
Шэнь Тао
Иероглифы смерти
В мире, полном жестокости, даже иероглиф – смертельное оружие.
Деревенская девушка Инь Вэй становится наложницей, чтобы спасти любимого младшего брата от голодной смерти. Но в императорском дворце нет места слабости: здесь насилие возведено в абсолют, а жизнь стоит дешевле шелка. Против зависти других наложниц, интриг императрицы и жестокости принца Тэрэна у Инь Вэй нет никакого оружия, кроме смекалки и запретной магии слов.
Уверенные росчерки кисти способны отнять жизнь, цепочка иероглифов – помешать тирану прийти к власти. Чтобы изменить будущее, Инь Вэй должна изучить сердце безжалостного принца. Узнать его так же хорошо, как знает саму себя. А потом принять решение, заслуживает ли этот человек смерти.
Бестселлер с первых дней продаж!
Захватывающее эпическое фэнтези с высокими ставками и неоднозначными героями для поклонников Ребекки Куанг и Кариссы Бродбент.
Уникальный авторский мир, созданный с опорой на исторические факты и мифологию Древнего Китая.
Необычная система магии, основанная на иероглифическом письме и поэзии.
Автор – финалист Премии памяти Майка Резника и двукратный финалист конкурса неопубликованных романов.


Shen Tao
The Poet Empress
Copyright © 2025 by Storygoose, LLC
All rights reserved
© Гавронская А., перевод на русский язык, 2026
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2026

Моим родным, далёким и близким

Предупреждение
Благодарю вас за выбор книги «Иероглифы смерти» – для меня эта история очень важна и ценна. Пожалуйста, примите во внимание, что в романе описаны физическое и сексуализованное насилие, а также жестокое обращение с несовершеннолетними и пытки; сцены злоупотребления алкоголем, а также эпизоды насилия со стороны партнёра. Читателям, чувствительным к подобным темам, рекомендуется проявить осторожность.
Глава 1
Плоды из ниоткуда
Дом Азалий, где шип встречает бутон; Брат предаёт брата, кровь забывает кровь.
Неизвестный маг-словотворец, династия Азалий, 607 год
Моя сестра Фэйяньцао – Живокость – стала пятым ребёнком, которого мы похоронили.
Стоял холодный, туманный рассвет. Мы с Ма поднимались на холм за деревней – к Предкам. С собой у нас были только благовония и бамбуковый гробик – такой маленький, что я могла нести его под мышкой.
В пятый раз было легче всего. Она пробыла с нами совсем недолго, всего три дня. Вчера, когда крошечная грудка Живокости перестала вздыматься на вдохе, Ма заплакала, но я в глубине души подозревала, что она оплакивала не дочь, а те лишние чашки риса, что съела во время беременности, – пропитание, потраченное теперь впустую.
Отец и вовсе не плакал. По-моему, он заплакал бы, только если бы Живокость родилась мальчиком.
Мой брат Бао был ещё достаточно мал, чтобы верить, будто умершие девочки в следующей жизни становятся котятами. А котят он любил и потому тоже не плакал.
Так и вышло, что из семьи больше всех по Живокости горевала я, пусть и не так сильно, как в прошлые разы. Когда мы опустили гробик на ложе из маков на самой вершине холма, я разрыдалась. Стоя на коленях на сырой земле рядом с последним пристанищем сестрёнки, я вспоминала, какое прозвище уже успела дать ей про себя: Живчик. В эти три дня я представляла, как мы с ней бегаем друг за другом по иссыхающим рисовым террасам, и её заливистый смех, когда я покажу ей лучшие места для ловли сомов. Я думала заплетать ей косы – как и положено старшим сёстрам, – пока мы будем шептаться и хихикать, обсуждая деревенских парней.
Мы зажгли благовония. Я поцеловала холодное дерево. Попросила Предков забрать Живокость туда, где она никогда не будет знать голода.
В иное место или иное время.
Я просила Предков позволить ей родиться заново раньше: когда династия Азалий ещё не пришла в упадок и на троне не сидел умирающий император. Просила вернуть её в то время, когда нами ещё правили добрые люди и новорождённые дети не умирали от голода, причины которого никто не знал.
В более ранние времена – или в более поздние. Когда и династия, и император, и троны, и голод обратятся далёким воспоминанием. Я бы хотела, чтобы Живокость родилась именно тогда – в эпоху, когда все дети смогут учиться грамоте, даже бедные, даже девочки.
Земля приняла её быстро. Мы с Ма молча наблюдали, как усики лиан змейками поднимаются из почвы и обвивают гробик. На бамбуке распустились маленькие белые цветы, а в вышине, в кронах деревьев, запел соловей. Пусть наша страна отвернулась от таких, как мы, но Предки оставались с нами.
На Новый год мяса на столе не было. Каждому досталось лишь по полчашки рисовой каши сверх обычного – Бао, поскольку он рос, получил целую, – а также вволю сушёных побегов бамбука и пряной редьки. Мы с Бао ещё получили по две сушёные сливы от отца: он выменял их на яйца у соседа, дяди Хуэя.
После обеда Бао подёргал меня за подол, пока я мыла посуду:
– Отведи меня в город! Я хочу Благословение! Пожалуйста, я очень хочу!
Я улыбнулась и взъерошила ему волосы. Брату было всего семь, мне – почти в три раза больше, и с такой разницей в возрасте я была ему почти второй матерью.
– Дорога дальняя, малютка Бао. Если хочешь, мы можем поиграть дома.
Мне слишком хотелось есть, чтобы тратить силы на дорогу до Гуйшаня. Путь занял бы полдня, в это время было бы полезнее раздобыть лишнюю пищу – набрать листьев одуванчика или наловить в рисовых чеках лягушек – или хотя бы отдохнуть. Но это была не единственная причина для отказа. Самое важное – я не хотела, чтобы Бао постигло горькое разочарование.
Говорили, что на Новый год в города должны являться представители дворца и даровать магию простому народу: две-три стихотворные строки, способные сделать поля плодороднее, защитить хижины от гнуса или исцелить ребёнка от серой немочи. Рассказывали, будто один принц из Дома Азалий как-то создал стихом целое озеро в деревне, измученной засухой. Другой – балладой – будто бы проложил дорогу по долине от Дуэрлуна до самой Облачной Пристани.
Но так было в преданиях. Я ходила в Гуйшань каждый Новый год с тех же лет, сколько сейчас Бао, и ни разу не видела членов правящей семьи. Возможно, в ином месте или в иные времена Императорские Дома и раздавали Благословения, но в отношении нашего я давно потеряла надежду.
Но Бао – нет. Он прижался к моему боку, широко распахнув большие тёпло-карие глаза: как знал, что этим растопит моё сердце.
Я вздохнула, поцеловала его в лоб и сказала:
– Хорошо, малютка Бао. Но держись рядом со мной.
Затем взглянула на Ма, безмолвно спрашивая разрешения. Она сидела на бамбуковой циновке и латала штаны Ба.
– Надень чистую рубашку, Вэй, – сказала она, не поднимая взгляда. – И не забывай: надо ходить как городская девушка. Как мы учились.
Я не упустила намёк в её голосе. Каждая мать в деревне мечтала, чтобы её дочь вышла замуж за парня из города.
К тому моменту, как мы почувствовали под истёртыми подошвами, что пыльная тропа сменилась булыжной мостовой Гуйшаня, колени уже ныли. Но стоило нам пройти в ворота, как я заразилась городским оживлением и мигом забыла о голоде и боли.
Хотя тени уже удлинились, здесь было куда многолюднее, чем у нас в Луани. Под скатами крыш сияли праздничные красные фонарики. На каждом углу торговцы зазывали отведать пельменей, жареных маньтоу или купить трескучие деревянные игрушки. Когда мы вышли на городскую площадь, там было ужасно тесно – негде шагу ступить.
Повсюду пахло хлопушками.
– Алый порох на пути – деве под венец идти! – весело распевал Бао.
Мы пробирались сквозь толпу. Я крепко держала брата за руку и старалась идти так, как учила Ма: уверенно и в то же время скромно. Я пыталась мило улыбаться. Ма первой начала мечтать об этом, но научила мечтать и меня.
Если меня возьмёт в жёны городской парень, возможно, он будет при деньгах. Если он будет при деньгах, нам с Бао больше не придётся терпеть тупую ноющую боль от голода в животе. Ма будет реже болеть, а Ба перестанет прихрамывать, таская на плечах тяжёлые корзины с рисом. Может быть, у городского мужа даже найдутся лишние деньги, чтобы отправить Бао в школу. А если мой брат пойдёт в школу, он научится читать – и сможет стать кем угодно.
Чиновником, купцом, магом-словотворцем.
Внезапно я осознала, что Бао больше не держит меня за руку. Сердце ёкнуло, я принялась оглядывать переполненную площадь и с облегчением обнаружила его у прилавка, где продавали боярышник в глазури на палочках.
Когда я подошла снова взять брата за руку, то увидела, что в его широко раскрытых глазах стоит тоскливое желание. Но он был сообразительным мальчиком: знал, что у нас нет денег, и не стал даже просить.
– Хочешь сливу? – спросила я его тихим, таинственным шёпотом, уводя от торговца.
Его глаза округлились ещё сильнее.
– А у тебя остались?..
Я одарила его своей самой заговорщической улыбкой и вынула из кармана один из сушёных плодов. Я приберегла обе свои сливы для Бао, зная, как он любит сладости.
Бао радостно пискнул и взял угощение. В тот самый миг, когда он надкусил сливу, по городской площади пронёсся гулкий удар гонга.
Все замерли.
Торговцы перестали зазывать покупателей, покупатели – торговаться, прохожие – разговаривать. Ещё один удар гонга вспугнул стаю воробьёв – они взмыли в небо.
А затем раздался голос глашатая:
– Принц Гуань Исан! Приносящий весну, Покровитель пиршеств и третий сын Дома Азалий!
Бао от неожиданности чуть не выронил сливу. У меня заколотилось сердце. Принц Исан?
Казалось, что это сон – нечто случившееся давным-давно в чужих далёких краях. Было уже само по себе неожиданно, что кто-то из Императорского Дома приехал раздавать новогодние Благословения. Но это был не обычный придворный или слуга.
Это был сын самого императора, носитель магической печати.
На лице Бао застыло такое благоговение, будто он только что получил живое доказательство того, что вся магия в мире настоящая и все обещания правдивы. Я сама была настолько потрясена, что даже не задумалась, почему принц не прислал вместо себя слугу, а прибыл в Гуйшань лично.
Толпа расступилась, давая дорогу процессии, и я невольно отошла назад вместе со всеми. Бао начал карабкаться по мне, чтобы было лучше видно, и я помогла ему усесться у себя на плечах. Сама я почти ничего не видела за спинами людей, которые толкались впереди, вытягивая шеи.
Когда процессия наконец показалась, сомнений быть не могло – это они. Все они были облачены в немеркнущий алый цвет, настолько яркий, что он будто сиял на фоне коричневых одежд простолюдинов и серых стен города.
Но выделялись они не только цветом, но и самой жизнью, которую принесли с собой. Плети распускающихся зелёных лоз обвивали их тела вместо украшений, лилии раскрывались на волосах и рукавах, вдоль ножен мечей цвели магнолии.
Я почувствовала, как рука Бао тянет меня за волосы.
– Смотри, сестрёнка, – прошептал он, на миг перестав сосать свою сливу. – Там, сзади. Это он, да?
Вслед за ударом гонга появился закрытый конный экипаж из красного дерева, увитый глицинией и весенним терновником. С каждой стороны его окружали по восемь стражников.
Экипаж остановился на середине площади. Слуга с поклоном протянул руку и отодвинул занавес, и в благоговейной тишине наружу ступил принц Исан.
Не знаю, чего я ожидала. В легендах дети Императорского Дома были прекрасны и доблестны, почтительны к родителям и щедры. И хотя порой я задумывалась, откуда берутся эти легенды и кому выгодно рассказывать их именно так, я тоже знала их все наизусть. Если верить этим историям, принц Исан должен был быть красавцем.
Если же не верить, стоило ожидать, что он окажется уродом. Императорский Дом был обязан защищать народ от голода. Они должны были следить за тем, чтобы младенцы не рождались крошечными и истощёнными и не отправлялись прямиком в могилу. Такие гнилые сердца, как у сыновей Дома Азалий, должны были сказываться и на облике.
Но теперь, увидев принца – действительно увидев его во плоти, – я обнаружила, что не способна сосредоточиться, чтобы оценить его внешность. Всё моё внимание поглотила Печать Дома, сиявшая на его левой щеке. Я могла смотреть только на неё – как, несомненно, и вся остальная площадь.
По внешнему ровному кольцу печати тянулся цветочный узор Дома Азалий. Внутри был начертан единственный иероглиф. Я, конечно, не умела читать, но в Тэньше все знали печати сыновей нашего императора.
– Го, – прошептал стоявший рядом мужчина своей жене. То же слово слитным гулом катилось по толпе. – Слово Предков, означающее «плод».
Словно в подтверждение, Исан поднял руку.
Земля отозвалась мгновенно. Трещины в булыжнике под нашими ногами со стоном разошлись, и из утоптанной пыли начали разворачиваться побеги кустарников и вьющихся лоз. Из земли взметнулись кусты ежевики, шелковичные деревца, тяжёлые грозди винограда на гибких ветвях. Под свесом ближайшей лавки прямо из-под крыши выплеснулись ветви, увешанные грушами. А из водосточных желобов проросли персиковые деревья – в мгновение ока расцвели и начали плодоносить.
Бао восторженно взвизгнул, быстро слез с моих плеч и бросился к маленькому деревцу боярышника. Вокруг нас люди наперебой кинулись собирать плоды.
Я сорвала персик. После первого кусочка мне показалось, что это самое сладкое, что я пробовала в жизни. Сок обжёг пустой желудок, словно огонь, разгорающийся в холодном очаге.
И я неудержимо разрыдалась.
Я хотела и дальше ненавидеть Исана. Хотела ненавидеть Дом Азалий за те годы, когда они не приходили с Благословениями. За то, что они не остановили голод, убивший Живокость и четверых других моих братьев и сестёр, – голод, который всё ещё мог убить Бао. Но я обнаружила, что не могу. Я очень, очень старалась вызвать в себе ненависть, но не могла почувствовать ничего, кроме вкуса персикового сока на губах.
– Я прибыл в Гуйшань, чтобы отпраздновать начало года Дракона. – Звонкий голос Исана пролетел над площадью, вновь возвращая к нему внимание толпы. – Я здесь, чтобы даровать людям Благословения и обратиться с одной просьбой. Но сначала – Благословения.
По его жесту чиновники и слуги в алых церемониальных одеждах достали связки хлопушек и подожгли их. Те взорвались с оглушительным треском, и сквозь дым на городскую площадь посыпались крошечные красные листочки бумаги, словно лепестки айвы весной.
– Поймай одно, сестрёнка! Поймай мне одно! – закричал Бао, и я, как и все люди вокруг, бросилась ловить листочки. Но бороться мне не пришлось – их было в достатке.
В итоге мне удалось поймать два клочка бумаги: на каждом светилась надпись из четырёх иероглифов. Я отдала оба Бао. Он засмеялся как маленький, запрыгал на месте, засунул их в карман и обнял меня.
– Как думаешь, что там? – спросил он, глаза у него так блестели от возбуждения, что я не смогла сдержать ответной улыбки.
– Не знаю. Придётся подождать, пока мы вернёмся домой – там и узнаем, правда?
Казалось, он сейчас лопнет от нетерпения.
– Мы можем спросить кого-нибудь здесь! Кто-нибудь в Гуйшане точно умеет читать. Я так не хочу ждать...
– А теперь – просьба, – объявил принц Исан, и толпа снова умолкла. – Как вам, возможно, известно, мой отец недавно сменил преемника. Наследник Дома Азалий теперь не мой старший брат Маро, а мой второй брат, Тэрэн. В качестве своих новых обязанностей принц Тэрэн начал искать наложниц. Все желающие молодые женщины, способные зачать ребёнка, должны собраться на этой площади для осмотра ровно через неделю, в полдень.
Это объявление вызвало в толпе ещё большее оживление, чем сами Благословения.
Здесь все знали Исана и его печать Го, дар плода, но во всей Тэньше не нашлось бы ни единой души, кто не страшился бы принца Тэрэна и его знака Дао. Принца Тэрэна – которого магия клинков сделала самым могущественным человеком в стране. Принца Тэрэна – ужасающего, беспощадного и жестокого, который теперь должен был унаследовать трон после смерти отца.
Никто не знал наверняка, за какие заслуги больной император внезапно назначил наследником второго сына, но уж точно не за душевные качества. Я слышала, что он может приказать содрать со слуги кожу лишь за то, что тот пролил чай. Слышала, что он может велеть убить собаку, если та залает на него, когда он проходит мимо; что он прикажет отрезать служанке язык, если та забудет обратиться к нему полным титулом.
Я слышала, что он убил собственную мать.
Но по лицам в толпе было видно: сейчас никто об этом не думал. А если и думал, то не придавал этому значения. Изо всей речи они услышали только одно: возможность.
– Сестрёнка? – Бао дёрнул меня за руку.
И, как ни страшно было это признавать, я услышала то же самое.
Я рассеянно погладила брата по волосам, глядя вслед удаляющейся процессии. Меня пугало, что я думаю не о жестокости принца Тэрэна, не о содранной коже, убитых собаках или отрезанных языках.
Я думала о сытых животах, о сне в мягкой постели, о маленьких сестрёнках, которых больше не придётся хоронить.
Я думала о том, как пополнеют впалые щёки Ма, а боль Ба утихнет. На дары, положенные любимой наложнице, мы смогли бы купить всё, что захотим, – даже сушёные сливы в обычные дни, а не только на Новый год.
– Я хочу домой, – настаивал Бао. Он снова тянул меня за руку. – Хочу испробовать Благословения. Ну пойдём, пойдём, пойдём!
А я думала о другом. О том, как Бао пойдёт в школу. Пойдёт – и научится читать. Как он оставит позади голодную жизнь в деревне и станет тем, кем пожелает.
Сжав ладонь братишки, я на мгновение позволила себе представить будущее – сладкое, как привкус персикового сока у меня во рту.
Глава 2
Сила и величие
Ма сразу загорелась этой мыслью и сумела заразить своим воодушевлением всю деревню. Всю следующую неделю она принимала подарки от жителей Луани. Тётя Линь отдала мне новые туфли, сыновья дедушки Цая – ожерелья из бусин и ромашек, дядя Хуэй принёс ещё сушёных слив. Всё это должно было отправиться в мою корзину с подношениями в тот день, когда я предстану перед распорядителями, чтобы сделаться наложницей принца Тэрэна.
В Тэньше не давали в долг. Здесь всегда отдавали всё, что могли. Смысл был в том, что если я стану наложницей, то смогу дать землякам гораздо больше. На это и надеялась наша деревня.
Всю неделю я снова и снова убеждалась в щедрости наших соседей и друзей. Мне удавалось сдерживать слёзы, пока у нашей двери не появились сестры Жуй с козой на верёвке.
– Мирна даёт отличное молоко, – сказала Жуй Фань, и её красные обветренные щёки расплылись в улыбке.
– Свежее и сладкое, – добавила Жуй Шина. – Думаю, принцу Тэрэну понравится.
Тут я не выдержала, потому что знала: молоко Мирны предназначалось не мне. Оно нужно было младшему сыну семьи Жуй – мы все знали, что только благодаря этому молоку у Жуй Даня хватало сил бегать и играть.
– Нет, я не могу забрать её, – твердила я сквозь рыдания. – Оставьте Мирну для Даня, умоляю, чтобы он рос живым и крепким.
Но они продолжали совать мне в руки верёвку, а в Тэньше, когда кто-то настаивал трижды, отказываться означало нанести просителю обиду.
Вечером, перед моим уходом на смотр, все жители Луани собрались на холме, где обитали Предки, где были похоронены Живокость, другие мои братья и сестры и многие-многие другие; там, где иногда бродили призраки.
В лиственничной роще среди диких маков мы зажигали красные фонарики и отпускали их в небо.
На какое-то время мы забыли о том, как голодны. Бао возился с другими детьми, с Обе и Сангкой, и даже Ма улыбалась во весь рот, болтая с тётей Райей и Шу Мэншу. Ба с грустным видом сидел рядом с дядей Гао, но я нисколько не печалилась – я смеялась и танцевала. Сначала я кружилась с Жуй Фань, и наши босые ноги отбивали общий ритм, а затем с Цай Си-эром, вложив в его ладони свои огрубевшие от работы руки.
Я чувствовала себя всесильной.
Лишь однажды наша деревня собиралась вот так – десять лет назад, когда мы провожали младшего сына семьи Хар.
Хар Асори всегда был смышлёным ребёнком. Он не раз тайком пробирался в город, чтобы подслушивать уроки за школьным забором. И тогда все отдали всё, что могли, чтобы отправить Хара Асори учиться в столицу.
Асори присылал нам письма каждый год. Никто в деревне не умел читать, но семья Хар до сих пор хранила их и время от времени пускала по рукам, чтобы мы все могли полюбоваться прекрасно выписанными знаками. Асори обладал особой властью – властью заставить других поверить, что существует жизнь за пределами смерти и голода. И теперь такая власть была и у меня.
Позже той ночью Бао объявил:
– Время для заклинаний!
Мы прекратили веселье и обернулись к нему. С улыбкой, ясной и широкой, как молодой месяц, он вытащил те два листка бумаги, что даровал нам принц Исан. Как бы ему ни хотелось поскорее узнать, какие Благословения в них скрыты, мне удалось убедить его подождать до вечера, чтобы применить магию на глазах у всех. Если владеешь магией, ею нужно делиться.
Честь выпала дедушке Хару. В конце концов, именно его внук ходил в школу.
Мы все наклонились вперёд, когда старик начал выводить палкой на сырой земле те четыре иероглифа с одного из листков. Рука у него дрожала, почерк был неуверенный, неровный от непривычки, но каждый штрих он выписывал с величайшей тщательностью. Я слышала, как все затаили дыхание – точно так же, как и я, – когда дедушка завершил последнюю черту.
Достаточно ли хорош его почерк? Довольно ли силы и доброй воли в послании принца Исана? Примут ли Предки эти слова?
Мои сомнения продлились лишь один удар сердца, потому что результат последовал незамедлительно.
Клочок бумаги в руках дедушки Хара рассыпался в прах. Иероглифы на земле вспыхнули светом. Вспышка собралась в крошечную искру, и та побежала по земле – сквозь грязь и траву, на край холма, где мы похоронили мою самую младшую сестру.
Из этой искорки что-то начало прорастать сквозь землю. Сначала маленький росточек, потом – молодой саженец. Мы все засмеялись и завопили от радости, как малые дети, едва узнали в его листьях персиковое дерево. Благословение не было магией в чистом виде – такой, какую Исан применил при всех в городе; оно не принесло плоды мгновенно.
Но наши сердца всё равно ликовали. Мы знали, что магии в этом дереве хватит, чтобы оно не сгнило на корню. Знали, что в грядущие годы оно даст нам плоды – нужно лишь набраться терпения.
– Следующее! – восторженно закричал Бао. – Следующее!
Он протянул второй листок.
Дедушка Хар снова вывел знаки на земле. Снова последовала вспышка.
На этот раз свечение неожиданно направилось к Бао. В благоговейном молчании мы глядели, как свет поднимается по его ноге к самому сердцу, задерживается там на мгновение и исчезает.
Все уставились на него. Брат и сам во все глаза глядел на себя, опустив голову, прижав подбородок к ключице.
– Благословение досталось Инь Бао, – сказала Шина. Она лишь озвучила очевидное, но это было кстати, ведь именно об этом мы все и думали.
– Ну что? – спросила Ма спустя какое-то время. – Ты чувствуешь что-нибудь необычное?
Бао, всё ещё ошарашенный, покачал головой.
– Это знак, – решительно объявил Ба, поднимаясь на ноги.
Когда в маленькой деревне случается нечто странное, приживается обычно то толкование, что было высказано наиболее уверенно.
И Ба провозгласил со всей возможной уверенностью:
– Мой сын вырастет великим человеком. Быть может, тем, кто изменит мир.
Позже той ночью Ма удивила меня, придя к моей постели. Я уже спала, но проснулась, когда почувствовала, как чужие ладони накрыли мои руки.
– Ма? – прошептала я.
Обнаружив с изумлением, что она тихо плачет, я тут же села и обхватила ладонями её худые щеки.
– Ма, всё будет хорошо. Обещаю.
Я не могла взять в толк, почему она рыдает в ночь праздника. У нас теперь было персиковое дерево Исана, у Бао – второе Благословение, а я, возможно, стану наложницей.
Её душили слезы, но наконец она сглотнула и прошептала:
– А если он обидит тебя? Если он убьёт тебя?
Я моргнула.
– Принц Тэрэн? – Все эти истории о жестокости и смерти, связанные с его именем... – Я буду осторожна, Ма. В конце концов, меня растили вы с Ба – вот я и выросла очень разумной.
Я надеялась, что эта похвала немного утешит её.
– Ты не обязана идти, ты же знаешь, – сказала она дрожащим голосом, хрупким, как опадающие лепестки. – Ты ещё можешь передумать.
Именно тогда я поняла, что Ма любит меня.
Нет, я знала это и раньше. Но всегда думала, что она любит меня так, как в Тэньше любят всех дочерей: любят – потом выдают замуж в семью получше и любят уже как будто чуточку меньше.
Но я не знала, что она любит меня так сильно. Так, что не желает мне попасть во дворец, стать наложницей принца Тэрэна и принести семье богатство его дарами – если это сулит мне боль. Я и представить не могла, что она предпочла бы, чтобы я осталась.
И она была права. Я действительно могла передумать. Могла попытаться выйти за городского парня и вытаскивать семью из нищеты медленно, а не рывком – по одному медяку, по одной чашке риса за раз.
Но тут я вспомнила всех жителей деревни, собравшихся сегодня на холме; их глаза, в которых блестело отражение фонариков в небе. Вспомнила то чувство всесилия. Представила, кем мог бы стать Бао, если бы пошёл в школу и научился читать, – и поняла, что не могу выбрать иной путь.
Я поцеловала Ма в щёку и солгала:
– Я не боюсь ни принца Тэрэна, ни Дома Азалий. Я вообще ничего не боюсь.
Глава 3
Гуйшаньское посмешище
В ту ночь я, может, и чувствовала себя всесильной, но на следующий день, когда солнце поднялось высоко и мы вышли на городскую площадь с корзиной даров и Мирной на привязи, я почувствовала себя дурой.
Я была далеко не единственной претенденткой, борющейся за внимание принца Тэрэна. Этому не следовало удивляться, но я всё же удивилась. Площадь заполнили юные девушки, их было по меньшей мере несколько десятков. И все они выглядели куда лучше меня – это была правда, а не ложная скромность.
Это были городские девушки, в отличие от меня, они выросли не на рисовых полях. Их кожу не обжигало солнце, их щёки не ввалились, губы не потрескались. В их корзинах лежали не булочки и сушёные сливы, а цветы, драгоценные камни и шёлковые ткани.
Как я вообще могла подумать, что принц Тэрэн пожелает видеть при дворе меня?
Мои родные, пришедшие со мной, разделяли мои опасения. Особенно Ма. Её губы сжались в тонкую линию, когда она оглядела других девушек – их чистые крашеные одежды, прочные туфли, накрашенные ногти. Для такого важного случая я заплела волосы в косы, но в сравнении с городскими причёсками моя выглядела грубой и неопрятной.
Одна из девушек неподалёку, явно подрисовавшая брови тушью, и вовсе рассмеялась нам в лицо, когда мы проходили мимо.
– От него воняет, – сказала её подруга, ткнув пальцем в Ба.
Вокруг раздались жеманные смешки, такие притворные и лживые, что кровь вскипела у меня в жилах.
Руки Бао сжались в кулаки, но я крепко держала его. Я и сама была в ярости – сердце разрывалось при виде того, как обмяк Ба, как сгорбились его плечи под градом насмешек, – но я знала, что драка выставит нас в ещё более дурном свете.
Я встала в самый конец очереди. Мои родные отступили куда-то в тень, дожидаясь в стороне. Я вознесла безмолвную молитву Предкам. Дайте мне помочь моей семье. Дайте мне помочь моей деревне. Пусть Бао пойдёт в школу. Пусть выберут меня.
Вскоре начался отбор. Сначала появились местные чиновники, чтобы присмотреть за нами, а затем – представители Дома Азалий.
В этот раз было меньше шума и церемоний, чем на Новый год, тем более что в процессии не было принца. Прибыло всего двое посланников, но мы всё равно затаили дыхание при виде их алых дворцовых одежд, заметных и ярких. Невозможно было отвести взгляд от их лошадей, у которых вместо грив были листья, а вместо хвостов – цветы, и пахли они не животными, а далёкими садами. Они тянули за собой экипаж, сплошь увитый гвоздиками.
Один из придворных принца сошёл на землю. Это был улыбчивый мужчина с мягкими чертами лица и певучим голосом.
– Я Ли Цыи, евнух на службе у принца Гуань Тэрэна, Зимнего Дракона, Неподвластного Смерти, второго сына и наследника Дома Азалий.
Второй придворный, с огромным мечом за спиной, не стал спешиваться.
Ли Цыи пошёл вдоль ряда девушек. Ко всеобщему удивлению, он даже не заглянул в наши корзины с подношениями – их молча собрали местные чиновники. Единственное, что его интересовало, – это наши тела. Он осматривал уши, глаза, грудь и зубы. Заставлял снять обувь, чтобы взглянуть на наши ступни.
Когда он дошёл до меня, последней в ряду, его смех был ещё более жестоким, чем смешки городских девчонок.
– От тебя несёт деревней, – бросил он.
Я не поднимала глаз. Ма говорила мне, что городские парни предпочитают кротких и молчаливых девушек, и я подумала, что, возможно, принцу Тэрэну – а значит, и его представителю – нравится то же самое.
Цыи продолжил обход. Осмотр занял совсем немного времени. Дважды пройдя вдоль ряда, Цыи указал на девицу, что прежде смеялась над моим отцом, – ту, с накрашенными бровями.
– Ты. Пойдём.
Это было так же буднично, как покупка капусты на рынке.
До меня не сразу дошло, что меня не выбрали, – осознание пришло лишь тогда, когда Цыи начал помогать той девчонке забраться в экипаж.
В этот миг я полностью утратила разум. Я сорвалась с места и со всех ног бросилась к евнуху.
– Прошу вас! – Слова сами полились с губ, и я не успела остановить их. – Ей это не нужно! Это нужно мне! Она не знает, что такое голод, а я голодала всю жизнь!
Цыи взглянул на меня, как на муху в чашке риса:
– И какое же значение имеет то, что нужно какой-то деревенщине?
– Я знаю, что я ничто, но прошу вас. – Я упала на колени. Это было совсем не в моём духе, но в тот миг я впала в такое отчаяние, что пошла бы на что угодно. Желудок сводило от голода, а мышцы горели огнём после долгой дороги. Но я не могла думать ни о чём, кроме Бао. Я хотела, чтобы он вырос высоким и здоровым, чтобы он поехал учиться в столицу, как Хар Асори, и стал великим человеком, как сулило ему Благословение. – У меня есть брат. Он совсем маленький и худой как щепка.
Я не хотела оплакивать его так же, как Живокость, мою крошку Живчика – но боялась, что так и будет, если голод не отступит. Это окончательно сломило бы меня.
– Это что, шутка такая? – Брезгливость Цыи стала ещё заметнее. – Деревенская девчонка, да ещё и дурнушка, мечтает стать наложницей Императорского Дома.
– Так пусть принц посмеётся, – выпалила я, не раздумывая.
Евнух уже собирался сесть на лошадь, но замер.
Я поднялась с колен, и следующие мои слова прозвучали злее, чем стоило бы:
– Если это шутка, как вы говорите, так пусть Его Высочество принц Тэрэн посмеётся надо мной. Привезите меня к нему и посмотрите, не будет ли ему в удовольствие показать всем, какая я уродливая, какая грязная и костлявая. Что вы потеряете, если он потешится над бедной деревенской девчонкой, а потом велит отрубить ей голову?
Говоря всё это, я не ожидала, что он действительно ко мне прислушается. Я просто высказывала без разбора то, что подсказывали гнев и отчаяние.
И уж точно я не ожидала, что он улыбнётся, блеснув жемчужно-белыми зубами, и жестом пригласит меня в экипаж.
На прощание времени почти не осталось.
Бао вцепился мне в ногу и со слезами просил поскорее приехать домой в гости. Ма рыдала. Ба стоял молча и неподвижно, словно изваяние; это был его способ сказать, что он тоже будет скучать.
Глава 4
Дом Азалий
Девушку в экипаже звали Цзоу Миньма. Ей было восемнадцать лет, и она была дочерью словотворца. Мы заговорили не сразу – по понятным причинам мы не слишком-то нравились друг другу, – но в экипаже, проезжавшем, покачиваясь, мимо иссохших бесплодных земель, было совершенно нечем себя занять, и в конце концов мы сдались.
Её отец писал заклинания для починки одежды и одеял и продавал их в архивы Гуйшаня. Оба её брата, старший и младший, ходили в школу, так что я смекнула: семья у неё была среднего достатка. Мне хотелось спросить, не выучилась ли втайне читать она сама, но я знала, что она не скажет правду, даже если это так. Девушки не признавались в том, что умеют читать, если хотели сохранить себе жизнь.
К тому же она смотрела на меня с большим подозрением.
– Откуда ты взяла деньги? – то и дело спрашивала она, выгнув подкрашенную бровь. – Ты никак не могла попасть сюда без взятки. Ты же ничего не смыслишь в том, как быть наложницей.
– А ты, значит, смыслишь? – парировала я. Видя, что она молчит, я попыталась придумать, как выведать у неё побольше, и выбрала путь лести. – Весьма впечатляюще, что девушка из Гуйшаня так хорошо знает, какова жизнь в столице.
– Разумеется, я это знаю, – огрызнулась она. – Я тебе не тупая деревенщина. Я разбираюсь в политике. И слежу за войной из-за престолонаследия.
– Войной из-за престолонаследия? – Я неловко потеребила пальцы, стараясь выглядеть смущённой из-за собственного невежества.
Её губы скривились в самодовольной ухмылке – ей явно льстило знать что-то, чего не знаю я.
– Ты думаешь, принца Маро обрадовало, что вместо него выбрали брата, хотя он всю жизнь был наследником? Думаешь, со всей своей властью и союзниками он правда даст принцу Тэрэну приблизиться к трону? Эти двое грызутся за Венец с тех пор, как научились понимать, что он означает. Если бы Тэрэна можно было убить, Маро сделал бы это давным-давно.
Брат против брата. Брат убивает брата. Я попыталась представить, как Бао причиняет боль кому-то живому – хотя бы воробью, – и не смогла.
– Это правда? – спросила я едва слышно. – Что наш принц защищён заклинанием, которое делает его бессмертным?
Во всех слухах о наших принцах, долетавших до Луани, я никогда не знала, где правда, а где приукрашивание.
Миньма метнула в меня яростный взгляд:
– Арицинский Щит? Молись, чтобы это было правдой. Если Тэрэн не доживёт до Увенчания, тогда какой смысл нам быть наложницами? Какой смысл терпеть, чтобы он раз за разом осеменял нас, в надежде, что хоть одно семя даст росток? – Она выглянула из окна экипажа на голые холмы, где не росло ничего съедобного. – Какой смысл страдать, если мы ничего не получим взамен?
Ближе к вечеру я впервые увидела Дом Азалий. Экипаж взобрался на гребень холма, и, почувствовав запах цветов, я решила отодвинуть занавеску и выглянуть наружу.
В первый миг у меня пресеклось дыхание.
Дом Азалий был прекрасен той красотой, ради которой учёные мужи слагают стихи. Бывает величие, которое невозможно объять простой прозой.
Великолепный пурпурно-красный дворец покоился между двумя вершинами, поросшими буйной зеленью, – меж их теней сочился свет заходящего солнца. Это невероятное строение простиралось на огромное расстояние: многоярусные пагоды, переходы и внутренние дворики – всё это было видно лишь потому, что мы пока не подъехали близко. На окружающих его склонах цвели цветы десяти тысяч оттенков: красные маки, жёлтый рапс, синие гиацинты и множество других, чьих названий я не знала.
Огромный красный дракон лентой разворачивался в небе, лениво, точно большое облако, догоняя собственный хвост. Я не сразу заметила его, потому что его цвета сливались с закатным солнцем, но, как только разглядела, что он там, уже не могла отвести глаз.
– Этот дракон, – заговорщически пояснила Миньма, – и есть Венец Дома Азалий. Он служит тому, кто взошёл на престол, и усиливает его магию в тысячу раз. Сейчас это Гуань Мучжа, но скоро будет Тэрэн. – И договорила, добавив в голос вполне ощутимую угрозу: – А после Тэрэна – мой собственный сын.
Я попыталась представить своего сына, повелевающего Венцом Азалий, и не смогла. Сама эта мысль приводила меня в ужас. Мне стоило бы скорее бояться клинков принца Тэрэна – тех, что отрезали людям языки, – но я могла думать лишь о том, как сильно мне не хочется, чтобы меня осеменяли вот так – лишь в надежде, что после соития во мне вырастет магический плод. И если бы каким-то чудом Небес это действительно произошло, я бы не хотела девять месяцев вынашивать дитя этого человека в своём чреве.
Но потом я подумала о своей семье, о родных, которые нуждались во мне. И о Бао – прежде всего о Бао. И, обняв себя, чтобы не зябнуть, попыталась всё-таки представить такое будущее.
Я представляла, как стану высокопоставленной наложницей при дворе и буду пить чай с принцем в тех прекрасных пагодах. Представляла, что рожу принцу Тэрэну сына – сына с печатью, который обрадует его настолько, что он не причинит мне вреда, а вместо этого пошлёт Благословения на мою родину, в Луань.
Закрыв глаза, я мысленно изо всех сил вцепилась в этот образ, потому что знала: если отпущу его – разрыдаюсь. Зачем я сказала Цыи привезти меня сюда, чтобы сделать посмешищем для принца? Зачем сказала, что мне всё равно – пусть смеются, пусть хоть обезглавят?
Позже, когда воздух остыл, а в небе замигали звезды, экипаж наконец остановился.
Я думала, что, стоит мне выйти наружу, я сразу увижу принца Тэрэна – с сияющим на щеке знаком Дао. Воображала, как он направит на меня меч и велит изрубить на месте, едва увидев, насколько я ему не подхожу.
Но его там не было. Ночь выдалась тихой, лишь у арочных ворот стояло несколько стражников. Должно быть, это был боковой вход – неприметный, спрятанный за тяжёлыми от цветов ветвями, среди свиста ночных птиц.
Конечно, принца и не могло здесь быть, осознала я. Наследник был слишком важной особой, чтобы сразу по прибытии смотреть на каких-то двух претенденток из предполагаемого множества. Эта мысль принесла мне такое облегчение, что я даже устыдилась.
Цыи шепнул что-то одному из стражников, и тот ушёл внутрь. Мгновение спустя дверь отворилась, и вышли две девушки в струящихся одеждах.
– Это прислужницы Дома, – любезным тоном пояснил Цыи. – Они отмоют вас и приведут в надлежащий вид. – На слове «надлежащий» его взгляд недвусмысленно скользнул по мне.
Нас повели внутрь, и я старалась не слишком глазеть по сторонам. Во дворце всё было сделано с поразительным мастерством: от древних стен ярко-красного цвета до фонтанов и искусно подстриженных деревьев османтуса. Пока мы шли по галерее вдоль внутреннего дворика, я заметила, что даже на самых маленьких колоннах была золотая гравировка, изображавшая древних мужей с печатями и их сражения с демонами, могуаями и иными чудовищами. Даже красные фонари, освещавшие путь, могли поведать какие-то истории – на их бумажных боках были начертаны строки стихов.
Наконец мы прибыли в дальнее, укромное крыло Дома Азалий.
– Это Чертог Земной Чистоты, – сказала прислужница Миньмы. – Здесь будут жить претендентки. – Сотни жилых комнат выходили в огромный, засаженный пионами двор, и в каждом окне мерцал свет свечи. – День Отбора через месяц. Если Его Высочество решит оставить вас в числе своих тридцати наложниц, вы переедете в его Восточный дворец, Дворец Клинков. Если нет – вас отправят домой.
– Сюда, – сказала моя прислужница и указала в сторону, противоположную той, куда собиралась вести Миньму её сопровождающая.
Прежде чем мы разошлись, Миньма внезапно схватила меня за запястье и прильнула к моему уху:
– Может, ты и деревенская простушка, да ещё и страшненькая, но ты тоже из Гуйшаня. Я не хочу твоей смерти. Поэтому слушай и запоминай: не доверяй ни одной женщине при дворе. Мы не сражаемся мечами и стихами, как мужчины, но у нас есть свои способы вести войну. Ты можешь подумать, что женщины здесь – твои подруги, но мы все – соперницы. Все мы боремся...
– За принца, – подхватила я – ведь это казалось самым очевидным.
– За власть, – поправила меня Миньма. – Голодные отчаяннее всех. А это известно даже Предкам: женщины давно изголодались по власти.
С тем мы разошлись в разные стороны.
Глава 5
Участь наложниц
О Тэньша, мать-земля! Культуры колыбель, Приют последний для мужей великих. Трепещет мир пред взмахом твоей кисти.
Тан Гевэнь, династия Азалий, 589 год
Но когда прислужница привела меня туда, где мне предстояло жить – в тёплую, залитую светом фонарей комнату, скрывавшуюся в самой гуще пионовых кустов, – всё, на что я оказалась способна, это детский восторг. Все поверхности покрывали яркие ковры, занавеси и ковры, распускавшиеся живыми цветами. Бумажные фонарики на каждом столе развеивали ночную прохладу. Я видела собственными глазами вещи, о которых прежде слышала только в сказках: бронзовые зеркала, фарфоровые чаши и лакированную мебель, сделанную, по всей видимости, из сандалового дерева.
Хотелось бы мне сказать, что я вняла предостережению Миньмы. Что я продолжала бояться женщин Дома Азалий, или принца с его клинками, или даже принца Маро, замышляющего вернуть себе право на Венец.
У решётчатого окна сидела кошка с листьями падуба вместо шерсти, помахивая хвостом; она наблюдала за мной, купаясь в лунном свете. Ещё один признак того, что в Доме Азалий повсюду жила магия. Под её взглядом я снова почувствовала себя маленькой девочкой, которая ничего не знает о мире.
К моим покоям примыкала купальня. Зайдя внутрь в поисках места, где можно помыться, я обнаружила уже набранную ванну – ещё тёплая вода благоухала лепестками гибискуса. Я долго соскребала с тела толстый слой грязи – с ломких чёрных волос, с огрубевших подошв, из-под обкусанных ногтей. И всё это время гадала: хватит ли этого, чтобы стать чистой, или во мне есть нечто неуловимое – некий отпечаток деревни, – что не смоешь никакой водой?
Когда подали ужин, еды там хватило бы на целую семью. Повар называл каждое блюдо, которое ставил на стол:
– Томлёная курица с машем. Пельмени с креветками и морским ушком. Суп с яичными цветами. Лепёшки из тысячелетнего инжира для красоты и долголетия...
К тому времени как он ушёл, на столе расставили больше сотни блюд.
Сначала я просто стояла в оцепенении, будто забыв, что такое еда. Даже рис здесь был другим – белоснежным и чистым. Мне редко доводилось видеть миску чистого риса, без примеси отрубей, коры или собранных на склонах трав. Даже на Новый год у нас была лишь жидкая каша.
Новый год был совсем недавно. Перед глазами у меня всё ещё стояла картина, как Ба отдаёт лишнюю миску риса Бао. Я хорошо помнила, как он ел после этого свою долю: медленно, по зёрнышку, чтобы закончить трапезу одновременно с сыном.
А теперь всё это досталось одной мне.
Мне следовало бы возненавидеть за это Дом Азалий. Вместо этого я ела так быстро, что суп обжигал язык. Впервые в жизни постоянная ноющая боль в животе исчезла, словно тень, испугавшаяся солнца. И именно тогда я поняла – по-настоящему поняла, – почему деревенские девчонки мечтают выйти за городских парней, а городские девушки – за принцев.
Я хотела остаться здесь навсегда.
Я хотела остаться, даже если мне придётся жестоко бороться с другими женщинами дворца и уворачиваться от ножей Тэрэна. Даже если меня будут оплодотворять снова и снова, пока я не рожу сына. Лишь бы больше никогда не знать голода, думала я – и пусть делают со мной всё, что им заблагорассудится.
Но чтобы что-то произошло на самом деле, мало одного желания. Будь иначе – моя сестрёнка Живокость была бы сейчас жива.
Наутро я снова вспомнила, как мало у меня шансов быть избранной: стоило лишь увидеть остальных девушек. Они прогуливались под грушевыми деревьями во внутреннем дворе, в дымке рассвета, шаги их были грациозными, а голоса – нежными. Смеясь, они прикрывали рот рукавом так, что видны оставались только глаза.
– Я из северной части провинции Лань, – услышала я слова одной из девушек. – Моей семье принадлежат три дома дани близ степей. Каждый месяц мы устраиваем пир для нескольких городских чиновников.
– О, как впечатляюще, – ответила её спутница тоном, в котором сквозило обратное. – Моя недостойная семья владеет всего лишь флотом торговых судов. Увы, нам приходится давать пиры для сотен чужеземных сановников каждую неделю.
Именно из таких подслушанных разговоров я узнала, кем были остальные претендентки: дочерями министров, учёных мужей и высокопоставленных чиновников. Была здесь даже племянница императрицы – Цзя из клана Сунь. Чем больше я узнавала о них, тем глупее себя чувствовала.
Как я вообще могла подумать, что принц выберет меня? Я была неподходящей невестой даже в сравнении с теми, кто пришёл на осмотр в Гуйшане. По сравнению же с этими женщинами я чувствовала себя сорняком, пытающимся расцвести среди лотосов.
Шептались женщины и о другом: о войне за престол между пятью принцами, о слухах, насколько тяжело на самом деле болен император. Поговаривали, что он уже несколько месяцев не может связать и двух слов и что решение сделать наследником принца Тэрэна было одним из последних проблесков его разума.
Но больше всего судачили о наложницах прошлых поколений.
Как они завидовали друг другу. Как баловали их императоры. Как яростно они враждовали. Впрочем, так ведут себя почти все императорские наложницы.
Чем больше я слышала, тем тревожнее мне становилось. Говорили, что во Внутреннем дворе императора Мучжи, где когда-то было тридцать женщин, остались лишь императрица и ещё одна наложница. Кого-то сочли недостойной и выслали; кто-то сбежал по доброй воле.
Но большинство – умерли.
Девушки шептались о ножах, о ядах и об утоплениях в безлунные ночи. Дворцовые евнухи, со своими вечными улыбками – то ли самодовольными, то ли жалостливыми, – заверяли нас, что все эти смерти – не более чем несчастные случаи.
На третий день начались наши занятия.
Гонг будил нас на заре, ещё до первых птичьих песен. Вместе с сотнями других претенденток я выходила во внутренний двор; мы рассаживались аккуратными рядами прямо на траву, ещё влажную от росы. Пока грушевые деревья осыпали нас лепестками, Дом Азалий присылал к нам одного наставника за другим: нас учили, как наложнице подобает одеваться, ходить и разговаривать с высокопоставленными особами.
