маркуша весь хворост разрыл, мох увидал. Мох руками раздвинул, видит – лесенка вниз идет, а там огонек в глубине горит. Как спустился по лесенке – мох закрылся. Видит – столик стоит, откуда ни возьмись крыса на столике и говорит по-человечьи:
– Откуда же ты, – говорит, – Маркуша, взялся?
Как был ни глуп Маркуша, всё-таки испугался, но всё-таки спрашивает у крысы:
– Крыса, видала ли моё яйцо?
– Видала, – отвечает. – Если возьмешь меня взамуж, дак найду тебе яйцо.
Ну, Маркуша и поглядел на невесту, всю оглядел уж да и сказал ей:
– Кака ты, – говорит, – мне невеста? Глазки маленьки, ушки коротеньки и хвостик длинный.
Она ему и отвечает:
– А ты, Маркуша, не спеши с ответом – утро мудренее вечера, – сказала и скрылась из глаз.
Переночевал Маркуша под землей, пришло дело к утру – опять крыса выкатывается:
– Что, – говорит, – Маркуша, надумался? – спрашивает весело так.
Он опять поглядел-посмотрел на её, как следует всю оглядел, опять ей и сказал:
– Какая ты мне невеста? Глазки маленьки, ушки коротеньки и хвостик длинный, а брюшко толстое.
Она опять ему отвечает:
– Утро мудренее вечера. Опять спи, – и пропала снова. А Маркуша ту ночь не может спать. «Как бы, – думает, – мне отсюда выбраться?» Забрался по лесенке, да люка да никак не мог открыть.
Ну, так и ночь прошла. Опять крыса пришла и весело спрашивает:
– Ну, как, – говорит, – Маркуша, надумался?
Ну, Маркуша поглядел-посмотрел, всю оглядел – да что думать тут? И в конце концов сказал:
– Можешь, – говорит, – хлеб напекчи?
– Отчего не могу? Какой тебе нужно, такой и испеку.
– Ну, – говорит, – пеки.
Взяла – открыла свои норы, ну, из норок покатились мыши да крысы: ну, какая муку, какая крупу несут – ну, и собрала на ковригу хлеба, а мыши-крысы все опять по норам разошлись. Маркуша и смотрит-таки: собрала невеста все мучинки и крупинки и дунула своим духом – так и хлеб испекся. И в полотенце завернула и жениху подала – теплый. Отворила люк, яйцо отдала и Маркушу отпустила.
Ну, жених с радостью и с весельем идет с хлебом к отцу. А дома уж вся родня собралась, за столом сидят, а братья подают отцу свои караваи. Он оглядел: что один хлеб, то и другой, сказал своим сыновьям:
– Невесты одна другой под стать.
Ну, вот и Маркуша свой хлеб подает. Отдал свой хлеб с полотенцем – сам отправился на своё место за трубу – золу есть, соскучился.
Развертел отец полотенце, посмотрел хлеб да и сказал:
– Вот, – говорит, – дак хлеб, этот лучше всех и также и полотенце.
Ну, и родня осмотрела, и братья поглядели. Взяла досада братьев, они и говорят: «В городе был, где-нибудь у булочницы украл».
А родня Маркушу зовет, за стол сажает. Вся родня угостилась, а отец следующую задачу дает: «Какая невеста лучше выткет полотно – лучше всех на похвальбы у всех будет». Ну, братья сели на лошадей, поехали к своим невестам, а Маркуша и пошел по тропинке в лес. Братья к своим невестам приехали и заказали, как у отца было сказано. Ну, конечно, невесты по-деревенски выткали полотна, два как одно: что у той, то и у другой.
Ну, а Маркуша пришел опять к своему люку. Люк открыл – опять спустился. Крыса тут как тут, спрашивает:
– Ну, что, Маркуша, опять пришел?
– Да, – говорит, – пришел. Вот, крыса, можешь выткать полотно?
– Могу, – говорит.
Ну, вот тогда она опять открыла свои норы, опять мыши и крысы: какая несет ниточку, какая паутинку. Ну, собрала она вот эти все нитинки и паутинки, собрала и дунула духом своим, вот и выткалось полотно. Она взяла, зажала в ореховую скорлупку и дала Маркуше:
– Положи, – говорит, – в карман и неси отцу, передай и скажи – пускай берет молоток покрепче и ударит по этому ореху. Только давай, беги скорей, братья уж свадьбу собрались играть.
Ну, взял Маркуша с радостью орех, положил в карман.
Только пришел, как раз братья все за столами. Сейчас отдает отцу орех и говорит:
– Бери молоток покрепче и бей по ореху.
Орех передал, а сам опять на своё место – золу есть.
Отец взял молоток, расколотил орех и потянул полотно: стянуть да подтянуть, растянули по всем столам да и вытянули тридцать шесть метров с половиной. Вся родня – все смотрят: «Что за чудо? Вот так, – говорят, – невеста». И отец сказал тоже: «У Маркуши лучше всех невеста». Ну, а братьям, конечно, завидно: «Такому дураку лучше всех повезло».
Тут и жениха за стол посадили, а он при всей родне сопливый и в золе за столом сидит. Ну, опять всех угостили, пришла пора за невестами ехать. Маркуша пошел, думает: «Ох, теперь-то пропал я, человек. Хороша же будет моя невеста всей родне показать!». Открыл люк, спустился, а невеста уж снарядилась – сидит на столе. Тут вовсе уж страх и стыд одолел, аж ножки подрезало у жениха-то.
Вот невеста и говорит:
– Что, Маркуша, за мной приехал? Когда открою свои норы все – ты стой на месте, не шевелись, явится крыс великое множество. Когда сниму с каждой крысы шкуры и надену на себя – я повалюсь в ложку, и повезут меня мыши в ложке – и ты иди вперед до речки. Когда привезут меня к этой речке – бери свой ножик и отрежь у меня голову и брось в реку, и окажусь за рекой, потом брось ложку – увидишь, что будет. Да только смотри, назад не оглядывайся, а если оглянешься назад – вот так же будешь крысой, как я теперь.
Вот тогда она открыла свои норы, потянулись оттуда мыши и крысы. Она снимала с каждой крысы шкуру и надевала на себя. Немало уж одела, растолстела – что бочка! Маркуша стоит, не шевелится, никуда и не повернется. Ну, вот она надела на себя все шкуры и села в ложку. Маркуша пошел вперед, а сзади уж плачут, песни свадебные поют, провожают невесту.
У речки крыса сказала:
– Теперь, Маркуша, обернись и что приказано, то и делай.
Берет Маркуша свой нож и от давай ей голову пилить. Ну, поди тут – не скоро разрежешь, столько шкур надевано! Отрезал он голову таки – бросил в реку. За рекой оказалась прекрасная девица. Бросил ложку в реку – вышла золота карета и златогривый конь, и вышел из Маркуши прекрасный молодец, что и не узнать. Ну, перешел мост, взял свою невесту, посадил на карету и сам сел, поехали к отцу. Маркуша нарочно к своему двору через всю деревню кругом проехал, чтобы все его карете подивились. Ну, смотрят, кто из окошка, кто на улице был: «Какой-то едет богатый купец должно быть!» А лошадь летит – дак ух...
Объехал Маркуша деревню – всем показался, и подъехал опять к отцову двору, и остановился. Вышел навстречу отец и братья, и невестки, – молодых поглядеть. Все посмотрели на жениха и также на невесту, на золотую карету и на коня – не могут наглядеться. Зашли в дом и тут у них пошел пир на весь мир. Этот пир кончился, после этого пира стали они жить да поживать, да хлеб наживать, да ещё детей добывать.
И сказка вся, боле рассказывать нельзя.
Текст из сборника Н. И. Рождественской (Рождественская 1941, 187–191), записан в Приморском районе Архангельской области, относится к сюжетному типу № 402 «Царевна-лягушка» по СУС. Текст дан в литературной обработке.
Сказка относится к тому же сюжетному типу, что и знаменитая «Царевна-лягушка», однако содержит ряд оригинальных мотивов. Некоторые черты сближают её с западноевропейскими (немецким, английским и норвежским) вариантами сюжета: невеста помогает герою отыскать небольшой круглый предмет (в сказке Гриммов это золотой мячик, упавший в колодец (Гримм 2010, 7–9), для того, чтобы произошло превращение, чудесное существо должно быть обезглавлено (Сквозь волшебное кольцо 1988, 327). Повествовательный мотив множества шкур, покрывающих супруга-оборотня, присутствует в некоторых сказках («залетела [птичка] на двор, кожух сдернула, другой сдернула, третий сдернула, и очудилась девицей» (Балашов 1970, 169–171), ср. также норвежскую сказку «Принц-линдворм» (Асбьерсен 2020, 69–75), и одновременно напоминает славянский обычай обряжать невесту во время свадьбы в несколько слоев одежды (Маслова 1984, 35; Толстая 2004, 523–524, 529). Использование мышиных шкурок вместо свадебного наряда и ложки вместо экипажа ассоциируется с пародийными подменами, к которым, в частности, прибегают «двойники» невесты во время свадебного ритуала (старуха вместо девушки, соломенный венок вместо свадебного венца, полено вместо ребенка и т. п. – см. комментарий к сказке «Заколдованная сестра»).
Царская собака
Жил-был купец с женой, и был у того купца зарок: какой бы ни был нищий, он ему подавал. Вот однажды купец уехал на ярмарку, а жена его дома осталась. И пришел к купеческому дому молодец видный собой. Купчиха его пригласила в дом, спрашивает:
– Вы из каких?
– Я – купеческий сын, – молодец отвечает.
– А не желаете ли пойти к нам в приказчики? Платить будем пятнадцать рублей жалованья и сверх того одежду выдавать!
Купеческий сын согласился, стал у купчихи приказчиком. А купчиха мужа своего не любила, и стала думать, как бы его погубить. И пришла она к волшебнице, спрашивает:
– Сколько стоит мужа попортить?
– Сто рублей, – та отвечает.
Договорились они, наговорила волшебница на булавку, подает купчихе:
– Как приедет твой муж с ярмарки, ты ему булавку воткни в волосы.
Прошло немного времени, возвращается домой купец. Увидал нового приказчика, напустился на жену:
– Почему приказчика без меня наняли?
А жена ему отвечает:
– Уменьштожь ты своё сердце: мы его вмиг прогоним! Да вы, милый мой, с дороги отдохните, а я вам вшей из головы вычешу.
Купец успокоился, лег, голову к жене на колени положил. А она, змея, колдовскую булавку ему в голову воткнула, и оказался он кобелем. Взяла она ухват, погнала его из дому. Стала купчиха с той поры жить одна, а приказчика взяла себе в полюбовники.
А купец-кобель по городу бегает, а сам про себя думает: «Куда я деваться буду? Был я купцом, а теперь оказался кобелем». Тут идет ему навстречу барин по тротуарам. Кобель приблизился к барину, барин видит – собака славная, умная, и увел его барин к себе домой. И стал кобель у барина жить: чего у хозяина не потеряется – все разыскивал. Пошел слух про такого умного пса по всему городу, дошел и до государя. А у того государя было несчастье: если царская кобыла родит жеребенка, или государыня родит ребенка – неизвестно куда пропадали. Призвал царь к себе барина, велел умного кобеля посадить к себе в конюшню, вокруг конюшни выставил часовых.
Настала ночь, часовые уснули, а кобыла родила жеребенка. Кобель сидит в конюшне и видит: разметало солому на крыше, летит волшебница; знать она жеребят и царских детей похищала, а на сторожей сон напускала. Бросился кобель на волшебницу, держит её, на дает жеребенка схватить. Насилу ведьма от кобеля вырвалась. Поутру часовые пробудились, видят – жеребенок на месте, хотят к нему подойти, а собака никого не пускает.
Часов в десять государь Император зашел в конюшню и увидал про это дело; так обрадовался, что и не знает как наградить кобеля. Зазвал его к себе в спальню, чтобы теперь царицу сторожил, которая на сносях была, вскоре должна была родить.
Наступила ночь, все мамки да няньки заснули, а царица родила мальчика. Кобель не спит, видит: растворилось окошко, летит волшебница, хочет схватить младенца. Кобель схватил ведьму, не отпускает. Взмолилась волшебница: «Отпусти меня!» А кобель говорит: «Я сам через тебя в собачьей шкуре бегаю!»
Боролись, боролись – вывернулась ведьма, в окошко улетела.
Утром рано государь видит: младенец жив-здоров. Велел отлить для пса чугунную медаль за этот подвиг, а по медали надпись: «Если кто того пса ударит, то строгому наказанию повергнется; а кто ему скормит копеешную булку, тот в царской казне получит вдвое».
Стал кобель жить, ни в чем не нуждается, всякий рад его угостить. Однако всё же тоскует в собачьей шкуре, всё думает: «Как там моя супруга живет с приказчиком?» А до супруги дошел слух про подвиг кобеля, и догадалась она, что это не обычный кобель, а её муж. Пошла она к той же волшебнице, купила у неё наговоренную булку за двести рублей. Вот раз кобель прибежал к своему дому, встал у крыльца и ждет, когда ему подадут что-нибудь поесть – ему за его подвиг у каждого двора подавали. Кинула ему купчиха из окна булку, кобель схватил – был он кобелем, оказался воробьем.
Полетел воробей, запорхал. Воробей – пташка маленькая, каждая птица его обидит. Полетел он в леса, долетает до разбойничьего логова, где также и волшебники проживали. Залетел он в конюшню, с голоду бросился к яслям и так овса назобался, что и не дышит, лежит кверху лапками. Приходит на конюшню мальчик, увидал пташку, принес в горницу, другим мальчикам показать.
Волшебник воробья увидал, сразу понял, что это птица непростая. Забрал воробья у мальчиков, отнес к себе в особую комнату. Достал колдун книгу, прочитал строчку – воробей оказался кобелем; почитал вторую – оказался купцом; почитал третью, притянул купца к потолку и стал его мучить и терзать всячески.
Долго ли, коротко ли, уехал колдун на охоту, а мальчики дома остались. Разыгрались мальчики, стали из комнаты в комнату бегать, и увидали, что в одной из комнат под потолком человек подвешен. Купец им и говорит: «Слушайте, мальчики, не бойтесь меня; подайте со стола книжку, я много добра вам сделаю».
Мальчики взяли колдовскую книгу, табуретки, стулья составили и подали её купцу под потолок. Почитал он первую строчку – тихим образом осел с потолка на пол. Стал разговаривать с мальчиками: «Вы, ребята, не здешние, вы государя Императора дети. Айда-те на родину, я вас выведу».
Собрали своё именье, на двух лошадей сели. Купец говорит: «Нате вот вам книжку, почитайте эту строчку, – то я буду кобелем, за вами следом побегу. Как заедете в город, сразу направляйтесь к царскому дворцу. Вас там примут за чужеземных наследников. А я через полчаса тоже к вам прибуду».
Доехали мальчики до царского дворца, царь их принял, сели в зале, разговаривают. Говорит царь: «У меня был кобель, – говорит, – и много подвигов совершил; теперь не могу его найти».
Только переговорили, вдруг тот самый кобель к им в залу. Государь возрадовался. Мальчики прочитали строчку из колдовской книжки, – кобель оказался воробьем. Государь испужался. – «Что такое с им случилось?»
Почитали третью, оказался опять кобелем. Почитали четвертую, оказался купцом, как прежде был.
Стали разговаривать. Купец говорит: «Это не иностранные наследники приехали, это собственные ваши дети, которых ваша царица рожала, а волшебница похищала и уносила в лес. А я разве был собака? – говорит, – Я был оборотень, волшебница меня оборотила».
Государь сказал: «Хорошо знаю про это дело. Так трудно в России теперь стало жить: много есть волшебников». Купец ему отвечает: «Я всё могу сделать. Айда со мной в чисто поле». Явились все в чисто поле, стал купец по книге читать – явился огромнейший воз дров. Читает другую строчку – появилось 50 ведер керосину, читает третью – облились эти дрова керосином; прочитал четвертую – весь керосин вспыхнул, дрова занялись, а купец дальше читает. Вдруг откуда ни возьмись летит по небу стая галок – аж черно стало. «То не галки – купец говорит, – то со всей Руси волшебники». Стали галки бросаться в огонь и сгорели все до одной. Вот с той поры на Руси нет волшебников.
Сказка из сборника Д. К. Зеленина (Зеленин 1915, 306–309), записан в Вятском уезде Вятской губернии, относится к сюжетному типу № 449 «Царская собака» по СУС. Текст дан в литературной обработке.
Сказка разрабатывает уже встречавшийся на страницах этого сборника сюжет: жена превращает нелюбимого мужа в пса (сказка «Жена-колдунья» из раздела «Сказки о ведьмах и колдунах» и комментарий к ней).
Многие встречающиеся в сказке мотивы (ведьма принимает облик птицы, летит по небу, проникает ночью в дом, напускает сон на жильцов, похищает детеныша животного и человеческого младенца), напоминают актуальные мифологические представления о ведьмах-сороках, вештицах (см. комм. к сказке «Подкованная ведьма» из раздела «Сказки о ведьмах и колдунах»).
Финал сказки (сцена сожжения волшебников) встречается как самостоятельный легендарный сюжет с иным исходом: царь Иван Грозный или митрополит московский Алексий собирает на площади колдуний и ведьм, хочет их сжечь, однако те превращаются в сорок и избегают казни (Белова, Кабакова 2014, 182; Гура 1997, 557).
Влюбленный медведь
Летала сова, летала, села, посидела, головой повертела, опять полетела. Это не сказка, а присказка. Сказка ещё впереди.
Жили-были дед с бабой, и у них была внучка. Ну, она была очень красивая, много женихов сватались, а родители всё отказывали. Очень они её любили. Хотели за богатого выдать.
Один раз выпросилась она в лес за ягодами. А там леса были дремучие. Ну и заблудилась она. Они ждут, а её нет и нет. Пошли искать. И нашли, как раз, мертвую, лежит она около большого камня. И не знали они, что в лесу случилось.
А внучка встретила в лесу медведя. Тот и полюбил её. А этот медведь был оборотень. Ну, вот он полюбил красавицу и хотел проследить, где она живет, чья это дочь. А девица попуталась – и бежать. Бегла, бегла, сердце разорвалось со страху. А медведь в камень с горя превратился и лег рядышком с ней.
Вот и сказка кончилась...
Текст из сборника Н. К. Митропольской (Митропольская 1975, 261–262), записан среди русского населения Литвы, относится к редкому для русского фольклора сюжетному типу № 427* «Медведь-оборотень» по СУС (указатель содержит ссылку только на один текст). В то же время отдельно взятые мотивы имеют параллели в восточнославянском и балтийском фольклоре (Кербелите 2019, 125–127; Левкиевская, Толстая 1999, 449; Гура 1997, 163; ср. также сюжетные типы № № 426 «Две девушки, медведь (волк) и карлик», 426А* «Дочь повара» по СУС, № 426 «The Two Girls, the Bear, and the Dwarf» по ATU). Текст дан с незначительными правками, облегчающими восприятие. Сказка помещена в сборник благодаря деятельной помощи Татьяны Хозиевой.
Мотив эротического интереса медведя к женщине можно обнаружить в разнообразных фольклорных текстах. Так, согласно русским поверьям, медведь может напасть в лесу на женщину, чтобы увести её к себе и сожительствовать с нею (Гура 1997, 163). Подобный мотив присутствует и в волшебных сказках: от связи медведя и человека рождается ребенок, полумедведь-получеловек («до пояс человек, а от пояса медведь», «кожа медвежья – лицо человечье») обладающий богатырской силой (сюжетный тип № 650А «Иван – медвежье ушко» по СУС, Афанасьев 1, 338; Зеленин 1991, 67). Медведь как образ жениха встречается в восточнославянских свадебных песнях, в гаданиях о замужестве, приснившийся женщине медведь символизирует жениха или мужа: «медведь [снится] – друг, друга увидишь. Мне снилось, что меня медведь обхватил, вдруг просыпаюсь от стука в дверь – это муж мой вернулся с войны» (Гура 1997, 167). В тот же круг эротических ассоциаций попадают многие народные сказки-анекдоты. Например, в одном из текстов такого рода баба идет в лес, чувствует, что у неё «между ногами закопошилось (...) думала – комар, а это медведь». Медведь хочет съесть бабу, однако та обещает ему дать «побрякушку», затем «потеплушку» и «потомбалку» (Балашов 1970, 254–256 – сюжетный тип № 161А** «Медведь и старуха») – слова с заведомо неясным значением, ассоциирующиеся с женскими половыми органами (тот же прием используется в «непристойных» загадках типа «хотеха хотела, поспеха поспела, полезай на кровать, пора паровать» – баня, «если бы не бабушкины лохматушки, мерзли бы дедушкины колотушки» – варежки и т. п.) В другой сказке медведь хочет бороться с бабой, однако та ставит медведю условие: если он её разорвет, то откупится ульем меда. В самом начале схватки баба валится навзничь и демонстрирует медведю свои гениталии, утверждая что это её рана (Афанасьев 1991, 11–13 – сюжетный тип № 152 С* «Медведь и женщина» по СУС).
Рассказы о любовниках (муже и жене, женихе и невесте), превратившихся в камень, известны в русском и литовском фольклоре. Так, согласно свидетельству А. Перепелицына, в ряде мест Калужской области известны камни с названием «Кум» и «Кума». По легенде кум с кумой шли крестить ребенка и захотели совершить блуд, за что оба были наказаны Богом – обращены в камни (Перепелицын 2010, 27; тот же сюжет отмечен на западной Украине: Левкиевская, Толстая 1999, 449). По сюжету другого предания, на могилы супругов по имени Баш и Башиха чудесным образом приплывают по реке два камня, которые можно увидеть на этом месте и по сей день (Сахаров 1885, 172). В литовских преданиях происхождение некоторых камней связывается с женихом и невестой, которых прокляли (заколдовали), когда они ехали к венцу (Кербелите 2019, 125–127) – ср. русские мифологические рассказы о женихах и невестах, превращенных силой колдовства в животных (Рябов 2024, 251; 329–330).
Кукушка
Одна была девочка, двенадцати лет. Ходила она в пруд купаться, со своими подружками. Подружки вышли, оделися, – у её одежды нет. «Ну, идите, как-нибудь разыщу одежду».
Ушли подружки, девочка осталась одна на берегу. Вдруг выходит змей из воды: «Я твою одежду забрал, вот она; пойдете ли за меня замуж?» – «Как я пойду? Ведь я молода ещё, мне нельзя идти!» – «Ну, дай слово, что пойду!» Она сказала, что пойдет. Оделася, пришла домой, а родителям ничего не сказала.
Вот проходит четыре года. За одного господина её просватали. Про это дело змей услыхал. Пошел до её, украл эту девочку. Жених приезжает – родители объясняют ему. Потужили этому горю. Никто не мог пособить.
Прожила она в пруду со змеем три года, прижила мальчика и девочку. Выпросилася у змея в гости на родину. Отпустил он её. Приходит к дому своему; увидала её мать в окно, встретила хорошо её.
– Где, дочка, проживаешь?
– Там и там проживаю я, со змеем.
– Как приходишь, разговариваешь с ним?
– Я приду на берег, позову: змей, змей, отвори мне двери! Вода раздваивается, оказывается калидор, лестница крутая.
Мати сжалилася, взяла саблю, дошла до пруда; позвала как будто дочериным голосом: «Змей, отвори мне двери», – говорит.
Отворил змей двери. Она саблей все головы змею снесла. Вода кровью замутилась. Приходить назад: «Ну, я теперь от этой напасти тебя освободила! Не пойдешь теперь туда».

Дочь как услыхала эту речь, заплакала, взяла мальчика и девочку, побежала на берег – видит, вода кровью замутилась. Заревела, заголосила: змей не жив. Кричит: «Сынок, будь ты несчастный навек теперь. Ударяйся об землю и делайся водяным раком. Отныне до веку ползай! А ты, дочка, ударяйся о землю, сделайся трясогузкой – лети навек порхай. А я ударюся об землю – сделаюсь кукушкой, полетю на весь век куковать. Мы все будем в поминке. Тебя, сынок, будут дворяне поминать, а меня крестьяне».
Текст из сборника Д. К. Зеленина (Зеленин 1915, 333–334), записан в Вятском уезде Вятской губернии, относится к сюжетному типу № 425М «Жена ужа» по СУС. Текст дан с незначительными правками, облегчающими восприятие.
Еще один сказочный сюжет о чудесном супруге, имеющим животный облик (см. сказку «На службе у ведьмы» из раздела «Сказки о ведьмах и колдунах», сказки «Заколдованная сестра» и «Змея» из настоящего раздела и комментарии к ним). В отличие от многих других фольклорных сюжетов, брак девушки со змеем оценивается скорее позитивно, а убийство мужа-змея матерью героини оценивается не как подвиг, освобождение похищенной и плененной девушки, а как трагическое событие. Способ, которым змей заполучает девушку в жены (похищение одежды во время купания) тот же, каким пользуются «правильный» герой-человек, желающий заполучить чудесную невесту-птицу (напр. Бурцев 2025, 59–62; Зеленин 1991, 101–102; мотив часто попадает в сюжетный тип № 313 A, B, C «Чудесное бегство» по СУС).
Сказка имеет этиологический финал (указывает на происхождение кукушки, трясогузки и рака), что в целом более характерно для легенд и памятников архаического фольклора. Финальные слова сказки («Мы все будем в поминке. Тебя, сынок, будут дворяне поминать, а меня крестьяне») не до конца ясны. Возможно, имеется в виду, что раки – дворянское кушанье, среди крестьян некоторых регионов рак считался «нечистым» животным и не употреблялся в пищу (Гура 1997, 399). С кукушкой может быть связано «поминание» другого рода – эта птица упоминается во множестве примет и поверий (например, кукование кукушки соотносится с продолжительностью жизни человека, появление кукушки на крыше дома предвещает скорую смерть кого-то из жильцов и т. п.). Также можно предположить, что этот мотив связан с архаичным представлением о происхождении различных социальных групп (родов, племен, народов) от разных животных. В качестве примера можно привести мифологические представления и фольклорные тексты соседей русских в регионе, где сказка была записана – финно-угров. Так, тегинские ханты считают своим предком кукушку (Кашлатова 2019, 230), согласно одной из финских легенд финны происходят от утки (Петрухин 2023, 84), удмурты ведут своё происхождение от лебедя (Золотарев 1934, 32), среди нганасан существовали два рода, носящие названия Лебедя и Ворона; параллельно с этим зафиксирован и фольклорный рассказ о том, как человек, воспитанный лебедями, взял в жены дочь воронов (Нганасанские сказки 1976, 316) и др. Уместно вспомнить также русские легенды о том, что Бог сделал русских из глины, а украинцев – из муки, последних съела собака, а затем отрыгнула с хохлом на голове; Бог сделал человека из ржаного теста, но его съела свинья, свинью стали бить дубовой палкой, лозой и т. п., отчего произошли паны Дубинский, Лозинский и т. п. (Белова, Кабакова 2014, 265, 437). Такого рода параллели между русским фольклором и архаическими мифами могут быть интерпретированы по разному (заимствование и последующая переработка мотива из более архаичного фольклора соседей, сохранившиеся в фольклоре реликты древних мифов о животном-предке, воплощение общей тенденции мифологического мышления сближать противоположные полюса природных и социальных оппозиций, разные формы реализации универсальной, «архетипической» идеи и т. п.).
Купец-оборотень
Жил-был старик со старухой. Раз к ним зашел медведь в избу. Они его накормили и напоили из поганого корыта. Это был не медведь, а оборотень-человек. Медведь пошел и повел за собой старика со старухой. Как они не остановятся, медведь тотчас обернется и закричит. Стал доводить он их до лесу. Старик и говорит промеж себя: «Мы заблудимся», – а старуха говорит: «Иди, может быть, Бог нас и выведет».
Когда зашли в лес, медведь остановился и манит их лапой к себе. Они подошли. Медведь указал им на яму. Старик соскочил в эту яму и видит – лежат серебряные деньги. Он набрал их в сапоги, а старуха набрала полный платок. Когда они вылезли из ямы, медведь дал им ножик и показал лапой на брюхо и повел лапой по брюху, показывая, что надо распластнуть. Старик разрезал ножом брюхо медведю. Когда старики ушли, медведь сделался человеком и ушел в свой город. А старик стал жить побогаче, чем жил раньше.
Раз он поехал в город за покупкой товару и приехал в лавку к тому самому купцу, который был медведем. Старик поздоровался с ним. Купец сказал: «Ты не знакомый ли мне. Помнишь, как я к тебе приходил медведем, и ты меня из дубового корыта поил». Старик сказал: «Помню». А купец ему дал за это товара даром.
Текст из сборника А. М. Смирнова (Смирнов 1917 2, 845–846), записан в г. Сургут Тобольской губернии, условно соотносится авторами указателя с сюжетным типом № 426 «Две девушки, медведь и карлик» по СУС. Текст дан с незначительными правками, облегчающими восприятие.
Мифологическое представление о том, что человек может превратиться в медведя или волка, отражено в ряде русских фольклорных текстов. Это превращение может рассматриваться как результат злого колдовства, порчи (Ончуков 1908, 433). В других случаях речь может идти о том, что колдун принимает медвежий облик добровольно (РК V 3, 77; Власова 2015, 542–543; Черепанова 1997, 88). Также возможен «промежуточный» вариант: профан становится медведем, подражая действиям колдуна, однако не может превратиться обратно в человека (РК V 3, 34–35). Способ, которым человек превращается в зверя, зависит от того, добровольно происходит это превращение или нет. В том случае, если речь идет об оборотне – жертве злого колдовства, способ его превращения напоминает «классические» формы наведения порчи: колдун подносит своей жертве заколдованное питье, брызгает на неё особое снадобье, дует на неё, прикасается к ней и произносит заклятье и т. п. (Рябов 2024, 330–331). «Добровольный» колдун-оборотень для того, чтобы стать зверем, часто пересекает символическую границу: переступает, перепрыгивает, кувыркается через воткнутые в землю ножи, лежащую палку, коромысло, веревку, входит в озеро и выходит обратно уже в зверином облике (там же, 329). Соответственно, для обратного превращения колдун должен пересечь ту же границу ещё раз, при этом важно, чтобы обозначающие её предметы оставались в неприкосновенности всё то время, пока оборотень бегал зверем. В случае оборотничества-порчи формы обратного превращения другие: оборотень должен дождаться, когда истечет срок, на который наложили заклятье, его должен расколдовать тот же колдун, который наложил чары, он должен отведать человеческой, «благословенной» пищи, на него должны быть наброшена человеческая одежда или, как в настоящем рассказе, на нём должна лопнуть, быть разрезанной звериная шкура. Согласно распространенным русским поверьям, иногда оборотень погибает прежде, чем возвращает себе человеческий облик – тогда охотник, снявший с медведя-оборотня шкуру, обнаруживает под ней пояс, рубаху, платье и т. п.
Козленок – ивленые глазки
У хозяина было три дочери: Дарьюшка, Натальюшка и Марьюшка. Он им всем состроил по дому. Дарьюшку первую ночевать в её дом посылает, наказывает: кто придет к ней в ту ночь – тот и судьба. Дарьюшка пошла. Вот она ночевала в этом доме – судьба-то и пришла под окошко, показалась, ну, там приказчиком каким-нибудь. Вот пришла домой – отец у ей и спрашивает:
– Кого, – говорит, – Дарьюшка, видела?
– А вот, – говорит, – батюшка, видела приказчика.
– Ну, вот, то судьба твоя.
Вот и на другую ночь говорит отец:
– Натальюшка, пойди во свой дом ночевать – ты кого увидаешь.
Натальюшка пришла, села и сидит под окошечком. Пришел сосед – судьба-сосед, молодец хороший. Ну, вот пришла домой, отец спрашивает:
– Кого, – говорит, – Дарьюшка, видела?
– Соседа...
На третью ночь говорит отец:
– Марьюшка, поди ночевать.
Вот Марьюшка тоже пошла, под окошечко села, – вот и бежит козелок – ивленые глазки, золотые рожки, топ в стенку ножками, в окошечко и глядит:
– Б-э-э, Марьюшка, я, – говорит, – твой суженый, я твой ряженый!
А Марьюшке козла не надо.
Вот Марьюшка идет домой, отец спрашиват:
– Кого, Марьюшка, видела?
– Никого, – не сказывает, что козла видела.
– Как не видала, Марьюшка – на другую ночь поди.
Вот и на другую ночь пошла – опять села под окошечко; опять козелок бежит: ивленые глазки, золотые рожки, опять – топ ножками в стенку:
– Б-э, Марьюшка, ты моя суженая, моя ряженая.
Марьюшка за козла замуж не хочет. Пришла – опять батюшке не сказала, что козла видела. Вот отец, говорит:
– На третью ночь поди, Марьюшка...
Ну, вот Марьюшка сидит опять, и опять видит – бежит козелок – ивленые глазки, золотые рожки, опять в стенку ножками топ!
– Б-э, Марьюшка, никуда не уйдешь, я твой суженый, я твой ряженый, будешь за мной.
Вот пришла – отец спрашивает:
– Ну, что, Марьюшка, кого видела?
– Козелка, батюшка, видела – ивленые глазки, золотые рожки.
– Ну, Машенька, – говорит, – за козла поди замуж.
Вот Дарьюшка вышла за приказчика, Натальюшка – за соседа, Марьюшка – за козелка, стали они жить с мужьями каждая в своём дому.
И вот у отца заводится праздник. Козелок лежит на печке, а Марьюшка загорюнилась. Он и говорит:
– Б-э, Марьюшка, что загорюнилась – что запечалилась?
– Да как не горюниться мне, как не печалиться: у батюшки праздник, – сестры приедут с мужьями, а у меня муж – козел.
Он и говорит:
– Запрягите, слуги, самого лучшего коня, пускай жена моя поедет на праздник к отцу.
Да вот она и уехала; а он свой кожух скинул – под печь положил, молодец – красавец ненаглядный сделался. Тоже пришел на праздник, где они гуляют.
Все пляшут и поют, а Машенька невеселая. А этот человек пришел и здравствуется с ними, а ему и говорят:
– Поди-приходи, какой ты, чей ты, и откуда ты?
– А я, – говорит, – незнаемых земель.
Вот тут попили-погуляли, он с ними погулял тоже. Вот компания запоходила, стали гости домой собираться – он наперед их, и домой. Марьюшка вернулась – козел не печи лежит как ни в чем не бывало.
Там через сколько-то времени опять праздник у батюшки, – опять таким же манером...
Третий раз вот к празднику собралися опять. Слуги ей запрягли коня, она села и поехала. На это раз пришла на праздник незнакомая баба. Была эта баба мать тому козелку – он-то не козел был, а человек заколдованный. Вот подходит мать козла к Марьюшке и говорит:
– Этот добрый молодец – твой муж, а мой сын, я тебе свекровь. Он, – говорит, – ведь не козел, – он обернут только козлом. Кожух наденет – дак козел, а сдернет – дак молодец, такого по свету больше нету. И когда он придет молодцом, то ты поторопись домой. Я, – говорит, – истоплю печь и бросим этот кожух в печь – сожгем.
Ну, дальше гости на пиру-то пируют-жируют, а Марьюшка вот только и думает, как бы убежать домой впереди мужа. Она со свекровью и убежали, домой-то наперед его и побежали – и этот кожух сметали в печку, и из этого кожуха полезли мыши да лягушки. Маша крылышко куриное взяла, обратно их в печку заметает, а свекрова кочергой в самый жар пихает.
Вот они сожгли кожух, свекровка дома осталась, а Марьюшка опять побежала на праздник: там гости всё пировали ещё... Да вот тут Машенька развеселилась: тут и пошла танцовать, тут и пошла плясать... А муж её ушел незаметно домой. Домой пришел – кожушка нету, и говорит матери:
– Ты, маменька, кожушок у меня куда девала?
Мать отвечает:
– Это прибегала Машенька, – мы и сожгли твой кожушок в печи.
Он и сел за стол. Прошло немного времени, пришла Марьюшка из гостей. Муж ей и говорит:
– Зачем же ты поспешила, у меня козлиный кожушок сожгла, он бы и так скоро спал.
Это слово сказал и скрылся, да Машенька его боле и не видала. Затужила Машенька, затосковала, не знает где мужа искать. Вот подходит к ней раз бабушка-задворенка, что на скотном дворе за коровами ходила. Спрашивает:
– Что ты, Машенька, грустишь?
– Как же мне не грустить, не печалиться, – Машенька отвечает, – был у меня муж, а теперь и не знаю, куда исчез. Может ты, бабушка, подскажешь, как мне мужа разыскать?
– А вот, – говорит, – Машенька, пойди дальше, дак там моя старшая сестра живет, знает больше.
Вот Машенька по дороге вперед пошла; вот зашла опять в хату, сидит седая старуха. Старуха Машеньку и спрашивает:
– Что тебе надо?
– Как бы мне мужа разыскать? – говорит.
– Трудно разыскать, а поди – может и найдешь. От – пойди дальше по дороге, там моя мать живет. Ты придешь к ей, – она прядет золото на веретене. Она опрядет золото и совьет на клубок, а ты приметь – куда она это веретенышко положит. А после возьми это веретенышко – сломи его надвое, пятку брось позади – носок вперед.
Вот пришла Машенька к совсем древней старухе. Сидит старуха, прядет золото. Спрашивает у Марьюшки:
– Куда отправилась?
– А пошла, – говорит, – мужа разыскивать.
– Трудно разыскать...
Старуха допряла, стала золотую нитку на клубок мотать, а Машенька и смотрит, примечает. Свила старуха клубок, веретено положила в ящичек, а сама и вышла куда-то там в сени. Как вышла в сени старуха, вот Марьюшка тогда веретешечко-то и взяла из ящичка, надвое сломила – пятку бросила назад, а носочек вперед. Ударилось веретено об пол и сделался ейный муж.
Вот муж и говорит:
– Трудно нам уйти отсель.
Да муж то был не прост – украл у старухи ковер-самолет. Сели они на ковер и улетели.
От летели-летели там близко ли, далёко – захотели отдохнуть, сели на луг. Этот молодец уснул, также и Машенька заснула; и откуда ни возьмись налетел черным вихрем Бессмертный Кащей! Взял и украл Машеньку. Молодец проснулся – нету Машеньки.
От он встал и пошел по дороге, шел-шел – дошел до кащеева дома; зашел в этот дом, тут и ходит его Машенька – обряжается, а сам-то Кащей улетел на Русь.
От она его, этого мужа, напоила-накормила, под кровать за ящик повалила.
Кащей прилетел с Руси:
– Фу-фу-фу, русским духом пахнет, – говорит.
– А полно, летаешь на Руси, нахватаешься русского духу, дак и пахнет. С чего будет пахнуть-то? Дай-ко, – говорит, – я лучше вшей у тебя в голове поищу.
Стала Марьюшка у Кощея вшей в голове искать, да стала про смерть его спрашивать:
– Где у тебя смерть-то?
А он говорит:
– Глупая баба, у меня смерть-то в венике завязана.
На другой-то день Кащей Бессмертный улетел в Русь – она мужа выпустила из-под кровати, вот они проверить решили, правду ли Кащей сказал – веник озолотили золотом... Она опять его накормила-напоила, опять уложила тамотки под кровать.
Вот Кащей прилетел:
– Фу-фу-фу, русским духом пахнет!
– Да не плети, с чего будет пахнуть? Подходи-ка, я вшей поищу. Ишь, – говорит, – я не только тебя жалею, – я смерть-от твою жалею, веник позолотила.
– Глупая баба, ведь у меня не в венике, смерть в дубу что у нас под окном стоит.
Опять Кащей на третий день улетел в Русь.
Мужа выпустила из-под кровати, напоила да накормила, да вот и дуб позолотили. И опять мужа тут же спрятала.
И вдруг Кащей прилетел:
– Фу-фу-фу, русским духом пахнет!
– Летаешь на Руси – нахватаешься русского духу, с чего пахнет, – ничего не пахнет. Ну-ка, я вшей поищу – вот, – говорит, – не только тебя жалею – смерть-то твою жалею, дуб позолотила. Ему хорошо кажется, что жалеет Машенька его и его смерть, и он говорит:
– Глупая баба, у меня смерть не тут. У меня смерть-то в утке в яйце, утка та плавает в море в колоде. (Вот где смерть-то у его, далеко...)
Вот опять улетел на четвертый день Кащей в Русь. Ейный муж вышел из-под кровати:
– Ну, – говорит, – дай мне, Машенька, хлебов, я пойду искать его смерть.
Вот она ему дала хлебцев, он и пошел.
Шел близко ли, далёко, не знаю уж... хлебцы поел, – не стало хлебца-то. Шел-шел, видит – медведь:
– Вот удача, сострелю, дак наемся.
Медведь говорит:
– Не стреляй меня, пусти, пригожусь.
Не застрелил. Вот шел-шел, видит – ястреб сидит:
– Вот сострелю, поем.
Ястреб говорит:
– Не стреляй, на нужное время пригожусь.
Шел-шел, приходит к морю, видит – щука: половина щуки-то на берегу, а половина – в воде. Он думает: «Вот и обед, щука-то добрая, большая». Щука говорит:
– Не лови меня, спусти в море, – пригожусь. – Отпустил.
Шел-шел вдоль моря, видит колода в воде плавает. Эту колоду притянул к берегу и не может с ей ничего сделать: колода кряжистая, тяжеленная, водой-то напиталась... И вот говорит себе: «Да медведь хотел помочь, – вот у меня колоду хоть бы расшиб». Медведь тут и был: колоду схватил, хлопнул о берег – колода в щепки разлетелась, вылетела утка. Молодец говорит:
– Где мой ястреб? Поймал бы тут утку.
А ястреб тут и есть – утку-то схватил да разорвал, яйцо-то упало в море. Молодец и говорит: «Где щука? Хотела мне помочь, – яйцо бы дала». Щука тут и есть, из воды показалась, яйцо подала.
Вот он яйцо взял и пошел в кащеев дом, к Марьюшке. Приходит – Кащей сидит за столом; а он и говорит (яйцо-то в руке):
– Кащей, помереть-то хошь?
А сам яйцо-то прижимает; Кащея трясет, из конца в конец по лавке бросает... А он пуще, пуще яйцо прижимает. Он жмет яйцо, так Кощей побился, побился и помер: вот они его и похоронили с Марьюшкой, похоронили.
Кащей был богатый, добра было много: и тут стали они жить да быть его добром, и сейчас живут и нас переживут.
Текст из сборника Н. И. Рождественской (Рождественская 1941, 74–78), записан в Пинежском районе Архангельской области. Текст объединяет в себе два сюжетных типа: № 430 «Муж-осел (баран, козел, пёс)» и № 3021 «Смерть Кащея в яйце» по СУС. Текст дан в литературной обработке.
Ивленые глазки – по-видимому, голубые (рус. диал. и́вла – трава с голубыми цветами) (СРНГ 12, 59).
Первая часть сказки – ещё одна версия сюжета о чудесном супруге, имеющем животный облик (ср. сказки «Заколдованная сестра», «Змея», «Муж-собака» из настоящего сборника). Первая часть сказки напоминает знаменитый сюжет о царевне-лягушке, однако героиня-девушка, в отличие от героя-мужчины, не отправляется на поиски будущего супруга вслед за летящей стрелой, а впервые встречает его в собственном доме (ср. сказку «Перышко Финиста – ясна сокола», № 432 по СУС). В то же время ситуация, в которой оказывается героиня, напоминает традиционные святочные гадания о замужестве. Согласно обычаю, гадающая девушка остается одна в пустом помещении (бане, нежилом доме), накрывает стол на двоих, ставит перед собой две свечи, стакан с водой, на дне которого лежит обручальное кольцо, и два зеркала, расположенных одно напротив другого, произносит особые слова: «Суженый-ряженый мой, садись со мной», «кто мой милый-чернобровый, попроси у меня кольцо!» и т. п. (Зиновьев 1987, 102–104, 294; Власова 2015, 18–20; Корепова 2009, 143–146). Считается, что после такого рода действий девушке явится её будущий супруг. Гадание такого рода считается опасным – видение часто толкуется как появление черта, принявшего обличье жениха (Зиновьев 1987, 100–101; Корепова 2009, 145–146).
Мыши и лягушки, выползающие из горящего кожуха, олицетворяют наложенные на мужа-козла чары и ассоциируются в сказках и поверьях с нечистыми духами, преследующими заколдованного (одержимого) человека: «Как скоро рассек он королевну – из чрева её поползли всякие гады. „Видишь, какая нечистота! Всё это злые духи зародились в твоей супружнице“, – сказал Ивашка белая рубашка» (Афанасьев 3, 370); «находящийся внутри человека бес может быть в облике клубка, лягушонка, ящерицы или мышки» (Рябов 2024, 288).
Вторая часть сказки симметрично дополняет первую: если в начале жена разыскивает исчезнувшего мужа, то в конце муж должен вернуть похищенную жену.
Кащей Бессмертный – хрестоматийный злодей русских волшебных сказок. Он предстает в нескольких ипостасях, часто сюжетно связанных между собой.
Первая встреча героя с Кащеем представлена в двух основных формах. Во-первых, Кащей может внезапно налетать черным вихрем и похищать царскую дочь, мать, невесту или жену главного героя. В то же время он может изначально представать как пленник чудесной супруги Ивана-царевича. В этом качестве первая встреча с Кащеем происходит в особом помещении (чулане, подвале), куда герой проникает вопреки запрету супруги: «висит Кощей Бессмертный, на двенадцати цепях прикован» (Афанасьев 1, 377); «Кощей Бессмертный на коне сидит. Конь к котлу прикован» (Эрленвейн 1882, 88); «в лавке на одной только волосинке висит Кощей Бессмертный» (Ончуков 1908, 418); «... отворяет этот подвал. Стоит старичок на огненной доске» (Зеленин 1991, 87). Герой подносит Кащею по его просьбе воду; выпив воды и набравшись таким образом сил, Кащей вырывается из плена и после этого похищает супругу героя. При этом главная мотивация Кащея – эротическая или матримониальная: он живет с похищенной им героиней как с «полюбовницей» (Дедушкины прогулки 1815, 17–18) или делает её своей женой (Садовников 1884, 199). Такого рода близость может иметь черты вампиризма: похищенная женщина «сидит у Кощея в доме худая-прехудая» (Эрленвейн 1882, 88). Также встречаются сюжеты, в которых связь героини с Кащеем иная: он предстает как её отец (Ончуков 1908, 267; Балашов 1970, 396). В любом случае эта связь всегда оценивается сказкой как «неправильная», соответственно, должна быть преодолена.
Кащей часто характеризуется как «царь»: он живет во дворце, «палатушках позолоченных» с садом (Дедушкины прогулки 1815, 17). Его занятия также носят «аристократический» характер: он отлучается из дома на войну (Афанасьев 1, 367) или охоту (там же, 372). Царство Кащея далеко и труднодоступно, расположено «прикрай свету, в самый конец» (Садовников 1884, 200). Чтобы попасть туда, нужно забраться на гору, переплыть море, перепрыгнуть высокие стены, окружающие жилище Кащея, на чудесном коне (Дедушкины прогулки 1815, 18). Иногда проход в Кащеево царство нужно открыть особым образом: дотронуться до щели в скале мизинцем, забросить на гору огромный камень, чтобы появилась лестница (Афанасьев 1, 359). Согласно одной из сказок, чтобы проникнуть в царство Кащея, нужно не заслушаться чарующей и одновременно смертельно опасной музыки гуслей-самогудов (Дедушкины прогулки 1815, 18).
Сказочный Кащей – богач. С одной стороны, его богатство может толковаться вполне рационалистически: он владеет стадами (Афанасьев 1, 371), и вообще у него много «живота» (имущества) (Рождественская 1941, 78). После гибели Кащея герой забирает с собой не только похищенную невесту, но «золота, серебра, скатна жемчуга» (Карнаухова 2009, 126). В то же время Кащей владеет волшебными предметами: тулупом, в котором летом холодно, а зимой жарко (Ончуков 1908, 265), кольцом, обладателю которого служат чудесные слуги (Разумова, Сенькина 1974, 191), гуслями-самогудами, которые сами по себе играют волшебную музыку; гусли сделаны из хрусталя, а струны – серебрянные (Дедушкины прогулки, 1815, 26).
Богатство, понятое в последнем смысле, неотделимо от волшебного могущества Кащея. В некоторых сказках Кащей прямо назван «чародеем-колдуном» (Разумова, Сенькина 1974, 181), в разных сказках он способен оборачиваться зверями и птицами (Чернышов 1950, 220), летает по воздуху «страшным вихрем» (Афанасьев 1, 377), превращает девушку, отказавшуюся стать его женой, в лягушку или змею (Афанасьев 2, 339), а царство её отца – в болото (Разумова, Сенькина 1970, 181).
Другая форма описания могущества Кащея – указание его на его невероятную выносливость и физическую силу. Кащей, напившийся воды, разрывает двенадцать цепей, которые удерживали его в плену (Афанасьев 1, 377), при первых попытках героя сразить Кащея молотком, тот только говорит: «Как русска муха (комар) кусила!» (Ончуков 1908, 267), один меч Кащея весит пятьсот пудов (Афанасьев 1, 359). В ходе повествования герой часто сначала терпит от Кащея поражение (Афанасьев 1, 378–379, Карнаухова 2009, 124), и только в финале побеждает его.
Самыми яркими и характерным эпизодом сказок о Кащее является сцена и обстоятельства его гибели. Этот эпизод представлен в русских сказках двумя вариантами. Первый, менее распространенный вариант, предполагает, что Кащей гибнет в поединке с героем, которому помогает чудесный конь, подобный тому, каким владеет сам Кащей. Второй вариант, представленный в большем числе текстов, подразумевает, что победа над злодеем возможна, только если уничтожен предмет, в котором содержится «смерть» или «сила» Кащея. Как правило, этот предмет – яйцо (в одной из севернорусских сказок – кольцо (Карнаухова 2009, 125) которое хранится в труднодоступном месте, помещено в ряд оболочек: «[смерть Кащея] есть на море на Океане, и на том море есть остров Буян, и на том Буяне острове есть зеленый дуб, и под тем дубом зарыт сундук железный, и в тому сундуке есть коробка, и в той коробке есть заяц, и в том зайце есть утка, а в утке яйцо» (Дедушкины прогулки 1815, 22). Наиболее устойчивым мотивом здесь являются «животные» оболочки Кащеевой смерти – он поддерживается эпизодом с благодарными животными, которых щадит главный герой по пути к месту, где хранится Кащеева смерть. Каждое из благодарных животных подходит к оболочкам Кащеевой смерти как ключ к замку: хищный зверь ловит зайца, хищная птица – утку (эта последовательность напоминает цепочку превращений во время преследования героя колдуном в сказках типа «Хитрая наука» – см. раздел «Сказки о колдунах» настоящего сборника).
Поскольку расположение смерти Кащея – тайна, которой владеет только он сам, добыванию Кащеевой смерти часто предшествует эпизод выведывания: похищенная злодеем женщина выспрашивает у самого Кащея, где спрятана его смерть, герой подслушивает их разговор. Прежде чем сказать правду, Кащей дает ложные указания: говорит, что его смерть в венике (Дедушкины прогулки 1815, 20), в дубе за окном (Рождественская 1941, 77), в козле (Афанасьев 1, 373), «у кошки в жопе» (Садовников 1884, 201) и т. п. Женщина оказывает особый почет, «золотит» мнимую смерть, Кащей смеется над «глупой бабой» и в конце концов говорит правду.
Строго говоря, добытая героем «смерть» Кащея является его «жизнью»: другими словами, не чем-то, что убивает главного злодея, но тем, что составляет его главную драгоценность, представляет собой некоторую субстанцию, сохранность которой обеспечивает непобедимость, условное «бессмертие» Кащея. Манипуляции, которые проделывает герой над яйцом, мгновенно отражаются на самом Кащее: герой начинает давить яйцо – Кащей кричит во всё горло (Дедушкины прогулки 1815, 25), «Иван-царевич пожимал яичко; Коша Бессмертного от того коробило» (Афанасьев 1, 360), «Иван-царевич переложил яйцо с руки на руку – Кощея Бессмертного из угла в угол бросило» (там же, 369).
Мотивы и образы, напоминающие Кащея, широко представлены в мировом фольклоре. В сказках европейских народов, также как и в русских, речь идет о неуязвимом колдуне (итал., нем., сербск. Котрелева 1991, 38; Гримм 2010, 924; Фрэзер 1985, 304), змее (укр., Чубинский 1878, 177) или великане (норв., шотл. Асбьерсен 2020, 112; Фрэзер 1985, 306), пленяющем, околдовывающем девушек или женщин. «Душа», «сердце» или «сила» злодея расположена в церкви посреди озера (норв.), в горе (сербск.), под железным столбом (укр.), под каменной плитой (шотл.) и также, как в русской сказке, заключена в яйце и ещё в ряде оболочек, в том числе животных (зубр, огненная птица, раскаленное яйцо, хрустальный шар (нем.), черный лев, собака, орел, яйцо (итал.), утка, яйцо (норв.), форель, утка, яйцо, шип терновника (шотландск.) и т. п.) Во многих азиатских и сибирских фольклорных текстах присутствуют похожие мотивы и образы, в то же время можно наблюдать и существенные отличия от европейских версий. Во-первых, материальным предметом, в котором заключена «душа» или «жизненная сила», может обладать не только злодей, демон или колдун, но и «правильный» герой; во-вторых, интересующие нас мотивы и образы могут существовать не только в текстах повествовательного фольклора, сказках но и в актуальных мифологических представлениях. Так, в одной сингальской сказке (о. Шри-Ланка) жизнь принца находится в мече. Вероломная принцесса бросает меч в огонь, и принц умирает. Помощник принца натирает обугленный меч лимонным соком, полирует его до блеска – принц оживает (Волхонский, Солнцева 1985, 158–159). В курдской сказке жизнь героя находится в сабле, если её сломать – герой умрет, если бросить в море – заснет на много дней (Курдские сказки 1989, 67). В сибирском фольклоре сюжеты, напоминающие русские сказки о Кащее, сосуществуют с мифологическими представлениями о том, что у человека не одна, а несколько душ, некоторые из которых для большей сохранности могут быть надежно спрятаны. Так, нанайцы (один из коренных народов Дальнего Востока) верят, «что душа взрослого человека (эргени) могла существовать отдельно от тела, жить в каком-нибудь предмете (в коробке, яйце), но если она бережно хранилась, с человеком, хозяином этой души, не случалось ничего плохого» (Смоляк 1991, 105). Параллельно с этими мифологическими представлениями в нанайском фольклоре представлен текст, во многом похожий на русскую сказку о Кащее. По сюжету, злой Хозяин тайги пленяет родителей и соплеменников героя. Герой отправляется на его поиски, по дороге он спасает двух чудесных женщин-уток. Далее богатырь вступает в бой с Хозяином тайги, наносит ему раны, но не может его победить. В разгар битвы женщины-утки приносят ему берестяную коробочку с душой (эргени) Хозяина тайги. Герой подхватывает коробочку на лету, извлекает из неё маленького уродца, отрывает ему руки, ноги и голову (соответственно, у Хозяина тайги отскакивают руки, ноги, голова; он погибает) (Медведев 1992, 132–139). У другого сибирского народа, эвенков, известен рассказ о битве героев-шаманов Верхней и Средней земли. Во время сражения каждый добыл душу другого, воплощенную в виде рыбы и ласточки. Герои закончили поединок миром: «Ну, теперь никто из нас не победит, помиримся, не будем биться, поменяемся своими душами» (там же, 583). У якутов известны сказки о героях, которые прячут свою душу (кут) в труднодоступном месте («внутри чудовища, змеи, рыбы, которые пожирают смельчака, вступившего с ними в бой»); пока она не будет обнаружена и уничтожена, их нельзя победить. Этот мотив понимается не как сказочная условность, но как мифологическая (квазиисторическая) правда: «Лет 150 тому назад жили братья Ингэчче и Илгэлэ. Они были богатырями, но от них не стало житья всем ближайшим улусам, так как они разбойничали и убивали кого хотели. Тогда составили против них заговор целым наслегом. И вот, прежде чем напасть на них с оружием, заговорщики предварительно пригласили хорошего шамана, который должен был достать и убить „куты“ богатырей. Нападение было сделано после убиения „кут“ и потому было удачное» (Кулаковский 2020, 60).
В свете приведенного сравнительного материала можно предположить, что мифологической основой русской сказки о Кащее и близких к ней европейских сюжетов являются представления о множественности душ, способности души (или душ) находиться отдельно от тела, принимая облик животного, птицы или материального предмета, а также возможность целенаправленно поместить душу в особое, защищенное место, чтобы обеспечить ей большую сохранность.
Злое слово
В одной деревне был женатый мужик и с ним жила его мать-старуха. Сын и невестка невзлюбили старуху и часто её ругали и бранили. Однажды в самый Христов день, на Пасху, пришли они от обедни и сели за стол разговляться. Сын за что-то осердился на мать и сказал: лучше бы я змею видел за столом, чем тебя!
Через несколько времени жена его пошла в погреб за молоком и видит – на кадушке сидит огромная змея. Как только змея увидела бабу, тотчас же вспрыгнула на неё и обвилась вокруг её шеи. Никакими усилиями не могли оторвать змеи от шеи бабы. Так змея и жила на ней, питаясь молоком из её грудей. Если баба придет в баню мыться, змея сползет с неё и сядет на потолок у дверей, а как только баба пойдет, она тотчас же опять вспрыгнет ей на шею. Так баба и умерла со змеею.
Текст из сборника А. Бурцева (Бурцев 1895, 131), записана в Вологодском уезде Вологодской губернии, относится к сюжетному типу № 813А**** «Брат сестру (невестка свекровь) змеей назвал» по СУС. Текст дан с незначительными правками, облегчающими восприятие.
Строго говоря, в сказке не идет речь об оборотничестве, но о греховном поведении и силе проклятья, которая здесь оборачивается против самого проклинающего. В то же время сказка напоминает сюжет о невесте-змее, помещенный в настоящий раздел под заголовком «Змея» (ср. также сказку «Неблагодарный сын»).
Неблагодарный сын
Жили-были дед да бабка, был у них единственный сын. Уж так он их прижимал, корочки даром не давал. Были у него старики наги, голодны, босы. Вот старик помер, старуха сидит плачет.
А сын в избу входит с лопатой, она и говорит:
– Зачем, сынок, лопатку несешь?
А он говорит:
– Отца в саду зарою, на попов много денег нужно, и без попа сгниет.
Тут старуха завыла, да и говорит:
– Лучше я б волка породила, чем такого сына; отца как собаку зарыть хочет.
Только это она сказала, как и стал сын волком, хвост поджал, да и в лес побежал. Долго ли он в лесу жил, коротко ли, а только сырого мяса не едал. Разорвет овечку, да поглядит, где пастухи картошку пекли, да на тех угольях мяско и сжарит. Знал видать, что если сырое мясо съесть, навсегда волком останется. Прибежал он раз ночью в зиму, под стог лег, лежит, дрожит весь.
Шел мимо добр человек, видит будто собака лежит, дрожит, а не лает. Скинул с себя кафтан, да волка прикрыл. Как пал на него кафтан человеческий, стал он опять человеком. Домой пришел, матери в ноги поклонился, прощения просит. Ну мать, известно дело, простила.
И сейчас живет, да кто – не скажу.
Сказка из сборника И. В. Карнауховой (Карнаухова 2009, 290), записана в Пинежском районе Архангельской области. Текст дан с незначительными правками, облегчающими восприятие.
Представление о том, что человек может стать волком-оборотнем (волколаком) в результате родительского проклятия, отражено в украинском и белорусском фольклоре (НДП 1, 519). Рассказ входит в обширную категорию фольклорных текстов о силе родительского проклятья (ср. сюжетный тип № 813 B «Проклятый внук (сын)» по СУС, раздел В II «Проклятые» ук. Зиновьева). Согласно сопутствующим им мифологическим представлениям, проклятый человек переходит в категорию особого рода существ, которые попадают в иное, недоступное большинству людей пространство (в чащу леса, на дно реки), где находятся во власти злых духов и сами приобретают демонические и (или) животные черты (Рябов 2024, 302–318, см. также текст «Невеста из бани» из раздела «Сказки о чертях» и комментарий к нему).