Пригласили даже старшую наложницу – ту самую, последнюю из оставшихся при дворе императора, – чтобы она научила нас искусству ублажения мужчин.
Госпожа Чара, хрупкая женщина с резко выступающими скулами, говорила тихо и без тени улыбки.
– Важно никогда не переходить к главному сразу. – Её голос был подобен шёпоту ветра. – Сперва вы должны взращивать желание в своём принце – так долго, как он вам позволит. Это даёт магии накопиться в нём, чтобы его семя стало как можно более сильным. Вы должны понимать: зачать императорское дитя несравненно труднее, чем обычное. Жизнеспособное семя – невероятная редкость. Только в мужском семени, благодаря его силе, может содержаться магия Небес, но лишь ничтожная его доля способна выжить и породить дитя.
Она объяснила, что нашему императору пришлось сеять своё семя многие тысячи раз, чтобы на свет появились пятеро принцев с печатями – Маро, Тэрэн, Исан, Киран и Жуйи. И даже пятеро – это необычайно много. В прежние эпохи удачей считалось зачать хотя бы двоих наследников, чтобы обеспечить преемственность рода.
Наверное, поэтому им и требовалось столько девушек.
– Вот почему техники так важны. Они помогают повысить шансы. Это во многом похоже на словотворцев и их поэзию. Благозвучные ритмы способны призвать магию из любого источника – будь то Небеса, Предки или наш принц. Техника, которой я обучу вас сейчас, была разработана в ранние годы династии Сунь любовницей императора Вэньнина. Она называется «Искушение змеи».
Две служанки подняли бамбуковый шест, и госпожа Чара показала нужные движения.
У меня глаза полезли на лоб, когда я это увидела. Ма говорила мне, что зачатие детей – вещь естественная и любая девушка в Тэньше рождается, уже зная, как это делать. Мне и в голову не приходило, что она может ошибаться, что этому нужно учиться.
Сидевшие рядом девушки принялись практиковаться на собственных воображаемых бамбуковых шестах, и я неуклюже пыталась подражать их движениям.
Закончив с этой техникой, госпожа Чара перешла к другим. «Трепет мотылька», «Скольжение журавля», «Вихрь каллы». Мне все они казались очень похожими, но беглого взгляда на других претенденток хватило, чтобы понять: они схватывают урок куда легче и увереннее. Возможно, все они понимали своё предназначение задолго до того, как попали во дворец.
Миньма, как я заметила, вовсе не следовала собственным советам.
Вместо того чтобы остерегаться других девушек, как она наказывала мне, она пыталась со всеми подружиться. Отец, должно быть, снабдил её заклинаниями, чтобы она могла переписывать их на землю и чинить дворцовые платья: я видела, как она раздавала другим листки бумаги, стараясь снискать чужое расположение. В перерывах она о чём-то шепталась с Ту Янь, сестрой генерала, а позже тем же утром пыталась заключить союз с Айкой и Тирон, дочерями учёных.
Однажды она даже попыталась втереться в доверие к Сунь Цзя.
Но племянница императрицы лишь взглянула на неё с отвращением, как сама Миньма – на Ба у нас дома, в Гуйшане.
– Дочь словотворца, – фыркнула Цзя, брызнув землёй на платье Миньмы. – Если заклинания твоего отца чего-то стоят, почему его до сих пор не призвали во дворец служить самому императору?
Миньма никак не ответила на вызов. Она просто отряхнула грязь и пошла дальше. Не прошло и десяти вдохов, как она уже сидела за одним из столиков под грушевыми деревьями и пила чай с Юань Лили и Лиру Сыра.
Может быть, подумала я в сомнении, и мне пора было заводить себе союзниц. Я решила забыть о нашей прежней вражде и подойти к Миньме.
– Можно я сяду с вами? – спросила я.
Её острый недобрый взгляд встретился с моим. Долгое время она смотрела на меня, не говоря ни слова.
Именно Сыра, с лицом, напудренным до меловой белизны, нарушила молчание:
– Ты её знаешь?
Миньма мгновенно насупилась:
– Её? С чего бы мне её знать? Я ни словом не обмолвилась с этой замарашкой.
– Глядите, она даже пояс завязала не на ту сторону, – подхватила Лили. – Она что, никогда в жизни платья не носила?
Они всё ещё смеялись, когда я поспешила скрыться с их глаз.
Я пыталась поладить и с другими, но везде меня встречали с презрением. То ли девушки с первого взгляда понимали, что я из деревни, то ли сплетни разлетались так быстро, что все уже знали, кто я такая, – но никто не желал иметь со мной дела.
Единственной, кто проявил дружелюбие, оказалась невысокая бледная девушка по имени Сиэра. Она нашла меня ясным ветреным днём, когда я наблюдала за ласточками, порхающими под карнизами.
– Вэй... – протянула она. – Какое любопытное имя. Что оно означает?
Это был вполне разумный вопрос, ведь в языке Тэньши один и тот же слог мог иметь множество значений.
– Оно означает «хвост», – ответила я, не на шутку смутившись. – А ещё «конец» и «последняя». Когда я родилась, родители думали, что я буду их последним ребёнком.
Вот только вскоре после этого умерли два моих старших брата, один за другим, так что родителям пришлось и дальше пытаться зачать сыновей.
Сиэра одарила меня кошачьей улыбкой:
– Может, тебе суждено положить конец чему-то плохому, чтобы могло начаться что-то хорошее.
Это было сказано очень по-доброму, и я решила, что наконец-то обрела союзницу. Но на следующее утро я проснулась и увидела на своём подоконнике окровавленный хвост ласточки. По маленьким нежным пёрышкам ползали жирные мухи, и от него уже исходило зловоние. Тела птицы нигде не было.
Я изо всех сил старалась не принимать это близко к сердцу. Я твердила себе, что неважно, нравлюсь я кому-то или нет, ведь я здесь не ради них, а ради Бао. Но всё равно той ночью я немного поплакала, свернувшись калачиком на кровати: шёлк был таким мягким, что на нём трудно было уснуть. Я никогда прежде не встречала людей, подобных этим – жестоких, словно злодеи из сказок.
Я всё гадала: родились ли они такими – или их сделал такими дворец: подобно тому как горная сосна на краю обрыва искривляется под порывами сильных ветров?
Наше обучение продолжалось. На пятый день пришёл императорский лекарь, облачённый в шуршащие чёрные одежды.
– Известно несколько мест, где в теле мужчины живёт магия, – провозгласил он и велел евнуху раздеться, оставив лишь повязку на бёдрах. Палочкой он стал указывать на разные точки на его обнажённом теле. – Если вы хотите увеличить шансы на передачу этой магии сыну, вы должны знать, как прикасаться к этим точкам и как воздействовать на них. Здесь, здесь и вот здесь.
На седьмой день из столицы, города Силана, прибыл аптекарь. На нём был украшенный кисточками головной убор учёных мужей; с собой он принёс большой ящик, из которого стал извлекать мешочки и позвякивающие склянки.
– Это возбуждающие снадобья, созданные для пробуждения чистой магии Небес.
Их было множество – от настоя женьшеня и жабьего яда до фиников цзао и чего-то тёмного и горького, что он назвал «отваром красных бобов». После того как мы всё осмотрели, он заставил нас заучить длинный список ароматов из диких цветов и трав, подчёркивая, как важно подбирать благовония под настроение принца.
– Это как сочетать димсамы с редким сортом чая.
На десятый день управляющий дворцом Лю Ху посвятил нас в его внутреннее устройство.
– Дом был построен две династии назад, после объединения Тэньши. Это самый большой дворец в истории. В его стенах трудятся четыре тысячи слуг, здесь восемь главных дворцов, шестьсот павильонов и двести сорок садов.
Это был весёлый, увлечённый молодой евнух с огромными рукавами, которые так и порхали в воздухе, пока он говорил.
– К сожалению, вам будет доступен не весь дворец. Видите ли, Дом разделён на Внутренний двор и Внешний, и эти части строго обособлены. Женщинам запрещено покидать Внутренний двор, равно как и мужчинам нельзя входить туда. Только ваш принц и евнухи могут посещать вас – дабы блюсти чистоту наложниц.
Ночью, вернувшись в свои покои, я прокручивала в голове каждый урок, шевеля губами, повторяя новые понятия. Мне было трудно, всё казалось слишком чуждым, но я хотела сделать всё, что в моих силах. Я приехала сюда, чтобы привезти дары своей деревне, и не хотела возвращаться с пустыми руками.
В ночь перед отбором у нас состоялось последнее за-нятие.
– В лунном цикле примерно тридцать дней, – сказал астроном в расшитых звёздами одеждах. Голос его напоминал шум кипящего чайника. – Женская энергия прибывает и убывает вместе с луной, и поэтому ночи принца должны распределяться соответствующим образом. Самые благодатные ночи отведены для его будущей жены, Наречённой императрицы. Он может делить с ней ложе в любое время, включая полнолуние...
Далее он объяснил систему рангов наложниц и то, как она предписывает им разделять ложе с принцем. Если принц не пожелает видеть императрицу, он может призвать одну из двух Благородных супруг – в любую ночь, кроме полнолуния. Наложницы первого ранга могли рассчитывать на ночи только при убывающей луне и дней за ними, второго ранга – лишь при полумесяце; третьего – лишь при четверти луны. А самые низкие по положению спутницы, по словам астронома, рассматривались лишь тогда, когда луна была совсем тонкой или вовсе исчезала с небосклона.
По рядам девушек прокатился тревожный шёпот. Это было суровое напоминание о том, что соперничество между нами не закончится в День Отбора. Даже если нас выберут во Внутренний двор принца, нам всё равно придётся соперничать за право разделить с будущим императором ложе – совсем как наложницам прошлых поколений. Мы будем бороться друг с другом за крошечный шанс применить техники госпожи Чары и за ещё меньший шанс стать матерью сына с печатью – за шанс обрести власть.
Астроном неодобрительно нахмурился.
– Добродетельная наложница, – сказал он с видом поучения, – не должна завидовать тем, кто получает больше времени с принцем. В конце концов, разве мы все здесь не ради общей цели? Дом Азалий силён лишь благодаря сыновьям с печатями. Завтра, во время Отбора, вы должны молиться за успех друг друга, ради величия и долголетия нашей страны!
Он говорил так, словно в мире не было ничего важнее.
Но это едва ли уняло тревогу претенденток. Когда настал День Отбора – серый, с тяжёлым небом, обещавшим дождь, – девушки были настроены не менее воинственно, чем в первое утро.
И, как ни стыдно это признавать, я чувствовала то же самое. Встав в одну линию вместе с ними для долгого перехода к Восточному дворцу, я позволила себе ощутить в собственной душе слабую искорку надежды.
«Если случится чудо, – думала я, – и Тэрэн не убьёт меня и всё-таки выберет, я покажу себя с лучшей стороны. Если он подарит мне хотя бы одну ночь, я докажу ему, что могу взрастить сына с печатью – не хуже городских девчонок».
Глава 6
День отбора
Сам День Отбора не был отмечен благими знамениями. Мы не увидели в небе феникса или нефритового змея, сбрасывающего чешую, или дерево плюмерии, расцветшее раньше срока. Пока евнухи гнали нас, сотни девушек, к Восточному дворцу – Дворцу Клинков, – небо оставалось тяжёлым и безмолвным, как камень.
В Чертоге Божественной Гармонии было холодно. Под потолком висели десятки тысяч мечей, покрытых лишайником, и все их острия были направлены вниз; на дальних стенах, среди белых лилий виднелись ряды других клинков – словно зубы в пасти цветочного чудища. Пока мы шли через огромный зал к трону в глубине, мне казалось, что с каждым шагом я захожу всё дальше в страшную сказку на ночь – из тех, что рассказывал нам дедушка Хар: об ужасных и невероятных событиях, чтобы мы не смели уходить далеко от дома.
Зачем только я предложила Цыи сделать из меня посмешище для принца?
Претендентки выстроились перед возвышением, на котором стоял ряд золотых кресел, две колонны с начертанными на них парными надписями и трон, изготовленный из лилий и ещё большего количества мечей. Слуги, евнухи и стражники вокруг пытались сделать вид, что не разглядывают нас – но безуспешно. Их шёпот гулял под сводами зала: «Эта слишком худая», «Вон та хорошенькая, тонкая, как листочек», «Эта с виду изящная, но ноги у неё больно велики».
Девушка передо мной плакала.
Соседка покосилась на неё с нетерпеливым раздражением:
– Возьми себя в руки, Чжэнь. Не сносить тебе головы, если ты явишься перед принцем в таком виде.
Вскоре начали прибывать гости. Имя каждого, кто вступал в открытые ворота, торжественно объявлял глашатай с подёргивающимися усами:
– Генерал Цао Мынь, Вечерний Прилив! Цзюнь Ли, распорядитель церемоний! Смотритель Цыжунь из Чунъаня!..
Они рассаживались на коврах за рядами столиков из вишнёвого дерева, обращённых к трону. Там уже были расставлены холодные закуски и светлое вино. Гости лениво пробовали еду, беседовали и громко, раскатисто смеялись гулким утробным смехом. Мне редко доводилось видеть таких мужчин: с мягкими полными лицами, бритыми подбородками и в одеяниях ярких, как перья щурки. Они отличались от мужчин моей деревни так же сильно, как городские девушки – от меня, и я не могла перестать на них глазеть.
Каждый привёл с собой слуг, которые несли шесты с прикреплёнными к ним прямоугольными знамёнами с кисточками. На них были выведены огромные иероглифы и знаки, которых я не могла прочесть, но догадывалась, что там указаны их ранги, титулы и кланы, к которым они принадлежат.
– Императрица Сунь Аи! – возвысил голос глашатай. – Госпожа глава клана Сунь! И её сын, пятый принц Гуань Жуйи!
С появлением первых членов императорской семьи толпа затихла. Я вытянула шею, чтобы поверх голов других девушек взглянуть на женщину, которая сумела выжить и стать императрицей, в то время как столько её соперниц погибли в результате «несчастных случаев».
У неё были хитрые глаза, длинные ногти и губы, накрашенные ярко-алой киноварью. Золотое платье струилось за ней отблеском солнечного света, мерцая, будто от жара. Она не выглядела чудовищем – напротив, она была безумно изящна, – но всё равно мне невольно подумалось, что она должна была совершить некие невероятные злодеяния, чтобы подняться так высоко.
На руках у неё спал младенец, на щеке которого виднелась пустая печать. Хотя цветочный ободок уже проступил, внутри пока не появилось ни одной черты знака.
Принц Жуйи, как я знала, был слишком мал, чтобы обладать магией. Хотя принцы всегда рождались с зачатком будущей печати, истинная сила приходила к ним лишь в девять или десять лет – в возрасте, когда мальчик начинает становиться мужчиной.
Прошлой осенью, когда наш пятый принц появился на свет, все в Луани гадали, какова будет его сила. Ма ставила на то, что она будет военной, как Дао у Тэрэна, но упрямая тётушка Линь настаивала на торговой, как Лу у Маро. «Торговля у клана Гуань в крови, – ворчала она. – Посмотрите хоть на нашего императора и всех его покойных братьев».
Малыши – Обе, Санка и Жуй Дань – надеялись на нечто зрелищное. Вроде силы Янь Первого Императора, чьи огненные столпы были видны за тысячу ли.
– Значит, император не придёт, – прошептала девушка позади меня. Лицо у неё было бледное и круглое, как луна, глаза настороженные. – Если бы он собирался быть здесь, то пришёл бы вместе с императрицей.
Румяная девушка за её спиной недовольно скривилась:
– Если он не может явиться даже на отбор для собственного наследника, значит, он и впрямь болен так сильно, как говорят.
Императрица заняла место на возвышении, держа сына на коленях, словно куклу, как раз в тот миг, когда глашатай возвестил о прибытии следующего члена императорской семьи.
– Принц Гуань Киран! Призывающий бурю, четвёртый сын Дома Азалий!
По залу пронёсся порыв ветра, лилии на стенах затрепетали. Тысячи голов повернулись к воротам, наблюдая, как процессия людей с синими лентами опустила на землю облачно-белый паланкин. Из него вышел мальчик – костлявый, смуглый и вихрастый.
Кроме его силы 風 – Фэн, я мало что знала о тринадцатилетнем принце. До Луани доходило немного историй о нём – возможно, потому, что его полностью заслоняли тени старших братьев.
– Я слышала, его мать – простолюдинка, – прошептала луноликая девушка, пока Киран со своей свитой усаживались рядом с моряками Южных морей. – Будто наш император во время военного похода посеял своё семя по всем окрестным деревням. Небо, видно, смилостивилось над нашей страной – одно из них оказалось жизнеспособным.
Розовощёкая претендентка фыркнула:
– Немудрено, что он и вполовину не так хорош собой, как остальные.
Я всё ещё не могла решить для себя, – уродливы сыновья Дома Азалий или прекрасны, хотя все вокруг, казалось, давно определились. «Ах, рождённые с Небесным знаком, – вздыхали женщины в Гуйшане; и даже у рыночных торговок редькой загорался в глазах мечтательный блеск. – Отец императорской крови, мать отобрана из сотен и сотен тысяч. Так стоит ли дивиться, что красота их достойна героев преданий?»
Но в конце концов, уродство и красота – это свойства, присущие людям. А я, как ни старалась, не могла заставить себя видеть в них людей.
Следующим вошёл принц Исан – я почуяла аромат спелых плодов ещё до того, как появился его паланкин. Он и его люди были в одеяниях из цветов и несли тяжёлые корзины с мандаринами и абрикосами. Они сели рядом с наместником Речной провинции, казначеем и несколькими дворцовыми словотворцами в чёрном. Каждому поднесли в дар корзину с плодами.
– Вот этот-то больше похож на принца, – заметила румяная. – Хотя я слышала, что он трусоват и слишком мягок. Сгибается перед людьми, как тростник на ветру.
– Будто у него есть выбор, – тихо фыркнула луноликая. – Ты же знаешь, какая у него безобидная магия.
Я вспомнила сладость того персика на Новый год, восторженный смех Бао, когда он срывал ягоду боярышника с куста. Я не могла понять: благодарна я третьему принцу за то, что он вообще посетил Гуйшань, или злюсь на него за то, что он приехал лишь однажды.
– Но где же наш принц? – пробормотала розовощёкая. – Разве принц Тэрэн не должен был первым...
Она не успела договорить – земля под нашими ногами загудела так, что мы все вздрогнули.
Задребезжали чашки и блюда на столах, зазвенели мечи под потолком. Все обернулись: сквозь деревянный пол, взламывая половицы, пробились камень и мох вперемешку с россыпью жёлтых хризантем. Прямо от ворот через весь зал к пустующему трону, словно разворачивающийся ковёр, сама собой протянулась мощёная тропа.
– Принц Гуань Маро! – немедля объявил глашатай. – Покоритель рек, Строитель Соляного пути и первый сын Дома Азалий! И его супруга, госпожа Сун Сылянь!
С волосами, ниспадающими ниже пояса, в сияющих белых с золотом одеждах и с посохом, украшенным резьбой в виде облаков, вместо меча, – Маро выглядел воплощением сказок о принцах Дома Азалий. Его знак 路 – Лу, символ дорог и проходов, горел ярче, чем печати его братьев.
И тогда я подумала: наверное, теперь я понимаю, что имеют в виду, когда говорят «прекрасны, как герои преданий».
Гуань Маро: старший, самый благородный, тот, кто должен был по праву стать наследником. Об этом принце я слышала больше всего. В Гуйшане и далеко за его пределами простые люди слагали песни о дорогах, что он проложил, руслах рек, что он изменил, и глухих деревнях, что он соединил с шумными городами. Говорили, что в возрасте одиннадцати лет он построил Соляной путь – важнейший торговый тракт всей страны.
– Я слышала, – прошептала луноликая девушка, – что, ещё будучи наследником, он всё равно не брал наложниц – так велика была его любовь к жене.
– А может, он просто ханжа, – отозвалась розовощёкая претендентка, у которой, видимо, была наготове колкость для каждого принца. – Я слышала, он провёл лучшие годы юности, изнуряя себя в храмах. Может, он настолько набожен, что ему не до девушек.
Я перевела взгляд на женщину, идущую рядом с ним. Её волосы были белыми, как иней – я знала, что это отличительная черта людей из клана Сун. Платье из лотосов сияло, точно лунный свет. Она была красива – это я решила твёрдо. Хотя, как и в отношении тех мужчин, я слабо понимала дворцовые представления о красоте – все эти набелённые лица и вычерненные тушью брови, – меня всё равно восхитила её улыбка. Казалось, этой женщине неведом страх. Глядя на эту улыбку, я понимала, почему она сумела завладеть сердцем принца.
Первый сын, его жена и их слуги заняли свои места у возвышения. Теперь оставался лишь один принц.
Мы ждали Тэрэна долго. Очень долго.
Мы ждали так долго, что серые небеса снаружи разразились серым дождём и створки окон застучали от порывов шквального ветра. Толпа гостей становилась такой же беспокойной, как и небеса, заволновались и девушки, и вот наконец в воротах появилась одинокая, насквозь промокшая фигура.
Глава 7
Милосердие
Повисла тишина. Второй сын Императора медленно вошёл в зал, после каждого шага за ним оставались мокрые следы. У него не было ни паланкина, ни хлопочущих вокруг слуг, ни сопровождающих его союзников. Он носил простые серые одежды. Единственным украшением при нём был обнажённый меч, который он использовал как посох.
Он был ниже ростом, чем в моих кошмарах.
Лицо его не было особенно угрюмым, но ему и не требовалась мрачная гримаса. Неприкрытой угрозы в его чёрных глазах хватило бы, чтобы затопить весь зал. Под слипшимися, мокрыми от дождя волосами пылал огнём символ Дао – 刀, но, помимо печати, на принце был и другой магический знак. Вокруг всего его тела, подобно сияющим цепям, вились потоки иероглифов Тэньши – призрачно-белых. Видимо, это и есть Арицинский Щит, подумала я: то самое легендарное Благословение, делающее его бессмертным.
– С ним что-то не так, – прошептала розовощёкая претендентка.
Я моргнула: она была права. Принц шёл нетвёрдо, запинаясь на каждом шаге. Несколько раз ему пришлось опереться на меч, чтобы не упасть.
Когда он проходил мимо нас, я уловила кислый, тошнотворный запах крепкого рисового вина.
– Принц Гуань Тэрэн! – Голос глашатая прозвучал неуверенно. – Зимний Дракон, Неподвластный Смерти, второй сын и наследник Дома Азалий.
Ему с трудом дались ступени, ведущие к трону. Он действительно споткнулся и упал – дважды, – но никто не поспешил ему на помощь. Ни знаменосцы в зале, ни сотни слуг и стражников, ни кто-либо из его сводных братьев. Императрица сидела неподвижно, хотя казалось, будто её это зрелище почти радует.
– Да продлятся ваши годы до тысячи, – хором произнесли гости. Обычное церемониальное приветствие для императрицы или наследного принца.
Тэрэн, тяжело опускаясь на трон, разразился лающим смехом.
– Сомневаюсь, что кто-то из вас на самом деле этого желает. – Его голос, даже невнятный от выпитого, звучал мрачно и угрожающе. – Сомневаюсь, что кто-то из вас хочет, чтобы я прожил хотя бы на день дольше.
В животе сам собой завязался тугой узел страха. Я пыталась подготовиться к отбору, воображая Тэрэна чудовищем во всех возможных обличьях, но такого я и представить не могла. Немногочисленные пьяные мужчины, которых я видела в игорных домах Гуйшаня, всегда впадали в гнев и швырялись вещами. А из вещей вокруг Тэрэна были только клинки.
На помост поднялся сгорбленный седовласый евнух:
– Если Вашему Высочеству будет угодно, мы начнём отбор прямо сейчас.
– Мне не угодно, Хэсинь, но мне сказали, что сделать это всё равно придётся. – Тэрэн достал из-за пояса флягу из тыквы, сделал долгий глоток и вытер губы широким рукавом.
Взгляд Маро, полный ненависти, мог бы плавить сталь.
Старый евнух по имени Хэсинь поклонился и жестом пригласил первую девушку подняться на помост.
– Итак, от имени второго сына и наследника, а также Матери Внутреннего двора, мы начинаем. – Он развернул свиток и прочитал: – Кан Жо. Дочь Алого генерала Кан Чжулуня из города Аньси.
– Прогнать её, – немедленно бросил Тэрэн. Мне показалось, он даже не взглянул на неё.
Сидевшая рядом императрица скривила губы.
– Мы не станем делать ничего подобного. – Она погладила спящего сына по голове длинным ногтем и обратилась к Жо: – Я знаю, дитя моё, что твой дед отдал жизнь за империю во время Войны нагорий. Эта жертва не забыта. Мы принимаем тебя в качестве наложницы. Кроме того, мы даруем тебе один из двух титулов Благородной супруги.
Глаза Жо округлились. Единственной рангом выше Благородной супруги была лишь Наречённая императрица. Судя по всему, ей оказали огромную честь.
Хэсинь опасливо покосился на Тэрэна, будто ожидая его возражений, но принц, казалось, уже утратил способность говорить. Его голова то и дело бессильно клонилась вперёд, а взгляд становился всё более затуманенным.
Евнух сглотнул и снова повернулся к толпе.
– Дом принял решение. Мы благодарим госпожу Кан за воинские достижения её семьи и жалуем ей титул Благородной супруги.
По залу тут же пополз шёпот. Все, кажется, были потрясены не меньше меня. Принц Тэрэн был невероятно могущественен. Носитель магии Дао, наследник империи, обладатель мифического Арицинского Щита.
Почему же он даже не выбирает себе наложниц? Почему отдаёт это на откуп императрице?
Отбор продолжился – Хэсинь перешёл к следующей претендентке:
– Би Лу. Дочь Би Быру, наместника Восточной долины.
После этого назвали возраст будущей наложницы. Хрупкая девушка ступила на помост, ожидая приговора.
Голова Тэрэна опустилась на железный подлокотник трона, тело застыло, точно лёд. На мгновение мне даже показалось, что он не ответит, но наконец он невнятно пробормотал:
– Мне надоело. У нас уже есть одна супруга. Давайте закончим отбор.
– Мой дорогой принц. – Голос императрицы был мягок, как будто она говорила с непослушным ребёнком. – Как Мать Дома я должна напомнить вам о вашем долге: заполнить Внутренний двор целиком. Вряд ли это будет добрым знаком, если столько павильонов останутся пустыми, верно?
Один из союзников Маро громко фыркнул.
Тэрэн через силу поднял голову, пока его взгляд не остановился на Лу.
– Женщины, – протянул он с безмерной усталостью. – Для меня они все одинаковы. Ту, прошлую, мы оставили, так что от этой давайте избавимся.
Он подчеркнул своё решение ещё одним глотком из фляги.
То, каким гадливым тоном он произнёс слово «женщины» – так Ба бранил крыс на нашей кухне, – заставило меня содрогнуться. Что-то было в корне неправильно. В Доме нам говорили, что мы все здесь для того, чтобы зачать дитя, чтобы родить сына, обладающего магией, ради блага Тэньши – и принести славу своей стране. Но если так, почему принц был к нам настолько равнодушен?
На этот раз императрица не стала заступаться за девушку.
Хэсинь выждал ещё немного и объявил:
– Дом принял решение. Мы благодарим госпожу Би за её готовность служить империи и отпускаем её с наградой.
По его знаку из тени вышли две служанки и вручили Лу шпильку в виде красной азалии и небольшой, но увесистый мешочек. Девушка проплакала всю дорогу до дверей.
Отбор шёл своим чередом. Стоило очередной претендентке взойти на помост, как Тэрэн пытался её прогнать. Императрица в большинстве случаев ему не препятствовала. Лишь изредка она вмешивалась, как в случае с Жо, оставляя девушек и раздавая им титулы: «Добродетельная красавица», «Досточтимая спутница», «Наложница второго ранга».
Я заметила, что она делала это только для девушек из влиятельных семей. Казалось, это было продиктовано политическим расчётом, а вовсе не заботой о Тэрэне.
Миньму не выбрали. Когда она поднялась на помост, Тэрэн отослал её не задумываясь – быстрее вдоха. Я не удивилась. Она могла весь прошлый месяц из кожи вон лезть, обзаводясь союзницами, могла всё утро подводить брови волосок к волоску, но всё это не имело значения, когда выбирал не принц, а императрица. А императрица смотрела лишь на то, из какого мы рода.
Хотя Цзоу Миньма и родилась в городе, но по сравнению с остальными её происхождение было весьма заурядным – крошечный костерок, поглощённый сиянием множества солнц.
Когда стражники вели её к выходу, она, стиснув в кулаке шпильку с азалией, обернулась и обвела глазами оставшихся девушек. Найдя меня, она задержала взгляд. На мгновение на её лице промелькнуло некое нечитаемое выражение, а затем она отвернулась и исчезла за дверями.
В горле встал горький ком. Мне следовало бы чувствовать себя отмщённой – за то, как жестоко она насмехалась над моим Ба, как называла меня замарашкой и ни во что не ставила. Но вместо этого мне стало её жаль. Я всё ещё помнила блеск в её глазах во время поездки в экипаже, когда она говорила о том, как станет матерью принца. Теперь эта мечта никогда не сбудется.
«Если уж Миньму не выбрали, – подумала я, – то у меня и вовсе нет шансов». Я сразу почувствовала себя глупой из-за того, что вообще приехала сюда, возложив все надежды своей деревни на невозможное, несбыточное желание.
Очередь передо мной редела. Чем ближе она двигалась, тем меньше я понимала, что чувствую – облегчение или разочарование. Может, награда за участие тоже будет чего-то стоить. Может, её удастся обменять на сладости из боярышника на Новый год.
– Сыма Чжэнь из провинции Внутреннего Моря. – Хэсинь представлял кандидатку передо мной, девушку, что плакала раньше. – Дочь Сыма Эмяня, достопочтенного купца Внутреннего Моря. Восемнадцать лет.
К этому моменту Тэрэн был уже совсем не в себе. Он пил вино без остановки всё время, пока шёл отбор, приказывая Хэсиню приносить новую флягу всякий раз, как заканчивалась предыдущая. Когда Чжэнь взошла на помост, его голова безвольно свисала на грудь. Глаза были закрыты.
Он не заметил, как она выхватила нож. Не увидел, как она взмахнула им, нацелившись...
Нож. У меня невольно вырвался приглушённый вскрик. К тому времени, как я пришла в себя и осознала происходящее, принц мог погибнуть уже трижды. Но он остался сидеть на том же месте, на троне, живым... потому что клинок Чжэнь его так и не коснулся.
Арицинский Щит забрал его смерть. Лента из иероглифов Тэньши вокруг него внезапно рванулась вперёд, обвилась вокруг ножа Чжэнь, словно цепь, и заставила сталь замереть на расстоянии в волос от сердца принца. Мне почудился за троном призрачный силуэт белого тигра, но я моргнула, и он исчез.
«Невозможно, – подумала я, так и не выйдя из оцепенения. – Разве бывает такая могущественная магия?»
Чертог взорвался криками. Закричали гости, заголосили слуги, оставшиеся претендентки сбились в кучу, точно испуганные гусыни.
– Уведите убийцу! – кричал Хэсинь, пытаясь перекрыть шум. – Защитите принца!
– Нет. Никому не двигаться. – Голос Тэрэна прозвучал на удивление отчётливо. Он открыл глаза, словно пробуждаясь от долгого сна.
В зале повисла тишина. Чжэнь выпустила из рук застывший клинок – Щит, обвивший его, удерживал оружие в воздухе – и упала на колени.
– Ваше Высочество, – выдохнула она. – Простите... отец заставил меня... я не по своему умыслу...
От того, как Тэрэн посмотрел на неё – будто она рассказала шутку, которую больше никто в комнате не счёл смешной, – у меня кровь застыла в жилах. Хэсинь, должно быть, увидел в его взгляде то же самое.
– Ваше Высочество, прошу вас, – торопливо заговорил он. – Позвольте нам отвести её в Обитель Поклонения Небесам, где мы допросим её согласно установленному порядку.
– Нет нужды. Я разберусь с ней сам, здесь и сейчас.
Впервые за всё утро принц был собран и бдителен. Его тёмные глаза пристально впились в Чжэнь, словно он не боролся со сном ещё мгновение назад.
– Я-то думал, что мой отбор превратится в невыносимо скучное театральное представление. Но, кажется, Предки сегодня благосклонны. Они послали мне развлечение.
Чжэнь издала сдавленный хрип и поползла назад.
– Тэрэн. – Маро поднялся со своего места рядом с купцами Соляного пути. – Не забывайся. Это Дом Азалий, и здесь существуют правила, которые нужно соблюдать. Ты не должен бесчестить нашего отца и Предков.
Взгляд Тэрэна скользнул к нему.
– Ах, Маро. Ты вступаешься за убийцу. Если истолковать это предвзято, можно решить, что ты тоже желаешь моей смерти.
Маро сжал кулаки:
– Единственное, за что я вступаюсь – это достоинство Императорского Венца. Что бы ты ни задумал, не делай этого. Здесь все наши почтенные гости. Здесь Жуйи!
Пятый сын проснулся во время отбора и теперь сидел, хлопая глазами. Императрица дрожащей рукой отвернула голову младенца прочь, бросив на Тэрэна взгляд, полный чистой ненависти.
Тэрэн не сводил глаз с Маро.
– Я делаю то, что пожелаю. В конце концов, я – законный наследник. – Его голос был спокойным, почти бесстрастным, и это как будто выводило Маро из себя ещё сильнее. – И кроме того, я собирался проявить скорее милосердие, нежели жестокость. – Его взгляд вернулся к Чжэнь, та жалобно заскулила. – Ты, конечно, знаешь, какое наказание полагается за покушение на наследника. Истребление девяти колен рода.
Слезы прочертили дорожки сквозь пудру на лице девушки.
– Хотя, признаюсь, это весьма хлопотно. Разыскивать столько дедушек, бабушек, многоюродных братьев и сестёр... Намного проще тебя отпустить. – Взмахом широкого рукава Тэрэн указал на открытые ворота, за которыми всё ещё лил дождь – через десяток колонн, в самом конце огромного зала. – Ступай, Чжэнь. Доберёшься до дверей – я позабочусь о том, чтобы твою семью тоже пощадили.
В груди у меня всё сжалось от ужаса. Не возникало и тени сомнения – это ловушка. Чжэнь, похоже, тоже это поняла. Она по-прежнему стояла на коленях, дрожа, словно лист на ветру.
– Чего же ты ждёшь? – нетерпеливо бросил принц. – Разве ты не хочешь жить?
– Тэрэн, – тоном предупреждения повторил Маро.
Тот, не обращая на него внимания, наклонился ближе к несостоявшейся убийце.
– Не бойся, – сказал он мягко, будто по секрету ребёнку. – Я не очень метко целюсь. Как видишь, сейчас я изрядно пьян.
Это наконец заставило её пошевелиться. Она нерешительно поднялась на ноги и сделала пару осторожных шагов по тропе из мха, проложенной Маро. А потом – словно приняв внезапное решение – сорвалась с места и бегом бросилась к воротам.
Тэрэн дождался, пока она достигнет середины зала, и поднял руку. На его щеке вспыхнул символ 刀 – Дао, и мечи под потолком зазвенели, точно колокольчики на ветру.
В тот же миг все поняли, что сейчас произойдёт. Гости, слуги и претендентки с криками бросились прочь с пути Чжэнь, и я закричала, ныряя вслед за ними. Мгновение спустя сверху хлынул ливень из мечей. Они с грохотом врезались в деревянные колонны, пробивали столешницы, дробили фарфор, рвали ковры. Один клинок рассёк Чжэнь руку, другой – ногу. Она закричала от боли и упала на четвереньки, но продолжала ползти вперёд, оставляя за собой кровавый след.
Тэрэн молча наблюдал за ней со своего трона. Когда она подобралась совсем близко к воротам, он обрушил второй град мечей. Один задел её плечо. Другой вонзился в спину и вышел из живота, его остриё заблестело алым.
Чжэнь повалилась на бок, бессвязно рыдая.
Я и сама была на грани слёз. Все слухи оказались правдой. Принц Тэрэн действительно был так жесток, как о нём рассказывали, – возможно, даже больше. Проведя месяц во дворце, я в глубине души всё ещё надеялась, что наследный принц не может быть столь ужасен, что люди преувеличивают и в нём, возможно, есть хоть что-то доброе.
Не стоило мне предаваться глупым мечтаниям. Никто из них, даже Маро, не был добрым. Я ведь столько раз ходила в Гуйшань утром Нового года – когда мы не получали ничего. Я знала, каковы они на самом деле.
Знак печати Тэрэна погас, клинки лежали на полу неподвижно. В повисшей тишине я слышала только шум дождя и мучительный скрежет, с которым скребли по полу руки Чжэнь, тянувшей своё тело вперёд. С каждым разом она двигалась всё медленнее и слабее.
«Пусть её страдания прекратятся, – молила я Предков, чувствуя, как внутри всё переворачивается от тошноты. – Пусть это кончится как можно быстрее».
Она была так близко к воротам, что мне на миг показалось – она успеет. Она сможет почувствовать дождь на своём лице прежде, чем смерть заберёт её, и спасти девять колен своей семьи от той же участи. Но на расстоянии вытянутой руки от порога она содрогнулась в последний раз – и затихла.
Никто не проронил ни слова.
Исан сидел неподвижно, как изваяние, среди своих людей в цветочных одеждах; напротив него, рядом с мореходами Южных морей, Киран внезапно проявил живейший интерес к своему чаю. Даже Маро казался подавленным – лицо его обратилось мрачной маской поражения.
Тишину нарушил Тэрэн:
– Какая жалость. Похоже, придётся всё-таки истребить её род. – Когда никто не ответил, на его лице проступила жуткая улыбка. – Что ж, продолжим? Кажется, мы остановились на середине моего отбора. Скажите, императрица Сунь, разве вы не упоминали, что мой долг – заполнить свой Внутренний двор целиком?
Императрица ещё крепче прижала к себе сына, её лицо потемнело от гнева.
Тэрэн повернулся к старому евнуху:
– Ну же, Хэсинь? Я не привык повторять сказанное, но при необходимости повторю.
– В... Ваше Высочество... – Всё ещё ошеломлённый, евнух вернулся к помосту, поклонился принцу и повернулся к следующей претендентке в очереди – ко мне.
Я не знаю, как добралась до помоста: меня била сильная дрожь. Я различала каждый удар собственного сердца, когда заставляла себя подняться и встать перед принцем.
В Гуйшане я истово молилась Предкам о том, чтобы меня выбрали. И, возможно, будь я смелее и достойнее, я продолжала бы повторять то же самое. Но после всего, что произошло здесь, в этом зале, где пахло вином и кровью, где по полу были разбросаны обнажённые клинки, где остывало тело бедной Чжэнь, – я обнаружила, что не могу собраться с духом.
Когда я, глядя в землю, вознесла про себя молитву, она была такой: «Пусть принц пощадит меня. Пусть я вернусь в Луань живой». Я молилась о том, чтобы выйти замуж за простого городского парня, как изначально хотела Ма, а Дом Азалий снова стал бы для меня лишь легендой.
– Инь Вэй из Луани, – объявил Хэсинь, – из округа Гуйшань. Дочь Инь Хуаня, земледельца-рисовода.
Я молилась изо всех сил, всем сердцем. Я обещала Предкам, что, если они помогут мне на этот раз, я больше никогда и ни о чём их не попрошу.
– Рисовода, – эхом повторил Тэрэн с таким пренебрежением в голосе, что я приготовилась к худшему. Но он не убил меня. Вместо этого он произнёс:
– Я выбираю её. И жалую ей титул Благородной супруги. – Все гости замерли в потрясении, но он продолжил: – Нет, я передумал. Я сделаю её Наречённой императрицей. Я возьму её в жёны.
Глава 8
Выстрел в солнце
Жаль рыбу, заточённую в пруду. Ей ни травы, ни ветра не узнать. Как можем мы роптать, что мы страдали? Жаль рыбу. Ей не плавать меж деревьев.
Цао Тэ Шу, династия Лян, 445 год
Когда евнухи спешно протащили меня сквозь холодный дождь и бросили где-то в недрах Восточного дворца, я не плакала – но только потому, что происходящее казалось неправдоподобным. Будто всё это было продолжением страшной сказки на ночь, нарочно приукрашенной до предела, чтобы как можно сильнее напугать слушателей.
Я не обручена с принцем, убеждала я себя. Я девчонка из Луани, мы танцуем всей деревней под ясным вечерним небом, а дворец мне всего лишь приснился.
Павильон, куда меня привели, был огромным и пустым. Я сидела в углу, пока слуги сновали туда-сюда: двигали мебель, заносили внутрь гремящие башни серебряных подносов, развешивали тяжёлые свёртки вышитых тканей, ещё влажных от дождя. По большей части они не обращали на меня внимания. Лишь раз или два кто-то бросал на меня взгляд, словно гадая, каким обманом деревенской девчонке удалось сделаться наречённой принца. Той, что будет проводить с ним ночи чаще всех – от полнолуния до новолуния. Той, что спустя триста дней обручения выйдет за него замуж.
Той, что – если Тэрэн переживёт Увенчание – станет императрицей.
– Госпожа Инь, какая несказанная удача! Поразительно, что вы не пляшете и не поёте от радости.
Я подняла голову и с удивлением увидела знакомое лицо. Это был Ли Цыи, евнух, который привёз меня сюда из Гуйшаня.
– Что вы здесь делаете? Что вам от меня нужно?
Евнух не стал отвечать на мои вопросы и широким жестом обвёл весь павильон.
– Ах, разве это место не истинное чудо? Смею сказать, оно достойно императрицы! Посмотрите, как кусты гортензий пробиваются у подножия стен, взгляните, как орхидеи робко заглядывают в решётчатые окна. А потолки! Увешаны тысячами клинков, совсем как в главном зале! Как позаботился наш принц об украшении вашего нового дома.
– Что вам от меня нужно? – повторила я, теряя терпение. При взгляде на него я непроизвольно вспоминала, как он обходил ряд девушек на городской площади: словно выбирал капусту на рынке.
Он картинно откашлялся:
– Надеюсь, госпожа Инь не обидится, если я скажу прямо, что она, очевидно, мало смыслит в дворцовой политике. Но это поправимо. Общеизвестно, что у всех великих императриц прошлого был верный главный евнух, дававший им советы. Союзник, способный, точно угорь, скользить между Внутренним и Внешним дворами; тот, кто поможет вам разобраться в хитросплетениях и превратностях дворцовой жизни.
– Вы хотите поступить ко мне на службу? – выдохнула я, ошеломлённая его бесстыдством. – Но ведь вы говорили, что я – посмешище.
Его глаза сузились до щёлок.
– Тогда вы были никем, госпожа Инь. Теперь же вы – будущая императрица! Ценности во дворце утекают сквозь пальцы быстрее бурной реки, союзники в Доме возникают мгновенно, точно деньги, переходящие из рук в руки. Вы спросили, чего я хочу – отвечу просто и честно: я желаю возвыситься вместе с вами. Если вы доживёте до того дня, когда станете императрицей, я сделаюсь самым могущественным евнухом во дворце.
У меня в голове не укладывалось, что он так легко говорит о деньгах и ценностях – будто Чжэнь не изрубили на части этим же утром. Будто принц не сделал бы со мной то же самое не моргнув глазом.
– Почему вы вообще позволили мне попасть во дворец? – спросила я. – Вы что, знали, что принц решит на мне жениться?
– Разумеется, нет. – Он взглянул на меня с видимым удивлением. – Вы думаете, я предвидел покушение? Что мог угадать необъяснимые прихоти принца? Госпожа Инь, я допустил вас во дворец лишь затем, чтобы получить подарок от девушки, которая шла на Отборе после вас. И ни по какой другой причине.
Так вот в чём всё дело. Взятка. Какая-то девушка в День Отбора хотела выглядеть лучше на чужом фоне и подстроила так, чтобы перед ней шла самая недостойная претендентка. Я даже не помнила, приняли ли ту круглолицую девушку в наложницы. То, что Тэрэн выбрал меня, стало таким потрясением, что остаток церемонии прошёл как в тумане.
– Видите? – пропел Цыи. – Я был с вами предельно честен. Теперь вы знаете, что мне можно доверять.
– Ваших услуг я не желаю, – отрезала я холодно. – Даже если бы мне вдруг понадобился главный евнух – а это не так, – я выбрала бы кого-нибудь другого.
– Но ведь ваш выбор не столь велик. Вы недооцениваете опасность своего положения: как оскорблены другие наложницы тем, что им предпочли дочь рисовода, и до каких ужасных средств они могут дойти, чтобы сместить вас. Да, я извлеку выгоду из этого союза, но не заблуждайтесь: вы выгадаете гораздо больше. Без вас мне не видать повышения, но без меня вам не видать жизни. – Чем шире становилась улыбка Цыи, тем сильнее сужались его глаза-полумесяцы. – А если вы умрёте, что станет с вашим братом? Совсем маленьким и худым как щепка?
Гнев захлестнул меня, точно шквальный ветер.
– Уходите. Я не желаю больше с вами разговаривать.
– Значит, вы всё ещё мне не верите. Что ж, я докажу свою преданность подарком. – Он вытащил из рукава тонкий и продолговатый металлический предмет и протянул его мне. Я не взяла, и эта палочка со звяканьем упала на половицы. – Эта игла сделана из горного серебра, она чернеет от яда. Советую проверять ею всё, что принесёт вам кто-либо из наложниц.
Насвистывая весёлую мелодию, он удалился.
Как бы я ни презирала Цыи, он был прав. Моя цель – помочь брату и остальным, кто ждёт меня дома. Я не могу сидеть тут, жалея себя, пока голод по-прежнему разоряет рисовые поля Луани и губит её людей.
Я должна использовать своё новое положение, чтобы спасти их. В каждый миг моего промедления может погибнуть ещё одна девочка вроде Живокости, чья-нибудь маленькая сестрёнка.
Дождь прекратился, оставив после себя тяжёлую тишину. В тягучем предвечернем свете я заметила, что мой павильон выглядит куда менее пустым. Слуги уже расставили повсюду резные столы из палисандра, скамьи из вяза, разложили тростниковые циновки и подушки для гостей. В вазах прекрасного фарфора, изображавших бессмертных среди туманных гор, стояли молодые деревца оливы, мандарина и инжира.
Кипарисовый павильон был куда просторнее гостевых покоев в Чертоге Земной Чистоты. В нём помещались огромный зал, комната для рукоделия, две опочивальни, столовая, закрытая веранда и внутренний двор. Имелись и палисадник, и сад позади, переходящий в кипарисовую рощу. В саду я обнаружила служанку и евнуха, подметающих с мощёной дорожки палую листву.
Когда я вышла наружу, они поспешно бросили грабли и поклонились.
– Не нужно... – начала я, но служанка перебила меня:
– Да продлятся ваши годы до тысячи. – Она была совсем юной девушкой, с ясными глазами и волосами, собранными в два пучка, и носила расшитую накидку в красно-бело-чёрных тонах – цветах оперения журавля. За россыпью веснушек скрывался мягкий румянец, а за улыбкой таилась робость. – Я Линь Пеночка, старшая помощница в Кипарисовом павильоне.
– А я ваш писец, Тэл Пима. – У евнуха были высоко вздёрнутые, точно в удивлении, брови и длинная коса до пояса. За ухом он носил гусиное перо.
Женщинам было запрещено учиться грамоте, но знатные дамы держали при себе писцов-мужчин для ведения переписки. Не стоило удивляться, что и мне назначили такого.
– Я очень рада знакомству с вами, – сказала я вполне искренне. За целый месяц никто не разговаривал со мной так приветливо. Затем, вспомнив о своей цели, я склонила голову. – У меня есть к вам просьба. Я родом из маленькой деревни, и голод ударил по ней очень тяжело. Могу ли я отправить домой какие-нибудь припасы?
Лицо Пеночки мгновенно омрачилось.
– Простите, госпожа Инь, но то, о чём вы просите, вне власти этой скромной служанки. В Восточном дворце всё на счету. Всё, что ввозится и вывозится, должно быть одобрено Его Высочеством.
– Вам стоит спросить самого принца, – добавил Пима. – В конце концов, он ведь ваш жених.
В его голосе не было насмешки, но трудно было не воспринять это именно так. Они взялись за грабли и снова принялись за работу, давая понять, что разговор окончен.
Весь остаток дня я пыталась заговорить с другими слугами Восточного дворца. Блуждая по кипарисовой роще, я обращалась со своей просьбой ко многим. Но кого бы я ни спрашивала – от самой юной служанки, кормившей падубовых кошек, до старого евнуха, подрезавшего кусты азалий, – ответ был один и тот же. Одна из пожилых служанок, чинившая шарф у ручья, с проседью в волосах и дряблыми от возраста чертами, даже не подняла головы, не подала ни малейшего знака, что слышит меня.
«Неужели они меня ненавидят? – гадала я в отчаянии. – Презирают за то, что я простая деревенщина?»
Или же злятся на меня за то, что я – Наречённая императрица?
В угасающем дневном свете я добралась до дальнего края сада, где между кипарисами притаился неприметный павильон. В его окнах мерцал тёплый свет очага.
Приблизившись, я услышала смех и оживлённую беседу, прерываемую вкраплениями старинной истории, которую передавали из уст в уста: «Давным-давно, когда мир пылал от зноя, Стрелок сбил девять из десяти солнц...»
Заглянув внутрь, я увидела не меньше двадцати служанок и евнухов, собравшихся за ужином. «Комнаты прислуги», – догадалась я.
Я не посмела войти. Прежде я могла считать себя одной из них, но больше не была в этом уверена. Я пока не императрица – но уже и не девчонка из деревни. Я не знала, кто я теперь. Я осталась снаружи – достаточно близко, чтобы слышать разговоры, но недостаточно, чтобы почувствовать тепло их очага.
Именно там, где я сидела, прижавшись к холодной стене и обхватив колени, меня и нашёл евнух принца.
– Госпожа Инь, – произнёс Хэсинь, – Его Высочество призывает вас к своему ложу.
Глава 9
Неподвластный смерти
К тому времени, как мы добрались до Башни Душевного Спокойствия, солнце, наполовину скрывшееся за горами, окрасило все ярусы пагоды в кроваво-красный цвет.
Хэсинь повёл меня по наружной лестнице, огибающей башню, на головокружительную высоту, и оттуда я впервые смогла взглянуть на окрестности дворца. С двух сторон за ним поднимались зелёные лесистые вершины, с третьей на хребте раскинулся, должно быть, сам Силан – столичный город. С четвёртой гора обрывалась в пугающе глубокую долину. Я постаралась не смотреть туда.
– Ваше Высочество. – Хэсинь постучал в деревянную дверь. Не получив ответа, он просто открыл её.
Я вошла в опочивальню принца. Как и Чертог Божественной Гармонии, где проходил отбор, эта комната была увешана мечами от стен до потолка, между их рукоятями парили облачно-белые гроздья глицинии. Посреди комнаты стоял стол, достаточно большой для двадцати человек, но накрытый лишь на двоих. С одной стороны, скрестив ноги, сидел Тэрэн, серые полы его одежд, как вода, растекались по ковру. Он читал свитки, беспорядочно разбросанные по полу. Охранное заклинание цепочкой светящихся символов недвижно висело вокруг него.
Моё дыхание участилось, в животе вновь поселился холодный комок страха.
– Оставляю вас наедине для исполнения вашего долга. – Хэсинь бросил на меня взгляд, который я не смогла истолковать, и ушёл. Он не захлопнул за собой дверь, но звук всё равно показался мне оглушительным, словно закрылась дверца клетки.
Повисла тишина. Тэрэн не поднимал глаз и никак не показывал, что заметил меня. Наконец я заставила себя выговорить:
– Да продлятся ваши годы до тысячи.
– Меня раздражают пустые церемонии. Мы здесь вдвоём, так что нет нужды тратить столь прекрасную тишину на пустые слова. Садись. Ешь.
Я села за другой конец стола – как можно дальше от принца. На столе между нами громоздилось не меньше сотни горячих блюд: супы, тушёное мясо, жаркое, – но я не могла заставить себя почувствовать голод.
Тэрэн тоже не ел. Он закончил читать один свиток и поставил на нём красную печать. Следующий он скомкал и отбросил в сторону, то же произошло и с третьим.
– Союзнички Маро. Некоторые пытаются переметнуться на мою сторону, раз я стал наследником. Что ты об этом думаешь?
Я слишком боялась его, чтобы придумать достойный ответ, поэтому выпалила то, чему учила нас госпожа Чара:
– Боюсь, я не имею никакого мнения по этому вопросу, Ваше Высочество. Эта смиренная служанка ничего не смыслит в мужских делах дворца.
Впрочем, это была чистая правда.
Тэрэн не стал продолжать разговор. Он отложил свиток и взял следующий. Тишина затянулась, свет за окном становился всё более красным.
– Ваше Высочество, – позвала я, не успев себя остановить.
Он не поднял глаз от чтения.
Мне следовало держать рот на замке и не поднимать головы – как, по словам Ма, нравилось городским парням. Но, возможно, меня подстёгивала надвигающаяся темнота, или я в глубине души понимала, что Пима был прав, когда сказал: «Вам следует спросить самого принца». Я знала, что должна хотя бы попытаться.
Я была обязана Ма, и Ба, и сёстрам Жуй, которые отдали мне свою единственную козу Мирну. Я была обязана всем в моей деревне – тем, кто той ночью на холме выпускал в небо фонарики и кто рассчитывал на мою смелость, надеясь, что я вернусь с дарами.
– Мне нужна ваша помощь. – Мой голос прозвучал тихо и испуганно. – Чтобы отправить моего брата в школу. Бао очень смышлёный, он быстро учится, и если он будет учиться дальше, то сможет стать кем угодно. И... мне хотелось бы послать домой немного еды. Мою деревню терзает голод, мы все страдаем. Я видела, какое изобилие царит в Доме Азалий, и подумала, что, возможно... возможно, получится выделить нам несколько бочек риса.
– Без страданий нет величия, – произнёс Тэрэн. Он наконец отложил свиток и встретился со мной взглядом. – Наш ужин остывает, Вэй. Тебе стоит поесть.
Ладони у меня вспотели. Он говорил тем же почти дружелюбным тоном, что и с Чжэнь, и это подсказало мне: передо мной ловушка.
– В чём дело? Ты меня боишься?
«Нет», – попыталась выговорить я, но эта ложь была слишком велика и застряла в горле.
Он наклонился вперёд с неподдельным интересом, и белое заклинание Щита вокруг него закружилось, будто порыв зимнего ветра.
– Тебя напугало то, что я сделал с Чжэнь на отборе? Или ты слышала обо мне что-то раньше? Расскажи мне, что это было, что такого, по слухам, я делал? Я убивал собак? Обескровливал слуг? Вырывал языки, как корешки у проростков фасоли?
Хуже всего было то, что его любопытство не казалось притворным. Казалось, он и впрямь хотел это знать.
– Возможно, ты даже слышала о том, как я разрубил тело писца на двадцать кусков и разложил их сушиться на солнцепёке. – Его настроение так резко переменилось, словно из ниоткуда налетели грозовые тучи. – И всё же ты пришла на мой отбор, жадная девчонка. – Он кивнул на еду на столе. – Ешь.
Дрожащими пальцами я взяла палочки. Он свои так и не поднял – лишь пристально смотрел на меня, тёмными глазами провожая каждый кусочек, который я нерешительно подносила ко рту.
К тому времени, как я доела миску риса, он так и не притронулся к своей.
– Неужели это всё, что ты собираешься съесть? – недовольно спросил он в затянувшейся тишине. – Повара во дворце трудятся не покладая рук. Еда, которую они готовят, – лучшая в стране. – Знак его печати вспыхнул, и нож, сорвавшийся с потолка, подлетел к нам. Принц использовал его острие, чтобы подложить в мою миску ещё риса. Он не сводил с меня глаз, пока я не доела. Как только я закончила, он наполнил миску снова.
Желудок уже распирало от сытости – я только начинала привыкать есть вволю.
– А вы... вы уже поели, Ваше Высочество? Еда остывает.
– Мне важнее, чтобы моя невеста получила свою долю первой. Моя мать учила меня, как мужчина должен заботиться о женщине.
– Я... я сыта, Ваше Высочество.
– Верится с трудом. В конце концов, разве не за этим ты сюда пришла? Голодая, ты вообразила, что в Доме Азалий есть несметные запасы еды, и потому заявилась на отбор. Большинство представителей твоего сословия не добираются до столицы. Но ты каким-то образом пробралась сюда, точно крыса в кладовую. – Он снова наполнил мою миску.
Я уставилась на него, кровь стыла у меня в жилах. Я начинала сознавать, насколько он опасен на самом деле. В прошлый раз я видела его мертвецки пьяным, и его тягу к насилию можно было оправдать винным дурманом. Но теперь, отмечая его ясный взгляд и колючую улыбку, я понимала, что все его действия были преднамеренными, а за жестокостью скрывался чёткий умысел.
Он по-прежнему выжидающе смотрел на меня. Я не могла проглотить ни кусочка, но выбора не было. Я съела третью миску, и меня передёрнуло от подступившей тошноты. Он наполнил четвёртую.
– Если я съем ещё хоть немного, – прошептала я, – боюсь, меня вырвет. Я не хочу опозориться перед Вашим Высочеством таким... неприглядным зрелищем.
Он махнул рукой:
– Я видел предостаточно телесных жидкостей, которые пролились по моей вине. Я не из брезгливых.
Под его жгучим взглядом я доела четвёртую миску – по кусочку, медленно. Будто глотала камни. На середине миски мой желудок взбунтовался. Я выронила палочки, вскочила и бросилась в умывальную, где меня вывернуло всем съеденным в ведро. Какое-то время я просидела там, дрожа, в промокшем от пота платье.
Потом сделала несколько глубоких вдохов, вытерла лицо тканью – и вернулась к столу.
На этот раз я не стала ждать его приказа. Я подняла палочки и продолжила. Пятая миска, шестая – меня рвало ещё дважды. К седьмой в выражении лица Тэрэна что-то изменилось, он помрачнел – будто шутка перестала быть смешной. Потом были восьмая и девятая. Я проглатывала их содержимое и тут же исторгала обратно. Я ела, пока в корзине не закончился рис, а затем меня вырвало в последний раз. Сгорбившись над ведром на четвереньках, я содрогалась в рвотных позывах, пока из горла не стала выходить одна желчь и обжигающе горячий воздух.
После этого на меня навалилась такая слабость, что я с трудом стояла на ногах.
По пути назад к принцу – каждый шаг требовал огромных усилий – я опиралась на стены.
В ожидании он полировал один снятый со стены меч другим. Увидев меня, он произнёс то, что я меньше всего хотела слышать, то, чего я страшилась весь день:
– Я устал. Пойдём спать.
Вошли слуги, чтобы опорожнить ведро и прибраться в умывальной. Затем они приготовили для меня горячую ванну с добавлением женьшеня и цветов граната – тех самых возбуждающих снадобий, что показывал нам аптекарь.
Я безучастно растирала по голым плечам нежные алые лепестки. «Гранат дарует ночи спокойствие и безмятежность, – слышался мне голос аптекаря. – В покое собирается магия Небес».
Уже чистой, я поплелась к постели Тэрэна, замёрзшая и дрожащая от страха. Но он не ждал меня, чтобы взять силой. Он уже лежал на боку, погрузившись в глубокий сон.
Я глазам своим не верила.
Во время мытья я перебирала в голове сотни способов, которыми он мог бы принудить меня к близости, один страшнее другого. Разве не в этом заключался весь смысл злополучного отбора – чтобы он оплодотворил меня? Чтобы я произвела на свет наследника для страны?
Может быть, он не лгал, когда сказал, что устал. Может быть, Предки всё же не до конца забыли меня и по-прежнему оберегают, даже теперь.
Я забралась в постель рядом с ним, тихо, чтобы не разбудить его. Почувствовала запах мыла на его простынях – гибискус и приторная сладость спелых слив, – и мне стоило огромных усилий снова не зайтись в рвотном позыве.
В ту ночь я так и не сомкнула глаз. Возможно ли было уснуть, когда мне было так плохо, что я едва могла пошевелиться? Когда с потолка над нами рядом с белыми глициниями свисали клинки, все до единого направленные вниз, прямо на меня? Когда я чувствовала каждый его вдох, каждое крохотное движение рядом? Взгляд невольно обрисовывал его фигуру, очерченную сетью лунного света, что лился из решётчатого окна. Течёт ли в его теле кровь, как у обычных людей? Бьётся ли там, под этими серыми одеждами, в клетке его груди, живое сердце – такое же, как у меня?
Ведь его называли Неподвластным Смерти.
Прошла целая вечность, прежде чем снаружи забрезжил рассвет, и ещё одна – прежде чем Тэрэн пошевелился, открывая глаза. Первым делом он с помощью магии Дао заставил один из своих мечей спуститься с потолка. Он выглядел разочарованным тем, что я не вздрогнула и не попыталась увернуться, когда острие зависло над моей грудью.
Его печать вспыхнула, он сделал неглубокий надрез у меня под ребром, а затем наклонил клинок так, чтобы кровь капнула на простыни.
– Если ты расскажешь кому-нибудь о том, что произошло прошлой ночью, – произнёс он, – я убью тебя. Если попытаешься сбежать из дворца или расторгнуть помолвку – я убью тебя.
И отослал меня прочь.
Глава 10
Наложницы и императрицы
Наложницы Анье и Жучэн, два прекрасных пиона, Жалели друг друга, как река – своё русло. Император Дунъу обрывал с них лепесток за лепестком, Пока вслед за листьями не увяли и корни.
Неизвестный маг-словотворец, династия Пепла, 12-й год
В свои покои я вернулась такой слабой, что долго не могла подняться с постели. Горло саднило после вчерашней рвоты, а в желудке будто полыхал пожар. Сколько бы хризантемового чая я ни выпила, во рту оставался привкус горькой желчи. Около полудня в дверь постучала Пеночка; едва взглянув на меня, она сказала:
– Пожалуй, нам стоит припудрить вам лицо, госпожа Инь, прежде чем прибудут гости.
– Гости?
– Прошлая ночь принадлежала вам и принцу, поэтому Внутренний двор не беспокоил вас. Но теперь, когда отбор завершён, все придут засвидетельствовать почтение и принести свои поздравления. Таков дворцовый обычай.
Я заставила себя выбраться из постели. Я сидела неподвижно, как изваяние, пока Пеночка пудрила мне лицо, подводила брови тушью и красила губы в цвет азалий. Платье, которое она надела на меня, было цвета кипарисовой зелени с золотом; его подол украшали трубчатые цветы, несомненно, выращенные дворцовыми словотворцами. Золото – цвет императорской семьи, объяснила моя помощница, поэтому только императоры и их императрицы могут носить полностью золотые одеяния. Но людям достаточно высокого положения – вроде меня – надлежало носить вышивку золотом, чтобы подчеркнуть свою власть.
Я не ощущала, будто обладаю хоть какой-то властью.
Зал для приёма гостей Кипарисового павильона уже был подготовлен к приёму. Среди кустов гортензии кругом стояли низкие столики, на каждом дымились чашки с чаем, лежали на блюдах сушёные финики и разноцветные бобовые лепёшки. В одном конце залы находилось возвышение – не трон, но нечто близкое к нему; именно туда направила меня Пеночка.
По прибытии каждой гостьи писцы объявляли её имя: Госпожа Лиру, наложница третьего ранга. Госпожа Цинна, Досточтимая спутница. Госпожа Сунь, Благородная супруга.
Чем выше был ранг наложницы, тем изысканнее вышивка на её фениксовом платье и тем насыщеннее аромат духов. Всевозможные цветы – трубчатые лианы, вьюнки, бугенвиллии – украшали воротники и рукава. Каждую сопровождала хотя бы одна служанка, а наиболее высокородных гостий – и того больше.
Если они и боялись Тэрэна или того, что он сделал с Чжэнь, их светские вежливые улыбки не выдавали страха. Возможно, они верили, что их семьи и кланы защитят их.
– Да продлятся ваши годы до тысячи, – говорили они, отвешивая мне положенные поклоны.
Сунь Цзя не потрудилась соблюсти формальности. Войдя в тяжёлом платье, усыпанном тысячей нефритовых камней, она лишь фыркнула, закатила глаза и подчёркнуто отвернулась. Я смутно помнила, как Цзя выходила на помост уже после того, как выбрали меня, и получила по настоянию императрицы оставшийся титул Благородной супруги.
Должно быть, она ненавидела меня до глубины души. Все наверняка ожидали, что именно она, племянница императрицы из Великого клана Сунь, будет сидеть на моём месте.
Я не подняла взгляд и не проронила ни слова. Я была слишком измотана пытками Тэрэна, чтобы играть в её игры, и все мои силы отнимала борьба с тошнотой.
Императрица Сунь вошла последней. Появившись в роскошном одеянии из мерцающего золота, первым делом она велела шести служанкам внести сиденье на возвышении, похожее на моё. Сев на него, она оказалась даже выше меня.
– Надеюсь, вы не возражаете, – проворковала она. – Суставы у меня уже не те, и колени больше не позволяют сидеть на полу.
– Моё единственное желание – удобство Вашего Величества, – ответила я, вспомнив уроки этикета, которые весь месяц проводили для нас в Пионовом дворике.
– Жаль, что вы не можете обеспечить себе такое же удобство. – Она искоса посмотрела на меня. – Вы неважно выглядите, дорогая. Вам нездоровится?
Какое-то древнее, животное чутьё заставило меня солгать – так же, как олень старается скрыть хромоту от лисицы.
– Я просто устала. Вчера было трудно уснуть от волнения после отбора. И к тому же вы ведь знаете, какими утомительными могут быть труды над зачатием наследника.
Девушки захихикали. Тут же, словно прорвало плотину, хлынул поток вопросов. Всем хотелось узнать, какие техники принцу по вкусу, какие комплименты он говорит, даже как он пахнет.
– Все служанки судачили о крови на простынях, – взволнованно проговорила Ци Нэрэ. – Пожалуйста, расскажите нам о вашей ночи!
Я возблагодарила Предков за то, что потратила столько времени на заучивание техник, и пересказала то, чему нас учила госпожа Чара. Я поведала им, что начала с «Солнца, Заходящего За Гору», которая вызвала у принца довольные возгласы, а затем ночь пролетела незаметно с «Ниспадающим Водопадом», после которой знак его печати вспыхнул от наслаждения.
Я не сказала им, как мне было страшно, какой беспомощной я себя ощущала. «Если ты расскажешь кому-нибудь о том, что произошло прошлой ночью, я убью тебя».
День клонился к вечеру, и пришло время подношения даров. Наложницы дарили мне нефритовые серьги, звенящие ожерелья из жемчуга и духи с ароматом розового мёда и инжира. Одна принесла изысканные чаи, доставленные издалека, с гор Эриэт, а другая – живого павлина в клетке (я и представить не могла, что с ним делать).
– Это «булочки удачи» с кунжутом и лотосовой пастой, – сказала коротко стриженная девушка по имени Цзян Жова. – Это лакомство из моего родного округа Цзянту – прошу, попробуйте!
– О, и отведайте этого сливового вина! – Смуглая худощавая девушка по имени Цзинь Верис подняла золотой кувшин. – Мой дядя держит винодельню близ Сюэня, и каждый такой кувшин стоит не меньше тысячи медных монет.
Отказываться было невежливо, но мне пришлось это сделать. Я не могла проглотить ни крошки: одна мысль о еде, один только лёгкий запах съестного вызывали у меня приступ тошноты.
Цзя ничего мне не подарила. Чем дольше тянулся приём, тем заметнее она раздражалась. Наконец она вскочила, опрокинув свой столик.
– Почему мы все молчим о том, что эта ведьма, – она ткнула в меня пальцем, – проложила себе путь во Внутренний двор обманом и колдовством? Как деревенская дрянь умудрилась пробраться в наши ряды?
Никто не ответил, и её лицо исказила страшная гримаса. Цзя попыталась поднять ближайшую фарфоровую вазу, в которой росло мандариновое деревце, но не смогла. Тогда она подошла к вазе поменьше, подняла её высоко над головой и со звоном разбила об пол. Во все стороны разлетелись осколки.
Все разом умолкли. Даже Чуа Ян и Лиру Сыра, две наложницы, что до этого непрестанно шептались в углу, подняли головы и посмотрели на Цзя.
– Как ты это сделала? – гневно возопила она. – Это должна была быть я! С самого начала это могла быть только я! Если бы он не выбрал тебя первой, я стала бы самой могущественной женщиной во Внутреннем дворе!
Лицо у меня горело, точно раскалённые угли, но я по-прежнему неотрывно глядела в пол. Если бы я сама знала ответ.
Императрица пристально наблюдала за мной. Как Матери Дома, ей следовало вмешаться и утихомирить распрю, но она даже не пошевелилась.
– Рисоводка, – прошипела Цзя. Должно быть, она восприняла моё молчание как приглашение продолжать. – Я знаю вашу породу. Псы, взращённые в пыли, разносящие грязь повсюду, где бегают. Безобразные паршивые твари – ни пудра, ни шелка не скроют вашу истинную сущность. – Её голос звенел так же остро, как осколки фарфора у её ног. – Попомни мои слова, деревенская шавка: ты умрёшь. А когда ты сдохнешь, я займу твоё место.
Именно то, что она приплела к этим гнусным словам всех моих земляков, разозлило меня настолько, что я обрела голос. Она оскорбила всех трудолюбивых людей Луани, которые заслуживали уважения куда больше, чем те, кого я встретила в этом дворце.
Я вскинула подбородок – опрометчиво – и посмотрела ей прямо в глаза.
– Нет, Цзя, – отчеканила я. – Я буду жить. И я стану императрицей.
Когда все гостьи ушли, я послала за Пеночкой и Пимой.
– Вчера на полу лежала серебряная игла. Вы случайно не находили её?
Пеночка принесла её мгновенно, так быстро, что было ясно: она держала её где-то под рукой. При свете фонаря я принялась проверять подарки, втыкая иглу в медовые сладости и «булочки удачи», в инжирную пастилу и чай. Когда я дошла до золотистого вина от Цзинь Верис, весь стержень иглы почернел, как сажа.
Долгое время я смотрела на иглу, не в силах осознать увиденное. Проверяя еду, я вовсе не ожидала, что игла потемнеет. Где-то внутри себя я делала это лишь затем, чтобы доказать, что Цыи ошибался. Чтобы иметь возможность сказать: «Видите? Никто не хотел меня убить».
Чтобы доказать, что Миньма ошибалась. «Видишь? Женщины во дворце добры ко мне».
– Госпожа Инь... – произнесла Пеночка, и в её голосе послышалось нечто похожее на сочувствие.
Они действительно хотели моей смерти. Они и правда желали занять моё место рядом с Тэрэном – несмотря на то, каким чудовищем он был.
Это было настолько нелепо, что, не будь я напугана до смерти, я бы, наверное, рассмеялась. Вместо этого я могла лишь завидовать воспитанию всех этих городских девчонок, которые, видимо, с детства росли в полной уверенности, что они неуязвимы.
Я подняла голову и встретилась взглядом с Пимой:
– Пожалуйста, передайте послание Ли Цыи. Я хочу его видеть.
Глава 11
Что ценится во дворце
Цыи, пришедший в мой павильон, с самого начала выглядел самодовольным, а при виде почерневшей иглы его лицо засияло улыбкой. А когда я сказала, что принимаю его предложение и назначаю его своим главным евнухом, его улыбка стала и вовсе лучезарной.
– Но есть два условия, – добавила я, по-прежнему сидя на своём возвышении. Мне наконец стало легче. По крайней мере, в голове прояснилось. Позади нас, при скудном свете молодой луны, павлин яростно бил крыльями о прутья клетки.
Улыбка Цыи угасла. Очевидно, он не ожидал, что дочь простого рисовода умеет торговаться.
Я бы и не стала этого делать, если бы не он сам и не другие женщины при дворе. Они наконец научили меня, что во дворце ценится только власть. И даже если я этого не чувствую, сколько-то разменных монет есть и у меня в руках.
– Во-первых, я хочу, чтобы вы научили меня читать.
Его лицо мгновенно исказилось от ужаса.
– Но это государственная измена, госпожа Инь! Вы наверняка знаете, что делают с женщинами, уличёнными в грамотности!
Я знала. Конечно, знала. Я видела тех, кто пытался этому научиться, в Гуйшане, – повешенными на городской площади. Спины их были разодраны до крови ударами плети, эти женщины были мертвы – или мучительно умирали.
Но то был Гуйшань, а это – Дом Азалий, и моя жизнь и так уже висела на волоске. Опасен был и сам принц, и другие наложницы, и все те, кто противился притязаниям Тэрэна на трон.
Если мне всё равно грозит опасность, лучше идти только на необходимый риск – и добровольно.
– Зачем? – продолжал настаивать Цыи. – У вас ведь есть писец. К чему этот неоправданный риск?
Дело было не в том, что я сказала Цзя – будто хочу стать императрицей. Это были слова, вырвавшиеся в порыве гнева.
Когда я позвала Цыи, решив, что хочу учиться магии словотворчества, руководило мной только одно: это был последний способ добиться моей настоящей цели. Отправить Бао в школу и послать дары тем, кто ждёт меня дома. Задача эта была куда менее проста, чем я думала прежде, – чтобы её достичь, недостаточно было просто стать наложницей. Колебания слуг, жестокость Тэрэна, разбитая ваза, почерневшая игла – всё это наконец показало мне, что, если я хочу отправить Благословения в Луань, единственный путь – это написать их самой. Даже если за это меня могут привязать к столбу.
Такова была истинная причина, но вслух я её не произнесла.
– Потому что я всегда хотела учиться, – ответила я евнуху, вскинув подбородок. – С самого детства. И теперь, когда я во дворце, когда я – Наречённая императрица, когда у меня есть власть и влияние, которыми можно торговать, я намерена получить то, чего была лишена раньше.
Я надеялась, что эта ложь звучит правдоподобно. Я попыталась вообразить иную себя – более умную и дерзкую, которая когда-то тайком пробиралась к ограде школы в Гуйшане и подслушивала уроки, совсем как Хар Асори. Может быть, та девчонка мечтала бы учиться в столице сама, а не только отправить туда своего брата.
Глаза Цыи впились в меня – цепкие, как в День Отбора, когда он упрашивал меня принять его предложение. Я почти видела, как он взвешивает в уме возможности. Если он донесёт о моих изменнических намерениях, то, несомненно, получит небольшую награду. Он мог бы даже попытать счастья с той, кто займёт моё место – скорее всего, с Сунь Цзя, – предложив ей нечто похожее.
Но кого-то столь могущественного, как племянница императрицы, не так просто было бы подмять под себя. Она уже знает Двор. У неё есть собственные суждения, союзники и политические связи. Он не сможет управлять ею так же безраздельно, как беспомощной деревенской девчонкой, чья жизнь, по его мнению, целиком зависит от него.
– Мы должны держать это в строжайшем секрете, – наконец протянул Цыи. – Если узнают, что я учу вас, мне неминуемо отрубят голову. Итак, каково второе условие?
Я указала на клетку у залитой лунным светом стены:
– Я хочу, чтобы вы помогли мне найти место, где можно выпустить этого павлина. Где-нибудь, где он будет в безопасности и на свободе.
Мы приступили к обучению на следующее утро, в моей спальне. Занимался мягкий, но холодный рассвет. Я велела слугам не тревожить нас, заявив, что мне нужно время, чтобы обсудить с моим евнухом стратегию.
– Чтение не должно пугать, госпожа Инь. – Цыи разложил на столе несколько чистых листов и расставил тушечницы. – Набор черт в иероглифах не случаен. Все они складываются из более мелких смысловых частей.
Он оказался на удивление терпеливым учителем. Хотя язык наших Предков насчитывал более двадцати тысяч знаков, каждый со своим набором черт, произношением и значением, Цыи знал, как разложить их для меня так, чтобы в них появился смысл.
– Некоторые иероглифы даже внешне похожи на то, что они обозначают. Давайте начнём с них.
Он написал для меня знак 鳥 – Няо, птица, похожий на весенних стрижей, вьющихся под карнизами. 山 – Шань, гора, был подобен пикам, вздымающимся вдали, а 木 – Му, дерево, напоминал качающиеся на ветру кипарисы. В живых мазках кисти Цыи я видела, как его иероглиф 魚 – Юй, рыба, плавает в одном из многочисленных дворцовых прудов, скользит по воде, свободный, как настоящий карп.
Когда он вывел для меня иероглиф 女 – Ню, женщина, в его мягких очертаниях мне привиделись сразу несколько разных женщин. Я увидела Ма, стирающую нашу одежду в ручье; увидела величественную Сун Сылянь в лотосовом платье, входящую во дворец клинков. Ню было и Миньмой с её опасной мечтой, и императрицей с её резкой алой улыбкой. Это была Сунь Цзя, которая, злобно скривив губы, обзывала меня деревенской дрянью. Это была Цзинь Верис, которая настаивала, невинно хлопая глазами, чтобы я попробовала её сливовое вино.
– Что вы сделали со своей отравительницей? – спросил Цыи во время одного из наших рассветных уроков.
Я подняла глаза от исписанной бумаги, разложенной по всему полу:
– О чём вы?
Очевидно, эти слова изобличили моё полное непонимание – потому что мой евнух внезапно нахмурился:
– Госпожа Инь! Как вы могли спустить такое с рук? Вы должны были наказать её! Жестоко и у всех на виду – настолько, насколько возможно!
«Наказать». Мне и в голову не приходило, что я могу кого-то наказывать.
– Скоро вы станете императрицей, – отчитывал меня Цыи тем же тоном, каким дядя Жуй журил своего младшего сына Даня, когда тот убегал слишком далеко в лес. – У вас есть власть. В вашем положении не помешает ею воспользоваться.
– Что же я должна была сделать?
– Созвать весь Внутренний двор. Предъявить подарок и почерневшую иглу как доказательство. Обычное наказание за попытку убийства наложницы – мучительная смерть. Выберите что-нибудь устрашающее и показательное – например, «Тысячу порезов» или «Медленное расчленение».
Я уставилась на него в полном ужасе. То, что он предлагал, было столь чуждо всему, чему учила меня Ма, что на миг я и вовсе забыла, как говорить. Ма всегда говорила мне избегать неприятностей, пока это возможно. Опускать голову и кротко улыбаться. Ма сказала бы, что если я промолчу о случившемся, то Верис больше не посмеет повторить попытку: увидев, что я жива и её уловка не сработала, она просто отступится.
– Или, по крайней мере, велите заживо содрать с неё кожу во дворе и оставить тело воробьям.
– Нет, – отрезала я.
Брови Цыи раздражённо сошлись на переносице. Он резко вскочил и принялся мерить кабинет шагами, вспугнув ивового кота, дремавшего на подоконнике.
– Неужели вы не понимаете, почему они посмели отравить вас так открыто и бесстыдно? Именно потому, что были уверены в успехе! А если бы даже затея провалилась – что вряд ли, – они знали, что вы не нанесёте ответный удар! Они не ставят вас ни во что, поскольку считают невежественной деревенщиной. Они не знают, что у вас есть я. – Он развернулся ко мне, в его голосе не осталось ни капли прежней слащавости. – Ещё не поздно. Завтра вы воспользуетесь своей властью и созовёте собрание. Мы сделаем так, как я сказал.
– Нет, – повторила я, теперь уже твёрже. Сердце забилось чаще, когда я встала, чтобы встретить его взгляд. – Если у меня есть власть, как вы говорите, значит, вы не можете заставить меня что-либо делать. И уж тем более – убивать человека. – Мне стоило огромных усилий не дать собственному голосу дрогнуть. Но истинная Наречённая императрица не позволила бы своему главному евнуху помыкать собой.
– Госпожа Инь!
– Верис пала достаточно низко, раз решилась отравить меня, но я не стану уподобляться ей. И кому бы то ни было в Доме Азалий. Я отказываюсь становиться жестокой.
Я не желаю быть как императрица Сунь, которая шла по головам соперниц, чтобы занять своё место. Я не желаю уподобляться принцам с печатями, которые с детства сражаются с братьями за Венец. Никакие блага, которые мог предложить мне этот Дом, не стоили того, чтобы стать такой бессердечной.
– Вы всё ещё рассуждаете как деревенская девчонка, а не императрица, – прорычал Цыи. – Если вы откажетесь быть жестокой, кто-то другой проявит жестокость к вам. Если вы откажетесь заставлять других страдать, тогда страдать заставят вас.
Он был так разгневан, что ушёл, даже не закончив урок.
Глава 12
Ночи
Вскоре после той первой ночи Тэрэн снова призвал меня. Прежде чем войти, я остановилась на верхней площадке башни и сделала несколько глубоких вдохов, пытаясь успокоить колотящееся сердце и унять дрожь в руках.
В этот раз на столе не было еды – только груды бумаг. На ковре вокруг принца мерцали сотни фонарей, и в комнате пахло огарками свечей и свежей тушью.
Он писал заклинания. Я поняла это по тому, что каждый раз, когда он дописывал строку, письмена вспыхивали – точно так же, как Благословения из хлопушек в Новый год. Они были настолько же прекрасны, насколько ужасен был сам Дом Азалий. Я представила себе, как и я однажды напишу такое Благословение – для Бао, для Жуй Даня и всех остальных детей.
Это будет песнь урожая, я уже решила. Песнь, которую будет слышно даже в Луани, и она принесёт дары каждому.
Пока я наблюдала за работой принца, сквозь страх во мне шевельнулась надежда. Пусть Цыи учил меня читать, но даже он не мог обучить меня творить заклинания. А если я хочу научиться писать собственные Благословения... у кого мне перенять это умение, как не у искуснейшего из магов-словотворцев?
Хотя больше всего на свете мне хотелось зажмуриться и исчезнуть, я заставила себя заговорить:
– Ваше Высочество. – Я попыталась прибегнуть к лести – с Миньмой прежде это сработало. – Вы, должно быть, необычайно искусны, раз пишете Благословения так быстро. Я вижу, подле вас лежат уже три законченных свитка.
Ответ его был спокойным, почти рассудительным:
– Одна из главных обязанностей сыновей Дома Азалий – пополнять запасы заклинаний Дома. В отличие от других словотворцев, нам помогают наши печати. Стихи, созвучные нашим собственным склонностям, пишутся быстрее и проще всего, и составить три за ночь – невеликое достижение. – Он закончил заклинание и развернул перед собой чистый свиток. – Имей в виду: чем больше ты будешь лицемерить, тем больнее я буду тебя мучить. За день я слышу достаточно лести, чтобы она надоедала мне к ночи.
Его голос остался ровным, но в словах была неприкрытая угроза. Дыхание моё участилось, как в страшных снах, и глубоко в животе всё болезненно сжалось от ужаса.
Если эта ночь будет чем-то похожа на предыдущую или на церемонию отбора, спокойствие принца вскоре сменится вспышкой жестокости. Нужно было спешить, если я хотела выведать у него хоть что-то.
– Как вы понимаете, что заклинание получилось? – спросила я.
– Поэзия – это истина и чувство. Даже маленький ребёнок может распознать их по наитию. Если ты когда-нибудь слышала пронзительное стихотворение, ты наверняка ощущала трепет в сердце. Магия сама жаждет освобождения. – Он помедлил, выводя новый иероглиф на свитке мягкой кистью. – Но одни истины даются легче других. Благословения Дао для меня точно вторая сущность. С юных лет я слышал шёпот своих клинков: они делились со мной своими знаниями, вели меня к истине. Вэй, хочешь увидеть заклинание?
Сердце забилось быстрее. Притом что я была взаперти в чужих покоях, наедине с человеком, которого боялась до дрожи, нечто детское, сохранившееся в моей душе, всё ещё помнило, как это – тянуться к чуду.
– ...Да, Ваше Высочество.
Он кивнул. Его печать вспыхнула, и в следующее мгновение один из мечей плавно слетел с потолка и завис передо мной. Это был старый меч, потемневший от ржавчины. Тэрэн взял одно из написанных стихотворений и остриём другого меча повторил его строки на ковре, на котором были вышиты двенадцать грозных драконов, танцующих в облаках. Я не знала, что гласили иероглифы, а он не стал читать их вслух.
Предки приняли его слова. Стихотворение засияло и рассыпалось снопом искр – они взметнулись вверх, окутывая ржавый клинок. Искры превратились в белые лилии, те нежно сомкнулись на лезвии, и, когда мгновение спустя лепестки вновь раскрылись, вся ржавчина исчезла. Меч засиял, будто только что выкованный, сотни огоньков в комнате отразились в нём, как в зеркале.
– Завораживает, правда? – Улыбка Тэрэна сделалась более мрачной, зловещей. – Этот, пожалуй, отправится в провинцию Цзи. Тамошние служащие непрестанно донимают меня просьбами о новом оружии.
Я заметила, что бумага в его руке не исчезла, в отличие от Благословений, которые мы писали на земле в Луани. Принц небрежно бросил её обратно на стол.
– Сколько раз можно использовать одно Благословение? – поспешила спросить я, всё ещё не зная, когда его жестокость проснётся вновь. Раньше я думала, что каждое Благословение действует лишь раз. Но если бумага не пропала, может быть, эти знаки можно начертить для Предков снова.
– Мгм. По-разному. От одного раза до сотни – зависит от качества заклинания, его сложности, длины. Но любая магия слова имеет предел. Каждое стихотворение можно использовать лишь ограниченное число раз, прежде чем оно утратит силу, прежде чем Предки перестанут находить в нём смысл, прежде чем его слова сотрутся из памяти людей. – Парящий меч повернулся в воздухе, рукоятью ко мне. – У этого заклинания осталось ещё пять или шесть применений, но, поскольку я написал его только что, я ещё не знаю, насколько удачным оно получилось. Проверим?
Он не сводил с меня глаз, словно ожидал, что я возьму меч.
Я нерешительно протянула руку. По весу он оказался легче, чем я ожидала, но рукоять его обжигала, точно угли в жаровне.
– Режь, – велел мне Тэрэн.
Я оглядела комнату в поисках того, что можно было бы разрезать. Взгляд скользнул по свиткам и фонарям, по розам, пробивающимся из-за залитого лунным светом подоконника, по молодым катайским деревцам у подпорок и в углах. Было бы неблагоразумно портить вещи принца.
В итоге я разрезала пояс своей собственной одежды. Полоска зелёного шёлка легко опала на ковёр.
Тэрэн не сводил с меня глаз.
– Вэй, – произнёс он, и в его голосе лязгнула сталь. – Это меч, созданный для боя. Испытывать его следует на подобающей цели, а не на случайном предмете.
«Подобающей цели». Меня прошиб холодный пот: я поняла, чего он хочет. Сгущающиеся грозовые тучи жестокости – всё случилось именно так, как я и предчувствовала.
– Режь, – повторил он громче.
Дрожащими пальцами я прижала блестящее лезвие к ладони свободной руки, вздрогнув, когда сталь прорезала кожу. Там, где острый край коснулся плоти, выступила алая полоска.
– Не так, – бросил он раздражённо. – Ты думаешь, на поле боя воины целятся в ладонь противника?
Я попыталась сдержать рыдания, но не смогла, и с губ сорвался слабый жалкий всхлип. Я понятия не имела, куда целятся воины на поле боя.
– Не бойся, – сказал он, видя, что я не двигаюсь. – Благодаря моей печати я могу не только повелевать клинками, но и исцелять нанесённые ими раны. Давай же.
Это был тот же почти ободряющий тон, каким он говорил с Чжэнь. «Не бойся. Я не слишком метко целюсь». Всё ещё содрогаясь, я подвела острие к мягкой плоти живота. Этого он хотел?
Мой разум изо всех сил вопил: «Нет, нет, не делай этого!» – но я усилием воли загнала свой ужас поглубже, зажмурилась и одним решительным движением двинула меч на себя.
Он не поддался.
Открыв глаза, я увидела, что печать принца светится. Он использовал свою магию, чтобы остановить клинок.
– И не туда, – сказал он. – Рана в живот смертельна, Вэй. Мы лишь испытываем мою магию, а не пытаемся тебя прикончить. Я сказал, что могу залечивать раны, а не творить чудеса.
Сердце так бешено колотилось, что я чувствовала, как его биение отдаётся в рукоять меча. Сглотнув, я поднесла клинок к ноге. На этот раз ничто его не удержало, и лезвие вонзилось мне в бедро.
Боль полоснула меня раскалённым железом. Что-то среднее между стоном и судорожным вздохом вырвалось из горла – потом снова и снова.
– Глубже, – сказал принц.
Было так больно, что перед глазами всё поплыло; я уже рыдала навзрыд, не в силах остановиться. Но я всё равно подчинилась – я делала всё, чего он требовал, как и в первую ночь. А разве у меня был выбор?
Он и в ту ночь не стал оплодотворять меня.
Перед тем как мы легли, он залечил мою рану заклинанием из своих запасов, как и обещал. Затем лёг и больше не проронил ни слова.
Сидя на краю постели и наблюдая, как Арицинский Щит лениво кружит вокруг его спящей фигуры, я гадала, не скрывает ли он какую-то ужасную тайну. Может, он болен. Может, кто-то проклял его, лишив возможности зачать ребёнка. А может, под этим порочным лицом скрывается истинный демон – с козлиными ногами и чешуйчатым змеиным брюхом, и никто об этом не знает, потому что никто не видел его без одежды.
Моя нога была цела, на коже не осталось ни следа, будто ничего и не случилось. Но сама я больше не была целой – я была сломлена и напугана. Даже магия не могла восстановить потерянную кровь, и от мучительной стучащей боли голова словно раскалывалась изнутри. Почему, спрашивала я Предков снова и снова, недостаточно того, что я потеряла Живокость и остальных своих братьев и сестёр, того, что я родилась никчёмной девчонкой? Почему кто-то ещё должен причинять мне боль?
Тэрэн вызывал меня часто. Не каждую ночь, не каждую неделю, но достаточно часто, чтобы всякий раз, когда дневной свет начинал меркнуть, а тени от оконных решёток на полу становились длиннее, у меня учащалось дыхание. От заполошного биения сердца теснилось в груди. Во рту появлялся вкус горькой желчи лишь от одного предчувствия стука Хэсиня в мою дверь, который неизменно сопровождался ужасными словами: «Его Высочество призывает вас к своему ложу».
То, что астроном говорил нам о лунном цикле, оказалось ложью. Принц вовсе не распределял исполнение долга между всеми наложницами Внутреннего двора, согласно движению луны. Он даже ни разу не призвал двух своих Благородных супруг. Единственной, кого он желал видеть, была я. И делал он это не ради того, чтобы исполнить свой долг и оплодотворить меня во имя продолжения рода, – но лишь с целью подвергнуть меня жестоким истязаниям.
Однажды ночью он велел наполнить бадью грязной водой, полной тины и болотной осоки – той, что растёт в рисовых полях. Потом заставил меня выпить как можно больше, не позволяя сделать ни шагу в умывальную.
– Я слышал, – сказал он, – что рисовые поля нарочно затапливают, чтобы урожай рос. А раз ты тварь из рисовых полей, рождённая в грязи, я решил, что и тебя следует «полить» подобающим образом.
В другую ночь меня встретила бочка, в которой копошилась сотня голодных крыс.
– Раз уж ты так далеко уехала от своей деревни, я доставил тебе сюда частичку дома.
При помощи парящего клинка он обмазал меня каким-то варевом из протухшего мяса и силой заставил влезть в бочку. После этого «частички дома» облепили меня целиком – невозможно было забыть их липкие влажные тельца, скребущие по моей коже коготки и тошнотворный мерзостный смрад шерсти и разложения.
Ещё одной ночью он повёл меня в Частокольный сад – самый большой сад Восточного дворца.
– Раз ты ещё не привыкла к великолепию Дома, Вэй, я хочу поделиться с тобой его красотой.
Он подвёл меня к пруду, окутанному дымкой и лунным сиянием.
– Полюбуйся карпами, – сказал он, и три десятка мечей сомкнулись вокруг меня клеткой и загнали под воду, удерживая там, среди рыб. Если я кашляла или барахталась, он говорил, что я недостаточно признательна, и отправлял меня любоваться карпами заново.
Сначала я пыталась понять его. Если его жестокость подчинялась какой-то логике, рассуждала я, возможно, я сумею научиться избегать того, что вызывает его гнев.
Но вскоре стало ясно: никакой логики нет. Если я заговаривала с ним, он причинял мне боль. Если отказывалась говорить, он считал это оскорблением и причинял мне боль. Он ненавидел, когда я пугалась, и ненавидел, когда я злилась, и ненавидел, когда я пыталась скрыть и то и другое и говорить с ним по-доброму. Моё невежество заставляло его обращать против меня клинки, равно как и малейший намёк на сообразительность. В те дни, когда я плакала, он мучил меня сильнее всего.
Может быть, желание причинять людям боль было для него позывом сродни зуду. Зуду, который не даёт покоя, пока не почешешь свербящее место. Может быть, именно поэтому он выбрал меня своей Наречённой императрицей – единственную, кого мог вызывать к себе, не возбуждая подозрений при дворе. За мной не стояла влиятельная семья, у меня не было никаких политических связей. Он мог истязать меня бесконечно, и я ничего не могла сделать – только терпеть.
Глава 13
Дни
Ночи Тэрэна со мной приводили остальных наложниц в ярость. Куда бы я ни пошла во Внутреннем дворе, меня встречали натянутые улыбки, шепотки за спиной и колкие замечания.
Нетрудно было догадаться, в чём причина. Решение принца вызывать исключительно меня лишило их всего, ради чего они сюда приехали. За месяц во дворце я успела узнать, какие милости может выторговать наложница в спальне принца: пост министра для отца, деньги для матери, повышение по службе для брата или помилование для дяди. Я слышала даже легенду о Ван Ли, которая во время Войны Времён года тайно проникла во вражеское государство, прошла там отбор и стала супругой местного государя. Завоевав его расположение, она очаровала его настолько, что он прекратил вторжение на её родину.
– Он зовёт к себе только вас, никого больше, – напоминала мне Лиру Сыра за утренним чаем. – Должно быть, вы чувствуете себя настоящей счастливицей.
Слова её были вежливы, но говорила она тем же тоном, что и тётя Линь в тот год, когда Асори поступил в школу, а её собственный сын – нет.
Благородная супруга Кан во время наших дневных прогулок в Частокольном саду постоянно твердила, что я единственная, кого принц выбрал сам.
– Всех остальных выбрала императрица, госпожа Инь. Несомненно, это значит, что он очень сильно вас любит.
– Как вы сумели так приворожить его? – спросила как-то вечером Сюй Миэ. Наложницы собрались при свечах, чтобы заняться вышивкой. Пальцы Миэ ловко мелькали, вышивая ибиса, летящего над туманными горами. – Откройте нам ваш секрет.