Белый волк
Тут у нас охотник жил, вдовец. И женился на вдове с сыном. У той вдовы у самой глаз был черный, а на сына и глядеть страшно. И каждую ночь сын из избы прочь, убегал куда-то. И учуял охотник, что стал каждую ночь волк около их избы выть. Вот однажды накануне Пасхи взял он топор, да святой водой смочил и ночью, жене не говорясь, сторожить стал. В полночь прибежал белый волк, сел посреди двора и начал выть. Охотник выскочил, да топором лапу ему обрубил. Волк завыл, да не в лес, а в избу кинулся. Охотник за ним, а в избе смотрит: на лавке пасынок лежит, а мать ему обрубок перевязывает.
Сказка из сборника И. В. Карнауховой (Карнаухова 2009, 290), записана в Пинежском районе Архангельской области. Текст дан с незначительными правками, облегчающими восприятие.
Также как и предыдущий, настоящий текст относится не к сказкам, а представляет собой мифологический рассказ о «вольных» оборотнях – ведьмах, колдунах и других знающих людях (см. сказки «На службе у ведьмы», «Солдат и ведьма» из раздела «Сказки о ведьмах и колдунах» и комментарии к ним; ук. Кореповой Г II 1д «Колдун принимает образ волка»; Г II 8а «Колдуна-оборотня разоблачают: отрезают ухо, „наносят вред“ – утром видят человека раненным»).
Черные глаза, так же как и «страшная» внешность (уродство, горб, однорукость, хромота и другие телесные аномалии; «глаза у колдуна пылают хищным огнем, как у кровожадных животных, во рту торчат два длинных зуба, похожих на клыки, ресниц нет, пальцы на руках и ногах длинные, ноги кривые» (РК V 2, 75) – характерные признаки колдунов в славянском фольклоре (Рябов 2024, 242).
Ванька-оборотень
Давно это было, ещё во времена крепостного права. Ехали как-то раз извозчики на тройке из Москвы до Киева. Едут по дороге, – пристала к ним в одном месте собака черная как смоль, и такая-то умная, что твой человек. Вперед забежит, ворота отворит – проедет воз, опять затворит. Приедут на постоялый двор, уляжется на телегу, глаз не сомкнет, всё дозорит и никого чужого не подпустит к возу близко. Скажут что ей извозчики – так и видно, что всё поняла, – только языка нет, чтобы сказать в ответ. Вот и стали они сомневаться: «Полно, простая ли это собака, не оборотень-ли какой?» Показали её знающему человеку, тот и говорит: «Точно оборотень!»
Они и стали его просить: «Нельзя ли избавить этого оборотня от его несчастья, вернуть ему прежний облик?»
Оборотень слышит, что про него разговаривают, и как-то ласково смотрит им в глаза, – так и видно сейчас, что он этого желает, – только вымолвить не может. Извозчики дали знающему человеку денег, чтоб научил их, как из оборотня человека сделать. Он их и научил: «Закажите, – говорит, – баню натопить, как можно жарче, туда его введите и положите на лавку. Он, может, не пойдет сам-то туда, жарко покажется, а вы всё-таки хоть насильно введите, свяжите, да втащите непременно. И парьте так, чтобы шкура слезла долой. Шкура слезет, он и будет человек!»
Извозчики всё так сделали – и что же? Отпарили ведь оборотня, шкура вся слезла и стал он человеком. Посмотрели они в лицо ему, парень из соседней деревни.
– Иван! Ты?
– Я! – говорит.
– Как ты оборотнем сделался?
– Не я сделался, – говорит, – а меня сделали, и кабы не вы, так мне ходить бы весь век в собачьей шкуре и околеть бы в ней!
– Кто же тебя оборотнем сделал?
– Зудилиха, – говорит, – проклятая с сердцов, за то, что в прошлом году зимой с дочкой её погулял, а в жены не взял.
– Это чертово племя! А давно ты так сделан?
– Больше году!
– То-то не видать тебя было в это время, а по деревне толковали, что ты в бегах от барина!
– Какое от барина! От Зудилихи оборотнем сделан был! Спасибо вам, добрые люди, что меня опять в крещенные произвели!
И бух им в ноги!
– Не кланяйся, Иван, не кланяйся! Поехали теперь домой вместе!
Взяли Ивана и поехали. Доро́гой Иван порассказал извозчикам таких диковинок про себя, что он видел и слышал, бывши оборотнем, что твоя сказка.
– Сначала, – говорит, – я вертелся больше по своим деревням, да тут плохо было: в забеглых собак мальчишки всё каменьями, да поленьями швыряют. Убежал в город, там никто не кормит; что стащишь где – только тем и жив. Надумал я тогда бежать из города по большой дороге. Гляжу – барин едет на тройке. Я остановился, поравнялся с барином, встал на задние лапы и кланяюсь. Барин так на меня и уставился, велел остановить ямщику тройку и говорит: «Что за чудесная собака?» Свистнул, ударил себя по ляшкам и говорит: «Иди сюда!» Я скакнул в тарантас, увиваюсь около барина, барин гладит, да что-то приговаривает. Ямщик тронул лошадей, так мы и проехали немного погодя в господский дом. Тут мне хорошо было сначала. Барин на одну постель с собой спать клал, с одной тарелки есть давал – барин попался добрый. Потом понесла его нелегкая на охоту! И меня с собой взял. Только на охоте я ему не понравился, плохо дичь отыскивал. Приходить домой и говорит: «Нет! Эта собака хоть и хороша, а на охоту не годится – не охотничья! Видно, что она больше к комнате привыкла. Дать её, – говорит, – надо малым детям на забаву». Как дали, – ну, тут совсем житье другое пошло. Оно бы и ничего, детишки кормили тоже всякой всячиной, что в руках у них бывало, и белым хлебом, и сластями – да только беспокойно больно. Бывало, минуты не дадут спокойной, всё тормошат: то за ухо, то за хвост ущипнут, то верхом насядут человек шесть. Не стало моих сил под конец в таком житье, вот и давай опять бежать. Выбежал на большую дорогу – вижу, купец едет. Я стал на задние лапы и кланяюсь. Купец остановил тарантас, взял меня с собой и поехал дальше. Ехали, ехали мы в ту пору, приехали на ярмарку в Чернигов. У купца тоже сытно было. Купец любил меня. Зато уж, как в хмельном виде придет, бывало, домой – так просто унеси ты моё горе! Такую иной раз трепку задаст, что полсуток не очнешься; буянлив был хмельной! Пожил я у купца, должно быть, с месяц, и опять бежать. Жил-был у разных, господ и прочих православных, и чего только не навидался и не наслыхался от них, потому что никто не догадывался, что я не простая собака, а оборотень. И все, стало быть, при мне без опаски говорили и делали всё. Ну, уж и видал же я виды, только об этом когда-нибудь после. Последний раз я был у жида – тут было больно голодно. Вот выбежал я, по обычаю, от него на большую дорогу, увидал вас и думаю: дай пристану, может, домой отвезут! Собака-собакой хоть я был, да тоже разум человеческий ещё имел, так и захотелось на родине-матушке побывать. Пристал к вам, а вы вот какую благодать надо мной сделали. Век не забуду этой услуги вашей.
Так ехали, да разговаривали обозники с Иваном долго, и много ещё кое-чего порассказал им Иван. Так они под конец и приехали на родину. Рассказали по деревне, что Зудилиха с Иваном сделала – тотчас же миром захватили её и присудили в тюрьму отправить. А Иван женился на дочери богатого мужика, потому что парень был расторопный, и стал после того он жить, да поживать, да добра наживать и рассказывать, когда, случится, про свои оборотницкие похождения.
Текст из сборника П. П. Чудинского (Чудинский 1878, 115–118), записан в Тверской губернии без указания уезда. Сюжет носится к типу № 449 «Царская собака (Сиди-Науман)» по СУС. Текст дан с незначительными правками, облегчающими восприятие.
Колдунья превращает человека в оборотня в результате любовной коллизии – распространенный в русском фольклоре сюжет. Мотив необыкновенной смышлености пса-оборотня – одна из форм воплощения мифологической идеи о том, что оборотень сохраняет в зверином обличье некоторые человеческие черты (см. комментарий к сказке «Жена-колдунья» из раздела «Сказки о ведьмах и колдунах»).
Рассказ оборотня
Шел я за попом причастить умирающего деда. Это был третий или четвертый день Святок. Луна ярко светила, так что далеко, далеко как на ладони всё было видно. Только что с улицы я свернул в переулок, как на меня набросился огромный волк и укусил, но не больно... Я хотел было закричать, но завыл по-волчьи, руки у меня покрылись шерстью, я, словно кто меня насильно гнул, пригнулся к земле и на тени увидел, что я как есть настоящий волк и с хвостом. Хотел было перекреститься, но не мог, я заплакал и побежал. Скоро в лесу я наткнулся на стадо волков, у них была свадьба. Я не лез, как другие, к волчице, и меня не тронули... До половины поста я проходил с волками, ел то же, что и они: попадалась падаль – ел и падаль; рвали собаку – ел и её. Жил с волками в мире, но только, когда мы шли против ветра, я шел позади стаи, а когда под ветер – я шел первым. Когда стаял снег, я всю весну и осень пробродил один; ел зайцев, лисиц, мышей, но стад не трогал... Зимой я опять соединился с волками. Подошли Святки, и такая взяла меня тоска по родной деревне, по дому, что хоть в прорубь кидайся, но я пересилил себя: не пошел домой, а то бы я там кого-нибудь укусил... Раза два-три в меня стреляли, но не попадали, и я уходил целым. Когда кончились все семь лет, я отделился от волков и укрылся в риге, около одной деревни, и в тот же день, в какой был укушен, я снова обратился в человека. Очутился я на восемьсот верст от родного места.
Текст записан в Козельском уезде Калужской губернии (РК III, 401), дан в том виде, в котором был напечатан ранее.
О подневольных оборотнях см. комментарий к сказке «Жена-колдунья» из раздела «Сказки о ведьмах и колдунах».
Текст содержит не характерный для русской фольклорной демонологии мотив – человек становится оборотнем в результате укуса другого оборотня (ср. человек, укушенный ведьмой в облике свиньи заболевает, умирает (Черных 2004, 69). Собиратель предваряет настоящий текст следующим комментарием:
«Вера в оборотней довольно распространена. Оборотень – это несчастный человек, которого колдун или колдунья заставили принять вид какого-нибудь животного. В то время, когда колдун или колдунья в новолуние („на молоду“) добровольно принимают на себя вид какого-нибудь животного, чтобы в этом виде наделать как можно более зла крещеным людям, оборотень зла никому не делает и даже бежит от людей, так как, хотя он и носит вид какого-нибудь зверя. Но сердце и рассудок у него остаются человеческие, ему жаль испугать человека, и он скорее бежит от него. Оборотень может быть опасен только в Святки, когда ему делается необыкновенно грустно. Он иногда бежит за сотни и тысячи верст, чтобы взглянуть на родную деревню, на родной дом, и в это время – беда попасть ему навстречу: он может укусить, и тогда, укусив другого, он снова делается человеком, а укушенный делается оборотнем. Но обыкновенно оборотни более или менее владеют собой и во всё время срока, на который на них наложен другой вид, они скитаются вдали от родины. Обыкновенно по ненависти, или даже по своей присяге дьяволу делать людям зло, колдун или колдунья, „скинувшись“ (т. е. приняв вид) волком, свиньей и т. п., преимущественно в Святки, кусают какого-нибудь прохожего в полночь, и тот делается оборотнем. Срок, на который человек осужден быть оборотнем, обыкновенно семилетний. Укушенный обыкновенно обращается в волка и бежит в леса, подалее от населенных мест, где он сам может наделать зла, и самого его могут убить. Если оборотень пожелает прежде семилетнего срока возвратить себе свой прежний вид, то должен в тот же день и час на „молоду“, т. е. во время появления на небе лунного серпа, или в Святки. Укусить кого-либо из людей: мужчина – мужчину, а женщина – женщину, и тогда укушенный делается оборотнем, а укусивший – вновь человеком. По счастью для людей, однако, оборотни крайне редко прибегают к этой мере: их собственные страдания так велики, что они не желают передавать его другим, а терпеливо дохаживают в чужом им виде свой семилетний срок. По истечении этого срока им возвращается прежний их вид, и они бледные, исхудалые, в том же самом платье, в котором были семь лет тому назад, возвращаются обратно. Они обыкновенно не любят рассказывать о том, что сними было во время семилетней отлучки из деревни, и только некоторые из них, и то по большей части пред смертью, рассказывают про это грустное для них время, но все повторяют одно: они боятся укусить человека в „урочное“ для них время, хотя им смертельно хочется возвратить себе прежний вид. „Если бы мы кусали людей до срока, то оборотни бы никогда бы не переводились“, – говорил один из них».
Святки – период от Рождества до Крещения (7–19 января по новому стилю), особо отмеченный в народном календаре. Среди прочего Святки воспринимается как время, когда человек особенно уязвим перед лицом демонических сил. В частности, с периодом Святок связаны многочисленные рассказы о леших и чертях, которые посещают молодежные вечеринки, о «страшных» гаданиях, когда «ворожащим» девушкам являются нечистые духи, об особых демонах (шуликунах, святочницах) которые появляются на земле именно в это время и т. п.
Рига – хозяйственная постройка для обмолота и сушки зерна (Даль 4, 96).
Золотая головка
В одном небольшом селеньице жил старик да старуха, и было у их три дочери: Наталья, да Анна, да Ирина. Жили они бедненько, дедко рубил дрова, продавал, да тем и питались.
Один раз пошел в лес дров рубить, сел на пенек отдыхать.
Вдруг зашуршало за спиной. Старик обернулся – катится золота головка. Прикатилась к ногам и спросила:
– Старик, есть ли у тебя дочери?
Старик ответил:
– Есть три дочери.
– Отдай одну за меня замуж! Если не отдашь за меня дочь, так я тебя съем!
Старик испугался.
– Пойдем, – говорит, – если пойдут они за тебя.
Ну вот, старик пошел домой, и головка за ним катится. Вот они пришли к дому, стариковой избушке, зашли в избушку.
Старик спросил старшую дочь:
– Наталья, пойдешь ли за золоту головку замуж?
А она ответила:
– Тебя ешь и меня ешь, а я не пойду!
Потом старик спросил втору дочерь, Анну. Так же ответила и втора дочь. Потом старик спросил третью дочь, Ирину, а та сказала:
– Лучше уж я пойду, пусть мне будет смерть, да отец останется живой.
Сыграли свадебку небольшу, пирком, столком и свадебкой, и пошли они домой. Головка катится, а Ирина сзади идет. Прикатилась головка к дубу, высокой, большой дуб.
Головка сказала:
– Дуб, откройся!
И вдруг дуб открылся. Они зашли в дуб, и оказались комнаты такие большие, хорошие, светлые, украшенные; и эта головка укатилась в другу комнату – и выходит удалой молодец, такой красивый, что ни в сказке сказать, ни пером описать.
И вот и начали они жить. Жили-жили, а эта Иринушка соскучилась по своим, загрустила и сказала своему красавцу:
– Мне хочется сходить домой, попасть бы домой, посмотреть.
Вот ей этот молодец сказал:
– Я обратно буду головкой и пойдем, но ты дома ничего не говори, как мы живем, что ты здесь видела-узнала. Если скажешь – всё потеряешь.
Он свернулся головкой обратно, и пошли. Головка катится.
Вот и пришли. Мать обрадовалась, что видит гостей дорогих, и сестры подбежали, спрашивают:
– Как житье твоё, как живешь?
А она отвечает:
– Сами знаете моё житье.
Ну, они так пристали, что уж она не могла не сказать, рассказала, как ейное житье, как хорошо живет.
Ну вот, они погостили и пошли обратно домой, в своё жилище. Головка приходит к дубу, а она сзади идет. Головка говорит:
– Дуб, откройся!
А дуб не открылся. Второй раз сказала, третий раз – ну, никак не открылся дуб. Головка повернулась и сказала:
– До свиданья, – говорит, – не умела жить, тайну сохранить, теперь уж меня больше не увидишь!
Головка сказала и укатилась.
Ирина подошла к дубу, дергала, дергала: «Дуб, откройся! Дуб, откройся!». Но дуб никак не открылся. Она плакала, плакала-плакала и пошла в кузницу, заказала трои железны лапти, три железных шляпы и три железных посоха. Вот одела одни лапти на ноги, шляпу, посох взяла в руки и пошла искать мужа. И она шла, долго и далеко. Железны лапти истоптала, шляпу птицы исклевали и посох весь истыкала.
Пришла к избушке на куриной ножке, на петушиной головке.
Она и сказала:
– Избушка-избушка, повернись к лесу глазами, ко мне воротами, мне, дорожному человеку, зайти и выйти!
Зашла в избушку, сидит баба-яга – костяная нога. Закричала, зашумела, засвистела:
– Откуда ты здесь взялась, – говорит, – никакой черный ворон мимо не пролятывал, добрый молодец мимо не прохаживал, а ты откуда взялась здесь, на съеденье пришла?
Ирина выдернула платок из-за пояса, по щеки старуху ударила, по другой приправила:
– Не напоила, не накормила, а вести зарасспрашивала!
Старушка сделалась така добрая, и напоила, и накормила, и в баньке помыла. И вот Ирина зарасспрашивала:
– Не видала ли, не слыхала, вот у меня муж потерялся?
И всё рассказала, что случилось.
– Нет, – говорит [старуха], – я ничего не знаю, иди дальше, там есть втора сестра моя, она лучше знат.

И подарила ей золоту тарелочку:
– Тебе пригодится!
И дала платочек:
– Она, – говорит, – злее меня, может разорвать, ударь её по щёки этим платочком, и она узнает.
Опять Ирина одела лапти на ноги, шляпу, посох взяла и пошла.
И опять шла, шла, долго и далеко. Издержала посох да шляпу. И опять пришла избушка на куриной ножке, на петушиной головке. Она сказала:
– Избушка, избушка, повернись к лесу глазами, ко мне воротами, мне, дорожному человеку, зайти и выйти!
Зашла в избушку, сидит вторая баба-яга, костяная нога.
Старуха пуще на неё зашумела. Ирина её по щеки платком ударила, по другой приправила:
– Не напоила, не накормила, а вести зарасспрашивала!
Та её напоила, накормила и в баенке помыла. Неделю она здесь прожила.
– Не видала ли, не слыхала, – говорит, – вот у меня муж потерялся?
Старуха говорит:
– Я ничего не знаю, иди дальше там есть третья сестра, она лучше знат.
Подарила ей золотой коврик и платочек. Ирина опять лапти одела на ноги, шляпу, посох взяла и пошла. Опять всё шла, шла, лапти издержала, шляпу птицы исклевали, посох истыкала.
Приходит к третьей сестре. Стоит избушка на куриной ножке, на петушиной головке. Она также зашла, та на неё закричала, зашумела. Она платочек достала, по щеки её ударила, по другой приправила.
– Не напоила, не закормила, а вести заспрашивала.
Старушка её напоила, накормила и в баньке помыла. Ирина её заспрашивала:
– Не видала ли, не слыхала, у меня муж потерялся?
Все ей рассказала. Та говорит:
– Поживи у меня, так, может быть, и найдем, я его видела, – баба-яга третья говорит.
И дала ей золоту вещь, чашечку. Пожила Ирина недельку, пал ясный-ясный денек, светлый. Бабушка и говорит:
– Ты иди, он там за губой живет, у бабы-яги. Ты возьми эту тарелочку, ополощи в воде и верти, чтобы отблеск был. Там заблестит у ней в комнаты, она жадна на золотые вещи и прибежит, попросит продать, но ты не продай ей, а скажи: «У меня не продажна, а заветна». «Велик ли завет?» – скажет. Ты скажи: «У Ивана-царевича ночь проспать». Как пройдешь, так ты его разбуди, и найдешь мужа.
Ну вот, она и пошла к губы. Так и сделала: начала полоскать тарелочку и кверху подняла. У яги-бабы в залах так и рассветлилось. Вот она увидела и послала слуг, велела купить эту вещь. Пришли, эту вещь и спрашивают:
– Продай, – говорят, – Ирина Ивановна, – эту вещь, у нас хозяйка любит.
Она сказала:
– У меня эта вещь не продажна, а заветна.
– Велик ли завет?
– С Иваном-царевичем ночь проспать.
Ягишна согласилась пустить. Она отдала эту вещь. Когда начался вечер, ягишна привела Ивана-царевича и начала поить вином, и напоила до бесчувствия, слуги его утащили, на кровать положили. Потом приходит жена его, эта ягишня, говорит Ирине:
– Иди, ложись!
Уж Ирина будила, будила его, и не могла разбудить.
Утром ягишня пришла рано и говорит:
– Уходи, все куры и петухи со сна встали, а ты всё спишь?
И она ушла домой. Так же на второй день опять, пал ясный день, она и отправила, эта бабушка-задворенка, её. Опять дала ковер золотой и опять говорит:
– Так же сделай, как и этот раз.
Опять этот ковер Ирина выполощет и начнет вертеть кругом, а у ягишны в залах так и рассвечивает, от солнышка отблеск-то.
Опять ягишна увидела и послала слуг купить опять же эту вещь. И пришли слуги, так же она сказала опять:
– У меня эта вещь не продажна, а заветна.
Спросили:
– Велик ли завет?
– С Иваном-царевичем ночь проспать.
Ягишна согласилась. Пришел вечер, и она пошла. Эта ягишна начала опять напаивать этого молодца, напоила, напоила, и унесли дочери её – у неё ещё три дочери были – на кровать пьяного его. Когда пришла Ирина и начала его будить, опять будила, будила и не могла никак разбудить, написала записочку и сунула в карман мужу, что я прихожу и всё никак не могу тебя разбудить, всё ты пьяный. Сунула в карман ему. Вдруг опять бежит ягишна, будит, кричит:
– Пора вставать, долго спишь, – говорит, – уходи домой!
Опять прошло сколько дней, ясный денечек выдался, и опять пошла с золотой чашечкой.
– Ополощи, – бабушка-задворенка говорит, – и так же сделай.
Вот Ирина опять пришла к губы и начала – ополощет, и вертеть, и поднимать, – у ягишны в залах так и рассветлится.
Та опять послала слуг покупать. Так же Ирина сказала опять, что у меня не продажна, заветна, – ну, с Иваном-царевичем ночь ночевать, – у неё завет один.
А ягишна в это время опять его начала поить вином. Он прочитал эту записочку и догадался, в чем дело, не стал больше пить-то, не запил. То за голенище выльет, отвернется, то ещё куда. И притворился, будто очень пьяный, ничем не может пошевелить, и потащили его на место.
И туто к нему приходит жена ночевать, стала будить, да его и разбудила, он не пьяный, проснулся.
Пришли к ягишне. А Иван-царевич ягишне и говорит:
– Кто выше вылезет на крышу, та и будет мне женой.
Вот ягишня и стала цапаться на дом, выставать, где выше; цапалась, цапалась на дом, поскользнулась, да упала и убилась.
А они стали в доме жить да поживать, да лиха избывать. Эту бабушку-задворенку тоже к себе прибрали, что помогла им жисть обратно вернуть.
Текст из сборника Д. М. Балашова (Балашов 1970, 305–309), записан в Терском районе Мурманской области, относится к сюжетному типу № 425А «Амур и Психея» по СУС. Чрезвычайно талантливый рассказ представлен с незначительными правками, облегчающими восприятие.
Персонаж Золотая головка напоминает разнообразные образы восточнославянских сказок. В одних случаях это может быть «кобылячья голова», чудесное существо-людоед, который испытывает и награждает героя в лесной избушке, подобно Бабе Яге, медведю или Морозко (напр. Афанасьев 1, 148–149). В других сказках речь может идти об отрубленной голове разбойника, в которую влюбляется сестра главного героя (Афанасьев 2, 95), или о плавающей по озеру золотой голове, от взгляда на которую беременеют царская дочь и нянька (Афанасьев 1, 491). Похожие мотивы можно обнаружить в фольклоре других народов. Так, в арабской сказке девушка пробует на вкус пережженный в огне и истолченный в порошок череп, приняв его за молотый кофе, в результате чего оказывается беременной (Арабские сказки 1990, 47–48). В одном из чукотских фольклорных рассказов девушка находит череп и приносит его домой. В дальнейшем череп превращается в прекрасного юношу и становится мужем героини (Богораз 1939, 182). Таким образом, на фоне сравнительного материала персонаж Золотая головка ассоциируется одновременно со смертью и эротикой, может быть связан с мотивом «жениха-мертвеца», распространенными мифологическими представлениями об эротическом интересе мертвецов к живым людям. В свете теории В. Я. Проппа о происхождении волшебной сказки образ жениха-мертвеца может соответствовать юноше, пока не прошедшему инициатические испытания полностью, то есть как бы находящемуся в состоянии «временной смерти», а преображение героя в конце понято как «оживление», успешная финальная трансформация.
Губа – здесь – морской залив (Даль 1, 404) или полоса земли, вдающаяся в реку (СРНГ 7, 192). Более вероятно первое значение.
Убитый оборотень
В святочный вечер, около полуночи, два запоздавших парня шли на вечеринку. Подойдя к дому, где веселилась молодежь, они увидели большого волка, который смотрел в окно. Недолго думая, один из парней ударил волка дубинкой по переносице. Волк повалился. Парни пошли на вечеринку и сказали, что у самых окон они увидели волка; все, понятно, бросились смотреть убитого волка, но к ужасу увидели труп человека, убитого именно в переносье, как показывали парни. Это, как оказалось, был парень, пропавший из соседней деревни лет пять тому назад; одет он был во всё то, в чём был в день исчезновения, в кармане у него были деньги. Убийц-парней не предали суду только потому, что когда труп раздели, то на груди убитого нашли клок волчьей шерсти, что и убедило всех, что парни действительно били оборотня-волка, так как существует поверье, что у человека, бывшего оборотнем, на весь век остается на груди клок шерсти того животного, в которого он когда-то был обращен.
Текст записан в Козельском уезде Калужской губернии (РК III, 401), дан в том виде, в котором был напечатан ранее.
См. комментарий к сказке «Жена-колдунья» из раздела «Сказки о ведьмах и колдунах» и к предыдущему тексту.
В тексте отражено три традиционных мотива: рана, нанесенная оборотню, в точности соответствует ране превратившегося в зверя человека (см. комм. к сказке «На службе у ведьмы» из раздела «Сказки о ведьмах и колдунах»); на месте (под шкурой) убитого зверя оборотня находят человека или человеческую одежду; человек, прежде бывший оборотнем, сохраняет звериные черты, покрытые звериной шерстью участки кожи под мышками, на груди, у сердца, в виде колец вокруг запястий. Последний мотив соответствует общему представлению о том, что человек, побывавший в «ином мире», имеет некоторые черты или свойства, отличающие его от обычных людей (ср. человек, которого увел леший, после возвращения к людям «смотрит зверем» (Власова 2015, 560), «дичает», какое-то время не разговаривает (РК II 1, 195), сходит с ума (РК VII 4, 250) или обретает способность «ворожить» (Богатырев 1916, 53), рука, за которую его таскал по лесу леший, вытягивается длиннее обыкновенного (Корепова 2007, 78, 80) и т. п.).
Свекор и сноха
Давным-давно жил в деревне старик. Поговаривали люди про него, что он «знает». Старик этот был очень сердитый; редко кто спорил с ним, потому что все хозяева страшно боялись его. А не бояться его нельзя было: кто поссорится с ним, так и знай, что быть беде со скотом; если кто зимой рассердит старика, у того летом непременно корову медведь задерет. У старика этого самого была молодая сноха. Стала она примечать за своим свекром-стариком, и заметила, что, когда старик сходит на «поскотону» (т. е. на пастбище коров) за «обабками» (т. е. грибами), то у кого-нибудь и нет коровы: или исцапана вся, или задрана. Вот одинова отправился старик за обабками, а сноха – за ним потихоньку, украдкой. Пришли они так в лес. Видит сноха, что старик скачет за нож – «хлеборушник» (т. е. нож, которым режут хлеб), а нож этот воткнут в сосну сухую. Скочил он раз, скочил другой, скочил и третий раз, – и тотчас стал медведем. Захотела сноха всё подсмотреть за свекром. Для этого и она через нож скочила раз, скочила другой, скочила третий раз, и стала медведицей. Тогда побежала она за свекром и видит, что он к одной корове подскочит, да вымя вырвет; с другой и третьей коровами он сделал тоже самое; таким образом, исцапавши трех коров, свекор опять побежал к ножу, воткнутому в сухую сосну, а сноха опять за ним. Прибежал свекор к сухой сосне, скакнул через нож раз, скакнул другой, скакнул и третий раз, но остался медведем; начал он снова скакать: скакнул раз, скакнул другой, скакнул и третий раз, – всё остался медведем, – не дается ему человеческий лик. Как заревел тогда медведь, да начал рыть лапами землю с горя и злости; а сноха – медведица подошла к ему да и говорит: «Это я тебя расскакала». Пуще прежнего заревел свекор-медведь, да и говорит: «Погубила теперь ты себя, да погубила и меня. Пойдем теперь, дура, подальше от людей». Забрались тогда они оба в лес далеко. Стало проходить лето. Наступила осень: вырыл тогда свекор берлогу. А как стал нападать снег, залегли они оба в берлогу. В эту зиму ходили мужики «полесовать» (т. е. поохотиться) и заметили ту берлогу. Собралось их человека три и пошли они на медведя. Услышал свекор-медведь голоса мужиков и лай собак, и бает снохе: «Я выскочу первым; меня тотчас убьют; тогда ты скакни через меня и снова будешь бабой». Действительно, только выскочил медведь, его сразу и убили; через его труп перескочила медведица, и тотчас опять стала бабой. Мужики-охотники, узнавши от нея в чём тут дело, взяли убитого ея свекра в образе медведя, бросили в берлогу, навалили на берлогу лесу сколько могли, да сами и домой ушли.
Текст записан в Никольском уезде Вологодской губернии (РК V 3, 34–35) дан в том виде, в котором был напечатан ранее.
Настоящий текст представляет собой мифологический рассказ о «вольных» оборотнях – ведьмах, колдунах и других знающих людях (см. сказки «На службе у ведьмы», «Солдат и ведьма» из раздела «Сказки о ведьмах и колдунах» и комментарии к ним).
Приносить разнообразный вред – доминирующая функция ведьм и колдунов. Во многих фольклорных рассказах колдун или ведьма принимают звериный облик для того, чтобы приносить ущерб людям и скотине: колдун, принявший облик медведя или волка, убивает корову, овцу из деревенского стада (Власова 2015, 541; Добровольский 1891, 139), ведьма кошкой проникает на чужой двор, ворует молоко у коров (Колчин 1899, 36), в облике сороки похищает новорожденных детей (Черных, Русинова, Шкураток 2016, 63–65), человек, укушенный свиньей-оборотнем, заболевает и умирает (Черных 2004, 69), и т. п.
Согласно поверьям, для того, чтобы вольный оборотень мог совершить обратное превращение, необходимо, чтобы символическая граница, которую он пересек, сохранялась в полной неприкосновенности – см. комментарий к сказке «Купец-оборотень».
Финал в сказке близок к окончанию сказки «Морока» из настоящего сборника.
Дядя-колдун
«Вот ты (рассказчик обращается ко мне) не веришь в оборотней, а у меня в селе Благовенье Мосальского уезда живет тетка, я часто там жил по неделе, по две – гостил у ней и подсоблял работать; вот она знает, и я видел парня-то, Ванюшей звать, а прозвище Горечишников, он и теперь жив, так он три года был волком. Дело было на свадьбе, а дядя его родной за что-то „серчал“ на него. Вот и пропал малый со свадьбы, этот самый Ванюшка-то, уж женатый. Год проходит, и два, и три – ни слуху, ни духу; по нём и панихиды служили, и за упокой души подавали. Потом уж парень сам всем деревенским рассказывал, как и что было:
– Проснулся это я и вижу себя волком в лесу, и жутко мне, и не знаю что делать. Так и ходил я волком три года и всё около своей деревни. Хочу утащить овцу, – а силы-то моей не хватает, потому – не волк я, и зубы-то у меня прежние; так и питался тем, что оставят волки, да и от них-то я сторонился и заходил в лес под ветер, чтобы не услышали человечьего запаха. Всё-то они (волки) меня обижали. Прошло три года, и опротивела мне жизнь, надоело мне бродить волком, голодать. Знаю я, что дядя мне это сделал; то боялся, как бы не убили в деревне, а то озлился, остервенел на дядю и думаю: „Пойду, съем его!“ В воскресный день сел я близь дороги; идут люди в церковь, кричат на меня, гонят, а я всё жду дядю. Вот идет он. Я прямо на него и хотел схватить за горло зубами, а он положил мне руку на голову и говорит: „Ты что, Ванюшка!“ Глядь – и вправду я стал Ванюшкой; только одеженка на мне за три года вся истлела и изорвана волчьими зубами. Собрались люди и повели меня к старосте, а там к батюшке (попу), потом в волость; а там уже (в волости-то) меня отметили умершим. Вот это-то сам Ванюшка и рассказывал; он и теперь живет, – прибавил рассказчик (крестьянин дер. Сосена), – и живет хорошо, а дядя его скоро умер».
Текст записан в Мещовском уезде Калужской губернии (РК III, 492–493), дан в том виде, в котором был напечатан ранее.
О подневольных оборотнях см. комментарий к сказке «Жена-колдунья» из раздела «Сказки о ведьмах и колдунах»; также ук. Зиновьева Г II 23 «Колдун превращает человека в волка».
Человек, ставший оборотнем, сохраняет некоторые черты, отличающие его от обычных зверей: он сторонится волчьей стаи, у него слабые зубы, человеческий запах – см. комментарий к сказке «Жена-колдунья» из раздела «Сказки о ведьмах и колдунах».
Колдун-оборотень и пастух
Пошли мы раз в путину. Нас было человек пяток. Только за свою-то деревню вышли, нагнал нас один старик от Покрова, который тоже шел в путину.
Стали подходить уж мы под город, покровский старик и сказал нам:
– Вы посидите, ребята, тут маленько, а я пойду у этого пастуха задавлю самую лучшую корову.
Мы и присели отдохнуть, а он пошел за кусты.
Поглядим в ту сторону, куда мужик-то ушел, и видим, что из кустов валит страшный медведище – да прямо и в стадо. А пастух сидит на пеньке, вяжет лапоть и не поглядит, что медведь идет. Медведь залез в стадо и давай соваться в коров. Совался, совался, ничего не мог сделать; так и пошел в кусты опять. Мы немного подождали, мужичок к нам и пришел.
– Нет, – говорит, – ребята: я хитер, а пастух ещё хитрее меня, ведь всех коров пеньками сделал. Какую ни хвачу, всё пенек, аж зубам тошно стало.
Текст из сборника А. Е. Бурцева (Бурцев 2025, 198), записан в Череповецком уезде Новгородской губернии (Власова 2015, 843), дан с незначительными правками, облегчающими восприятие.
В тексте представлена одна из форм вреда, который может причинять колдун: «В Кадниковском уезде рассказывают, что колдун приходит в лес, ударяет топором в пень и обращается в волка для того, чтобы заесть скотину, принадлежащую тому человеку, на которого он, колдун, за что-либо гневается. Чтобы снова принять человеческий вид, ему надо вытащить топор из пня» (Власова 2015, 844).
Сюжетная ситуация в целом (колдун-оборотень нападает на коров, пастух магическим образом противостоит ему) напоминает рассказы о соревновании колдунов (см. текст «Колдуны-соперники» и комментарий к нему; также ук. Мороза VI.Щ «Что делают знатки: соперничают с другими знатками»). В традиционной культуре пастухи (наряду с мельниками, пасечниками, повитухами, плотниками, музыкантами, кузнецами и собственно магическими специалистами, ведьмами, колдунами, знахарями) относились к широкой категории «знающих», «знатких», т. е. людей, обладающих особым знанием, недоступным обыкновенным людям; такого рода «знатьё» обычно также подразумевало сверхъестественные способности, возможность контакта с нечистой силой. Сверхъестественные способности пастуха в первую очередь направлялись на обеспечение благополучия и безопасности стад, впрочем, не ограничивались этой областью. Способность создавать иллюзии, «морочить», «отводить глаза» – одно из характерных свойств колдунов и других «знающих» (см. комментарий к тексту «Морока» из раздела «Сказки о ведьмах и колдунах»). Тексты пастушеских заговоров, среди прочего, могли содержать следующие формулы: «И кажись им [хищным зверям и злым людям] моя скотинка днём пнём, а ночью серым камнем» (Мороз 2021, 241). См. также ук. Мороза VI.Ж.9.1: «Что делают знатки: закрывают скотину от зверя, скот оказывается невидимым/видится хищным зверям как неодушевленный предмет».
Сказки о мертвецах

Жених-мертвец
У одной девушки был дружок. Ну, этот дружок-от да и умри... И ну она о нём тосковать, ну тосковать; ночи сидит под окном да на улицу смотрит. Долго ли, мало ли эдак посокрушалась...
Сидит это под окном да на улицу смотрит, а глядь – он и едет на лошадке да и в санях, а её к себе рукой на улицу манит. А было ночью; все спали. Она обрадовалась, выбежала к нему на улицу. А он и говорит: «Вот, милая ты моя, обо мне сокрушаешься, думаешь, я тебя и забыл? А я тебя не забыл, а по тебя приехал; поедем со мной, пока никто не видит, и будем вместе! У меня и сани заготовлены».
Обрадовалась девица и давай собирать вещи, выносить всякое своё именье: ткани, рубахи, шубу, сарафаны... А семья спит и никто не слышит.
Вот собрались они и поехали по дороге. Едут они полем и молчат. А месяц светит, а мертвец едет...
– Милая моя, не боишься ли меня?
– Нет, не боюсь!
Едут они дальше – вокруг уже лес. А месяц светит, а мертвец едет...
– Милая моя, не боишься ли меня?
– Нет, не боюсь!
Опять едут. Прошел лес; пошло поле, а там дальше и кладбище виднеется... Месяц светит, мертвец едет.
– Милая моя, не боишься ли меня?
– Нет, не боюсь!
Едут они и заехали на кладбище, где кресты могильные да сугробы снега. Лошадь остановилась у открытой могилы. Жених и говорит: «Вот наш новый дом!» Видит девица: у жениха-то зубы стальные и глаза как раскаленные угли. Заскочил он в могилу первый, девицу за собой зовет. Стала девица прежде себя подавать всё своё именье – что ни подаст, мертвец всё проглотит, да невесту торопит. Сперва подавала по коробочке, а после догадалась – стал уж подавать по вещичке, по лоскуточку, да молитвы про себе читать. Именья уж мало остается, а он глотает, а он глотает, да её торопит. Уж девица шубу скинула, потом сарафан, ещё немного – и саму её мертвец сожрет, да тут услышал Господь её молитву: запел петух где-то... Закрылась могила. Ни жениха, ни лошади, ни саней не стало, стоит девица одна, а ветер снег переметает.
Текст записан в Тотемском уезде Вологодской губернии (Едемский 1908, 215), относится к сюжетному типу № 365 «Жених-мертвец» по СУС (см. также ук. Зиновьева Г III 7 «Мертвый жених (муж) увлекает невесту (жену) к могиле»). Текст дан с незначительными правками, облегчающими восприятие.
Сюжет широко представлен в европейском фольклоре: известны исландские, датские, шведские, английские, французские, немецкие и другие версии (Созонович 1893, 97–235). Фольклорный рассказ о женихе-мертвеце не раз вдохновлял писателей-романтиков, в числе классических образцов – баллады Г. А. Бюргера «Ленора» (1773), В. А. Жуковского «Людмила» (1808), К. Я. Эрбена «Свадебные рубашки» (1843).
В подобных рассказах скорбящий предстает как человек, находящийся в переходном состоянии и одновременно как нарушитель традиционных запретов, следовательно, он оказывается особенно уязвим и восприимчив по отношению к «потустороннему» миру. Согласно мифологическим представлениям, слишком интенсивная или затянувшаяся скорбь и плач живых беспокоит мертвецов «на том свете». Это беспокойство мертвых может проявляться через образы сновидений: скорбящий видит умершего родственника, который жалуется на сырость (Мороз 2022, 194), или на то, что он вынужден таскать тяжелые ведра, наполненные слезами (Власова 2015, 872). В других случаях, как в настоящем сюжете, мертвец или черт, принявший его облик, является во плоти. Во многих рассказах мертвец или нечистый дух утешает, обнимает и целует свою возлюбленную, оставляет ей сладости или деньги, которые наутро оказываются сухими листьями и всяким сором; в финале таких историй демонический любовник либо изгоняется, либо его визиты приводят к тому, что его любовница чахнет, болеет и в конце концов умирает (Рябов 2024, 145–162).
Рассказы представленного типа могут иметь несколько иной финал, чем тот, что представлен в настоящем тексте. Девушка распознает в своём женихе мертвеца и убегает. Спасаясь от погони, она попадает в избушку (Власова 2015, 612) или дом священника (Созонович 1893, 236) где видит ещё одного покойника. Далее жених-мертвец стремится проникнуть в укрытие девушки, однако второй покойник оживает и начинает борьбу с первым, выступая таким образом в роли защитника. Драка мертвецов продолжается до тех пор, пока не раздается петушиный крик – тогда они оба падают на землю. В похожих сюжетных ситуациях в роли защитника могут выступать духи-хозяева бани, риги, овина (Власова 2015, 874 – см. также текст «Мертвец и дух-хозяин» из настоящего сборника).
Еретики на вечеринке
Досель была мода «играть» на паперти. Ныне вы не знаете, какие паперти раньше были: у старой церкви была эдакая трапеза – большая-пребольшая; по всей проходные столы из длинных досок; вот на этих столах в праздники и обедали. В трапезе сторож церковной спал. Тут и покойники к ночам заносились.
Давно будто было, что на трапезы съезжались и сходились играть по ночам, водить хороводы – ну, знамо дело, – о святках.
Сошлись, говорят, один раз играть в трапезу много девок и парней. А в ту ночь покойник начевал тут... Ну, парни покойника из гроба вытащили, поставили в угол, а в зубы лучину с огнем воткнули: «Свети, – говорят, – чем без дела лежать». Говорят, по четыре покойника бывало в трапезе ночью лежат, так и во все углы по покойнику поставят, да все и светят.

Вот это молодежь играет... А, известное дело, нечистая сила тут как тут... Никто ничего в хороводе не знал; всё, думают, хорошо: водят хоровод себе, пляшут. А у одной девицы привезена была с собой крестница, годов пяти-ли, четырех-ли, маленькая. Эта маленькая девочка посажена была на печь. С печи и видит она, что в хороводе непорядки: девки играют, думают – с молодцами, а девочке с печи открыто, Богом уж стало быть, что ходят в хороводе много с железными зубами да и в ротах-то как огонь бы пышет. И запросилась с печи девочка: «Крестная, пойдем домой! Крестная, пойдем домой!» Ну, и заревела... А нечистая-то сила не знает ли, что у человека на уме? Старшей девице делать было нечего – девчонка ревет, не унимается – идти домой пришлось. Вот закутала она шалью крестницу да и понесла домой, а еретики-те её за сарафан и схватили. Она закричит да и успела за двери выбежать, только нечистые из сарафана лоскут всё же вырвали. Девушка с крестницей выбежали, а в трапезе и поднялось: рёв, стон... Сквозь землю всё и провалилось; только печной столбик остался. А на столбике-то, вишь, варежки ребенок оставил, девочка та – так и остался столб один с варежками.
Текст записан в Тотемском уезде Вологодской губернии (Едемский 1908, 212–213). Текст дан с незначительными правками, облегчающими восприятие.
Трапеза – западная часть церкви на противоположном конце от алтаря, помещение между храмом и крыльцом (папертью) (Даль 4, 426), в топографии церкви соответствует притвору. Во многих современных церквях притвор – относительно небольшое помещение, однако в прежние времена помещение между основным пространством храма и крыльцом могло быть значительной по размеру пристройкой, где после службы могла проводиться совместная трапеза прихожан, а во время службы должны были находиться те, кто был временно отлучен от причастия (в ранней истории церкви – также те, кто только готовился принять крещение). В трапезе мог жить церковный сторож (отсюда его диалектное название – трапезник). Судя по настоящему тексту, в деревенских церквях трапеза иногда исполняла функцию мертвецкой (именно там оставляли покойников перед погребением) и одновременно могла служить местом молодежных гуляний.
Играть, игра – здесь праздник, вечеринка, гуляния молодежи, включающие песни, танцы, собственно игры и ухаживания (ср. рус. диал. игральщик – ухажер, любовник; игральница – девушка, за которой ухаживает молодой человек – СРНГ 12, 66–67).
Не до конца понятно, в какой мере начальный эпизод данного текста связан с реальной практикой или является исключительно повествовательным мотивом. С одной стороны, описанные кощунственные действия, производимые с мертвым телом, напоминают так называемые «игры при покойнике», известные как часть западно-украинского похоронного обряда. В ходе такого рода «игр» покойника пытаются «оживить»: тянут за ноги, щекочут в носу соломинкой, хватают за волосы и предлагают догадаться, кто это сделал и т. п. (Левкиевская 1999, 386). В то же время известны многочисленные страшные рассказы о том, как непочтительное отношение с мертвым телом приводило к тому, что покойник вставал и начинал преследовать своего обидчика: желая похвастать, парень разжимает руки покойника, чтобы сложить их в «дулю» – мертвец хватает парня за руку так крепко, что невозможно разжать (Власова 2015, 636–637); девушка похищает колпак с головы мертвеца – мертвец приходит к ней в дом, сначала требует вернуть похищенное, затем убивает девушку (Смирнов 1917 1, 297); «пресная кума» отрубает палец у своей умершей подруги, чтобы завладеть её перстнем – подруга возвращается из могилы и мстит (Балашов 1970, 253–254); казак обрубает веревку повешенного, мертвец оживает и гонится за ним (Созонович 1893, 250–251) и т. п. (см. ук. Зиновьева ГIII 4 «Покойник наказывает за непочтительность, обиду или кощунство»).
На фоне подобных историй более вероятным здесь представляется второй вариант: надругательство над мертвым телом как форма неправильного поведения открывает доступ к человеку нечистой силе. Однако нельзя полостью исключать, что подобные повествовательные элементы является поздним переосмыслением некогда существовавшего обычая.
Еретик – в современном употреблении слово «еретик» обозначает в первую очередь человека, принявшего неконвенциональное, считающиеся неправильным в той или иной среде вероучение – вероотступника, однако традиционно оно таже использовалось для обозначения вредоносных колдунов («еретничать» – колдовать; Власова 2018, 245), при том как живых, так и встающих из могил после смерти, а также ходячих покойников-людоедов (так называемых «заложных» – см. комментарий к тексту «Чертова лошадь» из настоящего раздела), злых духов вообще: «с понятием еретик в представлении местного населения связываются и понятие о безбожнике <...> и о колдуне, и оборотне, и особого рода нечистой силе в образе человека, с раскаленными железными зубами и пламенем во рту» (Едемский 1908, 211).
Согласно разным рассказам, еретики не способны пошевелить руками (они остаются сложены крестом на груди), но могут бежать наравне с лошадью; у них медные глаза, железные когти и самое главное – страшные железные зубы, способные сокрушать дерево и камень (Власова 2018, 247–249). Иногда еретики являются к женам в облике умерших мужей (см. текст «Еретики-железные зубы» из настоящего сборника, ср. также мифологические представления об огненном змее – нечистом духе или мертвеце-любовнике, Рябов 2024, 145–162).
Как и все неупокоенные мертвецы, еретики могли ходить и вредить людям только ночью – днем же они лежали неподвижно. В народных представлениях еретики, с одной стороны, близки к «ходячим мертвецам», вера в которых актуальна для крестьян XIX–XX вв., а с другой могут напоминать сказочных или легендарных страшилищ, которые отделены от современного человечества некой условной чертой, существуют не «теперь», в реальном мире, но существовали в далеком прошлом:
«[раньше], говорят, худо от еретиков было <...> Давно это было... После того, как Христос по земле прошел, – еретикам ход усекло» (Едемский 1908, 214). Поэтому еретики, как правило, вступают как персонажи бывальщин, а не быличек.
Финальная часть рассказа напоминает многочисленные былички о нечистых духах (чертях, оборотнях, покойниках), которые являются к девушкам во время посиделок под видом парней (ук. Айвазян, Якимовой; ук. Зиновьева ВI 25 Парни-нечистые на вечеринке). Разгадать их истинную природу часто удается ребенку, который оказывается на вечеринке вместе с одной из взрослых девиц (Власова 2015, 801). Этот мотив связан с общим представлением о том, что ребенок, в отличие от взрослого, способен видеть или распознавать демонов, ср.: «мать ушла с двумя ребенками в лес, мать никого не видит, а мальчик говорит: „Дедушко нашего вижу, он меня ведет“. Вот и увел. Это леший был» (Черепанова 1996, 48).
Мертвец и дух-хозяин
Жили некогда мужик да баба, а мужик был чернокнижник. Вот мужик и говорит однажды жене: «Старушка, если буду помирать, да спрошу „Одна ль ты в избе“, – отвечай, что одна». Проходит время, стал помирать мужик и закричал старухе: «Одна-ль ты в избе?» Она отвечает: «Одна». Мужик и помер.
Потом глядит старуха: покойник словно пошевелился, сперва рука с лавки соскользнула, потом нога. Старуха испугалась и на печку забралась; мертвец и вскочил, к печке подходит и говорит: «Не уйдешь». Баба возьмет полено, ему бросит в зубы – одни щепки летят. Поленья кончились – баба с печки соскочила и в чулан, чулан заперла, а он опять: «Не уйдешь». К двери чулана приходит, давай дверь грызть, дырочку прогрыз, туда заглянул: старуха там. Снова своё «Не уйдешь» говорит. Потом погрыз, погрыз дыру пошире и голову запихал. «Не уйдешь», – ей говорит. Старуха молится, всех-всех святых поминает. А мертвец давай ещё грызть, чтобы влезть туда.
Вдруг, откуда ни возьмись, седой старичок приходит – может, сам Николай Чудотворец по старухиной молитве, кто знает. В сени вошел и тростью мертвеца по спине ударил, он и упал. Говорит старушке: «Старушка, выходи, выходи; пойди в деревню на кладбище, – говорит, – найми, кто покойника увезти согласится, а сама не поезжай».
Она в деревню ушла, желающих выкликивать стала везти старика. Нашелся пьянчужка за полбутылки его везти. Ну, ему и сделали гроб, заковали обручами железными его, тройку коней впрягли и повезли, а верст тридцать до кладбища везти его (нынче то кладбище рядом с деревней, а это давно было). Мужик полбутылки выпил и сел на гроб, да поехал, да песенки ещё поет. Ехал, ехал, вдруг кони стали, не идут дальше – уж он их понукал, погонял до желтой пены, а они стоят хоть ты тресни. Слышит мужик: обруч один на гробе лопнул, слетел. Хмель-то с мужика мигом сошел, протрезвел и бежать пустился. Бежит да слышит: последние обручи лопаются. Чернокнижник с гроба встал, крикнул: «Не уйдешь». Чует мужик: не уйти ему от покойника, взял да на дерево забрался. Глядит: бежит мертвец, фурскает, на дереве его увидел и рычит: «Не уйдешь!» Мужик едва с дерева не упал. Покойник и давай дерево грызть, и дерево стало падать, мужик на другое дерево перемахнул, что рядом росло. А покойник все своё: «Не уйдешь», – говорит.
Мужик осмотрелся: дальше перебираться некуда, деревьев уж нет поблизости. Перегрыз мертвец ствол, мужик с деревом упал да и в ход, уж и до деревни недалеко, а покойник всё своё заводит, бежит следом да кричит: «Не уйдешь». Потом видит мужик: рига близко, он в ригу; только успел убраться: «Хозяин, сбереги», – говорит (это рижному, значит, хозяину-то). Рижный хозяин схватил камень, да с этим камнем на покойника. Боролись, боролись – один пал в ригу, другой пал за порог. Мужик из риги выскочил, в деревню побежал, там народу объявил, что чернокнижник возле риги лежит. Пришли крестьяне толпой, в гроб мертвеца сунули, да все вместе отвезли на кладбище, лицом в землю похоронили.
Текст из сборника Н. Е. Ончукова (Ончуков 1908, 232–233), записан в Петрозаводском уезде Олонецкой губернии. Текст дан в литературной обработке.
В оригинальном тексте справиться с покойником старухе помогает старичок: «Потом старичок приходит в сени и тростью его по спины ударил, ён и упал». Однако указание на то, что старичок – на самом деле Николай Чудотворец, встречается в подобных сюжетах: «Тут в избу зайди старичок <...> этот старичок его [покойника] рукой жаркнет: – Иди на своё место! <...> А это был Николай Чудотворец» (Иванова 1995, 50). См. также текст «Николай Угодник и мертвец» из настоящего раздела и комментарий к нему.
Противостояние мертвеца (или другого враждебно настроенного демона) духу-хозяину (другому мертвецу), взявшего человека под своего покровительство – типичная сюжетная ситуация мифологических рассказов (Созонович 1893, 250–251; Чернышов 1950, 22–23; Карнаухова 2009, 276–277 (текст «Кости» из настоящего раздела); Власова 2015, 295; 297–298; 611–612; 619; 874; Черепанова 1996, 51; 61 и др.).
Еретики – железные зубы
Было три мужчины-охотника и у каждого жена. Как-то ушли мужчины промышлять, по лесу ходили, зашли в избушку, избушку истопили и угорели до смерти. И значит пришли еретики к ихним женам – вроде как мужья. Пришли и говорят: «Есть ставьте». Жены им мяса наварили, сколько хочешь: «Ешьте», – поставили кушанье им. Еретики ели-ели, всё съели чисто...
«Ну-ка, жены, – говорят, – зарежьте быка – сварите нам, мы не наелись». Ну, вот жены быка убили, быка сварили им. Мужья едят, а одна жена-то сидит с ребеночком, он видит: зубы-то железные у них, тутотка на лавке – не мужья...
Наелись: «Жены, баню, – говорят, – истопите». Истопили баню: «Пойдемте, жены, в баню». Да две-то жены и пошли с ними в баню, а та, что с ребенком, говорит: «Вы подите, я пойду опосля». Ну, вот ладно, она взяла – на второй этаж ушла, унесла с собой петушка...
Те-то пришли в баню, а тот, у которого жена идти отказалась, и бегает: «Где моя жена, где моя жена? Нету жены...» Прибежал наверх – давай двери грызть, двери грызть начал... Она богу молится... Грыз-грыз, во дверях дыру прогрыз – зубы видно; она ни жива ни мертва тутотка... Грыз-грыз, и лицо выходит; уж она тут испугалась, боится! После и голова стала выходить – догрыз; она молится – петушка-то и жмет, чтобы спел. Голова-то стала выходить – петушок-от спел, и очутилось полено в дверях-то. Дерево лежит – она не смеет выйти.
Тут мимо-то ехал мужчина, она и закричала в окошко-то: «Дяденька, привороти, пожалуйста!» Вот этот дяденька приворотил, идет во двери – во дверях-то дерево лежит. Он говорит: «Что, – говорит, – за дерево?» Она вот ему и давай рассказывать, рассказывать начала – что так и так, как было, – всё стала рассказывать. Этот мужик и говорит: «Давай, на улицы надо огонь раскласть». Огонь расклали – это дерево в огонь потащили. В огонь стащили-бросили; дерево горит, из его всяко ползет: мыши и кроты и всякие гады, а жена с мужчиной их всё обратно в огонь пихают... Сожгли это дерево и нечисть всю – этот мужик собирается уезжать. Женщина ему говорит: «Дяденька, пожалуйста, возьми меня с собой, я с тобой еду в деревню» (дом-то на отшибе был, до деревни далеко). Этот дяденька её не оставил – поехали в деревню вместе. Она в деревне и поселилась – жить стала. Вот и вся сказка. А тех жен, что в баню ушли, их съели.
Текст из сборника Н. И. Рождественской (Рождественская 1941, 65–66), записан в Пинежском районе Архангельской области, относится к сюжетному типу № 365D* «Бес в образе мужа является к женщине» по СУС. Текст дан с незначительными правками, облегчающими восприятие.
Умерший муж (жених) преследует оставшегося в живых супруга (невесту) – ср. текст «Жених-мертвец» из настоящего раздела. О еретиках – см. комментарий к тексту «Еретики на вечеринке».
Для того, чтобы демоническое существо было полностью уничтожено, его тело необходимо сжечь, при этом из огня будут лезть всевозможные «нечистые» животные, которые тоже должны быть сожжены: «вытащили колдуна из могилы, положили на костер и зажгли; а кругом народ обступил – все с метлами, лопатами, кочергами. Костер облился пламенем, начал и колдун гореть; утроба его лопнула, и полезли оттуда змеи, черви и разные гады, и полетели оттуда вороны, сороки и галки; мужики бьют их да в огонь бросают, ни одному червяку не дали ускользнуть. Так колдун и сгорел! Солдат тотчас собрал его пепел и развеял по ветру» (Афанасьев 3, 116). Схожий мотив встречается в волшебных сказках: «после того наклал царевич груду дров, развел огонь, спалил Кощея Бессмертного на костре и самый пепел его пустил по ветру» (Афанасьев 1, 382).
Мотив ползущих из огня гадов может иметь различное толкование. С одной стороны, он может быть связан с представлением о способности колдуна к оборотничеству – при этом его сущность заключена во всех и одновременно в каждом дробном элементе (ср. образ сказки «Хитрая наука» из раздела «Сказки о ведьмах и колдунах» настоящего сборника – парень-колдун возрождается из единственного зернышка, которое уцелело под башмачком царевны). В. Я. Пропп толкует образ гадов, которые ползут из огня и должны быть уничтожены, как позднее переосмысление обряда, во время которого в тело посвящаемого якобы вводилась змея, которая осмыслялась как носитель магической силы: «у австралийцев племени варрамунга юноша [в ходе инициации] погружается в сон, а жрецы во время сна его убивают, вскрывают труп, меняют его органы и вводят в него маленькую змею, которая воплощает магические способности» (Пропп 2009, 73). См. также текст «Страшная невеста» из раздела «Сказки о людоедах» и комментарий к нему.
Дерево влюбленных
В одной деревне жили муж с женой богатые и был у них сын-молодец по имени Иван. И любил Иван крепко девицу Марьюшку, а Марьюшка его. Родители Ивана хотели его отдать за богатую невесту, а Марьюшка была из бедной семьи. Вот съездили однажды родители в другое село, привезли Ивану богатую невесту на лошади. Мать Ивану и говорит:
– Помоги невесте твоей с лошади спуститься.
Иван отвечает:
– Она мне не невеста, я Марьюшку хочу в жены взять.
Ну, тут отец-мать приступились к Ивану: «Коли так, – говорят, – то ты нам больше не сын».
Делать нечего – снял Иван девицу с лошади, поехали в церковь, обвенчались, свадьбу сыграли и пошли молодые на покой. Иван в кровать к молодой жене не ложится, пишет письмо да велит передать родителям. Как написал так и умер. Наутро родители пришли будить молодых – а их сын неживой лежит. Читают они письмо, а там сказано: «Пусть положат меня в гроб не старухи-вековухи, а молодые парни, холосты-неженаты, как понесут хоронить – гроб поставят на зеленую траву супротив Марьюшкиного двора. Марьюшка пусть обрядится в чистое платье, выйдет проститься и поцелует меня в губы – мы друг друга весь век любили да из одной чаши вместе не пили, в губы не целовались».
Обрядили Ивана молодые парни, понесли до Марьюшкина двора, под Марьюшкиным окном поставили гроб на зеленую травку. Надела Марьюшка чистое платье, вышла с Иваном проститься, поцеловала его в губы да тут же сама и умерла. Хотели гроб с Иваном дальше на кладбище нести – так и не могут с места сдвинуть, а как обрядили Марьюшку хоронить так обоих вместе унесли. Схоронили молодых в один день, но поодаль друг от друга. Прошло немного времени – выросло над могилами чудесное дерево, на веку такого никто нигде не видал. Как разрыли могилы, видят: у обоих гробов боковые досочки отвалились, Иван с Марьюшкой за руки захватились, а от этих рук пошел корень и выросло дерево.
Настоящий текст представляет собой компиляцию нескольких фольклорных вариантов одного сюжета (сюжетный тип № 365С* «Поцелуй возлюбленной» по СУС; Ончуков 1908, 256–257; Озаровская 1931, 31–33; Рождественская 1941, 106–107; Добровольский 1905, 328).
Жанровую принадлежность текста определить затруднительно, по своему основному содержанию (трагический конфликт между семьями героев, из-за которого гибнут влюбленные) текст близок к балладе (Куликова 2021, 551). Тема «одновременно умирающие возлюбленные» находит своё воплощение в разных фольклорных и литературных произведениях; мотив дерева (куста, цветка, сада), вырастающего на могилах супругов или любовников, сопровождает этот метасюжет от «Метаморфоз» Овидия до «Декамерона» Бокаччо (новелла V четвертого дня). В греческой мифологии благочестивые супруги Филемон и Бавкида умирают одновременно, и тут же превращаются в дуб и липу, растущие из одного корня («Метаморфозы» 8: 695–725). В кельтской саге о Байле и Айлен после смерти влюбленных на могиле юноши вырастает тис с верхушкой, подобной его голове, а на могиле девушки – яблоня с верхушкой, похожей на её голову. Из этих деревьев делают таблички, которые чудесным образом соединяются друг с другом (Смирнов 1932, 29). В знаменитом средневековом романе, который, по-видимому, генетически связан с упомянутой сагой, на могиле Тристана вырастает дуб, а на могиле его возлюбленной Изольды – шиповник; оба они быстро растут и в конце концов переплетаются вершинами над крышей церкви (Сага Тристрама 1976, 306). В грузинском сказании на могилах Абесалома и Этер вырастают цветы и перекидываются друг к другу, чтобы сплестись (Дондула 1932, 175). В средневековой персидской поэме Низами Гянджеви на могиле любовников Лейли и Меджнуна вырастает цветник (Низами 1968, 359).
Очевидно, переплетение ветвей двух растений на могилах любовников и другие подобные мотивы служат символом их посмертного соединения, которое было невозможно при жизни (ср. житие Петра и Февронии Муромских: супруги умирают, уже будучи монахами и погребаются отдельно, однако в итоге их тела чудесным образом оказываются рядом). В то же время можно обнаружить и определенные архаические параллели к рассматриваемой нами теме. Во многих мифах идет речь об умирающем и воскресающем юном боге; его возрождение часто происходит благодаря усилиям богини, супруги или возлюбленной божества, и ассоциируется с растительным произрастанием. Классическими воплощениями мифа об умирающем и воскресающем боге можно считать средиземноморские и ближневосточные сказания об Исиде и Осирисе, Иштар и Таммузе, Афродите и Адонисе, Кибеле и Аттисе. Славянской мифологии такие сюжеты неизвестны (существуют лишь неубедительные попытки их реконструировать), однако в общем виде идея о превращении мертвеца в дерево или цветок может быть обнаружена, ср. например текст похоронного причитания из Владимирской губернии: «Можа ты когда придешь утешить нас: / Прилетишь можа быть голубонькой, /Аль придешь ты из могилушки / Да появишься алым цветиком» (Соболев 1912, 3)
Палец покойника
Жили-были две кумушки. У одной кумушки на пальце был золотой перстень. Она всё его носила, никогда не сымала, так он в палец врос. Заболела эта кумушка и померла, а другой жаль перстень. Стала она его сымать, да не снять никак, так она взяла нож и отрубила палец с перстнем. Ну, ту похоронили, а эта стала палец варить, чтоб перстень снять. Вдруг слышит: под окном поет кума-покойница:
Все люди по городу спят,
Все люди по Киеву спят,
Одна моя душа не спит,
Друга моя кума не спит.
Мою рученьку варит-печет:
Злачен перстень вон волокет.
– Что делаешь, кумушка?
Та и говорит:
– Пряду красную шерсть, зеленую шерсть, белую шерсть, голубую шерсть, золотую шерсть...
Пока считала – петух запел, ну покойница и ушла. На другую ночь опять она стала палец варить. Слышит, покойница идет, уж не под окном, в сенях. Песню поет:
Все люди по городу спят,
Все люди по Киеву спят,
Одна моя душа не спит,
Друга моя кума не спит,
Мою рученьку варит – печет,
Злачен перстень вон волокет.
– Что делаешь, кумушка?
– Пряду красную шерсть, зеленую шерсть, белую шерсть, голубую шерсть, золотую шерсть...
Так вся ночь прошла, и кума-покойница ушла.
На третье стала палец варить, слышит около самой двери:
Все люди по городу спят,
Все люди по Киеву спят,
Одна моя душа не спит,
Друга моя кума не спит,
Мою рученьку варит-печет,
Злачен перстень вон волокет.
– Что делаешь, кумушка?
Та испугалась, рученьки дрожат, ноженьки не стоят, говорит:
– Пряду красную шерсть, зеленую шерсть...
Да и забыла, как дальше говорить. Вдруг дверь сорвалась, покойница вошла.
– Я тебя, кумушка, съем.
Да и задушила.
Сказка из сборника И. В. Карнауховой (Карнаухова 2009, 102–103), записана в Медвежьегорском районе республики Карелия (Заонежье). Сюжет сказки относится к типу № 366А* «Отрубленный у умершей палец с перстнем» по СУС, также напоминает более знаменитую сказку «Медведь на липовой ноге» (161 А* по СУС).
Текст дан с незначительными правками, облегчающими восприятие.
В центре повествования – тема мести покойника за воровство и непочтительное отношение к его телу, широко представленная в разнообразных сюжетах и поверьях (см. текст «Еретики на вечеринке» из настоящего раздела и комментарий к нему).
В бывальщинах о «колокольном мане» человек отправляется ночью на колокольню и срывает с головы мертвеца колпак – мертвец является в дом похитителя, требует возвратить похищенное, убивает вора (текст «Мертвец на колокольне» из настоящего сборника, ук. Зиновьева Г III 10 «Покойник приходит за принадлежащей ему вещью»). По сюжету другой сказки разбойники принуждают учителя спуститься в склеп и снять с пальцев покойницы драгоценные перстни. Учитель пытается отрезать палец покойницы вместе с кольцом, покойница оживает, зовет на помощь других покойников, учитель прячется от покойников до утра, однако вскоре после этих событий умирает (Афанасьев 3, 123). В других рассказах, чтобы продемонстрировать своё бесстрашие, парень пытается сложить пальцы покойника в «дулю» (кукиш), мертвец хватает человека за руку, несмотря на все усилия хватку не удается ослабить, парня хоронят вместе с покойником (Карнаухова 2009, 264 – текст «Дуля» из настоящего раздела).