Я опустила глаза на собственную вышивку и шёпотом ответила, что не знаю. Мне хотелось, чтобы разговор закончился как можно скорее. Стоило мне хоть ненадолго задуматься о принце Тэрэне, о его башне, о клинках на потолке – в висках тут же стучало.
Но позже на той неделе, когда тот же вопрос задала мне Сунь Цзя, я посмотрела ей прямо в глаза:
– Возможно, всё потому, что он любит земледельцев. Возможно, наш принц ценит трудолюбие и крепкие руки. Возможно, даже будущий император не прочь отведать свежесваренного риса.
В случае с Цзя я просто не могла сдержаться.
Днём Хэсинь принимал просителей в Чертоге Божественной Гармонии от имени принца. Все наложницы обязаны были присутствовать. Пока Хэсинь обсуждал с почтенными гостями дела Внешнего двора, мы чинно стояли у стен, поросших белыми лилиями, точно декоративные вазы. Во время перерывов мы пели для гостей, играли на музыкальных инструментах и танцевали с веерами, украшенными акварельной росписью с азалиями.
Остальные девушки делали всё возможное, чтобы унизить меня. Иногда, когда наступал мой черёд подавать чай, они ставили мне подножки. Иногда я обнаруживала, что на моём веере вместо цветов нарисованы крысы. Иногда, когда я брала в руки эрху – грушевидный инструмент, который я только начинала осваивать, – оказывалось, что у него разлохмачен смычок или лопнула струна.
– Будущее императорской семьи Тэньши, – восклицал кто-нибудь из гостей Хэсиня, – в руках той, что не может удержать даже эрху!
– О ужаснейшая неуклюжая женщина! – вторил другой. – Неужели она и впрямь наречённая нашего принца? Горе всем нам, если она станет императрицей!
Они говорили вещи, которые никогда не посмели бы сказать кому-то вроде Сунь Цзя или даже Цзинь Верис.
Если Хэсинь и замечал, что меня травят, то никогда не выступал в мою защиту. Он лишь вежливо кланялся гостям:
– Этот недостойный слуга безмерно сожалеет о ваших хлопотах. Я доложу о ваших жалобах принцу и прослежу, чтобы госпожа Инь исправила свои оплошности.
Цыи во время наших сумеречных уроков в спальне объяснил мне, чего пытались добиться наложницы:
– Если политические союзники принца проникнутся к вам сильной ненавистью, госпожа Инь, это вынудит его выбрать другую жену. Даже столь могущественный человек, как наш принц, подвержен политическому давлению.
«Политическое давление». Я имела лишь смутное представление о том, что это значит, мало зная о делах мужской половины двора. И всё же сама мысль о том, что на Тэрэна можно как-то надавить, казалась нелепой.
«Я делаю то, что пожелаю, – заявил он принцу Маро так буднично. – Я – законный наследник».
Тем не менее я была осторожна. Я не забыла угроз Тэрэна в первую ночь – что, если я сбегу или сорву помолвку, меня убьют. И если наложницам каким-то образом удастся сместить меня, я ни на миг не сомневалась, что Тэрэн мне пощады не даст.
Поэтому я делала всё, чтобы выжить. Я сносила унижения при дворе так же безропотно, как и ночные пытки Тэрэна. Я бесконечно извинялась за пролитый на гостей чай и сломанные инструменты, за то, что приношу лишь позор Дому Азалий. В те дни, когда приёмов не было, я держалась подальше от остальных наложниц. Я не присоединялась к ним, когда они сплетничали под летним солнцем или гуляли по Частокольному саду. Когда мне приходилось принимать их приглашения – попить чаю под магнолиями, покормить карпов или заняться вышивкой, – я старалась находиться только там, где были стражники или евнухи, способные присмотреть за нами.
Иногда я ловила себя на мысли, не стоило ли вправду наказать мою отравительницу, как советовал Цыи.
Если Тэрэн был подобен тигру с оскаленными клыками, а другие наложницы – змеям, свернувшимся кольцами в засаде, поджидая возможности напасть, то императрица Сунь больше всего напоминала паука, искусно плетущего паутину, чтобы поймать меня в ловушку.
– Хоть она и жена нашего императора, – предостерёг меня Цыи, – но в то же время она остаётся госпожой главой клана Сунь, первого из Великих кланов.
Он объяснил, что мужчины клана Сунь повсюду в столице занимают различные руководящие посты. Наиболее именитые из них – наместники провинций и генералы, но и низшие представители клана также становятся смотрителями или чиновниками.
– Что касается женщин клана Сунь, исстари многие из них были избранными наложницами и даже императрицами. Так что будьте осторожны с императрицей. Она отчаянно желает видеть на вашем месте свою племянницу, – чтобы продолжить наследие их клана.
Однако императрицу невозможно было избегать. Будучи Матерью Внутреннего двора, она под любым предлогом старалась собрать нас всех вместе.
– Стать наложницей – участь исключительная, – величаво напоминала она. – Мы должны наслаждаться каждым днём!
Покидать дворец нам было запрещено, поэтому по приказу императрицы развлечения доставляли к нам. Она нанимала танцоров с обручами из Восточного Ху, глотателей сабель с побережья и странствующих сказителей из Дуэрлуна. Она приглашала прославленных столичных поэтов, которые, рыдая, декламировали стихи о влюблённых, потерявших друг друга во тьме. Однажды она даже призвала двух заклинателей змей из пустыни. Те выпустили на огороженную арену клубок свирепых гадюк и заставили их биться насмерть у нас на глазах.
Это было отвратительное зрелище, но все смеялись, потому что императрица начала смеяться первой.
Во время одного из её пиршеств – устроенного безо всякого повода, лишь ради того, чтобы отпраздновать растущую луну – она усадила меня прямо подле себя.
– Я не люблю ягоды годжи, – сказала она мне.
В виде угощения к прозрачному вину слуги подали рисовые лепёшки, и императрица Сунь принялась безжалостно их расковыривать. Острыми ногтями она доставала оранжевые ягоды одну за другой, пока те не скопились мягкой кучкой на краю блюда.
Никто на нас не смотрел. Позади наложницы шептались о двух красивых сановниках, что были на приёме во дворце утром. Одна из девушек постарше, У Чжао, перешучивалась со стражником у дверей.
Я не имела ни малейшего понятия, что делать с откровением императрицы, поэтому хранила молчание. У меня снова возникло чувство, будто я олень, пытающийся скрыть хромоту.
– Вот, попробуйте. Посмотрите, разве без них не лучше?
Она протянула мне лепёшку, испещрённую вмятинами там, где она выковыривала ягоды ногтями. Мне ничего не оставалось, кроме как взять угощение. Но едва я потянулась к ней, императрица неожиданно схватила меня за запястье и подняла руку выше. Свободный рукав соскользнул до локтя, и её пристальный взгляд опалил мою кожу, словно она проверяла, нет ли на мне порезов.
Там могли быть следы порезов – по правде, за долгие ночи мучений их было немало. Но от них не осталось и намёка. Тэрэн залечил их все.
Несколько недель спустя императрица Сунь пригласила оперную певицу и дюжину музыкантов – и снова велела мне сесть рядом. Мы наблюдали за представлением из затенённой глубины Чертога Благонравия. Лицо певицы было выбелено, как рисовая бумага, веки выкрашены красным, словно ягоды клюквы. Её волосы были увенчаны отделанным драгоценностями головным убором вдвое больше её головы, который сверкал в свете огней, пока она танцевала.
– Жаль рыбу, заточённую в пруду, – пела актриса.
Пока остальные наложницы восхищённо следили за представлением, императрица склонилась ко мне:
– Тебе известно, что, если Тэрэн умрёт, все его наложницы получат свободу?
Сердце подпрыгнуло к горлу. Я, конечно, знала об этом, но мне не понравилось, как это прозвучало из уст императрицы. Её мнимо небрежному тону не соответствовал острый, пронзительный взгляд.
– Ей ни травы, – тянула певица, – ни ветра не узнать...
– И к тому же Дом выплатит тебе солидный выкуп за невесту, – продолжила императрица Сунь. – Он с лихвой окупит всё, за чем ты сюда ехала. Что тебе нужно, еда для твоей деревни? Денег на башмаки без дырок?
Я в панике огляделась. Поблизости не было никого, никто не мог услышать нас сквозь музыку. Конечно, я могла бы броситься к стражникам у дверей и сказать им, что императрица ведёт речи о государственной измене, но кто поверит моему слову против слова главы клана Сунь?
– Ваше Величество, – выговорила я неуверенно. – Я не желаю смерти моему принцу.
– Правда?
– Я... я очень люблю его.
– Вот как? – Её улыбка была острее иззубренного наконечника стрелы.
Звон цитр взвился к потолку, свет померк. Наложницы заахали от восторга, когда актриса громко пропела вопрос поэта:
– Как можем мы роптать, что мы страдали?..
Императрица не слушала. Она пристально всматривалась в меня, словно я была стеклянным сосудом, и она могла различить, что у меня внутри.
– Ты что-нибудь слышала о поэме духа сердца, Вэй? Если хорошо заплатить словотворцу, говорят, он может сочинить такое – это самое могущественное из всех смертоносных заклинаний. – Она наклонилась ещё ближе, и её голос упал до шёпота. – Это заклинание можно применить во время Увенчания, когда принцу придётся сражаться с драконом. В этот миг он будет уязвим.
Сердце билось так часто, что было тяжело дышать. Я не понимала, чего добивается императрица. Она пыталась склонить меня убить Тэрэна? Или выудить из меня подтверждение готовности к измене, чтобы использовать это против него?
Как бы там ни было, я не клюнула на наживку. Вложив в голос всё отчаяние, на какое была способна, я вымолвила:
– Ваше Величество, для меня невыносима одна мысль о гибели моего любимого. Смилуйтесь надо мной, умоляю, и не заставляйте говорить об этом больше.
Должно быть, я выдержала испытание: её улыбка исчезла, губы сжались в тонкую линию, и императрица вновь обратила взор к выступлению.
– Жаль рыбу, – печально выводила певица. – Ей не плавать меж деревьев...
Глава 14
Тревога о молнии
Императрица могла заговорить о смерти Тэрэна только для того, чтобы заманить меня в ловушку, но ещё долго после оперного представления её слова не давали мне покоя, зудя, словно комариные укусы. Я не могла перестать думать о них.
Той же ночью я попыталась выудить больше сведений из Цыи. Я подбирала слова с осторожностью, делая вид, будто спрашиваю из чистого беспокойства:
– Может ли так случиться, что на нашего принца всё-таки совершат удачное покушение?
Евнух отложил кисть; в свете пламени фонарей его лицо казалось ещё более хмурым.
– Женщины, – буркнул он. – Вечно тревожатся о том, о чём не следует. Или вы забыли, что его хранит Арицинский Щит, который делает его неуязвимым для смерти? Вы же видели собственными глазами глупость, что сотворила Чжэнь в День Отбора?
– Это так, – ответила я. – Но во время Увенчания он будет уязвим.
Я знала об этом ещё до разговора с императрицей. «Коль дракон усмирён – переменится трон», – гласила детская песенка. В День Династии в Гуйшане мальчишки носились по улицам, притворяясь наследными принцами, сражающимися с драконами. Их друзья палили на заднем плане хлопушки, добавляя действу драмы шумом и дымом, или вступали в игру как союзники – с мечами из тутовых и сосновых ветвей.
Даже самые маленькие дети знали: завоёвывая себе Венец, принцы не могут использовать Благословения – драконы не воспринимают магию слова во время ритуала укрощения. Тэрэну придётся полагаться лишь на силу своей печати.
Цыи преувеличенно глубоко вздохнул:
– Да, его Щит будет снят. Но уверяю вас, он всё равно будет под надёжной защитой – не хуже принцев минувших эпох. Там будет стража. С ним отправится войско. Словотворцы возведут магическую завесу между зрителями и ареной – такую, сквозь которую не пройдёт ни нож, ни стрела.
...А как насчёт заклинания?
– Императрица упомянула некую «поэму духа сердца»... – прошептала я. – Это было так страшно.
Евнух издал краткое нетерпеливое фырканье, как и в тот раз, когда я отказалась заживо содрать кожу с Цзинь Верис и оставить её на съедение воробьям.
– Госпожа Инь, поэма духа сердца – не то, что может сочинить любой словотворец. Это одно из самых сложных заклятий, какие придумали люди. Да, оно смертельно, но при этом облечено в форму любовной баллады – настолько проникновенной, что написать её можно лишь для того, кого сочинитель знает до глубины души. Скажите, вы правда думаете, что кто-то способен подобраться к нашему принцу достаточно близко, чтобы сочинить поэму о любви? С тем же успехом вы можете тревожиться о судьбе молнии.
Неделю за неделей я пыталась осторожно выведать у Цыи побольше о поэме духа сердца. Даже понимая, что это чистое безумие. Даже зная, что я ещё не способна написать нечто подобное – и, возможно, не буду способна никогда.
Это всего лишь любопытство, уверяла я себя. Я вовсе не помышляю об убийстве принца. Моё тело всё ещё ныло от отзвуков боли, которую Тэрэн причинял мне, даже не считая врагом. Я даже вообразить не могла, что он сделает со мной, если заподозрит в измене.
Цыи всегда раздражался, когда я задавала слишком много вопросов, но поскольку он состоял у меня на службе, то всё же был обязан отвечать.
– Это Благословение было создано в ранние годы династии Пепла, – объяснил он, – как мощное производное от более распространённого заклятия исцеления. Это единственное смертоносное стихотворение, способное издали найти путь к сердцу жертвы – никакие вещественные преграды его не остановят. Но такие стихи редки. За всю историю их написали лишь несколько.
– Из-за сложности?
– Из-за того, что это стихи о любви, – поправил Цыи. – Предки справедливы. Чтобы иметь право судить, должен ли кто-то умереть, нужно сначала полюбить его. Но когда в сердце поселяется любовь, становится очень трудно по-прежнему желать этому человеку смерти, верно?
– У такой поэмы есть некая определённая форма? Правила, по которым она пишется?
Евнух посмотрел на меня с лёгким подозрением.
– Важны только чувства и то, насколько она обнажает сердце цели. Я не словотворец, но знаю, что в прошлом поэмы духа сердца принимали самые разные формы. Их объединяло лишь одно: сила чувств, способная тронуть Предков.
Он помолчал, и взгляд его стал испытующим.
– Госпожа Инь, вы ведь не настолько неразумны, чтобы замыслить написать такую поэму самостоятельно?
Я опустила глаза, притворяясь испуганной:
– Конечно, нет. Я лишь хотела убедиться, что с нашим принцем ничего такого не случится.
По смеси презрения и искажённого удовлетворения на лице Цыи я поняла, к какому выводу он пришёл: что я начинаю привязываться к принцу. Влюбляюсь, как любая неразумная наложница, познав удовольствия его ложа.
Но мне было всё равно, какой видит меня Цыи.
– Давайте продолжим наши уроки, – сказал он наконец, и выражение его лица смягчилось, сделалось почти довольным. – Вы соблюдаете свою часть уговорa – значит, и я выполню свою.
Как бы часто мы ни спорили с Цыи, наши уроки были единственной передышкой в моей борьбе против тигра и змей, против паучихи, плетущей свою сеть. Только в эти часы я не чувствовала себя беспомощной.
С каждым иероглифом, который я выводила, пока горячий летний ветер сушил тушь, ко мне возвращалось чувство власти над собственной жизнью. Слова на странице принадлежали мне. Никто не мог их отнять. Даже если эти листы сожгут, я всегда смогу написать новые.
Спустя два месяца после начала обучения Цыи принёс мне мою первую книгу.
– Из дворцовых архивов, – сказал он и опустил на стол бамбуковый ящик; глухой стук вспугнул малиновок, свивших гнездо на подоконнике.
Внутри оказалось больше двадцати свитков.
– «Летописи Времён Года»: обязательное чтение для любого школьника, мечтающего стать учёным. Здесь описан период от начала Войны Времён года до объединения Тэньши Первым императором. Если встретится иероглиф, которого вы не знаете, – спрашивайте.
Он вложил мне в руки первый свиток. Лакированный валик на ощупь был гладким, лента, перевязывавшая его, – мягкой. Я развернула бумагу, любуясь его красотой.
К моему удивлению, самым трудным в чтении оказались не сами иероглифы. Тяжелее всего было обилие новых понятий. «Пошлины», «передовой отряд», «вассальное государство». Выросшая на рисовых террасах Луани, я не имела представления ни о торговле, ни о дипломатии; мне были чужды канцелярские порядки и титулы чиновников. Я никогда не слышала исторических имён и названий мест, на которые ссылался автор, полагая, что читателю они знакомы с детства.
Продвигаясь от свитка к свитку, я снова и снова была вынуждена останавливаться и задавать Цыи вопросы. Где находится Цайянский коридор? Насколько велико Внутреннее Море? Кто такой путешественник Мэй Сянь? В воображении всплывали образы, каких я никогда раньше не видела: выровненные ветрами степи, долины, прорезанные древними реками, высокие горы с бело-ледяными вершинами, подобными кости. Я видела шумные города и безжизненные пески, бескрайние бушующие океаны, я становилась свидетельницей того, как трёхмачтовые джонки бросали вызов жадным бурным волнам, перевозя соль и нефрит для продажи в далёкие земли.
Постепенно я поняла: «Летописи», даже не будучи сочинением словотворца, всё равно обладали магией. Они совершали невозможное: переносили любого читателя – даже наложницу, запертую во дворце, – в иное место, в иное время. Это было тёплое и прекрасное чувство. Будто раньше весь этот мир существовал только для других людей, но теперь и я стала его частью. Словно эта страна, эта эпоха могли принадлежать и таким, как я.
Глава 15
Шахматы
Ближе к концу лета начало происходить нечто странное: я стала понимать, о чём говорят мужчины при дворе.
– Хотя мы и обязаны подчиняться Небесному Мандату, – говорил глава одного из кланов, мужчина с вытянутым, лошадиным лицом, – даже вы должны согласиться, что император сменил наследника довольно внезапно. Если Его Величество оправится от болезни, вы уверены, что он не передумает ещё раз? Император Гаопин из династии Лян, будучи при смерти, менял преемника трижды. Те, кто присягнул слишком рано, пострадали больше всех.
– Это не всегда обстоит так, – невозмутимо возразил Хэсинь. – Например, те, кто поддерживал Первого императора с самого начала, были стократ вознаграждены за верность. Те же, кто примкнул позднее, не получили ничего. Это из учения Аолин, его знает наизусть каждый школьник: ровный нрав и твёрдое сердце в конце концов одержат победу.
От этого тонкого, едва уловимого упрёка лицо главы клана потемнело, но вскоре он подтвердил своё согласие оставаться союзником Тэрэна.
Когда он ушёл, впустили следующего посетителя.
На этот раз это был краснолицый солдат, который вздыхал куда чаще, чем говорил.
– Мы бы поддержали Восточный дворец во время Увенчания, – сокрушался он, – но, увы, моя армия снаряжена недостойно. Многие мои люди вынуждены носить старые, иззубренные мечи ещё со времён прошлого похода. Едва ли это оружие пригодно для укрощения дракона. – Он снова вздохнул. – Его Высочество достоин поддержки куда более сильного войска, чем моё.
Хэсинь верно уловил намёк.
– Я переговорю с принцем, капитан Чжу, – сказал он, – и попрошу обновить вооружение четырёхсот ваших людей к Увенчанию. А когда мы добьёмся успеха и Венец усилит его магию, то обсудим вопрос оставшейся части войска.
Это была совершенно иная тактика, не похожая на ту, что он применил в разговоре с главой клана, и я поразилась тому, как быстро евнух умел подстраиваться под новые обстоятельства.
– На что уставилась? – прошипела мне Цзя с того места, где мы стояли на коленях у стены. – Загляделась на капитана, деревенская дрянь? Я слышала, такие, как ты, ложатся со всем, что движется.
Я не отвела глаз от капитана Чжу.
– Ты вроде бы говорила, что мы псы, которые плодятся в грязи, – шепнула я в ответ. – Насколько мне известно, грязи двигаться не свойственно.
Когда капитан ушёл, в зал вошёл наместник одной из западных провинций. Его густые брови были вечно сдвинуты к переносице.
– Боюсь, предложение Западного дворца лучше подходит для наших нужд, – произнёс он. – Провинция Наньбо тянется вглубь гор Эриэт, дорог там немного. Принц Маро пообещал проложить для нас прямой путь к столице.
Старый евнух изобразил гримасу притворного сочувствия:
– Ах, наместник Юань. Я понимаю, какое бремя – жить у подножия гор. Мало дорог для торговцев, зато сколько простора для налётчиков. Я слышал, что с весны два ваших пограничных города были разграблены цивидийцами. Печально, что принц Маро не желает вооружить вас острыми клинками, а вместо этого сулит лишь больше земли и камней.
Наместник Юань залился алой краской, как хлопушка. За следующие несколько кругов словесного поединка его убедили поддержать печать Дао Тэрэна вместо Лу Маро.
На каждой встрече я отмечала про себя слова, которых не знала: «соглашение», «расширение влияния», «внешняя политика». Я запоминала имена, которые они называли, и цитаты учёных мужей, чтобы потом расспросить о них Цыи.
Я знала, что не должна стремиться понимать подобные вещи, – ведь они предназначены для мужских умов. Но поэзия есть истина и чувство. Тэрэн сам это подтвердил. Я начинала подозревать, что словотворцами становятся только мужчины потому, что только они знают истину. А если мне когда-нибудь придётся самой писать Благословение, то и я должна знать истину тоже.
– Какие сторонники поддерживают каждого из принцев? – спросила я Цыи однажды вечером.
К тому времени мы уже закончили «Летописи» и даже «Каноны Неба и Предков» – книгу, которую он велел мне прочесть следующей. Теперь мы были на середине «Преданий Запада» – вымышленной эпопеи о демонах и людях, что сражались с ними верхом на облаках. Развёрнутый свиток лежал на столе. Мы завершили один раздел истории и сделали перерыв, и мои мысли невольно вернулись к событиям при дворе.
Цыи нахмурился – как всегда, если я задавала вопросы, которых задавать не полагалось.
– Вы продолжаете выходить за рамки нашего уговора.
– Я всего лишь тревожусь за нашего принца. Ведь его братья в борьбе за трон могут угрожать его жизни. Я хочу понять, насколько обоснованны их притязания на Венец.
И насколько можно надеяться на то, что кто-нибудь из них сместит Тэрэна.
Я уже сомневалась, что Цыи верит, когда я делаю вид, будто мои вопросы продиктованы чем-то иным, помимо собственного любопытства. Но, надо отдать ему должное, он не стал меня отчитывать. Вместо этого он вздохнул и вышел. Когда он вернулся, у него в руках был набор для игры в шахматы.
– У императора пятеро сыновей с печатями, матери у всех них разные.
Евнух достал пять керамических плиток и кистью вывел на обороте четырёх из них знаки печатей: дороги Маро, клинки Тэрэна, плоды Исана, ветер Кирана. Пятую он оставил пустой – для неизвестной печати Жуйи.
Стук, стук – он выставил плитки на доску, одну за другой.
– Вам известно, что происходит с магией принца, когда он становится императором?
Я кивнула:
– Магия того, кто обладает Венцом, усиливается тысячекратно.
– Верно. Как вы понимаете, личность того, кто взойдёт на трон, много значит для будущего народа. Будут ли грядущие годы ознаменованы расцветом торговли и новых путей, как в случае, если власть наследует Маро, – Цыи передвинул плитку Лу к одному краю доски, – или же военной мощью, если это будет Тэрэн?
Плитка Дао переместилась напротив, по другую сторону шахматной «реки».
Я немедленно подумала об Исане и его магии 果 – Го, о персиковом дереве, которое он вырастил в Гуйшане.
– Почему же император не выбрал третьего сына? Этот выбор кажется очевидным. Его власть над плодами могла бы помочь справиться с голодом.
Цыи покачал головой:
– Всё не так просто, госпожа Инь. Выбирая, какую печать усилить, император обязан учитывать взаимное влияние множества внешних сил. Одобрят ли выбор Великие кланы? Хватит ли силы этой магии, чтобы противостоять иноземным державам? Приумножит ли она наследие страны так, чтобы следующее поколение жило лучше предыдущего? И – пожалуй, важнее всего – сохранит ли она внутреннюю устойчивость государства? У последнего принца династии Пепла не было достаточно мощной поддержки, и междоусобицы и восстания сожрали страну изнутри.
Я вспомнила толпу людей в День Отбора: как все собирались вокруг того принца, сторону которого поддерживали.
– У принца Маро много сторонников, – сказала я. – Ему отдавали предпочтение все купцы.
– Верно. Многие поддерживают старшего сына императора деньгами и войском в надежде на будущее, в котором главную роль будет играть торговля. Купцы – как вы и сказали. – Цыи вынул из коробки пустую плитку и придвинул её к знаку Лу. – Но есть и другие.
Он достал ещё несколько плиток.
– Из-за жестокого голода многие провинции бедствуют. Для их наместников новые дороги означают возможность связать нищие округа с богатыми, чтобы помощь и достаток распространялись быстрее.
Он подвинул ещё пару плиток к Лу.
– Но, разумеется, богатые провинции – такие как Чунъань и Сиал – делиться не желают.
Стук, стук – две новые плитки отправились к Дао.
– Есть и те, кто хочет продлить Соляной путь на запад в надежде, что торговля с иноземными державами усилит нашу страну. А есть и другие – они, напротив, считают, что следует укрепить существующие границы, чтобы никто не смог уничтожить нас в пору слабости.
Плитки распределились по обеим сторонам «реки».
Цыи продолжал в том же духе, пока не разместил почти все пустые плитки. Когда он закончил, на стороне дорог их оказалось куда больше, чем на стороне клинков. Несколько плиток расположились рядом с плодами и ветром, но этого было явно недостаточно, чтобы существенно повлиять на расстановку сил. Одинокая плитка, представлявшая клан Сунь, отправилась к фигурке Жуйи.
– Теперь вы видите, – проговорил Цыи, указывая на доску. – У третьего и четвёртого сыновей слишком мало союзников, поэтому они не годятся в наследники. Как и маленький Жуйи – хотя клан Сунь, безусловно, не оставит попыток его возвысить.
Прежде чем ответить ему, я долго смотрела на доску.
– Но у первого сына сторонников всё равно больше, чем у второго. Почему же император лишил его положения наследника? – Это произошло так внезапно, всего несколько месяцев назад. – Почему он выбрал кого-то... – Я вовремя осеклась, не договорив слова «столь отвратительного». – Почему выбрал того, кого любят меньше?
Цыи тяжело вздохнул.
– Никто не знает наверняка, – сказал он. – Его Величество уже давно слишком болен, чтобы говорить. Но если бы мне потребовалось выдвинуть предположение, я бы сказал: всё потому, что война вновь маячит на пороге. Лянь на севере уже несколько династий остаются больным местом Тэньши, и напряжение там достигло предела. Усиленная мощь принца Тэрэна поможет наконец сокрушить наших врагов раз и навсегда.
Война. Сейчас это казалось очевидным, но как бы я догадалась об этом, не проведя столько времени при дворе? Луань находилась бесконечно далеко от границы, и все там были слишком заняты борьбой за выживание, чтобы задумываться о таких туманных угрозах, как война.
Постепенно всё вставало на свои места. Книги, уроки Цыи, разговоры, подслушанные при дворе. Я начинала постигать истину.
И истина оказалась куда страшнее, чем я предполагала. Жестокость Тэрэна не ограничивалась стенами дворца. Она должна была обрушиться на всю страну.
Я уже собиралась задать следующий вопрос, когда в тишину кабинета ворвался вопль – резкий и душераздирающий.
Он доносился из сада за домом. Я подбежала к окну и увидела рыдающую Пеночку: та, спотыкаясь, брела через кипарисовую рощу. При свете фонарей, свисавших с карнизов, я разглядела обмякшую фигуру у неё на плечах.
Писец, с ужасом поняла я. Тэл Пима. По всей его спине, словно алые маки, расцветали кровавые пятна от ножевых ран.
Глава 16
Злой умысел
Я отправила Цыи за лекарем и выскочила наружу через заднюю дверь. Пеночка уже уложила Пиму под кипарисами, между двумя старыми корнями. Кровь тёмной лужей растекалась по ковру цветущих маргариток.
– Что случилось? – требовательно спросила я.
Слова Пеночки было трудно разобрать сквозь всхлипы, но постепенно картина сложилась воедино. Тэрэн возвращался из Чертога Учёных Трудов в дурном настроении. Вроде бы союзник лишил его поддержки, отдав предпочтение его брату из Западного дворца. И когда по дороге ему попался Пима, который нёс мне послание, принц выместил зло на нём.
– Выместил зло? – вскричала я.
Писец был при смерти.
Пеночка прижала друга к себе и, рыдая, уткнулась лицом в его одежду. Я глядела на бесчувственное тело евнуха, и в груди всё сжималось от острой паники. Я не слишком разбиралась в лекарском деле, но и мне было ясно: пока Цыи приведёт лекаря, Пима истечёт кровью. Раны были глубокими – одна под другой, ровными рядами, ясно свидетельствующими, что это произошло не случайно. Каждый кровавый цветок говорил о злом умысле – о той самой жестокости, которую я не раз испытала на себе.
– Постой, – прошептала я. Меня осенила идея. – Я могу помочь.
Пеночка смотрела на меня широко раскрытыми глазами. Я торопливо схватила кипарисовую ветку и начала выводить строки в траве – так быстро, как могла.
Я не раз видела это стихотворение: Тэрэн чертил его на своём ковре с драконами – каждую ночь, когда заставлял меня резать себя.
«Благодаря моей печати я могу не только повелевать клинками, но и исцелять нанесённые ими раны».
У меня даже не было времени на сомнения. Едва я закончила последний штрих, как иероглифы вспыхнули россыпью оранжевых искр. Искры, подобно светлячкам, роем опустились на раны Пимы, и те закрылись, словно лепестки, складывающиеся в бутон.
Пеночка ахнула и отпрянула назад. Влажный ветер зашелестел в кронах деревьев.
И лишь тогда я осознала, что именно сделала. Я писала иероглифы быстро и уверенно – как человек, который умеет читать. А написанное мной заклинание было одним из исцеляющих Благословений печати Дао – заклинанием принца. Узнать его мог лишь тот, кого он истязал собственными руками.
Но раздумывать об этом было некогда.
– Пеночка, есть какое-нибудь место, где можно спрятать Пиму, пока он поправляется?
– В павильоне для слуг, – ответила она тонким, дрожащим голосом. – В подвалы никто не ходит, кроме меня и Дуаня. А ему я доверяю.
Я подняла одну руку Пимы и закинула себе на плечо.
– Тогда помоги мне. Живее, пока Цыи не вернулся. Мы скажем ему, что Пима умер, и... – дворец был врезан в склоны гор, и многие его стены граничили с отвесными обрывами, – ...что мы испугались тела и не знали, что делать, поэтому сбросили его со скалы.
Цыи ни в коем случае не должен был узнать об исцелении или пытках. Грамотная женщина – уже преступление. Женщина, способная использовать заклинание, – угроза тысячелетнему укладу. Невозможно было предсказать, как он это воспримет: испугается меня или решит, что я не стою такого риска.
А если он уловит хоть малейший намёк на то, что Тэрэн мучил меня – если хоть на миг заподозрит, что у меня есть причины не желать брака с принцем, – он предаст меня без колебаний. Он был моим союзником лишь потому, что надеялся возвыситься вместе со мной, когда я стану императрицей.
– Никому не говори о том, что узнала сегодня, – взмолилась я.
Пеночка подхватила Пиму под другую руку, и мы вместе подняли его на ноги.
– Что вы умеете читать? Я и так это знала.
Я замерла:
– Знала?
Её голос сделался тихим, почти застенчивым.
– В вашей опочивальне пахнет тушью, госпожа Инь. Даже если вы оставляете окна открытыми, на шёлке всё равно остаётся запах. Когда я стираю ваши простыни, то всегда полощу их трижды.
Поддерживая Пиму с двух сторон, мы с Пеночкой проскользнули в павильон для слуг через боковую дверь. В погребе стояли бочки с рисом, зерном, соевыми бобами, сушёными плодами и сладким вином. Мы уложили писца на деревянный пол в дальнем углу, за полками. Пеночка достала одеяло и укрыла его, чтобы согреть.
Я проверила его дыхание и мысленно поблагодарила Предков: оно было ровным.
– Когда он оправится, найди способ вывести его из дворца, вниз, в долину. Столица совсем рядом. Поскольку Пиму будут считать мёртвым, никто из людей Тэрэна не станет его искать.
Услышав это, Пеночка рассмеялась – тихим и горьким смехом.
– Его и так никто не стал бы искать. Я даже не уверена, что принц знает его имя. Ему просто хотелось причинить кому-нибудь боль, кому угодно, и Пима, на свою беду, оказался рядом. Это не в первый раз, вы же понимаете. – Она вытерла глаза рукавом. – О, госпожа Инь, он убил стольких из нас... Я так его боюсь. Мы все его до смерти боимся.
У меня тоже защипало глаза. Только теперь я с полной ясностью осознала, какой была дурой. В тот день, когда я переселилась во Внутренний двор, отчего я мгновенно решила, что все слуги меня ненавидят? Ведь дело было вовсе не во мне. Они боялись не меньше моего. Все те слухи – о содранной коже, об отрезанных языках, – разве я не слышала их ещё до прибытия во дворец? Разве сама не пережила его пытки, не убедилась, что он чудовище, лишённое всякой логики, рождённое лишь для того, чтобы причинять боль другим?
– Поэма духа сердца, – прошептала я.
С виду – любовная баллада, настолько проникновенная, что её можно сочинить лишь для того, кого знаешь до глубины души. А по сути – заклинание, смертельное для героя поэмы. Заклинание, способное найти путь к сердцу – даже если его охраняют союзники, копейщики и словотворцы, даже если это сердце человека, владеющего могущественной магией клинков.
Мне твердили, что Тэрэн не может умереть. Но я прочла «Летописи» – будучи девушкой из простонародья – и теперь сама применила Благословение. Я начинала верить в невозможное.
– Госпожа Инь? – позвала Пеночка с вопросом в голосе.
Если он умрёт, печать Дао не усилится тысячекратно.
Если он умрёт, страна не двинется по пути оружия, в сторону вечной войны; трон достанется Маро, и начнётся эпоха процветания и торговли. Дом Азалий отправит мой выкуп за невесту в Луань. Моя семья будет спасена.
Если он умрёт, не будет больше пыток и боли, не будет людей, умирающих от ножевых ран. Слугам Кипарисового павильона больше не придётся жить в страхе.
Мне самой не придётся бояться.
Когда я заговорила вновь, то сначала не узнала собственный голос – так угрожающе он звучал.
– Не бойся. Я убью его.
Глава 17
Преданность
Как написать поэму о любви для того, кого я ненавидела всем своим существом – каждой каплей крови в жилах? Как сделать это настолько убедительно, чтобы даже Предки поверили моим словам?
Вот с какими вопросами мне предстояло разобраться, если я действительно собиралась убить Тэрэна, и на них не было простых ответов. Но я обязана была их найти – ради собственного спасения и ради страны. И действовать следовало быстро.
Я знала: император Мучжа тяжело болен и прикован к постели. Как только он отойдёт к Предкам, будет назначено Увенчание Тэрэна. Укрощение дракона – единственный миг, когда его Щит спадёт, единственный миг его уязвимости. Мой единственный шанс убить его.
Я должна была закончить заклинание до того, как император умрёт.
Поскольку Пима был мёртв для всех, кроме меня и Пеночки, мне нужно было назначить на его место другого писца. Я сделала очевидный выбор в пользу Цыи, и это настолько его обрадовало, что он прекратил расспросы, почему же мы так странно поступили с «телом».
– Весьма благоразумный шаг, – с немалой долей самодовольства сказал мне евнух. – Давно пора нам с вами начать работать более тесно.
Послание, которое нёс Пима, оказалось приглашением. Императрица желала, чтобы я приняла участие в Параде середины осени – празднестве, во время которого все женщины дворца выезжают в столицу и раздают дары простому народу.
Первым поручением для моего нового писца стало передать мой ответ с согласием. Мне этого не хотелось: проводить время с императрицей было всё равно что глотать яд. Но с учётом моего положения при дворе отказаться было непозволительно. К тому же Праздник середины осени был одним из редких случаев, когда нам дозволялось покинуть стены дворца. Я знала, что буду жалеть, если упущу такой шанс.
Вторым поручением стало отправить послание евнуху Тэрэна.
Цыи поднял бровь:
– Юн Хэсиню?
– Да. Ему.
Судя по всему, старый евнух был единственным, кому доверял Тэрэн. Я слышала, что он служил Дому Азалий уже три поколения подряд: сначала императору Юнхуаню, затем императору Юнкаю, теперь – Тэрэну. Пусть я пока не знала, как написать любовную поэму для принца, но разговор с его самым близким – и, видимо, единственным – советником казался многообещающим началом.
Мы встретились на рассвете, в туманной плотной тишине Частокольного сада. Вместо деревьев там высились тысячи гигантских мечей, наполовину ушедших в землю, точно надгробия. Всё вокруг было неподвижно, кроме призраков. Призрачные рододендроны расцветали на холоде, их зыбкое свечение отражалось в стали клинков, призрачные кукушки порхали над рукоятями, свивая гнёзда из бесплотных лепестков. Я и прежде видела призраков – по ночам на рисовых террасах, – но их никогда не было так много. Возможно, это было ещё одним проявлением магии, присущей Дому Азалий.
– Вы хотели меня видеть? – спросил Хэсинь. Голос у него был старый и усталый.
Я долго обдумывала, что сказать. Самым простым было бы солгать ему, как я лгала всем остальным. «Это мой долг – узнать как можно больше о своём суженом, чтобы полюбить его ещё сильнее», – могла бы сказать я.
Но Хэсинь не поверил бы в эту ложь. Он был умён, он сам был ловким интриганом: я видела, как он вёл себя с мужчинами при дворе. Да и потом, если он знал принца хотя бы вполовину так хорошо, как я надеялась, то знал и его истинную натуру. Он никогда не поверил бы, что нас с Тэрэном связывают добрые отношения.
Поэтому я сказала прямо:
– Он пытает меня по ночам.
Некоторое время Хэсинь молчал, глядя в туман, на ряды мечей. Потом тяжело вздохнул:
– Я знаю.
Слышать это было больно – точно он бросил в меня камнем. В ночь Отбора он так многозначительно взглянул на меня, прежде чем оставить наедине с Тэрэном. Всё это время он знал, как я страдаю, – и ничего не сделал.
– Мне жаль, – добавил он вдруг, и это застало меня врасплох.
Учтивая маска притворной вежливости, которую он носил при дворе, исчезла. Осталось лишь глубокое, изматывающее бессилие – и внезапно он показался мне даже старше дедушки Хара.
– Я ничем не мог помочь тебе, как бы этого ни желал. Вэй, мне правда жаль.
Вэй, а не «госпожа Инь». В Тэньше обратиться к человеку по личному имени, а не по титулу можно было либо из неуважения, либо в знак близости – или искренности намерений. Не было сомнений, что именно он хотел выразить. Хэсинь хотел, чтобы я знала: он просит прощения искренне.
Но всё же одно я не могла понять:
– Почему вы так преданы принцу Тэрэну, если знаете, каков он на самом деле?
Он покачал головой.
– Предан? О нет, – сказал он тихо. Затем шагнул ближе и поднял рукав, открывая шрам на ладони: это был иероглиф. – 忠 – Чжун – слово Предков, обозначающее верность. Сейчас этот обычай ушёл в прошлое, но, когда я был мальчиком, евнухи по традиции приносили клятву верности не отдельным принцам или наложницам, а самой Тэньше. Так что, отвечая на ваш вопрос: я предан только своей стране. Просто так случилось, что принц Тэрэн – избранник своего отца, тот, кому предназначен Небесный Мандат, законный наследник Тэньши. И даже если я презираю его не меньше прочих, клятва обязывает меня помочь ему стать императором.
Я внимательно рассмотрела шрам – он был чёрный, точно выжженный огнём.
– А принц знает об этом?
– О том, что я не предан ему? Или о том, что я его презираю? – Тихий, безрадостный смешок. – Не имеет значения. Ответ один: он знает. Поэтому он и доверяет мне.
Я поняла всё в тот же миг. Тэрэн знал, как сильно его ненавидят. Он ни на миг не поверил бы утверждению, будто кто-то верен лично ему. Но в то, что кто-то остаётся на его стороне ради служения Венцу... в это мог поверить даже такой человек, как Тэрэн.
«Во многом похоже на то, как я отношусь к Цыи», – с горечью подумала я. Я не тешила себя надеждой, будто евнух служит мне из личной приязни. Но он был жаден до власти и беспощаден в своих честолюбивых притязаниях – и в этих вещах я могла быть уверена так же твёрдо, как в восходе солнца.
– Вы пришли сюда не для того, чтобы говорить обо мне, – заметил Хэсинь.
Я покачала головой:
– Я пришла, оттого что хочу понять, почему принц стал таким. Хочу послушать истории, которые вы знаете, если вы согласитесь ими поделиться.
Поэзия – это истина и чувство. Если я хочу убить Тэрэна прежде, чем он станет императором, мне нужно найти и то и другое.
– Ба однажды сказал мне, что все дети рождаются добрыми. Жестокости они учатся уже потом.
– Добрыми... – Глаза Хэсиня наполнились слезами. – Да ведь он и был таким. Нежным и чутким ребёнком, с необыкновенным поэтическим даром. Он горячо любил брата. Они с Маро были так тепло привязаны друг к другу, что даже их отец с трудом в это верил. Ничего общего с тем, что мы видим теперь, – дружба сменилась яростной ненавистью.
Мне вдруг вспомнились слова Миньмы, сказанные в экипаже по дороге сюда: «Эти двое грызутся за Венец с тех самых пор, как научились понимать, что он означает». Но, выходит, это было неправдой. Может быть, даже городские девушки знали далеко не всё.
– Тогда что же произошло?
Он одарил меня печальной, мечтательной улыбкой.
– Я расскажу вам – если вы наберётесь терпения и простите мне мои отступления. Начну я не с последнего принца, которому служил, а с самого первого. Чтобы прийти к истине во всей её полноте, госпожа Инь, нам придётся начать с самого начала.
Глава 18
Обитель
Упадок династии Азалий начался с деда нашего принца. Его прозвали Весёлым Императором. Девизом его правления было Юнхуань – «вечное веселье».
Я же знал его под именем Цзиньчжа.
Я встретил его вскоре после того, как попал во дворец, – тогда мне было шесть лет, и меня уже оскопили. Он был на год младше меня: умный, но избалованный ребёнок. Как принц второго ранга – сын покойного брата императора, – Цзиньчжа не проявлял ни малейшего интереса ни к учёбе, ни к делам двора. Вместо этого он целыми днями играл со мной и другими юными евнухами.
Одним из его любимых мест было озеро в потайном месте на середине горного склона. Тёплое, в окружении пышной зелени, с огромным водопадом, низвергающимся в него с одной стороны, – это было лучшее место для прогулок принца, где его никто не тревожил. Он называл его своей Тайной Обителью. Когда мы подросли, оно стало просто Обителью.
– Хэсинь, иди купаться со мной! – звал он меня, плескаясь на глубине. – Такой чудесный летний день! Ты что, до вечера собираешься торчать на камнях?
Если я отказывался, он жестоко дразнил меня.
– О, Хэсинь, – смеялся он, брызгая на меня прохладной водой. – Думаешь, без своего дружка ты и на воде не удержишься? Поэтому ты так боишься плавать?
Знаком печати Цзиньчжи был иероглиф Цинь. Это становилось очевидно любому, кто приближался к дворцу в ту эпоху, – потому что музыка звучала повсюду.
Во всех залах и павильонах непрестанно пели цитры. Никто не брал их в руки – струны плясали сами собой. Бамбуковые флейты, подвешенные под карнизами, тоже играли сами, чередуя радостные оды и скорбные песни. Даже сороки в соснах пели, как жаворонки. Музыка смолкала лишь тогда, когда Цзиньчжа засыпал.
Когда мы выросли, я стал его советником. Я взял на себя все ненавистные ему дворцовые дела – примерно так же, как сейчас на службе у Тэрэна. Я вёл всю переписку Цзиньчжи, принимал его просителей, заключал тайные союзы и обещал услуги от его имени. Поскольку в то время он был лишь принцем второго ранга, его безразличие к политике меня не заботило. Тогда уже был другой наследник с печатью – принц Хань, сын императора; он был добродетелен и умел призывать молнии.
А затем Хань и император погибли. Оба в один день.
Это была честная смерть – без заговора и злого умысла. Смерть на поле боя. Император Шоуюань уже десять лет неустанно вёл наступление на соседей и к тому времени вместе с сыном покорил большую часть Нагорий. Но прежде чем они успели победить последнего из царей Цивида, с горы сошла лавина – и стёрла с лица земли их лагерь.
– Я собираюсь сбежать, – сказал мне Цзиньчжа в ту ночь, когда мы получили это известие.
Мы сидели на камнях у края Обители, опустив босые ноги в прохладную, прозрачную воду. Цзиньчжа прижимал к груди мандолину, круглую, как полная луна над нашими головами, и рассеянно перебирал струны.
– Ваше Высочество, – ответил я, – вы знаете, что это невозможно. Вы – последний носитель печати в мире. Если вы не примете Венец и не возглавите страну, то кто это сделает? Если вы не продолжите род и не произведёте на свет сыновей, кто сохранит магию нашей ди-настии?
Он начал перебирать струны быстрее, с вызовом.
– Неужели обязательно кому-то владеть Венцом? – спросил он. – Неужели непременно должны рождаться новые сыновья с небесной магией?
– Да, – подтвердил я в замешательстве. – Так устроено наше государство, так повелось со времён Первого Императора.
Он сердито пнул воду, и рябь раздробила отражение луны.
– Мне всё равно. Я убегу. И я приказываю тебе идти со мной.
– Я не могу, Ваше Высочество. Если вы уйдёте, кто-то должен остаться во дворце и разбираться с тем хаосом, который вы оставите после себя.
Он почти рыдал:
– Ты правда меня не отпустишь? После всех твоих слов о том, как я тебе дорог, ты хочешь заставить меня сражаться с этим мерзким драконом? Брать наложниц?
– Я вас ни к чему не принуждаю, Ваше Высочество. Вы – наследник. Вы вольны делать всё, что вам угодно.
Он швырнул мандолину через заводь. Она разбилась о камни, дерево раскололось на острые щепки. Пара уток-мандаринок с криками взмыла в небо.
Он не сбежал.
Спустя несколько недель мы собрались на Небесной площади, чтобы наблюдать за Увенчанием. Десять тысяч зрителей заполнили все три террасы и возликовали, когда Цзиньчжа – вместе со своими лучниками, конниками и мечниками – одолел дракона.
После этого он заполнил свой Внутренний двор. Из дальних провинций свозили красавиц, которыми он овладевал по две или три за раз. Он брал их во внутреннем дворике под осыпающимися лепестками магнолий, он брал их в Обители за водопадом, он брал их на покатых крышах своих павильонов, залитых лунным светом. В конце концов у него родилось семеро сыновей, отмеченных печатью. Больше, чем у любого императора Тэньши в истории.
В конце концов Цзиньчжа последовал моему совету. Он принял Венец – и продолжил род.
Но это был последний раз, когда он послушал меня. Взойдя на престол, он вскоре понизил меня до мелкой должности управляющего дворцом, а Внешний двор наполнил льстецами.