Сюжеты такого рода согласуется с двумя типами поверий. Согласно поверьям первой группы, мертвецы продолжают сохранять многие способности и свойства живых людей: покойник «чувствует боль, боится ударов» (Власова 2015, 598), продолжает видеть и слышать, пока его не отпели, «не бросили на глаза земли», не погребли (там же, 868) – именно по этой причине о мертвеце не следует отзываться плохо РК III, 137), с ним можно «поговорить», придя на кладбище (Власова 2015, 599) и т. п. В соответствии с другими поверьями (логически связанными с поверьями первой группы), мертвец продолжает нуждаться в тех предметах, которые принадлежали ему при жизни – соответственно, должен быть снабжен в «последний путь» всем необходимым от теплой одежды и удобной обуви до очков и костылей, если он пользовался ими при жизни (Рябов 2024, 206–207).
Как повествовательный мотив «месть мертвеца» дополняет представление о его возможной благодарности – в том случае, если герой оказывает ему услугу, в первую очередь обеспечивает должное погребение. Последний мотив характерен прежде всего для волшебных сказок, где «благодарный мертвец» снабжает героя волшебным средством (оружием и конями для битвы с врагами – сюжетный тип № 508 по СУС) или выступает в роли чудесного помощника (прогрызает стены, за которыми находится цель поисков героя, дает добрый совет, выполняет трудную задачу, чтобы герой мог взять в жены царевну (Ончуков 1908, 372–373; 425).
Дуля
Раз в нашей деревне пиво варили, толды-балды говорили. Ну паренек один и говорит:
– Вот я уж ни живого ни мертвого не убоюся.
А в церкви покойник лежал. Вот они и говорят:
– Пойди покойнику руки разожми, да дулю сделай.
Вот он и пошел. Руки ему разжал, стал делать, а тот его за руки и хвать. Вот парень бьется, бьется, а не уйти. Ну стал кричать.
Прибежал народ. Стали мертвяку руки резать.
Мертвяку режут, а парень кричит:
– Братцы, пошто вы мне руки режете?!
Так и не отнять было. А на третий день вместе и схоронили.
Текст из сборника И. В. Карнауховой (Карнаухова 2009, 264), записан в Пинежском районе Архангельской области. Текст дан в том виде, в котором был опубликован ранее.
Основной мотив – мертвец наказывает за непочтительное отношение к себе (см. комментарии к текстам «Еретики на вечеринке» и «Палец покойника» из настоящего раздела; ук. Зиновьева ГIII 4 Покойник наказывает за непочтительность, обиду или кощунство). По-видимому, рассказ связан с ритуальными бесчинствами и «страшными» гаданиями, одна из целей которых состояла в демонстрации молодыми людьми собственной удали и бесстрашия; легко представить, как рассказывание подобных историй создавало соответствующую атмосферу для такого рода практик, не только допустимых, но и предписанных традиционной культурой. Вместе с тем сюжет рисует картину «неправильного» поведения, приводящего к гибели (ср. тексты «Кости» и «Мертвец на колокольне» из настоящего сборника), таким образом как бы предостерегает молодых людей от полного безрассудства, избыточного хвастовства и бравады при соприкосновении с «иным миром».
Невеста с кладбища
Жила-была девушка молодая, и был у ей дроля молодой. А татонька да мамонька её к парочке не пускали, играть не давали. Очень девушка плакала, да делать нечего. Выдали её силком взамуж, а она вскоре померла. Вот в одну ночь и стучится в дом. Муж-то выглянул, а она под окном стоит, дрожит вся (уж зима была) и говорит:
– Муж ты мой венчанный, пусти меня, отогрей меня, болят мои косточки – залежалися.
А он испугался и её прогнал. Пошла она к матушке под окошечко, постучала:
– Мамонька, родная, впусти меня, отогрей меня, болят мои косточки – залежалися.
Мать испужалася и прогнала её.
Пошла она к отцу-батюшке.
– Татонько, родненький, впусти меня, отогрей меня, болят мои косточки – залежалися.
А он дверь припер и огонь погасил. Пошла она к старшой сестре:
– Сестренька, родная, пусти меня, отогрей меня, болят мои косточки – залежалися.
А сестра и под лавку спряталась. Пошла она к дроле старому.
– Парочка, миленькой, пусти меня, отогрей меня, болят мои косточки – залежалися.
Он ей дверь открыл и в избу ввел, молоком напоил, на лавку положил, тулупом накрыл. Три дня от всех прятал, на четвертый день в церковь повел, попу сказал. Поп ей крест одел и повенчал их.
– Кто, – говорит, – отказался, тому она не жена. Кто её в дом пустил – с тем и жить будет.
Стали они с ним жить-поживать.
Текст из сборника И. В. Карнауховой (Карнаухова 2009, 263–264), записан в Пинежском районе Архангельской области. Текст дан с незначительными правками, облегчающими восприятие.
Рассказ представляет собой любопытное сочетание двух сюжетных схем: «вернувшаяся с того света невеста (жених, супруг)» (сюжетный тип № 307 «Девушка, встающая из гроба» по СУС, ср. также тексты «Жених-мертвец» и «Еретики-железные зубы» из настоящего сборника) и «проклятая девушка» (сюжетный тип № 813А «Проклятая дочь» по СУС, ср. текст «Невеста из бани» из раздела «Сказки о чертях»). В начале рассказа может показаться, что речь идет о вернувшемся с того света покойнике, контакт с которым для живого человека губителен. Однако в финале смерть оказывается мнимой – впрочем, для окончательного возвращения в мир людей поп как бы крестит её заново. Мнимая смерть оказывается способом преодоления родительской воли, избавления от нежеланного брака (ср. текст «Дерево влюбленных» из настоящего раздела).
Кости
Шли девки по малину, проходили погост. Увидали – лежат кости. А одна озорная и говорит:
– Кости, кости, приходите к нам в гости.
Ну на вечер в избу, где девки шили, и пришли парни. Незнакомые, неведомые и откуда незнамо. А все веселые, пряниками кормят, играют, дролятся. Вот одна девка в красный угол отошла, под икону стала и видит, что зубы у их железны, а в сапогах кости. Она и говорит:
– Девушки, я до ветра пойду.
А парни её не пущают. Она и говорит:
– Хоть косу дверьми прищемите, да пустите.
Они ей косу прищемили, а она косу срезала, да бежать. А они за нею уже догоняют. Кости догоняют, съесть хотят. Забежала она в баню, заплакала, замолилася:
– Обдериха-матушка, спрячь меня.
Обдериха её и спрятала, камешком прикрыла, паром запарила.
Кости в баню вбежали, ан нет ничего. Тут петух запел, они и рассыпались.
Текст из сборника И. В. Карнауховой (Карнаухова 2009, 276–277), записан в Пинежском районе Архангельской области. Текст дан с незначительными правками, облегчающими восприятие.
Мертвецы являются на молодежные посиделки, девушка спасается благодаря помощи обдерихи – мифологической «хозяйке» бани – см. тексты «Еретики на вечеринке», «Мертвец и дух-хозяин» из настоящего сборника и комментарии к ним; см. также ук. Зиновьева ГIII 3 Покойник преследует (пугает) людей.
Обдериха, банница – в русской фольклорной демонологии – нечистый дух в обличье животного (кошки, собаки, теленка) или женщины с черными волосами и большими светящимися глазами, мифологическая «хозяйка» бани. Подобно близкому к ней мужскому персонажу, баннику, обдериха часто представляет опасность для людей, особенно тех, кто приходит в баню в неурочное время или нарушает другие традиционные запреты. Считается, что обдериха может напугать, похитить оставленного без присмотра младенца, задушить, запарить, захлестать банными вениками до смерти или содрать с человека кожу (отсюда её название). С другой стороны, обдериха может выступать и как благожелательный персонаж, в частности, защищать от других демонических существ тех, кто попросил её покровительства.
Мертвец на колокольне
В одном селе жил мужичок с дочкою-девицею, которая считалась полудурочкою и была гораздо неопрятна – под носом у неё постоянно висели сопли. Вот он однажды зазвал к себе швецов для починки и шитья платья. Шили они несколько дней. В один из вечеров швецы начали над девушкой подшучивать и называли её трусихою и между прочим сказали, что ей не сходить ночью на колокольню; она заспорила, что хочет сходить и даже позвонить. Они начали её ещё больше подзадоривать – она с досадою оделась и ушла; была полночь.
Приходит сначала на кладбище, а потом приближается к колокольне, входит на первую лестницу и видит, кто-то там сидит в колпаке – луна немного отсвечивала; она подумала, либо это ман, а то и покойник, и говорит: «Пусти меня на колокольню». Ман отвечает: «Не пущу». Она ему с угрозою: «Я с тебя сорву красный колпак», – сдернула с него колпак и побежала домой. Приходит в свою избу и с насмешкой обращается к швецам: «Нате поглядите, я была на колокольне и даже сорвала с кого-то колпак». Швецы переглянулись между собой и сказали: «Ай да, девка, молодец!»
Вдруг под окном раздался голос: «Отдай мой красный колпак, отдай мой красный колпак». Швецы и хозяин стремительно бросились кто на печку, кто на полати, а там притаились и шепчут оттуда: «Поди отдай, дура, колпак, а то нам всем худо будет»; голос за окном опять повторяет: «Отдай мой красный колпак». Девушка решилась, вышла в сени и потом на крыльцо и протянула руку с колпаком, – ман схватил её за руку, а потом взял поперек и разорвал надвое. Ночью ни отец, ни швецы не смели выйти, а утром её нашли около крыльца, разорванною пополам.
Текст из сборника А. М. Смирнова (Смирнов 1917 1, с. 296–297), записан в Череповецком уезде Новгородской губернии. Текст сюжетно близок к типу № 366 «Человек с виселицы» по СУС, дан в том виде, в котором был напечатан ранее.
Ман – нечистый дух, живущий в доме, в бане или на колокольне (СРНГ 17, 354).
В центре сюжета – мотив наказания человека, укравшего предмет у потустороннего существа (см. текст «Палец покойника» из настоящего сборника и комментарий к нему). Известны похожие рассказы о русалках: человек забирает оставленный русалкой у воды золотой гребень, русалка приходит к человеку в дом, пугает, шумит, стучит в окна и двери, смеется жутким смехом, требует вернуть похищенное (Рябов 2024, 182–183).
Бравада, хвастовство как причина нежелательного столкновения с нечистой силой – см. текст «Дуля» из настоящего сборника и комментарий к нему.
Церковь и прилегающие постройки (колокольня, трапеза) – место встречи человека с нечистой силой в повествовательном фольклоре и обрядовых практиках. Так, в рассказе из Сургутского края солдат ночью посещает церковь, где лежат мертвецы, покойники встают из гробов и преследуют его (Власова 2015, 616–617). В рассказах, относящихся к типу № 307 по СУС представлена подобная сюжетная ситуация с иным финалом: солдат отчитывает в церкви умершую царевну, царевна в течении двух ночей встает из гроба и преследует солдата, затем оживает и становится его женой (Афанасьев 3, 128–130). Кроме того, известны народные рассказы о гаданиях «у церковного замка́»: для того, чтобы узнать свою судьбу, следует подойти ночью к церковным дверям, где можно услышать, как таинственные голоса поют свадебный стих (предвещает замужество) или заупокойную молитву (к смерти) (Власова 2015, 33). Настоящее гадание относится к типу опасных, «страшных»: согласно некоторым рассказам, вопрошающего может преследовать нечистый дух, дьявол (Власова 2015, 35–36; Балашов 1970, 342).
Николай Угодник и мертвец
В одной деревне жил мужик. У него было три сына. Но вот отец стал совсем стар, призвал сыновей и говорит: «Вот, сыновья, я скоро помру. А кто меня повезет в село, я того съем!»
Но вот, умер старик. Собрали его, а везти некото́рому сыну неохота. Бросили жребий. Пал он младшему сыну. Делать нечего; собрался он и повез отца, а сам горько плачет.
Шел как раз солдат со службы и говорит: «Что очень плачешь? И ты когда-нибудь помрешь! А отец твой дожил до веку, значит, его не воротишь!»
Тогда братья обсказали, в чем дело. Солдат и говорит: «За четыреста рублей я его увезу». Братья, понятно, ему отдали деньги, и солдат сел на гроб и поехал.
Ехал он лесом верст десять. Когда они ехали в лес, еретик стает из гроба и говорит: «Ну, солдат, я съем тебя!»
Солдат соскочил с гроба и побежал в лес. Покойник за ним и уже настигает его. Солдат влез на дерево и говорит: «Николай Чудотворец, спаси меня! Сколько у меня есть денег, половину положу в казну». Откуда ни возьмись явился Николай Чудотворец и дал ему корень. И говорит: «Поди теперь к еретику. А когда он будет вставать из гроба, и хлестни его корнем – увидишь, что будет!»
Привез его солдат в село. А когда его хотели унести в церковь, он хотел выпить кровь из попа. Солдат стегнул его корнем, только дым пошел и более еретика не стало.
Текст из сборника Д. К. Зеленина (Зеленин 1915, 202–203), записан в Котельническом уезде Вятской губернии. Текст дан с незначительными правками, облегчающими восприятие.
Николай Угодник – в русской традиционный культуре особо почитаемый святой. В народном православии Николай Угодник, с одной стороны, соответствует Николаю Мирликийскому, византийскому архиепископу III–IV вв. и святому исторических церквей, а с другой выступает как фольклорный персонаж, часто выступающий в роли святого per se. В разных фольклорных текстах Николай Угодник предостерегает путников от гибели (Садовников 1884, 268–269 – текст «Николай Угодник и охотники» из раздела «Сказки о судьбе и смерти» настоящего сборника), спасает дочь священника от дьяволов (Ончуков 1908, 432–433), изгоняет нечистого духа из одержимой царевны (там же, 562–564) или, как в настоящем тексте, помогает спастись от вредоносного мертвеца (Иванова 1995, 50).
О мертвецах-людоедах (еретиках) см. текст «Еретики-железные зубы» и комментарий к нему; см. также ук. Зиновьева ГIII Покойник преследует (пугает) людей.
Барин-мертвец и кучер
Жил-был женатый барин. Только барин этот находился в связи с чертом. Был у него кучер, красивый малый; звали его Иваном. Жили они, жили – и, наконец, барин этот умер. Влюбился Иван в свою красивую барыню – вдову. Она и не прочь выйти за него замуж, только говорит ему:
– Хорошо! Ступай в погреб, где лежит покойный барин, да проспи подле него в гробу три ночи сряду. Коли сделаешь это – пойду за тебя и сделаю тебя барином.
Хорошо. Иван тотчас заказывает меднику рубаху из блях, надевает её, идет под вечер в погреб и ложится подле покойника-барина в гроб. Спит он, спит – но только вдруг к полуночи барин подымается из гроба. Что же теперь делать Ивану? Он подымается тоже.
– Что, Иван, ты тоже умер? – спрашивает его барин.
– Да, я тоже умер, – отвечает Иван.
– А ты не врешь?
– Коли, барин, не верите – пощупайте моё тело.
Пощупал барин рубаху из блях, нашел, что тело действительно холодное, и поверил.
– Куда пойдем?
Условились идти в дом барина. Пошли они вдвоем в дом, перебывали во всех палатах, перекидали, переломали всё, что им попалось под руку, и пошли обратно в погреб. Барин и говорит Ивану:
– Ложись ты, Иван, первый в гроб.
А Иван отнекивается:
– Нет, барин, при жизни я за вами следовал, хочу и мертвым за вами.
Делать нечего – ложится барин сперва в гроб, а потом и Иван.
Во вторую ночь случилось то же: к полуночи барин подымается из гроба – Иван тоже. Условились на этот раз идти вдвоем по полям. Обошли, перепортили все поля и вернулись опять в гроб. Опять начали спорить, кому первому ложиться, и опять Иван настоял на том, чтобы, как при жизни, так и здесь следовать за барином.
В третью ночь – точно так же: подымается из гроба барин, подымается и Иван. Порешили на этот раз навестить скот в скотном дворе и лошадей в конюшне. По дороге туда барин и говорит:
– Кто бы подумал, что под порогом конюшни столь много денег, и как легко их достать.
Побывали они в хлеву и конюшне, передушили много скота и лошадей и пошли назад в погреб. В погребе барин говорит:
– Если бы только один живой человек постучал коленями на моем гробу и сказал бы: «Боже Отец, Боже Сын – спи спокойно!» – то не мог бы я больше вставать. И денег тех тот человек мог бы достать себе из-под порога. Но хорошо, что мы оба мертвы – никто не будет знать этого.
Но вот, заспорили они опять, кому первому лечь в гроб. Иван всё стоял на том, что он при жизни барина следовал за ним, и хочет и мертвым услужить ему (боялся Иван, чтобы барин его не задушил.) Спорили они, спорили, пока, наконец, не запел петух.
Как услышал барин пение петуха, он тотчас бросился в гроб, а Иван немедленно вскочил на гроб, пристукнул три раза коленями и сказал:
– Боже Отец, Боже Сын – спи спокойно!
Не поднялся более барин из гроба; только ещё успел сказать:
– Если бы я знал, что ты жив, я растер бы тебя в прах!
Затем Иван пошел домой, женился на барыне-вдове, выкопал деньги из-под порога конюшни и жил себе как барин.
Текст из сборника А. Е. Бурцева (Бурцев 1911, 165–167), записан в Кадниковском уезде Вологодской губернии, относится к типу № 760 А** «Барин-мертвец и кучер» по СУС. Сюжетная ситуация в общем виде (парень должен провести несколько ночей рядом с покойником, который встает по ночам – тот, кто выдерживает испытание, заключает выгодный брак) напоминает также тип № 307 «Девушка, встающая из гроба» по СУС. Текст дан в том виде, в котором был напечатан ранее.
Согласно общеславянским мифологическим представлениям, человек, вступивший при жизни в общение с нечистой силой (колдун), относится после смерти к категории «заложных покойников» (см. текст «Покойник-колдун» из настоящего сборника и комментарий к нему). Как и всякий «заложный покойник», барин встает после смерти и вредит живым людям и их имуществу: ломает и разбрасывает вещи, портит посевы, мучает и убивает домашних животных, наконец, представляет непосредственную опасность для живого человека, кучера Ивана (ср. ук. В. П. Зиновьева ГIII «Покойник преследует (пугает) людей»; ГIII 2 «Чудится» после покойника в доме, ГIII 9 «Покойник забирает домашнюю скотину: она дохнет после похорон»).
Способ обезопасить себя через маскировку, уподобление самого себя покойнику, нетипичен для мифологических рассказов. Определяющее значение, по-видимому, имеет тот факт, что бляхи на одежде солдата сделаны из металла – металлические предметы служат одним из универсальных оберегов от нечистой силы. До некоторой степени упомянутый эпизод напоминает другой мотив, иногда встречающийся в сказках и бывальщинах: между человеком и демоническим существом (змеихой, покойником-людоедом) оказывается металлическое препятствие: герой, за которым гонится змеиха, прячется в кузнице и велит кузнецам обтянуть кузницу железным листом (Афанасьев 1, 274), солдат, которого преследуют мертвецы-людоеды «уселся на сковородке – а сковородка, известное дело, предохраняет от всякой нечисти» (Власова 2015, 617).
Покойник-колдун
В былые времена много нечисти велось, страсть и подумать; было много волшебства. Муж про жену не знал, а жена – про мужа, что не волшебник ли...
Однажды будто бы умирал один муж, да жене и наказывает: «Смотри ты, жена, только я умру, того же часу подрежь мне подколенные жилы!»
Умер мужик... А бабе-то пожалелось подрезать подколенные жилы: дружно, стало быть, с мужем жили. Ну вот, как положено, покойника обмыли и под иконы положили. Дело было к ночи. Семейства у вдовы и было, что три подростка – мал-мала-меньше; а никого чужого не было, а ей всё же думно было. Ночь долга, тоскливо будет: давай баба печь топить; топит печь и кочергу калит, а самой и мужа жаль и покойника боится. Топит печь да кочергу калит...
Вдруг один из подростков говорит:
– Мама, батя-то пошевелился!
– Молчи, – говорит, – тебе так показалось.
А сама сидит у печи да кочергу калит.
– Мама! Батя-то садится!
А покойник попробовал сесть; покрывало на пол свалилось; и опять упал на подушку...
– Молчи, – говорит мать, – это так показалось!
– Мама! Батя-то встал!..
Вскочила баба, схватила ребят, пихнула на печь, выхватила из печи раскаленную кочергу и сама к ребятам на печь залезла.
Покойник встал и начал осматривать, где жена. Вот высмотрел он жену на печи и пошел тихонько к печи, а под ним половицы выгибаются, скрипят. Подошел он близко – на печь влезть надо, а он не может: руки на груди крестом сложены были, так от груди не отнять, только зубами железными щелкает, телом на печь наваливается. Баба с печи раскаленной кочергой хлесь по зубам – только зубы сбрякали. Он отступит и опять напирает, съесть, вишь, надо. Он подойдет – а она опять по зубам кочергой горячей. Знамо дело, Богу молилась. Запел петух, – бросился еретик на старое место, но уж пал не как положено, а ничком. Так ничком его утром и похоронили.
Этих волшебников все ничком хоронят: куда лицом положишь, туда сквозь землю и пойдет: кверху лицом – наверх выйдет, по земле бродить будет, а ничком – так в преисподнюю прямо уйдет.
Текст записан в Тотемском уезде Вологодской губернии (Едемский 1908, 213–214), дан с незначительными правками, облегчающими восприятие.
Умершие колдуны – типичные представители категории «заложных покойников» (см. комментарий к тексту «Чертова лошадь»; ук. Кореповой Г II 17** «Оставаться в доме с покойником-колдуном опасно»). По народному выражению, их «не принимает земля»: тело остается нетленным и выталкивается на поверхность. Так, в одном из рассказов, мужики зарыли в землю труп колдуна по имени Калга на уединенном острове. Спустя какое-то время обнаружилось, что «труп Калги вышел из глубины могилы и очутился на поверхности земли» (Зеленин 2021, 19).
Подобно другим «заложным», умершие колдуны встают по ночам, чтобы причинять вред живым: «в соседней избе помер недавно старик – большой колдун; и таперича каждую ночь рыщет он по чужим домам да людей ест» (Афанасьев 3, 118). Ещё в большей степени чем живому колдуну, продавшему свою душу черту, мертвецу-людоеду чужды жалость и вообще какие-либо человеческие чувства, его жертвами нередко становятся даже его собственные домочадцы (Власова 2015, 509; 617–618). Полная утрата таким мертвецом своей человеческой природы отражается в рассказах о том, что черти пожирают после смерти его плоть и сами забираются в опустевшую шкуру – таким образом, ходячий покойник толкуется как демон, который обладает только внешним обликом человека (Афанасьев 3, 138–139; ср. также сюжетный тип 365В* по СУС: Бес в образе мужа является к женщине: хохочет на похоронах соседа, так как видит чертей, вытаскивающих из него кишки).
Сквозь тонкую человеческую оболочку ходячего мертвеца на нас глядит сама смерть: его глаза неподвижны, то мерцают холодным, металлическим блеском, то горят огнем, во рту за железными зубами – жар и пламя, вместо ног у него – когтистые лапы.

Чтобы уберечься от страшного упыря (так могли называть ходячего покойника на юге России), крестьяне принимали множество разнообразных мер. Согласно рассказам, их хоронили в цепях или гроб с таким покойником заковывали в железные обручи – которые, впрочем, не выдерживали напора мертвеца и лопались. Согласно настоящему рассказу, умершему колдуну следует подрезать подколенные жилы; в других историях мертвеца следует пронзить осиновым колом, либо его тело должно быть предано огню, брошено в провал, образовавшийся от вырванного с корнями сухого дерева. Чтобы вставший из могилы покойник не проник в дом, осеняли крестным знамением двери, а на порог клали топор, избу осыпали маком – согласно украинским и белорусским поверьям, покойник не сможет просто пройти мимо рассыпанных зерен, но будет вынужден собирать их по одному до самого утра (НДП 2, 380–383).
Чертова лошадь
У нас в Конюшках кузнец раз попадью подковал. Она выдала свою дочь замуж, дала за ней большое приданое, да и стала по приданому тосковать:
– Зачем, да зачем я столько за дочерью отвалила!
До тех пор тосковала, пока на своих дверях не повесилась.
Вскоре после того слышит кузнец ночью – кто-то стучит к нему в окошко. Смотрит – подъехали на конях люди.
– Подкуй кобылу, кузнец.
Он бы не стал ночью вставать, да видит – люди богатые, одеты хорошо, – и пошел в кузницу. Подковал кобылу – только успел повернуться, глядь: уж человек на неё вскочил, а она уж не кобыла, а попадья, а он – человек-то, сам нечистый.
Как хлестнет её с размаху по боку – и ускакал вместе с другими. А другие – уж разумеется, такие же, как он, и все сидят либо на удавленниках, либо на пьяницах.
Недели через две после того помер кузнец.
Текст записан в Раненбургском уезде Рязанской губернии (Семенова 1898, 233), дан в том виде, в котором был напечатан ранее.
В разных славянских культурах самоубийцы, опойцы (люди, умершие в пьяном виде, от пьянства) утопленники, удавленники, умершие колдуны и ведьмы, дети, умершие до крещения и проклятые при жизни своими матерями образуют особую категорию. В этнографии таких покойников принято называть «заложными» – этот термин ввел знаменитый этнограф Д. К. Зеленин. Согласно Зеленину, это название было принято в некоторых областях России и происходит от существовавшего некогда обычая не хоронить этих мертвецов на общем кладбище и вообще в земле, но бросать их в лесах, оврагах, болотах, «закладывать», огораживать их особым сооружением из досок и кольев (Зеленин 2021, 74). Этот обычай был связан с тем, что «заложные» покойники считались «нечистыми», соответственно, их погребение нормальным способом осквернило бы землю, привело к засухе и неурожаю. Всех покойников этой группы в той или иной степени окружал суеверный страх, поскольку считалось, что они продолжают скитаться по миру живых и стремятся причинить разнообразный вред.
Согласно общему мифологическому представлению, «заложные покойники» оказываются во власти нечистых духов; эта общая идея может воплощаться в разных мотивах. В некоторых сюжетах черти пожирают плоть умершего колдуна и забираются внутрь его шкуры, в результате чего мертвец приобретает способность передвигаться и вредить живым людям. В одном из рассказов мертвец (младенец, умерший до крещения) представлен как слуга нечистого духа: он называет черта «хозяин», вынужден по его поручению сторожить клад, терпит от него наказание за то, что открыл местоположение клада человеку (Власова 2015, 621–622). В сибирских быличках удавленница или утопленница становится женой черта (Зиновьев 1987, 107–108). Во многих текстах, близких к настоящему, демоны превращают мертвецов в коней, ездят на них сами или заставляют возить тяжести, таскать воду из одного колодца в другой (там же, 108–110 – ук. Айвазян, Якимовой, ук. Зиновьева ВI 13 «Самоубийца (опойца) служит лошадью у черта»; ВI 14 «Кузнец подковывает лошадь чертям»).
Подобные мифологические представления отражены в народных представлениях о вихре: «ветер веет в двенадцать часов дня, столбом пыль встает – так говорят, черт на удавленнике едет» (Черепанова 1996, 72). В общем виде мотив «черти мучают грешников после смерти» соответствует христианским представлениям об аде, и в то же время подобные рассказы содержат архаические черты, встречающиеся в фольклоре нехристианских народов (мертвец уподобляется демоническому существу, животному).
Шкура колдуна
Жили три брата; отец их был колдун. Зачуял старик смерть и хотел передать своё колдовство сыновьям, но те отказались от отцовского подарка – только младший брат согласился смотреть за отцом, когда он помирать будет.
Долго ли, коротко ли, а старик начал мучиться – смерть уж на пороге. Взял младший сын пахотный хомут и троицкий венчик и наблюдает, что будет. Помучился, помучился старик, да и умер. Вот около полночи приходят три черта и начинают мериться, кому мертвец достанется; померились – и достался наш колдун младшему черту. Долго не думавши, черт распорол у мертвеца брюхо и стал есть внутренности; ел-ел, осталась одна кожа. Чёрт залез в кожу и посиживает себе – видно, вздумал отдохнуть после сытного ужина. Младший брат приказывает своей жене разогреть поскорее три чугуна воды. Баба разогрела, вода инда кипит, тогда он быстро вливает один чугун воды в распоротое брюхо отца – и что же? Черт только поежился. Он вливает второй чугун – черт встрепехнулся. Вылил третий – и черт выскочил ошпаренный, да и бежать. После этого братья схоронили отца и говорят, что старик не ходил к ним после смерти, несмотря на то, что никому не передал своего колдовства; а не отпарь младший брат черта, то разорил бы их старик, требуя угощенья.
Текст записан в Орловском уезде Орловской губернии (Иванов 1900, 103–104), текст дан в том виде, в котором был напечатан ранее.
Венок, сплетенный из трав на Троицу, рассматривался как оберег от нечисти и всякого зла; в Орловской губернии он носил название «святого венка» (Виноградова, Толстая 1995, 315). Хомут – деталь упряжи, представляющая из себя продолговатое кольцо, которое надевалось на шею и грудь лошади. Символика хомута может быть понята двояко. С одной стороны, этот предмет мог быть использован для подчинения, обуздания и изгнания нечистой силы. В частности считалось, что, надев на человека хомут, можно изгнать беса из одержимого, избавить жертву колдовства от порчи, а если надеть хомут на самого колдуна, он лишится своей силы. Вместе с тем, заглянув в отверстие хомута, можно увидеть обычно невидимых демонических существ: чертей, домового (Белова 2012, 456–457).
Мифологическое представление о том, что нечистые духи пожирают плоть и забираются в шкуру умершего колдуна, может быть рассмотрено с разных ракурсов. Во-первых, упомянутые черти могут отождествляться с демонами-помощниками колдуна (см. комм. к тексту «Жизнь колдуньи» или раздела «Сказки о ведьмах и колдунах»), которых он не успел передать своему преемнику (Власова 2015, 830). Это отождествление согласуется с тем, что и при жизни черти-помощники не только выполняют волю колдуна, но и сами помыкают им, принуждают творить зло (Рябов 2024, 261–263).
Вместе с тем рассматриваемый мотив соответствует представлениям о том, что «заложный покойник» переходит в распоряжение нечистых духов (см. комм. к тексту «Чертова лошадь» из настоящего раздела). В предельном воплощении эта мифологическая идея предполагает, что вообще любой вставший из могилы мертвец по сути – это не оживший человек, пусть даже уподобившийся в своих проявлениях нечистому духу или подчиненный ему, а демон в его обличье: «человеку мертвому не прийти, это только черт, он людей соблазняет, принимает облик человека» (Черепанова 1996, 25; комментарий к тексту «Покойник-колдун» из настоящего раздела).
Наконец, рассматриваемый мотив имеет определенные параллели в христианских представлениях и иконографии: умерший грешник, которым безусловно является колдун, отправляется в ад, который на многих изображениях представлен в виде наполненной грешниками разверстой пасти демонического существа.

Сказки о людоедах

Железный медведь
Жили-были два кузнеца. Они ковали, всё на свете перековали уж. «Чего, – думают, – ещё ковать». И придумали сковать железного медведя. И сковали они железного медведя, а медведь не бегает, не ревет и ничего...
Они пошли по городу ночью. Увидали на сарае кошку. Сетями эту кошку добыли и унесли, и заковали в железного медведя. А медведь всё не бегает и не ревет. Вот и ушли они на квартиру из кузни, закрыли кузню на три двери. Медведь ночью ожил, третью и вторую дверь прогрыз, только первая осталась. Назавтра пришли кузнецы, открыли первую дверь, он их и съел тут.
Побежал медведь по городу и почал весь народ есть да давить под чисту, нигде не скроешься. Дошла весть до царя. У него были дети – Иван-царевич да Марфа Прекрасная. Им велел зарыться в помойную яму, для спасения. Ну, медведь всех переел, до них очередь дошла. Он и их нашел. А они говорят:
– Оставь нас, не ешь, пожалуйста!
Он и говорит:
– Ладно, садитесь на меня, вас не задену.
Ну, вот они и сели. Сели и поехали. Ехали-ехали, долго ли, коротко ли, низко ли, высоко ли, ну, доехали до лугу.
Железный медведь и говорит:
– Иван сын царевич и Марфа Прекрасная, дождитесь меня, я сбегаю в деревню, человека два-три съем и опять прибегу.
Они пообещались. Вот медведь и убежал в деревню. А как раз летит лебедь бел и говорит:
– Иван сын царевич и Марфа Прекрасна, садитесь на меня, я вас увезу. Долго ли, коротко ли – вас железный медведь съест.
Вот они согласились и поехали на ём. Лебедь вылетел высоко до облаков и повез по воздуху. Прибежал железный медведь на луг – и нет Ивана сын царевича и Марфы Прекрасной. Он разобиделся и побежал в догоню. Бежал-бежал, дале увидел лебедя. Стал на задни ноги и выпустил огненно пламя из роту, против лебедя. Лебедь – раз – и упал.
Железный медведь и говорит:
– Зачем изменили мне, улетели от меня? Ну, перву вину прощаю, втору не прощу.
Они сели на медведя и опять поехали. Ехали они, ехали, долго ли, коротко ли, близко ли, далёко ли, низко ли, высоко ли, доехали до лугу.
Опять медведь говорит:
– Иван сын царевич и Марфа Прекрасная, дождитесь меня, я сбегаю в деревню, человека два-три съем.
Вот он ушел, а бежит волк и говорит:
– Иван сын царевич, Марфа Прекрасна, садитесь на меня, долго ли, коротко ли – вас железный медведь съест.
Они и согласились, поехали. Вот волк и помчался. Железный медведь прибежал, а их нету на лугу. Он и помчался в догоню. Бежал-бежал, дале увидал и только-то хотел схватить, они и упали с волка-то и притворились мертвыми. Ну, медведь рад бы оживить. Оживлял, оживлял, они всё лежат. Он дале сбегал за живыми каплями, да их полил, ну и они ожили. Он радешенек, что ожили, и простил им вторую вину.
Ну, опять они поехали. Ехали-ехали, близко ли, далёко ли, низко ли, высоко ли, долго ли, коротко ли, до лугу доехали.
– Ну, Иван сын царевич и Марфа Прекрасная, я до деревни добегу, двух-трех человек съем. Дожидайтесь меня.
Ну, ушел он, а бежит вол и говорит:
– Садитесь на меня, Иван сын царевич и Марфа Прекрасна, долго ли, коротко ли – вас железный медведь съест.
Ну, они согласились. Вол дал Марфе Прекрасной огнивце и щеточку и гребешок:
– Как будет догонять железный медведь, так бросай.
Поехали. Ехали-ехали... А железный медведь прибежал – их опять нет. Ну, и побежал в догоню. Бежал-бежал и догнал. Только хотел схватить Марфу Прекрасну – она и бросила щеточку. Сделалась непроходима трава. Вот медведь побежал в деревню за народом: траву косить да грести. Пока работали, они далеко уехали.
Вот он опять побежал в догоню. Бежал-бежал и догнал. Бросила Марфа Прекрасная гребешок. Сделался непроходимый лес. Медведь опять за народом побежал. В кое время лес зарубали и пенья копали, они далеко уехали. Вот он опять их догнал – хотел схватить Марфу Прекрасную – бросила она огнивце, сделалась огненная река. Железный медведь и остался за рекой. Он остался за рекой, а вол привез их в избушку и говорит:
– Вы меня зарежьте да съешьте, а все косточки в коробок складите, под верный угол заройте.
Они так и сделали. И стали жить да поживать, сестра по хозяйству работала, а брат ходил на охоту. Вот брат ушел на охоту, а Марфа Прекрасная дома. Вот она стирала и пошла полоскать к реке, и увидала за рекой такого молодца, что чудо!
Он и говорит:
– Перевези меня, Марфа Прекрасная!
А это был железный медведь.
Она говорит:
– У меня лодочки нету.
А он говорит:
– Брось каталочку!
Она бросила каталочку, стала лодочка. Он переехал к ней. Они с ним слюбились. Когда брат должен прийти с охоты, молодец сделался клопом и заполз в печной столб. Вот брат пришел с охоты и собак запустил в избу, и стали собаки печной столб рвать и грызть. Не может унять Иван сын царевич своих собак, лают да столб грызут.
А сестра говорит:
– Уйми собак – перепортят комнату.
А он унял собак.
Назавтра, как брату прийти, молодец тараканом сделался и заполз в стенку, в щель. Как запустил Иван сын царевич собак в избу – так они лают и стенку грызут. А сестра ругается:
– Уйми собак – перепортят комнату.
На другой день сделался молодец иглой и в стенку воткнулся, собаки чуть стенку не разорвали. А сестра притворилась больной, лежит на печке и говорит:
– Брат, я больна, если ты жалеешь, то сходи за тридевять земель, за тридевять морей, в тридесятое царство, в тридесятое государство, там есть двенадцать рек и в каждой двенадцать мельниц, собери с каждой мельницы по крупиночке и спеки колобок, так я оправлюсь.
Ну, он и отправился. Ушел, а они остались наслаждаться. Иван сын царевич шел-шел – близко ли, далёко, низко ли, высоко, долго ли, коротко – дошел до моря и сидит печальный на бережку. Как бы за море попасть? А тут волк бежит:
– Что печалишься, Иван сын царевич?
– За море как попасть?
– Не печалься, кое на собаках, кое на мне, кое сам поплывешь.
Вот они и отправились. Кое на собаках, кое на волке, кое сам переплыл. За море попали, он и пошел к рекам. Сходил к каждой мельнице, взял по крупинке, да в последней мельнице собаки остались. Он ушел домой. Идет-идет, собак всё нету. Он пришел к морю, а там волк сидит. Иван и говорит:
– Как будем вдвоем?
– Ничего, кое на мне, а кое сам поплывешь.
Они и попали за море. Волк ему дает рожок и говорит:
– На́ рожок этот, он тебе пригодится.
Иван и пришел домой, сестра у него здорова, живет с железным медведем. Ну, они его и стали ненавидеть и задумали вешать. Вот и говорят Ивану:
– Пойди баню истопи на последний раз.
Иван сын царевич послушался, пошел баню топить. Волк прибежал к нему и говорит:
– Потише баню топи, заливай водой дровишки-то!
Долго топит Иван баню, не столько топит, сколько водой дрова заливает. Истопил таки, выпарился. Сестра с медведем говорят ему:
– Теперь мы пойдем в баню, а ты грей самовар.
Они ушли, а он самовар греет, да опять угольки водой заливает, но всё-таки самовар согрелся. Пришли из бани, дождались самовара, стали чай пить.
– Ну, – говорят, – напейся последний раз чаю, и вешать поведем.
Чаю попили и повели на пове́ть вешать. Петля высоко пришлась, два стула поставили, и он стал на стулья-то, готовится в петлю и говорит:
– Дайте мне в последний раз в рожок сыграть!
Они ему разрешили. Он слез со стульев, сел на скамью и давай играть, и вдруг его собаки налетели и разорвали на мелкие части сестриного любовника. Иван тут и ожил. Взял сестру, повесил за ноги и выколол оба глаза, подставил две чашечки и говорит:
– Если из правого глаза больше крови выйдет – меня больше жалела, если из левого – друга.
Крови из левого глазу больше вышло.
Сказка записана в Пинежском уезде Архангельской губернии (Сказки 2018, 63–66). Текст дан с незначительными правками, облегчающими восприятие.
Как отдельный тип сказка не представлена в указателях, отмечены только её эпизоды: спасение верхом на воле (тип «Бычок (лось, вол, птицы) – спаситель», № 314 А* по СУС), чудесное бегство с бросанием предметов (тип «Бегство от ведьмы (железного волка, чародея и др.) с помощью бросания чудесных предметов», № 313 H* по СУС, ук. Березкина L72 «Магическое бегство», подтипы L72А и L72h) и коварные попытки сестры в союзе с демоническим любовником погубить брата (тип «Звериное молоко», № 315 по СУС, ук. Березкина K 102 «Женщина героя помогает его врагу»).
В тоже время сюжет о медведе (волке, нечистом духе) сначала разыскивающем спрятанных (под землей, в печи) царских детей, затем пленяющем и преследующих их при попытках к бегству, зафиксирован в нескольких русских вариантах (Афанасьев 2, 90–93; Балашов 1970, 217–220; 375–379), также представлен в украинском фольклоре (тип «Царевна и царевич» № 314 А** по СУС; Иванов 1898, 127–128). Образ зверя в подобных сказках специфичен, он именуется «царь-медведь» (Афанасьев 2, 90), «волк-шадр» (щербатый, увечный, также – волк-людоед – Балашов 1970, 217). В настоящем тексте это железный медведь, рукотворное огнедышащее чудовище-оборотень, внутрь которого помещена кошка; в украинской сказке представлен также рукотворный железный волк, от его дыхания крылья журавлей, которые пытаются спасти детей, покрываются смолой. Повторяющиеся описание существа как огнедышащего людоеда напоминает классический сказочный образ змея. С другой стороны, рукотворность медведя или волка сближает его с деревянной птицей, которая уносит героя в другое царство (сюжетный тип «Деревянный орел (голубь)», № 575 по СУС).
Кошечка – золотые сережечки
Жил-был старик со старухой.
У них были сын да дочь. Старуха и затворила квашонку.
Поутру-ту послала девушку по капустные листочки в огород.
А ей встречу-ту бежит кошечка – золотые сережечки.
Кошечка-та в воду —
Девушка-та в воду;
Кошечка-то в морду —
Девушка-то в морду;
Кошечка-та в лес —
Девушка-та в лес;
Кошечка в избушку —
Девушка в избушку!
В избушке-то лежит на полатях старик, старый-престарый, да и говорит: «Спасибо тебе, кошечка – золотые сережечки: принесла ты мне девушку!»
И съел её!
Старик-от со старухой ждали, ждали, да и не могли дождаться.
Послали парнечка-та.
Вот он пошел по капустные листочки, а ему встречу бежит кошечка – золотые сережечки.
Кошечка-та в воду —
Парнечок-от в воду;
Кошечка-та в морду —
Парнечок-от в морду;
Кошечка-та в лес —
Парнечок-от в лес;
Кошечка-та в избушку —
Парнечок в избушку!
Опять лежит в избушке старик на полатях да и говорит: «Спасибо тебе, кошечка – золотые сережечки: принесла ты мне девушку да парнечка!»
Схватил да и съел парнечка-та.
Старуха-та и говорит: «Поди-ка ты, старик, сходи сам в огород-от! Где они долго?»
Вот старик и пошел. И ему опять навстречу бежит кошечка – золотые сережечки.
Кошечка-та в воду —
Старичок-от в воду;
Кошечка-та в морду —
Старичок-от в морду;
Кошечка-та в лес —
Старичок-от в лес;
Кошечка-та в избушку —
Старичок в избушку!
В избушке лежит старик на полатях да и говорит: «Спасибо тебе, кошечка – золотые сережечки:
Принесла ты мне девушку,
Да парнечка,
Да старичка! Хам!»
И съел старичка-то. Старуха-та ждала, ждала, не могла дождаться да и пошла сама. Опять Бежит кошечка – золотые сережечки.
Кошечка-та в воду —
Старуха-та в воду;
Кошечка-та в морду —
Старуха-та в морду;
Кошечка в избушку —
Старуха в избушку!
Лежит опять старик на полатях да и говорит: «Спасибо тебе, кошечка – золотые сережечки:
Принесла ты мне девушку
Да парнечка,
Принесла ты мне бабушку
Да старичка! Хам!»
И старуху-ту съел. У них никого не осталось дома-то, квашонка-та вся уплыла через край, избушка-та сгорела.
Вот и сказке конец.
Сказка из сборника Д. К. Зеленина (Зеленин 1991, 54–56), записана в Екатеринбургском уезде Пермской губернии, относится к сюжетному типу № 332H* по СУС «Кошечка золотые сережечки». Сказка напоминает также сюжет «Пение волка» (№ 163 по СУС): волк приходит под окно к старикам и заводит песню, как бы зачарованные этой песней старики отдают волку овцу, жеребца, телку. В конце старик отдает волку собственную жену и чуть было сам не становится его жертвой (Афанасьев 1, 73). Текст дан в том виде, в котором был напечатан ранее.
Сказка представляет собой короткий рассказ, построенный по так называемой кумулятивной схеме. Эта повествовательная схема предполагает повторение однородных элементов с постепенным нарастанием какого-либо признака (здесь – старшинства персонажей, которые становятся жертвами людоеда) и кульминацию в финале. Прелесть сказки состоит в том, что эта простая схема, хорошо знакомая читателю благодаря детским сказкам типа «Репка» или «Теремок», становится основой страшной истории; в данном случае затянутое благодаря повторам повествование создает атмосферу тревожного ожидания, «саспенс». Подобный прием можно счесть фольклорным прообразом многочисленных обращений к теме детства в современных фильмах ужасов. Этот ход, с одной стороны, создает контраст (привычка думать о детском как о чём-то «милом» оттеняет страшные детали), а с другой – бессознательно ставит слушателя в уязвимое положение ребенка. Детский элемент в кинематографе часто воплощен через сюжеты (персонажи и образы детского фольклора, «страшилок») или атрибуты (кукла, клоун, колыбельная песня) детства, здесь же он реализуется на уровне самой структуры повествования. Это кажется особенно удачной находкой (если слово «находка», предполагающее как будто авторский поиск, применимо к фольклору), поскольку структура в меньшей степени, чем конкретный образ, считывается на уровне сознания, что позволяет обойти привычные, «взрослые» способы психологической защиты («бояться куклы глупо»). Таким образом читатель невольно становится четырехлеткой, который в сотый раз слушает сказку про колобка, однако теперь всё намного страшнее.
На мой взгляд, именно особенная убедительность этой сказки, обращающейся непосредственно к детским страхам в обход взрослого ума, вызвала недоумение (за которым, быть может, скрывалось состояние эмоционального дискомфорта, смутной тревоги) у фольклористов Д. К. Зеленина и А. М. Смирнова, характеризовавших её как «в высшей степени странную» (Зеленин 1991, 521).
В начале сюжета хозяйка дома занята обычным женским делом – выпечкой хлеба, для чего она «затворила квашонку», то есть смешала закваску, муку и воду и оставила тесто подниматься. Капустные или дубовые листья в традиционном быту использовались в качестве подстилки под караваи хлеба во время выпечки (Зеленин 1991 (1), 144) – аналогичным образом современные хозяйки используют фольгу или пекарскую бумагу.
Морда (верша) – здесь ловушка, суживающиеся к концу плетеное вроде корзины приспособление для ловли рыбы (Зеленин 1991 (1), 103). Морды устанавливаются так, что рыба свободно заплывает внутрь (иногда этому способствует приманка, которой обмазывают стенки ловушки), однако обратное движение для неё невозможно. Образ морды выглядит как многогранная метафора, хотя едва ли он был введен специально. Ловушка как бы отражает сюжет сказки в целом, а её плавно суживающаяся к концу форма вторит постепенному оскуднению семейства в ходе повествования.
Леший-людоед
Давно это было – в нашем лесу жил в глухом месте лесник с женой. Она забеременела. Однажды муж куда-то отлучился по делам, она в его отсутствие родила девочку, а крестить некому. Вдруг навернулся какой-то странник-старик, женщина позвала его в крестные отцы, божатки, тот согласился, и тут же домашним образом окрестили. Прощаясь с женщиной, старик сказал, где он живет и как его найти, и наказал послать к нему крестницу, когда она подрастет. Воротился муж; она рассказала ему этот случай, и о нём впоследствии забыли. Девочка стала подрастать и превратилась в настоящую девицу. Однажды и спрашивает мать: «Где живет мой крестный?» Мать отвечает, что он живет далеко и ей не найти, а девушка настойчиво запросилась к нему в гости. Мать рассказала, где он живет, и с согласия отца отпустила в дорогу.
Долго шла девушка, попадается ей навстречу обоз весь белый: лошади белые, телеги, кладь и извозчики – всё белое. Она спрашивает: «Откуда вы едете?» – «Мы едем от твоего крестного с кладью». – «Правильно ли я к нему иду?»
Извозчики рассказали ей дорогу и дальше поехали. Приходит она, наконец, в лес и видит – стоит дом её крестного отца. Приближается к нему и видит, что дверь приперта человеческой ногой. Она ногу без страха отодвинула прочь, отворила дверь и вошла в дом – никого нет. Бросается ей в глаза кадушка, а в ней полнехонько крови, смотрит на печку – там повешены голова и руки человеческие, заглядывает в подпол и видит там брюшину и кишки; осматривает в печке и замечает: там жарятся в плошке женские титьки.

Вдруг входит крестный, девушка обращается к нему: «Здравствуй, божатушко». – «Здорово, крестница». Девушка доверчиво обращается к нему: «А я без тебя всё высмотрела в доме». – «Ну и ладно», – говорит старик. – «А для чего это у тебя, божатушко, нога у двери?» Он отвечает: «Это у меня золотой замочек». – «А кадушка с кровью?» – «Это у меня квасок». – «А голова и руки на печке?» – «Это у меня вялится говядина». – «А зачем брюшина в подполе?» – «Это солонина к лету». – «А титьки в печке зачем?» – «Это любимое моё жаркое на сегодняшний обед – не хочешь ли и ты поесть?» Она согласилась.
Он вынул из печки жаркое и стали есть – она осторожно, а он с жадностью начал хватать. Окончив титьки, он бросился на свою крестницу и начал глодать у неё груди, а потом съел её всю живьем, не выходя из-за стола.
Сказка из сборника А. М. Смирнова (Смирнов 1917 1, 295–296), записана в Череповецком уезде Новгородской губернии, относится к сюжетному типу № 333B «Людоедка» по СУС. Текст дан с незначительными правками, облегчающими восприятие.
Сюжет напоминает эпизод знаменитой сказки из сборника А. Н. Афанасьева «Василиса Прекрасная» (Афанасьев 1, 159–165, сюжетный тип № 480 B* «Мачеха и падчерица»). Встреченный девушкой обоз («лошади белые, телеги, кладь и извозчики – всё белое») аналогичен всадникам, которых встречает Василиса; леший-людоед напоминает Ягу. Однако финал сказки иной: девушка становится жертвой людоеда. Причиной трагичной развязки, очевидно, служит неправильное поведение девушки, в первую очередь – вопросы, которые она задает (ср. реплику Яги из сказки про Василису: «Хорошо (...) что ты спрашиваешь только о том, что видала за двором, а не во дворе! Я не люблю, чтоб у меня сор из избы выносили, и слишком любопытных ем!» (Афанасьев 1, 163). Любопытство, также как бравада, хвастовство и самонадеянность – «фактор риска» при общении человека с демоническими существами и «иным миром», взаимодействие с которым должно быть ритуально оформленным и строго «дозированным».
Появление в сказке персонажа актуальной мифологии, лешего – нетипичная черта, которая, впрочем, иногда встречается в русском фольклоре (см. комм. к сказке «Похищенный перстень» из раздела «Сказки о чертях»). В разных сюжетах лешим («лесовым», «мужиком-лешим») называется чудесный помощник (Афанасьев 1, 205–209, сюжетный тип № 502 «Медный лоб» по СУС), персонаж, который учит героя колдовству (Смирнов 1917 1, 292–294; сюжетный тип № 325 «Хитрая наука» по СУС, см. сказку «Хитрая наука» из раздела «Сказки о ведьмах и колдунах» настоящего сборника), испытывает и награждает девушку в лесной избушке (Афанасьев 1, 145; сюжетный тип № 480 «Мачеха и падчерица» по СУС).
Представление о том, что мифологический персонаж (леший, смерть, ангел) может стать крестным человеческого ребенка и, соответственно, кумом его родителей, отражено как в сказках (Зеленин 1991, 312–317; Смирнов 1917 2, 767; сюжетный тип «Смерть кума», № 332 по СУС) так и в мифологических рассказах (Балашов 1970, 71–72; ук. Айвазян, Якимовой АI 18 «Леший-кум»: леший качает ребенка, забытого родителями, мать называет его кумом, он откликается). Использование терминов родства для именования нечистой силы («батюшкой» может называться домовой (Черепанова 1996, 39), «матушкой» – домашний дух женского пола (там же, 26), «дедушкой» – водяной (Власова 2018, 151), «бабушкой» – банница, обдериха (Черепанова 1996, 149), «дядей», «дядюшкой» – леший (Левкиевская 2004, 104–105), «кумушкой» – персонифицированная болезнь, лихорадка (Виноградов 2009) и т. п.) по-видимому отражает общую мифологическую идею о том, что люди и демоны до некоторой степени образуют единый социум.
В русском фольклоре встречаются только единичные упоминания о людоедстве лешего (напр. Колчин 1899, 21–22), для актуальной мифологии в целом этот мотив не типичен: «крещеного [тела] леший не ест» (Верюжский 1864, 86).
Мать-людоедка
Жила баба, у бабы была дочка. Дочку выдала замуж. Дочка не была у матери год и два; на третий идет в гости к матери. Навстречу бежит заяц: «Молодуха, молодуха, куда ты идешь?» – спрашивал заяц. Она отвечает: «К матери в гости». Заяц говорит: «Не ходи, молодуха, матка – злая баба: тебя съест». А она ему сказала: «У-ту, заяц косой, не лги», – и пошла дальше.
Попадается лисица, также спрашивает, а молодуха отвечает: «У-ту, лжешь, лисица, длинный хвост!»
Попадается ей волк, и волк также спрашивает, а молодуха отвечает: «У-ту, волк, опаленный бок!»
Дальше пошла; попадается медведь, и тот также спрашивает, а молодуха говорит ему: «У-ту, лжешь!»
Пришла к матери на улицу, по улице костры, в кострах – кости человеческие лежат, по тыну головы человеческие торчат. Она и думает: «Назад не уйти теперь».
Пришла на крылечко – потроха человеческие валяются, вошла в сени – два бочонка с кровью стоят. Поглядела в дверь – матка ест человеченка.
Она испугалась и вошла в избу. Матка сказала: «Ну, здравствуй, дочушка, что долго в гости ко мне не ходишь?» Она сказала: «Матушка, я тебя боюсь». – «Чего ж ты, доченька, боишься?» – «Да вот, матушка, у тебя костры, всё кости человеческие». – «У-ту, доченька, это у меня дрова дубовые». – «Да вот, матушка, на тыну всё головы человеческие». – «У-ту, дочушка, это столбы тесаные». – «А на крыльце всё потроха человеческие валяются». – «У-ту, дочушка, это у меня нитки белятся, матушка!» – «А в сенях два бочонка с кровью стоят». – «У-ту, доченька, это один с квасом, а второй с пивом». – «А я поглядела в дверь – ты человеченку ешь!» Матка сказала: «Я и тебя съем».
Сказка из сборника А. М. Смирнова (Смирнов 1917 1, 343–344), записана в Островском уезде Псковской губернии, относится к сюжетному типу № 333B «Людоедка» по СУС. Текст дан с незначительными правками, облегчающими восприятие.
Сюжет напоминает предыдущую сказку, и в то же время содержит ряд любопытных деталей: по дороге героиня встречает животных, которые вступают с ней в диалог, в роли людоедки выступает не демоническое существо (леший, Яга), а мать девушки, которую она не видела с тех пор, как вышла замуж (таким образом, путь к гибели оказывается одновременно возвращением в родной дом).
Две доманушки
Жила одна доманушка – людей ела. А другая доманушка была умная. И стала умная доманушка именинница, стала ей годовщина. Она и пошла в гости к другой, своей подруге. Шла-шла – стоит белый конь, белый воз, белый человек – всё бело. Шла-шла – стоит красный конь, красный воз, красный человек. Опять шла-шла – стоит черный конь, черный воз, черный человек.
Приходит она к злой доманушке, на крыльце лежит рука, на последней ступке – нога, а на верхнем столбе коса (от человека – волосы), а на колидоре кишки висят, а в поклете – всё кровь одна, а в шкафу – всё одны головы. А зашла в избу, так на божнице-то – глаза.
Доманушка доманушку стала чаем поить, а доманушка у доманушки спрашивала:
– А что же, доманушка, я шла-шла – стоит белый человек, стоит белый конь, стоит белый воз?
– Это мой светлой денек.
– А что же, доманушка, я шла-шла – стоит красный целовек, стоит красный конь, стоит красный воз?
– А то моё красно солнышко.
– А что же, доманушка, я шла-шла – стоит черный человек, стоит черный конь, стоит черный воз?
– А то моя темна ноченька.
– А что же, доманушка, я шла-шла – на улице лежит нога.
– А то моя овечка.
– А что же, доманушка, на ступке лежит рука?
– А то мои грабельки.
– А что же, доманушка, я шла-шла – лежит коса?
– А то моя метелка.
– А что же, доманушка, я шла-шла, в колидоре-то кишки висят?
– А то мои тонки ниточки.
– А что же, доманушка, я в поклеть взошла, а там кровь одна?

– А то моё пивко.
– А что же, доманушка, в шкапах одны головы?
– А это мои коврижки.
– А что же, доманушка, на божнице глаза одни?
– А то мои иконки. Ну, доманушка, садись поешь, я пойду схожу за молоком в подпол.
А сама ушла зубы точит. А котик сидит на лавке, да:
– Доманушка, убегай, она хочет тебя съесть.
Она на коврижку ту плюнула, слюнку-то, да сама и убежала.
А из подполья-то:
– Ешь, ешь, доманушка.
А слюнка отвечает:
– Ем, ем, доманушка.
Она вышла из подполья-то, а доманушки след-то простыл. Котика розгами отхлестала и поехала в ступе догонять доманушку. Доманушка залезла на крышу и ту подразниват, а доманушка ступу постегивает, а ступа не идет. Вот и вся сказка. Не может её доманушка достать, раз ступу стегает, а ступа не идет.
Сказка из сборника И. В. Карнауховой (Карнаухова 2009, 198–200), записана в Пинежском районе Архангельской области, относится к сюжетному типу № 333B «Людоедка» по СУС. Текст дан с незначительными правками.
Доманушка – в комментарии к сказке И. В. Карнаухова указывает, что доманушки – «жены домовых» (Карнаухова 2009, 478), в прилагающемся к сборнику словаре определяет слово как «домовой дух в женском образе» (там же, 530). Однако никакие детали сказки не указывают на то, что её главные героини – домашние духи, в народных рассказах о домовых подобные сюжеты также не встречаются. Вместе с тем, у слова «доманушка» можно предполагать и другие значения: ср. рус. диал. доманя – «девушка, не желающая уже выходить замуж»; домаха – «хорошая хозяйка, домоседка, старая дева»; домашка – «засидевшаяся дома девка» (СРНГ 8, 116–117).
Чтобы спастись, доманушка пользуется советом кота, оставляет вместо себя говорящие «слюнки», которые вводят людоедку в заблуждение. Такого рода подмены встречаются и в других сказках, как правило, осуществляются женским персонажем, часто связаны с сюжетной ситуацией «чудесного бегства» (тип № 313 по СУС). Помимо говорящих слюнок в схожих обстоятельствах за героев может отвечать кот Яги, которого девушка предварительно угостила ветчиной (Афанасьев 1, 156–157), или волшебные куколки, расставленные по углам опустевшего дома (там же, 207). В разных сюжетах кот может выступать как подручный людоеда, приводящих к нему новых жертв (например, в сказке «Кошечка – золотые сережечки» из настоящего сборника) или как помощник главного героя, помогающий ему избежать гибели (там же, 156–157).
Варушка и Аннушка
Были-жили две подружки Варушка да Анюшка, жили в деревне. Варушка уехала в лес, ей на хутор видно захотелось на жительство. Анюшка поскучала о Варушке о подружке и сдумала итти в гости, вот и пошла.
Шла-пошла, попадат мужик: конь красный, воз красный и мужик красный.
– Куда, Анюшка, пошла?
– К Варушке в гости.
– Не ходи к Варушке в гости – Варушка съест.
Она и говорит:
– Нет, мы всё ходим да гостимся, и друг дружки не едим.
Вот шла-подошла, попадат встрету мужик: конь белый, воз белый и мужик белый.
– Куда, Анюшка, пошла?
– К Варушке в гости.
– Не ходи к Варушке в гости – Варушка съест.
– Нет, мы всё гостимся – друг дружки не едим.
Шла-подошла, попадат мужик встрету: конь черный, воз черный, мужик черный:
– Куда, Анюшка, пошла?
– К Варушке в гости.
– Не ходи – Варушка съест...
Шла-подошла, пришла к избушке; пришла к лестнице – нога лежит, она ногу присторонила – прошла; в лестницу поднялася – рука лежит, руку присторонила – прошла; в сени зашла – в сенях кишки висят, она кишки отодвинула – в избу зашла. А Варушка сидит – дожидат добычу уж видно...
– Здравствуй, подружка Варушка.
– Здравствуй, Анютка, проходи-садись.
Вот сидела-посидела и сказывает ей:
– Варушка, как я к тебе в гости шла – мужик встрету попался: конь красный, воз красный и мужик красный, сказал: «Не ходи к Варушке в гости – съест»; я ему и говорю: «Всё ходим – друг дружки не едим».
А Варушка:
– Говори и не проговаривайся, это – моё утро.
Она опять сидела-посидела и заговорила:
– Варушка, как я в гости к тебе шла – мужик встрету попался: конь белый, воз белый, мужик белый...
– Говори – не проговаривайся, это – мой день.
Она опять сидела и говорит:
– Варушка, как я в гости к тебе шла – мужик встрету: конь черный, воз черный, мужик черный...
– Говори да не проговаривайся, это – моя ночь.
Она и говорит:
– Варушка, как я в гости к тебе шла, к лестницы-то пришла – нога лежит.
– Говори да не проговаривайся, это моя ки́чига.
Опять сидела-сидела да и говорит:
– На лестницу-то поднялась – рука лежит.
– Тут мои грабли.
Она опять сидела-сидела и говорит:
– Как я к тебе в сени зашла – кишки висят.
– Тут мои нитки.
Потом Варушка и говорит:
– Поди садись поужинать, гостьюшка.
Посадила ей поужинать. Налила супу мясного, ну, вот она стала суп хлебать – ковырнула со дна, а там попала рука; эту руку бросила под лавку, а Варушка и говорит:
– Ручка ты, ручка, где ты?
Ручка-то отвечает:
– Под лавкой.
Варушка руку-то достала да ей в суп и положила: «Ешь», – говорит. Анюшке противно, незаметно вытянула да за пазуху сунула. Варушка опять и говорит:
– Ручка ты, ручка, де ты?
А та:
– В запазухе.
Варушка взяла из запазухи да опять в суп – ей и потчует: «Ешь», – говорит.
Анюшка опять незаметным образом вытащила да за окошко и бросила. Варушка и спрашивает:
– Ручка, ручка, де ты?
– За окошком.
Варушка из-за окошка принесла да в суп спустила, да почествовала гостью...
А гостья не съела – она и гостью съела.
Сказка из сборника Н. И. Рождественской (Рождественская 1941, 129–130), записана в Онежском районе Архангельской области, относится к сюжетному типу № 333B «Людоедка» по СУС. Текст дан с незначительными правками, облегчающими восприятие.
Кичига – деревянное сельскохозяйственное орудие для разравнивания земли и обмолота зерна, по форме напоминающее лопату или мотыгу.
По-видимому, участие героини в людоедской трапезе – одна из причин, что девушка не спасется, но и сама будет съедена (ср. сказку «Леший-людоед» из настоящего раздела). Запрет демонической пищи или пищи мертвецов для живых людей – универсальная мифологическая идея, отраженная во множестве текстов как русского, так и мирового фольклора (см. комментарий к тексту «Жена-колдунья» из раздела «Сказки о ведьмах и колдунах»). Вольно или невольно участвуя в трапезе потусторонних существ, герой утверждает свою причастность «иному миру», рискует быть поглощенным им, утратить возможность вернуться к людям и продолжить человеческое существование.
Одноглазый великан
Жили три брата: один кузнец, другой плотник, третий портной. Жили они, жили – и не знали, что такое нужда. Кто к ним из заказчиков ни придет, все говорят:
– Эх, кабы не нужда, то бы сделал и другое.
Раз братья собрались и говорят:
– Все говорят про нужду, а мы не знаем, что это такое. Пойдем искать нужду.
Взяли денег и отправились. Шли, шли, зашли в лес – встречается им старик.
– Здорово!
– Здорово.
– Куда Бог несет?
– Да вот так и так: все говорят про нужду, а мы никогда её не видали. Не знаешь ли, где найти нужду?
– Знаю. Давайте по рублю с человека – я укажу.
– Возьми хоть больше, только доведи.
Взял деньги и говорит:
– Вот выйдете из лесу, будет тропинка – идите по ней, потом будет развилка: одна влево, другая вправо – вы идите по последней.
Они так и пошли. Выходят на поляну, а там стоит большущий дом. Входят – видят старика здорового, большого, с одним глазом.
– Здорово!
– Здорово. Что за люди?
– Да вот, дедушка, ищем нужду.
– Это я и есть – Нужда. Кто вы такие?
– Мы братья: один портной, другой плотник, третий кузнец.
– Ну, ладно.
Остались братья у Нужды в доме. Как-то вечером приходит Нужда, приносит сукна тонкого-претонкого и говорит:
– Кто из вас портной?
Портной отвечает.
– Вот тебе сукно. Сшей к утру сюртук: не снимая мерки, не примеряя, чтобы был хорош, а то я расправлюсь по-своему.
И ушел. Портной всю ночь шил. Утром приходит Нужда:
– Ну что, готово?
– Готово.
Надел Нужда сюртук – ловко сшит, все бы дивились, только немного спереди морщило.
– А это что?
Портной говорит:
– Это сейчас можно поправить.
Взялся было за ножницы, а Нужда говорит:
– Долго ждать! – и съел портного.
На другой вечер приходит Нужда и говорит:
– Кто из вас плотник?
Плотник отвечает:
– Я.
– Сделай мне за эту ночь шкаф, чтобы он сам из угла в угол ходил и сам открывался и закрывался.
Всю ночь плотник работал и сделал шкаф как надо. На другой день приходит Нужда, а шкаф ему где-то не понравился. Плотник хотел было подправить, а Нужда – и его съел.
На третий день приходит к кузнецу и спрашивает:
– Можешь ли ты сковать мне второй глаз?
– Могу. Только ты сначала врой во дворе два столба и прикуй себя к этим столбам.
Нужда так и сделал. Кузнец растопил олово и говорит Нужде:
– Ты закрой здоровый глаз, чтобы не повредить.
Нужда закрыл. Кузнец вылил олово в здоровый глаз. Нужда как вскочит – столбы из земли вырвал, но кузнеца найти не может. Кузнец ходил, ходил – не может выйти: двор и ворота – всё было волшебное.
Нужда говорит:
– Не уйдешь ты живой!
А у него во дворе были быки. Кузнец прилепился к быку под брюхо, а быка давай толкать да тыкать. Вот размахнулся бык и ударил Нужду. Нужда осердился и говорит быку:
– Смотри, я тебя перекину через забор!
Кузнец опять стал быка толкать – тот снова на Нужду наскочил. Нужда перекинул быка с кузнецом через забор – хвать, а кузнеца и нет. Нужда говорит воротам:
– Держите!
А ворота отвечают:
– Да ты его с быком перекинул.

Нужда бросил за забор золотую цепь да золотой топор. Увидел кузнец диковинки, позавидовал, хотел утащить цепь, но побоялся сразу схватить – сперва приложил один мизинчик, а мизинчик и прирос к цепи. Кузнец видит – дело плохо, вынул ножик, отрезал палец и ушел домой.
С тех пор все кузнецы стали знать нужду, а портные с плотниками – до сих пор не знают.
Сказка из сборника А. М. Смирнова (Смирнов 1917 2, 602–604), записана в Богородицком уезде Тульской губернии, относится к сюжетному типу № 1137 «Ослепленный одноглазый великан» по СУС. Текст дан с незначительными правками, облегчающими восприятие.
Сюжет об одноглазом великане по имени Нужда (Лихо) встречается и как самостоятельное повествование (Афанасьев 2, 431–432) и как элемент в составе сложных сказок (Садовников 1884, 18–22; Ончуков 1908, 396–400). В общих чертах и во многих деталях он напоминает девятую песнь «Одиссеи», где Одиссей ослепляет циклопа Полифема, который перед этим пожрал его спутников, и спасается, привязав себя под живот овцы из его стада. В сказке, записанной в Симбирской губернии, сразу после встречи с «дедушкой Кривым Богатырем» (персонаж, аналогичный великану из рассматриваемой сказки) героя по имени Иван Туртыгин хватает «Заплетай Заплетаич, сорок рук, сорок ног» (Садовников 1884, 21). Способ, которым Иван избавляется от Заплатая Заплетаича, напоминает другой мотив «Одиссеи»: герой кормит чудовище «пьяными ягодами» и оно засыпает (Одиссей, прежде, чем ослепить, поит циклопа вином).
В. Я. Пропп сближает образ великана-людоеда с образом яги: «Русский Полифем живет в лесу, в загоне, за изгородью. Его одноглазость может быть сопоставлена со слепотой яги. Если герой перед бегством заливает ему глаза оловом, то это может быть сопоставлено с девушкой, залепляющей ведьме глаза тестом. Наконец, подобно яге, Полифем – хозяин животных, но в отличие от лесных животных, которыми распоряжается яга, Полифем разводит овец, коров или коз» (Пропп 2009, 71). В отличие от задач яги, задания, которые дает Нужда, не ведут к получению волшебного средства, но оказываются лишь поводом, чтобы пожрать героев (кроме последнего случая, когда кузнецу удается обмануть чудовище). В то же время, предметы, которыми Нужда соблазняет кузнеца, хоть и представляют по своей сути ловушку (ср. сказку «Кошечка – золотые сережечки» из настоящего сборника), внешне напоминают волшебные дары или «диковинки», которыми должен завладеть главный герой в других сюжетах (например «свинку – золотую щетинку», золотогривого коня (Афанасьев 2, 10–15), уточку, которая несет яички – «один день золотое, другой день серебряное», там же, 62–64 и т. п.).
Имя великана соответствует общей тенденции фольклорных текстов придавать конкретный, вещественный облик таким абстрактным категориям как горе (нужда, лихо), счастье, доля, судьба, болезнь, смерть, душа и т. п. (см. комментарий к сказке «Нужда» из раздела «Сказки о судьбе и смерти»). В разных сказках Нужда имеет вид маленькой старушки в лохмотьях (Ончуков 1908, 528), Счастье пашет вместо мужика поле (Афанасьев 2, 437), Горе поет песни, пьянствует в кабаке, внезапно вскакивает мужику на шею (там же, 435). В этот ряд вписывается и уже упомянутый персонаж «Заплетай Заплетаич», «двойник» великана-людоеда из симбирской сказки, который «облапил» героя, так что тот «на себе его долго носил» (Садовников 1884, 21).
Отрубленный палец кузнеца напоминает другие сказочные мотивы (ср. напр. сказку «Леший и три сестры» из раздела «Сказки о чертях»). В. Я. Пропп рассматривает данный мотив как сказочное воплощение ритуального членовредительства, символической смерти («в сказке палец или рука иногда рубится вместо того, чтобы разрубить всего человека»), центральной идеи первобытной инициации. В то же время на месте отрубленного пальца остается рубец как знак пройденного испытания (Пропп 2009, 72).
Строй
Жили старик да старуха. У них было двое маленьких детей: сын Иванушко, а дочь Марьюшка. Они пожили, пожили, да и умерли, а ребят-то одних и оставили, а хлеба-то им оставили мало. Они пожил, пожили, да хлеб-от весь и съели. Что делать? Сидят, да и плачут, потому што есть стало нечего. Ну, Марьюшка-то и говорит Иванушку: «Что же мы станем делать-то? Есть нечего, а есть охота; пойдем-ко в поле погуляем».
Пошли в поле и вышли за поле. Сидят на дорожке, сидят, да и плачут. Она и говорит Иванушку: «Братец, давай-ко я у тебя в головушке вшей поищу». Стала искать и говорит ему: «У Иванушки глазок спи, другой спи! Иванушко, весь усни!» Иванушко и уснул. А тут около их стояв пенек. Она встала на пенек-от, да и говорит: «Пенек выше, лесок ниже; пенек выше, лесок ниже; пенек выше, лесок ниже». Вдруг пенек-от и поднялся, вырос до неба, а небо-то лишь открылось. Ну, она и залезла на небо-то, а там стоит Строй: зубы железные, поварежка в жопе, мутовка в роте, глаза на спине, и около его стоят жернова. Он стоит, да на их мелет; как вернет этими жерновами-то: блин да пирог! калач да пряник! Ну, Марьюшка-то и наклала целый мешок блинов-то, да пирогов, калачей, да пряников. Наклала, да и встала опять на пенек-то с мешком и говорит: «Пенек ниже, лесок выше; пенек ниже, лесок выше; пенек ниже, лесок выше!». Когда она это проговорила, пенек-от лишь опустился на землю.
А Иванушко-то всё спит. «Иванушко, Иванушко, братец! – говорит она, – Вставай-ко! Что я тебе принесла-то». Иванушко разбудился, встал, да как обрадовался, захохотал, перекрестился, да и стал есть. Поели маленько, а всё остальное унесли домой. Ну, опять стали жить. Жили, жили, да опять всё и съели; потом опять нечего стало есть; опять сидят и плачут. «Что же, Марьюшка, – говорит Иванушку-то, – мы станем есть-то? Опять надо идти гулять. Пойдем-ко в поле, опять погуляем», – и пошли.
Пришли в поле, вышли за поле и сели на дорогу. Сидят, да опять и плачут. Она и говорит: «Иванушко, братец, дай-ко я у тебя поищу в головушке»; стала искать и говорить: «У Иванушки глазок спи! Иванушко весь усни!», – а и не сказала, что другой глазок спи, забыла. А пенек-от опять уж около их стоит. Она думала, что Иванушко-то крепко спит, она лишь встала на пенек-то и говорит: «Пенек выше, лесок ниже; пенек выше, лесок ниже; пенек выше, лесок ниже». Иванушко-то лишь услыхав и заревев: «Ой, Марьюшка, сестрица, и я с тобой пойду». «Ну, да, – говорит, – иди и ты уж со мной», – и взяла его с собой. Оба встали на пенек-то; пенек лишь опять поднялся до неба. Ну, небо-то опять открылось, они оба туда и залезли, а там опять стоит Строй, стоит, да и мелет. Иванушко-то и увидев, что такой страшной стоит да мелет, испугался, заревел и говорит Марьюшке-то, сестрице: «Ой, Марьюшка, – говорит, – я боюсь... хы-хы-хы...»
Строй-от и услышал, услышал, да лишь схатил Иванушка-то к себе. Ох, темнехонько, схватил, да и хочет его зарезать. Ну, Марьюшка-то и заревела; а у Строя-то как положено топилась печь. Когда печь-то истопилась, Строй-от и говорит Марьюшке-то: «Девка, – говорит, – садись-ко, давай, на лопату». «Ой, нет, нет! – говорит, – я не умею. Ну-ко, ты укажи мне, как надо садится-то, садись-ко сначала сам». Он взяв, да и сев на лопату-то. «Вот, – говорит, – как надо садится-то». «Да, как, – говорит, – я не знаю; ну-ко, ты, – говорит, – хорошенько усядься да ужмись, чтобы можно было пройти в устье-то печки».
Лишь он сел, да и ноги под себя положил, а сам согнулся, чтобы пройти в печь-то. Марьюшка-то взяла да лишь на лопате-то его торнула в печь; лишь скорее печь ту заслонкой закрыла и приперла крепко-накрепко; а из печи-то на шесток из Строя-то лишь потек жир-сало. Иванушко-то подбежав, да взяв и лизнув пальцем жиру-то. Лишь лизнул – обернулся барашком и заблеял. «Ой, – говорит, – Марьюшка, сестрица, ножи точат, котлы кипят, барашка резать хотят». Строй-от лишь из печки-то выскоцил, да Иванушка-то и зарезал, а Марьюшка-то опять встала на пенек, да на землю и опустилась.
Сказка из архива этнографического бюро князя В. Н. Тенишева (РК V 2, 715–716), записана в Кадниковском уезде Вологодской губернии, относится к сюжетному типу № 327А «Брат и сестра у ведьмы» по СУС. Текст дан с незначительными правками, облегчающими восприятие.
Слово «строй» в русских диалектах имеет по меньшей мере два подходящих по смыслу значения: «хозяин дома» и «калека, урод» (СРНГ 42, 20).
Поиск вшей в голове – обычная бытовая практика крестьян, часто упоминающаяся в народных сказках (персонаж, у которого ищут вшей, как правило засыпает). Этнограф Д. К. Зеленин описывает этот процесс следующим образом: «одна женщина кладет голову на колени другой, сидящей женщине, которая разбирает волосы первой острием железного ножа, чтобы добраться до кожи головы и раздавить там вшей и гнид ногтями. Процесс уничтожения вшей доставляет величайшее блаженство тем, кто этому подвергается (приятное почесывание кожи головы)» (Зеленин 1991 (1), 279).
Чудесная ручная мельница с неба, «жерновки» (жернова) при повороте которых появляется «блин да пирог» встречается также в сказке «Петух и жерновки» (Афанасьев 2, 35–36, сюжетный тип № 715 по СУС). Этот образ соответствует общим сказочно-мифологическим представлениям о «тридевятом царстве», «ином мире» как стране богатства и изобилия, где следует искать то, чего недостает человеку в обычной жизни: «человек переносит в иной мир не только формы своей жизни, но и свои интересы и идеалы» (Пропп 2009, 251).
Оборотничество и гибель одного из детей – нетипичный финал, обычно героям удается спастись, а их антагонист сгорает в печи (Афанасьев 1, 183–184; 169–170; Афанасьев 2, 187–190 и др.). Превращение мальчика в козленка и произносимые им слова («Марьюшка, сестрица, ножи точат, котлы кипят, барашка резать хотят») наиболее характерны для сказок типа «Сестрица Аленушка, братец Иванушка» (Афанасьев 2, 315–317, сюжетный тип № 450 по СУС).
Страшная невеста
Царь кликал клич, кто бы с его дочерью переночевал, того и выдаст в замуж. Иван, крестьянский сын, сильно захотел взять её за себя. Пошел к доброму старичку и поведал ему свои мысли. «Не тужи, Иван, крестьянский сын, твоя будет Марья прекрасная, только потерпи немного, молися Спасу да ложися спати: утро вечера мудренее».
На другой день старичок поставил высокой столб подле кровати Марьи прекрасной и посадил на него Ивана, крестьянского сына, и наказал: когда будет полночь, встанет Марья прекрасная, то ты не бойся, только молитву твори. Так и сделал Иван, крестьянский сын...
В полночь вдруг встала Марья прекрасная, заскакала, залаяла, завизжала и начала грызть столб и до половины перегрызла, пропели петухи и упала... Также случилось и по другую ночь. На третью старичок велел ему смелее, когда подгрызет совсем столб, ухватить за волосы и трижды обернуть вокруг себя и кликнуть его. Так и сделал Иван, крестьянский сын.
Когда Марья прекрасная подгрызла совсем столб, то Иван, крестьянский сын, ободрился, поймал за волосы, обернул трижды вокруг себя и позвал старичка. Он взял топор и начал рассекать Марью прекрасную на части. Иван, крестьянский сын, жалея, стал уговаривать старичка не рубить её. Старичок сказал в ответ: «Увидишь, так не пожалеешь». Потом велел принести огонь и бросил кусочки Марьи прекрасной в оный. Тут поползли из неё всякие гады: змеи, лягушки, ящерицы, мыши и проч. После сего этот старичок взял мертвой воды, сбрызнул – срослося всё тело, сбрызнул живой – и оживил. Встала на ноги и стала прекраснее ещё прежнего, и отдал Ивану, крестьянскому сыну. Царь обрадовался, и не пива варить, не вина курить, честным пирком да за свадебку.
Сказка из сборника А. М. Смирнова (Смирнов 1917 1, 418–419), записана в Слободском уезде Вятской губернии, относится к сюжетному типу № 307 «Девушка встающая из гроба» по СУС. Текст дан с незначительными правками, облегчающими восприятие.
Текст входит в широкую категорию народных рассказов о демонических невестах (любовницах). В разных случаях демонизм девушки должен быть преодолен (классический пример – мифологические рассказы о проклятых, см. текст «Невеста из бани» из раздела «Сказки о чертях» и комментарий к нему) или же является непреодолимым препятствием для союза с человеком (см. тексты «Разорванное дитя» и «Греза» из того же раздела).
Разрубание и сжигание – типичные для волшебной сказки формы преображения персонажа; согласно В. Я. Проппу, эти мотивы восходят к ритуальной смерти и возрождению во время инициации: «разрубание создает нового человека. <...> Огонь также омолаживает, как разрубание» (Пропп 2009, 77).
Мотив ползущих из огня гадов может быть истолкован на разных уровнях. В народных представлениях, сидящая в теле человека лягушка, змея, червяк, мышь и т. п. может быть истолкована как результат порчи, причина болезни, одержимости (бес проникает в тело человека в виде мухи, вызывает припадки (Христофорова 2016, 380–382); змея, «проглоченная» на пашне, вызывает заболевание (Власова 2015, 770) и т. п.). Соответственно, изгнание животных наглядным образом ассоциируется с излечением. В. Я. Пропп считал такое толкование вторичным. Согласно его реконструкции, первоначально якобы вводимая в тело змея обозначала магические способности, которые приобретал человек во время инициации: «Выше мы видели, что при посвящении в тело кандидата вводится змея. Она вводится непосредственно во внутренности. Благо и необходимость такого введения должны были скоро стать непонятными и переосмыслиться: тело разрубается, чтобы из него извлечь змей и гадов, вызывающих болезнь» (Пропп 2009, 77).
Прожорливый сынок
Были старик со старухой, не было детей у их... И вот вышел человек, человек вышел из дурного воздуха и говорит: «Поесть, мама, дай-ко». Хлеб съел; что было сварено картошки – съел; квашню с тестом скушал; в конце концов мать съел.
Пошел по деревни – девка идет, пироги несет. Он и говорит:
– Что ты, девка, думаешь, я тебя съем.
– Да где же тебе съесть – маленький такой.
Он взял – съел. Потом женщина с ведрами идет.
– Что ты, – говорит, – думаешь, я тебя съем.
А она:
– О, какой маленький, далеко тебе меня съесть.
Ну, и съел женщину эту. Потом едет мужик с сеном... Он и мужика съел с лошадью и с сеном...
Вот дошел до избушки, тутотки живет старушка. Зашел, говорит:
– Бабушка, дай мне поесть.
Она ему сколько хлеба было – всё скормила; он потом говорит:
– Да я ещё тебя съем.
А она:
– Ложись с богом спать – дак завтра приготовлю пораньше тебе обед, каши наварю да накормлю тебя.
На то и решился, успокоился – повалился.
Наутро старушка встала, да чугун кипяточка пораньше скипятила, да на пузо ему и вылила. Пузо лопнуло: вот выходит матка; потом девка выходит с пирогами: «Спасибо, бабушка»; потом женщина с ведрами: «Спасибо, бабушка»; мужик с сеном выехал, тоже: «Спасибо, бабушка».
А он мертвый оказался – ошпарен. Освободила всех старуха, и сказка вся.
Сказка из сборника Н. И. Рождественской (Рождественская 1941, 128), записана в Онежском районе Архангельской области, относится к сюжетному типу № 2028 «Глиняный Иванушка (Пыхтелка)» по СУС. Текст дан с незначительными правками, облегчающими восприятие.
Сюжет широко представлен на Русском Севере; по замечанию фольклориста И. В. Карнаухова, представляет собой одну «из самых распространенных сказок Заонежья» (Карнаухова 2009, 447).
Во многих вариантах сказки речь идет о человечке, которого старики лепят из глины: «Жил досюль мужик да баба. У мужика да бабы не было детей. Сделали они глиняного паренька; паренек и стал ходить, хоть и глиняный» (Ончуков 1908, 261). В близкой по сюжету сказке речь идет о Пыхтелке, существе неясного облика и происхождения, которое обитает в подполе (Карнаухова 2009, 106).
Мотив человечка, слепленного из глины, напоминает сказочную переработку библейского образа: «и создал Господь Бог человека из праха земного» (Быт. 2:7). Различные версии и толкования этого библейского отрывка – не редкость в славянском фольклоре. В русских народных легендах Бог создает человека из земли, которую Сатана поднял со дна моря (Белова, Кабакова 2014, 228); Бог и «царь-дракон» (Дьявол?) пытаются создать человека из песка, песок в горсти «царя-дракона» размывает водой, а Бог, удержав песок тремя пальцами (жест, которым крестятся), создает Адама (там же, 229), тело человека лепит из глины Сатана, однако оживляет его Бог (смазывает губы «стату́я» землей, замешанной на собственной слюне) (там же, 229–230); бог творит человека, рисуя его на песке (там же, 233) и т. д.
В то же время рассматриваемый мотив имеет некоторые параллели в мифологии и архаическом фольклоре. Так, согласно вавилонскому мифу, верховный бог Мардук убил чудовище Кингу, смешал его кровь с глиной и из этой массы вылепил первых людей (Когда Вверху 2007, 243) В египетской мифологии бог Хнум вылепил людей на гончарном круге (Фрэзер 1985, 16). Древние греки верили, что людей создал из глины или земли, смешанной с водой, титан Прометей. Согласно Павсанию, оставшийся от его работы кусок материала образовал скалу, от которой до сих пор распространяется сильный запах мяса (Описание Эллады II.3). По сюжету австралийского мифа, тела людей были вылеплены из глины, а волосы сделаны из волокнистой коры эвкалипта. Согласно мифологии маори (Новая Зеландия), бог Тики слепил людей из глины, замешав её на собственной крови (Фрэзер 1985, 17). Ряд примеров такого рода можно было бы продолжать (см. ук. Березкина E1 «Творение человека»).
Обязательная гибель глиняного человека в финале сказки имеет некоторое сходство с сюжетами многочисленных мифов, в которых идет речь о первых попытках божества создать людей из неподходящих, недолговечных материалов: первые люди сделаны из масла и расплываются (Тибет); из воска и тают у огня (Филипины); из снега и разваливается на куски (северные манси); из листьев, листья вянут и первые люди умирают (танана, аборигены Аляски); из глины – размокают во время купания (тараски, мезоамериканские индейцы) и т. д. (см. ук. Березкина Е 1 А «Первые люди из непрочных материалов»).
Указание на то, что людоед «вышел из дурного воздуха» напоминает рассказы о людях (или человекоподобных существах), сделанных из фекалий и нечистот (ук. Ю. Е. Березкина E1 C «Человек из экскрементов»). В разных версиях мифов такого рода существа возвращаются в первоначальное состояние, тают, погибают или (реже) становятся прародителями человечества. Так, в эскимосской сказке волк лепит себе сестру из вороньего помета и выдает её замуж за ворона. Ворон с женой пьют горячий чай и ложатся спать – ночью жена ворона тает (Меновщиков 1988, 30–31). В эвенкийском сказании мифические старик и старуха в начале времен решают создать ребенка. Старуха берет лебяжий помет и начинает качать его, как младенца. Помет становится ребенком, начинает плакать, старуха роняет его и он разбивается. Тогда старуха берет помет гусей, он тоже становится ребенком, вырастает, женится и в конце концов становится прародителем людей (Шатилов 1927, 14).
Важно подчеркнуть, что, не смотря на некоторую «человекоподобность», персонаж рассматриваемой нами сказки – не человек, а чудовище-людоед, которое подлежит уничтожению. Согласно антропологу О. Б. Христофоровой, «в мифах северных народов первых неудачных существ, представляющих для людей опасность, уничтожают боги и культурные герои, либо эти существа сами уходят на окраины обитаемой земли, в леса и горы, где становятся демонами, людоедами или „дикими народами“, столкновение с которыми, как правило, грозит человеку бедой» (Христофорова 2023, 115). В рассматриваемой нами сказке глиняного человека уничтожает старуха, вылив ему на живот чугун кипятка. В других русских сказках людоеда убивает животное (баран, козел, свинья), которое с разбега разбивает глиняное чудовище, освобождая таким образом тех, кто был им пожран: «козел разбежался с горы да и ударил Иванушку рогами прямо в брюхо: рассыпался Иванушка на мелкие кусочки, а из брюха у него вышли мужики с косами, бабы с граблями, Катька с ведрами, дедушка с топорком и бабушка с копылком [мотыгой – В.Р.], – вышли все живы-живехоньки» (Смирнов 1917 1, 162–163).
Сказки о чертях

Кобылячья голова
Жили-были дед да баба. У их были две дочери: одна дедова, а друга бабова. Вот баба и говорит деду:
– Вези свою дочь, куда хоть.
Дед не перечит. Везет свою дочку и видит в лесу хату, а в хате никого нет. Он оставил свою дочку и говорит:
– Ты это здесь посиди, а я схожу в лес за дровами.
А сам-то прицепил к двери березовую ветку. Та стучит на ветру, да стучит, а дочь думает, что батька дрова рубит. А батька давно дома. Вот входит лошадья голова, без ног, без хвоста, и говорит:
– Девчонка, девчонка, отвори мне ворота. Девчонка, девчонка, пересадь с порога на лавку. Девчонка, девчонка, спать уложи.
Она всё ей так и сделала. Та и говорит:
– Полезай мне в правое ухо, а в левое вылазь.
Вот она вылезла, да стала красавица, как царица. Тут к ей и кони приехали и повезли к дедову дому на карете. Вот все так и охнули:
– Была девка, а вышла царица!
Вот она всех одарила, и отца, и бабу, и бабину дочь. Вот баба и говорит:
– Вези туда и мою дочь, где твоя была.
Вот дед и привез её в лесную хату. Опять говорит:
– Я схожу за дровами.
Да опять привязал березовую ветку к двери, она колотится; девка думает: «Отец дрова рубит». Вот едет голова кобылья, без ног, без хвоста:
– Девчонка, девчонка, отвори мне ворота.
– Сама, барыня, отворишь.
– Девчонка, девчонка, пересади через порог, постелю постели да спать уложи.
– Я, – говорит, – и дома не улаживаю и тебе не стану ладить.
– А ты полезай мне в лево ухо, в право вылазь.
А она только вылезла не пышной царевной, а беззубой старухой.
Сказка из сборника И. В. Карнауховой (Карнаухова 2009, 249), записана в Пинежском районе Архангельской области, относится к сюжетному типу № 480 «Мачеха и падчерица» по СУС. Текст дан с незначительными правками, облегчающими восприятие.
В центре сюжета – испытания девушки в лесной избушке, в случае успешного прохождения которых девушка получает награду. Также как в знаменитой народной сказке «Морозко» (относящейся к тому же сюжетному типу), помимо главной героини, которая ведет себя правильно (в точности выполняет указания сверхъестественного персонажа), в сказке действует мачехина дочка, которая демонстрирует неправильное поведение и терпит наказание. В контексте теории В. Я. Проппа о происхождении волшебной сказки, мотив награды и наказания связан с темой брака: только юноша или девушка, успешно прошедшие испытания, могут рассчитывать на выгодный брак (ср. сказку «Золотая головка» из раздела «Сказки об оборотнях» настоящего сборника). Превращение мачехиной дочки в старуху исключает такую возможность. В предельной форме неправильное поведение приводит к гибели персонажа (ср. сказки «Леший-людоед» и «Мать-людоедка» из раздела «Сказки о людоедах»).

Леший и три сестры
Старик ездил по дрова в лес зимой, и вот приходит леший к костру:
– Я тебя убью здесь.
– Не бей, что тебе надо – я то и дам.
– А дай, – говорит, – свою дочку взамуж.
– Даю.
– А чего здесь оставишь в залог?
– А кушак оставлю хоть.
Ну, вот приехал домой:
– Бежи-ко, – говорит, – Манька-девка, за кушаком – у костра оставил.
Прибежала, а леший стоит:
– Куда ты, – говорит, – девка?
– А за кушаком, тата кушак оставил – забыл здесь.
– Не за кушаком, а за меня взамуж...
Привел домой и говорит:
– В ту клеть ходи, в ту клеть ходи, а котора лычком завязана, гавном запечатана – не ходи.
Он ушел, она в две клети сходила и в третью зашла: там котел золота кипит. Тут мышка выскочила: «Девушка-девушка, спичкой, спичкой, красная-красная, спичкой, спичкой». Девка не послушалась, взяла – пальцем в котле помешала и обожглась...
Леший приходит домой:
– Жена, – говорит, – поищи-ка у меня в голове вшей.
Она говорит:
– У меня палец болит.
– Покажи-ка, – говорит. Посмотрел, увидел, что у девки палец обоженный, да в подполье её сборосил.
Ну, и побежал опять к тому же костру, а старик и приехал по дрова. Леший говорит:
– Старик, я тебя убью здесь.
– Что тебе нужно – того и дам, не бей только.
– Дай другую девку взамуж.
– Даю.
– А чего оставишь в залог?
– Дак уж рукавицы оставлю.
Оставил и приехал домой без рукавиц:
– Полька, опять рукавицы забыл у костра, бежи-ко. Старуха забранилася: «Ту отправил куда-то, да и другую теперь отправляешь!»
Пришла вторая дочка к костру, а леший тут у костра:
– Куда, – говорит, – девушка пошла?
– За рукавицами...
– Не за рукавицами, а за меня взамуж.
Вот и увел опять домой. Привел и говорит:
– В ту клеть ходи, в ту клеть ходи, а котора лычком завязана, гавном запечатана – не ходи.
Леший ушел – она того не послушалась, сходила в две, да и в третью сходила – там котел золота кипит. Выскочила мышка: «Девушка-девушка, спичкой, спичкой, красная-красная, спичкой, спичкой». Девка не послушалась, пальцем опять попробывала да палец и обожгла.
Вот приходит леший с работы и говорит:
– Жена, ищи у меня вшей в голове!
Она говорит:
– У меня палец болит.
– Покажи.
Посмотрел, да и ту в подполье бросил.
Опять к тому-то костру побежал, да опять и стоит, дожидается старика.
Вот приехал старик, а леший опять говорит:
– Чего думать – я тебя убью.
– Не бей, что тебе нужно – того и дам.
– Даешь девку взамуж?
– Даю.
– Чего здесь оставишь?
– Ну, шапку оставлю.
Домой приезжает:
– Давай-ко, Олька, девка, бежи за шапкой, у меня шапка у костра оставлена.
Матка бранится: «Двух проводил – последнюю дочь уводит неизвестно куда!»
Вот она пошла к костру, а тут леший стоит:
– Куда ты, девушка, пошла?
– А батюшка, – говорит, – это-то, шапку оставил-забыл.
– Не за шапкой, – говорит, – а за меня взамуж.
Вот привел:
– В эту клеть ходи, в эту клеть ходи, а котора лычком завязана, гавном запечатана, – не ходи.
Леший ушел – в те две сходила и в третью зашла – там котел золота кипит. Опять мышка выскочила: «Девушка-девушка, спичкой, спичкой, красная-красная, спичкой, спичкой».
Та подогадливей, взяла спичкой и помешала-помешала да и не обожглась.
Вот приходит муж с работы. Пришел и говорит:
– Поищи, жена, у меня вшей в голове, много вшей накопил!
Стала она искать, а леший-то уснул. А она в подполье-то высмотрела – а там сестры, она и смекнула, что сделать. Вытащила она сестер из подполья, в избе спрятала. Вот леший проснулся, девка и говорит:
– Муж, я завтра именинница, снеси бате да мамы угощение.
Он говорит:
– Ладно, приготовь.
Вот он ушел опять на работу, она взяла да в сундук положила сестру, да подучила её, что нужно делать, если леший вздумает открыть сундук по дороге. Вернулся леший, взял сундук вроде как с угощением – вот и понес, а она вслед-то и наказывает:
– Ты смотри, сундука не открывай, угощенье не ешь – снеси татке да мамы.
Он бежал-бежал, есть захотел да и говорит:
– Сесть бы на пенек,
Съесть бы пирожок,
Жонино печенье,
Тещино подаренье.
А сестра-то из сундука:
– Нет, не ешь, – снеси бате да мамы.
Услыхал леший, подумал, что это жонка ему говорит – боле не ел. Принес старикам в сени, как брякнул! А сам обратно... Те думают: «Что тако за гром сделался?» Посмотрели – там сундук лежит, в сундуке дочка старшая... Обрадовались отец с матерью, что дочка вернулась.
Леший пришел домой, назавтра уходит на работу опять; ушел – жена-то опять ящик приготовила: сестру-то другую положила опять в ящик. Приходит она и говорит:
– Снеси угощенье бате да мамы.
Он схватил ящик и попер опять.
Шел-шел, есть захотел:
– Сесть бы на пенек,
Съесть бы пирожок,
Жонино печенье,
Тещино подаренье.
А сестра из сундука:
– Не ешь, снеси бате да мамы.
А он думает – ему жена с дома кричит... Опять пошел... Опять бряк ящик в сенях! Свекор вышел со свекровой, а там ящик; открыли – опять дочка...
Вернулся домой – жена и говорит:
– Завтра мамы именины, придешь с работы – снеси ящик; а я полезу трубу от сажи чистить – буду там на крыше стоять.
Тот с работы ящик взял и попер. Видит: как будто жена на крыше, а она обрядила полено – чучело устроила, во своё платье одела, а сама в ящик залезла.
Бежал-бежал да опять:
– Сесть бы на пенек,
Съесть бы пирожок,
Жонино печенье,
Тещино подаренье.
Она из ящика:
– Не ешь, – говорит, – снеси бате да мамы.
А он думает – она с крыши кричит (обманула дурака). Ну, пришел – ящик бросил, те посмотрели – и последняя дочка тут.
Леший домой вернулся, кругом дома ходит и кричит:
– Жена, жена, слезай!
Она ничего не отвечает ему.
На крышу залез, кофту-то за рукав дернул, да ему полено в лоб. Голову разбил, тут и заревел.
Ну, вот и сказка вся.
Сказка из сборника Н. И. Рождественской (Рождественская 1941, 131–133), записана в Онежском районе Архангельской области, относится к сюжетному типу № 311 по СУС «Медведь (леший, чародей, разбойник) и три сестры». Текст дан с незначительными правками, облегчающими восприятие.
Представление о возможности супружества (сексуальной связи) лешего с женщиной отражено не только в сказке, но и актуальной мифологии: «один леший влюбился в бабу, и от любви так измаялся, что не мог делать ничего и женился на ней» (Ефименко 1877, 194), «в деревне мать прокляла дочку: „Леший тя унеси“. И дочка ушла и ушла. И жила с вольним [одно из местных именований лешего – В. Р.] Она много годов жила. Каждый год рожала чертей» (Черепанова 1996, 33). В то же время сходство волшебной сказки и актуальных мифологических представлений не стоит преувеличивать (см. комм. к сказке «Хитрая наука» из раздела «Сказки о ведьмах и колдунах»).
В общем виде и в сказке, и в мифологических рассказах идет речь о нежелательном супружестве с демоническим существом, связь с которым должна быть расторгнута. Согласно теории Е. М. Милетинского, такого рода сказочный персонаж выступает как слишком «далекий» супруг, брак с которым идет вразрез с эндогамными нормами, предписывающими заключать браки внутри определенной группы. Женихи или супруги, находящиеся вне этой «правильной» (человеческой) группы, описываются сказкой как демонические (Кощей, Змей, Чёрт и т. п. – см. комментарий к сказке «На службе у ведьмы» из раздела «Сказки о ведьмах и колдунах»).
Такой взгляд позволяет понять обязательное расторжение брака с демоном в финале сказки, однако не объясняет, зачем вообще этот «неправильный» брак был заключен. Если мы принимаем гипотезу В. Я. Проппа о связи между волшебной сказкой и ритуалами инициации, то в основе этого мотива могут лежать некоторые архаичные обычаи. Они состоят в том, что девушка, которая проходит через испытания, связанные с наступлением половой зрелости, должна быть лишена девственности особым образом. На Маршалловых островах в Океании с этой целью её посещает «высокопоставленный вельможа»; если на конкретном острове не находился человек достаточно высокого ранга, мужчину приглашали с другого острова (Фрэзер 2014, 382). Похожие обряды практиковали австралийские аборигены: «в районе Боула (Квинсленд) вступающую в период половой зрелости девушку подвергают ритуальной дефлорации мужчины, состоящие с нею в определенных родственных отношениях. В соответствии с требованиями обряда после операции они по очереди вступают в половые отношения с ней. <...> После обряда девушке разрешается носить шейное украшение из травы, а также другие украшения, и жить у мужа» (Берндт, Берндт 1981, 131). Согласно другим данным, эту роль выполняют племенные «братья» мужа (там же). Любопытно отметить, что у тех же австралийских аборигенов женские инициации могли сопровождаться удалением на одном из пальцев двух суставов (там же, 132) – ср. мотив обжигания пальца в сказке и также комментарий к сказке «Одноглазый великан» из раздела «Сказки о людоедах».
Пролить свет на смысл подобного рода обрядов могут мифологические представления о «зубастом лоне». В фольклоре разных народов существуют рассказы о женщине, вульва которой усеяна острыми зубами (ук. Березкина F9 А «Зубастое лоно»). В ряде случаев герой должен сначала сломать эти зубы, а уже потом вступить с женщиной в нормальное половое общение. Так, в юкагирском фольклоре известен рассказ о мужчине, который попадает в дом одноглазой женщины, которая хочет, чтобы он стал её мужем. Мужчина сначала слышит скрежет зубов, доносящийся из-под её юбок, а затем обнаруживает, что её влагалище усеяно крупными зубами. Своим ножом он разрезает влагалище и обнаруживает под ним другое, обычной формы. Похожая история известна чукчам: здесь мужчина ломает зубы двумя большими камнями, а затем совокупляется с женщиной (Bogoras 1902, 667–668).
В рассказах идет речь о женщине, с которой невозможно вступить в половое общение из-за исходящей от неё угрозы. По сюжету, эта угроза должна быть преодолена путем трансформации женских половых органов, что делает нормальный сексуальный акт возможным. Можно предполагать, что для преодоления этой смертельной опасности необходима особая сила (наблюдательность, хитрость), носителем которой на уровне ритуала оказывается конкретный человек («вельможа») или группа (согласно некоторым австралийским материалам, племенные «братья» мужа вступают по очереди в связь с девушкой, «прежде чем она окончательно поселится в лагере своего мужа» (Берндт, Берндт 1981, 131). Обобщая наши наблюдения, мы можем обнаружить два связанных между собою архаических мотива: перед вступлением в брак половые органы девушки должны быть переделаны; эта трансформация связана с опасностью, соответственно должна быть осуществлена неким «сильным» персонажем (группой). Первый мотив можно увидеть в архангельском ритуале с участием сватьи (жены тысяцкого, крестного отца жениха), которая выступает в роли аналога невесты: «во время брачной ночи молодых ей [сватье] давали иголку с ниткой и рукавицы, сажали на ступу и крутили на ней, хором припевая песню с мотивом коитуса (жена тысяцкого мелет на ступе, плетет решето и „рукавицы шьет из семи п****щ“), что символизировало „переделывание“ девичьих гениталий в женские („седьма-то п***а да на иголочке“)» (Гура 2012, 176–177). Формой проявления второго мотива можно считать обычай, известный в ряде областей Украины и Белоруссии: если жених оказывался не в состоянии лишить невесту девственности в первую брачную ночь, его заменял старший родственник или свадебный музыкант (там же, 526–527).
Можно предполагать, что сказочным воплощением такого рода «сильного» персонажа, способного подготовить женщину к браку, оказывается иномирное существо: леший, Кощей или Змей.
Похищенный перстень
В некотором царстве, не в нашем государстве, за синими морями, за темными лесами, в богатом городе жил воевода. Долго он был холостой, потом решил жениться. Через несколько времени родился у него сын очень умный, во лбу красное солнце, в затылке луна. От такой радости воевода стал устраивать пир за пиром. В его палатах гремела музыка, пелись военные песни. Однажды на пиру один из гостей взял чашу с вином и сказал:
– Пью за здоровье хозяина, гостей и новорожденного сына. Скажу всю правду. Зацветет ваш сын маковым цветом, заблестит, как солнце, будет сильный, умный и богатый, в богатстве достигнет чести и славы.
Сын воеводы рос не по дням, а по часам. В двенадцать лет он стал ходить с царскими детьми играть во дворец. Кого возьмет за руку – руку оторвет, кого поймает за волосы – голову оторвет. Эти шутки вскоре не понравились царю. Он пишет воеводе: «Отправить сына из пределов царства».
Жаль воеводе было расстаться с сыном, но делать было нечего, надо было подчиниться царскому указу. Сын услышал про всё это, стал ходить по конюшням выбирать себе коня. Сколько он конюшен не обходил, нигде не было подходящего коня. Наконец, в последней конюшне видит он: стоит конь, тремя цепями к столбу привязан. Не ест ни пшеницы, ни корма, не пьет медового пойла. Копыты обиты жемчугом, грива блестит, словно золото. Конь, увидя молодца-богатыря, ударил копытами о землю и произнес человеческим голосом:
– Вот когда нашелся мне хозяин.
Юноша оседлал коня, подъехал к родительскому крыльцу, простился с родителями. Мать на прощанье подарила сыну перстень и сказала:
– Вот тебе, дорогой сын, перстень-талисман, ты его береги, как глаз во лбу. Если случится в дороге несчастье, то сними перстень с пальца и твоё желание исполнится.
Сын надел перстень на палец и уехал. Едет он день, другой, неделю, наконец, приезжает в непроходимый лес, и в этот лес идут три дороги, перед которыми стоит с надписью столб: «Кто поедет направо – сам пропадет. Кто поедет налево – с конем пропадет. Кто поедет прямо – конь пропадет».
Юноша подумал, пустил коня и пошел по правой дороге. В середине леса встретил он ручей. Напившись воды, он лег отдохнуть и задремал. Девушки-русалки сняли у него перстень и унесли на дно старому чорту. Юноша, проснувшись, горько заплакал.
Девушки-русалки кричат ему:
– Отчего, юноша, плачешь, или сон зловещий приснился, или богатырское сердце страдает от неудач?
Юноша вытер слезы и пошел по берегу. Видит: стоит лодка. Переехал на другую сторону ручья и пошел дальше. На пути встретилась хатка на куриных лапках. Он входит в эту хатку, видит – сидит баба-яга, глаза горят, как угли в печи.
Она увидела юношу и говорит ему:
– Я здесь живу два года и людей не видала. Тебе, наверно, жить надоело.
Он ей отвечает:
– Не тебе, старая яга, такие речи молодцу говорить. Ты меня лучше накорми и спать положи.
Яга его накормила, напоила и спать уложила. Юноша спит и бредит о перстне, как у него русалки его унесли. Спал он сутки, другие, третьи. Наконец, бабка решила его пробудить.
Пробудив его, говорит ему:
– Забыл ты, молодец, своё горе и печаль.
Юноша вспомнил и заплакал. Бабка говорит ему:
– Не пригоже молодцу плакать. Я тебе могу помочь. Дам тебе провожатого, ты его во всем слушай.
Баба-яга позвала кота и проводила юношу с ним. Пришли они к тому месту, где спал юноша. Кот говорит, что надо приниматься за работу. И сели они с котом из песку веревки вить. Вдруг старый чорт высылает внучонка. Чертенок выскочил с ручья и спрашивает:
– Что вы тут делаете?
Юноша и говорит:
– Мы здесь веревки вьем, берег с берегом стягивать, вас, чертей, давить.
Чертенок нырнул и рассказал всё деду.
Через несколько времени выскакивает опять чертенок и предлагает юноше бороться, кто кого победит, того и будет верх.
Юноша и говорит:
– Не дело мне с тобой бороться, у меня есть дед – годам и счета нет.
И пошли они с чертенком к старому дубу, где сидел медведь. Юноша и говорит:
– Вот мой дед, борись с ним.
Медведь схватил так чертенка, что у него кости затрещали.
Бесенок выскочил из лап медведя и бегом в реку. Стал говорить деду, что дело плохо. Выходит старый чорт с перстнем и говорит:
– Вот тебе перстень. Твой отец выпросил у царя разрешение, тебе можно воротиться домой.
Юноша стал просить у чорта одну из красавиц. Старый чорт рассердился, ударился о землю и сделался лютым зверем. Кот ударился лбом о землю и сделался львом, и пустились в драку. Лев победил, старый чорт и кричит внукам, чтоб вытащили самую лучшую девицу-красавицу. Юноша взял перстень и красавицу и отправился домой. Дома оженился и сделался богатым и знатным человеком.
Сказка записана в Ленинской районе Курской области, относится к сюжетному типу № 316** «Русалки» по СУС. Текст дан в том виде, в котором был напечатан ранее.
Рассматриваемый сюжет имеет определенное сходство со сказками, относящимися к сюжетному типу № 650А «Иван медвежье ушко». И в том и в другом случае речь идет о необыкновенном герое («кожа медвежье, лицо человечье» (Зеленин 1991, 67), ср. «во лбу красное солнце, в затылке луна» в настоящем тексте), который отличается богатырской силой и представляет опасность для обычных людей («кого возьмет за руку – руку оторвет, кого поймает за волосы – голову оторвет»). Нередко этот герой вступает в противостояние с чертями: грозится высушить озеро, в котором обитают нечистые духи, требует от них «пошлину за три года», затем вступает в соревнование с бесом, из которого выходит победителем, благодаря хитрости (выставляет в качестве соперника вместо себя медведя, зайца и т. п. – см. комм. к сказке «Охотник и черт» из настоящего раздела).
Появление в сюжете кольца-талисмана и русалок – черты, делающие сказку уникальной (в СУС отмечен только один текст, относящийся к этому сюжетному типу). Волшебное кольцо, которое может исполнять желания своего обладателя, вызывать чудесных слуг и т. п. – типичный сказочный образ (характерный пример – сюжетный тип № 560 «Волшебное кольцо» по СУС). Персонажи актуальной мифологии напротив, сравнительно редко встречаются в русских волшебных сказках (см. комм. к сказке «Хитрая наука» из раздела «Сказки о ведьмах и колдунах»).
Гармонист у чертей
Вот нынче беси есть али нет?
Я была маленькая, а брат был старше меня на двадцать лет, так вот он рассказывал. Он был небольшой, с дедушкой ходили. Шли по городу, и старичок встретился нашему дедушку знакомый, а глаз один выбитый, кривой. Ну, а наш брат небольшой был и интересно показалось.
– А что, – говорит, – дедушка, у него глаз кривой?
А дед и говорит:
– А вот отчего глаз кривой. Он был раньше гармонистом, молодой, и вот, – говорит, – все тоже ходили-гуляли, пили с товарищами, а вот один и привязался к нему: «Поедем, – говорит, – с тобой на танцы», – гармониста и зазвал. Он с ними согласился ехать. Ну вот он его привез там, в комнаты, просторы хорошие, к богачам как бы, и всё там танцуют пары за парами. Ну, он сел на стул и стал играть, а эти танцы и пошли. И вот одна барышня его омахнула хвостом – платьем по глазу стегнула. А он как глаз прокуксил, протер – а глазом видит: не люди, а беси с рогамы, с хвостамы, и сидят не в комнате, а на болоте, на кочках. Ну и он как этот глаз закроет, не смотрит тем – и все как народ, танцуют, играют все, а тем больным посмотрит – а беси! И так ему страшно стало, он запросил товарища:
– Отвези ты меня домой назад, – говорит, – что-то мне плохо!
Ну вот, тот сперва поунимал, а потом и согласился. Ну вот он его посадил в повозку, тройка лошадей подпряжена под повозкой, и вот повез. И он, гармонист, захотел посмотреть, на чём везет: – тем-то, больным глазом поглядел, – а не карета, а елка, и он сидит на елке, а вместо лошадей три человека запряжены, грешника, а на елке бес с рогамы, с хвостом, на вершинке, и этих людей нахлястывает, они храпят, бедны. Ну вот, и привез к дому к своему, где назначено. Он-то этим здоровым глазом тоже смотрит, куда его везут. И привез и распростились на тот раз. Потом как пойдет вот на рынок-то, так тем глазом и видит нечистоту ту. Они уж там и тащат, и воруют, а где-ка заденут, прольют, чтобы люди ругались промеж собой.
А он товарища-то и увидел:
– Здравствуй, товарищ!
А тот и ожегся:
– Ты как меня видишь?
Ну, а он с простоты и говорит: «Вот так-то и так-то, я как был у тебя, меня одна дама хлестнула хвостом по глазу, так я с тех пор и вижу вас, вижу всё, что вы проделываете!». Тот как размахнется, стегнет ему по глазу, чтобы не видел, у того и глаз вытек. «Тут в обморок я упал, тут меня подобрали», – он и сказывает старику, дедушку нашему. Ну, тут подобрали, глаз залечили, так и остался кривой. Ну, а дедушко брату-то рассказывал, Григорью, а Григорий после службы мне сказывал, большой уже был, а я в девках была.
Текст из сборника Д. М. Балашова (Балашов 1970, 356–357), записан в Терском районе Мурманской области, условно относится к типу № 677** «Скрипач (гармонист) у чертей (в аду)» по СУС (ср. также ук. Зиновьева B I 48: Человек видит гулянку чертей, мажет их снадобьем брови – видение исчезает).
Рассказы такого рода сочетают в себе христианские представления о посмертном воздаянии за грехи и народные представления об «ином мире». С одной стороны, место, где оказывается герой, прямо именуется адом, осмысляется как некое подземное пространство, где мучаются грешники: жадного богача черти избивают палками и терзают когтями (Афанасьев 3, 141), на попе-ростовщике ездит Сатана, так что ему удилами «до ушей рот разорвало» (Зеленин 1915, 282). В то же время в настоящем тексте музыкант оказывается на болоте, в аналогичном тексте – в лесу на пеньке (Зиновьев 1987, 115), то есть в тех местах, которые ассоциируются с «иным миром» в народной культуре. Большее значение для сюжета имеет не картина адских мучений, а сцена гулянки чертей (образ нечистых духов, которые пируют, пляшут, празднуют свадьбу под водой, на болоте, в лесу, на кладбище, в заброшенном доме, широко представлен в мифологической прозе – см. напр. ук. Зиновьева BI 46), а также приключения человека, оказавшегося в ином мире. История в целом в большей степени ориентирована не на христианскую дидактику (следует вести праведную жизнь, чтобы не угодить в пекло), но на мифологические законы взаимодействия с нечистой силой. В частности образ «двойного зрения» напоминает народные представления о том, что нечистых духов в их истинном обличье могут видеть не все, а только люди, относящиеся к особой категории: колдуны (Корепова 2007, 224), маленькие дети (Зиновьев 1987, 99), находящиеся в особом состоянии (например, заболевший человек видит собственную болезнь в облике «белой женщины» (Власова 2015, 322) или совершившие специальные действия (чтобы увидеть черта, нужно нагнуться и заглянуть в «промежник», щель, образованную раздвинутыми ногами (там же, 408). При этом человек, который видит обычно невидимых нечистых духов, подвергает себя опасности (ср. представления о том, что человек, увидевший воочию домового (там же, 253), русалку (Криничная 2014, 203), лешего (Черепанова 1996, 47) вскоре должен умереть, сюжеты о видениях нечистой силы во время «страшных гаданий», которые заканчиваются трагически (РК V 2, 715) и т. п.).