– Ваша красота столь же проникновенна, как ваша музыка, – пели они сладкими голосами, и Цзиньчжа смеялся, смеялся без конца.
Так и начала увядать династия Азалий: словно цветы магнолии, чей срок подошёл к концу. Да, отец Цзиньчжи вновь открыл Цайянский коридор, а в правление его деда начался золотой век магии слова, но юный император не приумножил их наследие. Единственное, чему он соответствовал, – это девизу своего правления: Юнхуань. Он устраивал расточительные празднества – с музыкой и нескончаемыми пирами, тянул деньги из казны, осыпая роскошными подарками тех, кто его превозносил. Он забирал с северных границ юношей, которые должны были защищать стену, – чтобы они танцевали для него.
Он изменился. Он больше не был Цзиньчжой – тем великодушным и пылким мальчиком, которого я знал; он стал императором Юнхуанем. Он был продажен и ненасытен, властен и горд. И, что превыше всего остального, он всегда был весел.
Потому, госпожа Инь, вас не должно удивлять, что его сыновья решили: он должен умереть.
Не будь династия столь сильна изначально – а она была сильнейшей за всю историю Тэньши, – она, несомненно, не пережила бы правление Весёлого Императора. Но старую крепкую секвойю не повалить одним ударом топора, и, несмотря на бесконечные набеги в Цайянском коридоре, несмотря на ослабление северных границ и вторжения на южное побережье, Тэньша устояла. Всё это я говорю к тому, что, когда наконец разразилась междоусобная война, ещё оставалось подобие страны, за которую стоило сражаться.
Я пытался его предостеречь.
Я пытался растолковать императору Юнхуаню, что его старший сын вступил в сговор со вторым, чтобы свергнуть отца. Что шестой сватается к одной из принцесс Южного Мейра – враждебной державы. Я убеждал его быть особенно осторожным с пятым сыном, Мучжой, чей изворотливый холодный ум пугал даже меня.
– Я никогда не видел человека, столь жадного до власти, Ваше Величество. Он словно змея, поджидающая удобный миг для нападения.
Он похлопал меня по спине и громогласно расхохотался.
– Ах, Хэсинь. Хэсинь, Хэсинь, Хэсинь. Ты такой с самого детства – вечно беспокоишься о всякой мелочи. Но зачем беспокоиться, когда можно веселиться? – Он повернулся к одной из женщин, прильнувших к его плечу. – Бисю, милая, принеси мне мою мандолину, будь добра.
Ещё одной, прижавшейся к его другой руке, он сказал:
– Найди для моего встревоженного друга крепкого вина, Нина, сердце моё. Чем крепче, тем лучше.
Третью, положившую голову ему на колени, он спросил:
– Ещё остались гао со вчерашнего пира? Прошу тебя, Эллан, поищи!
Когда они ушли, я впервые за почти тридцать лет остался с ним наедине.
– Цзиньчжа, – проговорил я со всей возможной злостью и настойчивостью. – Твоя жизнь в опасности.
Он лишь откинулся на спинку трона. На его губах по-прежнему блуждала обычная рассеянная улыбка.
– Позволь открыть тебе тайну, старый друг. Тайну, которую я не рассказывал больше никому.
– Прошу тебя, – умолял я. – Выслушай меня. Твои сыновья...
– Тайна вот в чём: династия не падёт, пока я остаюсь императором. Пока я владею Венцом, никто не сможет меня убить.
– Ты не можешь этого знать!
– Но знаю. Я заключил сделку.
– Цзиньчжа...
– Я говорил с Небесами.
– Прошу тебя...
– Я занял у будущего.
– Что?
Но он так и не объяснил, что имел в виду, потому что вернулись его наложницы. Они принесли его лунную мандолину – новую, украшенную драгоценными камнями, взамен той, что он разбил, и вино, источавшее резкий запах – сильнее, чем у иных ядов, и сладкие лепёшки, слишком пёстрые на вид, чтобы их хотелось съесть. Он спросил, не останусь ли я послушать его новую песню, но я был слишком зол, потому просто развернулся и ушёл.
В ту ночь случился переворот.
Старший сын императора поджёг дворец, но среди хаоса второй сын предал и убил его. Я бежал вместе с Цзиньчжой и его людьми вниз по горе – удушливый дым жёг лёгкие, – и мы добрались до старой столицы. Там мы скрывались, пока бушевала Междоусобная война Азалий, пока между оставшимися принцами, носителями печатей, разгорались новые и новые битвы. Мы переждали Осаду Долгого Мира, Лунный Боевой Обход, Уловку у Врат Орхидеи. Мы переоделись монахами и тянули время, скрываясь от войск, рыщущих по окрестным землям, пока лилась кровь рода Гуань, а головы воинов падали тысячами, точно капли дождя.
Мучжа, как я и предсказывал, вышел в этой борьбе победителем. Расправившись со всеми оставшимися братьями при поддержке огромного войска клана Сунь, он отправил большой отряд в старую столицу. Он проверял каждого встречного на каждой улице, пока не нашёл человека с печатью Цинь. И тогда привёл своего отца, теперь измождённого и худого после долгих лет изгнания, обратно во дворец.
– Я не убью тебя, – сказал Мучжа, – ибо отцеубийство не подобает верным учению Аолин. – Он положил перед связанным императором склянку с белладонной, белый шёлковый шнур и клинок настолько острый, что лезвие так и сияло. – Так что ты сделаешь это сам. Выбирай.
Император Юнхуань перевёл взгляд с этих смертоносных орудий на своего единственного выжившего сына, а затем на меня – я был связан и брошен рядом с ним.
– Вообще-то, – тихо сказал он, – я бы хотел поплавать.
Когда я вместе с Мучжой пошёл вылавливать его тело из воды, Обитель в лунном свете предстала перед нами абсолютно безмятежной, как в ту ночь, когда мы получили известие о смерти императора Шоуюаня. Утки-мандаринки, покачиваясь на водной глади, плавно кружили вокруг бледного тела Цзиньчжи.
После того как мы вытянули его на берег, я долго стоял подле него на коленях. Сжимая его холодную руку, я думал о том, каким пустым и безжизненным стал дворец без его музыки, какой удушающей была повсеместная гнетущая тишина. Трусливая часть меня хотела немедленно последовать его примеру, уйти за грань вместе с ним – но Мучжа не позволил.
– Ты принёс клятву, Хэсинь, – сказал он. – Ты будешь жить и служить мне. Собери всех наших союзников и тех, кто остался верен стране, и помоги мне подчинить Венец.
Я так и сделал. У него всё получилось. Дракон был укрощён без осложнений, и Мучжа стал императором Юнкаем.
А потом начался голод.
Глава 19
Слухи
В конце той первой встречи я сразу попросила о новых историях, о новых беседах. И хотя я решилась поговорить с Хэсинем, руководствуясь лишь смутной догадкой, зачатком плана, теперь во мне крепло подозрение, что я на верном пути.
Каждое утро мы встречались в тумане, и Хэсинь рассказывал мне о днях своей службы императору Юнкаю, а затем – об общем детстве Тэрэна и Маро. Я слушала в торжественном молчании, зная: мой долг – улавливать истину и чувство. Если я пойму и уловлю достаточно, я смогу превратить эти истории в поэму, способную убить принца, подобно тому, как ткач разматывает шёлковую нить.
Однажды вечером, когда я вернулась в Кипарисовый павильон, у ворот меня неожиданно встретила Пеночка.
– Госпожа Инь, госпожа Инь! – зачастила она взволнованно, как малое дитя. – Мой друг, Тэл Пима, он очнулся!
Радость и облегчение затопили моё сердце.
– Пеночка, это замечательные новости!
Она заулыбалась во весь рот и схватила меня за обе руки.
– Он хотел бы увидеть вас перед тем, как покинет дворец. Может быть, вы пообедаете с нами, со слугами? Остальные, конечно, не знают о Пиме, но я сказала им, что вы друг...
Она подпрыгивала на месте – словно боялась даже задать этот вопрос, словно я могла не обрадоваться такому приглашению. Словно это не была первая трапеза во дворце, которую я смогу разделить с кем-то, кто не станет приставлять мне к горлу нож.
– С превеликой охотой, – сердечно сказала я, и это было правдой.
В этой части дворца было ещё светло и безоблачно. Кипарисы приветливо махали нам ветвями, когда мы проходили под их сенью; в шелестящей листве прятались кустарницы, распевая своё звонкое «цзю-вэй, цзю-вэй». Вдалеке, у пышных зелёных вершин, вздымающихся над горным склоном, я видела, как начинает свой полуденный полёт Венец Дома Азалий. Его змеевидное тело разворачивалось в воздухе с неторопливой величавостью несказанно древнего существа.
Улыбка Пеночки приобрела особую теплоту.
– А знаете, когда я была совсем маленькой, мне довелось на нём покататься.
Я изумлённо распахнула глаза:
– Ты не шутишь?
– Конечно, нет. Было бы дурным тоном шутить с госпожой, которой я служу. Меня продали в Дом Азалий, когда мне было всего четыре года, у меня даже имени ещё не было. Задолго до того, как попасть в Восточный дворец, я служила в Южном – присматривала за магическим зверинцем императора. Моей первой подопечной была маленькая орхидейная пеночка – в честь неё я и получила своё имя. – Её улыбка стала ещё шире. – Позже я перешла к черепахам и обезьянам, лошадям с гривами из плюща и парящим фениксам. Я так хорошо управлялась с ними всеми, что вскоре мне доверили обслуживать самого Дракона Венца. Раз в месяц я забиралась ему на голову и очищала рога от грязи и застрявших листьев. О, чего бы я только не отдала, чтобы снова оказаться там...
Должна признаться, я позавидовала ей. Я представила, каким должен быть на ощупь красный рог дракона – шершавым и горячим от магии.
– Почему же ты ушла из Южного дворца?
– Не по своей воле. Моя старшая – сварливая служанка по имени Байжун, – по тому, как Пеночка нахмурилась, я сразу поняла, что она невысокого мнения об этой Байжун, – мечтала подняться повыше во дворце, сколько я её помню. По мере того как болезнь императора становилась всё тяжелее, а наследник всё ближе подбирался к трону, Байжун решила, что служить в Восточном дворце будет выгоднее, чем оставаться в Южном. Она подкупила нужных людей – и нас перевели сюда.
«Как часто, – подумала я тогда, – путь, по которому мы идём, оказывается навязанным нам извне?»
Вскоре мы пришли к павильону для слуг. На улице, среди кустов азалий уже был накрыт обед. Столы из кипарисового дерева ломились от супов, сладкого сливового сока и риса в бамбуковых корзинах; за трапезой сидели двадцать три слуги павильона. Завидев меня, они поклонились – и я ответила поклоном, хотя приличия этого не требовали.
Пеночка представляла их мне вполголоса, с озорной заговорщицкой улыбкой:
– Это Дуань, наш счетовод – с цифрами он творит чудеса, но может забыть собственный возраст. А это Арон, самый старший и опытный садовник, зато он до ужаса боится кошек. Стоит кошке приблизиться к кусту, который он подрезает, – он вопит, как младенец, пока кто-нибудь не прогонит её! А это тётушка Пин, она моет окна. Сердце у неё мягкое, а вот язык острый, и болтает она без умолку. У нас все девочки, молодые служанки, от неё бегают, столько она нудит: то не сутулься, то питайся правильно, то пей горячую воду трижды в день...
Это оказалось чистой правдой. За обедом – под стрёкот цикад и щебет воробьёв – тётушка Пин не умолкала ни на миг.
– Ай-яй, дочь Хуаня, тебе нужно больше есть, – ворчала она, подкладывая в мою миску всё больше и больше пельменей со свининой. – В твои-то годы девушка должна быть пухленькой, как гусыня, а? А ты будто курчонок костлявый! – Она легонько ткнула меня в локоть палочкой для еды.
Она так сильно напомнила мне тётушку Райю из моей деревни, что я не смогла сдержать улыбку. Но от этого она лишь нахмурилась сильнее, а гора пельменей в моей миске стала ещё выше.
Последние несколько недель мне с трудом удавалось есть. После той первой ночи с Тэрэном я почти не могла притронуться к пище – меня начинало тошнить, особенно от запаха тёплого риса. Но сейчас мне почему-то стало легче. На этот раз, когда я тянулась к рису, я вспоминала не ту страшную ночь с принцем, а обеды с семьёй в Луани.
После обеда двенадцатилетняя служанка Тила запрыгнула на стол с криком:
– Я хочу, чтобы госпожа Инь послушала, какую я придумала песню!
И сыграла нам на бамбуковой флейте. А пока она играла, пожилой евнух Мо пересказывал всем известную легенду:
– Никто не верил, что можно сбить девять лишних солнц, – шамкал он беззубым ртом, – но Стрелок верил и сделал это. Именно благодаря ему мир был спасён от огненной гибели.
В тот самый день я заметила шрамы. На всех людях виднелись следы ножей – порезы поперёк бровей, рассечённые губы. У Дуаня не хватало одного пальца, у Фэн – уха. У Ду Ху, которая прежде штопала шарф, – пожилой служанки с проседью в волосах – не было языка.
Вот почему в День Отбора она не заговорила со мной, осознала я с мучительным чувством вины. То, что я по своей заносчивости приняла за неприязнь, было всего лишь невозможностью говорить.
Она сидела не за общим столом, а в стороне – на табурете у края поляны, в одиночестве.
– Присоединяйтесь к нам, – предложила я ей, но она лишь сильнее опустила голову, ссутулила плечи и так ни разу и не взглянула в мою сторону.
После обеда мы с Пеночкой спустились в кладовые. Пима обнаружился там, где мы его оставили, – укрывшись за бочками и полками, он читал свиток при свете бумажного фонаря. Я узнала трактат исследователя Мэй Сяня, жившего в эпоху династии Сунь.
Заметив меня, бывший писец тотчас же пал ниц:
– Госпожа Инь, мне не выразить словами благодарность за то, что вы спасли мне жизнь. Завтра я покидаю дворец.
Слова должны были выражать радость, но лицо его оставалось печальным.
– Пима, – растерянно проговорила я, – что не так?
Он поник:
– Я ухожу без жалованья, без почёта, обеспеченного дворцовой службой. Как я взгляну в глаза семье? Я спас свою жизнь, но что станет с моим дедом? А с моей сестрой? Она слишком слаба и болезненна, чтобы выйти замуж. Госпожа Инь, не сочтите меня неблагодарным, но возвращение домой станет для меня лишь источником позора.
Пеночка прикусила губу и отвернулась, будто признавая горькую правду его слов.
Я и сама не знала, что сказать. Я возомнила себя благородной спасительницей – но полностью упустила, что иногда просто остаться в живых недостаточно.
Вот почему никто из слуг Восточного дворца не мог уйти, осознала я. Они воочию видели жестокость принца, но у многих оставались за спиной те, кто от них зависел. А даже если и нет – покинуть почётное место во дворце считалось постыдным, даже если сам дворец был равнодушен к их жизни и смерти.
Нас прервал стук сверху.
Я оставила Пеночку с Пимой, пошла открывать – и обнаружила за дверью Цзинь Верис, мою отравительницу.
– Мне сказали, что вы здесь, – произнесла она, глядя на меня с подозрением. – Что вы делаете в кладовых, будто простая служанка?
– А вы что делаете в моих кладовых? – огрызнулась я, потому что мне вдруг захотелось быть грубой.
– Хочу рассказать, госпожа Инь, что вам грозит смертельная опасность.
Это настолько удивило меня, что на мгновение я даже забыла о своём гневе.
– Опасность? Какая опасность?
– Пошли слухи. Слухи такого толка, что, если они окажутся правдой, вас казнят. – Она отвела меня в сторону, в самую гущу кипарисов, подальше от ушей моих слуг. – Сунь Цзя пытается убить вас. Я знаю это, потому что она велела мне помочь ей с распространением слухов.
У меня закружилась голова.
– О чём же они?
– О том, что вы не исполняете свой долг перед принцем. А именно – долг продолжения рода.
Она вынула из складок верхнего одеяния короткий свиток – письмо с печатью феникса Внутреннего двора – и протянула мне.
– Я украла это в павильоне госпожи Сунь. Это указ императрицы. Завтра к вам пришлют лекарей для осмотра. И если окажется, что принц не брал вас, то...
Она умолкла в нарочитом смущении.
– То что? – надавила я.
Она выдохнула:
– Если выяснится, что наследный принц не исполняет свой долг, его сместят. А всех наложниц, с которыми он провёл хотя бы одну ночь, казнят.
Я оцепенела.
– Но ведь беспокоиться не о чем, правда? – с преувеличенной осторожностью продолжила Верис. – Вы же сами рассказывали нам обо всех техниках, которые применяли на ложе нашего принца. Вы провели с ним немало плодотворных ночей.
– Да, разумеется, – подтвердила я натянуто. – Благодарю за предупреждение, госпожа Цзинь, но в нём не было нужды.
Она кивнула и повернулась уходить. Но спустя несколько шагов остановилась и проговорила через плечо:
– Это Цзя велела мне подсыпать яд в вино. Я так и сделала – тогда мне казалось, что союз с ней самый выгодный. Теперь я так не считаю.
И, не дожидаясь ответа, ушла.
Сразу после этого я вернулась в гостиную и велела позвать Цыи.
– Отправь послание принцу Тэрэну. Мне нужно встретиться с ним сегодня.
У него отвисла челюсть.
– Госпожа Инь, женщине не подобает самой...
– Я совершила ошибку, назначив тебя писцом?
К его чести, хмурая гримаса тут же преобразилась в учтивую улыбку, и он вновь заговорил преувеличенно слащавым голосом:
– Какими словами надлежит передать просьбу госпожи?
Я вздёрнула подбородок, надеясь, что Цыи не заметит, как у меня дрожат руки.
– Напиши, что я безмерно по нему скучаю. Напиши, что я не в силах вынести больше ни дня без него. Напиши, что я непременно должна увидеть его нынешней ночью – иначе выплачу все глаза от тоски.
Глава 20
Рассказ странницы
Тэрэн был в полном восторге от моего прихода. Он даже оторвался от мёртвого павлина, которого свежевал в кровавом свете заката, чтобы встретиться со мной глазами.
– Какая дерзость – вообразить, будто ты можешь видеться со мной, когда тебе вздумается.
Несомненно, он был так доволен потому, что в моей необычной просьбе увидел повод подвергнуть меня новым, ещё более изощрённым видам пыток.
Я не могла смотреть на эту жуткую улыбку, не вспоминая боль от лезвия в бедре, или жжение в лёгких, когда он удерживал меня под водой, или горький привкус желчи во рту. Или Пиму – истекающего кровью на ложе из маргариток.
И ещё этот павлин. Не та ли это птица, которую я выпустила на волю, а теперь Тэрэн каким-то образом сумел её выследить?..
– Ты так по мне скучала, что вся дрожишь, – продолжал он почти игриво. – Полагаю, от предвкушения. Подобную лесть я вполне способен оценить.
– Завтра придут лекари, Ваше Высочество. Они осмотрят меня, чтобы проверить, исполняли ли мы свой долг.
Его улыбка исчезла мгновенно. В глазах сверкнуло нечто тёмное, страшное.
– Вот зачем мне нужно было увидеть вас сегодня. Ради нашей общей выгоды. Чтобы я не лишилась головы, а вы – положения наследника.
Я положила указ императрицы на стол.
Это было единственным, что играло мне на руку: при всей своей порочности Тэрэн не был глупцом. Если бы он не желал трона, то не напал бы от злости на Пиму, когда один из союзников лишил его поддержки. Если бы он не хотел быть наследником, он давно уступил бы это место Маро.
Он пробежал глазами свиток с указом. Затем отложил павлина и вытер чёрную кровь о своё одеяние. Совершенно спокойным, ледяным голосом он произнёс:
– Пожалуй, сначала поужинаем.
За ужином он даже не причинял мне боли. Просто молча сидел напротив, наблюдая, как я ковыряю палочками пельмени с капустой и свининой.
Мне совершенно не хотелось есть. И впервые – не из-за надвигающейся пытки, а из-за грядущего соития ради продолжения рода. Конечно, меня, как и других наложниц, готовили к этому целый месяц, с многочисленными уроками и демонстрациями техник, но теперь, оказавшись у самой черты, я пришла в ужас.
А вдруг мне будет больно?
А вдруг больно не будет, но Тэрэн всё равно найдёт способ причинить мне боль?
Сам он тоже не ел. Только пил вино. Осушил один кувшин и принялся за второй, затем за третий. Вскоре вся комната пропахла перебродившим рисом.
– Ваше Высочество, – осмелилась выговорить я. – Возможно, вам не...
Над ухом у меня свистнул нож и с глухим стуком вонзился в стену позади. Я замерла, заледенев от страха. Он открыл очередной кувшин с вином.
«Может, я и правда настолько ему противна, – думала я. – Он не может заставить себя даже прикоснуться ко мне, оставаясь в здравом уме».
Наконец, когда солнце скрылось за краем неба и осталась лишь узкая полоска света, Тэрэн утёр рукавом слюну и нетвёрдо поднялся на ноги. Он призвал со стены меч, чтобы использовать его в качестве опоры, но это не помогло. При попытке сделать шаг он с глухим стуком повалился на пол. Я бросилась на помощь, но остриё зависшего в воздухе меча помешало мне коснуться Тэрэна.
– Иди... в постель, – невнятно пробормотал он, распластавшись на полу. – Я приду... скоро.
Мне ничего не оставалось, кроме как подчиниться. Я подошла к его кровати, раздвинула серый полог и опустилась на холодные простыни. Слуги уже зажгли в спальне свечи с ароматом кардамона и какао.
«Упоительная ночь, – гудел в голове голос аптекаря. – Располагающая к любви медленной и чувственной, от которой магия разрастается, точно пышное тесто от жара печи».
Я развязала пояс платья, и ткань легла волнами по обе стороны, открывая голые колени. При взгляде на собственные бёдра мне на мгновение сделалось страшно: вдруг он найдёт эти выступающие кости непривлекательными и передумает ложиться со мной в постель? А затем я рассмеялась. Возможно, завтра меня ждёт смерть, а я беспокоюсь о том, понравятся ли принцу мои бёдра.
Когда Тэрэн наконец присоединился ко мне, он был ещё более пьян, чем прежде. Он тяжело повалился на дальнюю сторону постели и остался лежать неподвижно.
– Мой принц, – прошептала я. – Ваши одежды...
Он издал невнятный звук, мало похожий на слова.
Может быть, он уже был неспособен раздеться сам. Я на коленях подползла к нему, кровать подо мной заскрипела. Заставив себя не обращать внимания на приступы тошноты от запаха вина, я потянулась к одеянию Тэрэна:
– Позвольте, я помогу.
Заклинание Щита над ним светилось белым, но не остановило меня, когда я дрожащей рукой тронула верхний узел застёжки. Тэрэн лежал неподвижно, как мертвец, пока я раскрепляла первую застёжку, вторую, третью. Шёлковые полы разошлись, обнажив грудь, покрытую странными шрамами, будто от трёх зубцов. Я представить не могла, откуда они взялись – словно огненная птица истоптала его тело.
Но когда я попыталась нащупать четвёртую, последнюю застёжку, он вдруг резко дёрнулся. Я вздрогнула.
– Не трогай меня. Убью.
Его глаза распахнулись. Белые символы Арицинского Щита захлестнули мои руки, словно цепь. Я не могла двинуть ни единым пальцем.
С запозданием я осознала, что у моего горла застыло лезвие.
– Мой принц... – начала я, но осеклась, почувствовав, как острый край впивается в плоть. Я даже знать не хотела, насколько близко лезвие к тому, чтобы вскрыть мне ярёмную вену. Миг мы с Тэрэном смотрели друг на друга. Я не смела дышать.
Казалось, прошла вечность, прежде чем он отвёл клинок.
Лезвие соскользнуло с моей шеи и безжизненно упало на постель, забрызгав простыни тёмными каплями. В то же мгновение Щит снова начал вращаться по кругу. Тэрэн поднялся, спотыкаясь, направился к двери – и вышел.
Некоторое время я сидела на месте, оглушённая. Провела тыльной стороной ладони по горлу. Рука заблестела влажным.
Что, во имя Небес, я сделала не так?
Если даже готовности отдать себя своему мучителю оказалось недостаточно, чтобы спастись, то что же мне делать?
– Что мне делать?! – закричала я.
Я схватила с кровати нож и изо всех сил отшвырнула прочь. Он отскочил от стены, увитой глицинией, и бесполезно звякнул об пол.
Я набросила платье и пошла искать Тэрэна.
Он нашёлся в глубине Частокольного сада – сидел там на корточках среди зарослей чертополоха, в узком проходе между двумя павильонами, зарывшись лицом в сложенные руки.
– Ваше Высочество, – говорить было больно из-за раны на горле, но я всё равно выжимала из себя слова. – Я знаю, что вы не хотите моей смерти – иначе бы уже убили меня. Я также знаю, что вы хотите остаться наследником, иначе вы бы не старались соблюдать приличия. Прошу вас. Я тоже не хочу этого делать. Я вас боюсь. Ваш нож ранил меня, я истекаю кровью. Но у нас нет выбора. Я умоляю вас. Всего одну ночь. Пожалуйста.
Он не ответил.
Возможно, он был настолько не в себе, что даже не слышал меня.
Долгое время я могла только смотреть на него, не в силах осмыслить происходящее. Это выглядело как злая шутка Небес: моя жизнь оказалась в руках человека, слишком пьяного, чтобы даже взглянуть на меня. Я вынуждена была умолять того, кто меня пытал, помочь мне избежать казни.
А хуже всего было то, что завтра, когда явятся лекари, умру только я. Тэрэн, возможно, лишится трона – и только. А я была всего лишь девушкой, которую легко заменить. Если я не исполняю свой долг, меня можно просто вычеркнуть и найти другую. И я ненавидела, ненавидела всем сердцем этот порядок вещей.
Я оставила его сидеть в чертополохе и побежала прочь, давясь всхлипами. Возможно, именно такую судьбу положили мне Предки. Возможно, я родилась лишь затем, чтобы страдать и умереть, – и потому всё это и происходило со мной.
Живокость родилась затем, чтобы страдать и умереть. Даже когда Ма держала на руках её крошечное тельце, вслушиваясь в слабые, прерывистые вдохи, в её больных голодных глазах не было надежды. Даже Ма знала: если Предки приняли решение, ничего уже не изменить.
Я не чуяла, сколько пробежала под покровом тьмы. Сколько поворотов сделала, сколько мостов пересекла, мимо скольких прекрасных и безразличных павильонов пронеслась сломя голову. Когда я наконец осмотрелась по сторонам, то обнаружила себя в бамбуковой роще на краю земель дворца – серебристые стволы вздымались ввысь в лунном свете.
Я прислонилась к одному из стволов, чувствуя смертельную усталость в каждой косточке.
Рана на шее ужасно болела.
Когда-то, в том возрасте, когда ещё веришь, будто можешь стать кем угодно, я мечтала стать странницей. У меня была бы старая скрипучая повозка, тощая, но верная лошадка – и никакой иной цели, кроме как развозить по свету всякие мелочи на продажу и удивительные истории из дальних краёв. Во всяком новом месте, представлялось мне, я стану щедро предлагать людям всякую всячину и истории.
«В бамбуковых лесах водятся чудовища, – буду говорить я деревенским детям, собравшимся в тепле у костра. – Клыкастые демоны с безглазой обезьяньей мордой и телом карпа. Я видела их собственными глазами – как они плывут по воздуху, машут хвостами, петляют меж тёмных стволов». Кто-то испугается настолько, что в ближайшее время будет засыпать, только держась за руку матери. А кто-то сочтёт это вызовом – и в ту же ночь отправится в лес на поиски истины.
Ветер зашелестел листвой у меня над головой.
Я подняла взгляд к переплетению ветвей и далёким звёздам – и мне пришла в голову мысль. Глупая, безрассудная, но я была в таком отчаянии, что согласилась бы на что угодно.
Когда госпожа Чара показывала нам все эти техники, она использовала бамбук.
Я не знала, что именно завтра будут искать лекари во время осмотра. Может быть, после соития девушка начинает светиться магией изнутри – и они проверят, испускаю ли я это свечение. Может быть, они вонзят мне в живот серебряную иглу и посмотрят, не прорастут ли из неё лозы, не распустятся ли цветы. Может быть, лекарь прижмётся ухом к моей груди, выслушивая гул совершённого таинства между испуганными ударами моего сердца.
Но что бы это ни было, от Тэрэна я этого не получу.
Найти подходящую палку оказалось нетрудно – примерно того же размера, что использовала госпожа Чара. Я обтесала её камнем до нужной длины, затем легла на холодную землю и просунула под подол.
Сначала палка не входила. Я переменила положение и надавила сильнее. Когда и это не помогло, я толкнула изо всех сил, закусив губу, чтобы не закричать от боли. Я понятия не имела, правильно ли делаю. Нас целый месяц учили, как ублажать мужчину, но никто ни словом не обмолвился о том, что при этом должна чувствовать женщина.
Ма говорила, что зачать ребёнка – дело естественное. Что каждая девушка в Тэньше рождается с этим знанием.
При каждом толчке из глаз катились слёзы. Ма лгала. Теперь я знала это наверняка. Если бы она говорила правду, это бы не было так невыносимо больно.
Я не знала, насколько это удовлетворит лекарей – как удостовериться заранее, что в момент осмотра я начну светиться, или игла зацветёт, или моё сердце будет издавать нужный гул, – поэтому продолжала вгонять в себя бамбук столько, сколько могла вытерпеть. Я не останавливалась, пока внутренности не начали гореть огнём, пока ладони не стали липкими от скверной крови.
Уйти после этого я не могла. Я не могла даже встать. Долгое время я лежала на одном месте, свернувшись калачиком в росе. Ночь постепенно уходила, а я тихо плакала – так тихо, чтобы никто не смог услышать.
Глава 21
Свет среди бури
– Что именно вызвало голод? – спросила я у Хэсиня во вторую нашу встречу на рассвете.
Частокольный сад, как всегда, был окутан холодным туманом, вокруг повсюду цвели нежные, бледные призрачные цветы. Вдали я различала крики кукушек – хотя не могла сказать, о чём они горюют.
– Никто не знает, – ответил Хэсинь, – кроме того, что его причина в магии. И обычными средствами эту беду не одолеть.
Он сокрушённо покачал головой:
– Но это не помешало преемнику Цзиньчжи предпринимать попытки.
Император Юнкай был поразительно похож на своего отца. Те же резкие скулы, умные глаза, длинные тёмные волосы, ниспадающие на плечи. Единственное, чего он не унаследовал, – дерзкой улыбки Цзиньчжи.
Мучжа никогда не улыбался.
Моя клятва не обязывала меня любить его – и я его не любил. Он убил своих братьев, чтобы занять трон, и лишил меня утешения последовать за моим мёртвым императором, принудив вновь служить живому. И всё же я служил ему на совесть. Он был последним носителем печати – как когда-то Цзиньчжа, – и судьба Тэньши вновь застыла в шатком равновесии на острие иглы.
Первые годы после междоусобной войны превратились в безумную гонку: мы отчаянно пытались восстановить порядок в стране. Я собирал остатки союзников, обещая им вдвое и втрое больше прежнего, вновь и вновь пересчитывал дворцовые запасы, добывая все уцелевшие Благословения прежних принцев, до каких мог дотянуться.
– Нам нужно больше магии, – сказал я Мучже без обиняков. – После вашего отца остались непомерные долги, наши войска истощены годами сражений, провинции раздроблены. Вам нужно произвести на свет сыновей.
Он смерил меня холодным, суровым взглядом:
– Чтобы они выросли с желанием занять трон вместо меня? Чтобы соперничали со мной за право войти в историю? Чтобы однажды попытались меня убить? Ты держишь меня за дурака, Хэсинь?
– Если у вас не будет сыновей, Ваше Величество, что станет с державой после вашей смерти? Кто унаследует Венец?
– Пусть Венец достанется достойному. Тот, кто сумеет захватить трон и будет наиболее пригоден править. А если придётся делать это без магии – пусть будет так. Небесам известно, что люди правили именно так задолго до Первого Императора.
Впрочем, это не значит, что во время правления он не пользовался собственной магией. Мучжа не стал бы убивать братьев, не имея плана возрождения страны, – и в этом плане центральное место занимало щедрое применение его печати 鹽 – Янь – знака соли.
До его правления соль была редким товаром. Она стоила так дорого, что купцы Цайянского коридора старались выдать бочки с солью за винные, чтобы не подвергнуться нападению разбойников.
А после?.. Возможно, вы и сами видели плоды этого решения, госпожа Инь. Говорили, что даже в далёких деревнях, вдали от столицы, наступило время, когда хлопья соли падали с неба, точно снег, а её белые кристаллы прорастали из земли, словно полевые цветы.
Первым делом, взойдя на трон, Мучжа извлёк все Благословения Янь, написанные им ещё в юности – те, что долгие годы скрывал от остальной семьи, – и использовал их для создания соли. Когда они иссякли, он начал пользоваться магией печати – и каждый день летал верхом на драконе, чтобы увеличить свою силу.
Вскоре из портов поплыли корабли, гружённые бочками соли, – к Орсагу, Сину, в залив Лунной Тени, и дальше, в земли, где снег лежит круглый год. Караваны нескончаемым потоком потянулись на северо-запад. Торговцы возвращались с золотыми слитками и нефритом – на них покупали верность наёмников и камень для возведения стен.
На какое-то время это помогло. Возможно, помогало бы и дольше – если бы не голод.
Никто не ожидал его прихода. Сначала погибли рисовые посевы: по всему югу страны пересохли чеки. Затем всё прочее – пшеница, просо, перец, соя – тоже начало умирать на корню. Тэньша, некогда величайшее государство в этой части света, стремительно превращалась в беднейшее.
Император Юнкай сотворял всё больше соли, чтобы восполнить убытки, а когда всё распродавали, создавал ещё больше. Но и этого было недостаточно. Цены на соль стремительно падали из-за её переизбытка, а его здоровье ухудшалось. Он вытянул из себя столько магии, что стал слабым и болезненным. В иные дни он не мог даже подняться с постели.
– Зачем вы это сделали? – спросил я его однажды.
С огромным усилием Мучжа приподнялся на подушках. Я подал ему чашку горячего лекарства, назначенного придворными лекарями. Его пальцы так сильно дрожали, что фарфор едва не выпадал из рук.
– Полагаю, ты имеешь в виду то, каким образом я занял трон, – произнёс он.
– Ваши братья могли бы помочь вам, если бы вы не убили их.
– Мне пришлось убить их, чтобы мне достался Небесный Мандат.
– Вы могли бы заставить старшего назвать вас наследником, убить только его и пощадить остальных. Вам бы не пришлось править страной в одиночку.
– Если это так, то почему существует только один император и один Дракон Венца? Почему только одно... – Он зашёлся в приступе кашля. Мгновение спустя он немного отдышался и сделал глоток травяного снадобья. – Почему в истории сохраняется только одно имя? – слабо закончил он.
– История хранит множество имён, Ваше Величество.
– Но лишь немногие звучат так часто, как имя Первого Императора. Или императора Вэньнина. Или отца моего отца. Для всех остальных имён в истории не так уж много места. – Он так разволновался, что окончательно охрип. – Какой у меня был выбор, если я родился пятым сыном? Скажи мне, Хэсинь: что ещё я мог сделать, кроме того, что сделал?
– Ваше Величество, – тихо проговорил я, – если династия падёт, после вас не останется никакого наследия. Если Тэньша прекратит своё существование, некому будет описывать вашу историю и слагать о вас песни.
Он был мудрым императором – по крайней мере, он не отдал приказ обезглавить человека, который говорит ему в лицо горькие истины. Но всё же он не послушал меня. Даже в самом плачевном положении он отказывался брать наложниц и пытаться завести сыновей.
Упрямство – ещё одна черта, в которой он был похож на отца.
Однажды он упал с дракона.
Был тёмный осенний вечер: с неба лил неутихающий дождь, над вершинами гор сверкали молнии. Весь день я проводил встречи от имени императора и не знал, что он собирается оседлать Венец. Но даже из Чертога Высшей Добродетели я услышал рёв дракона – звук, от которого кровь вскипала в жилах, такой громкий, что сотрясались стены. Я сразу понял: случилось неладное.
Снаружи в небо ударил столп ослепительного света, словно сигнальный огонь. Венец подавал нам знак.
– Прошу меня извинить, – поспешно бросил я просителям и выскочил за дверь, устремившись на свет вместе с доброй половиной дворца.
Я добрался до него первым. На склоне горы, в самой чаще леса, он лежал ничком у когтя Венца. Его тело наполовину утопало в бурном потоке дождевой воды, несущейся вниз, в долину.
– Ваше Величество! – Я бросился к нему и перевернул на спину. Увидев рядом пустые бочки – те самые, которые он намеревался наполнить солью, – я сразу понял, что произошло. Несмотря на все предостережения лекарей не пользоваться магией печати, он всё же попытался оседлать дракона.
Я в отчаянии тряс его за плечи:
– Мучжа! Мучжа!
Если сейчас он умрёт, у него не останется сыновей с печатями. Некому будет унаследовать трон. А я достаточно хорошо знал историю, чтобы понимать: когда троны пустуют, государства рассыпаются в прах.
Вскоре подоспели и другие. В темноте лекари и словотворцы применяли одно заклинание за другим, пытаясь спасти императора. Долгое время мы боялись, что опоздали – но наконец Мучжа зашевелился и слабо кашлянул. Мы отнесли его в постель. Он проспал много дней, всё это время из дальних провинций прибывали новые врачеватели, аптекари и словотворцы, надеясь исцелить его.
Я не отходил от него ни на шаг, – как и дождь, что день за днём хлестал в окна холодными потоками.
– Хэсинь, – прошептал он.
Я встрепенулся: оказалось, что я задремал, сидя у стола рядом с его постелью. Ворвавшийся снаружи шквальный ветер погасил фонари, и спальня тонула во тьме.
– Скажи мне правду, – продолжил он. Лица его я не видел. – Если бы я умер... в истории я остался бы глупцом?
– Ваше Величество, – проговорил я сквозь ком в горле.
– Тот, кто убил отца ради спасения страны, но в итоге погубил её. Скажи, так будут говорить обо мне?
Отчаяние в его голосе было самым сильным проявлением его чувств, какое я когда-либо слышал.
Я молчал. Я не хотел говорить ему то, в чём был убеждён сам: никто не будет говорить о нём вовсе. Когда династия Азалий падёт, новые правители напишут новую историю, а старые имена будут забыты – или переиначены.
– Я не хочу умирать, – сказал Мучжа тихим, надломленным голосом – почти как испуганный ребёнок. – Не хочу, если меня запомнят таким.
При вспышке молнии я заметил рядом фонарь и сумел зажечь его. В сырой темноте вспыхнул тёплый свет, и при нём я увидел, каким измождённым стало лицо Мучжи: осунувшимся, постаревшим, усталым – хотя для императора он был ещё молод.
Я мягко произнёс:
– Ещё не поздно. Немедленно перестаньте использовать магию. Я найму лучших лекарей, чтобы они заботились о вас. Я велю начать поиск наложниц, и они подарят вам сыновей.
– Я не могу перестать использовать магию, Хэсинь. Она нужна стране.
– Без неё можно обойтись, – ответил я.
Я нашёл его руку и сжал в своей – я всегда буду сожалеть, что не сделал этого для его отца при жизни.
– Мы уступим южные земли островитянам. Заключим договоры с горными царями и вернём им Дуилинь и Лок-Цивиди. Коридор передадим пустынным государствам, а на северной границе устроим дома для дани, чтобы обеспечить мир. А если восточные провинции продолжат требовать независимости, – мы дадим им и это. Мы позволим нашим врагам одержать верх – на некоторое время. Мы будем слабы – но живы. И всё будет хорошо.
Я крепче сжал его руку и повторил:
– Мучжа, всё будет хорошо.
Он ничего больше не сказал, и я догадался, что он снова уснул.
Именно это столкновение со смертью заставило его наконец услышать меня. С тех пор он больше не пользовался магией, вместо этого мы платили то, что должны были заплатить, и отдавали то, что должны были отдать. Вскоре его здоровье восстановилось достаточно, чтобы он смог делить постель с наложницами, которых я привёл, и Небеса были милостивы и даровали ему сыновей. Маро и Тэрэна, с разницей в два года – от госпожи Небо и госпожи Осени. Четыре года спустя родился Исан: от тогдашней императрицы Цинь Жун. Когда каждого младенца приносили к его ложу, он всего раз ненадолго брал дитя на руки, а потом возвращал матери.
– Береги его, – говорил он почти одними и теми же словами. – Смотри, чтобы он не замыслил против меня предательства, когда подрастёт. И проследи, чтобы он не умер прежде, чем мы сможем использовать его магию.
После этого он вновь откидывался на подушку, смежив тяжёлые веки.
В те дни часто шли дожди. Я проводил долгие часы у его постели, поил его горькими снадобьями, и мы вместе смотрели, как небо хлещет жестокими ливнями долину за окном. Нам оставалось уповать лишь на одно: что те, кто придёт после нас, сумеют исправить всю сумятицу, которую мы создали. Мы надеялись, что следующее поколение окажется чуть менее глупым, чуть менее порочным, чем мы, – и этого хватит, чтобы спасти страну.
Глава 22
Прилавок мясника
Всё моё тело продолжало ныть от боли, когда меня повели в главный зал на судилище. У помоста уже установили стол для осмотра. Двое стражников Азалий сунули мне в рот тряпку и, не церемонясь, толкнули навзничь на холодное дерево.
Зал был полон зрителей – почти так же, как в День Отбора. Теперь я могла прочесть их знамёна, виднеющиеся между колоннами. Там был маг-словотворец по имени Би Сюань и городской чиновник из Дусу. Были купцы клана Нянь в сверкающем серебре и моряки клана Ци с синими лентами. Присутствовали и сводные братья принца, – рассеявшись по залу вместе со своими союзниками. Лу. Го. Фэн.
Император отсутствовал. Императрица Сунь стояла на помосте, прижимая к себе Жуйи, но трон из цветов и клинков пустовал.
Тэрэн в одиночестве стоял у стены, в тени. По его лицу ничего невозможно было прочесть.
– От имени моего супруга, императора, – провозгласила императрица, – я призываю придворного лекаря У.
Из толпы выступил мужчина в длинных чёрных одеяниях. Это был не тот лекарь, что раньше обучал нас, как нажимать на особые точки.
– Он установит, – продолжила она, – совершила ли госпожа Инь, избранная невеста принца Гуань Тэрэна, Зимнего Дракона, государственную измену высшей степени – подлог таинства продолжения рода.
Сотни глаз уставились на меня. Некоторые мужчины злорадно улыбались, будто надеясь, что меня признают виновной. Возможно, не будь я так напугана и измучена болью, я бы поняла, что все они с нетерпением ждут падения Тэрэна. Но сейчас, распростёртая на столе у всех на виду, с сердцем, грохочущим в ушах, я могла видеть в этих улыбках лишь одно: желание моей смерти.
Стражники привязали меня к столу ремнями. Мне потребовалось всё моё самообладание, чтобы не начать брыкаться и вырываться. Я зажмурилась. Я старалась отрешиться от того, как грубо с меня срывают одежду. Не чувствовать чужих рук на моём теле, не ощущать холод инструментов, раскрывающих меня изнутри.
Однажды в Гуйшане я видела свинью. Целую свиную тушу. Она лежала на прилавке мясника на рынке – зажатая между торговцем сахарным тростником и стопкой клеток с живыми курами, выставленная напоказ перед всеми прохожими. В воздухе жужжали мухи размером с тутовник, наперебой выбирая место на её розовой плоти.
Время от времени кто-нибудь останавливался у прилавка и начинал торговаться с мясником. После недолгого спора тот отпиливал кусок мяса, заворачивал в бурую бумагу и обменивал на связку старых монет.
– У неё идёт кровь, – сказал лекарь. – Много свежих разрывов и трещин, затронуты внутренние ткани. Когда она в последний раз посещала принца?
...Мне тогда было шесть или семь лет – я никогда в жизни не видела такого большого животного. Я и представить себе не могла, что внутри его туши может быть столько отдельных частей: вздувшихся, перекрученных, зловонных. Я попыталась потрогать свинью – разбудить её и спросить, что она тут делает, почему спит посреди рынка, когда вокруг столько людей. Но не успела: человек за прилавком прикрикнул на меня и шлёпнул по руке.
– Прошлой ночью, лекарь У, – донёсся до меня голос Хэсиня, как будто издалека. – Я сам впустил её. Клянусь Предками.
– Должно быть, ночь у неё выдалась тяжёлой, – невозмутимо отметил лекарь. – Я вижу у неё порез на горле.
Несколько мужчин в зале фыркнули.
– А что, вполне объяснимо, что наследнику по вкусу такие игры, – прошептал кто-то в первых рядах. – С его-то магией...
Не засмеялись только императрица и лекарь. Лекарь продолжил осмотр – его инструмент царапал меня так, что это явно должно было ощущаться ещё более болезненно, чем бамбуковая палка. Мне следовало бы чувствовать эту боль – но я притворялась, что меня здесь вовсе нет. Что я снова в Гуйшане, в тот ветреный полдень, стою возле свиньи и на меня кричит мясник. Он разорялся так долго, что все покупатели вокруг побросали свои дела и уставились на нас. К тому времени, как Ба наконец пришёл забрать меня, я уже была в слезах.
Увидев Ба, мясник перестал кричать на меня и обрушился на него: «Ты должен был лучше воспитывать свою дочь. Должен был научить её уважению. Как можно позволять девчонке носиться без присмотра, словно ей никто не указ?»
Мне было ужасно стыдно, что из-за меня Ба угодил в неприятности, но его это как будто не задевало вовсе. Он лишь ласково положил руку мне на плечо и повёл прочь. «Не расстраивайся, – сказал он. – Пойдём домой».
Где-то очень далеко кто-то объявил:
– Госпожа Инь прошла проверку. Доподлинно установлено, что она исполнила свой долг.
Позже, когда я пыталась отмыться, в купальню ворвался мой писец.
– Я же говорил вам! – ядовито прошипел он. – Я же говорил!
Я прикрыла грудь руками и поглубже осела в воду – у меня не было ни сил, ни желания с ним спорить.
– Я говорил, что вы совершаете ошибку, не наказывая Цзинь Верис. Из-за вашей мягкости остальные наложницы осмелели. Из-за вашей мягкости ваши враги поняли, что могут безнаказанно причинять вам вред. И вот смотрите – теперь они прибегают к ещё более низким уловкам, чтобы убить вас. И в этом виноваты вы сами, вы и никто другой...
Он заново набрал в грудь воздуха и продолжил.
Если бы я наказала Цзинь Верис, то вообще не узнала бы о слухах. Но Цыи не мог этого знать.
Я позволила ему кричать на меня, мысленно представляя руку Ба у себя на плече. «Не расстраивайся. Пойдём домой».
Когда Цыи ушёл, я продолжила мыться. Я тёрла и тёрла кожу везде, где меня касался лекарь, но это не помогало. Я всё равно чувствовала себя грязной.
Глава 23
Никакой магии
Тэрэн вызвал меня к себе той же ночью.
Когда я пришла, он, против обыкновения, не был занят: не просматривал бумаги, не писал заклинания, не свежевал павлинов. Наоборот, он встретил меня у двери, словно ждал с нетерпением:
– Кто это был?
Сначала я даже не поняла вопроса:
– Ваше Высочество?