В разных славянских культурах музыкант, как и всякий мастер своего дела (мельник, пасечник, кузнец, пастух, повитуха и т. п.) воспринимается как полудемонический персонаж. Согласно многочисленным рассказам и поверьям, эти специалисты обладают особыми знаниями, которые сродни колдовской премудрости, достигают успеха в своём деле благодаря союзу с нечистой силой или сталкиваются с чертями «по долгу службы». Из общего ряда специалистов в повествовательном фольклоре могут особо выделяться музыканты и повитухи. Рассказы о тех и других имеют сходство как в общем виде, так и в деталях. Согласно типичному сюжету, потустороннее существо забирает к себе человека, тот в соответствии со своими профессиональными навыками выполняет работу, которую ему поручили, случайно или влекомый любопытством обретает особое, двойное зрение, вернувшись в мир людей обнаруживает свой дар и утрачивает его вместе с собственным глазом (см. текст «Повитуха» из настоящего сборника и комментарий к нему).
Вместе со специфическим статусом музыканта, сама музыка представлена в традиционной культуре как особое явление. С одной стороны, искусство игры может иметь демоническое происхождение (сюжет «гармонист учится у чертей» – Зиновьев 1987, 99; Дранникова, Разумова 2009, 134–135), звуки музыки привлекают нечистых духов, «она открывает нечистой силе дорогу к человеку» (Левкиевская 1999 (1), 307). Вместе с тем, музыка дает особую власть над людьми, животными, демоническими существами, стихиями и самой смертью, в частности, может быть использована как оберег от нечисти и всякого зла. Конкретные проявления этой идеи могут быть обнаружены в разных фольклорных жанрах. В волшебных сказках игра на гуслях уберегает героя от встающей из гроба покойницы (Ончуков 1908, 373); если заиграть в волшебный рожок, появляются чудесные слуги, готовые выполнить любое приказание вызвавшего их человека (Смирнов 1917 2, 816); звуки дудки собирают вместе разбежавшихся зайцев, которых герою поручили пасти (Ончуков 1908, 540). Под звуки чудесной музыки против воли пускается в пляс всякий, кто её заслышит, в том числе свиньи (Афанасьев 2, 86) и овцы (Худяков 1964, 18). Этой власти оказываются подчинены даже неодушевленные предметы: когда герой начинает играть в свисток, «изба пляшет, и стол, и лавки, и посуда – всё пляшет!» (Афанасьев 2, 86). Похожие мотивы могут быть обнаружены и в былинах о Садко: игра героя заставляет плясать морского царя, поднимает бурю (Калугин 1986, 465). Согласно русским поверьям, пастух способен при помощи звуков трубы, рожка или свистка вызвать лешего, чтобы тот помогал ему пасти (Рейли 1989, 191), собрать вместе разбредшихся коров, уберечь животных от злого колдовства, «заиграть пасть» хищным зверям, чтобы тот не трогали стад (Плотникова 1999, 74–79). На Западной Украине считали, что игра на дудке, сделанной из ствола ивы, до которой ни разу не долетал петушиный крик и шум воды, может поднять из могилы покойника (Левкиевская 2004 (1), 324–327) – в то же время в сказках звуки хрустальных гуслей Кащея невевают сон, подобный смерти (Дедушкины прогулки, 18).
Чертова церковь
В Саратовской губернии у одного несчастного священника в одну темную осеннюю ночь в двенадцать часов случилось – и по покоям, и на кухне стук, и гром, и шум. Зашли к нему нечистые духи и просят у его единственную любезную дочерь. Звали дочерь Александрой. И испугался несчастный священник и не знает, что с дьяволами поделать. И попросил у чертей сроку до второй ночи, и припал он Господу Богу усердно со своими молитвами и именно к Николе Чудотворцу. Никола Чудотворец вложил ему счастливую мысль: «Если явятся к тебе дьяволы, дай им задачу, чего они справить не могут».
На вторую ночь и обращаются дьяволы и беспокоят этого священника:
– Дай нам дочерь Александру.
– Если вы к свету можете состроить божественную церковь, тогда я вам дам дочерь.
Выводит их священник на улицу, отводит им такое место и занимаются они за работу. Дело двигается к полуночи, а церковь у них сработана до потолка. Священник испугался, что они задачу выполнят. Взял, послал попадью к соседу и выпросил живого петуха и принял петуха щекотать. К свету ближе петух запел. Священник обрадовался, у них храм не достроен. Так и у них и осталась задача не доделана, а дочь Александра осталась у своих родителей. И крепко священник благодарил Николу Угодника.
Текст из сборника Н. Е. Ончукова (Ончуков 1908, 432–433), записан в Повенецком уезде Олонецкой губернии, относится к сюжетному типу № 810A* «Чертова церковь» по СУС. Текст дан с незначительными правками, облегчающими восприятие.
В общем виде рассказ напоминает былички о чертях-помощниках, которые донимают колдуна – от их приставаний можно временно избавиться, дав им заведомо невыполнимое задание (см. комментарий к тексту «Жизнь колдуньи» из раздела «Сказки о ведьмах и колдунах»). Так в тексте из Ставропольской губернии, мельник-колдун поручает чертям строить ветряную мельницу, однако те не могут завершить постройку, поскольку крылья мельницы сложены крестом: «станут у мельницы вершину класть – у них всё и разлетится» (Садовников 1884, 371).
Нападение чертей на семью священника ничем не мотивировано, что нетипично для мифологических рассказов: обычно вторжение нечистой силы происходит после нарушения того или иного традиционного запрета или же, как было упомянуто выше, является следствием, своего рода «побочным эффектом» связи колдуна с нечистой силой.
Николай Угодник – особо почитаемый святой, в фольклоре часто выступает в роли мудрого советчика или защитника от нечисти (см. текст «Николай Угодник и мертвец» из раздела «Сказки о мертвецах» и комментарий к нему).
Солдат на том свете
Выпил солдат лишнее количество бормотухи и окочурился. Его бы за это в ад, но так как он был по службе исправен, начальства ни в чём не ослушался, с товарищами жил дружно, царю служил верно, за что и в ефрейторы произведен, то его послали в рай. Привели его в рай, а он еле на ногах держится. Мундиришко на нём грязный, пуговицы не чищены, одна нога в сапог, другая разута... Народу набралось много; вот солдат и начал вспоминать, как он на земле жил.
Глядит солдат, кругом его деревья растут, а на них всякие плоды и птицы разные – видимо-невидимо. Одно яблоко сорвет и съест – сладко, другое – ещё слаще. Наелся, сколько утроба приняла, послушал райских птиц да и заснул. Проснулся солдат, и захотелось ему опохмелиться и закусить чего-нибудь солененького. Шарил, шарил в карманах, наконец отыскал пятак. Опохмелиться есть на что, слава Богу; теперь только табачку понюхать – и всё дело будет в шляпе. Хвать, туда-сюда – нет табакерки. Хоть и случалось ему после выпивки не опохмеляться, но уже что касается табаку, то он постоянно водился. Пойти пораздобыться, да кстати про кабачишко узнать... Ни табаку, ни водки в раю нет, а в аду, сказывают, есть. Обрадовался солдат и спрашивает: а где же найти ад? Показали ему дорогу. Прибегает солдат в ад и спрашивает:
– Табак есть?
– Сколько годно, служивый, – говорят черти.
– Вот это отлично! И водка есть?
– Водки сколько угодно.
– Вот это рай, – говорит солдат.

Опохмелился, взял табаку и расхаживает по аду. Ангел два раза уводил солдата обратно, наконец солдат получил разрешение остаться в аду, с тем, чтобы там всех чертей солдатской муштровке обучил. Согласился солдат, только чтобы отказа в табаке и водке не было. И зажил себе с тех пор солдат в аду и больше про землю не вспоминал.
Текст записан в Судогодском уезде Владимирской губернии (Сухов 1898, 158–159), относится к сюжетному типу № 804 B «Соломон (солдат, кузнец) в аду» по СУС. Текст дан с незначительными правками, облегчающими восприятие.
Фольклорный рассказ о солдате, который остался в аду муштровать чертей, является «сниженной» версией народной легенды о царе Соломоне, который принялся строить в аду церковь (Афанасьев 1859, 53). По сюжету последней, Иисус Христос после распятия сошел во ад, чтобы вывести оттуда ветхозаветных праведников, однако мудрого царя Соломона оставил в преисподней, сказав ему при этом: «Сам выйди со своими мудростями!». Соломон свил веревку и принялся измерять ею ад, а на вопрос чертей о том, зачем он это делает, ответил, что собирается возвести в аду монастырь и церковь. Сатана, испугавшись этого намерения, сам выгнал Соломона из ада.
Происхождение фольклорной легенды связано с каноническим текстом Ветхого Завета и с апокрифическими текстами. Представление о Соломоне как мудреце и строителе храма отражено в третьей Книге Царств, в то время как рассказ о сошествии Христа (или Иоанна Крестителя) в ад содержится в апокрифических сочинениях «Слово о сошествии Иоанна Крестителя во ад» и «Слово на Лазарево воскресение», которые входили в русские сборники богослужебных текстов начиная со средних веков. Крестьянам эти тексты могли быть известны благодаря традиции их чтения в церкви, приуроченной к Лазаревой субботе Великого Поста, а также посредством рукописных копий, который имели хождение в крестьянской среде (Кузнецова 2024, 47–48).
Леший на службе у мужика
В одном селе жил крестьянин; он имел хорошее хозяйство, хлеба у его родилось много. Вот он хлеб весь свозит на гумно, ночью сушит в овине, а наутро молотит. Ну, насадил он первые снопы в овин, пришел молотить – вымолочено всё, а ни соломы, ни зерна нет нигде! Вот следующие снопы насадил, приходит утром – тоже всё вымолочено; вот третью – тоже вымолочено; четвертый овин насадил – тоже нет ничего, всё вымолочено: соломы – ничего, зернышка нет нигде – чисто...
Думает: «Кто-то тако у меня молотит».
Поразговаривал со своей со старухой, старуха и говорит:
– Поди-ко – сходи к знахарке, она узнат, кто тако молотит.
Он сходил – она ему сказала:
– У тебя молотит хлеб леший, и я тебе помогу – скажу, как надо сделаться. Вот в двенадцатом часу ночи приходи ты в гумно, сядь к избушке – к дверям, возьми крестик. Леший всю солому будет выносить из избушки на три охапки; когда он третью охапку понесет, то к избушке три снопа из охапки выронит, он наклонится за этими снопами – ты в это время торопись положить крестик ему на шею, он будет твой раб.
Ну, вот старик так и сделал: в двенадцатом часу ночи приходит в гумно, садится к избушке и крестик держит. Сидит он, вдруг в двенадцать часов ночи поднялся великий шум, великий ветер... леший. Ну, и вот, когда пришел – моментально он начал таскать солому, за раз по огромнейшей охапке; первую охапку вынес, вторую охапку вынес, третью охапку понес – у дверей три снопа из охапки выпало, за этими снопами наклонился – наклонил голову, в то время ему старик наложил на шею крестик.
Леший замолился старику:
– Пожалуйста, отпусти, никуды твоё добро не делось, – всё тебе отдам назад; сделай большие дровни, штобы за раз всё схватить, и я помогу – утащу всё к тебе домой. Вот у меня тут всё складено – лесок за овином, в этот лес носил – в яму складывал.
Старик сделал большие дровни; сколько было намолочено, солому, зерно – всё склали на эти дровни, леший запрягся вместо лошади – за раз всё старику привез, старик этот хлеб собрал в амбар, солому – в житницу.
Опять стал просить леший:
– Отпусти меня, пожалуйста, сойми крестик.
Старик говорит:
– Не сойму ещё сейчас, у меня дров нету, – пойдем-ко дрова рубить.
Вот они пошли в лес; леший толстящий дуб – в аршин толщины, в тридцать сажен длины – срубил на два маха, и вот этот дуб он навалил себе на плечо и понес, старик этот сел на конец дуба – леший вместе с дровами и старика несет. Принес этот дуб к дому, старик сошел – дуб он бросил, опять же и говорит:
– Старичок, сойми крестик, спусти меня на волю.
– Нет, не спущу; эти дрова напили мне, да наколи, да в поленницу склади.
Ну, моментально он тут напилил, да наколол, да в поленницу сложил: эдаких три поленницы наклал тут! Опять же у его просит:
– Сойми крестик, спусти меня на волю.
– Нет, – говорит, – погости ещё у меня, поработай недельку: на той неделе свадьба, племянница будет выходить взамуж – со мной на свадьбу пойдем.
– Ну, и что, делать нечего.
Вот свадьбу начали делать – пришли старика звать, он и лешего тянет: «Пойдем со мной». Вот и пошли; пришли – старика усадили на почетное место в угол под образа, а лешего никто не видит. Леший старику и говорит:
– Я это-то у дверей постою – посмотрю на гостей, мне никакого угощенья не надо.
Ну, а вот последние-то блюда когда подавали, вот девка понесла кашу, а друга девка – красива – понесла молоко кислое в чашке, леший взял да эту девку подкрутил – она и упала, молоко пролила. Леший в это время ладонями затяпал, засмеялся во всё горло: забавно ему показалось, что девка упала...
Таким родом хозяева с гостями и узнали, что леший у их на свадьбе. Все свадебные люди остались недовольны на старика, что он привел такого гостя.
Кончилась пирушка – разошлись все, и старик ушел – гостя увел. Пришел домой, тогда леший опять начал проситься:
– Старец, сойми крестик, спусти меня на волю.
Тогда старик отпустил его, ну, и ушел леший в лес опять – больше к старику не приходил, а старик стал жить по-прежнему.
Текст из сборника Н. И. Рождественской (Рождественская 1941, 155–156), записан в Онежском районе Архангельской области, относится к сюжетному типу № 810C* «Леший на службе у мужика» по СУС. Текст дан с незначительными правками, облегчающими восприятие.
В тексте идет речь о финальных этапах сбора урожая, которые осуществлялись осенью: сушке снопов и обмолоте зерна. После того, как урожай собран, снопы грузят на телеги и везут к особой хозяйственной постройке – овину. Овин разделен на две части, верхнюю и нижнюю. В нижней части (подовинье) горит огонь или топится печь, в верхней части параллельно уровню земли установлены специальные шесты (колосники), на которые насаживают снопы. Снопы сохнут в течение нескольких часов (обычно ночью), утром их снимают и обмолачивают – отделяют солому от зерен, ударяя по колосьям специальным орудием, цепом. Обмолот может происходить на току, который представляет собой ровную площадку под навесом или под открытом небом. Помещение для молотьбы, имеющее крышу и стены, представляющее собой сооружение типа сарая, носит название «гумно»; словом «гумно» также может означать комплекс сооружений под одной крышей, включающий овин и собственно помещение для молотьбы, хранения снопов (СРНГ 7, 230; Даль 1, 408; Зеленин 1991 (1), 73–82). Овин и гумно, как и другие хозяйственные постройки – типичное место действия множества страшных рассказов: «в полное сходство с владимирскою русалкою, владимирский же леший „весь замерзший в сосульках“ пришел в овин отогреваться и залил весь огонь» (Зеленин 2021, 317; ср. Власова 2015, 291–298).
Крест – предмет и символ, позволяющий изгнать, одолеть нечистую силу. Набрасывание на шею креста, условное «крещение» – действие, к которому прибегает персонаж-человек, чтобы вернуть в человеческий мир людей, которые оказались во власти нечистых духов (напр. ук. Зиновьева BII 13: Проклятого освобождают от заклятья, надев на него крест: на девушку надевают крест, она остается жить у людей). Применение креста для временного подчинения себе нечистых духов также встречается в фольклорных текстах. Речь может идти как об усмирении беса знаком креста, так и о пленении, заключении, как бы «запечатывании» демона в некотором закрытом пространстве. В одном из рассказов святой случайно осеняет сатану крестным знамением, после чего «Сатана испугался, присмирел; он должен был, по своему закону, три года прослужить святому» (Власова 2015, 441). В другом тексте черт забирается в умывальник; монах не дает ему выбраться, осенив сосуд крестным знамением. Черт умоляет монаха отпустить его, однако тот сначала велит нечистому духу отвести его в Иерусалим к заутрени и обратно (там же, 431). Похожим образом черт оказывается пойман в другом сюжете, напоминающем волшебную сказку. Нечистый дух умоляет героя разбить умывальник и освободить его, однако человек соглашается сделать это не раньше, чем черт принесет ему из ада «камык-камень самоцвет», который он должен доставить царю, чтобы жениться на его дочери (Железнов 1910, 418–419). Источник фольклорного сюжета о «заключенном бесе» – еврейские талмудические сказания о царе Соломоне (Дурново 1905, 54–152). Вероятно, то же происхождение имеют и знаменитые восточные сказки о джинне, заключенном в лампу или кувшин.
В целом сюжеты о духе, который служит человеку, довольно разнообразны (ук. Айвазян, Якимовой А I 14 «Леший служит человеку»). Такого рода служба может осуществляться не только по принуждению, но и в благодарность за оказанную услугу по принципу «ты – мне, я – тебе». И тот, и другой принципы общения с духами весьма архаичны, широко представлены в различных мифо-ритуальных системах (ср. напр. мотивы «кормления» или «усмирения» духов в культурах шаманского типа).
Загадки
Однажды на Рождество пошли девки гадать. Пустой дом тут в деревне был, – так вот туда они и забрались. Парни проведали это да и забились на полати заранее ещё, попугать девок хотели. Вот ладно. Взошли девки в избу, а тут из подполу бес и вылезает. Загадал им загадку: «Что, – говорит, – за три косы да что за три дуги?» Девки спужались – страсть. Парни тут и шепнули им: «Вы не бойтесь, мы отгадаем». Вот и говорят бесу: «А и три косы, – говорят, – коса – у девки, да коса, что косят, да коса – у петуха шпору так называют; а и три дуги: дуга запрягательная, да дуга – радуга, да дуга – бровь у красной девушки». Чёрт видит: отгадали. «Бегите, – бает, – скорее-скорее, не то худо будет». Они сейчас удирать. Только у одной девки сарафан спал; так тут в избе и остался, в одной рубашке домой прибежала. Посмотрели тут на другой день, а сарафан весь по клочьям так и разбросан по всей избе.
Текст из сборника А. М. Смирнова (Смирнов 1917 1, 393), записан в Орловском уезде Вятской губернии, относится к сюжетному типу № 812 «Запроданный спасается» по СУС (см. также ук. Айвазян, Якимовой B I 40 Под рождество в пустом доме бес загадывает девкам загадки). Текст дан с незначительными правками, облегчающими восприятие.
Загадывание загадок известно в разных славянских культурах и как обрядовая практика, и как мотив повествовательного фольклора. Как ритуал «загадывание загадок нередко носило характер состязания, турнира или испытания: загадки адресовались какому-то определенному лицу, и никто другой не смел за него отвечать. За неумение отгадать загадку предусматривались разного рода наказания, в характере которых проступают следы древних инициационных ритуалов» (Седакова, Толстая 1999, 234).
Известно, что загадывание загадок являлось составной частью русского свадебного обряда, при этом загадывала всегда сторона невесты. Жених, который не мог дать ответ, не мог занять место возле невесты на пиру или не допускался к ней в первую брачную ночь и вынужден был платить штраф (там же, 234–235) То обстоятельство, что черт загадывает загадки гадающим девушкам, имеет определенную параллель в болгарской культуре и также связано с темой брака: «в болгарской традиции загадыванием загадок сопровождается также ритуал девичьих гаданий с колечком ладуване, совершаемый под Новый год, накануне Ивана Купалы или в другой праздник: в форме загадок девушкам объявляется предсказание судьбы, например: „Половин блюдо на стена виси“ (обычная отгадка: „ухо“) в данной ситуации означает, что к девушке посватается вдовец» (там же, 235).
В. Я. Пропп относил сказочные «задачи на отгадывание» к категории «трудных задач» (Пропп 2021, 116). Следует отметить, что «трудные задачи» в сказке, даже если они не являются загадками в строгом смысле, могут иметь с ними что-то общее. Так, и в том и в другом случае может использоваться прием парадокса: ср. напр. загадки типа «ходит без ног, держит без рук; кто идет, тот за ворот берет» – дверь (Садовников 1875, 9), «заплачу заплатку без иглы, без нитки» – замазка щели (там же, 4), «сама гола, а рубашка внутри» – свеча (там же, 24) и сказочную задачу, которую решает героиня-девушка (с точки зрения структуры сюжета отличающиеся от тех, что решает герой-мужчина): явиться к царскому двору ни голой ни одетой, ни верхом ни пешком, ни с подарком ни без подарка (Елеонская 1994, 84).
«Трудные задачи» в целом рассматривались Проппом к предбрачные испытания (их обычно ставит перед героем его будущая супруга или тесть), «которые он может выполнить, только если прошел весь путь, канонический для героя <...> что он или побывал в ином мире <...> или обладает природой мертвеца» (Пропп 2009, 288). И то, и другое условие автор связывал с первобытными ритуалами инициации, прохождение которой в древности являлось обязательным условием вступления в брак.
Примечательная деталь рассказа – парни заранее прячутся в избе, чтобы «попугать девок». По-видимому, имеется в виду, что первоначально парни хотели сами изобразить нечистых духов, которые являются во время гадания. Вероятно, этот мотив отражает реальную практику деревенской молодежи: «вместо нечистого духа, в овин и в баню забираются ребята и проделывают над гадальщицами непристойные, а иногда и прямо жестокие шутки» (Максимов 2022, 303), ср. также именование нечистых духов, являющихся во время гаданий, и ряженых одним и тем же словом «чуликун», «шуликун» и т. п. (Иванова 1995, 29; Черепанова 1996, 153).
Портрет черта
Жил-был барин один, а у него был крепостной человек – живописец. Строгий был этот барин, спуску никому не давал. Муку мученическую терпел от него крепостной: ни днем, ни ночью покоя ему не было – всё рисуй да рисуй, а барин себе в карман деньги кладет. Одним словом – жидомор.
Вот раз призывает он раба своего и говорит ему:
– Нарисуй, – говорит, – мне черта, да чтобы верно было, точь-в-точь чтобы!
– Да как же я нарисую, ваше благородие, коли я не видал его никогда?
– А уж это, – говорит, – дело твоё. Рисуй, как знаешь. Только чтобы было непременно, а то смотри – повешу, – говорит.
Видит раб – смерть приходит. Что тут делать? А нарисовать не умеет. Тогда ещё на иконах этих чертей не было, православные не знали, как рисовать его. Стал он Бога молить, чтобы Бог ему помог. Помолился крепко-накрепко, потом лег и заснул.
Вдруг слышит чей-то голос:
– Раб, встань, пойди в баню – там увидишь черта и портрет с него нарисуешь.
Встал он и пошел в баню. Сел за стол, бумагу взял – вот как ты тепереча, сидит, дожидается. Вдруг слышит – в предбаннике стук, вой поднялся. Он так и обмер. А тут кто-то крикнул, говорит:
– Раб Божий, не убойся!
Из-за двери выставилась рука по самое плечо – мохнатая, толстая такая... У-у! Раб дрожит, а сам водит-водит по бумаге – ну и нарисовал. Тут опять:
– Раб Божий, не устрашись!
Нога из-за двери выставилась. Он сейчас и её срисовал.
– Раб Божий, не умри!
И вся рожа высунулась. Он сейчас всё и нарисовал.
Только идет он из бани, а ему голос и слышится, говорит:
– Раб Божий, ты не гляди на картину, а сверни её да барину отнеси. Да смотри, у него там недолго оставайся, а сейчас как отдашь – вон выходи, а то худо будет.
Ладно. Пришел он, отдал барину, а сам сразу поскорее и вон, за двери. Только вот обедать пора, а барин всё не идет – сидит там у себя. Что за чудо? Ждали-ждали, пошли туда – ан хвать! Он мертв лежит, а перед ним – картина.
Текст из сборника А. М. Смирнова (Смирнов 1917 1, 407–408), записан в Орловском уезде Вятской губернии, относится к сюжетному типу № 819* «Портрет черта» по СУС. Текст дан с незначительными правками, облегчающими восприятие.
Изображения мифологических персонажей в целом не характерны для народного искусства (НДП 4, 478–479), известные исключения (лубок, домовая резьба, изразец) несут на себе выраженный отпечаток внешних по отношению к традиционной культуре влияний (в первую очередь христианской иконографии, воспроизводящей византийские образцы, в меньшей степени – западноевропейского искусства). Попытки связать некоторые археологические находки, напоминающие «идолов» или «божков», с персонажами актуальной демонологии русских крестьян XIX–XX веков (Рыбаков 1987, 498–500) выглядят недостаточно обоснованными. Эти особенности традиционной культуры отражены в настоящем тексте: идея изобразить черта принадлежит барину, художник не знает, как рисовать черта, поскольку не видел икон (ср. ответ на вопрос исследователя об облике черта «А чому вы не во́зьмете икону, там, у Москве, и не побачыте?» (НДП 4, 463), затея в целом представлена как нечестивое и опасное дело.

Греза
Жил мужик да играл с барышней, и так любил свою девушку, что страшно. А замуж ю за него не выдавали. А у него только на уме она, да как бы ю замуж взять. И стало у него уж в уме мешаться. Так он о ей думал, что стала она как будто к ему приходить и как будто спать с ним ложиться. Всё это ему так представляется.
И стал он такой худой да бледный. Ночью с ей будто милуется, а днем ей говорит:
– Как ты ушла-то утром от меня, я и не слыхал.
А она серчает:
– Что ты, очумел! Как это ты такие слова говоришь, – меня позоришь. Никогда я к тебе не хаживала.
И до того дело дошло, что она и совсем с им играть не захотела. Прогнала его. А он всё не понимает, да матери и говорит:
– Мамушка, да что это? Игральница-то моя каждую ночь ко мне ходит, и уже, мамонька, дите ждет – а как я её днем встречу, она меня ну ругать, да отказываться, и беремени её не видать.
Ну мать и пошла по ворожеям. Одна ворожея и говорит ей:
– Это он в грезу влюбился, в нечистую силу. Возьми девять пачек иголок, да понатыкивай от порога да ему до кровати, да все иголочки с крестом зааминь. Она как наколется, подаст голос человеческий, тогда и пропадет.
Та и купила девять пачек иголок, да понатыкала от порога до кровати, острым концом вверх. Ночью-то он лежит да поджидает, а мать не спит – слушает. Вдруг, как дверь открылася, вступила та через один порог, да как закричит, ступила второй, да как заплачет, завопит:
– Ах, ты, – говорит, – остудник негодный, я тебя всё одно сгублю!

Да и пропала. А на другой день, вдруг, как вдарило что-то в угол, так угол и расселся. Выбегли, а там робенок лежит раздернут, да весь кровавленный. Это она его об угол и раздернула. Да не настоящий ребенок это, а нечиста сила. Такая это быль была.
Текст из сборника И. В. Карнауховой (Карнаухова 2009, 86), записан в Медвежьегорском районе республики Карелия. Сюжет близок к типу № 485А* «Дикая женщина» по СУС. Текст дан с незначительными правками, облегчающими восприятие.
В общих чертах текст напоминает многочисленные рассказы о сексуальной связи молодого парня с нечистой силой в облике девушки (чертовкой, лешачихой, русалкой – см. текст «Разорванное дитя» из настоящего раздела и комментарий к нему). В то же время рассказ содержит любопытную деталь: чертовка-греза является парню в облике конкретной девушки, в которую он безнадежно влюблен. Данный мотив соответствует мифологическим представлениям о том, что нечистые духи (черти, лешие, домовые и т. п.) могут морочить человека, принимая облик знакомых, родственников.
Согласно распространенным мифологическим представлениям, такие характеристики предмета, как «острый» и «металлический», сообщают ему способность служить оружием или оберегом против нечисти. В этом качестве могут использоваться как растения с шипами, так и железная цепь, медная пуговица, просто кусок железа (напр. ук. Айвазян, Якимовой В I 6 «Черт боится в) чертополоха г) медной (серебряной) пуговицы»). Закономерным образом, острый металлический предмет, объединяющий в себе оба признака (здесь это иголки, в этой роли также могут выступать нож, коса, топор, вилы, серп и т. п.) – классический оберег от нечистой силы в разных славянских традициях (напр. Левкиевская 2002, 91, 99, 207; Рябов 2024, 50, 75, 160, 231, 384).
Охотник и леший
Бывало-живало, жил охотник в деревне. Бы он вдовец, а детей было пятеро. Мал мала меньше, а все есть хотят. Пошел он раз на охоту. Цельный день проходил – ничего не убил. А домой идти нельзя – дети плачут, есть просют. И второй день проходил – ничего не убил. На третий день видит – идет медведиха, с медвежатами. Он ей стрелить хотел. А она просится:
– Отпусти меня, охотничек, деток малых жалко. Он и отпустил её.
Идет дальше. Видит волчиха с волчатами. Вот, думает, хоть эту стрельну. А она просится:
– Отпусти меня, охотничек, деток малых жалко.
Ну и эту отпустил. Идет дальше. Вдруг зайчиха с зайчатами.
Он уж и ружье взял. А она плачится:
– Отпусти меня, охотничек, деток малых жалко.
Ну и её отпустил. И пошел дальше, да и заблудился. Блуждал, блуждал, до болота дошел. Совсем деться некуда. Тут вдруг леший пришел.
– Ты, – говорит, – моё стадо пожалел, а я, – говорит, – тебя пожалею.
Взял его на спину и понес. Несет, несет, аж в зубах свистит.
Стали уж деревни.
– Ну, – леший говорит, – свой дом узнай.
Тот и уцепился за трубу. Да и проснулся на печке, за горшок с кашей держится.
Текст из сборника И. В. Карнауховой (Карнаухова 2009, 265), записан в Пинежском районе Архангельской области. Текст дан с незначительными правками, облегчающими восприятие.
Текст сочетает в себе распространенный сказочный мотив «благодарные животные» с актуальными мифологическими представлениями о лешем. Дикие животные считались собственностью, «стадом» лешего, которым он мог распоряжаться по своей воле. Обилие или исчезновение животных в той или иной местности, массовые миграции зверей (белок, зайцев) могли объясняться тем, что «лесной хозяин» проиграл подчиненных ему животных другому лешему в карты. Мотив благодарности лешего (или его женского аналога – лешачихи) может быть реализован в разных формах: спасенный леший уберегает мужика от смерти, указывает на неверность жены (Добровольский 1891, 643); леший, которого некогда освободил солдат, в мгновенье ока относит его на побывку домой (Смирнов 1917 2, 751–752); мужик помогает вытащить лешего из болота, последний вручает ему рукав своей одежды – такой огромный, что из него выходит несколько кафтанов (Ончуков 1908, 496–497); лешачиха награждает женщину бесконечным рулоном полотна в благодарность за то, что она прикрыла платком её нагих детей (Добровольский 1891, 88–89) – см. также текст «Благодарный леший» из настоящего сборника и комментарий к нему; ук. Айвазян, Якимовой А I 14 а «Леший служит человеку: выносит человека из леса (болота) домой (на дорогу)».
Шаньга
Как-то раз заночевал человек в лесу. Сидит у костра да шаньгу ест. И вдруг слышит и треск, и гром, идет кто-то. Посмотрел это он, а лесовик идет, а перед им, как стадо, и волки, и медведи, и лисы бегут. Так и лоси, и зайцы, и всякое зверье лесное. Как же он испугался – и боже мой, – а тот к нему подходит:
– Что, – говорит, – человек, шаньги дай кусочек.
Дал он ему шаньги половину. Тот давай ломать, да зверям давать, так и шаньга у него не уменьшается. И волки сыты, и медведи сыты, и зайцы сыты. Вот лесной и говорит:
– Ты домой иди, не бойся, если волки тебя встретят, ты им скажи: шаньги моей кушали, а меня не трогайте.
Ну он и пошел, а звери за ним. Тот человек тоже домой пошел – жила у него вся дрожала. А бегут ему навстречу волки, такие страшные – сейчас съедят. А он и скажи:
– Мою шаньгу кушали, а меня не троньте.
Ну они и убежали. Так он и домой пришел. И зверя никакого не боялся.
Текст из сборника И. В. Карнауховой (Карнаухова 2009, 265–266), записан в Пинежском районе Архангельской области. Текст дан с незначительными правками, облегчающими восприятие.
Текст описывает ситуацию обмена дарами и услугами между человеком и демоническим существом. Мифологические представления о возможности такого рода обмена характерны для мифологии Русского Севера (см. предыдущий текст «Охотник и леший» и комментарий к нему; ук. Айвазян, Якимовой А I 27 а «Леший и охотник: леший кормит хлебом стадо волков»). Данный мотив представлен не только в повествовательном фольклоре, но и в ритуальных практиках. Например, считалось, что перед охотой следовало оставить на пеньке понюшку табаку. Если табак через некоторое время исчезал, считалось, что леший принимает подношение, что сулило успех на охоте (Власова 2015, 110).
Шаньга – вид традиционной обычно несладкой выпечки с начинкой из сметаны, каши, картофельного пюре и т. п.
Охотник и черт
Один мужичок ходил на охоту. День весь ходил, ничего не убил. Идет он домой, из леса уж вышел. В своём поле увидел рябчика, думает про себя: «Вот где мне бог подал!» Поднял курок и выстрелил в этого рябчика – а рябчик сидит как ни в чём не бывало. Он другой раз зарядил, другой раз выстрелил – рябчик всё сидит. «Постой, – говорит, – это не спроста!» Глядит: а там будто человечья рука рябчика от пули прикрывает. «А, – говорит, – чертова сила, погоди!»
А у него пуговицы медные были у рубахи. Взял, оторвал, заправил в ружье, поднял курок и выстрелил, руку прострелил и рябчик упал. «Ну, – говорит, – черт теперь уж мешать не будет!»
Мужик ушел домой.
Вот, долго и коротко ли, не ходит мужик в лес год, ни другой, ни третий – всё черта опасается. Потом всё-таки взял ружье и пошел в лес через три года.
Вошел мужик в темный лес, стал думать: «Может, черт забыл обо мне, а может и нет», – и вот какую штуку сочинил. Развел костер, нашел пень березовый, срубил и принес к огню, надел на пень свою одежду и шляпу, опоясал кушаком, а сам отошел сажень десять и сел за куст. Вот черт идет, несет дерево большое на плече – страшное дело! Увидел якобы мужика, что он лежит у огня, тяпнул этой дубиной поперек огня и сам сверху сел. «Ну, – говорит, – теперь я на тебе посижу!»
А в это время мужичок опять зарядил ружье пуговицей, поднял курок и сзаду-то черту в спину как стегнул, он и опрокинулся! «Теперь, – говорит, – охотничек, бояться некого!» Стал он жить и ходит на охоту до сих пор.
Текст из сборника Б. М. и Ю. М. Соколовых (Соколовы 1981, 91), записан в Белозерском уезде Новгородской губернии. Текст дан в литературной обработке, сочетает в себе сказочные и мифологические мотивы (см. ук. Айвазян, Якимовой А I 27 г «Леший и охотник: охотник стреляет в дичь, а попадает в лешего»; эпизод с подменой мужика пнём относится к сюжетному типу № 1115 «Попытка убить топором (ножом): человек кладет на постель (телегу) вместо себя пень, чурку» по СУС).
В сказках разных типов демонические существа (черт, леший, змей, великан) предстают как могучие, но не слишком сообразительные существа. Прямое противостояние с ними невозможно, однако человек одерживает над ними победу при помощи хитрости. Так, в одном из сюжетов, мужик договаривается с лешим, что запряжет его вместо лошади для того, чтобы вспахать поле, а в качестве платы за работу отдаст ему половину урожая репы. При дележе добычи мужик забирает себе съедобную часть, а лешему отдает листья (Зеленин 1915, 169; № 1030 по СУС; в более популярной версии в роли антагониста человека выступает медведь).
В сюжетах, которые можно рассматривать как фольклорный прототип «Сказки о попе и работнике его Балде» А. С. Пушкина, человек вступает в соревнование с чертями и каждый раз побеждает их при помощи хитрости: выставляет соревноваться с чертом в беге вместо себя «меньшого братишку» (зайца), в борьбе – «деда» (медведя), делает вид, что хочет забросить тяжелую палицу, которую на самом деле не может даже оторвать от земли, на тучу (черт пугается, что таким образом палица будет потеряна, и отказывается от соревнования); участвуя в соревновании, кто громче свистнет, ударяет своего противника дубинкой по голове, утверждая, что его свист так силен, что ощущается как удар (Садовников 1884, 141–142; Ончуков 1908, 401–403; Афанасьев 1 335–337 и мн. др.; сюжетные типы № № 1071, 1072, 1063 по СУС). В других сюжетах работник заявляет о своём желании заготавливать дрова наравне со своим могучим хозяином-чертом, черт взваливает на спину целое дерево, работник садится сверху, утверждая, что тоже участвует в переноске (Ончуков 1908, 295; сюжетный тип № 1052 по СУС). Цыган, демонстрируя в соревновании со змеем свою силу, якобы выжимает из камня воду (на самом же деле зажимает в кулаке вместо камня сыр, из которого течет сыворотка) (Карнаухова 2009, 105, сюжетный тип № 1060 по СУС) и т. п.
Такого рода сюжеты, где физической силе противопоставляется уловка, хитрость, как бы образуют «трикстерную», комическую пару к «серьезным» эпическим повествованиям о могучих богатырях – победителях чудовищ. Такого рода «пародийные» пары, вероятно, не являются формой «вырождения» «серьезных» сюжетов, но имеют глубокие мифологические корни (ср. известные многим народам мифы творения, где демиургу или культурному герою сопутствует неумелый и/или злонамеренный подражатель-трикстер, напр. тип B1D «Двое работников» по указателю Березкина: двое персонажей обустраивают мир, один работает плохо, другой хорошо, поэтому отдельные части мироздания (или конкретного острова) имеют различный облик).
Мифологическое представление о том, что леший, черт, ведьма или колдун не могут быть убиты (ранены) обычным способом, но только заряженной в ружье вместо пули медной или серебряной пуговицей, отражено в быличках и поверьях (ук. Айвазян, Якимовой А I 22в: «Лешего можно убить медной пуговицей», В I 6 г: «Черт боится медной (серебрянной) пуговицы»; Богатырев 1916, 60; Колчин 1899, 28; Лавреньтева 2006, 94); ср. также: «Вольный [леший] у ствола руку поставит – порох летит, а дробь ловит. Вольного только медью взять можно» (Черепанова 1996, 51). В общем виде такого рода мотивы соответствуют мифологическим представлениям о том, что некое могучее существо (чудовище, эпический герой, Кощей в русских сказках) имеет единственное уязвимое место и/или может быть поражено только определенным, необычным способом (ср. сюжет из Вятской губернии: солдат убивает спящего лешего, забив ему иглы в пятки, Зеленин 1915, 52).
Повитуха
Старушка до старости дожила, а ни у кого не бабила, роды не принимала значит, всё хотелось ей бабить. Пошла в лес за грибами, увидала лягуху: лежит на дороге лягуха, да така толста! Старуха на лягуху поглядела, да и говорит в шутку:
– Ты как рожать будешь, принесешь, так возьми меня бабить!
Вот бабушка спит, а ночью что-то колотится в двери. Старуха проснулась, спрашивает:
– Кто такой?
– А вот собралась бабить – так я и пришел звать!
Вот она встала, подошла к двери – а там стоит кто-то, темно, не видно. Ну, пошла с им, он и привел старуху в какую-то баню, а там ребенок родился, женщина лежит. А ни таза, ни ковшика нет – как обмыть ребенка-то? Ну, тот кто старуху привел, говорит: «Сейчас притащу», – и скрылся. А женщина, которая родила, говорит старухе:
– Ты ребенка вымой, а сама этой водой не мойся.
Ну, тот вернулся, притащил ведро. Старуха поглядела: ведерко как будто знакомое. Взяла, ушко подогнула. Ну помыла младенца, роженицу – ей одеть нечего. А он опять говорит:
– Сейчас сбегаю принесу.
Сбегал на минуту, принес сарафан. А старуха видит, будто сарафан знакомый, у её невестки такой же. Вот она лоскуточек вырвала из сарафана, заметила. Сама мыться-то не стала, как та женщина велела, только незаметно один правый глаз себе всполоснула.
Вот вышли все из бани, пришли в какой-то дом. Он стал старуху поить-кормить, спать укладывать. А женка ей не велела спать:
– Тут хозяин нечистый, а я-то сама русская, от людей, значит, взята. Если будешь спать, так перекрестись да молитву прочитай.
Старуха повалилась спать и молитву сотворила. Повалилась на перину, а очутилась на лесине, на дереве, на самой вершине, у реки. Ехали мимо рыбаки, она закричала:
– Снимите меня!

Они сняли, спрашивают:
– Откуль взялась?
Она им всё рассказала, потом домой пришла. Глядит: ведерко то самое и есть, ушко чуть погнуто. Сарафан посмотрела – лоскуток вырван.
Ну и так живет дальше, никому ничего больше не рассказывала. Вот раз пришла старуха в магазин покупать кой-чего, а черт-от за прилавком конфеты ворует да печенье. Она продавщице и говорит:
– У тебя там мужчина ворует.
Продавщица говорит:
– Да нет там никого.
А черт услышал тот разговор, да к старухе:
– Ты меня видишь?
– Вижу, – говорит.
– А каким глазом?
– Правым.
Он ей глаз выткнул. И стала старуха крива, одноглаза.
Текст из сборника Д. М. Балашова (Балашов 1970, 72–73), записан в Терском районе Мурманской области. Текст может быть отнесен к сюжетному типу № 677*** «Повитуха попадает к чертям» по СУС (ср. также № № 476* «В доме лягушки» и 476** «Повитуха в подземном мире» по ATU, ук. Айвазян, Якимовой А I 31: «Старуха принимает роды у лешачихи»; В I 10: «Баба принимает роды у жены черта»). Текст дан в литературной обработке.
Сюжет настоящего рассказа связан с особым статусом повитухи в деревенском быту. Повитухой могла стать пожилая женщина с хорошей репутацией, не изменявшая своему мужу, с мягким характером, не участвовавшая ранее в обмывании покойников и обязательно имеющая собственных детей (по народному выражению, «как она бабить [исполнять обязанности повитухи] будет, если сама трудов не пытала?» (Попов 1903, 342). Помимо собственно родовспоможения, повитуха утешала роженицу, мыла ребенка после рождения и могла предвидеть его судьбу, знала заговоры и ритуалы, связанные с родами, магическим образом обеспечивала здоровье, красоту и богатство новорожденного в будущем, вообще выступала в роли главной распорядительницы родильного обряда (в этом плане роль повитухи во время родов можно сравнить с ролью дружки на традиционной крестьянской свадьбе). После родов повитуха могла оставаться с родившей женщиной в течение нескольких дней, на протяжении этого периода она брала на себя часть домашних работ, помогала заботиться о ребенке, ухаживала за родившей женщиной, парила её в бане и «правила», растирала и массировала ей живот (Успенский 1895, 78).
Указание на то, что ведро и сарафан, которые приносит леший, оказываются знакомы старухе, связано с мифологическим представлением, что предметами, оставленными хозяевами без благословения, молитвы, завладевает или пользуется нечистая сила (Власова 2015, 410).
Общий мифологический мотив «особого ви́дения» имеет разные воплощения в русском фольклоре. Считается, что колдуны или другие «знающие» могут видеть демонов, которые им помогают, и по собственной воле показывать их обыкновенным людям. Демонов и мертвецов видят или распознают маленькие дети. Во многих рассказах чертей видят пьяницы или чрезмерно тоскующие по мужьям вдовы. Последнее явление, с одной стороны, может трактоваться как иллюзия или морок (эта оценка наиболее близка к рационализированному понятию «галлюцинация») и в то же время вписывается в народное представление о том, что люди, обладающие особым статусом, нарушающие или не вписывающиеся в принятые нормы поведения, «грешники» и маргиналы, располагаются на границе между человеческим и «иным» миром, с большей легкостью вступают в непосредственный контакт с «иным миром».
В няньках у лешего
В Неноксе жила старуха, звали её Савиха. Пошла она раз за ягодами и заблудилась, села да заплакала. Вдруг откуда ни возьмись мужик:
– Что, бабка, плачешь?
– А заблудилась, дидятко, дом не знаю с которой стороны.
– Пойдем, я выведу на дорогу.
Старуха и пошла вслед за мужиком. Идут, идут, старуха по сторонам смотрит, а про себя думает: «Что это как будто лес только выше и гуще становится?»
Ну, вывел её мужик на опушку, а там дом стоит большой. Старуха и говорит:
– Куды ты меня, дядюшка, увел? Дом-то как будто незнакомый.
– Пойдем, бабка, – мужик отвечает, – отдохнем, а после я тебя домой отведу.
Зашли они в избу, там люлька качается, женщина с ребенком сидит. «На, жонка, – говорит мужик, – я тебе няньку привел!»
Тут поняла старуха, что мужик тот леший, и теперь уж ей так просто домой не вернуться. И стала она у лешего жить, и обжилась, три года прожила и затосковала по дому. А жена у лешего оказалась русская, тоже была когда-то уведена, утащена, и вот она пожалела старуху, и сказала ей, что если та хочет домой вернуться, то не должна лешего хлеба есть, сказать, мол, не могу. Старуха так и сделала, день и другой и третий хлеба не ест. А жена лешего напустила на себя вид, будто недовольна старухой, и принялась бранить мужа: «Какую это ты няньку в дом привел, ни черта не жрет и дитем приглядеть не умеет, неси её отсюдова домой». Ну, леший с женой спорить не стал, взял на плечи старуху да и потащил через лес, по пути весь сарафан в лоскуты изодрал. Притащил, ко старухи двору бросил, а она уж так была избита и оборвана, что и муж её еле-еле признал. После уж она всем рассказала, что у лешего житье хорошо, всякого добра много, да только скучно: дом-то один в лесу стоит, никого нет.
Текст из сборника Н. Е. Ончукова (Ончуков 1908, 504–505), записан в Архангельском уезде Архангельской губернии. Сюжет условно можно отнести к сюжетному типу № 677*** «Повитуха попадает к чертям» по СУС. Текст дан в литературной обработке.
Рассказ в общих чертах напоминает текст «Повитуха» из настоящего раздела, с тем отличием, что здесь старуха оказывается в роли няньки, а не повитухи.
В тексте присутствует мотив пищи лешего, запретной для человека – см. комм. к сказке «Варушка и Аннушка» из раздела «Сказки о людоедах».
Благодарный леший
Однажды вышел водяной на берег драться с лешим. Он одолел лешего и повесил его на дерево. Висит леший на березе, висит, качается.
А тут один крестьянин шел, Кузьмой звать его.
Леший как взмолится ему:
– Освободи, – говорит, – голубчик, из петли; что хочешь – сделаю для тебя.
Кузьме пожалелось, вынул его из петли. Леший ему и говорит:
– Я денег тебе не дам, куда тебе их? Сыт, обут, работаешь хорошо. Я лучше за тебя в солдаты пойду.
А тогда ещё солдатчина была – по многу лет служили. И охотники были – вместо другого можно было служить, за деньги или ещё почему.
Ну, Кузьма говорит:
– Ладно. Да только ты обманешь меня, пожалуй.
– Нет, по что обманывать? Ты мне удружил, и я тебе тоже удружу.
Хлопнули по рукам, кафтанами поменялись. Кузьма домой пошел.
Вот, слышно – царь войско собирает, на войну хочет идти. Леший за Кузьму в ратники пошел, а ему наказывает:
– У меня же, – говорит, – тоже отец с матерью есть. Сходи ты, Кузьма, в деревню ко мне, проведай родников моих. Иди всё вперед и вперед, а как дойдешь до перекрестка – влево сверни и ступай тут задом наперед. Увидишь деревню – девять домов, каменное строение. Ну, и спроси там: «Где, мол, тут найти Ивана Иваныча?»
Это и есть мой отец, тебе сейчас укажут. Как к родителям моим придешь, ты им поклон передай, да скажи ещё, что я на царской службе теперь, через двенадцать лет домой буду.
Попрощался Кузьма с лешим и в путь отправился, только он прямо-то в чертову деревню не пошел, а зашел сперва в кабак. Деньги у него были – он и запировал там, пьет день, другой, шесть дней прошло.
– Нет, – говорит, – теперь будет. Нужно идти куда собирался.

Пошел Кузьма в лес. Шел, шел – видит: перекресток, налево взял, повернулся и задом пошел. Тут деревню увидал – девять домов, всё каменное строение.
Спросил:
– Где, – говорит, – тут Иван Иваныч живет?
Ну, ему, вестимо, указали.
Кузьма в дом вошел, хотел первым делом, как положено, на образа перекреститься – а вместо икон на божнице одни шишки еловые торчат, а за столом впереди сидит сам Иван Иваныч, чертов батька. Кузьма поздоровался и говорит:
– Так и так: сын ваш, черт лесной, за меня охотой в солдаты пошел, а я вам от него поклон принес. Все ли по добру, по здорову живете?
– Ничего, – говорит, – здорово. Садись с нами, гость будешь.
Кузьма сел, обедать начали. Пряниками его, конфетами угощают, водки тоже поднесли.
Что хочешь – пей и ешь. Старик и говорит Кузьме:
– Больно мне здесь скучно без сына-то. Погости ты, Кузьма, у меня.
Кузьма и рад – остался. Прожил шесть дней, стал было домой собираться:
– Пора, – говорит, – и честь знать, не всё в гостях сидеть.
А тут леший и приходит – это сын, значит. Он уж всю службу прошел, теперь от царя отпущен, домой идет. Это уж двенадцать лет минуло, а Кузьма и не ведает, всё ему кажется, что двенадцать дней.
Вот Леший-сын ему и говорит:
– Собирайся, Кузьма, домой пойдем. Жена у тебя там загулялась, за другого замуж хочет выходить. Завтра и девичник будет.
Кузьма закручинился:
– Как, – говорит, – это так? Жена моя за другого выходит? До чего Господь меня, грешного, довел!
Леший и говорит ему:
– Ты, – говорит, – не кручинься. Я тому делу помогу. Жена ни за кого не выйдет – у тебя останется. Поедем со мной.
Тут черт как свистнет – сразу их подняло и понесло ветром по воздуху: выше леса стоячего, ниже облака ходячего. Ехали, ехали – вдруг Кузьма шапку обронит.
– Постой, – говорит, – дядюшка, я шапку обронил – надо поднять.
– Нет уж, – говорит, – теперь некогда подымать: шапка-то твоя далеко осталась – за пятьсот верст позади нас. Да ничего, заедем в Казань – новую купим.
Ну и вправду – заехали, новую купили.
Только приезжают в деревню к Кузьме. Чёрт и посылает его в избу:
– Пойди, – говорит, – один, а мне нельзя – домовой, пожалуй, рассердится.
Кузьма пошел в избу. А в избе сидит впереди жена – с женихом целуется, а девки песни поют.
Только Кузьма и говорит:
– Дайте, – говорит, – напиться, люди добрые.
Дали ему пива.
– Нет, – говорит, – пусть молодка-сударыня, сама невеста поднесет мне.
Пошла к нему невеста сама – всё как водится. Только подходит ближе к нему – видит: а на руке у него перстень обручальный.
– Это, – говорит, – мой перстень.
И мужа узнала сейчас же.
Взяла его за рученьку, подвела к столу:
– Вот, – говорит, – гости дорогие, муж мой, а я ему жена.
Тут и стали вместе жить.
А черт подарил Кузьме сто рублей денег да полведра водки.
Текст из сборника А. М. Смирнова (Смирнов 1917 1, 409–411), записан в Орловском уезде Вятской губернии. Текст дан в литературной обработке.
Рассказ представляет собой очередную фольклорную разработку мотива «благодарный леший» – см. ук. Айвазян, Якимовой АI 13 «Леший награждает человека, прикрывшего в лесу его нагих детей», 14 а-е «Леший служит человеку», 15 «Человек помогает лешему, выручает его из беды», а также тексты «Охотник и леший» и «Шаньга» из настоящего раздела и комментарии к ним.
Текст содержит мотив взаимодействия (конфронтации) локальных духов: леший борется с водяным, водяной побеждает и вешает лешего на дерево; леший не заходит в избу, поскольку его появлением может быть недоволен домовой («суседко, пожалуй, рассердится»). В целом этот мотив нетипичен для русского фольклора, однако может быть обнаружен и в некоторых других текстах: водяной борется с лешим («боровым»), зовет на помощь мужиков, мужики помогают одержать над лешим верх, водяной в качестве благодарности обещает больше не топить людей в этой местности (Иванова 1995, 28); леший, переходя вброд озеро, пинает водяного, за что тот кусает его за ноги (Осокин 1856, 27); леший «промышляет» водяного, чтобы сделать из его плотной кожи сапоги-скороходы (Власова 2015, 181); леший враждует с водяным, «переводит» лес на гору, подальше от озера, в котором живет водяной, озеро, прежде окруженное лесом, остается в степи (там же); жена лешего проваливается под лед, за ногу её хватает водяной, а за голову – леший и тянут в разные стороны, голова отрывается и становится камнем на вершине утеса (там же); леший дерется с озерными чертями за проклятую хозяйкой корову (Зеленин 1915, 11). Помимо водяного и лешего в конфликт могут вступать также банник и подовинник (Власова 2015, 285–286), банник и домовой (дворовой) (там же), обдериха и мертвец-людоед (Карнаухова 2009, 276–277; текст «Кости» из раздела «Сказки о мертвецах» настоящего издания). «Средним звеном» в такого рода конфликтах нередко оказывается человек, которому доступны различные пространства, рассматриваемые как владения того или иного духа. Человек либо встает на сторону того или другого участника конфликта, пользуется покровительством «хозяина», во владениях которого он оказался или исполняет нейтральную роль «связного», передающего новости из одного пространства в другое (соответственно, от одного локального духа другому – см. ук. Березкина М203 «Великий Пан умер»).
Любопытно отметить, что большинство упомянутых фольклорных текстов было зафиксировано на Русском Севере и в Сибири, то есть в областях, где русская мифология и фольклор подвергались значительному влиянию соседей, в первую очередь народов финно-угорской группы. Жесткая локализация «духов-хозяев» (которая создает своего рода «оптимальные условия» для их конфронтации) в большей степени характерна для мифологии финно-угорских народов (например, карелов, коми, манси), чем для восточных славян, проживающих вне упомянутых контактных областей.
Парню кажется, что он провел в гостях у леших только двенадцать дней, однако на самом деле минуло двенадцать лет – широко представленный в сказках и мифах мотив. Например, в русской народной сказке парень оказывается на том свете, в гостях у своего умершего друга. Человек успевает выпить только три чарки вина, однако на земле проходит триста лет (Афанасьев 3, 120), см. также тексты «В гостях у водяного» из настоящего раздела, «Райская птичка» из раздела «Сказки о судьбе и смерти». Таким образом, в потустороннем мире время течет медленнее, практически неподвижно. Мотив отражает более общую мифологическую идею о том, что на иной мир и принадлежащих этому миру существ не распространяются многие законы человеческой реальности, такие как равномерность течения времени в разных точках пространства, стабильность формы и сущности предметов, линейная связь действия и результата, дифференциация объекта и его названия, слова и объекта (действия) и т. п.
Финал бывальщины составляет широко распространенный мотив «Муж на свадьбе жены»: после многолетней отлучки муж неузнанным возвращается домой, где его жена собирается выйти замуж вторично, мнимый незнакомец распознается по особой примете, повторный брак расстраивается (похожую ситуацию мы можем наблюдать, к примеру, в финале «Одиссеи» Гомера).
В гостях у водяного
Один парень купался, да и нырнул. Как нырнул, так и угодил прямо в дверь и очутился в палатах водяного. Тот его у себя задержал, говорит: «Живи здесь!» Ну парню уйти некуда, он и стал у него жить. Водяной его пряниками, сластями кормил.
И заскучал парень, стал проситься домой на побывку. Водяной говорит: «Хорошо, только поцелуй у меня коленку!» Парень, не будь глуп, сообразил, что если он её поцелует, так не вернется назад, начертил ногтем на руке крест да за место коленки-то к нему и приложился. Как только поцеловал, схватил его кто-то за ноги и выбросил из воды прямо к его избе.
Вернулся он домой: жена рада, все в удивлении. Пропадал он три года, а ему за три дня показалось. Он всё рассказал. Позвали попа. Стал поп над ним псалтырь читать, отчитывать его. Только стал отчитывать, приподнялся у избы угол и полетела у парня вся нечисть изо рта. Стал он как ни в чём не бывало. А поцелуй он коленку у водяного, быть бы ему опять под водою.
Текст из сборника Д. Н. Садовникова (Садовников 1875, 228), записан в Симбирске. Текст с незначительными правками, облегчающими восприятие.
Водяной – персонаж восточнославянской мифологии; как правило, вредоносный, основная функция которого – топить людей. Утопленные водяным мужчины и женщины становятся его пленниками, слугами, женами, (ук. Айвазян, Якимовой А II 2а «Водяной: похищает детей и взрослых»); сами уподобляются ему, также начинают затягивать под воду других. Подводное жилище водяного обычно не описывается подробно, может быть похоже на обычный дом или шалаш, упоминается также, что водяной живет в «хрустальных палатах» (напр. Криничная 2014, 224 – образ, более характерный для сказок и эпоса, чем для актуальной мифологии).
Финал истории напоминает поверья, связанные с людьми, одержимыми нечистыми духами. Считается, что нечистый дух незримо или в форме мухи может проникнуть внутрь человеческого тела, расти и передвигаться там, причинять разного рода недомогания (боли, тошноту), заставлять человека совершать странные действия (кричать голосами птиц и зверей, сквернословить во время церковной службы, биться в припадке, говорить «не своим голосом», отказываться от того или иного вида пищи, плясать, убегать в лес и т. п.) Чтобы избавить человека от напасти, прибегали к помощи священника или колдуна. Нечистый дух мог «родиться», покинуть тело через половые органы (если речь идет об одержимой женщине) или выйти вместе с рвотой: «поднялась у ней рвота – черная-черная, и выблевала она червяка черного лохматого с четверть [ок. 18 см] длины и в палец толщины. (...) Это бес-то и сидел в ней и мучил её; а там вышел червяком» (РК III, 498).
Представленное в настоящем тексте сближение «пленения» и «одержимости» видится вполне закономерным: и в том и в другом случае речь идет о продолжительном и тесном контакте с нечистым духом, подчинении воле последнего, приобретении похищенным и проклятым особого, пограничного между людьми и демонами, статуса. В контексте рассматриваемого текста любопытно также отметить связь нечистых духов, вызывающих одержимость, с водой, влагой: они выращиваются колдунами из лягушачьей икры, могут проникнуть внутрь вместе с питьем, поджидают свою жертву у водоемов. «Рожденные», вышедшие наружу демоны могут иметь форму рыбки или лягушки, после извлечения из тела их следует сжечь в печи, а пепел поместить непременно в сухое место (если этого не сделать, нечистый дух снова вернется в тело жертвы – Рябов 2024, 300).
Бочка с золотом
Жил богатый мужик. Однажды осенью, ночью, кто-то постучался у него под окном. Богач подошел к окну и окликнул. Никто не ответил. Богач лег спать, но опять застучало. Богач опять окликнул: опять никого нет. Тогда богач подумал, что его хотят ограбить, снял со стены ружье и зарядил пулей. Когда опять под окном застучало, богач открыл окно и выстрелил, а под окном как захохочет кто-то! Богач обмер и стал было запирать окно, а чья-то лохматая рука держит ставень. Богач было схватил нож, чтобы руку отрезать, да и увидел под окном рожу: глаза оловянные, лицо черное, изрытое оспою и с рыжими волосами.
«Ступай за мной», – сказал черт. Богач, делать нечего, вышел; черт схватил его за левую руку, и они пошли; пришли к реке, черт и говорит: «Ты накопил бочку с золотом, отдай-ко мне её. Я ведь помогал наживать тебе золото. А не отдашь – я тебя в воду брошу».
Богач туда, сюда, делать нечего – согласился, и черт нырнул в воду. На другую ночь черт постучался под окном, богач вынес бочку с золотом, черт взвалил бочку на плечо и понес. Принесли бочку на берег реки, черт спустился в реку, вытащил оттуда железные цепи, обмотал бочку и спустил и её в воду. Потом опять вынырнул, подал мужику горсть золота и сказал: «Это тебе за верность мне, да смотри не болтай»...
А богач пришел домой и запил с горя. Долго он никому ничего не говорил, но однажды взял да проболтался по пьяному делу одному приятелю. Вот однажды пошел он с этим приятелем, а навстречу ему мужик, будто знакомый, и зовет в гости. Мужички согласились и пошли. Шли долго, вдруг приятель зевнул и перекрестился и видит, что он бредет по колена в воде, а бывший богач пошел дальше, всё глубже и глубже, и наконец скрылся под водой. На другой день бывшего богача нашли на берегу реки мертвого, обмотанного цепями, с пустой бочкою на шее. Богача тут же на берегу и похоронили. И вот рассказывают, что в полночь на могиле богача бывает спор о золоте. Богач упрекает черта в том, что после угощения черт обманул его и отпустил домой с пустой бочкой, а золото переложил в другую. Многие пытались достать бочку с золотом из воды, но безуспешно. Один рыбак было вытащил бочку, но черт увидел и утащил рыбака вместе и с лодкой. Часто черта видают на этом месте реки: сидит на камне и расчесывает огромным медным гребнем волосы.
Текст из сборника Н. Е. Ончукова (Ончуков 1908, 498–499), записан в Лодейнопольском уезде Олонецкой губернии. Текст дан с незначительными правками, облегчающими восприятие.
Текст отражает народные представления о спрятанных сокровищах, кладах (см. также рассказ «Неправедные деньги» из раздела «Сказки о судьбе и смерти» и комментарии к нему).
Во многих рассказах о кладах их сторожат нечистые духи, черти или мертвецы, которые могут называть приставниками. Демонические сторожа, с одной стороны, подчиняются тому человеку, который спрятал клад, специально наложил на него злые чары, передал под охрану мертвецов или нечистых духов, чтобы обеспечить его сохранность; с другой стороны, в рассказах о кладах черти выглядят как фактические хозяева сокрытых в земле сокровищ. В настоящем тексте идея «охраны» (подразумевающая службу, подчинение чертей человеку) полностью замена идеей «обладания»: черт выступает как истинный владелец имущества богача, насильно завладевает золотом, выделив человеку лишь малую его часть. Эта особенность обусловлена тем, что герой не колдун, а обыкновенный грешник (такой же, как пьяница или человек, задумавший или уже совершивший самоубийство), который, согласно народным верованиям, подобно колдуну, входит в тесный контакт с нечистой силой, однако, в отличие от последнего, всегда занимает по отношению к ней подчиненную, пассивную позицию. Следует, однако, отметить, что и союз колдуна с нечистой силой практически всегда амбивалентен: с одной стороны, черти подчиняются и служат ему как своему хозяину, с другой – донимают и мучают его, заставляют творить зло, а после смерти завладевают его душой и телом полностью.

Невеста из бани
Святки идут – ворожат же. Ну и вот, один парень, значит, говорит:
– Пойду я в баню, эти камушки вот набирать и нести в прорубь, спускать – тут что-то должно быть.
Эти говорят:
– Ты, – мол, – не пойдешь.
Поспорили они там. Он:
– Почему? – и ночью пошел. Пошел в баню в двенадцать часов ночи.
Заходит в баню... Вот говорят, когда заходишь в баню, протянешь руку, и вот если в мохнатой рукавице возьмет – значит, богатая будет невеста (или там жених), а если просто голой рукой – значит, бедная.
Он, значит, заходит, а его хватает голая рука и говорит:
– Ты, – гыт, – на мне женишься?
Он, значит, боится, напугался: если не женится, значит, что-то с ним будет. Придется, значит, жениться. Он же не знает, не видит, кто, вот рука только. Темно же, ниче не видать, только рука одна держит его:
– Женишься, – говорит, – на мне?
Он говорит:
– Женюсь.
– Ну, раз женишься, завтра вечером приходи. Ты пойди, – гыт, – счас домой, матери скажи, отцу, мол, женюсь я. Не говори, на ком, потому что ты сам не знаешь. Говори, что женюсь. Принесешь, – гыт, – к завтрашнему дню мне одежду полностью, ну, всю женскую одежду мне принесешь.
Напугался. Она его отпустила, всё. Он пришел домой. Молчит, ни с кем не разговаривает, печальный такой, ну, напуганный ещё вдобавок. Приходит, значит, и говорит:
– Тятя, мама, я, – говорит, – женюсь.
– На ком женишься? – Он молчит, ниче не говорит. Ну что он скажет? Сам не знает. А сам-то в мыслях думает: «Вдруг окажется какая-нибудь ведьма, старуха». Ну, всяко же может быть.
Ну вот. Они, значит:
– Ну, женишься – женишься, – переубеждать не стали. Хоть и по старинке, ну, видимо, таки родители попались, не стали его переубеждать. – Женись, ладно.
На другой день с матери попросил:
– Давай мне платье, нижнее белье – всё. – Взял, чтобы, значит, одеть-то полностью. Пришел туда, в баню. Опять в такое же время, ночью. В это же самое время пришел. Она ждет:
– Пришел, – говорит, – принес мне одежду?
– Принес.
Она одевается. Он ещё не видит, как она оделась. Она была совершенно голая. Девушка. Он её ведет, видит очертанья, а лица сам не видит. Когда завел её в избу, она оказалась такой красавицей! Вот писаная красавица.
Она говорит:
– Ты меня ничего не спрашивай. Я, – гыт, – тебе ничего не скажу, откуда взялась в этой бане. Ничего не скажу. Потом, – говорит, – ты с годами всё узнаешь.
Прожили они несколько лет. Ну, детей не было, правда. Вот она начала скучать. Скучает, тоскует – жена-то. Ну, жили очень хорошо, в общем, богато жили. Он, значит, эту девушку, жену-то свою:
– Ну, что, – говорит, – с тобой случилось?
– Мне бы в гости съездить.
– К кому?
– Ну, – гыт, – к знакомым своим, к родственникам.
– Ну, хорошо, – гыт, – я тебя повезу.
Запрягли пару коней, поехали. Едут сутки, двое, трое. Она:
– Езжай, езжай дальше. Вот, – говорит, – ещё одно село будет там. Вот туда мы едем.
Уже темно. На улице ночь. Они подъезжают к селу к этому – и крайнее окошко. Свет горит.
– Вот, – говорит, – заверни, – говорит, – мы здесь переночуем.
Он заворачивает к этому дому, стучится. Оттуда старческий голос, старуха говорит:
– Кто там?
Они:
– Откройте, бабуся, переночевать.
– Зачем вы мне тут со своей переночевкой. Мне и без того... Всю жизнь я тут маюсь. – Ну, открыла дверь, так они вошли. – Дитё, – говорит, – с малых лет не растет. Лежит целыми сутками и ревет. Все силы, – говорит, – уже с им... Измучилась. И не знаю, че делать. А тут ещё вы с гостями со своими.
Ну, она уже дошла до того... бабка, худая! А ребенок всё не растет, всё в зыбке качается и даже ни на минуту рот не закрывает: кричит и кричит и плачет, плачет и плачет, да заревывается ещё. Вот она с ним прямо не знает, че делать. И кормит его, и всё...
Ладно. А эта, жена-то его, и говорит:
– Когда, – гыт, – я была маленькая и лежала вот в этой зыбке, качалась, я заплакала, ись попросила, а ты послала меня к черту: «Пошла, – гыт, – ты к черту».
Ну, она была ещё молодая в те годы.
Вот это мать прокляла её, послала к черту, а черт это услышал, взял её и забрал, эту девочку. Забрал её и ростил до восемнадцати лет, до совершеннолетия. Воспитывал. А вместо её, значит, положил полено. Это полено в ребенка, конечно, превратил. Положил это полено... И черт её ростил до восемнадцати лет. Вырастил и говорит:
– Ну, ты уже совершеннолетняя. Тебя, – гыт, – нужно замуж выдавать.
Он не черт был, а вот этот банник самый. Она в бане росла до восемнадцати лет, но только невидимая была. Когда ей исполнилось восемнадцать лет, он её видимой сделал и говорит:
– Вот если придет, – говорит, – сюда парень молодой, если он откажется жениться на тебе, то ты вообще не выйдешь замуж и будешь такая же невидимая. Никто тебя не увидит, и вообще ты будешь одна. Если, – говорит, – согласится он жениться, то будешь жить ты счастливо, богато.
А мать-то не верит, говорит:
– Врешь! – не верит, что это её дочь-то.
Она:
– Нет, – говорит, – я не вру.
Подходит и это полено, ну, ребенка-то, берет – и к окошку. А старуха-то закричала, напугалась. Она это полено-то, ребенка, берет и в окошко выбросила. Ребенок-то упал, закричал и в полено обугленное превратился.
Текст из сборника В. П. Зиновьева (Зиновьев 1987, 118–120), записан в Нерчинском районе Читинской области. Текст относится к сюжетному типу № 813А по СУС «Проклятая дочь» (см. также ук. Айвазян, Якимовой ВII 3 «Парень женится на проклятой девушке»), дан в том виде, в котором был опубликован ранее.
Ядро повествования составляют мифологические представления о людях, отданных в распоряжение нечистой силы неосторожным словом (обычно имеются в виду бранные формулы типа «понеси тебя леший», «пошел к черту», «чтоб тебя черти взяли» и т. п.; особенную силу имело материнское проклятье). Согласно многочисленным рассказам, проклятый человек умирал, терялся в лесу, превращался в зверя, если речь шла о маленьком ребенке – подменялся головешкой, осиновым поленом, которому было придано внешнее сходство с младенцем или (менее типичный для русского фольклора вариант) мифологическим существом, чертенком (Зиновьев 1987, 111). Такого рода подменыш был уродливым, ненасытным, вечно кричал и не развивался, как положено нормальному ребенку. В то время как родители были вынуждены возиться с подменышем, их настоящее дитя находилось в распоряжении нечистой силы и само уподоблялось демоническому существу. Условием преодоления последствий проклятья часто оказывался брак проклятого с человеком, за которым следовало разоблачение подмены.
В тексте содержатся упоминания двух видов гаданий. В первом эпизоде парень отправляется в баню, чтобы принести камни с каменки: «пойду я в баню, эти камушки вот набирать и нести в прорубь, спускать – тут что-то должно быть». Имеется в виду способ гадания, когда камни бросают в воду и прислушиваются к производимому ими шуму – если камень уходит на дно с бульканьем, жених будет ворчливый и т. п., ср. также «в баню бегали – брали из каменки камни. Если камень гладкий, то и жених будет ладный» (Шаповалова, Лаврентьева 1985, 20); «грызли угол нежилого дома и кидали [щепку] в колодец: если булькает, то замуж» (там же, 25). Другой вид гадания упомянут в следующем эпизоде: «вот, говорят, когда заходишь в баню, протянешь руку, и вот если в мохнатой рукавице возьмет – значит, богатая будет невеста (или там жених), а если просто голой рукой – значит, бедная». Подобные, основанные на тактильных ощущениях, гадания могли иметь различные формы, например: «В ночь под Новый год девушки толпой тихонько пробираются к овину, который считается страшным местом, потому что здесь обитает злой дух „овинник“, и каждая, подняв сарафан, становится задом к окошечку, выходящему из ямы овина, и говорит прерывающимся от страха голосом: „Суженый-ряженый, погладь меня“. Если, затем, девушке покажется, что её погладили мохнатой рукой – то, значит, муж у неё будет богатый, если голой – то бедняк» (Максимов 2022, 303).
Проклятый сын
Ну, были мужчина да женщина. У их был один сын. Этот сын всё рос. А отец всё пьяница был, всё ругался, проклинал. И сын заболел и помер, и так его похоронили. И вот жили, жили, и вдруг приехали гости из другого села, поморы, и спрашивают:
– Сколько у тебя детей?
– А никого нет. Один сын был и тот помер.
– Нет, – говорят, – он у тебя живой.
– Как живой, – говорит, – как в земли похоронен?
– А сходи выкопай, – говорят, – ты ведь не сына хоронил, а чурку!
Ну, старик убедился – чурка и есть. Ну, поморы и сказали, как найти сына. Сиди, говорят, ночь, он придет, только не спи, а как явится, схвати левой рукой наотмашь. Ну вот, отец сидел, сидел всю ночь у стола, под матицей. А потом взял да и заснул. Жена слышит, а отец спит, ничего не слышит.
Вот ночью раздался в избе стук – это так парень колотился, колотился, и отца умолял, да всё попусту. Закричал, заплакал – и скрылся, ушел. Ночь прошла. Приходит тот помор и спрашивает:
– Ну как, был ли?
– Жена говорит, что был, а я, – говорит, – проспал.
– Ну ладно, проспал, – говорит, – дак теперь эту ночь сиди.
Ну, сидел, сидел да и опять заснул. А сын к дверям пришел и заколотился:
– Татушка, голубушка, впусти меня!
Отец опять спит, не слышит. Ну, сын так хлопнул дверью, что всё задрожало, заплакал и пропал.
Ну и помор опять зашел, спросил.
– Я, – говорит, – не слышал, а жена говорит, что грохнуло.
– Ну, – говорит, – ещё третий раз приведу к тебе в избу, только левой рукой наотмашь возьми, – говорит.
Ну, опять отец заснул. Парень снова явился, и ушел опять. И так дверями хлопнул, что всё задрожало. После, говорят, уж как-то к людям вернулся и поступил в монастырь. Вот из деревни все люди в монастырь тот ездят, его видят, а отец ездил – он ему не показался. Ещё говорят, черт губу вырвал у того парня.
Текст из сборника В. П. Зиновьева (Зиновьев 1987, 118–120), записан в Нерчинском районе Читинской области. Текст относится к сюжетному типу № 813А по СУС «Проклятая дочь».
Текст обработан для облегчения восприятия, убраны или смягчены некоторые логические несостыковки. Например, в оригинальном тексте жена намеренно делает так, чтобы муж проспал появление сына: «жена всё знала и взяла – сон навела на него [мужа]». Однако ни в каком другом месте не содержится указаний на то, чтобы мать плохо относилась к сыну или была колдуньей («навела сон»). Также она не пытается скрыть тот факт, что сын на самом деле приходил, что было бы закономерно, если бы она не хотела, чтобы он вернулся к людям.
Указание на то, что проклятый отцом сын был похищен чертом, присутствует только в конце повествования, однако это с самого начала очевидно для рассказчика и его деревенской аудитории (см. текст «Невеста из бани» из настоящего раздела и комментарий к нему). В других фольклорных текстах жизнь проклятых во власти нечистых духов описывается довольно подробно: леший или черт превращает проклятых в животных (Власова 2018, 554), носит их по воздуху (Власова 2015, 557); угощает хлебом, который оказывается мхом, листьями, конским навозом (Рябов 2024, 39–40); заставляет проклятых в деревнях похищать еду, оставленную без молитвы и благословения, раздувать пожары (Власова 2018, 555); с проклятой и похищенной девушкой леший вступает в сексуальную связь (Черепанова 1996, 33) и т. п.
Мнимая смерть проклятого – один из двух вариантов подмены, к которой прибегает нечистая сила. Так, в вологодской быличке двое мужиков, проклятых своими женами, скоропостижно умирают – однако их смерть толкуется односельчанами как мнимая. На самом деле вместо мертвых тел нечистым духом были подсунуты чурбаны, которым было придано только внешнее сходство с людьми, а «сами же эти крестьяне унесены дьяволом и посажены в одном из дворцов сатаны, где и поныне живут» (Власова 2015, 559). Другой вариант подмены – вместо проклятого родителями и похищенного нечистой силой ребенка в колыбели остается крикливый и ненасытный урод: полено, которому придано только сходство с человеком (типичный мотив для рассказов типа ВII 3 «Парень женится на проклятой девушке» по ук. Айвазян, Якимовой), или демоническое существо-подменыш, «чертенок» (менее характерный для русского фольклора мотив, см. Власова 2015, 547; Черепанова 1996, 37; Зиновьев 1987, 111).
Проклятый уходит в монастырь (см. также Балашов 1970, 69–70). Монастырь, нередко расположенный вдалеке от человеческого жилья, с его особым укладом и непохожими на обыкновенных людей обитателями, мог восприниматься в народной среде как образ «иного мира», куда отправляется тот, кому не нашлось места в обыкновенном человеческом обществе. Соответственно, и статус монаха (и вообще духовного лица) мог восприниматься как особый, ср. «в иерархии сельского общества священник занимал двойственное положение – с одной стороны, он имел сакральный статус и занимал высокое социальное положение; с другой – находился на рубеже между этим и иным миром и потому считался „опасным“, способным принести несчастье, неудачу» (Левкиевская 2009, 594).
Порванная чертом губа – один из вариантов отметин, оставшихся на теле человека после контакта с нечистыми духами (ср. напр. мотив нижегородской былички: у женщины, которую таскал по лесу леший, одна рука вытягивается длиннее другой – Корепова 2007, 78).
Могучий Иван
В некотором царстве, в некотором государстве жил-был мужик со старухою, не очень богато и бедно не порато, а так, середка на половине: имел и лошадей, и коров, и два амбара хлеба. Родился у них сын и в то же время от кобылы жеребенок; сына прозвали Иваном – крестьянским сыном, а жеребца Бурком.
Растет Иван – крестьянский сын не по годам и по месяцам, а по дням и часам. На другом году стал Иван – крестьянский сын на улицу ходить, с ребятами поигрывать: кого за руку хватит, у того рука прочь; кого за голову схватит, у того голова прочь; кого запихает под банный угол, кого под овин. Стали говорить мужику, чтобы он унял своего сына. Мужик за это пригаркнул на сына и не велел ему выходить из избы.
В одно время в соседнем околотке была назначена помочь, и просили на неё мужика. Иван – крестьянский сын стал у отца на помочь проситься, отец не пускает, говорит: «Что ты, сын, ещё молод, только на девятом году». Иван – крестьянский сын стал со слезами проситься, и отец отпустил. Приехал на помочь Иван – крестьянский сын на жеребце, своём ровеснике, Бурке, а там уж народу много, возят назём и ему наметали телегу. Он говорит: «Мечите, покамест я не скажу». Люди мечут и дивуются, что уж с десять возов наметали: «Как повезет?» – ещё метали. Наконец сказал Иван – крестьянский сын: «Полно». Сам сел на лошадь и поехал рысью. Он один весь назём и вывозил.
Вечером всех помочан посадили за стол и стали подавать им по рюмке вина; дошла очередь и до Ивана – крестьянского сына; он говорит: «Мне подавайте не рюмкой, не стаканом, а подавайте в братыне». Принесли ему полную братыню вина, и он выпил всю за одним духом. Тут он сидел, веселился, разговаривал и выпивал свою очередную – вместо рюмки – братынь. Стал он под хмельком и поехал домой на своём жеребце; дорогой почал стегать своего жеребца, и тот побежал во весь мах: где стоит дом на размахе – далеко улетал, где баня в повороте – по бревну не соберешь; когда подъезжал домой, спихнул у отца в реку два амбара с хлебом.
Отец и мать испугались и стали думать да гадать, как бы избавиться от экого сына спозаранок, чтобы он их жизни не лишил. Выдумали послать в лес, куда никто не ходил: там жил страшный медведь; а как не было кобылы дома, то будто за лошадью. Пришел Иван в лес, бежит ему навстречу медведица, рот открыла и хочет съесть. Иван – крестьянский сын схватил медведицу за челюсти, привел домой и кричит у окна: «Батюшко, куда кобылу поставить?» Старик, не посмотря в окно, и велел застать во двор; ночью медведица поела во дворе всего скота, утром старик вышел на двор и руками встегнул – коровы, быки и лошади лежат, а посреди их медведь ходит. Старик со старухою стали думать больше прежнего, как бы лишиться сына. Послали его на озеро требовать с чертей пошлины.
Приходит Иван – крестьянский сын к озеру, из озера черт выходит и хотел было Ивана тащить. Иван – крестьянский сын уперся, руки влепил черту в волосы и давай качать из стороны на сторону; черт ногами взлягивает; черту стало невмочь, давай пощады просить, обещает: всё, что потребует, даст. Иван – крестьянский сын потребовал накласть ему золота шляпу. Черт побежал в озеро за золотом, а Иван выкопал в земле большую яму, сверху поставил шляпу, а в шляпе прорезал дыру. Черт принес мешок золота, высыпал в шляпу, а шляпа неполна; принес другой и третий, чуть-чуть наполнил. Иван – крестьянский сын взял золото, принес отцу и сказал: «Вот тебе, батюшко, пять мешков золота, дань с чертей».
Старик взял золото, и стали опять думать, как сына сбыть. И придумали. «Пошлем его к царю просить дани, царь разгневается, посадит его в темницу; у него есть кому справиться – солдатов много». Сказано – сделано. Иван – крестьянский сын не отговаривается, взял своего жеребца и поехал в город к царю.
Царь был в великой печали: у него любимая дочь очень больна была, к ней каждую ночь приходил нечистый дух в человеческом образе. Царь обещал: кто царевну избавит от нечистого духа не вовсе, тому сто рублей, а кто вовсе избавит, за того царевну замуж отдам и в приданое полгосударства. Иван – крестьянский сын вызвался прогнать нечистого духа. Взял с собой орехов простых да железных и надел на себя железный колпак, с железным налобником, и отправился в палаты царевны.
Как стемнилось, приходит нечистый дух и говорит: «Кто здесь чужой есть?» Иван – крестьянский сын сидит на печке, отвечает: «Иван – крестьянский сын». И начал пощелкивать да есть орехи простые. Нечистый дух говорит: «Что ты ешь, дай мне». Иван – крестьянский сын дал ему железных орехов; нечистый дух грыз, грыз, кое-как один перемял и три зуба сломал, говорит: «Скоро ли ты, Иван – крестьянский сын, отсюда уйдешь?» – «Никогда нейду, всегда жить буду, а давай в карты играть, в щелчки: кто больше щелчков наиграт, тому оставаться с королевной».
Начали, Иван – крестьянский сын нарочито поддался, леший наиграл десять щелчков и давай пальцем щелкать в железный налобник Ивана, налобник поет во все палаты; играют другой раз. Иван наиграл на черта десять щелчков и говорит: «Я тебя жалею, от пальца будет тебе тяжело, я буду палочкой щелкать». Взял молоток и давай щелкать по лбу. Черт вскочил, схватил шапку, да и тягу, а Иван – крестьянский сын впроводку гаркает: «Стой, дай ещё семь щелчков отсчитать!»
На другой день царская дочь сказывает царю, что черт приходил, но Иван – крестьянский сын прогонил его; за это царь отдал Ивану – крестьянскому сыну сто рублей.
Того же дни Иван приехал домой и отдает отцу деньги и говорит: «Родители мои, батюшко и матушка, дайте мне благословение, я поеду на чужую дальну сторонушку». Отец был радехонек и благословил. Иван – крестьянский сын к вечеру опять приехал к царевне, опять залез на печку, надел на себя кожу бычью. Настали сумерки, приходит нечистый дух.
– Ты, Иван – крестьянский сын, опять здесь?
– Да, здесь.
– Давай, Иван, играть в карты, в щипки?
Играют, черт наиграл десять щипков и давай щипать на Иване бычью кожу, сколько захватит, столько в руках и останется. Наиграл Иван на черта, взял тиски железны и давай щипать лешего. Лешему невмочь и задал тягу.
Царь узнал от царевны, что и другую ночь леший не мучил дочери, сильно благодарил Ивана – крестьянского сына. В этот день Иван – крестьянский сын сробил железную машину на манер человека и у этой машины приделал рот открытый, а как заденет кто за язык, рот и закроется так крепко, что и веком не достать, что захватит. Взял эту машину с собой к царевне и залез на печь.
Начало сумеркаться, леший как тут. Опять пришел и говорит: «Ты, Иван, опять здесь?» – «Да, здесь всегда буду». – «Давай-ко, брат, побратаемся – кому быть старшему брату, тому здесь и жить». Иван говорит: «Я не смею, что скажет мой дедушко Оксен, спроси его». И указал на железную машину. Леший давай спрашивать, машина не отвечает. Иван – крестьянский сын говорит, что дедушко Оксен недослышит и недовидит, надобно пощупать его за язык, тогда будет и говорить. Леший пощупал за язык, рот закрылся, и рука осталась во рту. Леший выдергивает, машина крепче зажимает, леший вопит, а Иван взял плеть и давай крепко стегать. Лешему невмочь, побежал и с машиной, Иван за ним; за городом леший обессилел и упал.
В то время весь народ собрался и приехал царь. Царь велел наносить из лесу большой костер дров, поволокли лешего на костер и сожгли. Царь говорит Ивану: «Царское слово верно – возьми ты, Иван – крестьянский сын, дочь мою, царевну, за себя замуж и ещё полгосударства, а как я помру, то и всем управляй».
Иван – крестьянский сын поклонился царю в ноги; царь велел своему первому министру, чтобы назавтра веселым пирком да за свадебку. Начался пир на весь мир, полилось вино из бочек, полетели пироги из печки. Праздновали весь день, и все напились; царь под хмельком и говорит: «Я стар, больше не могу править, дарю тебе, Иван, и остальную половину государства».
Иван сделался полным царем. Снова начали праздновать, и все напились пьяны. А как стало темниться, нового царя Ивана свели на подклеть. Сказка вся, дальше говорить нельзя. Я там был, пиво и вино пил; пиво тепло да по усам текло, а в рот не попало.
Текст из сборника Н. Е. Ончукова (Ончуков 1908, 173–177), записан в Шенкурском уезде Архангельской губернии. Сюжет относится к типу № 650А «Иван медвежье ушко» по СУС, отдельные эпизоды относятся к типам № № 1130 «Шляпа (мешок) денег», 1061 «Кто раскусит камень», 1161 А (1162) «Железный человек (котел) и черт» по СУС. Эпизоды с железным налобником и щипками через бычью кожу можно условно отнести к типам 1060* «Игра в карты на орехи, щелчки и т. п.: человек обыгрывает черта» и 1095 А «Игра в чехарду: человек и черт сдирают кожу со спины друг друга; человек в железных перчатках (покрывает себя несколькими воловьими шкурами)» по СУС. Текст дан с незначительными правками, облегчающими восприятие.
В сказках рассматриваемого типа речь идет о могучем богатыре, во многих версиях его сила обусловлена тем, что один из его родителей – медведь или медведица, соответственно, он сам сочетает в себе человеческие и медвежьи черты («Ивашка – медвежье ушко», «кожа медвежья – лицо человечье» (Зеленин 1991, 67).
Первоначально сила героя предстает как разрушительное явление, он калечит детей, с которыми играет, портит имущество отца. Этот факт заставляет родителей ставить перед сыном задачи, выполнение которых либо напоминает эпические подвиги (бьется с дикими зверями или демоническими существами и побеждает при помощи физической силы), либо комические плутовские трюки (одерживает победу при помощи уловки, хитрости: подсовывает черту железные орехи и делает вид, что сам ест такие же, надевает железный налобник, когда играет с чертом «на щелчки» и т. п.). Сказки такого типа имеют много общего с архаическим эпосом: обстоятельства рождения героя и его облик имеет выраженный мифологический характер (ср. русские былины о Волхе Всеславиче, который появляется на свет чудесным образом и умеет обращаться в разных животных – Пропп 2021 (1), 99–100), с самого детства герой демонстрирует бьющую через край мощь (ср. былину о Василии Буслаеве: «И стал Васильюшко по Нову-граду похаживать / И не легкия шуточки пошучивать: /Кого хватит за руку, / Рвет руку из плеча вон; / Кого хватит за ногу, / Рвет ногу из ходилов вон; / Кого хватит за головушку, / Головой вертит, будто пугвицей» (Новгородские былины 1978, 12). Он в целом представляет тип борца, могучего богатыря, собственными силами, а не силами чудесных помощников и не при помощи волшебных предметов одерживающего победу над противниками, которые воплощены в образах диких животных и чудовищ (ср. «в русском эпосе змей, Тугарин, Идолище, Соловей-разбойник представляют собой унаследованные с древнейших времен мифологические чудовища. <...> в [раннем, догосударственном] эпосе иной мир населен чудовищами, которые наносят человеку вред. Герой их побеждает, уничтожает, очищает от них землю» (Пропп 2021 (1), 49–50). При этом герой действует в интересах семьи, а не государства, его конечная цель – брак. Большинство перечисленных характеристик (мотив чудесного рождения, борьба с чудовищами, действия в интересах семьи, брак как конечная ценность) являются общими для архаического эпоса и волшебной сказки, в то время как тип активного героя-богатыря, наделенного чудесной силой, в большей степени эпический, чем сказочный.
Помочи – в крестьянском быту – коллективная работа в помощь кому-либо, обычно за угощение. К помочам прибегали для совершения действий, требующих коллективных усилий (погрузка и вывоз на поля навоза, покос, молотьба и т. п.) (Даль 3, 274).
Братынь – «сосуд, в котором разносят пития, пиво на всю братию» (Даль 1, 125).
Разорванное дитя
Один охотник остался случайно на Новой Земле; судно ушло, стал он жить один и стал задумываться. Ему явилась девка и стала она его часто посещать, и он с ней сознался и сделал ей брюхо, забеременела она. Так он жил до весны.
Весной пришли суда, он переселился из зимовья на суда. Жил на судах всё лето, и девка к нему каждый день ходила, а народ её никто, кроме его, не видали. Настала осень, надо было промышленникам уходить домой, а эта девка его не пускала; он им объяснился. Промышленники стали придумывать, как его увезти домой. Выдумали: подняли якоря, как только подул попутный ветер, отчалили. Откуда ни взялась эта девка на берегу, тогда промышленники её все увидали, с младенцем на руках.
Девка взяла этого младенца, разорвала этого младенца напополам, одну половину бросила на судно, но младенец перелетел мимо, а на деревянные перила попала только одна капля крови. Судно стало крениться набок. Один старик тут догадался, стесал с перил кровь, судно выпрямилось и благополучно промышленники ушли домой. Девка была нечиста сила.
Текст из сборника Н. Е. Ончукова (Ончуков 1908, 527), записан в Архангельском уезде Архангельской губернии, относится к сюжетному типу № 485А* «Дикая женщина» по СУС. Текст дан с незначительными правками, облегчающими восприятие.

Сюжет может выступать как самостоятельный рассказ, в жанровом отношении близкий к бывальщине, и как эпизод волшебной сказки (сюжетный тип № 485 «Борма Ярыжка» по СУС). Как история с установкой на достоверность, сюжет примыкает к многочисленным рассказам и поверьям о женских персонажах (чертовках, русалках, лешачихах, проклятых), которые вступают в связь с мужчиной. Так, в новгородской быличке речь идет о русалке, которая влюбилась в моряка. Поняв, что милый её покинул, она «разорвала ребенка и бросилась в воду» (Черпанова 1996, 56). В украинском тексте человек терпит кораблекрушение и оказывается на незнакомом берегу. Там он встречает волосатую женщину, живет с ней в норе. Мужчина вступает с ней в связь, и та рожает ему ребенка, наполовину покрытого шерстью. Однажды мужчина увидел корабль, плывущий невдалеке от берега, прыгнул в воду и поплыл по направлению к кораблю. Волосатая женщина, увидев, что её муж сбежал, схватила ребенка и разорвала пополам: одну, безволосую половину выкинула в море, а ту, что была покрыта волосами, закопала в землю (Рудченко 1870, 19–20). В рассказе, записанном в Олонецкой губернии, речь идет о демоническом супруге-мужчине. По сюжету, водяной вступает в сексуальную связь с вдовой, и та рожает ребенка. Ребенок вскоре умирает – его едва успевают окрестить. Ночью к вдове является водяной, разрывает тело ребенка пополам и забирает «свою часть», левую половину – если бы ребенок был некрещен, водяной забрал бы его полностью (Криничная 2014, 238). Похожий мотив присутствует в балладе чешского писателя-романтика К. Я. Эрбена «Водяной» (1853): муж-водяной отрывает голову ребенку, который был рожден в браке с земной женщиной.
В актуальной мифологии восточных славян сексуальная связь человека с иномирным существом, как правило, оценивается негативно, несет в себе смертельную угрозу и должна быть преодолена (в общих чертах ту же идею можно обнаружить в представлениях об инкубах и суккубах, персонажах западноевропейской книжной мифологии (Юсим 1987, 545; Шпренгер, Инститорис 2007, 81–99). Устойчивое исключение составляют рассказы о проклятых матерями и похищенных нечистой силой девушках. Персонажи этого типа, с одной стороны, демонстрируют типичный для нечистой силы облик и поведение: они невидимы при обычных условиях, наги, с распущенными волосами, кричат ночью в нежилом помещении, внезапно хватают молодого человека за руку в темноте и т. п. С другой стороны, проклятые девушки являются по сути людьми, в силу обстоятельств оказавшимися во власти нечистых духов, полноценное возвращение в человеческий мир для них возможно при соблюдении ряда условий, одним из которых оказывается заключение брака с человеком (см. текст «Невеста из бани» из настоящего раздела и комментарий к нему).
Рассказы о связи охотника с мифологическим существом в женском обличье характерны для фольклора коренного населения Сибири и крайнего севера (кетов, селькупов, хантов). Однако, в отличие от русского фольклора, такой связи часто придается принципиально иной смысл: «лесная женщина» или «хозяйка леса», вступая с охотником в любовную связь, обеспечивает ему удачу на промысле (Христофорова 2023, 164). Антрополог О. Б. Христофорова связывает такого рода рассказы и мифологические представления с русскими сказками о чудесном супруге (см. комм. к сказке «На службе у ведьмы» из раздела «Сказки о ведьмах и колдунах»).
По сообщению исполнителя, действие рассказа происходит в те времена, когда на архипелаге Новая Земля не было постоянного населения (по историческим данным – до 60-х гг. XIX века).
Бабьи задачи
Жил бедный мужик, и так ему плохо пришлось, что уж и кормиться нечем. Отправился он куда-нибудь денег наживать. Идет дорогой, стало ему горько, он и подумал: «Хоть бы черт денег мне дал! Я бы лучше ему душу продал, чтобы робят кормить». Черт и явился, заговорил, и написали договор кровью из безымянного пальца. Черт дал мужику денег; с этих денег мужик розжился, начал торговать.
Стал мужик стареть, стал задумываться, баба и спрашивает:
– Что ты, мужик, задумываешься? Раньше нам думать, как мы жили бедно, а теперь что нам думать!
– Ты не знаешь, где я денег взял? Я ведь черту душу продал!
– Э, не горюй, мужик, – говорит баба, – пусть сначала черт мою душу возьмет; а мою не возьмет, дак и твою не возьмет.
Пришло время, черт явился к мужику за душой, баба черту и говорит:
– Возьми и мою душу.
А черт рад:
– Сколько возьмешь за душу?
– Я денег не возьму, а исполни мне три задачи. Черт согласился.
Баба приказала истопить баню, пошла в баню, и черт вслед. Села баба на лавку, пёрнула.
– На, хватай!
Черт ловил-ловил, поймать не мог.
– Ты, что же? Не мог и первой задачи исполнить! Взяла, выдернула из хохла волосинку.
– На, сделай эту волосинку прямой. Черт крутил-крутил, вертел-вертел, меж ладонями катал, выпрямить не мог, да и сорвал. Баба и говорит:
– Ты и со второй не мог справиться? Ну, третью задачу выполняй.
Подняла рубаху, раздвинула ноги.
– На, залижи эту рану.
Черт лизал-лизал, стало язык больно, да и бабе натер. Баба терпела, терпела да и пернула. Черт и плюнул. «Тьфу! Первой зализать не мог, а возле другая лопнула». И отступился от бабы и от мужика.
Текст из сборника Н. Е. Ончукова (Ончуков 1908, 476), записан в Петрозаводском уезде Олонецкой губернии. Текст объединяет следующие сюжетные типы по СУС: № № 1176 «Поймать прерывистый ветер человека», 1175 «Выпрямить курчавый женский волос», 1178* «Зализать „рану“ женщины». Текст дан с незначительными правками, облегчающими восприятие.
Черт – образ, который очень по-разному представлен в жанрах русского фольклора. В быличках, бывальщинах и поверьях он предстает как страшное мифологическое существо, столкновение с которым происходит, как правило, в результате того, что человек нарушил тот или иной запрет, норму поведения: обругал кого-то из близких словами типа «пошел к черту», «чтобы тебя черти взяли», принялся за работу в праздник, когда каждый христианин должен отдыхать, задумал свернуть в кабак по дороге в церковь, поддался греховным мыслям о самоубийстве или решил сунуть голову в петлю на молодежной вечеринке ради забавы, чрезмерно тосковал по умершему или отсутствующему супругу и т. п. В народных легендах черт выступает как напарник, партнер Бога по устройству мира (ср. ук Березкина B1 «Двое создателей»), действия которого, впрочем, портят изначально благое божье творение, приводят к появлению зла: в образе утки он поднимает со дна первобытного моря комочек ила, из которого Бог создает земную твердь, плюет на созданную Богом гладкую и ровную сушу, в результате чего на земле образуются горы и болота, мажет нечистотами человеческое тело, что приводит к появлению болезней, создает комаров и других жалящих насекомых, изобретает табак и водку и т. п. В волшебных сказках черт может быть представлен антагонистом, главным противником героя или выступать в роли дарителя, снабжать его волшебным средством. Наконец, в народных анекдотах и бытовых сказках черт – персонаж, который, безусловно, сильнее человека, однако всегда недостаточно умен и дальновиден, чтобы не поддастся на его хитрости и уловки, и в итоге оказывается в дураках (см. раздел СУС «Сказки об одураченном черте», сказку «Охотник и черт» из настоящего раздела и комментарий к ней).
Вор и черт
Жил старик с женой, и жила с ними их невестка, а у невестки был грудной ребенок. Как-то раз вечером ребенок расплакался. Мать стала его утешать, но что ни делала – он всё кричит. Она рассердилась и стала его ругать:
– Фу ты! – говорит она, – черт тебя возьми! С тобой ничего не поделаешь!
Услышал эти слова черт и с того времени всё хотел взять ребенка, но никак нельзя было, потому что старик был очень богомолен и часто говорил:
– Господи Иисусе Христе, спаси!
Думал, думал черт – как быть? Наконец и придумал.
Собрался у этого старика один мужик быка красть. Ещё с вечера он подкрался ко двору и стал дожидаться, когда всё утихнет, все спать лягут. Сидит вор один в темноту и вдруг слышит, что кто-то заговорил с ним:
– Здорово, товарищ!
– Кто ты? – спрашивает мужик.
Чёрт назвал себя, а потом и говорит вору:
– Я ведь знаю, зачем ты пришел – быка хочешь увести у этого хозяина. Я тебе помогу, если за то и ты мне поможешь.
Бес рассказал, зачем он сам пришел: за младенцем. Мужик должен был провести черта в дом, заговорить старика и, когда младенец будет чихать, не желать ему доброго здоровья, не говорить, как принято: «Здравствуй, ангельская душка!» Как только ребенок трижды чихнет, и никто того, что положено, не скажет, так черт и завладеет им.
Вор согласился. Когда он постучался, его впустили в дом и попросили сесть. Сидит он и разговаривает с хозяином – вдруг младенец стал чихать. Старик-хозяин не слышит. Чихнул ребенок раз, другой... И жалко стало вору младенца, что младенец из-за него должен пропадать. И на третий раз вор сказал:
– Здравствуй, ангельская душка!
Тут бес захлопал в ладоши и закричал:
– Ах ты, бычатник!
Семейные все удивились и стали спрашивать мужика, что это значит. Тот признался во всём, рассказал, как хотел быка украсть и как черта повстречал и стал просить себе прощения. Ну, хозяева его на радостях и простили.
Текст записан в Тульской губернии без точного указания уезда (возможные варианты: Тульский, Веневский или Каширский уезды) (Успенский 1895, 80). Текст дан с незначительными правками, облегчающими восприятие, на основании аналогичных фольклорных текстов добавлена концовка (хозяева прощают вора: ук. Айвазян, Якимовой А I 8 «Вор спасает ребенка, благословив его при чихании, из рук лешего-попутчика. Родители ребенка награждают вора»).
Текст иллюстрирует характерное для русской традиционной культуры поверье: нечистая сила забирает себе человека, домашнее животное или предмет, в отношении которого нарушена та или иная норма поведения. Здесь норма нарушается дважды: в начале мать проклинает плачущего ребенка, говорит «черт тебя возьми» (ср. текст «Невеста из бани» из настоящего раздела), затем ребенок не благословляется при чихании.
Чиханию в русской традиционной культуре обычно приписывалось прогностическое значение: «хорошо, если во время самых крестин ребенок чихнет – это предвещает ему долгую и счастливую жизнь» (Попов 1903, 360–361), «чиханье в понедельник означает удачу на всю неделю, сколько раз чихнешь во время своих именин, столько лет тебе жить осталось» (Райан 2006, 237) и т. п. В то же время можно предполагать, что чихание (также как другое непроизвольное действие – зевота) воспринималось как момент особой уязвимости перед лицом демонических сил: «если кто-нибудь чихнет, говорили: „Вчера приди“, имея в виду нездоровье» (Черепанова 1996, 168).
Сказки о судьбе и смерти

Проклятая королевна
Это там была королева заклятая в городе Кирмане, в Саратовской области (в старину область была, теперь губерния).
Жил когда-то король и задумал построить строенье, род крепости. И назначил для этого место, а сам отъехал на долгое время. Пока короля не было, дочь его, королевна, не в том месте, в непоказанном, начала строить; издержала казны много, злата, не счетом, а фурами воловыми. Отец её за то проклял, и она находилась в крепости, в земляном валу, в середине. Через каждые семь лет она выходит в человеческом образе.
Стоял егерский полк (я там служил) в карауле, стал часовой на часы. Близ глухой полночи выходит она в образе человечьем, говорит ему: «Часовой, не бойся меня!» Часовой не убоялся, подходит к ней. «Как сменишься, – говорит, – с часов, поди на базар, купи мне крест!» Часовой говорит ей: «У меня денег нет!» Она вынула, дала ему денег. Она и говорит ему: «Смотри, никому не сказывай, что видел и что слышал!» Часовой поутру пошел на базар, купил ей крест, стал на вторую ночь на то же место, в самое то же время. Выходит она, говорит: «Что, часовой, купил крест?» – «Купил!» – «Оставь здесь своё ружье, иди со мной!» – «Как же я, сударыня, оставлю? Нас начальство накажет!» Она говорит: «Не бойся, начальники все там будут, куда ты пойдешь, там всех увидишь!»
Пошла она в крепостной подвал, часовой за нею. Она ему говорит: «Что я тебе дам, возьми. Будут тебя начальники, генералы стращать, не бойся никого, будет огонь и вода, не бойся ничего. Только иди за мною и вон выйдешь, не говори, пока я не заговорю!»
Взошли они в подвал, увидал часовой ротного командира, корпусного; стращают его, говорят, что «мы тебя сквозь строй прогоним!» Он промолчал, с обеих стен пламя огненное на него пышет. Прошел он огонь, потом реку, ветер и волны. Прошел он воду. Она ему показала пальцем взять шкатулку. Выходят из подвала, подходят к главной гауптвахте. В сошках ружья, ходит часовой. Часовой их не видит. Приходят к крепостным воротам, ворота отворены. За крепостью через канаву большой мост. Вдруг пошли по мосту: на конце моста нечистые духи сорвали с королевны башмак. Солдат только сказал: «Сударыня, башмак потеряли!» И не стало ни её, ни шкатулки.
Это было в 1826 году, когда мы там стояли.
Текст из сборника И. А. Худякова (Худяков 1964, 150), записан в Рязанском уезде Рязанской губернии, условно относится к сюжетному типу № 401 «Заколдованная (превращенная в животное) царевна» по СУС. Текст дан с незначительными правками, облегчающими восприятие.
У мотивов и образов, составляющих настоящий рассказ, можно предполагать разнородное происхождение. В первую очередь здесь можно обнаружить ряд традиционных крестьянских представлений о проклятых: королевна проклята своим отцом и теперь является по ночам, просит встреченного ею мужчину купить для неё нательный крест, её преследуют нечистые духи (ср. текст «Невеста из бани» из раздела «Сказки о чертях» и комментарий к нему, тип № 813А по СУС). Далее, в общем виде мотив «проклятая королевна, заключенная в башне» напоминает локальное предание г. Коломны об одной из кремлевских башен, в которой была заключена Марина Мнишек, имеющая в фольклоре репутацию колдуньи-оборотня (Иванчин-Писарев 1844, 137–138), то есть полудемонического существа, к категории которых в народном сознании относились также и проклятые. Наконец, образ «заколдованная дева в замке (крепости)» напоминает романтическое клише, близкое к тем, которыми изобиловали произведения литературы, ориентированные на широкую аудиторию (последние часто представляли собой вольные переводы с западноевропейских языков – напр. сборник «Ужасы чародейства или простодушный Сидор», изданный в 1831 году отставным штабс-капитаном И. Г. Гурьяновым). Такое сочетание разнородных черт вполне согласуется с личностью рассказчика: солдаты-рекруты, крестьяне по рождению, вместе с тем находились в тесном контакте с младшими офицерами, составляющими один из «нижних» сегментов читающей публики, соответственно, имели возможность ознакомиться с произведениями массовой литературы.

Страна, где не умирают
Искал один молодец такую сторонушку, где не стареются и не умирают. Вот, встретились ему большие горы, а у гор много свиней, и роют они те горы. Молодец и спрашивает:
– Свинушки, свинушки, не знаете ли вы такой сторонушки, где живут, не стареются и не умирают?
– А вот, – отвечали свинушки, – живи с нами. Роем мы эти горы, и только тогда жизнь наша кончится, как сроем их.
Посмотрел молодец на горы – хоть велики они были, пораздумал – нет, всё ему мало, и пошел дальше. Смотрит – стоят псы и лижут пни. Он их и спрашивает:
– Песики, песики, не знаете ли вы такой сторонушки, где живут, не стареются и не умирают?
– А вот, – отвечали те, – живи с нами: как пни пролижем – так и наша жизнь.
Нет – всё мало молодцу, и пошел он дальше. Смотрит – стоит золотой дворец, выходит из него девушка и спрашивает:
– Что ты, добрый молодец, ищешь?
– А вот, ищу сторонушку, где живут, не стареются и не умирают.
– Живи у нас, добрый молодец. У нас эта самая жизнь и есть.
Вот живет он тут – год, а то и два пройдут; живет шесть – а то и шестьдесят; прожил сто – а то и тысячу. Скучился ему по своей сторонушке. Взгрустнулось, и плачет. Девушка, что его приютила – она ворожея, и всё узнала. Дала ему коня-иноходца, и поехал он на свою сторонушку. Летит между мелколесьем, шершавыми кусточками, а пташечки тут щебечут – да так жалобно-прежалобно. И старая-старушонка ходит тут, опенки срезает.
– Здравствуй, бабушка, – говорит добрый молодец, – что это тут пташечки так жалобно щебечут? Прямо страшно.
А она ему в ответ:
– Мне, – говорит старушка, – девяносто лет, да деду моему под сто, да ещё говорили, когда мы детьми были, что много лет тому назад будто было здесь село – и пропало без вести. А потом была роща – да и та засохла, и выросли вот эти шершавые кусточки.
Испугался добрый молодец, бежит от той старухи, а пташки за ним – хи-хи да ха-ха над ним, а он во весь опор несется. Ветер свищет. Видит – свинушки. А они гору-то почти что и не начинали рыть – просится к ним пристать.
– Нет, – говорят свинушки, – тогда не хотел, теперь не принимаем.
Поскакал он дальше. Стоят псы. Просится он к ним:
– Примите, мол, к себе!
– Нет, – говорят те, – тогда не хотел, теперь не надо.
Поскакал молодец дальше, и вот уже дом его виден издалека, а пташки всё – хи-хи да ха-ха над ним. Только на ворота въехал – а одна пташка как швыркнет вперед – он так и повалился мертвым.
Текст записан в Севском уезде Орловской губернии (Святский 1912, 311–312), относится к сюжетному типу № 471 «Крестник бога» (см. также тип H52B «Поиск бессмертия» по указателю Березкина). Текст дан с незначительными правками, облегчающими восприятие.
Чудесная страна, над которой не властно время, ассоциируется с христианским раем (Афанасьев 1859, 31). Вместе с тем, он напоминает русские сказки о далекой стране, где властвует женщина, растут молодильные яблоки и находится источник живой воды (№ 551 по СУС). У этого образа можно предполагать архаичные корни: ср. древнегреческие представления об «островах блаженных», расположенных на крайнем западе (Гесиод, Работы и дни: 167–173), определенное сходство с которыми можно обнаружить в образах островов Калипсо и Цирцеи в «Одиссее» Гомера, остров Аваллон в кельтской мифологии, где расположен стеклянный дворец, растут дарующие бессмертие яблоки (Шкунаев 1987, 23). Похожие образы встречаются в китайской и шумерской мифологии, сюжет о герое, отправляющегося в далекую страну в надежде получить бессмертие, представлен в эпосе о Гильгамеше, соответственно, может быть отнесен к древнейшему, доиндоевропейскому пласту.
Скоморох
Один был старец, молился тридцать лет и говорит себе: «Спрошу у Господа, кто меня есть выше, праведнее». Господь сказал: «В такой-то деревне есть скоморох: скачет и пляшет и песни поет каждый вечер, имеет три жены, – он тебя выше».
Вот он и пошел испроведывать – где этот скоморох; и дошел до той деревни, где скоморох живет, и где он пляшет – ходил посмотрел: и как пляшет, извивается – дак страсть! Никто так не пляшет, как скоморох.
И вот спросил, и рассказали ему, и он приходит к дому и просится в еговый дом ночевать, у жен, – они его и пустили.
И скоморох приходит: жены забегали, да как черви вьются круг его три жены, разувать – из сапогов кровь хлынула прямо на пол... Скоморох пришел – разулся и спать лег: одна жена по праву, друга – по леву, третья – в изголовьи.
А странник лежит на полатях – глядит: что за чудо, пришел – ни попил, ни поел и богу не помолился – прямо спать лег.
Наутро вставают, и старец спрашивает у скомороха:
– Я, – говорит, – молился тридцать лет, имел переговоры с господом – кто меня выше есть. Господь сказал: «В такой-то деревне есть скоморох, – он тебя выше». Как вы, – говорит, – свою душу спасаете – скажете ль, откроете ль?
Скоморох сказал старцу: «Что ты, старец, где мне душу спасти, я имею три жены и каждый вечер пляшу хожу; ты, – говорит, – обуй-ка мои-ти сапоги».