Он посмотрел на меня холодным взглядом, – будто решил, что я нарочно прикидываюсь непонятливой.
– С кем ты это сделала? Чтобы пройти проверку.
Я помедлила. Я знала, что бывает с наложницами, которых подозревают в связи с другим мужчиной, кроме собственного принца, если подтверждается, что они не хранили себя в чистоте. Но я не знала, как мне сказать правду, чтобы он поверил.
– Не бойся, – внезапно произнёс он. – Мне просто любопытно. Я не стану тебя за это наказывать.
Вероятно, он хотел узнать имя только для того, чтобы убить второго участника – за то, что тот узнал его тайну.
– Никого не было, Ваше Высочество. Я сделала это сама.
Только произнеся это вслух, я до конца осознала, что именно совершила.
Таинство сотворения наследника считалось настолько важным, что ради этого собрали сотни девушек со всех концов страны. Настолько важным, что на наше обучение потратили целый месяц. Настолько важным, что за его отсутствие могли казнить наложницу и лишить принца положения наследника. В Доме Азалий это таинство считалось высшей ценностью – а я просто его подделала.
Возможно, на самом деле в нём и не было никакой магии.
Тэрэн долго всматривался в моё лицо, но, должно быть, всё-таки поверил – потому что не убил меня. Впервые за всё время он даже не причинил мне боли.
Когда я проснулась, он уже был на ногах. Сидел у окна, выходящего на осеннюю долину, и пил горячий пуэр.
– Хэсинь говорит, что слухи распустила та девчонка из клана Сунь, – произнёс он, не глядя на меня. – Как там её?
– Сунь Цзя.
– Да, она. – Его улыбка превратилась в кривую усмешку. – Раз ты проснулась, пойдём накажем её?
«Накажем». От того, как он произнёс это слово, меня бросило в дрожь и помимо воли захотелось защитить её. Я даже представила, как говорю: «На самом деле я не знаю, не ошибся ли Хэсинь. Слухи могли поползти откуда угодно, Ваше Высочество».
Но затем я вспомнила все свои унижения при дворе. Разбитый фарфор. Омерзительные слова. Яд, который подсыпала мне Верис по чужому наущению.
Вспомнила слухи, из-за которых меня должны были казнить. К чему это привело – бамбуковый лес, собственные руки в крови. Как моё тело отвратительно ощупывали холодные инструменты – это ощущение невозможно было забыть, как я ни старалась.
– Да, – тихо сказала я. – Давайте накажем её.
Когда мы вошли, все взгляды устремились к нам.
Мои собрания в Кипарисовом павильоне уже сделались привычными – необычным было лишь то, что со мной пришёл Тэрэн. Возможно, он в первый раз переступил порог своего Внутреннего двора.
Наложницы неподвижно ждали, пока мы дойдём до помоста.
– Ваше Высочество, – проговорили они хором, не сводя с принца глаз. – Да продлятся ваши годы до тысячи.
Почтительный трепет смешивался в их голосах с завистью и страхом.
Мне было почти стыдно от собственного внутреннего ликования. Но впервые, вместо того чтобы съёживаться от ужаса перед своим мучителем, я шла рядом с ним. Впервые кровожадный оскал чудовища распахнётся, чтобы укусить кого-то другого, не меня.
Пусть боятся, шептала порочная часть моей души. Пусть чувствуют, что все его клинки нацелены на них.
Пусть убедятся, что городские девчонки тоже уязвимы.
Мы дошли до моего помоста. Тэрэн презрительно взглянул на возвышение с подушками, на которых я восседала во время встреч. Он не сказал ни слова, но его печать вспыхнула, и из полированного дерева пророс куст мечей. Белые лилии и распустившиеся побеги плюща оплели рукояти, лезвия, сомкнувшись, образовали два подобия тронов.
Принц опустился на один из них. Я – на другой, холодный и неудобный. Медленно, растягивая слова, Тэрэн обратился к своим наложницам:
– Разумеется, вы все уже слышали о том, что произошло.
Они неловко переминались с ноги на ногу. Лиру Сыра выглядела так, будто вот-вот расплачется, а две старшие девушки, сёстры-близнецы Нэре и Рай, вцепились в руки друг друга так, что побелели костяшки пальцев.
– Сунь Цзя. – Он нашёл взглядом племянницу императрицы, стоявшую у колонны. – Я слышал, это ты всё затеяла.
Цзя, казалось, только и ждала, что он назовёт её имя. Со своей извечной надменной улыбкой она шагнула вперёд, словно радуясь, что принц наконец-то обратил на неё внимание.
– Разумеется, это начала я, – подтвердила она. – Видите ли, я была очень обеспокоена благополучием Вашего Высочества и будущим наших имперских сыновей. У меня были подозрения, что эта... – она ткнула в меня пальцем, – лжёт о выполнении своего долга. Так что мне, разумеется, пришлось обсудить это с другими, чтобы выяснить правду. Я вовсе не желала, чтобы эти слухи как-то затронули вас, Ваше Высочество.
Самое печальное, что я ей верила. У Сунь Цзя не было причин желать свержения принца Тэрэна. Она просто вела игру. Она по-прежнему хотела стать императрицей.
Тэрэн не счёл нужным ответить ей. Он лишь призвал один из клинков с потолка и магией направил его рукоять мне в руку.
– Наказание за распространение лживых слухов – отсечение языка. Поскольку она стремилась очернить тебя, Вэй, тебе и следует совершить должное.
Цзя побледнела:
– Подождите. Я не хотела... Вы же не серьёзно...
Я перевернула нож в руке, и меня снова пронзила постыдная дрожь нетерпения.
– Вы забыли, из какого я рода?! – запаниковала она вслух. – Клан Сунь – величайший во всей Тэньше! Мы поддерживаем власть Драконьего Венца со времён императора Лиси! – Её полные ужаса глаза воззрились на принца. – Вы забыли, сколько воинов мой отец пообещал отправить на ваше Увенчание? Разве вы не боитесь, что он откажет вам в поддержке? Как вы будете сражаться с драконом без нас?
По лицу Тэрэна скользнула усмешка: это его позабавило.
– Открою тебе секрет, Цзя. Уверен, этот секрет ты никому не выболтаешь – учитывая, что скоро у тебя не будет языка. – Он подался вперёд на троне и произнёс так тихо, что услышали только мы с ней: – На Увенчании... Я намерен сражаться в одиночку.
Губы Цзя задрожали. Я точно различила, в какой миг она поняла: всё, что должно было, как ей казалось, защитить её – имя рода, сила клана, их политический вес – не имело значения. Для этого принца.
В своей игре она полностью просчиталась.
– Мне не нужны союзники, чтобы укротить дракона, – продолжил он вкрадчивым, тягучим, как тёмный сироп, голосом. – Помощь требуется лишь слабым. Но, как ты знаешь, я не слаб. Я очень могущественен. – Он обвёл широким жестом Кипарисовый павильон и – как я поняла – весь дворец за его стенами. – Всё это – просто представление, Цзя. Спектакль.
Она попыталась броситься наутёк.
Кинулась к выходу, но стражники преградили ей путь обнажёнными мечами. Цзя попятилась, споткнулась и рухнула на колени перед одной из наложниц в задних рядах:
– Сувэнь, помоги мне! Мы же подруги!
Она попыталась вцепиться той в подол, но Ван Сувэнь равнодушно отпихнула её ногой.
Отчаянный взгляд Цзя метнулся к Цзинь Верис. Рыдая, она поползла к ней:
– Скажи что-нибудь, Верис! Мы же вместе пытались избавиться от этой деревенской девки, так ведь? Мы союзницы!
Верис даже не взглянула на неё.
– Стража, – произнёс Тэрэн. – Подведите её к моей наречённой.
Они подчинились. Двое стражников Азалий в красном погнали Цзя вперёд обнажёнными клинками, словно собаку, пока она не оказалась на четвереньках передо мной.
– Императрица отомстит за меня! – визжала Цзя, уже почти утратив рассудок от ужаса. – Она этого так не оставит, деревенская шавка! Она изрубит тебя на куски и закопает в грязи, где тебе и место! – Но, видя, что угрозы на меня не действуют, она перешла к мольбам: – Пожалуйста, госпожа Инь. Простите меня. Прошу, я умоляю... – По её щекам катились слёзы. – Прошу, сжальтесь надо мной. Если мужчина лишится языка, он может хотя бы читать и писать. А женщина без языка – всего лишь животное!
Животное. Я вспомнила ту свинью, распластанную на прилавке мясника в Гуйшане, и мне вдруг стало трудно дышать. Рукоять во вспотевшей ладони сделалась скользкой.
Я почти слышала голос Ма: «Не делай этого. Сиди тихо, не ищи беды».
С её хриплым голосом спорил елейный тон Цыи: «Если вы откажетесь быть жестокой, кто-то другой проявит жестокость к вам».
– Пожалуйста, госпожа Инь... пощадите... – всхлипывала Цзя. Она снова и снова билась лбом о дерево помоста у моих ног.
Я вспомнила, как стояла на коленях на холме, где мы похоронили Живокость, и мечтала о дне, когда все дети смогут учиться грамоте – даже бедные, даже девочки.
«Ваша мягкость будет стоить вам жизни».
Я вспомнила широко раскрытые глаза Бао, когда он прижимался ко мне на Новый год. Я вспомнила сестёр Жуй, которые поверили в меня и отдали мне привязь своей козы. Вспомнила тяжёлую, надёжную руку Ба на моём плече – там, на рынке. Как он заслонял меня от криков мясника, как вёл домой.
«Вы всё ещё рассуждаете как деревенская девчонка, а не императрица».
Я подняла нож. Стражники силой раскрыли ей рот, заглушая крики, – и кровь хлынула, тёмная и тёплая.
Глава 24
Вечная весна
Как и его отец с дедом, Тэрэн вовсе не родился порочным и злым. Он появился на свет крошечным, слабым и бездыханным.
Роды едва не погубили и мать, и дитя, но, пока госпожа Осень истекала кровью на постели, лекари не обращали на неё внимания. Вместо этого они толпились вокруг младенца – носителя печати, отчаянно пытаясь заставить его сделать первый вдох, чтобы спасти магию, заключённую в его хрупком теле.
Оправившись, госпожа Осень не желала смотреть на сына. Оставив его на попечении кормилицы, она проводила всё время с подругой, Сунь Аи: гуляла по своим садам, выслушивая все пропущенные ею сплетни.
– Хэсинь, – спросила она меня однажды, – почему от женщин всегда ждут любви к тем, кто причиняет нам боль? Почему мы должны заботиться о тех, кто использует нас, как им вздумается, не задумываясь о том, выживем мы или умрём?
Тэрэн был странным ребёнком: тихим и пугливым. Даже хруст ветки или звон стекла могли довести его до слёз. А когда он всё-таки говорил, то произносил лишь краткие отрывистые фразы: «Хочу есть», «Страшно», «Простите».
У него было три игрушки, которые он всюду таскал с собой, – Тигра, Ню-Ню и Воробушек. Стоило нам попытаться отобрать любую из них, как он убегал в ближайший угол, закрывал лицо руками и прятался там, пока игрушку не возвращали.
Весь двор обожал его старшего брата Маро – яркого, боевого, – а ко второму принцу почти никто не питал приязни.
Наложницы двора Мучжи насмехались над ним вслух. Слуги Дома – за глаза. «Подумать только, чистая магия Небес, – перешёптывались они, когда думали, что их никто не слышит, – растрачена впустую на такого жалкого ребёнка». Мне стыдно признавать, что долгое время я придерживался того же мнения.
Единственным, кто любил его – любил искренне, – был его брат.
– Мой брат самый умный, – с гордостью заявлял Маро всем желающим его слушать. – Он станет лучшим словотворцем, какого видела Тэньша. Вы сами убедитесь!
Они виделись нечасто – со времён императора Вэньнина принцев всегда воспитывали порознь, – но во время праздников, вроде Нового года или Дня поминовения усопших, весь двор собирался вместе. В такие дни Маро и Тэрэн были неразлучны. Словно потерявшийся утёнок, Тэрэн ковылял за старшим братом по залам и садам.
– Думаю, им стоит позволить играть вместе, – сказал я императору в тот год, когда Тэрэну исполнилось четыре. – Как можно чаще.
Это предложение стало плодом долгих напряжённых размышлений. На протяжении всей истории Тэньши братья императорской крови убивали друг друга в борьбе за Венец столь же часто, как государства вели войны. «Нельзя держать двух разъярённых быков в одном загоне», – писал поэт Цзян Лэ. А вдали от столицы говорят иначе: «Нельзя держать двух петухов в одной клетке».
– Хэсинь, ты вечно выдумываешь для меня испытания, – с усмешкой сказал Мучжа. – Твои идеи с каждым годом становятся всё необычнее.
Он сидел, сгорбившись, за обеденным столом и пил суп из птичьих гнёзд. Всякий раз, как он проливал хоть каплю, юная служанка за его спиной торопливо промакивала её тканью.
– Ваше Величество, насколько я видел, Маро единственный способен рассмешить Тэрэна.
– И что с того? – отозвался он. – Смех не сделает принца достойным правителем. Кто смеялся больше, чем Цзиньчжа?
– Ваше Величество, если ваши сыновья будут расти счастливыми, их магия тоже станет сильнее. Разве мы не рассчитываем на их силы? Как мы вернём утраченные земли без них?
Именно этот довод заставил его уступить. Со вздохом он сказал:
– Дворец Вечной Весны сейчас пустует. Там есть персиковый сад, где мальчики смогут бегать, и несколько павильонов, где смогут работать твои евнухи и писцы. Перенеси туда свою канцелярию. Заодно сможешь присматривать за детьми, пока проверяешь мои прошения.
Так я и сделал. Дворец Вечной Весны оказался ещё прекраснее, чем я помнил. В его саду круглый год цвели тысячи огромных персиковых деревьев, а воздух был напоён сладким ароматом новых начинаний и молодой жизни.
Мальчики полюбили этот сад не меньше моего. Получив простор для игр, Маро и Тэрэн возились вместе без устали. Они запускали воздушных змеев, ловили гекконов, гонялись за ласточками, выдумывали игры и изобретательно находили новые способы навлечь на себя неприятности. Мы с подчинёнными наблюдали за ними из окон павильона, пока разбирали прошения или переписывали свитки, и всякий раз улыбались, когда их смех вторгался в однообразие нашей работы.
Вскоре в персиковый сад начали приходить и другие посетители.
Привлечённые детской живостью юных принцев, слуги, писцы, повара, садовники и лекари стали собираться во Дворце Вечной Весны во время перерывов. Даже императорские наложницы приходили посмотреть на их игры.
В ясные солнечные дни императрица Цинь развлекала восторженных слушательниц из числа наложниц рассказами об оперной постановке, которую недавно видела. Спутница Тан занималась вышивкой вместе с Минъюэ, госпожой Чарой и госпожой Небо. Госпожа Осень дремала рядом с благородной супругой Сунь, которая рассеянно перебирала струны цитры. Когда родился Исан, его тоже стали приносить в сад – с ним приходила кормилица и наставники.
Те дни были одними из самых мирных на моей памяти. Дни, когда не было вражды ни во Внутреннем дворе, ни во Внешнем, а будущее династии казалось благополучным.
Я так отчаянно тоскую по тем временам, госпожа Инь.
Однажды утром Тэрэн зашёл ко мне в кабинет. Не говоря ни слова, он положил на стол рядом с тушечницей и открытыми свитками мягкую игрушку – её мятый белый мех был перепачкан грязью и листьями. Тигра. Затем поставил рядом окаменевшую раковину огромной улитки. Ню-Ню. Потом – свисток из вишнёвого дерева, вырезанный в виде птички. Воробушек.
Следом за братом влетел Маро.
– Он хочет, чтобы ты присмотрел за его друзьями, – объяснил он. – Мы идём играть в прятки у пруда с карпами, и он боится их уронить.
Я смотрел, как мальчики шумно и весело выбегают за дверь. Это был первый раз, когда Тэрэн сам, по собственной воле, расстался со своими игрушками, и я почувствовал глубокое и неизгладимое волнение в сердце.
После этого маленький принц стал просить меня присмотреть за игрушками всё чаще. А однажды так и не вернулся за ними.
Тигра, Ню-Ню и Воробушек остались, забытые, у меня на столе.
– Ты не можешь просто так стоять! – возмутился Маро. – Нужно давать сдачи!
Он поднял дубовый меч, который выронил брат, и снова сунул ему в руки.
– Ну, давай! Ещё раз!
Тэрэну приходилось держать клинок обеими руками. Его крошечные пальцы едва обхватывали рукоять.
– Готов? Я снова нападаю. На этот раз подними меч. Бей.
Я сидел под персиковым деревом неподалёку, делая вид, что читаю свиток, и краем глаза наблюдал за их игрой. Маро снова ринулся вперёд – и на этот раз сбил Тэрэна с ног, так что оба покатились по траве.
– Нет, нет, нет! – Маро замотал головой. – Ты играешь неправильно. Чему тебя только наставники учат? Это же просто. Размахнись вот так. – Он вскочил на ноги и показал.
Тэрэн приподнялся, потирая виски.
Госпожа Небо оторвалась от вышивки:
– Полегче с братом. Он куда меньше тебя. Ты можешь сделать ему больно.
– Не волнуйтесь, матушка. – Маро ухмыльнулся, поднял Тэрэна обеими руками и стряхнул с его одежды прилипшие лепестки. – Смотрите, с ним всё в порядке. Он даже не плачет.
Это было правдой, но маленький принц выглядел немного уставшим от того, что Маро всё утро гонял его по саду. Я с облегчением услышал слова его матери:
– По-моему, он пока не умеет сражаться. Может, вам стоит поиграть во что-нибудь другое?
Маро надул губы:
– Ладно. В другую игру.
Он окинул взглядом сад – павильоны, гостей под беседками, пруд, полный сверкающих карпов – и вдруг просиял, заметив самое большое дерево.
– Хэсинь не смотрит, – прошептал он Тэрэну, полагая видимо, что я его не слышу. – Значит, можно залезть на Вековой Персик.
Глаза Тэрэна расширились от восторга, и это так обрадовало Маро, что он рассмеялся и схватил брата за руку.
– Пойдём!
Он увёл брата к самому краю сада, к пагоде с восемью ярусами золотых крыш. Рядом возвышалось самое большое и древнее персиковое дерево в Тэньше – его исполинские ветви, словно паутина, раскидывались далеко вширь и уходили в небо. Согласно древнему преданию, именно благодаря его магии весь сад цвёл круглый год.
Забраться на него не стоило большого труда, а с верхних ветвей легко можно было попасть на крышу пагоды, откуда открывался вид на тысячу ли. Когда-то я и сам забирался туда вместе с Цзиньчжой и другими дворцовыми мальчишками – когда был ещё достаточно юн и безрассуден. Я не стал им запрещать, хотя знал: император хотел бы, чтобы я вмешался.
Вместо этого я притворился, будто ничего не замечаю, когда Маро посадил Тэрэна себе на спину. Младший брат крепко вцепился в него, и Маро полез вверх: на нижнюю ветвь, на вторую, затем на третью, пока мальчики не скрылись из виду где-то там, в безопасности над куполом цветущих ветвей.
Их близость наполняла моё сердце неописуемой радостью. Император Юнкай когда-то убил своих братьев, чтобы захватить трон, как и многие другие принцы в прежние эпохи. Но сейчас, впервые, казалось, что этот круг будет разорван. Возможно, думал я, именно эти два принца Дома Азалий – те самые, кого мы с Мучжой так долго ждали. Те, кто исправит весь беспорядок, в который мы ввергли династию. Чуть менее глупые, чуть менее порочные.
Я и представить не мог, как скоро всё это рухнет.
Всё началось в тот день, когда Тэрэн написал своё первое заклинание – в возрасте, когда большинство мальчиков не умеют даже читать.
Он был – и остаётся – неподражаемо талантливым. Это не преувеличение, госпожа Инь. Все сыновья Дома Азалий наделены даром словотворцев: они рождены от отцов-императоров и матерей, отобранных из миллионов, воспитаны лучшими наставниками страны – их учат всему, от классической литературы и каллиграфии до государственного управления и музыки. Но даже при всём этом, даже среди сияющего наследия рода Гуань Тэрэн был исключителен.
Долгое время мы этого не знали. «Мой брат самый умный», – повторял Маро, но никто ему не верил. Да и как мы могли, если принц почти не говорил и вечно прятался?
– Хэ-синь.
В тот дождливый серый полдень Тэрэн прибрёл туда, где я сидел за работой. Маро приболел и до выздоровления оставался в павильоне своей матери, и я решил, что именно поэтому мальчик пришёл ко мне.
Я оторвался от свитка:
– Ваше Высочество. Что случилось?
Его глаза блестели от слёз.
– Хэ-синь. – Он указал на пруд. – Пойдём, посмотришь.
Я пошёл за ним: он повёл меня к воде. К подошвам наших туфель прилипала грязь и опавшие лепестки. Он остановился на мостике. Под ним на боку плавал карп; на золотой чешуе виднелась кровоточащая рана. Должно быть, на него напал какой-то хищник – ястреб или одна из многочисленных дворцовых кошек.
Юный принц присел на корточки и осторожно ткнул ослабевшую рыбью тушку ивовой веткой. Потом выжидающе посмотрел на меня.
Я сразу понял, что его расстроило.
– Ах, Ваше Высочество... эта рыба вот-вот отойдёт в мир иной. – Я увидел возможность преподать ему важный урок – тот, который рано или поздно должен усвоить каждый ребёнок. – Это естественно. Всё живое должно умереть.
– Нет. – Он уткнулся лицом в колени.
Я опустился рядом с ним на влажные доски мостика и постарался говорить как можно мягче.
– Вам не нужно о ней скорбеть, Ваше Высочество. Эта рыба вернётся к Предкам и воссоединится со всеми, кого любила. А однажды – возможно, в другом месте и в другое время – она родится вновь. Может быть, персиковым деревом, – я указал на сад вокруг нас, – или иным существом, – я указал на семейство уток, рассекающих усыпанную лепестками воду, – или даже маленьким принцем.
Я осторожно приподнял голову Тэрэна и ласково погладил его по подбородку.
Он уставился на меня огромными чёрными глазами. На мгновение мне показалось, что урок усвоен успешно. Но затем он повторил:
– Нет, – резко встал и начал выводить веткой стихотворение на досках мостика.
Я не мог поверить своим глазам.
Поскольку это было заклинание словотворца, я не могу повторить для вас слова, которые он использовал. Но я до сих пор помню само чувство, стоявшее за ними: сострадание, любовь...
В воде быть заключённым – не проклятье.
В этом стихотворении говорилось: хотя для стороннего наблюдателя рыба выглядит пленницей своего пруда, хотя нам с вами может показаться, будто бы она не знает мира за пределами воды, это не так. Рыба всё равно может любоваться отражением весенних облаков. Она может ощущать вкус лепестков, усеивающих поверхность пруда, и представлять, будто плывёт среди деревьев. Она понимает куда больше, чем мы способны осознать.
Его слова были так прекрасны, звучали так живо, что мне почти почудилось: раненая рыба говорит со мной сквозь собственную боль.
Не нужно жалости.
Быть может, жизнь моя твоей короче – но есть в ней и достоинство, и радость.
Я вовсе о величии не грежу. Я вовсе не желаю возродиться в иной эпохе, месте или жизни – лишь только здесь цветами любоваться.
Не нужно жалости: ты видишь – я ликую!
Иероглифы на дереве вспыхнули. Из них взметнулись искры, дугами ушли в воду – и там, где они коснулись её поверхности, расцвели лотосы. Лепестки бережно сомкнулись вокруг золотого карпа, и миг спустя рыба выровнялась, шевельнула плавниками и нырнула вглубь.
Тэрэн как будто был потрясён не меньше моего – он во все глаза смотрел на расходящиеся по воде круги. Мгновение спустя в сад сбежались все остальные, привлечённые светом и суматохой.
– Второй принц написал заклинание, – подтвердил я, и по толпе мгновенно прошёл возбуждённый шёпот.
Даже у Первого Императора дар проявился не столь рано. Даже принц Эрии, двигавший горы, не смог бы написать по наитию нечто столь сложное, как исцеляющее заклинание.
Единственной, кто не разделял всеобщего восторга, была госпожа Небо. Её сын, двумя годами старше, наследник престола, ещё не написал своё первое заклинание. Вероятно, для неё это стало источником глубокого позора – то, что её сына затмил младший брат, хотя принц Маро и сам был ещё совсем ребёнком. Она развернулась и ушла, не проронив ни слова.
Много месяцев после этого Маро не появлялся в персиковом саду. От своих осведомителей я узнал, что госпожа Небо держит сына взаперти в его покоях, чтобы он поскорее сочинил собственное заклинание, и не позволяет ему отвлекаться ни на что, кроме одного приёма пищи в день.
Без брата Тэрэн притих. В те дни, когда он всё же приходил в сад, он сидел в одиночестве и молча наблюдал за стрижами, играющими в ветвях. Однажды он попытался взобраться на Вековой Персик – но после недавней бури нижняя ветка обломилась, и без помощи брата ему было не справиться. Даже когда я подставил ему скамеечку, он всё равно не смог залезть высоко.
Маро потребовалось много месяцев, чтобы написать своё первое Благословение. Он представил его на праздновании дня рождения императора перед множеством знатных гостей. Но, несмотря на успех, в нём словно что-то надломилось – бесповоротно.
Он больше никогда не приходил в персиковый сад.
Глава 25
Порочная природа
Даже спустя долгое время после того, как его брат перестал приходить, Тэрэн продолжал появляться в саду. Каждый день я находил его на одном и том же месте: он сидел в тени арочных ворот Дворца Вечной Весны, обхватив колени, и ждал возвращения брата. Но чем дольше отсутствовал Маро, тем тревожнее становился Тэрэн. Шли дни, он плакал даже больше обычного и говорил всё меньше.
Он начал прятаться от нас. Если его не было у ворот, я и представить не мог, где он. Мы с другими писцами обыскивали все уголки персикового сада и лишь тогда находили его то глубоко в колючих зарослях, то в тёмных проходах.
Однажды днём дверь моего кабинета скрипнула, и Тэрэн осторожно просунул голову внутрь.
– Ваше Высочество?
Он вздрогнул от моего голоса, словно решил, что я на него сержусь, – но я нисколько не сердился, лишь беспокоился.
– Вам что-нибудь нужно? – спросил я.
Он вопросительно посмотрел на мой стол.
– О, – тихо проговорил я. – Ваши друзья.
Ему было уже семь лет – слишком много, чтобы играть со старыми игрушками, – но я всё равно сдул с них пыль и вручил их ему. Он молча прижал Тигру, Ню-Ню и Воробушка к себе и скрылся в глубине персикового сада.
Один из моих подчинённых, Тайфон, поднял голову от свитка, который переписывал, и хмыкнул:
– Принц Азалий, почти взрослый, а ведёт себя как младенец. Даже маленький принц Исан плачет вдвое меньше. Госпоже Осени должно быть стыдно, что она родила Его Величеству такого недостойного сына.
– Тайфон, – резко оборвал я его, сам не до конца понимая, что меня так разозлило. – Тэрэн – принц императорской крови. Если ты ещё раз заговоришь о нём дурно, я доложу императору, и он велит тебя обезглавить.
Вскоре после этого Тэрэн, должно быть, оставил надежду дождаться брата, – поскольку тоже перестал приходить в сад. Так как оба подросших старших принца забросили этот дворец, посетители перестали заглядывать туда, а следом переехали в другое место и мои сослуживцы.
Шли годы. Персиковый сад пустовал. Лепестки опадали – но некому было ими любоваться.
Единственным, кто заглядывал туда, был Исан. В ветреные тихие дни, когда я ходил кормить карпов, я видел порой, как третий сын императора бродит по саду в одиночестве. Ещё долго после того, как его братья перестали навещать это место, он взбирался на Вековой Персик, усаживался на вершине золотой пагоды и следил за тем, как движется мир – в вихре бесконечной весны.
Маро было десять, когда магия его печати пробудилась окончательно. Когда выяснилось, что его знак – иероглиф Лу, Путь, столь необходимый для страны, – весь двор пировал и праздновал три дня. Затем император отослал сына прочь, чтобы применить его силу к делу. Неделями Маро пропадал то в одной отдалённой провинции, то в другой, прокладывая дороги. Он прорезал судоходные русла рек в долинах, каналы, соединяющие города с портами, и извилистые тропы сквозь густые, прежде непроходимые леса. Торговля понемногу оживала, страна пробуждалась от долгого застоя.
Однажды Мучжа поделился со мной своей самой дерзкой задумкой.
– Мой сын восстановит торговлю с Западом, – сказал он. – Мы будем так же богаты, как в те времена, когда владели Цайянским коридором.
Лето в долине за окнами его опочивальни стояло пышное и зелёное, и сквозь решётчатые окна дул свежий ветер.
– Он прорубит тоннель через перевал Павшего Солнца. Мы назовём его Соляным путём.
План вызывал у меня сомнения. Он казался чрезмерно смелым: земли гор Эриэт славились лютыми холодами. Поход занял бы несколько месяцев, а то и больше, изнурительный труд пришлось бы вести на большой высоте, и для принца Маро это могло быть опасно. Но император был прав: это вдохнуло бы в страну новую жизнь. Это дало бы нам собственный путь на Запад – не столь далеко на севере, чтобы его стали оспаривать пустынные государства и Лянь. Путь, принадлежащий только нам.
Я осторожно заметил:
– Принц Тэрэн почти вошёл в возраст.
Император воспринял намёк именно так, как я надеялся:
– Ах да. Тогда следует отправить и моего второго сына – вдруг во время похода в нём пробудится сила, и он сможет помочь брату.
Это была не главная причина, по которой я предложил отправить Тэрэна вместе с Маро. Я всё ещё помнил их смех в персиковом саду, их тёплую привязанность, те дни, когда и второй принц, и, по правде говоря, все во дворце казались счастливыми. Я надеялся, что совместный поход вновь сделает братьев неразлучными, как в детстве.
Но мой замысел не сработал. В горах у второго сына действительно проявилась его собственная печать – Дао, Клинок. Эта сила порадовала императора куда больше, чем Лу его брата, ведь для нашей ослабленной империи, окружённой врагами со всех сторон, она была гораздо полезнее.
Возможно, Маро позавидовал брату. Возможно, Тэрэн, впервые вкусив власти, утратил потребность в близости и дружбе старшего. Я так и не узнал, в чём была причина, но после похода по созданию Соляного пути их дороги разделились навсегда. Маро вернулся в столицу, чтобы восстановить силы, а Тэрэн направился дальше на север – вести войну в Тецзе.
С тех пор они не сказали друг другу ни одного доброго слова.
Вернувшийся из Тецзы Тэрэн больше не был тем кротким ребёнком, что вздрагивал от громких звуков. Он стал бесстрашным, свирепым, непреклонным. В его лице проступила новая, пугающая меня презрительность. Он не прислушивался к доводам рассудка и не признавал ничьей власти.
Он начал причинять боль всему живому.
Сначала – птицам: он с наслаждением сбивал их с неба магией. Затем – мелким наземным зверькам, белкам и лунноцветным кроликам: от их предсмертного писка он заходился хохотом. А потом дело дошло до людей. Тэрэн пытал и казнил по любому поводу, наказывал слуг за малейшие провинности. В военных походах он выигрывал для отца битвы – но побеждал, истребляя целые армии и осыпая градом клинков улицы, полные мирных жителей.
Тем летом, когда ему исполнилось шестнадцать – всего за несколько дней до того, как он завершил Арицинский Щит и сделал себя неуязвимым, – он отравил всех карпов в персиковом саду.
Утро выдалось сырым, буки и ивы дрожали от тяжести недавнего дождя.
– Хэсинь! – Тайфон, багровый от ярости, ворвался в мой кабинет. – Весь дворец провонял дохлой рыбой!
Добравшись до пруда, я увидел на поверхности воды сотни рыбьих тушек, изогнувшихся под неестественными углами. По сей день мне неизвестно, как Тэрэн раздобыл яд, способный убить столько рыбы разом.
Меня трясло крупной дрожью. Я пытался убедить себя, что это всего лишь рыба – пусть даже та самая, которую я кормил все эти месяцы. В Доме было множество прудов, заменить этих карпов не составило бы труда. Но не существует такого понятия, как «всего лишь рыба». Этому меня научил сам Тэрэн.
Куда делся тот мальчик на мосту – тот, кто не позволил умереть всего лишь одному карпу? Тот, кто написал своё первое заклинание, чтобы спасти маленькую, ликующую жизнь?
«Хэ-синь. Пойдём, посмотришь».
Воспоминание обожгло мне сердце болью.
Тайфон подошёл и встал рядом.
– Вот этого ребёнка ты так рьяно защищал, – выплюнул он. – «Не смей говорить о нём дурно», – сказал ты мне когда-то. Ну что же, теперь ты наконец видишь, какое он чудовище на самом деле.
Мы говорили с глазу на глаз, но Тэрэн каким-то образом узнал о нашей беседе. На следующий день я нашёл перед входом в свой кабинет тело Тайфона: его разрубили на двадцать кусков, которые аккуратно разложили так, чтобы на них падал солнечный свет. Страшный вой вырвался из моей груди. Я рухнул на колени, прижал к себе отсечённую голову сослуживца и рыдал, пока не стемнело.
В ту ночь я обратился к императору с мольбой остановить это безумие.
– Все в ужасе, Ваше Величество. – Я изо всех сил старался говорить ровно, чтобы голос не дрожал.
Мучжа лишь отмахнулся:
– Тем лучше. У нас много врагов. Для Дома Азалий вновь настало время внушать страх.
– Ваше Величество, он убил...
– Кого, несколько рыбёшек? Пару слуг? Горстку людей, сражаясь за меня на войне? Первый Император убил куда больше в стремлении объединить страну, и мы все почитаем его имя.
Я онемел от потрясения. Я всегда знал, насколько беспощадно приземлённым был Мучжа, но никогда не считал его бессердечным.
Уйдя от него со сжатыми кулаками, я направился в Западный дворец.
– Сделайте же хоть что-нибудь! – умолял я Маро. – Ваш брат убил моего сослуживца, с которым мы проработали вместе двадцать лет. Может, вашему отцу и всё равно, но я знаю, что вы – тот принц, который встанет на защиту невиновных.
Маро стоял передо мной, прямой и величественный, полы его бело-золотого одеяния стелились по половицам, точно продолжение лунного света, льющегося из окна.
– Он мне больше не брат, – сказал он. – Не называй его так.
От прежнего восторженного мальчика не осталось и следа. В каждом жесте этого юноши виделся будущий император, не менее рассудительный, чем благородный.
– Кем бы он ни был, его нужно остановить!
– Каким образом? Ты знаешь, какова его сила. В бою мне его больше не одолеть. – Голос Маро звучал ровно, но губы слегка дрогнули, выдавая его бессилие. – Если бы я мог что-то сделать, неужели ты думаешь, я бы не попробовал?
Я указал на кровь Тайфона, всё ещё пятнающую моё одеяние:
– Значит, вы так и будете бездействовать, стоя в стороне? Пока он продолжает убивать?
– Не стоять в стороне. Ждать. – Маро повернулся к залитому луной озеру за окном. – Помни: однажды я стану императором. Когда Венец и императорские войска перейдут в мои руки, у меня будет достаточно сил, чтобы выступить против него. До тех пор я выжидаю.
– И вы готовы поставить на это всё? – сорвался я. – Вы так уверены, что император сохранит за вами право на престол?
Его лицо стало серьёзным.
– Годы подряд я делал всё, чего требовал от меня отец. Я проложил множество каналов. Я изменил течение реки Арицины. Я построил Соляной путь. Он знает, сколько я выстрадал ради страны.
Маро, возможно, готов был ждать, но я – нет. Император был болен, это правда, но даже так могли пройти годы, десятилетия, прежде чем он умрёт и передаст Венец по наследству. Кто знает, сколько ещё верных слуг погибнет к тому времени от клинков второго принца? Сколько городов будет разорено?
Я отправился к последнему человеку, к которому мог пойти.
В глубине каскадных садов Кленового павильона госпожа Осень пила чай с Сунь Аи и Минъюэ. Алые кленовые листья её плаща затрепетали на ветру, когда она поднялась мне навстречу:
– Хэсинь. Давно я не видела тебя во Внутреннем дворе.
Я упал на колени и, рыдая, рассказал ей всё.
– Вы – последний человек, которого он ещё любит. – Он по-прежнему брал её с собой в походы, по-прежнему навещал в её павильоне. – Он прислушивается к вам. Помогите вернуть его на верный путь.
Госпожа Осень поставила чашку и пристально посмотрела на меня.
– Вот что я хотела бы знать, Хэсинь, – а что ты считаешь верным путём?
Вопрос застал меня врасплох.
– Неважно, – бросила она, не дождавшись моего ответа. – Я поговорю с ним.
Она так и сделала. И за это он убил её. Перерезал ей горло и оставил истекать кровью среди цветов.
Император Юнкай, узнав о случившемся, лишь раздражённо хмыкнул:
– Раз мать мертва, нам нужен кто-то надёжный, чтобы присмотреть за сыном. Хэсинь, я назначаю тебя его опекуном и советником.
Вот теперь вы понимаете, госпожа Инь, такова порочная природа власти. Она сметает всё на своём пути, пожирает всё вокруг и не щадит никого. Даже самые добрые души не остаются прежними, стоит им лишь однажды вкусить её.
Глава 26
Женщина без языка
Упоение от наказания Цзя быстро выветрилось, оставив после себя лишь холодную пустоту.
Сидя в саду, наблюдая за танцем светлячков в осенних сумерках, я снова и снова думала о том отсечённом языке. Я вспоминала, как держала его в руках – какой он был влажный и скользкий, в тёплой крови. Мне всё слышалось булькающее урчание «уррх, уррх», которое издавала Цзя, когда её волокли прочь из зала, – единственный звук, который она способна будет издать до конца своих дней.
«Женщина без языка – всего лишь животное».
С этой мыслью я поднялась на цыпочки, осторожно отцепила от карниза один из бумажных фонарей – на боку его был начертан иероглиф 福 – Фу, «Благословение», – и пошла с ним сквозь кипарисы к комнатам слуг.
Многие ещё не спали.
– Добрый вечер, – поздоровалась Бин Му, подняв голову от посуды, которую мыла вместе с Эли.
Счетовод Дуань тоже бодрствовал – он играл в го с Ароном.
– Не могу поверить, он опять меня обыграл, – пожаловался он мне, когда я проходила мимо. – Проиграть человеку, который боится кошек, – вы только представьте!
Я улыбалась, отвечая на приветствия, хотя на самом деле шла не к ним.
Старая служанка Ху сидела на улице на своей привычной табуретке и штопала шарф Пеночки. Она не подняла на меня глаз – как всегда, с самой первой нашей встречи.
Я поставила фонарь и опустилась на колени напротив неё – в позе, выражающей почтение к старшему.
– Ху, – сказала я, – вы хотели бы научиться читать? Обычно Ли Цыи даёт мне уроки на рассвете, в моих покоях. А иногда и по вечерам, если принц не вызывает меня к себе. Об этих занятиях знает только Пеночка, так что для вас это будет безопасно.
Я осторожно коснулась её руки и задержала её в ладонях.
– Пожалуйста, Ху. Присоединяйтесь к нам.
Она не ответила мне, даже когда я попросила её трижды.
Но два дня спустя, ранним утром, когда свет ещё был мягким, золотисто-серым, дверь в мою спальню приоткрылась. Ху зашла внутрь с преувеличенной осторожностью, опустив голову и ссутулив плечи.
Цыи оторвался от свитка, который мы читали.
– Я не предполагал, что вы говорили всерьёз, госпожа Инь, – сказал он, краснея до цвета ягод боярышника. – Я думал, вы шутили насчёт того, чтобы привести служанку.
Я рассмеялась:
– Не стойте так далеко, Ху. Подойдите.
Я взяла несколько пустых свитков, подготовленных Цыи для меня, и написала для неё несколько простейших иероглифов, обучая её точно так же, как меня обучал мой евнух.
– Чтение кажется страшнее, чем оно есть на самом деле. Да, Предки даровали нам больше двадцати тысяч знаков, но порядок черт в них не случаен. – Я наклонилась ближе. – Некоторые даже по виду похожи на то, что обозначают. Смотрите.
Я написала для неё иероглиф Няо, птица, и показала, как в этих чертах можно различить весеннего стрижа, вьющегося под карнизом.
Вскоре учиться стала и Пеночка. Она сама об этом попросила.
– Госпожа Инь, – выпалила она однажды утром, перестилая простыни. – Я всё время чувствую запах туши от вашей постели... и я подумала... ну, Пима раньше читал мне вслух. Но теперь он в столице. – Она частила, словно чувствовала, что слова эти слишком опасны, чтобы произносить их размеренно, по одному. – Я скучаю по тем историям и стихам, госпожа Инь. И... и мне бы хотелось уметь писать ему письма. И читать ответы.
Увидев в тот вечер Пеночку, Цыи возмущённо округлил глаза:
– Это не входило в наш уговор!
Его глаза полезли на лоб ещё сильнее, когда через несколько дней Пеночка привела с собой двух других служанок – Фэн и Эли; последняя прижимала к груди котёнка с шерстью из дубовых листьев. А когда к ним присоединилась Тила, неугомонная девочка-флейтистка, евнух выглядел так, будто вот-вот лопнет от негодования.
– Не волнуйся, – успокоила я его с улыбкой. – Скоро я стану императрицей. Всю тяжёлую работу я возьму на себя, от тебя требуется только тушь и свитки.
Он что-то недовольно забормотал себе под нос, но я уже разворачивала чистый лист и начинала писать иероглифы для новеньких.
Вскоре об этом соглашении узнало достаточно слуг, чтобы нам больше не нужно было прятаться в моей спальне. Стал приходить сказочник Мо, а за ним и старый садовник Арон: даже будучи мужчинами, они никогда не имели возможности учиться грамоте. Мы превратили гостиную Кипарисового павильона в учебную залу, и по ночам её заполняли голоса, читающие вслух:
– Няо. Му. Шань. Юй.
Мы все понимали: если проговорится хотя бы один, накажут всех – даже тех слуг, кто не ходил на уроки. Поэтому мы верили друг другу и хранили тайну.
С приближением Праздника середины осени в садах начали появляться целые стайки лунноцветных кроликов – они тихо попискивали, резвясь среди кипарисов. Мы видели их из окна: их шёрстка мягко светилась в темноте.
При дворе установилось затишье. Наложницы перестали пытаться унизить меня. Больше не было ни пролитого чая, ни порванных струн на эрху, ни крыс, нарисованных на веерах. Возможно, остальные наконец поняли, что с таким принцем, как Тэрэн, не удастся играть в игры, ради которых они сюда явились. А может, они начали бояться меня, как и предсказывал Цыи.
Я поймала себя на мысли, что это мне даже нравится.
По ночам Тэрэн всё так же причинял мне боль. На самом деле, он стал ещё более жестоким, чем прежде. Но каким-то образом эта боль казалась не такой сильной, потому что я сама перестала быть одинокой и беспомощной. Теперь я знала: однажды страданиям придёт конец, подобно тому как солнце прогоняет ночной холод. Мне нужно было лишь дописать свою поэму.
О её существовании знала только Пеночка.
– У меня готовы три страницы, – поделилась я с ней однажды вечером, когда все остальные ученики и Цыи уже ушли. Я приподняла половицу в гостиной и развернула спрятанный там свиток. – Помнишь истории Хэсиня, которые я тебе пересказывала? На их основе я и начала писать своё заклинание. Но теперь застряла. Не знаю, куда двигаться дальше.
– Дайте-ка взглянуть. – Пеночка подняла лист к лунному свету у окна над мандариновым деревцем. Она спросила у меня значение нескольких иероглифов – пока она читала не так бегло, как я, – а затем тихонько рассмеялась. – Это злые стихи, госпожа Инь. Когда вы пересказывали мне истории Хэсиня, я не припомню, чтобы в них было столько гнева.
Поэзия – это истина и чувство. Записывая эти строки, я не слишком задумывалась над словами – лишь следовала порывам своего сердца, как описывал это Тэрэн. Я писала о полной луне в Обители, о разбитой мандолине, об утках-мандаринках на водной глади. О столпе света в бурю – и об испуганном голосе императора Юнкая во тьме.
Горе, беспомощность, страх – всё это было в рассказах Хэсиня.
Но гнев был моим.
– Когда Хэсинь рассказывал мне о своей службе императору Юнхуаню, – начала я, – он упомянул одну вещь, которую я не могу забыть. О том, что тот «занял у будущего». Я не до конца поняла, что это значило, но это прозвучало так... себялюбиво. Себялюбиво и недальновидно. Меня не покидает ощущение, что во всём, что случилось дальше, виноват Цзиньчжа. – Что все мои старшие братья умерли, что мы похоронили Живокость, что Бао не может пойти в школу. – Это привело меня в ярость, и мне захотелось выплеснуть её в стихах.
Я перевела взгляд на продолжение поэмы и как будто вновь услышала раскаты грома среди нескончаемой бури, ощутила ледяной дождь за окнами императорской опочивальни.
– И ещё меня разозлило, что сказал Мучжа, когда думал, будто умирает. Когда его страну раздирал голод, когда люди умирали от истощения под стенами дворца, он ни разу не подумал о том, чтобы помочь им. Ни единого раза. Всё, что его заботило, – это как сберечь земли и сохранить своё наследие. – Я выдохнула, внезапно усомнившись в своей правоте. – Как ты думаешь, может, мне не стоило вкладывать в стихи столько гнева? В конце концов, это мои чувства, а не Тэрэна.
Пеночка яростно замотала головой:
– Нет. Я думаю, это хорошо. Когда Пима читал мне стихи, он всегда немного рассказывал о тех, кто сочинил их. Он говорил: каждый, кто рассказывает историю, оставляет в ней частичку себя. Именно это даёт ей силу. Есть чувство, которое исходит от самой истории, и чувства её рассказчика – и на читателя они воздействуют вместе.
Она опустилась рядом на колени и взяла меня за руку.
– Но это также означает, госпожа Инь, что порой даже рассказчик не знает всей правды. Ему ведомо лишь то, как он сам видит мир. Возможно, вы не можете закончить свою поэму потому, что Хэсинь знает не всё.
– Разве?
Он служил трём поколениям принцев. Он знал об этой стране больше, чем любой из нас.
– Вы правда верите в его предположение? – осторожно уточнила Пеночка. – Что нашего принца так развратила власть?
– Я не знаю. Возможно, это происходит со всеми. – Магия Небесной печати, шёпот книжных истин, дар словотворца, близость Венца – как можно обрести всё это и остаться прежним?
– Или... – неуверенно продолжила Пеночка, – в этой истории есть что-то ещё. Быть может, опыт Хэсиня с первым принцем, которому он служил, наложил отпечаток на то, как он воспринимает нынешнего. Возможно, вам стоит поговорить с кем-нибудь другим.
С принцем Маро.
Я сразу поняла, кого она имеет в виду. По словам Хэсиня, брат Тэрэна был единственным человеком, который много времени провёл с ним рядом, единственным, кто знал его по-настоящему близко. Если кто и мог помочь мне завершить поэму, так это первый сын императора.
Но... но это было невозможно. Маро принадлежал к Внешнему двору – месту, куда таким, как я, путь заказан. К тому же он был врагом Тэрэна. Даже будь у меня способ передать весточку в Западный дворец, я не смогла бы сделать этого, не вызвав подозрений. Как накажет меня Дом, если узнает? Как поступит императрица? Что сделает Тэрэн?