Старец обул и ступить не может – не то что идти: у его в сапогах-то всё гвозди торчат.
Текст из сборника Н. И. Рождественской (Рождественская 1941, 107), записан в Пинежском районе Архангельской области, относится к сюжетному типу № 845А* «Вавило-Московский» по СУС. Текст дан с незначительными правками, облегчающими восприятие.
Скоморохи – согласно историческим источникам XI–XVII веков, полупрофессиональные бродячие артисты: певцы, плясуны, музыканты, сказители, акробаты и т. п. Скоморохи подвергались преследованию со стороны церковных и светских властей, их деятельность осуждалась как греховная (та же оценка отчасти свойственна и фольклору, ср. пословицу «Бог дал попа, черт – скомороха»). «Профессиональные» скоморохи исчезли после царских указов середины XVII века, предписывающих бить батогами скоморохов и их зрителей, уничтожать скомороший инвентарь (Петрухин 2012, 19). В то же время фольклорный образ скомороха сохранился до XIX века в сказках, эпосе, пословицах и поговорках. С большой вероятностью, культура скоморохов повлияла на обычай ряжения, народный театр, репертуар повествовательного и песенного фольклора.
Отношение к танцам, пляске в народной культуре было неоднозначным. С одной стороны, танцы были обязательным элементом праздников, обрядов, молодежных увеселений. В то же время танец является характерным действием нечистой силы (см. напр. ук. Зиновьева В I 46 «Черти заставляют (учат) человека играть на гармошке в пустом доме (на кладбище, в лесу), сами пляшут», ук. Мороза, Петрова «Черти: пляшут в бане вместе с колдуном в новолуние») во многих случаях воспринимался как нежелательное, греховное поведение. Так, согласно народным верованиям, после смерти человека «за пляску, особенно под праздники или в посты (...) в аду нечистые духи набьют гвоздей в пятки» (РК III, 416), (любопытно отметить, что праведникам в раю напротив, положена «обувь мягкая», РК VII 1, 167). Сама пляска также могла быть представлена как одна из форм адских мучений: «за пляску заставят плясать босыми ногами на раскаленных гвоздях» (РК VII 3, 204); «молодые парни, девицы, вдовы, солдатки, мужчины и женщины, которые блудодействовали», убивали детей в утробе или пособляли в этом, в качестве наказания танцуют на раскаленном чугунном полу (РК I, 140) (определенная связь между пляской и половой распущенностью может быть обнаружена и в нашем тексте: плясун-скоморох одновременно и многоженец).
В целом текст, по-видимому, представляет собой фольклорную переработку распространенного сюжета церковной литературы «путешествие в поисках святости»: святой (отшельник, старец, монах) получает божественное откровение, согласно которому есть некий человек, который превзошел его в добродетели. Этим человеком оказывается простец, мирянин, который и не подозревал о мере своего духовного совершенства, считал себя грешником (Ренье 2008, 164–165; см. также житие Макария Египетского, Антония Великого и др.; в житие аввы Пафнутия (египетский отшельник IV века) благочестивым мирянином оказывается флейтист (см. также текст «Простецкая молитва» из настоящего раздела).
В то же время, легенда напоминает рассказы о юродивых, людях, которые, демонстрируя маргинальное поведение, могли достигнуть особого уровня святости, недоступного в рамках обычного благочестия (не в последнюю очередь благодаря преодолению гордыни – одного из смертных грехов). Для поведения византийских и русских юродивых характерна двойная семантика. На внешнем, поверхностном слое оно напоминает поведение грешника или безумца: юродивые пребывают в базарной или кабачной толпе, ходят голыми даже в лютый мороз, бросаются камнями в икону, совершают поступки, которые могут быть интерпретированы как проявление сексуальной распущенности. В то же время, под этой оболочкой скрывается истинная святость, духовное подвижничество: нагота юродивых – не признак безумия, а демонстрация презрения к телесным нуждам (Петрухин 2012 (1), 599); икона, в которую юродивый кидает камни, на самом деле оказывается «адописной», скрывающей под внешним красочным слоем, изображающим Богородицу, дьявольский лик (соответственно и действия юродивого не является кощунством, но проявлением особой прозорливости) (Иванов 2020, 246–247); посещение юродивым женской бани, пребывание в обществе блудниц (там же, 91) демонстрирует его полное безразличие к плотским соблазнам и т. п.
Отношение к юродивым со стороны официальной церкви было неоднозначным. С одной стороны, в период с XIV по XVI век многие юродивые были канонизированы. В то же время юродство как стиль поведения не раз подвергалось осуждению, а с 1721 года было окончательно запрещено, хотя похожий тип поведения продолжал интерпретироваться как проявление святости в околоцерковных кругах и в рамках так называемого «народного православия» (Петрухин 2012 (1), 599).
Параллель, которую можно обнаружить между образом юродивого и скомороха, не стоит абсолютизировать: «юродству свойствен православный ригоризм, юродивые изображаются агиографами в виде противников скоморошества и ряжения (боролся с ряжением и скоморошеством почитавший и даже практиковавший юродство протопоп Аввакум)» (Петрухин 2012 (1), 601). В то же время можно предположить, что «ригоризм» юродивых в житийной литературе мог как раз-таки быть попыткой автора жития провести четкую границу между юродивыми и скоморохами, ряженными, профессиональными нищими и другими носителями «низовой» культуры, сходство с которыми было для современников очевидным.
Отцов друг
Жил крестьянин, у него была жена и был сынок. Хозяйка померла, живут вдвоем с сыном. Отец стал хворать, сын и говорит: «Отец, ты помрешь, а что мне в наследство оставишь?» – «Я, дитя, оставлю тебе Божье да моё благословенье. Мать-то была жива, пекла калач, он сгорел, я его всё берег, вот и оставлю тебе. Съешь ты его с тем моим другом, которой никакой корысти не знает». Отец и помер, сын отца и похоронил.
Немного время прошло, захотел сын есть. «Ох, мне ведь отец-то колач оставил». Нашел колач, хочет колач есть, да подумал: «Отец велел съесть с тем своим другом, которой никакой корысти не знает». Пошел отцова друга искать. Идет по дороге, встретился ему старичок белый, седой. «Куда, молодец, пошел?» – «Пошел я отцова друга искать, которой никакой корысти не знает». И рассказал всё. «Я отцов друг». – «Нет, ты святитель Христов, Никола Угодник, не отцов друг. Несчастье человеку приходит, поставят вам в церкви свечу, вы и поможете в горе». Разошлись, опять вперед пошел.
Встретился опять старичок, бел-седой. «Вы куды пошли?» – «Пошел я отцова друга искать, которой корысти не знает». – «Я отцов друг». – «Нет, ты Святитель Егорий, не отцов друг. Посулят вам свечу десятикопеечную, вы от всякого горя освободите». Опять вперед пошел.
Идет, встретился высокого росту, тонкий, страшный. Тот спросил: «Ты куды пошел?» – «А я пошел отцова друга искать, которой корысти не знает». – «Я отцов друг». – «Почему ты отцов друг?» – «Потому, что я у отца душу вынул». – «Ну так-то ты и есть отцов друг, видать, только смерть никакой корысти не знает». Сели они, этот колач съели. Отцов друг и говорит: «Поди в этот город, там царь хворает, про свою смерть знать хочет, ищет человека, кто ему скажет. Ты в этот город поди, скажи, что я про царскую смерть знаю. Меня никто не видит, а ты увидишь; если сижу у кровати в головах, царь выздоровеет, а если в ногах, то помрет. Как будут тебя награждать, ты много не бери, а сколько по силам – возьми».
Пришел в город, сказал: «Я про царскую смерть знаю». Привели к царю, царь на кровати лежит. Зашел парень, Богу помолился, на царя посмотрел и отцова друга увидел, сидит у головы. Молодец поклонился царю: «Ваше царское величество, трудно хворали, тяжело, но Господь даст здоровья, будите живы». Царю тут же и полегче стало. Благословил его царь и говорит: «Сколько надо денег, возьми». Ну, парень взял немного. Ушел из городу, сошлись с отцовым другом опять вместе. Отцов друг спросил: «Много ли денег взял?». Показал. «Эво скольки». – «Ну, умеренно взял. Ну поди, в другой земле царь худ, скажи, что я про царскую смерть знаю. Ты увидишь меня, в ногах сижу, ты царю скажешь: „Вы умрете“. Он тебя благословит и на царство после себя посадит. Будешь тридцать лет царствовать, а как минет тридцать лет, помрешь, в тот самый день и час, когда на царство сел – уж будь готов к тому времени».
Молодец ушел в город, привели его к царю. Молодец поглядел, увидел отцова друга, сидит у ног. «Ваше Царское величество, еле-еле у вас душа в теле, помрете». Царь благословил парня, говорит: «После моего тебе на царство сидеть». Успел слово сказать, и помер. Царя похоронили, а молодца на царство посадили.
Вот он живет и хорошо с делами управляется. Хватился, прошло двадцать лет, остается десять лет и стал печалится: «Ах, мне смерть близко». Прошло ещё время, остался один год, и стали всёе царедворцы удумывать: «Что же у нас царь худ стал, едва живой». Что с ним царь никому не говорит, веселья нету, об одном думает: «Смерть приходит». Между тем пришли последние сутки, пришел и тот час, в которой он когда-то корону от умирающего царя принял. «Пойду последний раз в сад, прощусь». На пороге отцов друг встречается: «Куда пошел?» – «Я жду тебя, а пошел в последний час простится с садом». – «Как тебе сказано было, твой час пришел, я не дам тебе шагу шагнуть больше». – «Пойдем со мной товарищем в сад, никуда ведь я не уйду от тебя». – «Ну, давай, пойдем».
Прошлись по саду, царь попрощался, идут обратно ко дворцу. Царь слышит во дворце плач и стон, спрашивает у отцова друга: «А что у нас во дворце плачут?» – «Пока мы с тобой говорили, тут царь помер, вот по нему и плачут, а ты ведь со мной ходишь одна душа».
Текст из сборника Н. Е. Ончукова (Ончуков 1908, 103–105), записан в Печорском уезде Архангельской губернии, относится к сюжетному типу № 332 «Смерть кума» по СУС. Текст дан в литературной обработке.
В сказке отражено традиционное представление о предопределенности и неизбежности человеческой смерти: «повсеместно считается, что каждому человеку назначено время и характер смерти», которые «не могут быть изменены» (Толстая 2012, 60); ср. русскую загадку о смерти: «На море, на морияне / Сидит птица, / Вертеница / Никто от неё не отвертится / Ни царь, ни царица / Ни красная девица» (Садовников 1875, 252). Представление о неподкупности, неумолимости, непредвзятости смерти отражено в болгарских поверьях: смерть предстает как слепая (чтобы не видела, кого она убивает, молодого или старого, богатого или бедного), глухая (чтобы не слышала плача и стенания людей), немая (чтобы не разговаривала с людьми и не давала себя умилостивить) (там же, 63).
Представление смерти в виде самостоятельного существа, отдельного персонажа можно обнаружить в разных жанрах фольклора: похоронных причитаниях, духовных стихах, сказках, легендах, поверьях и быличках. Описание её облика часто соответствует лубочной и иконописной традиции: смерть представлена как «старая баба с косою» (Власова 2015, 588), белая, высокая, худая фигура, скелет; с орудиями, при помощи которых она пресекает человеческую жизнь: косой, ножами, пилой, щипцами, крючьями (там же, 585); при этом человек, которому суждена быстрая и легкая смерть, будет убит косой, кому трудная – пилой (НДП 3, 584). В духовном стихе об Анике-воине (единственном сюжете этого жанра, где смерть предстает как отдельный персонаж), дано сравнительно подробное описание её образа: «При пути, при дороге / Анике же чудо объявилось. / У чуда ноги лошадины, / У чуда тулово зверино, / У чуда буйна голова человечья; / На буйной главе власы до споясу» (Солощенко, Прокошина 1991, 104–105).
В быличках и поверьях смерть может являться в облике красивой (для праведников) или безобразной (для грешников) женщины (Власова 2015, 587), в женском облике для женщин, в мужском – для мужчин (НДП 3, 558), иметь образ старика (Власова 2015, 585), животных (белого коня или коровы, зловещей птицы (Толстая 2012, 64), белых котиков, цыплят (Власова 2015, 586–587). Нередко смерть является в неопределенном облике: тень, белый столб, шар, воздушная полоса (Седакова 2004, 65).
В настоящем тексте сад может быть понят и как пограничное, переходное пространство между человеческим и иным миром (ср. сказочный мотив: царевна выходит прогуляться в сад, откуда её похищает змей или волшебный помощник героя) и как образ рая: «там [на том свете] будут всякие древа, вишенья и цветы» (Власова 2015, 591).
Нужда
Жило два брата, один жил бедно, другой богато, одного звали Степаном, а другого Иваном. У богатого Ивана родился сын; он позвал на крестины своих знакомых и бедного брата Степана. После крестин Степан идет домой пьяной и поет: «Ходи изба, ходи печь, когда будем блины печь». Слышит: кто-то за ним подпевает тониньким голоском. Он спрашивает: «Кто там?» – «Нужда твоя». Он обернулся и увидал: стоит старушка маленькая росточком, вся в лохмотьях. Он ей и крикнул: «Чего тебе зря топтаться, иди ко мне в карман, я тебя домой унесу». Она в карман заскочила, он карман захватил рукой, перевязал ниткой, пришел домой, начал делать гробик.
Увидала жена и спрашивает: «Степан, что делаешь?» – «Молчи, жонка, нужду поймал, нужду схороним, заживем богато». Положил нужду в гроб, заколотил и похоронил на кладбище возле дядиной могилы. Шел домой с кладбища, нашел сто рублей денег. Пришел домой, купил корову и лошадь, стал жить и поживать, и деньги наживать. Так у него пошли деньги копейка на копейку, и через два года он зачал жить богаче своего брата Ивана.
Позавидовал его брат Иван; пришел к Степану в гости и говорит: «Давно ли ты жил бедно? Объясни, почему ты зажил лучше меня?» Брат объяснил: так мол и так, была нужда, да теперь она на кладбище похоронена возле дядиной могилы. Иван позавидовал, пошел нужду выкапывать, чтобы она опять к брату пристала и разорила его дочиста. Выкопал гробик, выпустил Нужду и говорит: «Поди, нужда, на старое место». А Нужда и отвечает: «Не пойду я ко Степану, пойду ко Ивану». Вскочила Ивану на плечи, он бежать в избу, она за печку заскочила. На другой день у Ивана дом сгорел, а в дому все деньги сгорели. Дальше больше: конь пал, корова пала. Собрал Иван последние деньжонки и пошел покупать себе лошадь. Купил коня, оказалась кобыла – сидит, горюет.
Приходит брат Иван. «Брат, Степан, что же так бедно зажил?» – «Да что, брат, беда за бедой, купил коня, оказался с п***ой». Пожалел Степан Ивана, а Иван хлоп ему в ноги: «Прости меня грешного, я выкопал Нужду, хотел на тебя напустить, а она ко мне пришла». – «Так, значит, она у тебя везде забралась?» – «Да везде: и в скота, и в дом, и деньги, за печку и за ту села; что поделать?» Иван вынул кошелек с деньгами, деньги высыпал и говорит: «Деньги мои, а кошелек пустой твой будет, хоть пустой, да не с нуждой». Нужда выскочила из-за печки, заскочила в кошелек и кричит: «Я и здесь есть! Я и здесь!» Степан взял и застегнул кошелек. «А тут есть, дак и попала». Завязал ей накрепко, привязал к кошельку камень, снесли в воду и потопили, и зажили обои хорошо.
Сказка из сборника Н. Е. Ончукова (Ончуков 1908, 527–528), записан в Архангельском уезде Архангельской губернии, относится к сюжетному типу № 735 А «Горе (Нужда)» по СУС. Текст дан с незначительными правками, облегчающими восприятие.
В сказке отражено характерное для народной культуры представление: абстрактное понятие (нужда, горе, участь, доля, счастье, судьба, болезнь, смерть) представлено как самостоятельное существо, от которого зависит жизнь и благополучие человека (см. также сюжетные типы СУС № № 735 «Две доли» и 736 B* «Царевнина Талань»). Горе в сказках обычно имеет человекоподобный облик, при этом, подобно демоническим существам, может быть невидимо, менять свой размер (говорит о себе: «я хоть в какую щель забьюсь» (Афанасьев 2, 436). Последнее свойство предполагает, что Горе может вселиться в любой ценный для человека предмет (Нужда оказывается «везде», проникает «и в скота, и в дом, и деньги») и как бы уничтожить, испортить его изнутри. Это свойство Горя соответствует актуальным мифологическим представлениям о чертях, которые могут «свить гнездо» в любом месте дома, если не окропить его святой водой на Крещение (Власова 2015, 409), проникнуть в незакрытый на ночь сосуд с питьем и испортить его (употребление такого напитка приводит к болезням, Рябов 2024, 382), или даже непосредственно пробраться внутрь человеческого тела и поселиться там, сделав человека одержимым (Христофорова 2016, 180–182).
С другой стороны, то же свойство позволяет избавиться от Горя, уловив его в малый замкнутый объем: карман, кошелек, бутылку, корчагу, кобылий череп, шапку (Юдин 2006, 114–116; ср. сказки о солдате, который загоняет чертей в ранец, мешок, смерть в табакерку, № № 330А, 330В по СУС). Этот же трюк осуществляет и рыбак в знаменитой арабской сказке из сборника тысяча и одной ночи (армянская версия мотива воплощена в замечательном мультфильме «В синем море, в белой пене», реж. Р. Саакянц, Арменфильм, 1984).

Царевнина Талань
Слыхала я у людей, старых девок, у б***ей. Не в каком царстве, в нашем государстве, на ровном мести, как на скатерти, в самом том, в котором мы живем, был жил царь с женой вдвоем: не было детей. И вот родилась у них дочь. Её крестили. Кум и кума сказали, что это детище вырастет, и будет она по базару вожена и кнутом стегана. А царь сказал:
– Может ли быть так? Не быть тому, я её никуда не выпущу.
Сказка скоро сказывается, дело долго деется – стала эта дочка в возрасте и стала просится гулять у отца.
– Папенька, пустите меня погулять, – говорит, – с мамушками, с нянюшками, с красными девушками в чисто поле на крут бережок, ко синему морю.
Отец отпустил. Отправилась эта царевна с мамушками, нянюшками, с красными девушками в чисто поле на крут бережок. И стоит на бережочке суденышко небольшое с парусами. И зашла эта царевна на судно и дунул попутной ветерок, унесло за сине море. Прошло время, нету царевны. Царь хвать-похвать – нету дочери, потерялась.
А суденышко прибило к берегу, царевна вышла на сушу. А тут был на берегу колодец, у колодца было древо высоко-превысоко. Эта девица влезла на древо и села. В этом государстве была яга-баба, у ней была дочь некрасивая. Яга-баба послала эту дочку к колодцу.
– Поди ты за водой!
Она пришла, стала воду черпать и видит в колодце царевнино отражение, а царевна очень была собою хороша. Ягова дочка ведра побросала, пришла ко своей матери и говорит:
– Ты, маменька, зачем говоришь, что я некрасива? Меня краше на свете нету.
Яга-баба вскочила, заголосила:
– Что ты, что ты?
– Пойдем посмотрим в колодце и увидишь, какая я есть красавица.
Ну и пошли. Взглянули в колодец, и увидела яга-баба эту красавицу. Она подняла на древо глаза и увидала царевну, напустилась на дочку:
– Ах, ты, подлая, что ж ты врешь!?
А царевне говорит:
– Девица, слезь с дерева!
Ну, она слезла, подошла к яге-бабе. Та говорит:
– Ну, ты, девица, живи у меня. Какое ты мастерство знашь? Умеешь ли вышивать полотенца?
– Умею.
Уж она такая была мастерица... и не говори! Стала жить у яги-бабы, вышивать, что царевна вышьет – бабка продаст.
В то время царь стал клич кликать.
– Кто может мне шапку вышить жемчугом? Коли стара старушка – будь бабушкой, стар старичок – так будь дедушка, пожила жоночка – тетушка, пожилой мужичок – дядюшка, в ровню мужчин – названой брат, красна девица – обрученная жена.
Услышала яга-баба этот клич, говорит:
– У меня дочка вышьет.
Ну, она пришла домой и говорит царевне:
– На, вышей шапку царю.
Она стала вышивать, разложила работу на окне.
Садила, садила жемчужинку за жемчужинкой, уж под конец садит, одна только жемчужинка супротив носу на головы осталась, девушка работает, а эта бусинка на окошке лежит. Прилетел ворон, да эту жемчужину склюнул да унес. Пришло время, что надо нести шапку царю, и понесла эта яга-баба, а там супротив носу пустое место. Яга-баба и говорит:
– Это не моя дочь вышивала, у меня есть пришлая девица.
– Веди её сюда, под суд её отдадим!
Присудили её по базару водить и кнутом стегать, при всём народе приговор огласили. Явилась тут бабушка-задворенка с дедушкой и говорят:
– Не срамите девичьего тела! Отдайте её нам вместо дочки, у нас нету никого.
Ну, девицу помиловали, отдали бабушке с дедушкой в дом. Царевна живет хороша, названных родителей слушается. Пришло время – этот старичок стал именинник, день ангела.
– Мы пойдем, дочка, в церковь к обедни, богу молиться, а ты пеки и вари, готовь кушанье. Сготовишь, на стол собери и выйди на крыльцо, поклонись на все четыре стороны, да скажи: «Батюшкова Талань, поди ко мне на обед, хлеба-соли кушать, всякого питинья и кушанья».
Она так и сделала. Вышла, поклонилась:
Батюшкова Талань,
Поди ко мне на обед,
Хлеба-соли кушать,
Всякого питинья и кушанья!
Ну, Талань и идет, нарядная-принарядная, столь хороша, дак страсть. Села за стол, попила – поела, ничего из кушаний не убыло, насыпала серебра кучу и пошла, поблагодарила. Тут и дедушко и бабушка пришли от обедни и говорят:
– Ну, дочь, был ли кто?
– Была Талань, попила-поела, ничего не убыло и насыпала серебра.
На другой день была бабушка-именинница.
– Ты тоже, дочь, пеки и вари, и Талань зови.
Она также наварила, напекла, на стол собрала, вышла на крыльцо и закланялась:
Маменькина Талань!
Поди ко мне на обед,
Хлеба-соли кушать,
Всякого питинья и кушанья!
Талань пришла такая же нарядная, красивая, попила – поела, ничего не убыло, поблагодарила и кучу золота положила. Бабушка и дедушка пришли, также спросили, девица всё рассказала.
– Ну, – говорят, – дочь, завтра ты именинница: пеки и вари, и свою Талань зови. Так её не отпускай: чтоб она заплатила тебе за обед, хоть что-нибудь да проси.
Так она и сделала. Вышла на крыльцо, стала кланяться да Талань зазывать.
Талань моя, участь горькая!
Поди ко мне на обед,
Хлеба-соли кушать,
Всякого питинья и кушанья...
Талань идет оборванная, некрасивая, и престрашная-страшна. Села за стол и стала жрать, чисто всё сожрала, и пошла, не поблагодарила. Дочка побежала вслед, кричит:
– Талань моя, участь горькая! Заплати ты мне за обед. Всё ты у меня припила, приела, хоть чего мне да дай.
Талань полезла в яму, девица захватила её за лохмотья и держится.
– Дай мне хоть чего!
Один узел от лохмотьев оторвала, бросила, другой оторвала, бросила, третий оторвала, бросила, Талань скрылась. Царевна эти узлы собрала и домой пошла. И пришла домой печальная.
– Что мне бабушка да дедушка скажут?
Ну и пришли эти бабушка да дедушка от обедни.
– Ну, что, дочь, была ли Талань?
– Была. Вся оборвана, некрасива, страшна; и всё у меня прижрала.
– Дала ли тебе чего?
– Вот дала только три тряпичных узла.
– Покажи.
Дочка принесла. Развязали первый узел – нет ничего, другой – нет ничего, третий – петелька да крючок золотые.
– Ну, дочь, храни и то: на нужное время пригодится.
Ну, в то время опять тот же царь стал клич кликать. Шил он себе кафтан царский, да только не хватило на него застежки, золотого крючка и петельки. Везде он выспрашивал, во всём царстве, – нигде нету такого.
– Кто мне подберет, да так чтобы к прочим крючкам да петелькам подошел?
Бабушка с дедушкой тот клич услышали, говорят царевне:
– Поди-ка, дочь, понеси ты, не подойдет ли твоё?
Она и пошла, и понесла, и показала – как у царя, так и у неё, так подошло, как в одну форму литы. Он тут и сказал:
– Будь ты мне обрученная жена.
Веселым пирком и за свадебку, и повенчались и стали жить да поживать да добра наживать, лиха избывать.
Пошли как-то раз царь с женой гулять и ходить по саду. И вдруг летает над ними ворон и грает.
– Что так ворон кричит? – царь говорит.
Царица руку протянула кверху. Ворон надлетел и жемчужину выплюнул на руку. Она и сказала:
– Вот я тебе шапку вышивала, у меня ворон унес жемчужину, меня присудили по базару гонять, кнутом стегать...
А эту ягу-бабу расстреляли на воротах.
Сказка из сборника О. Э. Озаровской (Озаровская 1931, 239–245), записан в Пинежском уезде Архангельской губернии, относится к сюжетному типу № 736В* «Царевнина Талань» по СУС. Текст дан с незначительными правками, облегчающими восприятие.
Сюжет относится к числу редких – в указателе СУС представлено только два русских варианта. В то же время он содержит ряд типичных для восточнославянского фольклора образов и мотивов (см. текст «Нужда» из настоящего раздела и комментарий к нему).
Талань, талан – (здесь пишется с большой буквы, как имя персонажа) в русских говорах счастливая доля, судьба, счастье, успех, удача, прибыль, также одаренность, способность к какой-либо деятельности (СРНГ 43, 237–238). Талан, подобно доле или спорине (плодовитости), может описываться как нечто материальное, что может быть приобретено или утрачено («талан на уду» – благопожелание рыбаку). Вместе с тем, в духе «народного фатализма», предстает как некое фиксированное «количество блага, счастья, которым свыше наделяется человек при рождении» (Левкиевская 1999 (2), 114) – ср. пословицу «овому талан, а овому два, а нет талану, не пришьешь к сарафану». В рассматриваемой сказке Талань предстает в мифологическом олицетворении – также как Доля, Счастье, Нужда и т. п. в других фольклорных произведениях.
Лампадки
Было это не очень давно, да и не очень от нас близко. Жил мужик по имени Фалалей. Он был не особенно богат, да и не беден; не очень стар, да не молод; не очень умен, да и не глупый. А такой хитрый, что если что увидит – то всё ему объясни да расскажи. Захотелось ему узнать, долго ли он проживет на этом свете, каково ему будет после смерти. И стал просить святого Николая Чудотворца, чтобы тот ему открыл и показал будущее.
Раз ему и было такое видение: является в светлых ризах старец и говорит: «Пойдем, покажу я тебе твою будущую жизнь и место, тебе уготованное». Пошли.
Долго они брели по незнакомой лесистой местности и подошли к такой большущей комнате, что и конца-края не видать. В комнату вели двери; они были заперты. Но по слову святого Николая двери сами отворились.
«Иди в горницу, – говорит святой Николай, – погуляй там, а я приду за тобой».
Пошел Фалалей, и дверь за ним сама затворилась. Огляделся мужик и видит – к потолку лампадки навешаны. Их так было много, что, кажись, считай целый век – и то не сосчитаешь. Одна лампадка только дымилась: масло всё выгорело; другая уже погасла: масла не было; третья горела. Этих лампадок было не меньше, чем и потухших. Одни горели ярко, другие едва мерцали. Одни горели ровным светом, другие вспыхивали.
И понял мужик, что лампадки эти – жизни людей. Стал он присматриваться – нет ли где его лампадки, с его жизнью, и после долгих поисков нашел. Поглядел Фалалей на свою лампадку – и обмер от страха: в ней масла было на донышке. А рядом висела лампадка его жены – и полная масла.
«Ну, уж это (следует нецензурное слово), чтобы я позволил своей тасканой онуче пережить себя! Нет, шалишь!»
Захотелось ему из жёниной лампадки перелить масло в свою. Но не тут-то было: лампадки так сделаны, что отнять их нельзя. Как быть?
Думал-думал мужик – и наконец догадался: окунет палец в женину лампадку с маслом, поднесет к своей – да и оботрет палец о края, чтобы масло стекало в лампадку.
Попробовал раз – удалось. Масла в лампадке поприбавилось. И давай мужик в чужую лампадку пальцы окунать, да в свою масло переливать.
Прошел час-другой, и видит он, что в его лампадке масла чуть не половина прибыла. «А, проклятая! – думает Фалалей. – Хотела меня раньше уморить, а сама остаться! Нет, врешь! Завтра же околеешь, как масло всё вымачу!» Глядь – а Николай Чудотворец идет к нему. «Ты что это делаешь, чадо?» – спрашивает святитель. – «Да ничего, Божий угодничек, вот хотел волоса маслом помазать: больно сухи стали...»
Поглядел на него святой Николай, но ничего не сказал, а повел его дальше. Долго ходили они, и наконец пришли к другой комнате – не меньше первой, только та была темная и мрачная.
«Ступай туда, – сказал Николай Чудотворец, – а я приду за тобой».
Вошел Фалалей в темную горницу – и она осветилась. Поглядел он во все стороны – и волосы у него дыбом стали. В одном месте лежали цепи, в другом – крючья, в третьем – щипцы огромные, в четвертом – висели котлы, а под ними были целые груды угля.
Понял Фалалей, что это всё для грешников припасено – ими будут мучить после смерти. Стал он поглядывать – нет ли чего и для него приготовленного. И видит он: огромный котел висит на железных цепях, а под ним целая гора угля. Догадался Фалалей, что это его будут поджаривать в этом котле, для него припасено столько угля.
А недалеко висел другой котел, поменьше, и угля под ним было немного – воза два. «Вот тебе и раз! – подумал мужик. – На этом свете моя баба дольше хочет прожить, да и на том ей вольготнее будет!» Стал он думать, как бы от своей груды угля поубавить, а в груду жёнину прибавить. Поглядел по сторонам – нет ли где корзинки или чего-нибудь другого, чем бы уголь переносить. Ничего не нашел.
Снял с себя штаны, завязал у них концы – и давай ими, как мешками, уголь таскать. Нагребет угля – целые штаны, взвалит на плечи – и прет. Перепрел весь, перемазался, как черт, а всё усталости не чувствует. Долго бы он так таскал уголь от одного котла к другому, да Николай Чудотворец помешал. Только в сотый раз он высыпал уголь и идет, чтобы опять насыпать в штаны, а Никола ему навстречу.
«Ты что это, чадо, делаешь?» – спрашивает он. – «Да вот, Святитель, упал, штаны перемарал, боюсь, что жена бранить будет – вот и ищу, где бы их вымыть».
«Ступай, – говорит святой Никола, – домой, да мой свои штаны и себя, только не водой, а своими горючими слезами. Успеешь вымыть, пока масло горит в лампадке – так больше не придется тебе пачкаться. Груда угля, что ты наносил под её котел – исчезнет, а масло в лампадку, которое ты вымакал, ей снова подольется, потому что на твоих штанах всё-таки останутся пятнышки – так ей надо будет домыть их».
Вот что узнал Фалалей про своё будущее.
Текст из сборника А. М. Смирнова (Смирнов 1917 1, 332–334), записан в Череповецком уезде Новгородской губернии, относится к сюжетному типу № 840C* «Ночные видения» по СУС. Текст дан в том виде, в котором был напечатан ранее.
Светильник здесь – атрибут церковной утвари (который также мог использоваться крестьянами для домашней молитвы) и широко представленный в православной литературе символ (см. напр. евангельскую притчу о десяти девах, Мф 25:1–12). Вместе с тем соотношение масла в лампадах со сроком человеческой жизни соответствует народным представлениям о доле, счастье, благе как некой материальной субстанции, которая может быть отчуждена или присвоена (см. комм. к текстам «Нужда» и «Царевнина Талань» из настоящего раздела). Способность произвольно менять за чужой счет в свою пользу количество отведенного свыше блага (урожайности полей, молочности коров) приписывалась ведьмам и колдунам, считалось тяжким грехом. Ср. также народные представления об особенно сильных и здоровых, так называемых «двужильных» (от «жила/жило» – срок жизни) людях или лошадях, «удлиняющих свой век за счет сокращения века других Божьих тварей» (Левкиевская 1999 (2), 114; см. также Журавлев 1988, 78–80).
Райская птичка
Жил-был в одном монастыре старец благочестивый. Пошел он однажды в сад погулять и слышит – поет какая-то птичка на дереве так сладко, таким приятным голосом, словно райская птичка.
Подошел он поближе к ней, лег на травку напротив и стал слушать. Слушал, слушал, да тут же и заснул крепко – и не просыпается. Через некоторое время монахи – братья – хватились старца – нету! Ждут его к обеду – нету! Ждут к вечерне – нету! Ждут к ужину – нету! Пошли они к настоятелю сообщить о нём. Настоятель приказал тотчас же обыскать весь сад. Монахи обшарили все кусточки – старца не нашли. На другой день опять искать – искали, искали – опять не нашли. На следующий день опять искать – и всё-таки не нашли. Так ещё несколько дней монахи поискали, поискали, поспрашивали, поспрашивали кое-кого о нём – ничего ни от кого не дознались. Так и перестали искать.
«Должно быть, – толкуют монахи, – недобрые люди извели его, позарились на что-то, убили, а тело-то спрятали куда подальше...»
Записали потом старца этого в поминальник, в книгах монастырских обозначили, что пропал такой-то старец без вести, такого-то числа – тем и покончили все поиски о нём.
Ну, так значит, пропал да пропал старец. Только потом монахи в монастыре другие уж стали – сад переменился с виду: маленькие деревца большими стали, большие погнили и свалились. Вот в одно утро просыпается этот старец после сна своего – и удивляется, что кругом всё так переменилось!
«Что это, – говорит, – кажется, спал я долго, а вдруг такие перемены! Дивны дела Твои, Господи!»
Приходит в монастырь, видит – всё не то: монахи незнакомые, в монастыре перестройки разные!
Идет в свою келью, смотрит – переделана по-другому, и там какой-то монах сидит, словно у себя в доме.
«Что же это такое значит? – думает старец. – Ужели всё это во сне я вижу? А вот посмотрим!»
Подходит к тому монаху и говорит:
– Здравствуй, брат!
– Здравствуй, старче! – говорит.
– Давно ли ты здесь живешь?
– Лет с десяток будет, – говорит.
«Что за притча?» – думает старец.
– А кто, – говорит, – теперь в монастыре настоятелем?
– Такой-то, – говорит монах.
«Что за чудо! И настоятель не тот!»
– А давно ли, – спрашивает, – он здесь?
– Лет уж с двадцать будет.
– Чудо, – говорит старец, – да и только! А не помнишь ли, брат, давно ли здесь был настоятелем такой-то?
– Не припомню, – говорит монах, – да и не слыхивал!
«Ну, – думает старец, – должно быть, взаправду долго я спал!»
– Пойду-ка, – говорит, – к настоятелю сам, да поразведаю всё хорошенько самолично!
Приходит и говорит:
– Я, отец настоятель, был монахом в этом монастыре, – сколько лет назад, не могу теперь сказать, только вот со мной какой случай вышел: пошел я в сад прогуляться, слышу – какая-то птичка певчая поет так сладко... Я слушал, слушал её, прилег на травку, да и заснул. Сколько времени спал – не знаю, а как проснулся – вижу, всё уж совсем не так стало. Должно быть, я очень долго спал. Так нельзя ли, – говорит, – как в книгах узнать – сколько времени я спал?
Настоятель стал разыскивать по книгам, рыться, рыться – нашел: записано в книгах монастырских, что такого-то года и числа такой-то старец пошел в сад прогуляться, да так назад и не возвращался, и сколько монахи-братья не искали его – не могли найти ни в саду, ни за оградой, слухов никаких о нём не было, так братья и порешили, что, стало быть, какие недобрые люди извели его из зависти. С того времени и искать перестали.
Высчитал потом настоятель годы с того числа, как заснул этот монах, до того, как он проснулся – и ровно 72 года вышло.
Вот как райская-то птичка его усыпила! Дивно только то монахам показалось – как братья, искавшие его столько времени, не нашли и после никто на него не натыкался, а он между тем на самом видном месте спал...
Ну, знамо уж – это так Господь призрел.
Текст из сборника Е. А. Чудинского (Чудинский 1864, 92–94), записан в Твери, относится к сюжетному типу № 471А «Старец (король) следует за райской птичкой (конем)» по СУС. Текст дан в том виде, в котором был напечатан ранее.
Происхождение сюжета можно связать с христианской легендой «Семь спящих отроков». События легенды относятся к III веку, разворачиваются в городе Эфес. По сюжету, семь отроков-христиан, происходящих из аристократических семей, по приказу императора Деция Траяна были заживо замурованы в пещере, где должны были умереть от голода и жажды. Однако отроки не умерли, а погрузились в сон. Через двести лет вход в пещеру был случайно обнаружен, отроки пробудились – их чудесный сон и пробуждение были явлены как образ телесного воскресения из мертвых в конце времен (Филарет 2011 2, 172–175). Похожие сюжеты можно обнаружить в различный фольклорных текстах, в частности в европейских легендах о «Короле под горой»: Фридрих Барбаросса, Карл Великий, король Артур и т. п. спит со своими воинами в глубокой пещере много веков и должен пробудиться, когда его народу будет грозить смертельная опасность (сюжетный тип № 766 по ATU, «The Seven Sleepers»).
Рыбьи головы
Один бедный мужик слыхал, что в одном месте есть клад – золото; а он часто ходил и всё искал, не покажется ли ему клад, но как не ходил, а клад всё не покажется. Он стал копать, нашел место и не раз копал, и однажды вдруг слышит голос: «Что ты, мужичек, трудишься и стараешься понапрасну! Клад ты можешь получить, если дашь мне голову».
Услыхал это мужик и незнай обрадовался, незнай испугался, но однако пошел домой и размышляет: «Как тут быть! Какую надо голову?» В доме, кроме жены и сына, никого не было, он и решился принести голову сына. Пришел домой и сказал всё своей старухе, и говорит: «Испеки-ко завтра, баба, мне пирог, рыбничек, а я с сынком пойду на озеро рыбу удить». Баба испекла ему рыбник из мелких рыб, мужик с сыном и отправился к тому месту, где был клад. Жаль было ему сынка, да и клад-то надо достать. Пришел на место и вздумал пообедать; разломал рыбник, стал сам есть и сыну дал. В рыбнике рыбки были все меленькие, он отвертывал у них головы и кидал в сторону. Вдруг слышит знакомый голос: «Довольно мне, мужик, твоих голов, бери клад и иди домой». Обрадовался мужик, взял клад, в котором нашел золото, и пошел домой.
Текст из сборника Н. Е. Ончукова (Ончуков 1908, 190–191), записан в Архангельской губернии без указания уезда, относится к сюжетному типу № 1699** «Не сто голов, а сто колов» по СУС. Текст дан с незначительными правками, облегчающими восприятие.
В тексте отражены народные представления о сокрытых в земле сокровищах, кладах: клад находится под охраной нечистой силы; может быть добыт, только если выполнено определенное условие, «зарок»; клад достается бедняку.
Представление о том, что нечистая сила владеет сокровищами, отражено в быличках и волшебных сказках, при этом роль нечистой силы относительно сокровища или клада может быть различной. В волшебных сказках «иной мир», в который попадает герой, в целом описывается как «страна обилия» (Пропп 2009, 251–252) с золотыми дворцами и чудесными садами, именно там располагаются «диковинки», которыми стремится завладеть главный герой. Существа, населяющие этот край, предстают как владельцы всевозможных ценностей[1]: молодильных яблок и живой воды, чудесного оружия, при помощи которого можно легко победить целое войско, скатерти-самобранки, ручной мельницы, которая сама производит пищу, коня, который испражняется золотыми монетами и т. п. Герой может получить эти предметы в дар, отнять силой или угрозами, добыть при помощи уловок, хитростей и воровства (встречает двух леших, чертей, великанов, которые дерутся из-за чудесных предметов, берет на себя роль судьи, устраивает соревнование, победитель которого якобы станет обладателем сокровища, тем самым отвлекает внимание чертей и завладевает ценным предметом единолично; проникает во дворец, где хранятся сокровища, когда стражи спят; похищает сокровища при содействии чудесного помощника-волка и т. п.).
В сказках, где по сюжету герой вступает с противником в прямую конфронтацию, присвоение сокровищ происходит после того, как противник уничтожен: «Взял Иван-Ветер персень, переломил пополам, – Косцей и пал на зень. И помер. Взял Иван-Ветер Настасью Прекрасную, золота, серебра, скатна земчуга» (Карнаухова 2009, 126); «Он [герой] жмет яйцо, дак [Кащей] <...> и помер: от они его и похоронили. Кащей был богатый, живота [имущества] было много: и тут стали они жить да быть еговым житьем» (Рождественская 1941, 78).

В мифологических рассказах у нечистой силы также может быть добыт чудесный предмет или богатство. К примеру, у банной нечисти можно раздобыть неразменный рубль, «беспереводной целковый». Для этого нужно взять черную кошку, завернуть её в пеленки и бросить в баню со словами: «На тебе ребенка, дай мне беспереводной целковый» (Левкиевская 2004 (2), 311–312). В той же бане накануне Рождества или Нового года можно получить и золотые кольца, для этого нужно просунуть палец в банное окошко и сказать: «Баннушко, баннушко, дай колец». После этого из бани раздастся голос: «Каких – витых или золотых?» Если ответить «витых», банник начнет больно вертеть палец, а если сказать «золотых», унижет его кольцами (РК V 1, 351).
Во многих случаях нечистая сила не владеет сокровищем сама, но препятствует тому, чтобы им завладел человек. Таковы сюжеты о добывании чудесного цветка папоротника, при помощи которого, помимо прочего, можно легко обогатиться. Человек, ожидающий ночью в лесу, когда цветок распустится и даже уже овладевший им, может быть напуган или обманут нечистой силой, которая окружит его со всех сторон, будет кричать разными голосами, насылать страшные видения или напротив, прикинется кем-нибудь из родственников или знакомых, присвоит цветок хитростью (см. текст «Цветок папоротника» из раздела «Сказки о колдунах» и комментарий к нему). Черти препятствуют также и тому, чтобы человек завладел зарытым кем-то в земле кладом, но уже не потому, что хотят присвоить сокровища себе, а по другой причине. В рассказах о кладах часто идет речь о чертях или покойниках, которые только сторожат клады, поскольку приставлены к ним нечистой силой или теми, кто клад прятал. Отсюда и встречающиеся иногда название такого рода демонических существ – «приставники», «приставы»: «подземный дворец [устроенный разбойником Кудеяром внутри горы] цел до сих пор, и в кладовых его множество богатств, спрятанных за железными дверями; двери заперты замками, величиной с поросенка, богатства сторожит пристав – нечистый дух в образе седого старца» (Минх 1890, 35). В Вологодской губернии такого рода существа называются «кладовыми бесами», считается что нечистые духи выбирают их из своей среды в ночь на Ивана Купалу (РК V 2, 75). В тульской быличке черт с мечом стоит у входа в пещеру, в которой спрятан клад, и поражает всякого, кто попытается им овладеть (Власова 2015, 384). Согласно свидетельству из симбирской губернии, зарытый в саду клад сторожат мертвецы: «опившийся [умерший пьяным, от пьянства] человек, проклятой младенец да умерший солдат Безпалов» (Зеленин 2021, 32). См. также Власова 2018, 546–547, комментарий к тексту «Бочка с золотом» из раздела «Сказки о чертях».
Как уже упоминалось выше, во многих случаях клад может быть обнаружен только тогда, когда выполнено определенное условие, зарок: клад может достаться людям только по истечении определенного срока, только пьянице, нищему, сироте, носителю определенного имени. Согласно одной из форм зарока, клад положен на определенное число «голов» – это подразумевает, что сокровище будет обнаружено только тогда, когда на месте его поисков погибнут (сложат свои головы) определенное число людей. О выполнении зарока часто, но не всегда, заботится приставленная к кладу нечистая сила – в других случаях зарок действует непосредственно, подобно заклинанию. Зарок, с которым положен клад, может быть выполнен прямым образом, однако нередко в фольклорных рассказах речь идет об уловках, к которым прибегает кладоискатель, чтобы его обойти. Согласно одному из типичных сюжетов, бедняк становится свидетелем того, как богач-чародей прячет клад и при этом произносит зарок: «На сто голов людиных» (подразумевая, что клад может быть обнаружен только после того, как сто человек погибнут при его поисках). Бедняк, наблюдающий за произнесением этих слов из укрытия, поправляет: «На сто голов куриных». Слова, произнесенные последними, оказываются действенными, для добывания клада оказывается достаточным убить сто куриц (Власова 2015, 375). В настоящем тексте счастливая подмена происходит непроизвольно, сторожащий клад нечистый дух «автоматически» засчитывает рыбьи головы вместо человеческих.
Часто считается, что определенные условия должны быть соблюдены не только при поиске клада, но и при его использовании: деньги обязательно должны быть разделены с другими людьми (Власова 2015, 378–79), часть денег (иногда бо́льшая) должна быть роздана в качестве милостыни (там же, 779), пожертвована на постройку храма (там же, 391–392) или на другие благочестивые цели (там же, 390), или же напротив, деньги должны быть использованы подчеркнуто «неблагочестивым» образом, истрачены исключительно на вино (там же, 388).
Во многих текстах (там же, 373, см. также текст «Дохлая собака» из настоящего раздела) клад достается бедняку. В этом мотиве отражена характерная для фольклора идея о соблюдении баланса, необходимости компенсации социальной ущербности (ср. сюжеты волшебных сказок в которых главный герой живет в бедности; дурак, младший сын, сирота).
Дохлая собака
Один богатый брат, желая раз ночью посмеяться над своим бедным братом, башмачником, поднял на улице дохлую собаку и бросил ему в окно да сказал:
– На те, проклятый! Одолел ты меня, попрошайка!
А вышло, что дохлая-то собака в избе бедняка рассыпалась золотом.
Бедный брат проснулся от звона, поблагодарил брата за помощь. С того времени он разбогател, а богатый брат обеднел, промотался весь.
Текст из сборника Д. Н. Садовникова (Садовников 1884, 364), записан в Симбирске, относится к сюжетному типу № 8342 «Предназначенный клад» по СУС. Текст дан в том виде, в котором был напечатан ранее.
В тексте отражены характерные для народной культуры представления о неизбывности, предначертанности человеческой судьбы. В одной из версий сюжета, бедняк говорит богачу, который собирается на поиски клада и зовет его с собой: «Нет, не пойду. Мне и так Бог в окно подаст» (Власова 2015, 373). Подобная идея воплощается и в другом рассказе: деньги, спрятанные в пироге, проходят через множество рук и в конечном счете возвращаются к тому, кому первоначально предназначались (там же, 357–358). Такого рода «народный фатализм» (ср. пословицы типа «Кому что на роду написано», «Кому что Бог даст», «Что будет, то будет, того не минуешь» и т. п.) не является абсолютным, но сосуществует с казалось бы противоположными представлениями о возможности или даже необходимости активно влиять на количество отпущенного человеку блага («Будешь счастлив, паши не лениво!», «На ветер надеяться – без помолу быть»), в том числе при помощи магических и обрядовых действий. Обе тенденции можно обнаружить и в народных рассказах о кладах. С одно стороны, клады даются Богом (Власова 2015, 381), достаются только тому, кому они предназначены, «счастливому человеку» (там же, 356–359), порой без особых усилий с его стороны – в то же время рассказы содержат множество запретов и предписаний, которые должен соблюдать кладоискатель (клад нужно «уметь взять» – там же, 379).
Смерть в колодце
Не в каком царстве было, приезжал мужчина торговый к ночи, и он Господа Бога знал, молился всё Господу Богу, просил всего хорошего. И остановился он на ночлег в одном доме, а там хозяйка была на сносях.
Вот он заснул на ночлеге спать. И тут вдруг и заколотилось что-то под окошком, слышит голос:
– Вот в сей час хозяйка родила, дак что же этому младенцу будет?
И слышит ответ:
– До семнадцати лет она вырастет и в семнадцатый ангельской день в колодце потонет на улице.
Вот, этот ночлежник встал поутру, приходит в другую комнату, видит, и точно, хозяйка родила девицу.
Он и говорит:
– Я здесь проживу трое суток, возьмите-ка меня кумом.
Они и согласны были этому делу, и трое сутки он прогостил, и вызвали священника, и крестную матерь, а проезжающего сделали кумом. И он так священника наградил за работу, за свою крестницу, что священник двадцать пять лет такого не видал. И родителей он одарил, и так они любуются кумом этим и всей семьей радуются, что всем на диво на диво. Вот он родителям и говорит:
– Ежели она буде жить, я на семнадцать лет ей на обновки и содержание оставлю, а на семнадцатый ангельский день сам приеду, ежели жив буду.
И поезжает от них с гостей, оставляет хозяина довольным, со всем семейством и крестницей.
Отъехал проезжающий, родители девочку стали растить и воспитывать, и она была лучше да некуда, растет хорошо.
Ну, как говорится, скоро скажется, да долго будется, вот и семнадцать годов прошло, стали ждать крестного, чтобы именины справлять, всего два дня оставается до ангельского дня.
Вот хозяин глянул на улицу и говорит хозяйке:
– Жена, знаешь что, гляди, наш кум приехал.
И она обрадовалась, дочку хватила за руку:
– Здоровайся, – говорит, – твой крестный батюшка приехал.
А крестный такую одежду ей привез, что уж всем людям на диво. На другой день крестный и говорит:
– Кумушка, возьмите вы с колодца воды по надобности, чтобы на двое суток воды хватило.
Они взяли кадки, набрали в них воды, и крестный взял, да и оббил этот колодец черной кожей, закрыл полностью.
На этот на ангельский день, и стали пить и веселиться, ангельский день справлять, а крестница ничего не кушает, говорит, мол, «ничего я не хочу».
Он её, крестный, всем потчивает, чтобы она хоть что-нибудь покушала. Она ничего не кушает, да всё просит, чтобы отпустили её погулять.
Вот двенадцать часов минуло дня, берет она своего крестного за руку и говорит.
– Пойдем, крестный, хоть на улицу выйдем, прогуляемся.
Она как только на улицу вышла, выхватила от крестного свою правую руку, пала на колодец, и тут же преставилась, на колодце прямо на этой коже.
И тут её взяли в горницу, похоронили и слезно плакали.
Текст из сборника Н. Е. Ончукова (Ончуков 1908, 350–351), записан в Повенецком уезде Олонецкой губернии, относится к сюжетному типу № 934А «Смерть в колодце» по СУС. Текст дан в литературной обработке.
Редкий для русского фольклора текст, который, вероятно, соотносится с древними индоевропейскими представлениями о мифологических персонажах, наделяющих человека судьбой. Подобные сюжеты известны в украинском и белорусском фольклоре. Так, в белорусской легенде нищий, остановившийся на ночлег в доме, где должна родить женщина, слышит разговор трех ангелов, назначающих ребенку его судьбу. Один ангел говорит, что ребенку суждена болезнь, другой – что он должен умереть, а третий возражает: «Нет, он будет жить до семи лет, а потом он в колодце утонет». Судьба, назначенная третьим ангелом, осуществляется, не смотря на попытку её избежать: ребенок захлебывается в небольшом количестве воды, собравшейся на шкуре, которой был затянут колодец (НДП 3, 517).
В фольклоре южных славян известны особые женские персонажи, судженицы или орисницы, которые втроем появляются у колыбели новорожденного. Считалось, что суджениц могут видеть и слышать не все, но только мать, бабушка, повитуха, старшие братья и сестры новорожденного, а также люди, случайно оказавшиеся в доме – поэтому, согласно болгарскому обычаю, после рождения ребенка никому не отказывали в ночлеге. По некоторым данным, суженицы, подобно греческим мойрам или скандинавским норнам, держат в руках веретено, прялку, клубок ниток, при этом одна судженица прядет, а другая обрезает нить, определяя таким образом срок жизни младенца (иногда судьба определяется другим способом, например, судженицы вытаскивают из сосуда бобы: черный боб означает скорую смерть). Часто судженицы спорят между собой о судьбе ребенка, силу приговора имеет высказывание последней из них. В народной культуре судженицы могли, с одной стороны, осмысляться как страшные существа, сближаться с духами болезней и другими злокозненными демонами, а с другой – восприниматься как божьи посланники (иногда считается, что в облике трех суджениц являются Иисус Христос, Богородица и Святой Петр). Для суджениц готовили трапезу, оставляли особые дары и в то же время их пытались не впустить в дом или обмануть, например, подсунув вместо ребенка завернутое в пеленки полено или куклу, чтобы все неблагоприятные предсказания достались ей (Плотникова, Седакова 2012, 199–203). В последнем мотиве можно увидеть характерное для мифологического мышления неразличение предсказания неизбежной судьбы и проклятия, вреда, исходящего от демонических существ (напр. во время страшных гаданий человеку может быть предсказана смерть, или он может быть убит явившимся демоническим существом; встреча с русалкой, водяным может быть предвестием скорой гибели на воде; одновременно эти персонажи представляют прямую угрозу для человека и т. п.).
Неправедные деньги
Жил старичок-нищий, ходил просить милостыню по многим местам, и пришел раз к одному хозяину, заболел, полежал да и помер. А остался после него кафтан – весь худой, плохонький, в заплатках. Ну, хозяин увидел, что одежда эта уж никуда не годится, да и решил её бросить в огонь. Бросил кафтан в печь – печка тут же загасла. Думает хозяин: «Что за диво? Ладно, брошу я эти лохмотья в воду».
Пошел на реку, хочет кафтан утопить – и не может: кафтан не тонет ко дну, и не уносится течением никуда. Взял мужик да и стал пороть на кафтане заплатки – а под каждой заплаткой по монете. Ну и напорол он денег много, и стал деньги считать – насчитал целую тысячу рублей!
Дивится хозяин: «Куда эти деньги девать? Дай, пойду к священнику, спрошу». Священник ему и говорит: «Возьми эти деньги, сходи на рынок да купи свинью. А на те деньги, что останутся, корми её, пока до копейки всё не потратишь».
Ну мужик всё так и сделал, кормил свинью, пока этих денег хватало. Деньги закончились – больше кормить нечем. Снова мужик пошел к священнику:
– Отче, – говорит, – закончились деньги, больше кормить нечем.
– Так ты, – священник отвечает, – выпусти свинью на улицу да сам иди вслед, смотри, что будет.
Выпустил мужик свинью – так она прямо к реке побежала. На реке вдруг явилось колесо огненное, а на спицах сидят люди, и тот нищий, что помер, среди них. Ну, свинья как разогналась, так прямо в речку, в колесо это, сиганула. Тут же всё пропало: и свинья, и колесо, и люди.

Вернулся мужик к священнику и рассказывает, как дело было. А отец духовный ему и отвечает:
– Да, вот, дитятко. Ходил тот нищий по миру, милостыню просил да не молился, только денежки копил. Так вот Господь его за грехи-то в пекло упрятал вместе с деньгами.
Текст из сборника Н. Е. Ончукова (Ончуков 1908, 455–456), записан в Повенецком уезде Олонецкой губернии, относится к сюжетному типу № 842 А* «Кафтан с золотом» по СУС. Текст дан в литературной обработке.
Текст объединяет в одном повествовании народные представления о посмертном наказании грешников и мотивы, характерные для народных рассказов о кладах.
Во многих фольклорных текстах клады зарывают грешники: жадные богачи, разбойники, святотатцы, колдуны. Ценности, которые образуют клад, часто добываются неправедным путем и прячутся от посторонних глаз в союзе с нечистой силой. Фольклорные рассказы о кладах часто подразумевают, что они находятся в распоряжении или под охраной демонов, не могут быть просто обнаружены человеком: у пещеры, где спрятано сокровище, стоит черт с мечом и поражает всякого, кто сделает попытку приблизиться (Власова 2015, 384); на месте, где зарыт клад и повесился его владелец, появляются черные кошки, которые навевают на кладоискателей сон (там же, 385); богач перед смертью велит зашить свой капитал в подушку, которую кладут в гроб, позже при открытии могилы добраться до денег невозможно, поскольку вокруг головы мертвеца обвилась страшная змея (там же, 343–344, ср. также текст «Вши» из настоящего раздела). Часто деньги могут быть присвоены, когда пройдет определенный срок или будет выполнено другое условие, тратить найденные деньги тоже следует определенным образом (подробнее – см. комментарий к тексту «Рыбьи головы»).
Образ свиньи из настоящего текста напоминает многочисленные былички о «живых кладах» (там же, 358–363; ук. Зиновьева Д 1в «Клад показывается в образе золотого барашка»; Д1д «Клад показывается в образе кошечки»). Согласно типичной сюжетной схеме, клад в облике животного (свиньи, барана, кошки) показывается человеку, а затем либо скрывается из глаз (то есть возвращается в «иной мир», недоступное человеку пространство, в котором пребывают все необнаруженные клады) либо, если человек догадается что явившиеся животное есть клад и совершит специальные действия, рассыпается деньгами, которые могут быть присвоены.
В настоящем тексте классический сюжет подвергается значительной трансформации: свинья оказывается не кладом-оборотнем, но обыкновенным животным, в покупку и прокорм которого были вложены найденные деньги, а овладение кладом не рассматривается как допустимая развязка. Кроме того, в быличках пространство, в которое перемещается скрывшийся из виду клад, обычно не описывается подробно (чаще всего клад просто исчезает, то есть становится недоступен человеку), в то время как в настоящем тексте оно осмысляется как христианский ад, где терпят наказание грешники, перемещаясь в которое клад одновременно перестает быть доступен тому, кто его нашел, и возвращается к своему «потустороннему» владельцу (ср. представление о том, что клад, упущенный кладоискателем-человеком, снова оказывается в распоряжении охраняющего его черта (напр. там же, 356).
Образы посмертных мук грешников характерны для народных рассказов о путешествии живого человека на тот свет (там же, 577–581). И общая идея посмертного воздаяния за грехи, и конкретные картины посмертных мучений сформированы в народной мифологии под сильным влиянием христианских текстов и иконографии.
Простецкая молитва
Один архирей по морю приехал к дикарям. Трое дикарей молятся: «Трое вас, трое нас, помилуй нас!» Архирей им и говорит: «А вы ведь неправильно молитесь», – и научил их молитвам. Уехал архирей, а дикари и забыли. Один из дикарей бежит за архиреем, а архирей уж в море на корабле. Дикарь бежит прямо по воде и кричит: «Мы забыли твою молитву, скажи ещё раз!» Архирей увидел, что дикарь бежит по морю и говорит: «Молитесь как молились! Не вам от меня учиться, мне от вас учиться».
Текст записан в Тюменском уезде Тобольской губернии (Ончуков 2000, 79) относится к сюжетному типу № 827 «Простецкая молитва» по СУС. Текст дан в литературной обработке.
Мотив хождения по воде заимствован из Евангелия (Ин 6: 19–21; Мф 14: 25; Мк 6: 47–50), финальная реплика архиерея напоминает ответ Иоанна Крестителя на просьбу Иисуса совершить над ним крещение: «Иоанн же удерживал Его и говорил: мне надобно креститься от Тебя, и Ты ли приходишь ко мне?» (Мф 3: 14). В общем виде сюжет напоминает рассказы о поисках святости: священник или монах видит особую меру святости среди мирян, простецов (№ 845А* «Вавило-Московский» по СУС, текст «Скоморох» из настоящего раздела и комментарий к нему). Рассматриваемый фольклорный сюжет составляет основу рассказа Л. Н. Толстого «Три старца» (1886).
Вши
Где-то, не очень далеко, был богатый мужик. Все знали, что у него много денег. Ушли как-то все в поле, а мужик и стал помирать; оставался с ним только небольшой мальчик. Умирающий попросил у него иглу с ниткой, с трудом поднялся, вытащил деньги из сундука, зашил их в подушку и приказал мальчику: «Вели нашим, подушку мою положить со мною в гроб», – сказал и умер. Пришли домашние, мальчик и передал им желание старика. Те, ничего ещё не зная, конечно, согласились. Стали обмывать покойника, а по нём так и бегают вши (всё это грехи человеческие, по мнению рассказчиков). Обмыли старика, обчистили, положили на подушку – глядь, опять вши покрыли всего, так и ползают, – словно как из подушки лезут. Похоронили. Стали искать денег – нет нигде; начали браниться; пошли драки; уж насилу кто-то догадался спросить мальчика; тот и сказал, что «дедушка что-то зашивал в подушку – бумажки какие-то». Пошли просить к священнику дозволить раскопать могилу, тот говорит: «Что ж, только отслужите другой провод». Раскопали могилу, достали подушку, распороли – а там одни вши да змеи.
Текст записан в Мещовском уезде Калужской губернии (РК III, 509–510), условно может быть отнесен к сюжетному типу № 760 А* «Смерть скупого» по СУС. Текст дан в том виде, в котором был напечатан ранее.
Текст отражает народные представления о «неправедных деньгах», которые не могут быть присвоены (см. текст «Неправедные деньги» из настоящего раздела и комментарий к нему). Мотив «гадов», обнаруженных в могиле, соотносится с христианской идеей посмертного наказания, ср. цитату из Евангелия от Марка 9: 47–48, восходящую к ветхозаветной книге пророка Исайи: «И если глаз твой соблазняет тебя, вырви его: лучше тебе с одним глазом войти в Царствие Божие, нежели с двумя глазами быть ввержену в геенну огненную, где червь их не умирает и огонь не угасает». Вариации мотива могут быть обнаружены в многочисленных народных рассказах о грешниках (разбойниках, мучителях, детоубийцах, непочтительных детях) на которых при жизни или после смерти нападают «гады», змеи и черви (Власова 2015, 340–344).
Вместе с тем, связь вшей с деньгами, богатством отражена в пословицах, поговорках, приметах, поверьях разных славянских народов. Согласно русским, белорусским и польским приметам, обилие вшей на теле сулит прибыль, вши снятся к деньгам, ср. также пословицы и поговорки типа «Есть вошь, будет и грош», «Вошь, что заемный грош, спать не дает», «Купить, что вошь убить, а продать, что блоху поймать» (рус.), «Вшив от денег» (болг.) и т. п. (Гура 1995, 448). Помимо этого, вшивость – неотъемлемое свойство живого человека, полное отсутствие на теле человека вшей считалось признаком несчастья или скорой смерти (Гура 1997, 418). Наличие вшей на теле покойника считалось аномалией («на мертвом теле вши жить не будут» (РК VII 3, 197), которая, с одной стороны, могла указывать на особую праведность умершего, или напротив, что он при жизни нарушал бытовые запреты, был вором или колдуном (Гура 1995, 448). В этой связи мотив вшивости мертвеца, помимо указанных выше христианских коннотаций, может быть также понят как одно из проявлений аномальной витальности, «гипертрофированной телесности» (НДП 2, 368), свойственной «заложным» покойникам, которые и в могиле сохраняют свойства живых людей (тела «заложных» не подвержены тлению, на щеках сохраняется румянец и т. п.: Левкиевская 2004 (2), 226). Подробнее о категории «заложных» покойников см. комм. к тексту «Покойник-колдун» из раздела «Сказки о мертвецах».
Христов братец
Один старик, умирая, завещал своему сыну, чтобы он не забывал нищих. Вот на Светлый день собрался он в церковь и взял с собой красных яиц христосоваться с нищей братией, хоть и крепко забранилась на него мать – а была она злая, к бедным немилостивая. В церкви недостало ему одного яйца: оставался ещё один сра́мной нищий, и позвал его парень на дом к себе разговеться. Как увидала мать нищего, больно осерчала: «Лучше, – говорит, – со псом разговеться, нежели с таким срамным стариком!» – и не стала разговляться.
Вот сын со стариком разговелись и пошли отдохнуть. И видит сын: на старике одежонка плохинькая, а крест как жар горит. «Давай, – говорит старец, – крестами меняться; будь ты мне брат крестовый!» – «Нет, брат», – отвечает парень, – «Коли я захочу – так куплю себе эдакой крест, а тебе негде взять». Однако старик уговорил парня поменяться и позвал его к себе в гости во вторник на Святой. «А дорога, – говорит, – вон ступай по той дорожке; скажи только: „благослови, Господи“ – так и дойдешь до меня».
Вот в самый вторник вышел парень на тропинку, сказал «благослови, Господи!» и пустился в путь-дорогу. Прошел немного – и слышит детские голоса: «Христов братец, скажи об нас Христу – долго ли нам мучиться?» Прошел ещё немного – и видит: девицы из колодца в колодец воду переливают. «Христов братец, – говорят они ему, – скажи об нас Христу – долго ли нам мучиться?» Идет он дальше – и видит тын, а под тем тыном виднеются старики; всех илом занесло! И говорят они: «Христов братец, скажи об нас Христу – долго ли нам мучиться?»
Идет всё дальше и дальше – и вот усмотрел того самого старца, с которым вместе он разговлялся. Старец у него спрашивает: «Не видал ли чего по дороге?» Парень рассказал ему всё, как было. «Ну, узнал ли ты меня?» – говорит старец, и только тут узнал мужик, что это был сам Господь Иисус Христос. «За что ж, Господи, младенцы мучатся?» – «Их мать во чреве прокляла, им в рай и пройти нельзя!» – «А девицы?» – «Они молоком торговали, в молоко воду мешали; теперь весь век будут они переливать воду!» – «А старики?» – «Как жили они на белом свете, так говорили: только бы на этом свете хорошо пожить, а на том всё равно – хоть тын нами подпирай! Вот они весь век и будут стоять под тыном».
Потом повел Христос мужика по раю и сказал, что тут и ему место уготовано (мужику и выйти оттудова не хотелось!). А после повел его к аду, и сидит в аду мать мужика: он и стал просить Христа: «Помилуй её, Господи!»
Повелел ему Христос свить наперед веревку из кострики. Мужик свил веревку из кострики: видно уж Господь так дал! Приносит ко Христу. «Ну, – говорит он, – ты вил эту веревку тридцать лет, довольно потрудился за свою мать – вытащи её из ада». Сын кинул веревку к матери, а та сидит в смоле кипучей. Веревка не горит – так Бог дал! Сын совсем было вытащил свою мать, уж за голову её схватил, да она как крикнет на него: «Ах ты, борзой кобель, совсем было удавил!» – веревка оборвалась, и полетела грешница опять в смолу кипучую. «Не хотела она, – сказал Христос, – и тут воздержать своего сердца: пусть же сидит в аду веки вечные!»
Текст из сборника народных легенд А. Н. Афанасьева (Афанасьев 1859, 30–32), напечатан без указания места записи, относится к сюжетному типу № 471 «Крестник бога» по СУС. Текст дан в том виде, в котором был напечатан ранее.
Легенда состоит из трех эпизодов: во время празднования Пасхи герой зовет в дом нищего, которого проклинает мать героя, неблагочестивый поступок наказывается; герой отправляется на «тот свет», по дороге встречает персонажей, которые вопрошают о своей судьбе (ср. сюжетный тип № 460 В «Путешествие к солнцу»); герой пытается спасти из ада свою грешную мать (сюжетный тип № 804 «Грешная мать»).
Ругань, проклятия, скупость, грубое или жестокое обращение с нищими вообще считались в народном быту грехами. Непочтительное отношение к нищему, страннику, под видом которого скрывается Бог или святой, за которым следует наказание – типичная сюжетная ситуация ряда народных легенд: богач, отказавший в ночлеге Христу и апостолам под видом странников, обречен на посмертные мучения (Афанасьев 1859, 5–8; № 750В**** по СУС); богач грубо обходится с нищим и его спутником (под видом которого скрывается Господь); дом богача проваливается сквозь землю (Садовников 1884, 253–256; № 750* по СУС), девушка, напугавшая Христа и святого Егория, шедших по селу в виде нищих слепых стариков, превращена в кукушку («Своего гнезда не имей как нищим не давала»: Белова, Кабакова 2014, 173; № 750C по ATU) и др.
Пасха – центральное событие христианской истории и главный православный праздник, в народной традиции – период, определяющий жизнь человека на весь последующий год, а при определенных обстоятельствах – также и его посмертную участь (человек, умерший на Пасху, сразу отправляется в рай). В пасхальную ночь «Бог счастье делит», пасхальная трапеза обязательно должна быть разнообразной и обильной, ассоциировалась с благом, которое должно быть разделено на всех членов семьи, к Пасхе были приурочены особые обряды, обеспечивающие благополучие на весь год. Также считается, что на протяжении пасхальной недели (либо в период от Пасхи до Вознесения) по земле ходит Христос (Агапкина 2004, 641–645).
Встреча героя с персонажами, совершающими некие действия, терпящими мучения или испытывающими блаженство – фольклорный мотив, встречающийся в волшебных сказках, легендах и мифологических рассказах о посещении «того света». В знаменитой сказке из сборника А. Н. Афанасьева «Ведьма и солнцева сестра» герой встречает старух-швей, Вертодуба и Вертогора; когда швеи изломают сундук иголок и израсходуют сундук ниток, Вертодуб вырвет из земли все дубы, Вертогор переворочает все горы, каждый из них должен умереть (Афанасьев 1, 136–138).
В похожем сюжете герой встречает персонажей, терпящих различные мучения: рыбу, лежащую неподвижно на воде, девок, подпирающих стену плечами, мужчину и женщину, перекидывающих с руки на руку горячий камень. Позже выясняется, что рыба лежит неподвижно, потому что «много людей и кораблей поедала», девки стоят у стены, потому что «бегали по подоконью – слушали» (видимо, имеются в виду святочные гадания, когда по звукам, раздающимся из избы, судят о грядущей судьбе), мужчина и женщина перекидывают горячий камень, поскольку, будучи друг другу кумом и кумой, вопреки существующему запрету вступили в сексуальную связь (Рождественская 1941, 89–91).
В легендах и легендарных сказках герой, отправляющийся на «тот свет», к Богу, встречает разных персонажей: грешников, которые мучаются в ледяном озере и других, менее грешных, под которыми подстелен теплый войлок, а также праведников, маленьких детей и старушек, расположившихся на прекрасном лугу (Смирнов 1917 1, 259–260). Многие народные верования и мифологические рассказы содержат описания адских мучений, при этом характер этих мук часто связан с тем грехом, который был совершен при жизни: «за пересуды и ябедничество за язык над огнем повесят (...), за пляску заставят плясать босыми ногами на раскаленных гвоздях, за воровство повесят за руки и за ноги, спиной к огню (ноги ходили красть, руки крали, а спина носила краденное), за убийство повесят за ноги, головой в огонь (голову сгубил, голова и мучиться будет), <...> ежели кум согрешит [вступит в сексуальную связь – В. Р.] с кумой, их положат рядом на железную кровать, по которой натыканы раскаленные зубья» (РК VII 3, 204) и т. п.). Большая часть этих образов заимствована из сюжетов лубочных картин.
Эпизод с попыткой спасения из ада грешной матери (жены) встречается как отдельный рассказ или как часть других сюжетов. В рассказе из Калужской губернии мужик пытается выхватить из кипящей смолы свою умершую жену-пьяницу за волосы, но волосы обрываются, женщина снова погружается в смолу (РК III, 138–139). В новгородской легенде герой видит свою умершую мать, которая мучается на колесе, то опускаясь в смолу, то поднимаясь из неё, при этом у неё в руке зажата луковица, которую она когда-то подала нищим. Герой просит Христа спасти грешную мать, Христос берет её за руку и начинает вытягивать из смолы, однако за неё начинают цепляться другие грешники, которых она со злобой отпихивает от себя. В итоге женщина погружается на самое дно (Смирнов 1917 1, 259–260). Фольклорный образ луковки, означающей единственное прижизненное благодеяние и шанс на спасение, использован Ф. М. Достоевским в романе «Братья Карамазовы» (1878–1880).
Кострика, кострыка – жесткая кора льна, конопли, крапива или длинная солома (СРНГ 15, 79–80) – сырье для изготовления веревок.
Николай Угодник и охотники
Жили два шабра-охотника, и ходили они за охотой. Идут дремучим лесом, глухою тропочкой; повстречался им старичок-святитель отец Никола. Они его не узнали и за человека сосчитали.
И говорит он им: «Не ходите этой тропочкой, охотнички!» – «А что, дедушка?» – «Тут, други, через эту тропочку лежит превеликая змея, и нельзя ни пройти, ни проехать». – «Спасибо тебе, дедушка, что нас от смерти отвел!» Дедушка и ушел.
Постояли охотники и подумали, и говорят: «А что нам какая-то веща змея! С нами орудия много. Дерьма-то не убить – змею?» И пошли.
Дошли и видят: превеличающий бугор казны на тропочке, и рассмехнулись друг с дружкой: «Вот он что, старый дурак, нам сказал! Кабы мы не пошли, он бы казну-то взял, а топерь её нам не прожить!»
Сидят и думают, что делать. Один и говорит: «Ступай-ка домой за лошадью: мы её на себе-то не донесем». Один караулить остался, а другой за лошадью пошел. Который караулить остался и говорит тому, который домой пошел: «Ты зайди, брат, к хозяйке моей, хлебца кусочек привези!»
Товарищ пошел домой, приходит к своей жене и говорит: «Тут-то, жена, что нам бог-то дал!» – «Чего дал?» – «Превеличающую кучу казны: нам не прожить, да и детям-то будет и внучатам! Ну-ка, затопи-ка печь, замеси пресную лепешку на еду и на зелье! Я ему скажу, что его жена ему прислала!» Завернула жена лепешечку на еду и на зелье и испекла сейчас. Он запрёг лошадь и поехал. А товарищ ружье зарядил и думает: «Вот как он приедет, я его хлоп – все деньги-то мои! А дома скажу, что не видал его». Подъезжает к нему товарищ, он прицелился да и хлоп его – и убил. Сам подбежал к телеге – прямо в сумку; лепешечки поел и сам умер. И казна тут осталась: съела змея обоих.
Текст из сборника Д. Н. Садовникова (Садовников 1875, 268–269), записан в Ставропольском уезде Самарской губернии, относится к сюжетному типу № 763 «Деньги – зло» по СУС. Текст дан в том виде, в котором был напечатан ранее.
Николай Угодник, св. Николай Мирликийский – особо почитаемый православный святой (см. комм. к тексту «Николай Угодник и мертвец» из раздела «Сказки о мертвецах»).
Данный сюжет широко распространен, имеет ряд литературных воплощений (напр. итальянский сборник «Новеллино», 90-е гг. XIII в., новелла LXXXIII; Дж. Чосер «Кентерберийские рассказы», 1387–1400, рассказ продавца индульгенций, экранизация «Кристмас Филмз», 1998–2000). Настоящий фольклорный текст лежит в основе мультфильма «Николай Угодник и охотники» («Союзтелефильм», 1991).
Шабр – сосед, товарищ (Даль 4, 617).
Солдат и смерть
Давно это, видно, было дело, тогда ещё Бог и все святые по земле ходили. Вот один солдатик шел домой мимо пристани, а на встречу ему Христос. Христос солдата и спрашивает: «Куды же ты, солдатик, пошел?» – «Я отправился домой. А ты куды?» – «Я отправился на своё дело», – говорит. – «Чем нам пешком идти, сядем на корабль, – говорит солдат, – на корабле нас перевезут морем». А Истинный Христос сказал: «У меня денег нет». Солдат отвечает: «У меня деньги есть; я за тебя заплачу и за себя также». Солдат за него деньги заплатил, а за себя у него денег не хватает, мало. Солдат сказал, что «я привычен идти, пойду и пешком; а ты айда на корабле, деньги я за тебя уж заплатил». А Истинный Христос сказал: «Попадет тебе роща; заходи в эту рощу: тут лежит медная узда; и ходит рядом в поле бурый мерин – ты его лови; он тебе дастся, ты его не бойся!»
То, действительно, пошел солдат, дошел до рощи, нашел медную узду и пошел дальше, в поле. И видит солдат: ходит медведь; и подходит он к медведю, ловит медведя на узду. Приезжает он на медведе в город. А в городе ему нигде квартиры не дают: виданное ли дело, на медведе едет! Ну, приезжает он к одному купцу. А у того купца был старый дом, он в том доме раньше сам жил, да там поселилась кикимора и купца выжила. Ну, и купец дозволил солдату с медведем в том доме переночевать. Он привязал своего бурого коня, приходит в комнату; дров нет. Вышел он на двор, набрал ношу дров; затопляет он очаг. Затопил очаг, сам нога на ногу склал – сидит покуривает. Вдруг шум, за окном буря, погода заходила, и катит в дом кикимора. Кикимора говорит: «Кто в дому?» А солдат сидит, отвечает: «Я в дому, солдат!» Кикимора отвечает: «Кикимора в дом, так солдат вон! Я тебя прогоню!» – «Нет, я служивый человек, так я тебя скорее прогоню!» – «Ну, солдат, не ругайся! Давай лучше в карты поиграем с тобой!» – «Давай!» – говорит.
Солдат достает колоду карт и спрашивает: «Ты какие берешь?» – «Я беру буби. А ты, солдат, берешь какие?» – «Я беру крести». Кикимора отвечает: «Когда ты крести берешь, я с тобой играть не буду!» – «Врешь, кикимора! Если ты играть не будешь, я на тебя крести надену!»
Кикимора испугалась и из дома вон, закричала только: «Я больше в дом не пойду!» – «Так я поживу здесь, а ты, кикимора, придешь, тогда я на тебя надену крести!»
Купец поутру рано приезжает, солдата навещать: жив ли в этом дому? Увидел солдата, удивился, что нечистая сила его не берет, спрашивает: «Как, служивый, здоров ли? Не сделалось ли чего над тобой ночью?» Солдат ответил: «Кикимора приходила, я её прогонял, она теперь вовеки не придет к тебе в дом!» Купец обрадовался, вынул сто рублей денег, подал солдату. Солдат получил деньги, отправился дальше в путь: «Теперь мне, по крайней мере, на дорогу будет денег!»
А у купца у этого была ещё мельница, водяная. И эта кикимора пришла в эту мельницу: все жернова побросала, всё поломала, а саму её не видели. Купцовы работники приехали с мельницы, рассказали хозяину, что на мельнице разгром, а кто учинил – непонятно. Ну, купец догадался, что это опять кикимора проказит, приказал разыскать солдата по всем дорогам, воротить его: «Он опять, – говорит, – нечистую силу выживет». Солдата разыскали, говорят: «Так и так, тебя господин купец просит усердно», – ну, солдат и воротился. Приезжает солдат к купцу; купец и говорит: «Служивенький, постарайся! Вот я тебе подарю двести рублей денег». – «Ладно», – солдат отвечает.
Ну, привозят солдата в эту мельницу, солдат повечеру затопляет печку, сам сидит – покуривает. И вдруг является буря страшимая, и явилась к нему в избушку кикимора, спрашивает: «Кто в дому?» – «Я!»
Кикимора говорит: «Кикимора в дом, так солдат вон!» – «Врешь, – говорит, – мать твою так! Солдат в дом, так кикимора вон!» Кикимора говорит: «Не ругайся, солдат! Лучше в картишки давай поиграем!» Солдат говорит: «Можно. Ты какие берешь?» – «Я беру буби». – «А я крести!» – «Если ты крести берешь, я и играть не стану!» – «Врешь! Если ты жернова не положишь и всё как есть здесь не изладишь, я на тебя крести надену!» – Кикимора ответила, что «я всё исправлю, только на меня крести не надевай!» – «Исправь всё! Чтобы тебя и не было здесь!»
Поутру купец к солдату является. – «Ну, как, служивенький?» – «А ничего! Мельницу пущай в ход: всё на деле!» – Купец осмотрел: видит, что всё на месте, как положено, хорошо. Купец вынимает, ему подает двести рублей денег. Поблагодарил солдат, отправился опять в путь-дорогу.
Выходит солдат в поле, отпускает своего медведя, снял с него узду, бросил в сторону. «Не нужно мне коня, я привычен и пешком ходить!»
Шел он близко ли, далёко ли, низко ли, высоко ли – попал к нему старик встречу. «Что, служивенький, куды же ты пошел?» – «Да я пошел на свою родину, домой». – «Наймись-ка ты в дежурство ко мне на три года: стоять на карауле, да докладывать мне, что видел!» Солдат согласился: «Я дежурным стоять привык, работа легкая!»

Вот отправился солдат куда велено, стоит на часах. Вдруг идет кто-то. Солдат спрашивает: «Кто такой?» – говорит. – «Я, – говорит, – Смерть!» Догадался тут солдат, что тот старичок, который его на работу нанял, сам Истинный Христос, а сам спрашивает у Смерти: «Чего тебе надобно?» Смерть отвечает: «Пришла работы себе просить», – «Погоди, сейчас доложу о тебе!» – говорит солдат. Приходит он к Истинному Христу и говорит: «Истинный Христос, Смерть пришла, работы просит», – «Поди, ей скажи, чтобы нынешний год она старых стариков и старушек морила!»
Вышел солдат и думает: «Если мне это сказать, уморит она у меня отца и мать, а приду я ни к чему». Вышел и говорит: «Смерть, Истинный Христос велит: нынешний год поди – старые дубы гложи!»
Год проходит, она опять приходит. «Погоди, – говорит, – Смерть! Я доложу о тебе, а ты не смей сама ходить! Я на три года нанялся». Приходит к Истинному Христу и говорит: «Истинный Христос, Смерть пришла, работы просит». Истинный Христос сказал: «Поди, – говорит, – пущай нынешний год средних лет народ морит!» Солдат и думает: «Если она моих братьев уморит, с кем я тогда попирую? Дело дрянь!» Выходит и говорит: «Смерть, нынешний год средние дубы гложи!» – «Эко, – говорит, – Истинный Христос как на меня воспрогневался!»
Потом второй год проходит, Смерть опять к нему приходит: «Стой, Смерть, сейчас доложу о тебе!» Приходит к Истинному Христу: «Истинный Христос, Смерть опять работы просит». Истинный Христос приказал: «Пущай она нынешний год маленьких ребят морит!» Вышел солдат, задумался: «У братьев есть мальчики и девочки, если я приду, с кем я позабавлюсь? Дело дрянь!» То вышел и говорит: «Нынешний год – самые молоденькие дубочки гложи!» – «Ну, ладно, – Смерть отвечает, – это мне всё помягше!»
Вот как-то раз солдат немножко вздремнул на посту, а Смерть прошвыркнула к Истинному Христу в комнату. Истинный Христос её увидел и спрашивает: «Что, Смерть, ты больно худая стала?» – «Как же, Истинный Христос, я, – говорит, – все три года дуб глодала!» Потребовал Истинный Христос к себе солдата. «Солдат, ты что Смерти такую работу давал? Я тебе не это приказывал! За это я тебя оштрафую!» – «Какой ты штраф наложишь, Истинный Христос, на меня, тот и понесу!» – «Посади ты эту Смерть на свой горб и носи её три года на горбу!»
Ну, солдату делать нечего: «Садись, – говорит, – Смерть, поедем! Куда тебе надо?» Велела Смерть ехать в город. Как прибыли, Смерть и говорит: «Давай, солдат, этого купца уморим с тобой! Тут поминки сделают хорошие: нам пища будет хорошая!» А солдат сказал: «Тут живут полицейские чины, я сейчас закричу, так тебя свяжут и посадят тебя в тюрьму – все три года просидишь!» А Смерть отвечает: «Ох, куда же мне теперь деваться, что делать?» – «Я отопру табакерку, так ты залезай в неё!» Смерти выбирать не приходится, отворил солдат табакерку, Смерть залезла в эту табакерку, он запер и завязал. И в табакерке он проносил Смерть все три года.
Потом приходит к Истинному Христу; выпущает Смерть из табакерки. Истинный Христос увидал и говорит: «Что же ты, Смерть, прозеленела шибко?» – «Как не прозеленеешь, – говорит, – Истинный Христос? Все три года протаскал меня солдат в табакерке», – говорит. «Как ты в его табакерку могла залезти?» – «Он сказал, – говорит, – что тут живут полицейские чины: я, – говорит, – про тебя скажу, тебя, – говорит, – закуют и в тюрьму посадят. Отворил табакерку: вот залезешь туды, так тебя никуды не девают! Не на долгое время, говорил, а потом проносил все три года!» – «Ну, солдат, молодец! Какое же тебе жалованье положено за все эти шесть годов?» – «Не знаю уж, Истинный Христос! Чего подаришь». – «Деньгами, или тебе надо царство?» Солдат на то сказал: «Ну-ка, покажи мне царство, поглянется ли?»
В тот же миг очутился солдат в эдаком хорошем месте, в раю; всё хорошо. Просидел там трое сутки. Истинный Христос его спрашивал: «Приглянулось ли такое тебе царство?» Солдату не поглянулось это царство. «Мне, – говорит, – то бы царство, где играют скрипки и гитары, и чтобы табаку было довольно, и трубка чтобы была хорошая, чубук длинный!»
Истинный Христос отвел солдата в другое царство, где табаку довольно. Трои сутки просидел солдат; Истинный Христос и спрашивает: «Ну, глянется ли тебе это царство?» Солдат сказал: «Мне это нравится царство!» Истинный Христос на то ему сказал: «Тебе в это царство ещё рано. Поди ты теперь домой: у тебя отец с матерью живы, и братовья, и есть у братовьев внучки – есть с кем позабавиться! Твоя жизнь ещё впереди. За то я тебя, солдат, жалею, что ты за меня деньги заплатил, ты был мой товарищ!»
Пришел солдат домой, в родную деревню, встретили его братья и отец с матерью, завели гулянку.
Текст из сборника Д. К. Зеленина (Зеленин 1991, 306–310), записан в Екатеринбургском уезде Пермской губернии. Сказка относится к сюжетному типу № 330 А «Солдат (кузнец) и черт (Смерть)», текст дан в литературной обработке.
Первая часть настоящего рассказа может быть рассмотрена как отдельная сказка (ср. № 325Е* по СУС «Бесстрашный и его братья (товарищи): ночуют в костеле; двое убегают от привидения, третий играет с ним в карты – привидение рассыпается золотом (указывает, где находится клад)»). Представление о пристрастии нечистой силы к карточной игре отражено в актуальной мифологии (см. комментарий к сказке «Червонный валет» из раздела «Сказки об оборотнях»), мотив «черт играет в карты без крестей» встречается в бывальщинах (В I 28 по указателю Айвазян, Якимовой).
Солдат использует медведя как коня, затем, после окончательной победы над кикиморой, отпускает его – мотив, которому трудно найти исчерпывающее обоснование в тексте. С одной стороны, седлание медведя может подчеркивать удаль и силу солдата или же особое расположение со стороны высших сил, которым он пользуется. Похожим образом герой-богатырь из сказок типа «Иван Медвежье Ушко» (№ 650А по СУС) запрягает в телегу вместо лошади медведя, ставит его как коня в конюшню, где он убивает всех лошадей и т. п. (Ончуков 1908, 94–95; 214). Вместе с тем, согласно народным верованиям, медведь – существо, которого боится нечистая сила (Гура 1997, 164). В рассказе из Вологодской губернии представлена ситуация, похожая на ту, которая описывается в сказке. В доме поселяется кикимора и не дает людям житья. Однажды в там ночует бродячий артист с плясуном-медведем. Кикимора нападает на медведя, тот побеждает её, и кикимора сбегает. Вернувшаяся на следующий день кикимора задает вопрос людям в избе, имея в виду медведя: «Ушла ли от вас кошка?», на что получает ответ: «Кошка жива, да и котят принесла», после чего окончательно покидает жилище. (Власова 2015, 300–301).
Мотив взаимосвязи жизни деревьев и людей широко представлен в славянском фольклоре. Согласно карпатским и польским приметам, когда буря ломает или выворачивает с корнем старые деревья, будут умирать старики, если молодые – то молодые люди. Русские считали, что одновременное засыхание деревьев под окнами дома – к смерти старших членов семьи. Предвестием смерти считались также засохшие деревья в саду, согласно словацким поверьям, если высох орех, умрет хозяин, если груша – хозяйка (Толстая 2012, 66). На Русском Севере в случае чьей-либо болезни в лесу выкапывали деревце, выдерживали его, пока оно немного подвянет, затем снова сажали в землю – если деревце приживалось, то и больной должен был выздороветь. В Белоруссии считалось, что душа умершего человека принимает образ скрипучего дерева (Седакова 2004, 61), человек, срубивший рябину, сам умрет внезапной смертью. (Толстая 2012, 69) Любопытно отметить, что для разных славянских культур свойственно метафорическое описание смерти именно через образ дуба. Уместно вспомнить русское выражение «дать дубу» и болгарское «смотреть в дуб» (оба со значением «умереть») (Седакова 2004, 55). Дуб упоминается и в русской народной загадке, отгадка которой – смерть: «В темном бору, / На дубу / Сидит птица, / Всяк её боится, / Никто от неё не уйдет; / Ни царь, ни царица, / Ни красна девица, / Ни рыба в море, / Ни заяц в норе» (Садовников 1875, 297). Загадка о человеке и смерти, вполне соответствующая нашему мотиву, встречается в «Беседе трех святителей» (памятнике древнерусской литературы, оказавший значительное влияние на фольклор): «Стоит дуб без ветвия и без корения и прииде к нему некто без ног, и возьмет его без рук, и зарежет без ножа и съест его без зубов» (там же, 327).
«Есть рок, да человека нет»
Стояли мы на судах в Рыбинске, дело то было около Петрова дня. Стоим мы раз на палубе и видим, что кто-то как выскочит из воды, а потом о воду как хлопнется и скажет:
– Есть рок, да человека нет!
И это сказал три раза.
Дня три всё так высовывался и говорил. На четвертый-то день ходили мы по берегу, три приказчика. Вот один приказчик и говорит:
– Ребята, я выкупаюсь, – и стал раздеваться. Другие приказчики стали его отговаривать и говорили, что черт недавно издевался. Но он говорит, что ему стало тошно и он больше не может терпеть жары. И разделся.
Но приказчики не опустили его в воду, а взяли ведро да и облили его водой. Он тут же и умер.
Вот что значит роковой-то человек.
Текст из сборника А. Е. Бурцева (Бурцев 2025, 197), записан в Белозерском уезде Новгородской губернии (Власова 2015, 710). Текст дан с незначительными правками, облегчающими восприятие.
Предсказание судьбы, смерти (как спонтанное, так и в ритуально оформленной ситуации) – одно из характерных действий нечистой силы. В то же время нечистая сила, обитающая в воде, может представлять для человека прямую угрозу (в некоторых вариантах рассматриваемого сюжета человек, не смотря на предостережения, всё-таки идет купаться и исчезает под водой, тонет (Мороз, Петров 2016, 222) – ср. ук. Айвазян, Якимовой А II 3 «Водяной топит»; ук. Мороза, Петрова: «Водяной, водяник: «ждет» очередного утопленника / знает время его смерти»).
Список литературы
1. Агапкина 2004 – Агапкина Т. А. Пасха // СД 3 2004, с. 641–646
2. Арабские сказки 1990 – Арабские народные сказки. Сост. Лебедева В. В. М.: 1990
3. Артёмов 2015 – Артёмов А. Страшные воспоминания о голоде в Поволжье: «Людоеды всё равно долго не жили» [электронный ресурс] URL: https://drugoigorod.ru/golod-volga/ Дата публикации: 26 февраля 2015
4. Асбьерсен 2020 – Асбьерсен П. К. На восток от солнца, на запад от луны: норвежские сказки, М.: 2020
5. Афанасьев 1–3 – Народные русские сказки А. Н. Афанасьева, М.: 1957, тт. 1–3
6. Афанасьев 1859 – Народные русские легенды, собранные Афанасьевым. Лондон: 1859
7. Афанасьев 1991 – Афанасьев А. Н. Русские заветные сказки, М.: 1991
8. Балашов 1970 – Сказки Терского берега Белого моря. Сост. Балашов Д. М. М. Л.: 1970
9. Белова 1999 – Белова О. В. Книга // СД 2, 1999, с. 514–515
10. Белова 2012 – Белова О. В. Хомут // СД 5, 2012, с. 455–458
11. Белова, Кабакова 2014 – У истоков мира: русские этиологические сказки и легенды. Сост. Белова О. В., Кабакова Г. И. М.: 2014
12. Белова, Седакова 2009 – Белова О. В., Седакова И. А. Свеча // СД 4, 2009 с. 567–573
13. Берндт, Берндт 1981 – Берндт Р. М., Берндт К. Х. Мир первых австралийцев, М.: 1981
14. Богатырев 1916 – Богатырев П. Г. Верования великоруссов Шенкурского уезда Архангельской губернии (из летней экскурсии 1916 г.) // ЭО. 1916. Кн. 91/92, № 3/4, с. 42–80
15. Богораз 1939 – Богораз В. Г. Чукчи. Религия, Л.: 1939
16. Бурцев 1895 – Деревенские сказки крестьян Вологодской губернии. Составил и издал А. Бурцев, СПб.: 1895
17. Бурцев 1911 – Бурцев А. Е. Сказания русского народа // Полное собрание этнографических трудов Александра Евгеньевича Бурцева, СПб.: 1911, Т. VII, с. 5–177
18. Бурцев 2025 – Бурцев А. Е. Русские народные сказки и суеверные рассказы про нечистую силу, СПб.: 2025
19. Верюжский 1864 – Верюжский Д. Народные суеверия в Верхопежемском приходе Вельского уезда // Вологодские губернские ведомости. 1864. № 27. С. 86; № 28, с. 89
20. Виноградов 1915 – Виноградов Г. С. Самоврачевание и скотолечение у русского старожилого населения Сибири: (Материалы по народной медицине и ветеринарии). Восточная Сибирь, Тулуновская волость, Нижеудинский уезд, Иркутская губерния // Живая старина: Периодическое изд. отд-ния Этнографии Имп. Рус. Геогр. О-ва. – Год XXIV. Вып. IV. – Пг., 1915. – С. 325–432. [электронный ресурс] URL: https://feb-web.ru/feb/zagovory/texts/vin-325-.htm
21. Виноградова 1994 – Виноградова Л. Н. Куда летает ведьма, или сезонные перемещения мифологических персонажей // Балканские чтения – 3. Лингво-этнокультурная история Балкан и Восточной Европы. Тезисы и материалы симпозиума, М.: 1994 с. 88–93
22. Виноградова 2016 – Виноградова Л. Н. О демонологическом мотиве «ведьма ездит верхом на человеке» // Мифологический аспект славянской фольклорной традиции, М.: 2016, с. 158–164
23. Виноградова, Толстая 1995 – Виноградова Л. Н., Толстая С. М. Венок // СД 1, 1995 с. 314–318
24. Власова 2015 – Власова М. Н. Мифологические рассказы русских крестьян XIX–XX веков. Сост. Власова М. Н. СПб.: 2015
25. Власова 2018 – Власова М. Н. Русские суеверия, СПб.: 2018
26. Волхонский, Солнцева 1985 – Сингальские сказки. Сост. Волхонский Б. М., Солнцева О. М. М.: 1985
27. Георгиевский 1902 – Георгиевский А. Народная демонология // Олонецкий сборник: материалы для истории, географии, статистики и этнографии Олонецкого края: в 4 вып. Петрозаводск, 1902. Вып. 4, с. 53–61
28. Господарев 1941 – Сказки Ф. П. Господарева, Петрозаводск: 1941
29. Грейвс 2016 – Грейвс Р. Мифы Древней Греции, СПб.: 2016
30. Гримм 2010 – Гримм Я., Гримм В. Полное собрание сказок и легенд в одном томе, М.: 2010
31. Гура 1995 – Гура А. В. Вошь // СД 1 1995, с. 447–448
32. Гура 1997 – Гура А. В. Символика животных в славянской народной традиции, М.: 1997
33. Гура 2012 – Гура А. В. Брак и свадьба в славянской народной культуре: семантика и символика, М.: 2012
34. Даль 1–4 – Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка. Тт. 1–4, М.: 1998
35. Дедушкины прогулки, 1815 – Дедушкины прогулки, содержащие в себе десять русских сказок, СПб.: 1815
36. Добровольский 1891 – Смоленский этнографический сборник. Сост. Добровольский В. Н. Ч. 1, СПб.: 1891
37. Добровольский 1905 – Добровольский В. Н. Песни Дмитровского уезда Орловской губернии, записанные В. Н. Добровольским // ЖС. 1905. Вып. I, с. 290–414
38. Добровольский 1908 – Добровольский В. Н. Нечистая сила в народных верованиях: по данным Смоленской губернии // ЖС. 1908. Вып. 1, с. 3–16
39. Добрыня 1974 – Добрыня Никитич и Алеша Попович. Издание подготовили Смирнов Ю. И., Смолицкий В. Г. М.: 1974
40. Дондула 1932 – Дондула К. Д. Абесалом и Этер // Тристан и Исольда. От героини любви феодальной Европы до богини матриархальной Афроевразии: Коллективный труд Сектора семантики мифа и фольклора под ред. акад. Н. Я. Марра. Труды Института языка и мышления АН СССР. 2, Л.: 1932, с. 175–182
41. Дранникова, Разумова 2009 – Мифологические рассказы Архангельской области. Сост. Дранникова Н. В., Разумова И. А. М.: 2009
42. Дурново 1905 – Дурново Н. Н. Легенда о заключенном бесе в византийской и старинной русской литературе, М.: 1905
43. Едемский 1908 – Едемский М. Из Кошеньгских преданий // ЖС 1908, вып. 2, с. 211–218
44. Едемский 1912 – Едемский М. Семнадцать сказок, записанных в Тотемском уезде Вологодской губернии в 1905–1908 гг. // ЖС 1912, вып. 2, с. 221–258
45. Елеонская 1994 – Елеонская Е. Н. Роль загадок в сказке // Сказка, заговор и колдовство в России. Сборник трудов, М.: 1994 с. 79–89
46. Ефименко 1877 – Материалы по этнографии русского населения Архангельской губернии, собранные П. С. Ефименко. Ч. I Описание внешнего и внутреннего быта, М.: 1877
47. Железнов 1910 – Железнов И. И. Уральцы: очерки быта уральских казаков. Вып. 2. СПб.: 1910
48. ЖС – Живая старина (журнал)
49. Журавлев 1988 – Журавлев А. Ф. Рус. двужильный // Этимология. 1985, М.: 1988 с. 78–80
50. Забылин 1880 – Русский народ, его обычаи, обряды, предания, суеверия и поэзия. Собр. Забылиным, М.: 1880
51. Зеленин 1915 – Великорусские сказки Вятской губернии. Сборник Д. К. Зеленина. Петроград: 1915 (Записки Императорского Русского Географического Общества по отделению этнографии; т. 42)
52. Зеленин 1991 – Великорусские сказки Пермской губернии. Сборник Д. К. Зеленина, М.: 1991
53. Зеленин 1991 (1) – Зеленин Д. К. Восточнославянская этнография М.: 1991
54. Зеленин 2021 – Зеленин Д. К. Очерки славянской мифологии. М.: 2021
55. Зиновьев 1987 – Мифологические рассказы русского населения Восточной Сибири. Сост. Зиновьев В. П. Новосибирск: 1987
56. Золотарев 1934 – Золотарев А. Пережитки тотемизма у народов Сибири, Л.: 1934
57. Иванов 1891 – Иванов П. В. Народные рассказы о ведьмах и упырях (материалы для характеристики миросозерцания крестьянского населения Купянского уезда) // Сборник Харьковского историко-филологического общества. Харьков: 1891. Т. 3. С. 159–228
58. Иванов 2020 – Иванов С. А. Блаженные похабы. Культурная история юродства, М.: 2020
59. Иваницкий 1891 – Иваницкий Н. А. Заметки о народных верованиях в Вологодской губернии // ЭО, 1891. Кн. 10, № 3, с. 226–228
60. Иванов 1900 – Иванов А. И. Верования крестьян Орловской губернии // ЭО 1900. Кн. 47, № 4 с. 68–118
61. Иванова 1995 – Мифология Пинежья. Сост. Иванова А. А. Карпогоры: 1995
62. Иванчин-Писарев 1844 – Иванчин-Писарев Н. Д. Прогулка по древнему Коломенскому уезду, М.: 1844
63. Калугин 1986 – Былины. Сост. Калугин В. И. М.: 1986
64. Карнаухова 2009 – Сказки и предания Северного края в записях И. В. Карнауховой, М.: 2009
65. Кашлатова 2019 – Кашлатова Л. В. Кукушка в представлении обских угров // История, языки и культура северных народов: материалы всероссийской научно-практической конференции XVII Югорские чтения, посвященной 90-летию со дня рождения доктора филологических наук Евдокии Ивановны Ромбандеевой (г. Ханты-Мансийск, 24.04.2018). – Ханты-Мансийск: 2019. с. 229–233
66. Кербелите 2019 – Люди и природа. Литовские народные сказания, притчи и рассказы. Сборник подготовила Кербелите Б. М.: 2019
67. Книга 1–8 – Книга тысячи и одной ночи, М.: 1958–1959, тт. 1–8
68. Когда Вверху 2007 – Когда Вверху // Мифы и легенды народов мира. Древний Египет; Месопотамия, М.: 2007 с. 236–244
69. Колчин 1899 – Колчин А. Верования крестьян Тульской губернии // ЭО, 1899, кн. 42, № 3, с. 1–60
70. Корепова 2007 – Мифологические рассказы и поверья Нижегородского Поволжья. Сост. Корепова К. Е., Храмова Н. Б., Шеваренкова Ю. М. СПб.: 2007
71. Корепова 2009 – Корепова К. Е. Русские календарные обряды и праздники Нижегородского Поволжья, СПб.: 2009
72. Котрелева 1991 – Итальянские сказки. Сост. Котрелева Н. М.: 1991
73. Криничная 1989 – Легенды. Предания. Бывальщины. Сост. Криничная Н. А. М.: 1989
74. Криничная 2014 – Криничная Н. А. Мифология воды и водоемов. Былички, бывальщины, поверья, космогонические и этиологические рассказы Русского Севера: исследования. Тексты. Комментарии. Петрозаводск: 2014
75. Кузнецова 2024 – Кузнецова В. С. Фольклорная версия «библейской» истории о Соломоне в аду и её русские сибирские записи // Сюжетология и сюжетография, 2024, № 1, с. 46–57
76. Кулаковский 2020 – Кулаковский А. Е. Материалы для изучения верований якутов. Вселенная, тотемы, приметы, поверья и гадания, М.: 2020
77. Куликова 2021 – Куликова Е. Ю. Сюжетно – мотивные комплексы баллады акмеизма // Вестник Удмуртского университета, серия «История и филология», 2021 т. 31, вып. 3, с. 551–563
78. Курдские сказки 1989 – Курдские сказки, легенды и предания, М.: 1989
79. Лавреньтева 2006 – Лаврентьева Е. Повседневная жизнь дворянства пушкинской поры. Приметы и суеверия, Молодая гвардия, 2006
80. Левкиевская 1999 – Левкиевская Е. Е. Игры при покойнике // СД 2 1999, с. 386–388
81. Левкиевская 1999 (1) – Левкиевская Е. Е. О «демоническом» в музыке и музыкальных инструментах (карпатская народная традиция) // Мир звучащий и молчащий. Семиотика звука и речи в традиционной культуре славян, М.: 1999 с. 305–310
82. Левкиевская 1999 (2) – Левкиевская Е. Е. Доля // СД 2 1999, с. 113–116
83. Левкиевская 2002 – Левкиевская Е. Е. Славянский оберег. Семантика и структура, М.: 2002
84. Левкиевская 2004 – Левкиевская Е. Е. Леший // СД 3 2004, с. 104–109
85. Левкиевская 2004 (1) – Левкиевская Е. Е. Музыкальные инструменты // СД 3 2004, с. 324–327
86. Левкиевская 2004 (2) – Левкиевская Е. Е. Мифы русского народа, М.: 2004
87. Левкиевская 2009 – Левкиевская Е. Е. Священник // СД 4 2009 с. 594–597
88. Левкиевская, Толстая 1999 – Левкиевская Е. Е., Толстая С. М. Камень // СД 2 1999, с. 448–453
89. Лозинский 2007 – Лозинский С. Г. Роковая книга средневековья / Шпренгер Я., Инститорис Г. Молот ведьм, СПб.: 2007 с. 5–42
90. Максимов 2022 – Максимов С. Нечистая, неведомая и крестная сила, СПб.: 2022
91. Маринд-аним 1981 – Мифы и предания папуасов маринд – аним, М.: 1981
92. Маркова 1991 – Японские народные сказки. Сост. Марковой В. Н. М.: 1991
93. Маслова 1984 – Маслова Г. С. Народная одежда в восточнославянских традиционных обычаях и обрядах XIX – начала XX в. М.: 1984
94. Медведев 1992 – Храбрый Мэргэн: сказки народов Приамурья. Сост. Медведев Ю. М. М.: 1992
95. Мелетинский 1998 – Мелетинский Е. М. Женитьба в волшебной сказке (ее функция и место в сюжетной структуре) // Избранные статьи. Воспоминания, М.: 1998, с. 305–317
96. Мелетинский 2006 – Мелетинский Е. М. Поэтика мифа, М.: 2006
97. Меновщиков 1988 – Эскимосские сказки и мифы. Сост. Меновщиков Г. А. М.: 1988
98. Минх 1890 – Минх А. Н. Народные обычаи, суеверия, предрассудки и обряды крестьян Саратовской губернии. Собраны в 1861–1888 годах, СПб.: 1890
99. Митропольская 1975 – Русский фольклор в Литве. Исследования и публикация Н. К. Митропольской, Вильнюс, 1975, отд. «Сказки», с. 125–351.
100. МНМ 1–2 – Мифы народов мира. Энциклопедия. Т. 1–2, М.: 1987
101. Мороз 2011 – Мороз Е. Русская «Камасутра» и ритуальное творчество // Веселая Эрата. Секс и любовь в мире русского Средневековья, М.: 2011 с. 6–24
102. Мороз 2021 – Знатки, ведуны и чернокнижники: колдовство и бытовая магия на Русском Севере. Общ. ред. Мороз А. Б. М.: 2021
103. Мороз 2022 – «С четверга на пятницу...» Рассказы о сновидениях в фольклоре Русского Севера. Сост. Мороз А. Б., Петров Н. В., Захарова А. Л., Комарова В. А., Савина Н. А. М.: 2022
104. Мороз, Петров 2016 – Между мифом и историей. Мифология пространства в фольклоре Русского Севера. Сост. Мороз А. Б., Петров Н. В. М.: 2016
105. Нганасанские сказки 1976 – Мифологические сказки и исторические предания нганасан. Запись и подготовка текстов Долгих Б. О. М.: 1976
106. НДП 1–5 – Народная демонология Полесья. Публикация текстов в записях 80–90–х годов XX века. Сост. Виноградова Л. Н., Левкиевская Е. Е. Т. 1–5, М.: 2010–2019
107. Низами 1968 – Низами. Пять поэм, М.: 1968
108. Никитина 2002 – Никитина Н. А. К вопросу о русских колдунах // Даль В. И др. Русское колдовство (сборник), М.: – СПб., 2002 с. 172–205
109. Новгородские былины 1978 – Новгородские былины. Издание подготовили Смирнов Ю. И., Смолицкий В. Г. М.: 1978
110. Озаровская 1931 – Озаровская О. Э. Пятиречие, Л.: 1931
111. Ончуков 1908 – Северные сказки (Архангельская и Олонецкая губернии). Сборник Ончукова Н. Е. СПб.: 1908
112. Ончуков 2000 – Неизданные сказки из собрания Н. Е. Ончукова (тавдинские, шокшозерские и самарские сказки, СПб.: 2000
113. Осокин 1856 – Осокин С. М. Народный быт в Северо – Восточной России: записки о Малмыжском уезде (в Вятской губернии) // Современник. 1856. Т. 59, № 9, с. 57–83; т. 60, № 11, с. 1–40; № 12, с. 20–46
114. Перепелицын 2010 – Перепелицын А. «И под тем валуном спрятан клад» // Весть неделя. Газета Калужской области № 38–41, 4 февраля 2010 с. 27
115. Петрухин 2012 – Петрухин В. Я. Скоморохи // СД 5, 2012, с. 18–20
116. Петрухин 2012 (1) – Петрухин В. Я. Юродство // СД 5, 2012, с. 599–601
117. Петрухин 2023 – Петрухин В. Карело – финские мифы. От «Калевалы» и птицы – демиурга до чуди и саамов, М.: 2023
118. Плотникова 1999 – Плотникова А. А. Магия звука в славянской скотоводческой обрядности // Мир звучащий и молчащий. Семиотика звука и речи в традиционной культуре славян, М.: 1999 с. 73–84
119. Плотникова 2009 – Плотникова А. А. Переправа через воду / СД 4, 2009, с. 11–13
120. Плотникова, Седакова 2012 – Плотникова А. А., Седакова И. А. Судженицы // СД 5 2012, с. 199–203
121. Попов 1903 – Попов Т. Русская народно – бытовая медицина. По материалам этнографического бюро князя В. Н. Тенишева, СПб.: 1903
122. Пропп 2009 – Пропп В. Я. Исторические корни волшебной сказки, М.: 2009
123. Пропп 2021 – Пропп В. Я. Морфология волшебной сказки, СПб.: 2021
124. Пропп 2021 (1) – Пропп В. Я. Русский героический эпос, СПб.: 2021
125. Пропп 2022 – Пропп В. Я. Трансформации волшебных сказок // Фольклор и действительность: избранные статьи, СПб.: 2022, с. 205–234
126. Пыпин 1857 – Пыпин А. Очерк литературной истории старинных повестей и сказок русских, СПб.: 1857
127. Разумова, Сенькина 1974 – Русские народные сказки Карельского Поморья. Сост. Разумова А. П., Сенькина Т. И. Петрозаводск: 1974
128. Райан 2006 – Райан В. Ф. Баня в полночь: исторический обзор магии и гаданий в России, М.: 2006
129. Резанова 1911 – Резанова Е. Материалы по этнографии Курской губернии / Труды Курской Губернской Ученой Архивной Комиссии. Вып. 1 Курск: 1911, с. 172–249
130. Рейли 1989 – Рейли М. В. Былички и поверья об «отпуске» пастуха (по материалам Архангельской области) // Русский фольклор. Вып. XXV, М.: 1989, с. 187–192
131. Ренье 2008 – Ренье Л. Повседневная жизнь отцов – пустынников IV века, М.: 2008
132. Рождественская 1941 – Сказы и сказки Беломорья и Пинежья. Запись текстов, вступительная статья и комментарий Рождественской Н. И. Архангельск: 1941
133. Романов 1901 – Романов Е. Р. Белорусский сборник. Вып. 6: Сказки, Могилев: 1901
134. Рудченко 1870 – Народные южнорусские сказки. Издал И. Рудченков. Вып. 2, Киев: 1870
135. Рыбаков 1987 – Рыбаков Б. А. Язычество Древней Руси, М.: 1987
136. Рябов 2024 – Рябов В. Русская фольклорная демонология. От оборотней и мертвецов до русалок и огненного змея, М.: 2024
137. РК I – Русские крестьяне. Жизнь. Быт. Нравы: материалы «Этнографического бюро» князя В. Н. Тенишева. Т. 1 Костромская и Тверская губернии, СПб.: 2004
138. РК II 1–2 – Русские крестьяне. Жизнь. Быт. Нравы: материалы «Этнографического бюро» князя В. Н. Тенишева. Т. 2 Ярославская губерния. Ч. 1–2, СПб.: 2006
139. РК III – Русские крестьяне. Жизнь. Быт. Нравы: материалы «Этнографического бюро» князя В. Н. Тенишева. Т. 3 Калужская губерния, СПб.: 2005
140. РК V 1–4 – Русские крестьяне. Жизнь. Быт. Нравы: материалы «Этнографического бюро» князя В. Н. Тенишева. Т. 5 Вологодская губерния. Ч. 1–4, СПб.: 2007
141. РК VII 1–4 – Русские крестьяне. Жизнь. Быт. Нравы: материалы «Этнографического бюро» князя В. Н. Тенишева. Т. 7 Новгородская губерния. Ч. 1–4, СПб.: 2011
142. Сага Тристрама 1976 – Сага Тристрама и Исонды // Легенда о Тристане и Изольде, М.: 1976 с. 206–306
143. Садовников 1875 – Загадки русского народа. Сборник загадок, вопросов, притч и задач. Составил Садовников Д. СПб.: 1875
144. Садовников 1884 – Сказки и предания Самарского края / Записаны и собраны Д. Н. Садовниковым, СПб.: 1884 (Записки Императорского Русского Географического Общества по отделению этнографии; т. 12)
145. Сахаров 1885 – Сказания русского народа, собранные И. П. Сахаровым. Русское народное чернокнижие. Русские народные игры, загадки, присловья и притчи, СПб.: 1885
146. Святский 1912 – Три сказки Орловской губернии. Записаны в 1909 году Д. О. Святским // ЖС 1912, вып. 1, с. 311–314
147. СД 1–5 1995–2012 – Славянские древности. Этнолингвистический словарь под ред. Н. И. Толстого в 5 тт., М.: 1995–2012
148. Седакова 2004 – Седакова О. А. Поэтика обряда. Погребальная обрядность восточных и южных славян, М.: 2004
149. Седакова, Толстая 1999 – Седакова И. А., Толстая С. М. Загадки // СД 2, 1999, с. 233–237
150. Семенова 1898 – Семенова О. П. Смерть и душа в поверьях и рассказах крестьян и мещан Рязанского, Раненбургского и Данковского уездов Рязанской губернии // ЖС 1898. Вып. 2, с. 228–234
151. Сеньоль 2002 – Сказания о дьяволе согласно народным верованиям. Свидетельства собранные Клодом Сеньолем, М.: 2002
152. Сказки 2018 – Сказки. Легенды. Былички. Детский фольклор. Неизданные материалы экспедиций на Русский Север 1926–1928 гг. Вступительная статья, составление, подготовка текстов и комментарий М. Н. Власовой, СПб.: «Пушкинский дом», 2018
153. Сквозь волшебное кольцо 1988 – Сквозь волшебное кольцо. Британские легенды и сказки, М.: 1988
154. Скандинавский эпос 2008 – Скандинавский эпос: Старшая Эдда. Младшая Эдда. Исландские саги, М.: 2008
155. Смирнов 1917 1–2 – Сборник великорусских сказок архива Русского географического общества. Сост. Смирнов А. М. Петроград: 1917. Вып. 1–2
156. Смирнов 1932 – Смирнов А. А. Роман о Тристане и Изольде по кельтским источникам // Тристан и Исольда. От героини любви феодальной Европы до богини матриархальной Афроевразии: Коллективный труд Сектора семантики мифа и фольклора под ред. акад. Н. Я. Марра. Труды Института языка и мышления АН СССР, 2 Л.: 1932, с. 17–36
157. Смоляк 1991 – Смоляк А. В. Шаман: личность, функции, мировоззрение (народы Нижнего Амура), М.: 1991
158. Соболев 1912 – Соболев А. Н. Причитанья над умершими Владимирской губернии, М.: 1912
159. Созонович 1893 – Созонович И. «Ленора» Бюргера и родственные ей сюжеты в народной поэзии, европейской и русской, Варшава: 1893
160. Соколовы 1981 – Сказки Белозерского края. Записали Б. М. и Ю. М. Соколовы, Архангельск: 1981
161. Солощенко, Прокошина 1991 – Голубина книга. Русские народные духовные стихи XI–XIX веков. Сост. Солощенко Л. Ф., Прокошина Ю. С. М.: 1991
162. СРНГ 1–46 – Словарь русских народных говоров. Сост. Филин Ф. П. Вып. 1–46, М.: 1965–2013
163. Сухов 1898 – Сухов П. М., Васильев М. К., Александров П., Бедринский С. К легендам и поверьям о табаке // ЭО 1898, № 1, с. 156–158
164. Толстая 1994 – Толстая С. М. Сексуальные коннотации глаголов движения в славянских языках // Балканские чтения – 3. Лингво – этнокультурная история Балкан и Восточной Европы. Тезисы и материалы симпозиума, М.: 1994 с. 72–73
165. Толстая 2004 – Толстая С. М. Одежда // СД 3, 2004, с. 523–533
166. Толстая 2012 – Толстая С. М. Смерть // СД 5, 2012, с. 58–71
167. Торп 2008 – Торп Б. Нордическая мифология, М.: 2008
168. Успенский 1895 – Успенский Д. И. Родины и крестины, уход за родильницей и новорожденным (по материалам, собранным в Тульской губ.) // ЭО 1895, № 4, с. 71–95
169. Успенский 2018 – Успенский Б. А. Облик черта и его речевое поведение // Исследования по русской литературе, фольклору и мифологии, М.: 2018 с. 153–194
170. Филарет 2011 1–2 – Избранные жития святых на русском языке, изложенные по руководству Четьих – Миней архиепископа Филарета Черниговского. Кн. 1–2, М.: 2011
171. Фреймарк 1994 – Фреймарк Г. Оккультизм и сексуальность, М.: 1994
172. Фрэзер 1985 – Фрэзер Дж. Дж. Фольклор в Ветхом Завете, М.: 1985
173. Фрэзер 2014 – Фрэзер Дж. Дж. Золотая ветвь. Новые плоды (исследование магии и религии), М.: 2014
174. Христофорова 2011 – Христофорова О. Б. Колдуны и жертвы: антропология колдовства в современной России, М.: 2011
175. Христофорова 2016 – Христофорова О. Б. Одержимость в русской деревне, М.: 2016
176. Христофорова 2023 – Христофорова О. Б. Мифы северных народов России. От творца Нума и ворона Кутха до демонов кулей и злых духов кана, М.: 2023
177. Худяков 1964 – Великорусские сказки в записях И. А. Худякова, М.: 1964
178. Черепанова 1996 – Мифологические рассказы и легенды Русского Севера. Сост. Черепанова О. А. СПб.: 1996
179. Черных 2004 – Куединские былички. Мифологические рассказы русских Куединского района Пермской области в конце XIX–XX вв. Сост. Черных А. В. Пермь: 2004
180. Черных 2006 – Черных А. В. Русский народный календарь в Прикамье. Праздники и обряды конца XIX – середины XX в. Ч. 1: Весна, лето, осень. Пермь: 2006
181. Черных, Русинова, Шкураток 2016 – Черных А. В., Русинова И. И., Шкураток Ю. А. «Вещица» в мифологических рассказах русских среднего Прикамья // Традиционная культура (альманах), 2016, с. 62–79
182. Чернышов 1950 – Сказки и легенды пушкинских мест. Зап. Чернышов В. И. М., Л.: 1950
183. Чубинский 1878 – Труды этнографическо – статистической экспедиции в Западно – Русский край. / Материалы и исследования, собранные Чубинским П. П. т. II. Малорусские сказки, Спб.: 1878
184. Чудинский 1864 – Русские народные сказки, прибаутки и побасенки Е. А. Чудинского, М.: 1864
185. Шаповалова, Лаврентьева 1985 – Традиционные обряды и обрядовый фольклор русских Поволжья. Сост. Шаповалова Г. Г., Лавреньева Л. С. Ленинград: 1985
186. Шатилов 1927 – Шатилов М. Остяко – самоеды и тунгусы Принарымского района. Путевые заметки, Томск: 1927
187. Шкунаев 1987 – Шкунаев С. В. Аваллон / МНМ 1, с. 23
188. Шкунаев 1991 – Шкунаев С. В. Шабаш / Мифологический словарь, М.: 1991, с. 618
189. Шпренгер, Инститорис 2007 – Шпренгер Я., Инститорис Г. Молот ведьм, СПб.: 2007
190. Эрленвейн 1882 – Народные русские сказки и загадки, собранные учителями Тульской губ. в 1862 и 1863 годах. Ред. Эрленвейна А. А. М.: 1882
191. ЭО – Этнографическое обозрение (журнал)
192. Юдин 2006 – Юдин Ю. И. Русская народная бытовая сказка // Дурак, шут, вор и черт (исторические корни бытовой сказки), М.: 2006, с. 6–208
193. Юсим 1987 – Юсим М. А. Инкубы // МНМ 1, с. 545
194. Bogoras 1902 – Bogoras W. The folklore of northeastern Asia, as compared with that of northwestern America // American anthropologist Vol. 4 October – december 1902 № 4 p. 577–683
Фольклорно-мифологические указатели
1. СУС – Сравнительный указатель сюжетов: восточнославянская сказка / сост. Андреев Н. П. [Электронный ресурс] URL: https://www.ruthenia.ru/folklore/sus/
2. Ук. Айвазян, Якимовой – Айвазян С., Якимова О. Указатель сюжетов русских быличек и бывальщин о мифологических персонажах [Электронный ресурс] URL: https://ruthenia.ru/folklore/ayvazan1.htm
3. Ук. Березкина – Березкин Ю. Е., Дувакин Е. Н. Тематическая классификация и распределение фольклорно – мифологических мотивов по ареалам. Аналитический каталог [Электронный ресурс] URL: https://ruthenia.ru/folklore/berezkin/
4. Ук. Зиновьева – Указатель сюжетов – мотивов быличек и бывальщин // Мифологические рассказы русского населения Восточной Сибири. Сост. Зиновьев В. П. Новосибирск: 1987, с. 305–320
5. Ук. Кореповой – Указатель сюжетов и мотивов // Мифологические рассказы и поверья Нижегородского Поволжья. Сост. Корепова К. Е., Храмова Н. Б., Шеваренкова Ю. М. СПб.: 2007 с. 471–484
6. Ук. Мороза – Указатель мотивов к публикуемым текстам // Знатки, ведуны и чернокнижники: колдовство и бытовая магия на Русском Севере. Общ. ред. Мороз А. Б. М.: 2021 с. 410–468
7. ATU – The Aarne – Thompson – Uther Index, a catalogue of folktale types
Примечания
«Сокровищем» в волшебной сказке можно считать предметы двух принципиально разных категорий: волшебное средство, которое герой использует для решения стоящих перед ним задач, и ценности, которые представляют конечную цель поисков (сюда можно отнести и богатства Кащея, которые герой присваивает «в нагрузку» к освобожденной царевне). В данном случае предметы этих категорий могут быть рассмотрены вместе, поскольку представляют для героя безусловную ценность, составляют объект его устремлений и могут быть добыты только в «ином мире» у потусторонних существ, часто – в результате конфронтации с последними (В. Р.).