Когда я снова посмотрела в окно, все кролики исчезли. То ли они спрятались на ночь, то ли появился хищник – но теперь во дворе царила густая тьма.
Глава 27
Щедрые дары
К Празднику середины осени у меня зародилась идея. Рискованная – и, откровенно говоря, безрассудная. В случае провала меня неизбежно ожидала казнь.
Но у меня было мало времени. Император умирал, прикованный к постели. Венец вот-вот должен был перейти в руки тирана, а Тэрэн продолжал причинять людям боль. Оставался только один путь – поэма духа сердца. Если я не стану рисковать даже ради неё, то как ещё я смогу изменить свою судьбу?
Главный вход во дворец состоял из пяти ворот, каждые – в три яруса высотой; у них мы и собрались в ожидании начала торжества. Проход посередине предназначался для императора, два по бокам – для принцев и почётных гостей. Ворота с одного края были отведены для дворцовой челяди и гостей менее знатных, а с другого – для женщин.
Именно у этих последних ворот толпились женщины Дома со своими слугами, готовясь к выезду в столицу. В воздухе витали смех и возбуждённый гомон: даже городские девушки, должно быть, с нетерпением ждали возможности покинуть дворец после столь долгого заточения.
– Госпожа Инь! – позвала Пеночка. – Всё готово!
Она вместе с Фэн, Мо и Дуанем прикатили из Кипарисового павильона повозку, украшенную осенними цветами.
Повозки всех остальных были убраны в соответствии с цветами и гербами их кланов. Повозка Сылянь утопала в лотосах клана Сун, повозка Верис была увешана золотыми сливами клана Цзинь. Сёстры Ци, Нэре и Рай, украсили свою повозку крапивой и шалфеем, добавив герб прибрежного клана – двух рыб.
У меня не было своего клана, а значит, и герба тоже. Ранее Цыи предлагал мне использовать красную азалию рода Гуань – «Вы обручены с одним из их сыновей, так что это вполне уместно», – но я отказалась. Это означало бы признать себя одной из них.
А я не была одной из них.
– Мои досточтимые милые дамы, – позвала императрица, мягко, но властно пресекая разговоры, – пришло время для одной из древнейших традиций дворца: Парада середины осени. Пока мужчины ведут войны и вершат государственные дела, нам также надлежит исполнять свой долг. – Она сделала широкий жест рукавом, указав на долину за воротами. – Мой супруг, император Юнкай, дозволил нам покинуть дворец. Сегодня мы войдём в столицу и преподнесём наши дары жителям Тэньши.
Должно быть, этот указ был заготовлен давным-давно. С тех пор как я появилась во дворце, император был слишком болен, чтобы подняться с постели.
Императрица огласила порядок шествия. Немногие оставшиеся наложницы из Внутреннего двора Его Величества – она сама, госпожа Чара и госпожа Тан – возглавят колонну. Сылянь из Западного дворца замкнёт её, а оставшиеся двадцать восемь наложниц Тэрэна останутся в середине.
– За исключением госпожи Инь, – вдруг добавила она сладким голосом. Её взгляд упал на меня впервые с тех пор, как я отрезала язык её племяннице. – Поскольку она Наречённая императрица, я приглашаю её ехать рядом со мной.
Стражи Азалий вели под уздцы наших лошадей с гривами из дубовых ветвей и хвостами из золотистой лиственницы. Мы спускались по дороге к столице, стук копыт тонул в слое опавшей осенней листвы. Я ехала рядом с императрицей в молчании, позади тянулась вереница слуг и повозок. Несомненно, императрица собиралась что-то сказать мне, раз пожелала видеть подле себя, но я не собиралась начинать этот разговор первой.
Силан, раскинувшийся перед нами на подёрнутом облаками горном хребте, был крупнейшим городом страны. Благословенный император, построивший дворец, основал одновременно с ним и город. Годами он поощрял подданных переезжать туда – щедрыми выплатами, должностями, бережно взращиваемыми мифами, – надеясь, что Силан станет столь же многолюдным, как и старая столица.
Так и случилось, причём быстро. Реки приносили в город магию Дома, а влажные ветры с близлежащих вершин даровали плодородные дожди. Шепотки о возможностях, открывающихся в новой столице, разнеслись по всей стране. В Силане процветало искусство: музыка и поэзия. За столетия город так разросся, что сдержать его размах не могла даже гора. Море серых крыш потекло вниз, в долину, подобно дождевой воде.
Теперь здесь проживали тысячи тысяч человек. Народу было столько, что, когда парадное шествие приблизилось к сердцу города, императорской страже пришлось силой сдерживать толпу.
– Сюда, госпожи Азалии! – смеялась девочка на плечах у отца, размахивая пучком крокусов.
– Нет, нет, сюда! – кричала стайка мальчишек с другой стороны, поднимая фонарики в форме знаков зодиака – обезьян, петухов, драконов, – чтобы привлечь наше внимание.
Фонарики. Их здесь было больше, чем я могла сосчитать. Разноцветные, украшенные кисточками, они висели под карнизами крыш и на перилах мостов, на ветвях красных клёнов и вязов. Запах уличной еды смешивался с дыханием многотысячной толпы: шипящие блинчики с зелёным луком, пряные корни лотоса с требухой, горные пельмени в бульоне Наньбо.
Теперь я понимала, почему этот город воспевали поэты. «Силан, моё сердце», – писал Лао Шань, Цилиэт называл его перекрёстком на вершине империи. Цао времён династии Лян с пылким восторгом именовал его «детской мечтой и последним приютом великих мужей».
Парад продолжался. Придворные дамы ехали верхом на лошадях, а слуги раздавали дары. Сливовое вино от клана Цзинь, пёстрые лунные пряники от Ци, инжирные сладости от Цао – меняющие вкус по мере того, как тают во рту. Цзян предлагали «счастливые булочки», украшенные личинами зодиакальных зверей, а клан Сунь – свечи процветания. Словотворцы клана зачаровали их не прогорать, на каждой паре алых свечей было начертано двустишие-благословение. «Долгих лет императору Юнкаю», – гласила одна; «Да не увянет нежная азалия», – вторила ей другая.
– Они вам нравятся, дорогая? – заговорила императрица, впервые обращаясь ко мне. Мы ехали достаточно близко, чтобы никто другой не мог услышать наш разговор. – Стоит ли приберечь пару свечей и для вас – чтобы осветить мрачный Кипарисовый павильон?
– Это очень щедрые дары, Ваше Величество, – ответила я.
Поющие жёлтые иволги – крошечные копии большой птицы с герба клана Сунь – разносили свечи по жадно протянутым рукам. Я задумалась: когда получатели будут смотреть на огонь несгораемой свечи, что они вспомнят – красные азалии или этих жёлтых птиц?..
– Не столь щедрые, как ваши, – заметила императрица, оглянувшись на мою повозку, где Пеночка и Дуань раздавали тяжёлые мешки из грубого рядна. – Там рис и соевые бобы, верно? Вроде бы там даже попадается горстка-другая сушёных плодов – словно корм для голубей.
Я никогда прежде не слышала, чтобы такой сладкий голос источал столько презрения.
Я и сама знала, что мои дары выглядят скромно. Но выбора не оставалось. У меня не было клана, который поддержал бы меня, не было семьи, способной помочь, а принц Тэрэн скорее выколол бы мне глаза, чем снабдил чем-то достойным для раздачи.
Нам со слугами пришлось выкручиваться самим. Все месяцы, предшествующие празднику, мы ели меньше обычного. Всё, что удавалось наскрести в кладовых, мы приберегали для парада. Дуань, ведавший учётными книгами, рискнул завысить некоторые цифры расходов, Пеночка использовала свои связи с другими служанками – и со своей бывшей старшей Байжу, – чтобы забирать остатки снеди из их павильонов.
– Эта смиренная служанка не заслуживает таких похвал, – ответила я, изо всех сил стараясь сохранить любезный тон.
– Мне, однако, любопытно. – Императрица наклонилась ближе. – Я-то полагала, что, раз принц так нежно любит вас, он предложит вам нечто более... значительное. Возможно, даже заклинания. Его дар словотворца известен всей столице. Я бы на вашем месте предположила, что простых людей крайне разочарует получить вместо Благословений столь обыденный дар, как рис.
Рис. Я вспомнила Ба и других своих дядьёв в Луани: как они гнут спины под палящим солнцем, тяжким трудом добывая урожай, и их лбы под соломенными конусами шляп блестят от пота. От ярости кровь так прилила к щекам, что стало трудно мыслить ясно.
– Он предлагал, Ваше Величество. Но я отговорила его. Я подумала, что в разгар голода простые люди оценят еду выше, чем магию Дао.
Если она и почувствовала мой нарастающий гнев, то не подала виду.
– Какая необыкновенная чуткость, моя дорогая. В столице голода нет – она совсем близко к Дому и всей его магии, – но, полагаю, нельзя винить деревенский ум за незнание таких тонкостей. – Она бегло взглянула на мою повозку. – Жаль только, что люди не узнают, кого благодарить за такую заботу. Ведь у вас нет герба.
– Я делаю это не ради благодарности, Ваше Величество.
– Вот как? Тогда ради чего?
Мы свернули на ещё более широкую улицу. Толпа взорвалась смехом и криками: люди боролись за вино и толкались, пробиваясь к ящикам с лунными пряниками. Желающих получить рис из Кипарисового павильона было не так много, но я заметила, как Пеночка подошла к маленькому мальчику, сидящему под ивой, – грязному, с впалыми щеками. Когда она вложила в его худые ручонки небольшой мешок, ребёнок прижал его к себе, словно драгоценный нефрит.
«В столице нет голода», – сказала императрица. Но разве это могло быть правдой? Люди страдали повсюду. Просто здесь их было легче не замечать.
– Ради чего? – настойчиво повторила она, не дождавшись ответа. – Зачем так отчаянно цепляться за место будущей императрицы? Зачем позволять вспахивать себя ночь за ночью, словно сырую землю, ради ничтожного шанса понести императорского сына?
Я больше не могла сдерживать ярость.
– Возможно, причины известны вам лучше, чем кому-либо другому, Ваше Величество, – резко бросила я. – В конце концов, вы и сами императрица.
Её улыбка стала лишь ярче и злее.
– Вы правы, – спокойно ответила она. – Причины мне известны.
Она кивнула назад – на наложницу второго ранга Ван Сувэнь, которая махала толпе. Слуги за ней раздавали шахматные наборы из глазурованной слоновой кости.
– Клан Ван в нынешние времена – жалкое зрелище. Тень былого величия времён династии Лян, когда пятнадцать их сыновей восседали на троне, в богатстве и сытости. Если бы Сувэнь стала императрицей, это восстановило бы хоть малую толику утраченной чести её рода. Не сомневаюсь, именно поэтому отец и отправил её на отбор.
Она указала на Верис, чьи слуги разносили кувшины со сливовым вином.
– Положение Цзиней не менее печально. Они богаты, да, – но у них нет ничего, кроме богатства. Они имеют значительное влияние в округах за пределами центральных земель, но во дворце им никогда не сопутствовал успех. Они алчут почёта, как голодные волки. Если бы девушка из клана Цзинь стала матерью сына с Небесной печатью, представьте, как взлетели бы цены на их вино.
Затем она указала ногтем на госпожу Чару – её повозка утопала в азалиях, а слуги раздавали горшки с солью и пряностями.
– У Чары нет клана, но она из правящего рода страны Хай, окружённой врагами. Говорят, один из её братьев недавно пал в бою. Такое горе. – В её голосе не было и намёка на огорчение. – Если бы Чара подарила Дому принца с магией, у неё появился бы рычаг давления, чтобы просить Тэньшу о военной помощи. Но она не родила императору сына – а значит, такого рычага у неё нет.
Она вновь повернулась ко мне, теперь её улыбка была подобна отточенному лезвию меча.
– Теперь вы понимаете, моя дорогая. Власть может принести пользу лишь немногим из нас. На таких, как вы, она попросту растрачивается впустую. Похоже, вы отрезали язык юной девушке – той, у которой была впереди целая жизнь – безо всякой причины.
Но у меня были причины, подумала я, чувствуя подступающую панику.
Императрица не знала, что, если я попытаюсь сбежать или разорвать помолвку, Тэрэн убьёт меня. И мне нужно наказывать своих врагов, чтобы держать их в страхе. Так говорил мне Цыи.
Я всего лишь пыталась выжить.
И всё же, твердя это про себя, я не могла перестать слышать у себя в голове безъязыкое бормотание Цзя, не могла забыть тёмную кровь на своих руках.
– А быть может, – сладко продолжила императрица, – вы сделали это просто потому, что хотели. Потому что это было приятно. Такая тёплая кровь, такой мягкий язык... Должно быть, вы получили немалое удовольствие.
Мы снова свернули за угол. Небо уже потемнело, в нём огромным диском висела полная луна. В толпе двое мужчин дрались из-за фарфорового чайного набора, из тех, что раздавала Лиру Сыра, в драке они оттолкнули в сторону девушку с головой свиньи.
Не только у неё – у всех них на плечах были свиные головы, с ужасом поняла я. Розовые, безмолвные, голые – с мухами, снующими по бледной плоти.
Я моргнула, и они снова стали людьми, озарёнными лунным светом. Согбенные старухи, смеющиеся дети, мужья, нежно обнимающие жён.
Меня затошнило.
Императрица Сунь наклонилась ближе, её конь вплотную поравнялся с моим. Когда она заговорила, я почувствовала тепло её дыхания у себя на шее.
– Похоже, дорогая, убить вас сложнее, чем я думала. Но я не сомневаюсь – так или иначе вы всё равно умрёте. Девушки вроде вас долго во дворце не живут.
Глава 28
Тысяча лотосов
Парад завершился, когда закончились дары. Остаток вечера наложницы бродили по рынкам у неспешной реки – смеялись, пробовали уличную еду, любовались луной. Она была круглой, жёлтой и такой яркой, что её свет полностью затмевал звёзды.
– Госпожа Инь, вам нехорошо? – Пеночка подошла ко мне с блюдом лунных пряников и предложила мне один, но я отказалась.
– Это была она. – Я смотрела, как медленно плывут по воде кленовые листья. – Императрица. Это она велела Сунь Цзя распустить слухи. – «Похоже, дорогая, убить вас сложнее, чем я думала». – В этом есть смысл. Цзя вовсе не желала навредить Тэрэну. Она хотела лишь моей смерти, чтобы самой занять место Наречённой императрицы. А вот Сунь Аи... у неё достаточно причин желать и падения принца.
Пеночка села рядом со мной на дощатый настил. Над нами, на гирляндах разноцветных фонарей, резвились птицы бюль-бюль с белыми хохолками.
– Возможно, она освобождает дорогу к трону для собственного сына. С низложением второго сына между Жуйи и Венцом станет на одного принца меньше.
– Возможно. А может, это была месть за подругу – за госпожу Осень. – Это было лишь предположение, но в рассказах Хэсиня они были близки: гуляли вместе, пили чай в Кленовом павильоне, сидели рядом в персиковом саду в погожие дни. – Возможно, даже спустя столько лет она так и не простила Тэрэну её убийство.
Причин могло быть и больше. Может, она хотела ослабить клан Гуань, чтобы Сунь могли снова заполучить трон. Может, она пыталась устранить Тэрэна по той же простой причине, что и я, – потому что он был жесток, порочен и недостоин править.
Причина могла быть любой, но суть оставалась прежней: она и раньше готова была убить меня без колебаний, а теперь у неё появилось ещё больше поводов желать моей смерти. Я знала, что она не станет убивать меня открыто – пока остаётся риск возмездия со стороны Тэрэна. И всё же не могла избавиться от воспоминания о том, как покалывало кожу на шее от её угрожающего шёпота.
– Получилось увидеть его? – спросила я Пеночку, чтобы отвлечься от мыслей об императрице.
Она просияла и порывисто кивнула:
– Пима был с дедушкой и сестрой – там, где мы и договаривались. Я отдала его семье два мешка риса.
– Он в порядке?
– Думаю, да. – Она замялась. – Но... я не стану ничего от вас скрывать, госпожа Инь. По правде говоря, он несчастен. Соседи считают, что он опозорен, и не подпускают к нему своих сыновей.
Я почувствовала тяжесть в груди:
– Вот как...
– Они говорят, что мужчина обязан обеспечивать семью – неважно, что Пима лишь полумужчина. Говорят, что было бы почётнее погибнуть во дворце и позволить семье получить погребальные деньги за службу, чем бежать, как трус.
Я не знала, что ответить. Мне было больно думать о Пиме как о «половине» чего бы то ни было.
Пеночка, похоже, тоже не находила слов: она доела свой пряник в молчании. Вокруг нас продолжался праздник: Фэн и Мо оживлённо беседовали со стражниками, а Верис, Сувэнь и ещё несколько наложниц увлечённо слушали печальную песню уличного артиста.
Чуть позже мне представился случай поговорить с Сылянь. До этого она рассматривала товары на прибрежном рынке вместе со своими служанками и госпожой Тан, трогая ткани, агатовые шпильки и карманные бронзовые зеркальца, но затем отделилась от своих спутников и пошла куда-то одна.
Я последовала за ней. Она двигалась вверх по течению, к менее людной части города. Здесь было темнее, уличные фонари встречались реже. Единственным источником света была луна, она светила так ярко, что сперва я приняла её сияние на земле за иней.
Сылянь опустилась на колени у реки. Из рукава она достала лист лотоса величиной с ладонь и осторожно опустила его на воду.
– Госпожа Сун, – позвала я.
Она не подняла взгляда.
– Праздник середины осени – день воспоминаний о доме, госпожа Инь. Древние поэты говорили: когда мы смотрим на ту же луну, что и наши любимые, Небеса связывают наши сердца. Как бы далеко мы ни были друг от друга.
В её голосе – мягком, как шёлк – было на удивление мало ненависти. Подобно тому как Тэрэн отнял у Маро титул наследника, я забрала у Сылянь место будущей императрицы. Поразительно, что она не столкнула меня в реку.
– Луань ведь недалеко отсюда, верно? – продолжила она. – Хотя, полагаю, когда не можешь покинуть дворец, любое расстояние кажется огромным.
Плывущие цветы дробили отражение луны. В ряби на воде мне почудились мои родные, сидящие в тесном кругу за скудным обеденным столом, смеющийся Бао с сушёной сливой в руке. Я отчаянно скучала по ним.
«Скоро мы увидимся, – подумала я. – Когда всё это закончится». Когда я только начала учиться читать, я хотела написать Благословение, чтобы послать его домой. Теперь же я училась, чтобы убить того, кто заслуживает смерти. Но в итоге всё сводилось к одному и тому же. Выкуп за невесту оплатит учёбу Бао, а я выйду замуж за какого-нибудь городского парня. И больше никто в Луани не будет голодать.
– Откуда вы родом? – спросила я у Сылянь, ища повода продолжить беседу.
Она вежливо, но отстранённо улыбнулась:
– Из Юра, на северо-востоке.
– Это в двух, а то и в трёх месяцах пути отсюда. – Я знала, что из столицы туда ведёт река; эта ли? – Вы, должно быть, очень тоскуете по родным краям.
– Роскошь дворца помогает отвлечься, – ответила она.
Вспышка света заставила меня снова посмотреть на воду. Лотос Сылянь был магическим. Я не осознавала этого, пока не увидела, как из листа прорастает бутон и на глазах распускается в соцветие, сияя даже ярче лунного отражения. Белые искры дугами разлетались от его лепестков, падали в реку – и из каждой вспышки возникали новые широкие листья и новые цветы.
Я восхищённо выдохнула:
– Это заклинание принца Маро?
Во дворце были и другие словотворцы, которые писали заклинания для бытовых нужд, но это заклинание явно не было бытовым.
Глаза Сылянь засияли – впервые за весь вечер я увидела на её лице искреннее чувство.
– Он пишет это заклинание каждый год, к этому празднику. Это единственное, о чём я когда-либо просила его. Каждый год он спрашивает, для чего мне эти лотосы. И каждый год я отвечаю: потому что они прекрасны.
И это действительно было так. Некоторое время я сидела рядом с ней у тихой реки, наблюдая, как множатся и множатся цветы. Тысяча сияющих лотосов – вдвое больше, если считать отражения – отправлялись в долгое странствие прочь от столицы.
Наконец я спросила:
– Как вы думаете, откуда мне известно, как далеко находится Юр?
Её вскинутая бровь подсказала мне, что она и сама об этом размышляла.
– Возможно, вы слышали об этом от вашего евнуха.
– А если я видела это на карте? Или читала в книге?
На её лицо легла мрачная тень подозрения, но отступать было поздно. Нужно было двигаться дальше.
Я уже всё продумала. Даже если Сылянь донесёт на меня за измену и добьётся моей казни, Тэрэн просто заменит меня другой наложницей из Внутреннего двора, и для неё ничего не изменится. Но если она будет действовать со мной заодно и я преуспею, то Небесный Мандат перейдёт к её мужу. Маро станет императором, а Сылянь – его императрицей.
Если я чему-то и научилась при дворе, так это тому, что на жажду власти и честолюбие можно полагаться почти всегда. И я рассказала ей всё.
Глава 29
Те, чей голос слышен
– Цели моего мужа совпадают с нашими, – сказала Сылянь из глубокой тени своего плаща. – Он не остановился бы ни перед чем, отдал бы всё, чтобы спасти Тэньшу от жестокого правления принца Тэрэна. Он желает смерти своего брата больше, чем любой другой человек. Но даже так он никогда не станет нашим союзником.
Наша тайная встреча состоялась через две недели после Праздника середины осени. В Западном дворце, где жила Сылянь, на берегу озера Тысячи Лотосов. В озарённых луной водах колыхалось бесчисленное множество цветов, среди них изредка проплывали фонарики.
– Но почему? – спросила я, стараясь не поддаваться отчаянию.
– Представьте, что вы принц. Представьте, что у вас есть магия Печати, под вашим началом целые армии, а Благословения рождаются по первому взмаху вашей кисти. Представьте, что вы равны самым влиятельным учёным Тэньши, самым прославленным словотворцам. Вы бы отдали судьбу страны в руки девчонки с рисовых полей? Той, что только-только научилась читать? – Сылянь покачала головой. – Он даже не стал бы тратить время на встречу с вами, госпожа Инь. А если бы решился, то скорее донёс бы на вас за владение грамотой, из уважения к традициям и долга перед законом Тэньши, чем вступил бы с вами в сговор.
Конечно, она была права. Стоило ей произнести это вслух, как я сразу поняла, насколько глуп был мой замысел.
Как я могла ожидать, что принц Маро поверит в меня, если сама в себя едва верила? Я была девушкой, а не поэтессой, но почему-то возомнила, что смогу одолеть Зимнего Дракона. Неподвластного Смерти. Преуспеть там, где потерпел неудачу старший принц – со всей его магией, богатством и войсками. Меня, видимо, обуяла некая особая спесь, присущая лишь самым отъявленным глупцам.
То, что мне удалось убедить Хэсиня поговорить со мной, заставило меня забыть своё место.
Сылянь свернула на мост, ведущий через узкую полоску озёрной воды на остров.
– Но я бы сделала ставку на вас, – неожиданно проговорила она. – Мужчины никогда не придают значения таким, как мы: мы не восседаем на тронах и не вершим судьбы народов. Но я убеждена, что в этом и есть наша сила – в том, насколько нас недооценивают. Именами женщин не подписывают стихотворения, но у нас всё же есть власть менять ход вещей из тени, по-своему. Так повелось ещё со времён первой династии.
«Так ли это?» – с сомнением подумала я, вспоминая все классические труды, которые показывал мне Цыи: там описывались лишь деяния мужчин. Но, возможно, там были и женщины – оставаясь незримыми, между строк.
– Вы думаете, есть способ закончить поэму духа сердца, не поговорив с принцем Маро?
– Вы читали книги и учили стихи тех мужчин, с которыми тоже никогда не говорили, – ответила Сылянь. – Но ведь вы смогли их услышать?
Мы перешли мост. На острове стоял одинокий павильон, наполовину скрытый в тени древних плакучих ив. Сылянь достала из рукава ключ и отперла дверь.
– Это кабинет Маро. Здесь он хранит все свои личные документы – сюда нет доступа даже у его ближайших советников. После свадьбы он отдал мне ключ. «Сылянь, я доверяю тебе свои самые сокровенные тайны», – сказал он. Как будто искренние и нежные слова, правда? – Её тихий смех отдавал зимней горечью. – Но если вдуматься, они ничего не значат. Как я могу узнать его тайны, если не умею читать? А если бы умела – сомневаюсь, что он когда-либо подпустил бы меня к этому месту.
Внутри пахло сыростью, старой бумагой и свежими цветами. Сылянь зажгла несколько фонарей, и мгновение спустя комнату залил тёплый свет. Стопки потёртых книг – судя по названиям, тома классической поэзии и хроник – громоздились на столах, полках и подоконниках, густо поросших крупными жёлтыми хризантемами. Были здесь и Благословения: я узнала их по прерывистому мерцанию написанных строк – будто каждый росчерк кисти таил в себе молнию.
На одной стене висел игрушечный меч из дуба, на другой – потрёпанный воздушный змей в форме дракона. На его бумажных зубах до сих пор осталось несколько засохших цветков персика.
Сылянь отодвинула шкаф, и под ним в полу обнаружился запылённый люк. Оттуда она достала сундук из красного дерева.
– Маро вёл дневник с тех самых пор, как научился писать. Помню, однажды я была здесь вместе с ним и видела, как он вынимает какие-то записи из своего собрания. Когда я спросила его зачем, он ответил, что это страницы о Тэрэне – об их юности. Страницы, которые он больше не хотел видеть. Он не заглядывал в них очень давно, так что, я уверена, он их не хватится. Вы можете без опаски забрать их на несколько месяцев.
Сундук, украшенный искусной резьбой в виде черепах и покрытый изысканным лаком, оказался тяжёлым – полным свитков и разрозненных листов. Я торжественно приняла его, встретилась взглядом с Сылянь, и меня поразило необыкновенное мужество, светившееся в её глазах.
– Госпожа Сун, благодарю вас.
Она улыбнулась:
– Не благодарите меня, госпожа Инь. Во дворце нет бескорыстных сердец. Мы все действуем ради собственной выгоды.
Я уходила, размышляя о том, что слова – это тоже магия, но иного рода: «Вы никогда не говорили с ними – но ведь смогли их услышать?»
Пока осень сменялась зимой и неумолимо приближался роковой день моей свадьбы, я изучала дневник Маро, по крупицам выискивая в нём всё, что касалось его брата. И чем больше я читала, тем яснее понимала, что Пеночка была права.
Хэсинь не знал всей правды.
Глава 30
Кот, дерево и ветер
Поначалу, слушая истории Хэсиня, я не до конца понимала, отчего Маро так сильно привязался к младшему брату. Но после прочтения его дневников всё стало очевидно: все остальные от него чего-то ждали.
Мать и мастер Ганьцзи заставляли его учиться круглые сутки, ожидая, что он станет выдающимся словотворцем. Мастер Лэнь изнурял его бесконечными тренировками на мечах и занятиями по стратегии, готовя к тому дню, когда ему предстоит вести войска и покорять государства. Чиновники и главы кланов во время праздников зажимали его в углу, подсовывая игрушки и сладости – задолго до того, как он подрос до осознания, что такое взятка – в расчёте на будущие милости.
Отец же хотел, чтобы он спас Тэньшу.
– Наша великая держава умирает, – сказал он Маро в день, когда тот научился читать карты. – Вот границы нашей страны во времена императора Шоуюаня. – Он указал на фреску, занимавшую целую стену в зале стратегии, затем на вторую – на противоположной стене. – А вот какими они стали теперь. Жалкое зрелище. У нас меньше земли, чем было во времена династии Сунь. Сын мой, наследник мой – ты должен исправить это как можно скорее.
Но Тэрэн ничего от него не ждал. Тэрэн был безобидным и ласковым, и ему было легко угодить. Стоило состроить забавную рожицу – и он заливался смехом. Стоило обнять его так, чтобы он почувствовал себя в безопасности, – и он льнул к брату, как спасённый котёнок. Стоило утащить для него тайком сладкую лепёшку из маша на придворном пиру – и он был счастлив на весь день.
Маро его обожал.
Он так сильно любил его, что продолжал драться с ним в саду, несмотря на то что Тэрэн всё время проигрывал. В рассказе Хэсиня всё выглядело так, будто Маро едва ли не издевался над братом, с такой лёгкостью одерживая верх. Но сам Маро видел это иначе.
«Матушка и Хэсинь думают, что я делаю ему больно, – писал он в дневнике, и я почти чувствовала горячее негодование в его словах, – но ему не больно. Он бы не хотел, чтобы я перестал с ним драться только потому, что он ещё маленький. Это было бы как будто я в него не верю».
Но взрослые всё равно заставили их играть в другую игру, и Маро был ещё слишком мал, чтобы ослушаться. Поэтому он повёл Тэрэна взбираться на Вековой Персик.
Ветвь за ветвью, одна за другой. Они поднимались всё выше, Тэрэн крепко держался за его спину. Маро нравилась его тяжесть. Нести брата было приятно – он чувствовал себя сильным и большим, словно речной дракон.
– Ма-ро! – звонко протянул Тэрэн, как только они оказались вне слышимости взрослых. – Давай сыграем в поединок двустиший! У меня есть первая строка.
Маро фыркнул и спрыгнул с ветки на крышу. Он осторожно усадил младшего брата на карниз, затем сел рядом сам, свесив ноги с крутого ската над садом:
– Я, между прочим, всё ещё на тебя сержусь.
– Почему?
Он скрестил руки на груди, притворяясь раздражённым:
– Потому что ты скучный. Если с тобой драться, ты мне не отвечаешь. Ты всё время играешь неправильно.
– Прости.
– Скажи три раза – и я тебя прощу.
– Прости. Прости. Про...
– Ладно, прощаю, – поспешно перебил Маро. – Так какая строка?
Тэрэн вытащил из кармана клочок бумаги. Его тут же подхватил холодный ветер с гор, затеребил край.
Почерк у брата был красивый. Маро ему завидовал.
– «Кот вечно бежит: он преследует мышь, – прочитал он. – Дерево тянется к вечно бегущему солнцу». Хм. Дай подумать.
В такую игру часто играли друг с другом словотворцы, оттачивая своё мастерство. Один поэт придумывал первую половину стихотворения, а другому выпадало завершить его. Некоторые из самых известных классических поэм родились именно из таких «поединков двустиший».
Маро поразмыслил немного, глядя на долину – на вид в тысячу ли, на далёкие пики, на реку Арицину, медленно текущую к морю. Очередной порыв ветра с гор принёс целое облако лепестков с Векового Персика, закружив их повсюду.
Он оживился:
– А! Придумал!
Кот вечно бежит: он преследует мышь,
Дерево тянется к вечно бегущему солнцу.
Отчего мы бежим: мы кот или дерево?
Или вольный ветер, рождённый для бега?
Однажды Тэрэн пришёл играть сильно избитым. Он и раньше часто ходил в ссадинах – ведь он был маленьким, рассуждал Маро, и хрупким, – но на этот раз всё было гораздо хуже обычного. На шее и ключицах темнели синяки, а когда Маро закатал ему рукав, то обнаружил и там такие же багровые и синюшные пятна.
– Что случилось? – требовательно спросил он.
Тэрэн долго увиливал, но в конце концов признался, что упал с дерева.
– Покажи, – велел Маро, сжимая кулаки. Когда брат не двинулся с места, он повторил, уже жёстче: – Покажи мне это дерево.
Ярость в его голосе, должно быть, напугала Тэрэна – тот подчинился. Прихрамывая, он повёл Маро к Вековому Персику на дальнем краю сада.
Это дерево... Ну конечно, какое же ещё. Маро поднял взгляд на исполинское дерево, на его неимоверную высоту и мерзкие цветы и принялся колотить по нижней ветке. С силой. Это не причинило дереву особого вреда, и тогда он подпрыгнул и повис на ветке всем телом, отчаянно пиная ствол. Он не останавливался, пока не услышал треск, и в следующее мгновение и ветка, и он сам рухнули на землю.
– Ма-ро... – Тэрэн моргнул, глядя на брата в полном замешательстве.
– Я хотел проучить его, – объяснил Маро, пытаясь отдышаться. – Хотел, чтобы оно знало, что бывает с теми, кто обижает моего младшего брата. – Он выбрался из-под ветки, вытер кровоточащие костяшки о полу своего одеяния и поцеловал Тэрэна в лоб. – Мы – семья. А семья нужна затем, чтобы беречь друг друга.
– На самом деле он вам не семья, – сказал мастер Лэнь, твёрдой рукой поправляя боевую стойку Маро. – Сейчас он кажется безобидным, он ещё слишком мал, чтобы претендовать на ваш трон. Но настанет день, когда вы оба повзрослеете и всё станет не так просто.
В Рассветном павильоне, где жила госпожа Небо и где рос Маро, всегда звенели птичьи трели. Летние тёплые ветра колыхали пышные кусты золотистых трубчатых цветов. На другом конце двора друзья Маро – Дождик из клана Мэй и Сун Сымин – занимались со своими наставниками.
Держать равновесие в Позе Журавля было трудно, но у Маро получалось всё лучше.
– Даже когда мы вырастем, – упрямо сказал он, – нас не будет волновать никакой трон. Мы всё равно будем играть вместе, даже когда станем седыми, как вы.
От уголков глаз наставника побежали лучики морщин – он прятал улыбку.
– Взрослые не играют, Маро.
– А мы будем! И не перестанем, пока не сыграем в десять тысяч игр. И не напишем десять тысяч стихов! – Он потерял равновесие, замахал руками и шлёпнулся прямо на мох. – Уф.
Именно в этот неловкий миг к ним подбежал Сымин.
– Ваше Высочество! Мастер Гу сказал, что я только что в совершенстве выполнил Дугу Восходящего Солнца! – Он подпрыгивал от восторга. – Хотите, сразимся? Я покажу!
Маро поднялся с земли, потёр ушибленные локти и взглянул на мастера Лэня, ожидая разрешения. Он не любил поединки с Сымином – тот дрался нечестно и жульничал при любой возможности, – но сейчас был рад отвлечься. Это значило, что ему больше не придётся слушать ужасные слова о брате.
Предостережения мастера Ганьцзи были гораздо более прямолинейны.
– Он пойдёт против вас, – сказал он однажды днём в кабинете Маро, во время перерыва в заучивании классических текстов. – Это неизбежно. Он второй сын, а значит, вы единственное, что стоит между ним и титулом императора.
– И что? Он всё равно не сможет победить меня в бою.
Маро попытался снова развернуть свиток со стихами Цао Тэ Шу, но наставник выхватил его:
– Маро, вы не воспринимаете моё предупреждение всерьёз.
– Воспринимаю. Можно мне обратно мою книгу?
– Он и его советники сперва попытаются снискать расположение вашего отца, чтобы тот сменил назначенного наследника. Если это не сработает, – они сместят вас силой. А если и это не удастся – они убьют вас.
– Пожалуйста. Верните мне книгу. – Маро потянулся за ней, но мастер Ганьцзи поднял свиток высоко над головой.
– А может быть, они пропустят первые два шага, – продолжил он. – И сразу вцепятся вам в глотку.
Маро испугался почти до слёз. Его руки защитным жестом взметнулись к шее, он уставился в окно, пытаясь сдержать всхлипы. Матушка говорила, что принцы никогда не плачут.
– Вам уже известно, что пишут поэты о Доме Азалий. «Брат предаёт брата, кровь забывает кровь». Первый Император, основавший династию, на пути к Венцу убил двух своих братьев. Ваш второй дядя Нисин убил первого – Аньчжу, – хотя до того они годами были в сговоре, чтобы свергнуть Весёлого Императора. И не забывайте о вашем собственном Ба. Вы знаете, что он сделал ради блага государства.
Конечно, Маро знал. Эту историю он слышал много раз – о том, как отец убил своих родных, чтобы спасти Тэньшу, поставил страну выше крови. Маро никем в мире не восхищался так, как отцом, и эта история никогда ему не надоедала.
Но это была не единственная история, которую он знал.
– В деревнях, – угрюмо проговорил он, – и в других далёких местах семьи живут в одном доме. Иногда даже в одной комнате, все вместе. Я читал об этом в книгах. Папы и мамы едят за одним столом, часто обнимаются, а братья заботятся друг о друге, даже когда вырастают. А иногда у них есть ещё и сестры.
Он всегда хотел сестру, но матушка говорила, что, даже если Предки ниспошлют ей девочку, оставить её не удастся. Матушка говорила, что девочки подобны воде – они нужны лишь для того, чтобы помочь своим братьям расцвести.
– Это там, Маро. Не здесь. – Тон мастера Ганьцзи сделался железным, не допускающим возражений. – Вы не какой-нибудь безродный крестьянин. Вы – наследник династии! Для вас слово «кровь» означает не семью, а страну. В ваших жилах текут реки Тэньши, ваше бьющееся сердце – её столица, ваша плоть – её горы и плодородные долины. Вы это понимаете?
Маро смотрел, как за окном среди трубчатых цветов стремительно мелькают щурки. Время от времени какая-нибудь птичка убивала мошку, поймав её клювом.
– Я не хочу быть наследником династии, – тихо сказал он. – Я хочу быть крестьянином.
Мастер Ганьцзи ударил его. Твёрдым стержнем свитка – прямо по щеке, отмеченной Печатью. Было очень больно.
– Когда вы вырастете, Маро, то поймёте, как вам повезло. Люди вели долгие войны за ту власть, которой вы обладаете с самого начала. Вы начнёте ценить её по достоинству. Узнаете, как легко её можно лишиться. И наконец научитесь быть благодарным.
Маро и сейчас был благодарен. Порой он впадал в буйство или вёл себя по-детски, но большую часть времени оставался тем принцем, каким его хотели видеть: почтительным к родителям, трудолюбивым и верным долгу.
В те дни, когда они не играли в персиковом саду с Тэрэном, Маро оставался в Рассветном павильоне своей матери, упражняясь с мечом до полного изнеможения – пока не валился с ног. Он засиживался над классическими канонами далеко за полночь, пока свечи в фонарях не превращались в огарки, а следом догорали и те, что ставили им на замену. Даже когда он был слишком болен, чтобы читать, даже когда лежал в постели с закрытыми глазами, он продолжал заучивать стихи, повторяя строки в уме.
Однажды, лёжа с тяжёлой простудой, он услышал, как в комнату вошла мать.
– Я принесла тебе травяной отвар, – сказала она, поставив поднос у изголовья. – Он поможет от кашля.
Она плакала. Она изо всех сил старалась скрыть это, но Маро всё равно заметил и в тревоге сел в постели.
– Матушка, что случилось?
– Тэрэн написал своё первое Благословение, – выдавила она, всхлипывая и пряча лицо за рукавом. – Очень сильное. – Она пересказала ему события дня: историю с карпом и исцеляющим заклинанием, восхищение на лицах всех свидетелей. – А если император назовёт наследником его? Все эти изнурительные тренировки, всё это тяжкое учение – и он всё равно оказался лучше тебя. Я боюсь, Маро, что мы оба принесли столько жертв напрасно.
Эти слова ранили его сильнее, чем удар мастера Ганьцзи. Видеть, как она плачет – из-за него, – было невыносимо. Маро, исполненный стыда, выбрался из постели и упал перед ней на колени.
– Прости меня. Я недостойный сын. Прости.
Его извинения, по-видимому, немного её подбодрили. Она нежно коснулась его щеки – той, что с Печатью – и произнесла:
– Не позволяй своему брату превосходить тебя. Ты тоже должен написать Благословение. Я велю твоим наставникам пока освободить тебя от занятий, и ты сможешь посвятить всё своё время сочинительству.
Он склонил голову:
– Да, матушка.
Она поцеловала его в макушку и ушла.
«Никчёмный, – нацарапал он в тот день в своём дневнике сбивчивым корявым почерком, выражающим нестерпимую муку. – Никчёмный никчёмный никчёмный. Почему я не могу быть умнее? Лучше?..»
Весть о Благословении второго сына разлетелась по дворцу, словно пыльца весной. Вскоре о нём судачили даже самые низшие служанки, полоща простыни в реке. Те же люди, что прежде называли Тэрэна пустой тратой небесной магии, внезапно принялись расхваливать его на все лады.
– Я с самого начала это знал, – говорил один садовник другому, подрезая трубчатые золотые цветы прямо под окном Маро. – Второй принц – вот кого ждала Тэньша. Необыкновенное дитя, способное изменить судьбу всей державы, всей нашей эпохи. А его старший брат? Усердный, да... но ничего выдающегося...
Маро спрятался под одеялом, заткнул уши и лежал так, пока голоса за окном не стихли.
Вскоре из Южного дворца прибыл императорский указ.
– Празднование дня рождения императора состоится через три месяца, – зачитал посланник, развернув свиток. – Он приглашает своего старшего сына показать свои успехи в магии слова перед главами Великих кланов и другими почётными гостями.
Маро прекрасно понял, что означает этот указ.
Отец был разочарован в нём. Отец хотел, чтобы он как можно скорее написал собственное Благословение – чтобы избежать позора, когда первенец и наследник оказывается в тени второго сына. Отец установил ему крайний срок.
«Никчёмный», – снова написал он: огромными иероглифами, занявшими целую страницу.
После этого он перестал выходить из Рассветного павильона. В рассказе Хэсиня всё выглядело так, будто госпожа Небо заперла его там – евнух говорил, что принца нельзя было беспокоить и еду ему приносили лишь раз в день, – но это выставляло её несправедливо жестокой. На самом деле это решение принял сам Маро. Он запретил себе заниматься чем-либо, кроме учёбы, и трудился от рассвета до высокой луны. Если его собственная мать стучала в дверь менее трёх раз, он не отвечал. Если слуги заходили к нему по любой причине, кроме как пополнить тушечницы и запас бумаги, он криком прогонял их вон.
Каждый день он отмечал в дневнике свои успехи. «Кажется, я близок, – гласила одна запись. – Я чувствую тепло магии под кистью». Но уже следующая удручённо заявляла: «Нет, всё по-прежнему ужасно. Я нисколько не приблизился к цели». По мере того как день рождения императора подступал всё ближе – когда три месяца превратились в недели, а затем в дни, – записи становились всё более несвязными. Я могла точно сказать, в какие дни он плакал: это было видно по расплывшейся туши и мятой бумаге.
За два дня до срока Маро услышал движение за окном. Когда он открыл створку и увидел, кто там стоит, ему стало дурно.
– Тебе нельзя здесь быть! А если кто-нибудь увидит?
Тэрэну пришлось встать на цыпочки, чтобы дотянуться до подоконника. Он оперся подбородком на край, среди золотых трубчатых цветов, и смотрел на брата широко раскрытыми, умоляющими глазами.
– Ма-ро. Поиграй со мной.
– Я не могу.
– Ну пожа-а-алуйста?
– Оставь меня в покое.
– Пожа-а-алуйста?
– Найди себе других друзей.
– Пожа-а-алуйста! – Он достал из кармана смятую бумажку и протянул её через подоконник. Иероглифы на ней сияли, как светлячки, и у Маро перехватило дыхание. Благословение.
Тэрэн знал. Конечно, он знал. Он был так умён – конечно, он догадался, почему брат перестал приходить в сад.
Дрожащей рукой Маро взял заклинание, пробежал глазами прекрасный знакомый почерк. В этих словах было столько магии. Всего через два дня эти слова могли бы спасти его.
Эти слова могли произвести впечатление не только на императора, но и на всех его почётных гостей. Эти слова наконец сделали бы его достойным в глазах матери и наставников. Благодаря этим словам народ Тэньши стал бы уважать его – вместо того чтобы видеть в нём повод для стыда.
Это были слова его брата – но это не имело бы значения, ведь никто и никогда не узнал бы правды.
– Спасибо. – Он улыбнулся и вернул листок.
Глаза Тэрэна расширились от удивления.
– Тебе... не нравится?
– Конечно, нравится! – Маро рассмеялся и прижался щекой к подоконнику, глядя на щурок и золотые цветы, на подёрнутые дымкой вершины вдалеке. – Но однажды я стану императором, помнишь? Мне предстоит вести за собой страну. И когда это случится, я хочу делать это честно. С гордостью.
«В ваших жилах текут реки Тэньши, ваше бьющееся сердце – её столица, ваша плоть – её горы и плодородные долины».
– Я не могу начать своё правление с обмана, понимаешь? Не могу заставить народ верить, будто я написал Благословение, которого не писал. Я лучше потерплю честное поражение, чем добьюсь бесчестного успеха. Пусть лучше весь мир стыдится меня, чем я сам буду стыдиться себя.
– Ма-ро.
– М?
– Поймай его!
Когда Маро растерянно моргнул, Тэрэн лишь возбуждённо затеребил его рукав.
– Это чувство! – пискнул он. – Поймай его! Поймай его в стих!
Я поведу за собой страну честно и с гордостью.
Пусть лучше весь мир стыдится меня, чем я сам буду стыдиться себя.
В моих жилах текут реки Тэньши...
В оставшиеся два дня Маро сумел вложить свои чувства в строки поэмы, и в этих строках зародилась магия. Когда он прочёл своё сочинение в пиршественном зале, перед императором и всеми остальными важными сановниками, пол пошёл трещинами, и из него хлынула трава и полевые цветы. Между обеденными столами выросли горы, раскинулись долины, вокруг колонн заструились живые реки. Крошечные леса расцветали на глазах, и тонкие пряди тумана вплетались в кроны деревьев.
Зал превратился в живую карту Тэньши. А в столице – на перекрёстке дорог, в самом сердце империи – стоял Маро, крепко обнимая брата.
– У меня получилось, – прошептал он. Потом воскликнул громче, со смехом: – У меня получилось!
И Тэрэн улыбался так же широко и прижимался к нему так же крепко.
Император поднялся со своего места и впервые на памяти Маро одарил сына улыбкой.
– Карта весьма точна, – сказал он. – Это меня радует. Я устрою здесь свой новый зал для стратегии, – и кивнул своему советнику. – Хэсинь, отдай необходимые распоряжения.
Вот только всё было не совсем так. Точнее, совсем не так.
Глава 31
Никчёмный
Последняя часть, о пире в честь дня рождения императора, была полностью выдуманной.
Так Маро описал это событие в своём дневнике, поэтому поначалу я ему поверила. Но несколько страниц спустя он добавил: «Так я хотел бы, чтобы всё произошло. В тот день я был очень расстроен, поэтому не хотел писать правду. Вот правда».
Он действительно начертал своё Благословение, и оно превратилось в карту Тэньши. Но Тэрэн не стоял рядом с ним. Напротив, он был со своей матерью и другими наставниками из Кленового павильона. Император вовсе не следил за успехом сына – он сидел на троне, измученный болезнью, с трудом держа глаза открытыми. Когда Маро закончил заклинание, отец лишь невнятно хмыкнул в знак одобрения и больше не произнёс ни слова. Некоторые гости в зале начали хлопать в ладони, но их прервали.
– Прошу внимания. Мне необходимо сказать нечто важное.
Это была императрица Цинь Жун. Её платье из лебяжьих перьев ореолом сияло вокруг неё, пока она шла через зал к помосту. Её сопровождали госпожа Осень и Лун Шань – один из наставников Тэрэна. Её собственный сын, младенец Исан, зашёлся плачем на руках у кормилицы, но никто не обратил на это внимания.
– Как Мать Дома, – произнесла она, достигнув помоста, – я обязана расследовать любые донесения, касающиеся Внутреннего двора, равно как и принцев, ещё не достигших совершеннолетия. У меня есть основания полагать, что заклинание, которое показал нам сейчас первый сын, написано не им.
Маро почудилось, что земля уходит из-под ног.
– Несколько свидетелей сообщили мне: они убеждены, что истинный его автор – второй сын. Видите ли, принца Тэрэна заметили в Рассветном павильоне. Некоторые садовники даже утверждают, что видели, как он передавал принцу Маро клочок бумаги – с Благословением.
Нет.
Нет, нет, нет.
Ему хотелось сломать что-нибудь, закричать, но он мог лишь неподвижно стоять на месте как истукан.
Лицо госпожи Небо залилось густой краской.
– Сегодня день рождения нашего императора, – зло напомнила она. – Цинь Жун, неужели у вас нет ни капли уважения к супругу?
– Напротив. Именно поэтому я и исполняю свой долг, – спокойно ответила императрица. – Даже если он неприятен.
Отец страшно рассердился. Маро видел, как горели его глаза, как опустились уголки губ. Но он был уже очень болен. Когда он попытался подняться, чтобы остановить обвинения, его сразил кашель, и он снова обессиленно опустился на трон. Ему даже не дали возможности заговорить. Двое евнухов императрицы поспешно увели его на отдых во Внутренний двор.
– Ваше Величество, – приговаривали они, – не стоит переутомляться в такой радостный день.
Как только император исчез, началась перебранка.
Люди из Кленового павильона подхватили обвинения императрицы.
– Служанки видели, как Тэрэн тайком выбрался из спальни! – кричали они. – Куда ему было идти, если не к брату?
Люди из Рассветного павильона гневно выкрикивали в ответ:
– Маро месяцами не выходил из комнаты, чтобы написать это Благословение! Он не прерывался даже на ужин!
А Маро всё это время чувствовал себя посторонним, словно оказался в чужом сне.
Нет, не во сне. В страшной истории на ночь. Из тех, от которых сводит желудок, а кровь стынет в жилах.
Казалось, прошла целая вечность, прежде чем все обвинители умолкли – и то лишь тогда, когда явился Хэсинь с письмом от императора.
– «Я понимаю, откуда взялись эти подозрения, – зачитал он со свитка, – но мой старший сын честен и не стал бы прибегать ко лжи. К тому же вы все ощутили действие этого Благословения и видели его плоды. Как может столь пылкое стихотворение, исполненное любви к родине, быть написано кем-то иным, кроме истинного наследника?»
Но к тому времени было уже слишком поздно.
Гости шептали друг другу ужасные слова, матушка снова плакала, мастер Ганьцзи пытался столкнуть одного из учителей Тэрэна в магическую реку. Эта история, знал Маро, разлетится по стране, как серая немочь. Слухи достигнут даже самых дальних окраин Тэньши, с каждым пересказом обрастая неправдоподобными подробностями, и в умах людей закрепится мысль, что первый сын – лжец и обманщик, даже если это не так. Потребуются годы и годы, чтобы восстановить его честь. Возможно, он так и не преуспеет.
«Никчёмный».
Ему было стыдно. Так стыдно, что хотелось зарыться поглубже в те бесполезные кучи земли, что он сотворил. Мастер Ганьцзи ведь пытался его предупредить, да? «Он и его советники сперва попытаются снискать расположение вашего отца». Он предупреждал, а Маро не слушал. «Если это не сработает, они сместят вас силой». А теперь всё, ради чего трудились они с матерью, пропало. «А если и это не удастся, – они убьют вас».
– Ма-ро... – Его тихонько потянули за рукав.
Маро посмотрел вниз, в горле стоял тяжёлый ком.
– Это ты меня подставил?
Тэрэн неуклюже попытался залезть к нему на спину, но Маро скинул его, как осенний ветер стряхивает лист:
– Ты меня подставил.
Широко раскрытые глаза брата наполнились слезами.
– Нет.
Такой маленький – и при этом куда умнее, чем казался. Такой робкий – но как ярко сиял контур печати на его щеке. Маро смотрел на него долгим взглядом, чувствуя, что и сам вот-вот заплачет.
– Я тебе верю, – выговорил он наконец очень тихо. – Но всё равно больше не смогу с тобой играть.
Глава 32
Четыре обета
В день моей свадьбы шёл снег: редкий и искристый, каждая снежинка мимолётно вспыхивала в лучах солнца. Если бы я выходила замуж за другого мужчину, возможно, я сочла бы это зрелище прекрасным.
Если бы я выходила замуж за другого мужчину, возможно, я запрыгала бы от радости, когда Пеночка и Тила вошли с моим подвенечным платьем, тяжёлым от азалий и лунных роз, или когда Фэн принесла сверкающий головной убор, обильно украшенный листьями из полированного золота. Когда появилась Айни с фениксовой накидкой, расшитой настолько искусно, что на работу наверняка ушла тысяча дней, я бы, наверное, почувствовала трепет, проводя пальцами по шёлку. И, может быть, тётушка Пин не сказала бы: «Не хмурься так, а то морщины будут, как у меня», – а вместо этого велела бы мне выпрямить спину.
Будь моим женихом кто угодно, кроме Тэрэна, я бы смеялась от восторга, видя, до чего пышная у меня свадьба. Пока мой паланкин торжественно несли через ворота к Небесной площади, я бы считала счастливые фонарики, свисающие с балюстрад, знамёна на колоннах, клыкастых львов удачи с кисточками, пляшущих среди зрителей. Я бы считала и курильницы, украшенные летящими драконами: дымящиеся благовония в них наполняли площадь ароматом долголетия и благополучия.
Я не смогла бы сосчитать только гостей. Их было слишком много. По меньшей мере тысячи, и все со знамёнами – они стояли среди красных лепестков азалий и белого снега.
Зато мой писец смеялся за нас обоих.
– Никогда ещё мне не доводилось видеть свадьбу в императорской семье так близко! – восклицал Цыи, шагая рядом с моим паланкином. – Когда принц Маро женился на госпоже Сун, я стоял вон там! – и указал на самый дальний край площади.
Площадь окружали три террасы. Посланники помогли мне выйти из паланкина и проводили вверх по каменным ступеням к навесу перед Чертогом Небесного Величия. На нижнем ярусе сидели почётные гости. На втором – главы кланов, родственники Императорского Дома и прославленные словотворцы в чёрных одеяниях. На самом высоком, обозревая всё сверху, разместилась императорская семья: пять принцев со своими свитами, госпожа Сун, императрица, остальные наложницы Восточного дворца. Цзинь Верис и Кан Жо кивнули мне, когда я проходила мимо, остальные даже не взглянули в мою сторону. Я заняла место рядом с принцем.
Если бы я выходила замуж за другого мужчину, я бы, наверное, чувствовала робость.
В счастливом волнении, как все юные девушки, я бы украдкой пыталась разглядеть своего нового мужа из-за веера. Мужа, который – ну, не обязательно любил бы меня, таких непомерных требований у меня не было. Мужа, который принял бы меня в свой дом и обращался бы со мной по-доброму.
Он улыбался бы мне по утрам.
– Я иду на службу в управление, – говорил бы он (ведь он был бы хотя бы мелким чиновником, именно этого желала мне Ма), а затем вежливо и буднично целовал бы меня в щёку. – Пожалуйста, приготовь ужин к моему возвращению.
И он не резал бы меня. И не пытал бы.
По крайней мере, раз в неделю он водил бы меня на рынок – неподалёку от нашего дома в самом сердце Гуйшаня. Мы покупали бы кочан капусты, недорогой кусок свинины, немного муки.
– На этой неделе я налеплю пельменей, – говорила бы я, и он бы довольно щурился.
Раз в месяц он отправлял бы деньги Ма и Ба, и Бао мог бы есть сколько угодно сушёных слив и сладостей. А свою премию муж употреблял бы на оплату обучения моего брата.
– Я от всей души поддерживаю его стремление учиться в хорошей школе, – говорил бы он, потому что верил бы в ценность образования. – Возможно, однажды он добьётся ещё более высокого поста, чем я.
На такой свадьбе я была бы счастлива всем сердцем.
Даже на самой скромной церемонии, на которой присутствовали бы только жители Луани, а не тысячи людей со знамёнами, уверена, я бы смеялась без устали и перетанцевала бы со всеми.
– Вы можете принести свои обеты, – торжественно провозгласил стоявший позади нас распорядитель церемоний.
Мы с Тэрэном опустились на колени на верхней террасе, в трёх шагах друг от друга. Мой будущий муж не смотрел на меня. Его взгляд был прикован к ковру, расшитому золотыми драконами, под стать его церемониальным одеждам.
Я впервые видела его не в сером. На нём было слепяще-красное одеяние с драконами; шёлк сиял на солнце так же ярко, как печать на щеке принца. Его волосы, обычно спадающие на плечи в беспорядке, были аккуратно собраны в узел и закреплены золотой шпилькой в форме ещё одного дракона.
Я не имела ни малейшего представления, как Хэсинь убедил его одеться подобающим образом.
И не налегать на вино. Сегодня он был пьян лишь слегка – настолько, что даже я с трудом это заметила. Если бы не едва уловимый запах рисового вина и лёгкая неустойчивость в его осанке, я бы вовсе не догадалась.
Мы совершили церемониальные поклоны – коутоу. Четыре раза – под четыре удара гонга, касаясь лбом холодной снежной пыли на ковре. Они символизировали те же четыре обета, которые дают в день свадьбы все новобрачные в Тэньше, даже крестьяне.
Друг другу и своим детям – заботу.
Родителям и Предкам – почтение.
Общине и стране – долг.
Императору и Небу – повиновение.
– Встаньте, – сказал распорядитель.
Мы поднялись на ноги, но Тэрэн всё так же не смотрел на меня. Казалось, он боится, что, если хоть на мгновение отведёт взгляд от ковра, с ним случится что-то плохое.
– Теперь вы можете приступить к чайной церемонии, – продолжил распорядитель. – Подайте чай верховному советнику Инли, представляющему Его Величество Императора Юнкая, и Её Величеству Императрице Сунь. Вместе они благословят союз Внутреннего и Внешнего дворов и от имени всех, кто был до нас, признают этот брак законным.
К нам подошли слуги, неся на особых блюдах украшенные красным лаком и мерцающим золотом чаши с чаем. Я взяла в руки одно блюдо, Тэрэн – другое. Чай источал нежный запах жасмина и семян лотоса, пар поднимался из-под крышки мягкими струйками.
Неподалёку от нас, рядом с императрицей, сидел бледный, хрупкий на вид евнух – верховный советник. Я опустилась на колени на заснеженный ковёр перед ними. Тэрэн замешкался ещё на мгновение – Арицинский Щит вокруг него часто вспыхивал искрами, – а затем неловко, словно через силу, занял место рядом со мной.
Я замерла, боясь пошевелиться. Мы не оказывались так близко друг к другу с той ночи, когда пошли слухи, – так близко, чтобы я чувствовала тепло, исходящее от его тела. Я до смерти боялась, что если сделаю неверный вдох, то случайно коснусь его.
Он по-прежнему не смотрел на меня. Зато смотрела императрица. Когда наши взгляды встретились, она одарила меня мимолётной, едва заметной улыбкой. «Девушки вроде вас, – говорила эта улыбка, – долго во дворце не живут».
Она что-то замышляла.
Сердце забилось ещё быстрее. Вдруг стало ясно, почему в последнее время она не задевала меня: она поджидала подходящего случая. Свадьба в присутствии Великих кланов и тысяч важных гостей? Лучшего момента, чтобы ударить сразу по мне и по Тэрэну, и придумать нельзя.
Тэрэн первым подал чай советнику – с таким видом, будто предпочёл бы выпить яд, чем стоять так близко ко мне, да к тому ещё сгибаться перед кем-то в поклоне. Я подняла своё блюдо перед императрицей. Но она не протянула руку к чаше. Вместо этого одним широким движением золотого рукава она смела всё блюдо, и фарфор вдребезги разбился об пол рядом с нами.
Я бы вздрогнула, если бы не прилагала столько усилий, чтобы не шелохнуться.
– Я бы хотела благословить этот брак, – произнесла она, поднимаясь на ноги. – Но, к сожалению, сперва нужно уладить одно дело.
Тэрэн, как и я, был застигнут врасплох. В его взгляде, обращённом к императрице, мелькнула готовность ядовитой змеи к броску.
– Сунь Аи. Вы портите мне этот радостный день.
– Напротив, дорогой мой. Я лишь забочусь о вас. Мой долг как Матери Дома – стоять на страже чести Внутреннего двора. Любое донесение должно быть тщательно расследовано – в том числе и то, которое я собираюсь представить вашему вниманию.
Он поднялся, чтобы встретиться с ней глазами:
– Вам следовало проявить вежливость и провести расследование заранее. В частном порядке.
– Увы, на это не было времени. Я получила это донесение лишь сегодня утром.
Тень улыбки выдала её ложь, но заметить это могли лишь те, кто стоял достаточно близко.
– Тогда это может подождать до окончания церемонии.
– Не может. Речь идёт о вашей невесте – а значит, и о святости вашего брака.
У меня пересохло в горле. Я чуть ли не кожей ощущала повисшее в воздухе напряжение, чувствовала, как неестественная тишина поднимается от многотысячной толпы навстречу падающему снегу.
У Тэрэна было такое лицо, будто он сейчас убьёт императрицу на месте.
Но он не сделает этого, подумала я. Даже он не может совершить такое деяние без причины, прилюдно и в такой знаменательный день. Это настроит против него всю Тэньшу. Императрица, похоже, понимала это не хуже моего: она держалась самоуверенно и беззаботно.
– Стража, – велела она. – Приведите свидетельницу.
Двое стражников Дома Азалий ввели вверх по лестнице перепуганную служанку – худенькую девочку не старше тринадцати лет.
– Это одна из служанок Западного дворца. Она, бедняжка, прибежала ко мне в ужасном волнении прямо перед свадьбой. – Императрица повернулась к девочке. – Майя, будь добра, повтори для всех то, что ты сказала мне?
Глаза Майи были полны слёз, они ручьями катились по её щекам. Она упала на колени на верхней ступеньке, обернувшись к морю знамён внизу:
– Я... я видела госпожу Инь, как она... она...
– Громче, – ласково сказала императрица. – Чтобы слышали все собравшиеся.
– Я видела, как она шла в Западный дворец! – выкрикнула Майя. – Ночью. Одна. В одном только платье для сна!
Глава 33
Подозрения
«В платье для сна».
Я воззрилась на служанку в полном непонимании. Я и представить не могла, откуда взялась эта ложь.
Я была в Западном дворце лишь однажды – чтобы забрать дневники Маро, – и то тайно. И даже если кто-то видел меня тогда, я была одета вполне пристойно.
– Понимаю, – сказала императрица с напускной скорбью. Она обвела взглядом всех присутствующих – принцев и наложниц на террасе, тысячи гостей внизу на площади. – Если я правильно уловила суть, это происшествие ставит под сомнение чистоту нашей невесты.
Тогда я догадалась, что произошло. Я поняла – с тошнотворной ясностью, – что эту ложь выдумала сама императрица. Я даже могла вообразить себе её точные слова: «Если ты окажешь мне эту маленькую услугу, я дарую тебе свободу. И щедрое вознаграждение – тебе с лихвой хватит на то, ради чего ты сюда пришла». Императрица мастерски умела искушать и угрожать, я уже свела знакомство с обеими этими личинами. «А если нет... Что ж, очень жаль, дорогая. Если безвестная служанка умрёт без особенных причин, кто в Западном дворце это заметит?»
Тэрэн часто дышал. Его печать мерцала, как раскалённые угли, будто он из последних сил сдерживался, чтобы не призвать клинки. Но всё же первым заговорил не он, а один из приближённых Маро.
– Ваше Величество! – Его молодое лицо с острым подбородком раскраснелось от ярости. – Вы выдвигаете столь гнусные обвинения против чести первого сына императора?
– Я не называла имени принца Маро, – с величайшей учтивостью поправила его императрица.
– Но вы это подразумевали!
– Я всего лишь расследую донесение. Нет нужды так горячиться, особенно если вы сами не верите, что обвинения правдивы.
Это был исключительно хитроумный подбор слов. Каким-то образом ей удалось выставить себя воплощением рассудительности, в то время как Маро казался тем более виноватым, чем сильнее распалялись его союзники.
Похоже, Маро тоже это понял. Он положил руку на плечо друга, удерживая его.
– Наша императрица права, Мэй Юй. Она лишь исполняет свой долг перед страной. Не станем ей мешать.
Он был непроницаемо спокоен, как истинный придворный, но от меня не ускользнуло, что в глазах его мелькнул тёмный огонёк.
Как же ловко с её стороны, подумала я, поразить сразу двух соперников своего сына одним ударом. Возможно, в будущем императрица замышляла опорочить и принца Исана, и принца Кирана?
Третий и четвёртый сыновья стояли неподалёку, со своими союзниками. Их, должно быть, хорошо обучили наставники: ни один из них не проронил ни слова. Принц Исан, в одеянии из сливовых цветов, стоял прямо и торжественно, глядя на толпу. Принц Киран, в плаще с лентами, тайком играл с кленовым котом. Пушистые кисточки на его сапоге, на которые с восторгом набрасывался кот, были скрыты за курильницей – и оставались вне поля зрения тех, кто смотрел снизу.
– Она единственная свидетельница, – послышался голос Хэсиня.
Все взгляды обратились к старому евнуху. Прежде он стоял на нижней террасе, но теперь поднимался к нам по припорошённым снегом ступеням.
Он встал между Тэрэном и императрицей и повторил:
– Майя – единственная свидетельница. Если ставить её слово против слова госпожи Инь, разве мы не должны поверить избраннице нашего принца, а не безродной служанке?
– Ах, это вы. – Улыбка императрицы нисколько не померкла, и от этого у меня возникло тошнотворное чувство, будто евнух играет ей на руку. – Столько лет прошло, а вы всё так же мудры, как и во времена, когда служили Весёлому Императору.
Похвала прозвучала весьма двусмысленно, но Хэсинь промолчал. Я уже видела, как он пользовался этим приёмом при дворе, обращая молчание в оружие.
Императрица Сунь выждала ещё немного, давая ему возможность ответить, а когда этого не произошло, повернулась ко мне:
– Слова евнуха, разумеется, справедливы. Выходит, всё, что вам нужно сделать, госпожа Инь, – это отвергнуть обвинения, и мы сможем продолжить наше торжество. Будет справедливо, если Дом поверит вашему слову, а не слову служанки – пускай и совсем юной. У которой вся жизнь впереди.
От этих слов меня пробрало холодом вдоль позвоночника. Я знала: они предназначались только мне одной.
Теперь я разгадала её игру. Если я отрекусь от обвинений, это будет означать, что Майя лжёт. Ложь, бросающая тень на принца, могла бы стоить кому-то вроде Сунь Цзя языка, но что ждало простую служанку? Ей повезёт, если смерть будет быстрой.
«Решай, Вэй, – словно говорила улыбка императрицы. – Отрицай обвинения и позволь невинной девчонке погибнуть – или подтверди их и умри сама».
Как бы ни повернулись события, императрица Сунь всё равно оставалась в выигрыше. В отсутствие мужа она показала свою власть тысячам зрителей, одновременно больно уколов обоих старших принцев. Подобный слух, даже если его развеять, всё равно мог со временем перерасти в нечто более зловещее. К этому времени я уже знала, какой силой обладают слухи.
А цена была до смешного мала: либо жизнь Майи, либо моя.
Щёки мои пылали от стыда. Я уже знала, что собираюсь сделать. То, что было наиболее очевидным: спасти себя.
Как бы мне ни хотелось быть похожей на героев-воинов из сказаний, я была всего лишь невежественной деревенской девчонкой. Я не желала стоять здесь, лицом к лицу с императрицей и Великими кланами, чтобы выйти замуж за принца, который меня пытал. Я не желала жить во дворце вовсе. Я хотела быть дома, в безопасности, живой и здоровой.
Если я умру, я больше никогда не почувствую, как Ма гладит меня по волосам. Если я умру, я никогда не увижу, каким великим человеком станет Бао, как он изменит мир.
Я неуверенно поднялась на ноги. Перевела взгляд с императрицы на Тэрэна – чьё лицо потемнело от яростной решимости, – а затем на Мэй Юя, друга Маро, который смотрел в землю, сжав кулаки. Хэсинь выглядел задумчивым. Майя казалась до смерти напуганной – так же сильно, как и я, – и именно в этот миг я сделала свой выбор.
– Обвинения служанки правдивы, – выпалила я прежде, чем успела остановиться; слова посыпались сами, одно за другим. – Я не стану их отрицать.
В толпе послышались вздохи. Я почувствовала, как ближайшие ко мне стражники напряглись, будто готовясь схватить меня. Руки у меня дрожали от ужаса перед содеянным, но теперь пути назад не было – только продолжать.
Потому что, возможно, ещё оставался шанс спасти нас обеих. Возможно.
Я вдохнула поглубже, стараясь придать голосу как можно больше твёрдости.
– Но это не вся правда.
Тэрэн вскинул подбородок и прищурился. Он перестраивался, переоценивал обстоятельства заново. Я знала: если переживу этот день, он, несомненно, накажет меня за то, что я собираюсь сказать. Впереди нас ждала брачная ночь, а после – двухнедельное уединение, которое мы должны были провести только вдвоём. У него будет предостаточно возможностей причинить мне боль.
Но сейчас мне было не до этого. Я могла думать о спасении только одного человека за раз.
– Объяснитесь, – потребовала императрица.
– Возможно, сперва стоит отпустить Майю, Ваше Величество. Она ведь сказала правду. Требуется недюжинная храбрость, чтобы донести о столь опасной вещи.
Императрица кивнула стражникам, и служанку увели.
– Объяснитесь, – повторила она, повернувшись ко мне. – Зачем вы ходили в Западный дворец ночью, в столь непристойном виде?
Она выглядела откровенно довольной, – явно полагая, что меня вот-вот казнят. Что непременно случилось бы, если бы мой расчёт не сработал.
– Ваше Величество, я ходила к своей наставнице. – Я бросила взгляд на Сылянь. – Хотя меня обучили некоторым способам угодить мужчине, я понимала, что мне есть к чему стремиться. Приближался день моей свадьбы, и я хотела удивить своего принца новыми умениями, порадовать его во время нашего уединения. И я... я знала, что у госпожи Сун опыта больше, чем у меня. Поэтому я попросила её... – Я осеклась и опустила голову, пытаясь изобразить, что смущение не даёт мне продолжать.
Императрица Сунь одарила меня ядовитым взглядом:
– Если это так, почему вы обратились к госпоже Сун, а не к другим наложницам из Внутреннего двора вашего собственного принца?
– Ваше Величество, я думала о пирах. Если представить, что я приглашаю на пир важного гостя и подаю ему сотню блюд – ведь если ни одно из них не пришлось ему по вкусу, не думаю, что стоит удваивать их количество. Как радушная хозяйка, я поискала бы иные, неизведанные вкусы – в другом месте.
Несколько мужчин на нижней террасе прыснули со смеху, затем поспешно закашлялись, скрывая его.
«Пожалуйста, – молча взмолилась я к Сылянь. – Подыграй мне. Подтверди мою историю».
Сердце колотилось так громко, что его стук отдавался в ушах.
– Это правда, – с улыбкой сказала Сыляни. – В Юре, в северо-восточных провинциях, девушки получают несколько иное воспитание, чем в центральных землях.
Теперь насторожился Маро. Рядом с ним Мэй Юй покраснел ещё сильнее, под цвет алых лепестков азалий, усыпавших землю. Я невольно задумалась, как Сылянь будет объясняться с мужем, когда им выпадет возможность поговорить наедине.
– И в чём же заключается это «иное воспитание»? – возмущённо спросила императрица. Судя по раздражению в её голосе, она уже была на грани. – О каких приёмах речь?
Я опустила глаза, стараясь изобразить неловкость:
– Неужели мне следует показать их перед всеми в день собственной свадьбы, Ваше Величество? На глазах у стольких мужчин? Я собиралась приберечь всё, чему научилась, для брачных покоев, – чтобы удивить супруга.
Глава какого-то из Великих кланов хохотнул – и на этот раз даже не потрудился скрыть смех кашлем.
Императрица умолкла. Должно быть, она почувствовала, как общее настроение обращается против неё, поняла, что если продолжит настаивать, то выставит в неприглядном свете лишь саму себя.
– Нет, в этом нет необходимости, – процедила она сквозь зубы. – Я рада, что мы прояснили это досадное недоразумение и теперь можем вернуться к празднованию.
Вместе с верховным советником она произнесла положенные церемониальные слова, делающие брак законным.
Я даже не успела испытать облегчение. Пока она говорила, я чувствовала на себе взгляд Тэрэна – он буквально буравил меня. На его лице было то же отстранённо-недоброе выражение, какое появлялось всякий раз, когда он изобретал новые способы пыток. Даже если мне повезло выскользнуть из ловушки императрицы, – кто знает, что он сделает со мной сегодня ночью? На этой террасе он был одним из двух человек – не считая Сылянь, – кто точно знал, что я лгу.
Вторым был Хэсинь.
В перерыве между окончанием церемонии и началом пира евнух нашёл меня:
– Госпожа Инь, вам несказанно повезло, что госпожа Сун пришла вам на помощь.
Я выбрала самый безопасный ответ:
– Предки милостивы.
Мы остались на террасе вдвоём. Внизу площадь уже опустела – менее знатные гости разошлись, оставив после себя растоптанные красные азалии, обрывки бумажных украшений и брошенные фонарики. Снег шёл уже вовсю – хлопьями, крупными, как цветы.
Более важные гости уже собрались в Чертоге Небесного Величия позади нас. Из его ворот лилась музыка, теплый свет, ароматы изысканных блюд и цветов.
– Я должен сказать вам правду, – произнёс Хэсинь. – Вы стали вызывать у меня подозрения.
Это застало меня врасплох. Сердце часто заколотилось, но я заставила голос звучать ровно:
– Да? Отчего?
– Мне известен по крайней мере один способ убить принца, которому мы служим. Несмотря на его заклинание неуязвимости.
Я узнала этот приём допроса. Я видела, как евнух применял его при дворе, в полном оружия Зале Божественной Гармонии, выдвигая догадки, чтобы уловить, как поведёт себя собеседник.
Я постаралась представить, будто никогда не слышала о поэме сердца и духа и даже не пыталась учиться грамоте.
– Неужели?
– Для этого нужны истории. Те самые, о которых вы меня расспрашивали.
Порыв ветра швырнул мне за воротник пригоршню мокрого снега, и я вздрогнула от кусачего холода:
– Я не знала, что какие-то истории способны убить принца.
– Я и не ожидал, что девушке вашего происхождения это может быть известно, – ответил Хэсинь, глядя на площадь. С нашей террасы дворец был виден как на ладони: крыши павильонов, пагод и сторожевых башен укрыл белый саван. – Но теперь, когда я вижу, что вы поддерживаете связь с Западным дворцом, это укрепляет мои подозрения.
У меня так пересохло во рту, что слова давались с трудом.
– Ах, вы о госпоже Сун. Признаюсь, мы стали подругами. Мы сблизились во время Праздника середины осени.
– Любопытный союз.
– Правда? Я и сама об этом думала.
Он долго не отводил от меня взгляда. Это был тот же оценивающий взгляд, которым он мерил просителей Тэрэна. Моя дерзкая ложь перед императрицей – перед придворными и тысячами гостей – явно изменила его мнение обо мне. Если раньше он видел во мне лишь запуганную жертву жестокости принца, то теперь разглядел кого-то, кто достоин оценки.
Не будь мне так страшно, я бы, наверное, почувствовала себя польщённой.
– Простите меня, – сказал он наконец. – Я стар, и с годами мои мысли всё беспокойнее. Холод лишь усугубляет это. – Он потёр ладони и выдохнул облачко пара. – Пойдёмте внутрь?
Глава 34
Оружие наложницы
Тебе нужно быть осторожнее, Вэй. Сегодня ты действовала неразумно.
Всё это время я была сосредоточена на том, как мне защититься от других наложниц, не сознавая, что после свадьбы попаду в логово хищников куда опаснее. Императрица Сунь. Маро. Тэрэн. Хэсинь. Все они играли в эту игру куда дольше меня, и я чувствовала себя жаворонком, по глупости залетевшим в стаю ястребов.
Хэсинь. Этого я не предвидела вовсе.
«Я предан только своей стране, – сказал мне однажды старый евнух. – Я должен помочь наследнику Небесного Мандата стать императором». Пока Тэрэн оставался наследником, Хэсинь был связан клятвой оберегать его жизнь. Моё намерение убить принца означало, что Хэсинь – мой враг. Почему я не поняла этого раньше?
– Текут к востоку воды Арицины, – тянула оперная певица, – не ведая сомнения и горя...
С раскрашенным лицом, в платье, позвякивающем бусинами, она кружила по Чертогу Небесного Величия вокруг изобилующих яствами пиршественных столов. Другие танцовщицы в струящихся юбках следовали за ней, мелькая среди гостей, проскальзывая между колоннами с золотой резьбой, курильницами и деревцами помело, росшими прямо из пола.
– Чтоб миновать ущелья и теснины и после раствориться в волнах моря.
Неужели Цзинь Верис всё ещё строит козни против меня? А другие наложницы – они всё так же пытаются меня сместить? Принц Исан и принц Киран – какие ходы предпринимают из тени их советники?
Тэрэн. Что он сделает со мной, когда мы снова останемся наедине? Как накажет меня за связь с Сылянь? Я не забыла полный злобы взгляд, который он бросил на меня сегодня, – и что этой ночью мне предстояло войти в его брачные покои.
– Вновь лодку друга воды вдаль уносят вдоль низких и туманных берегов – и даже взгляда он назад не бросит, и тени не осталось от него.
Один из генералов рассмеялся и поднял чашу.
– Прощальное стихотворение Лао Шаня – как традиционно. Но к чему такая грустная песня по столь радостному поводу?
– Да-да! – зашумели мужчины вокруг него. – Спойте следующей что-нибудь пободрее!
«Правильно ли я поступила?..» – думала я. Возможно, я спасла жизнь одной служанке, но тем самым показала всем, что я не просто бесхитростная деревенская девчонка – что я способна лгать, интриговать и заводить собственных союзников. Объявила тысячной толпе, что я настоящий игрок в большой дворцовой игре.
Спасение Майи может привести к тому, что меня разоблачат, – и тогда я не сумею завершить поэму духа сердца и не убью Тэрэна. Возможно, из-за того, что я спасла её, императором станет злой, порочный человек.
«Возможно, – с тревогой подумала я, – надо было позволить ей умереть». Меня пугало одно то, что моё нынешнее положение заставляло меня выбирать между чужой жизнью и смертью.
Чья-то ладонь легла поверх моей.
– Поешьте, – посоветовала Сылянь.
Под её взглядом я взяла кусочек гао из риса и фиников.
– Такие, как мы, выходят замуж лишь раз. Независимо от того, счастлива ты с мужем или нет, стоит постараться получить удовольствие от самой свадьбы.
– О Тэньша, родина моя, благословенная! – Поддавшись уговорам гостей, певица завела бодрую песню о родине. – От наших песен сотрясутся горы, слова их волны высекут на скалах.
На вкус гао отдавал нежной, едва уловимой сладостью.
– А какой была ваша свадьба? – спросила я.
– Не знаю, госпожа Инь. Мне стыдно признаться, но большую её часть я проплакала под деревом ормозии.
– Проплакали? Разве вы не любите его?
Я невольно отыскала взглядом Маро: он сидел в другом конце зала, пил со своими союзниками-купцами и другими влиятельными друзьями.
Во время церемонии все сыновья Дома Азалий стояли рядом – как никогда близкие к тому, чтобы выглядеть семьёй. Теперь же они снова разошлись. Исан и Киран дружески общались каждый со своим двором. Императрица, баюкая на руках маленького принца Жуйи, заняла целый угол зала вместе со своими союзниками под знамёнами клана Сунь, они смеялись над чем-то, известным только им. Звенели пиршественные чаши.
«Даже треск веточки или звон стекла, – говорил Хэсинь, – могли напугать его до слёз».
А теперь он ничего не боялся.
Мой муж – при одной мысли об этом у меня сводило желудок от отвращения – сидел в одиночестве на возвышении, обхватив одной рукой открытый кувшин с вином, а в другой держа военный трактат. Арицинский Щит, окружавший его кольцом, словно белые цепи, и восемь обнажённых мечей, паривших вокруг, надёжно отбивали у окружающих желание докучать ему любезностями.
– О Тэньша, поднебесный край! Стоять тебе до самого конца времён, твоим знамёнам вечно виться гордо!
Рядом с ним на полу уже стояли три пустых кувшина. К лучшему, подумала я. Чем больше он выпьет, тем больше вероятность, что он уже успеет заснуть, когда я приду в нашу брачную опочивальню.
– То есть теперь-то я его люблю. – Сылянь тихо рассмеялась. – Но тогда? Мне было почти столько же, сколько тебе, и я очутилась так далеко от дома. Я даже не знала, как он выглядит, – впервые я встретила его уже на верхней террасе, готовясь принести свои четыре обета. Думаю, любая девушка немного боится перед тем, как навсегда вручить себя мужчине. Даже доброму. Даже тому, за кого она ожидала выйти замуж с тех пор, как узнала значение этого слова.
– Вы знали, что выйдете за него?
– Мой двоюродный брат – его друг детства. Почти сразу после моего рождения отец весьма щедро заплатил моему дяде, надеясь...
– О Тэньша, родина моя, благословенная! Враги склонятся перед нашей мощью, падут их царства, сгинут их народы!
Сылянь с неприязнью посмотрела на певицу, хотя военные вокруг той смеялись и осушали чаши, восхваляя выступление.
– Я устала от этой песни. Пойдёмте прогуляемся?
По пути к выходу из зала мы миновали остальных наложниц Тэрэна и моих слуг. Цыи рядом с писцом Цзинь Верис, А Ронтой, уплетал куриную ножку, но, заметив нас, поднял голову:
– Никогда в жизни я не ел такой изысканной еды, госпожа Инь! На прошлой императорской свадьбе меня даже на пир не пригласили!
Я не смогла сдержать улыбку, про себя порадовавшись, что хоть кто-то получает удовольствие от моей свадьбы.
– Запоминай блюда, которые тебе нравятся, – сказала я ему. – Я попрошу наших поваров в Кипарисовом павильоне повторить их.
День незаметно перешёл в ночь. Снаружи наконец прекратил идти снег, от него остался ровный белый покров, сияющий чистотой в лунном свете. Сылянь нравилась его мягкость: я заметила, как она скользит по снегу, оставляя преувеличенно длинные следы.
Мы обогнули навес зала и направились к задним садам.
– Вы когда-нибудь были влюблены? – спросила Сылянь, когда мы отошли достаточно далеко, чтобы нас никто не слышал.
Если бы об этом спросила императрица или кто-то другой, я бы насторожилась. Но Сылянь и так знала обо мне достаточно, чтобы погубить. Видимо, ей просто было любопытно. Возможно, она хотела понять, насколько я похожа на неё. На её месте я бы тоже задалась таким вопросом.
– Думаю, да, – ответила я, слегка помедлив. Даже сейчас я не могла с уверенностью утверждать, что это была настоящая любовь, хоть и надеялась на это. – В моей родной деревне у меня был друг по имени Цай Сиэр. Иногда мы вдвоём ходили на рынок продавать перец и рис. – Я помнила, что он был весёлым и добрым. Помнила, как решила: если он когда-нибудь позовёт меня сбежать с ним куда глаза глядят, я, не раздумывая, отвечу «да». – Но он не был городским парнем, – поспешила добавить я, сама не зная почему. – У его семьи было мало денег.
– Он огорчился, когда вы уехали во дворец?
– Он... думаю, он будет рад узнать, чего я добилась. В конце концов, он подарил мне ожерелья для моей корзины подношений. – Тем холодным утром в Гуйшане местные чиновники забрали наши корзины и тут же исчезли. Вряд ли все те подношения вообще добрались до Дома Азалий. – И, думаю, он был бы вдвойне рад, если бы я вернулась с богатыми дарами.
Чем больше я говорила, тем сильнее меня смущала собственная неопытность.
– А вы?
– Разве что в древних воинов из сказаний. – Она застенчиво улыбнулась, отчего стала выглядеть совсем юной. – В детстве у меня был веер, расписанный акварелью, – на нём был изображён Ли Чжи, Львиное Сердце. Я так часто раскрывала его, чтобы полюбоваться, что складки на шёлке со временем совсем изгладились. Не имело значения, что эти герои не настоящие. Напротив, это заставляло верить, что выйти замуж за одного из них – вполне возможно. Помню, я думала: если бы я тоже была ненастоящей, я бы целыми днями сражалась с демонами с ними бок о бок.
Мы обе рассмеялись, потому что это было правдой. В Тэньше не найдётся ребёнка, который не мечтает стать героем, пока жизнь не научит его мыслить более приземлённо.
– Спасибо, что подтвердили мою историю сегодня, – сказала я.
– Во дворце нет бескорыстных сердец, – скромно ответила она. – Мне нужно было очистить имя Маро.
– Союзники в Доме Азалий – большая редкость. Бескорыстны их сердца или нет, я всё равно им благодарна.
Улыбка Сылянь стала шире, и она свернула на другую дорожку; подол её лотосового платья тянулся следом. Под заиндевевшими балюстрадами играла на снегу пара жаворонков с сосновым оперением.
– К слову о союзниках, – сказала она. – Как продвигается ваша поэма после того, как у вас появились свидетельства Маро?
Её вопрос искренне меня обрадовал.
– На самом деле, она значительно продвинулась. Его дневники дали мне куда более полную картину жизни Тэрэна – с самого детства и до шестнадцати лет.
До года, когда отравили карпов, когда Тайфона нашли мёртвым, когда убили мать Тэрэна – всё это произошло почти одновременно. До года, когда братья в последний раз встретились в персиковом саду.
– Но пока в моих словах нет магии. Я не понимаю, чего именно в них не хватает.
Весь последний месяц я с головой ушла в чтение и сочинительство, снова и снова переписывая каждое двустишие. В иные дни я готова была поклясться, что чувствую «тепло магии под кистью», как выразился Маро, в другие тушь оставалась холодной и безжизненной. Работа над поэмой духа сердца заставила меня до глубины души сопереживать долгому упорному труду маленького Маро над его первым Благословением.
Особенно потому, что у меня, как и у него, были чёткие сроки.
Император лежал в постели, тяжело больной. Настолько, что даже не смог присутствовать на свадьбе собственного наследника. Его отсутствие в День Отбора ещё можно было как-то оправдать – в конце концов, делами Внутреннего двора распоряжалась императрица. Но сегодня пустующий Драконий трон, выставленный напоказ перед тысячами знатных гостей, не оставлял сомнений в тяжести его состояния.
После смерти императора Увенчание нового последует немедленно. Это будет единственная возможность убить принца, другой мне не представится. К тому времени поэма духа сердца должна быть готова.
– Хм... – протянула Сылянь.
Она привела меня в пустой двор, звуки свадьбы остались далеко позади. Здесь не было даже стражи. Лишь огромное дерево ормозии, зелёное среди зимы. Маленькое чудо – одно из тех, что встречались во дворце на каждом шагу благодаря его магии.
Сылянь встала под деревом и подняла взгляд на заснеженные ветви, где сквозь белый покров проглядывали блестящие гроздья красных бобов.
– Знаете, Маро тоже пытался написать для него поэму духа сердца.
– Правда? – Я удивилась сильнее, чем следовало бы.
– У него был тот же план, что и у вас, – убить Тэрэна во время Укрощения Дракона. Но он так и не сумел завершить заклинание. Знаете почему?
Я покачала головой. Мысли вихрем закружились у меня в голове – и они были совсем не обнадёживающими. Маро был одарённым словотворцем. И он по-настоящему любил Тэрэна. Если даже он не смог написать эту поэму, на что могла надеяться я?
Я научилась читать всего несколько месяцев назад. И питала к нему исключительно презрение.
– А я знаю. – Сылянь резко повернулась ко мне. – Мой муж – гордец. Он полагал, что знает брата достаточно хорошо благодаря их общему детству, чтобы написать такую поэму. Но годы идут, люди меняются. Тэрэну больше не шестнадцать. Не думаю, что Маро с тех пор сказал ему хоть одно искреннее слово. Я полагаю, он потерпел неудачу потому, что писал поэму для того, кем Тэрэн был раньше, а не для того, кто он есть сейчас.
«Мучитель, – вспыхнуло у меня в голове. – Ничего другого в нём нет».
Но вместе с тем я с уверенностью знала: он нечто большее, чем источник боли. Я знала это потому, что сотня парящих ножей сама по себе могла бы причинить мне не меньшую муку – и всё же я никогда не смогла бы ненавидеть эти ножи так, как ненавидела Тэрэна. Я ненавидела не ту боль, которую он причинял. Я ненавидела человека, которым он был.
– Вы думаете... я должна поговорить с ним искренне. – От одной этой мысли у меня возникло чувство, будто я тону.
– Более того. Я думаю, вы должны заставить его ответить вам тем же. Вам стоило бы применить оружие наложницы.
– Оружие наложницы?
– Ван Ли стала супругой вражеского правителя, чтобы остановить вторжение на её родину. Императрица Чэна свергла прогнившую династию и основала новую – вместе со своим возлюбленным. Добродетельная красавица Тан стравила двух мятежных генералов, заставив их убить друг друга, – каждому она клялась в любви. Все они использовали это оружие.
Она шагнула ближе ко мне, лунный свет отразился в её глазах.
– Смотрите. Я покажу вам.
И она коснулась меня.
Это касание было очень мягким, совсем не похожим на те выверенные, отточенные приёмы, которым нас учила госпожа Чара. Оно было подобно трепету крыльев бабочки, севшей на цветок, или взмаху лепестка на ветру. Оно словно вобрало в себя нежность сладкого гао и лотосового чая, лунный свет и свежий снег. Это совсем не ощущалось как оружие.
Но я всё равно попыталась научиться и ответила ей.
Никто никогда не объяснял мне, как это делать. Это получилось само собой. Возможно, это было заложено в нас самой природой – умение, с которым рождается каждая девушка в Тэньше.
Глава 35
За дальним гребнем
«Думаю, у него всё хорошо, – писал Маро в дневниках. – Мастер Ганьцзи передаёт, что он быстро продвигается в учёбе».
Маро так и не узнал, как сильно отразилось на брате его отсутствие после случая на дне рождения императора. Он и не подозревал, сколько лет Тэрэн ждал его в саду, как начал прятаться от всех, как снова стал цепляться за старые игрушки.
«Надеюсь, со временем я смогу стать словотворцем не хуже него».
«Я очень по нему скучаю».
Его собственное обучение тоже шло успешно. После первого Благословения он написал ещё несколько и передал их Дому, чтобы тот мог расплатиться с долгами. Под руководством мастера Ганьцзи выучил наизусть ещё несколько канонов. Сблизился с товарищами по обучению боевым искусствам – Дождиком и Сун Сымином – и даже одержал вместе с ними победу на состязании в Облачной Пристани.
Когда ему исполнилось десять, он получил свою печать Лу. Весь дворец пировал и праздновал три дня, но Маро недолго пробыл на этом торжестве. В первый же день, после полудня, император вызвал его в свой зал стратегии.
– Нельзя терять ни единого мига, – сказал он, обводя жестом всю живую карту Тэньши с её горами и плодородными долинами. – Страна и так ждала слишком долго.
С этими словами он отослал сына прочь.
Больше года Маро провёл в изнурительных разъездах, трудясь ещё усерднее, чем в детстве во время учёбы. День и ночь он пропускал через свою печать Небесную магию, создавая дороги, каналы и переходы. Он трудился в дождь и пронизывающий ветер, трудился, превозмогая истощение, лихорадку и головные боли. Он был неутомим.
Но спасение Тэньши было не единственной причиной, по которой он исполнял свой долг с таким рвением.
«Я должен вернуть своё доброе имя, – писал он снова и снова. – Я обязан это сделать, если хочу, чтобы мой народ меня уважал».
Слухи о том, что в детстве Маро прибег к обману при написании своего первого Благословения, почти стихли, но всё же оставались те, кто в них верил. Нашлись бы и те, кто ставит под сомнение его честь, его способности, его преданность стране. Маро собирался раз и навсегда доказать их неправоту.
Мать часто писала ему, пока он был в пути. Писцы госпожи Небо составляли от её имени множество писем с добрыми вестями из столицы, пожеланиями удачи, напоминаниями хорошо питаться. Иногда к письмам прилагались гостинцы: самотканый шарф, кувшин сливового сока или сладости.
Но письма, которые тайком присылали её слуги, рассказывали совсем другую историю. Император слабел с каждым днём, гласили они, и его постоянное отсутствие породило смуту во Внутреннем дворе. Борьба наложниц за власть становилась всё более ожесточённой: мелкие стычки перерастали в настоящее вредительство. Все наложницы жили в страхе.
«Возвращайтесь, Ваше Высочество, умоляю вас, – писал главный распорядитель госпожи Небо. – Ваша мать никогда не скажет вам об этом прямо, но она спрашивает о вас почти каждый день».
Один из её евнухов тоже прислал письмо:
«Прошу, Ваше Высочество, возьмите вашу матушку с собой в поход. Во Внутреннем дворе ей грозит опасность – он превратился в гнездо скорпионов».
Эти письма приводили Маро в отчаяние, но он ничего не мог поделать. Даже если бы отец и мастер Ганьцзи позволили ему вернуться домой – а они бы ни за что не позволили, – на это просто не было времени. Он должен был продолжать работу, – ведь его ждала вся Тэньша. Для него кровь означала не семью, а страну.
Взять мать с собой тоже было невозможно. Он слишком ясно представлял себе, какие пошли бы постыдные шепотки. «Ему уже одиннадцать, он наследник престола – и до сих пор не может без мамочки».
Маро продолжал трудиться. Он проложил дороги от столицы до Жуйена. Он возвёл в городе Ли новые мосты взамен тех, что были уничтожены пожаром. Он изменил русло реки Арицины у Змеиной Излучины, чтобы предотвратить ежегодные наводнения в окрестных городах.
А затем пришёл указ, вызывающий его в горы Эриэт.
«Его Величество призывает своего первого сына в крепость Туюнь, – зачитал гонец. – Император велит ему построить Соляной путь».
«В горах такой разреженный воздух. Каждый вздох даётся с трудом. Ветер здесь кусается, как ни кутайся в плащ!
Холодно, холодно, всё время холодно – как я это ненавижу!»
С ним прибыли несколько сотен человек: солдаты и стратеги, лекари и повара, советники и давние наставники. Был даже астроном, чтобы толковать знамения Небес.
Зажатая между двумя нависающими пиками – Долгого Мира и Павшего Солнца, – крепость Туюнь казалась совсем крошечной среди бескрайних снегов и тёмных скал. Внутри её каменных стен было ненамного теплее. Даже закутавшись с головой в меховые одеяла, Маро всё равно замерзал, и у него текло из носа.
«Я скучаю по дворцу. Скучаю по матушке. Скучаю по друзьям. Наверное, недостойно принца в таком признаваться?..»
По ночам ему снилась мать. Снились Сун Сымин и Дождик – как они все вместе борются, хохоча, среди золотистых трубчатых цветов. Он не был дома и не разговаривал ни с кем из сверстников с того самого дня, как получил печать.
Каждый вечер, после долгого дня работы над Соляным путём, он возвращался в свою комнату – замёрзший и одинокий. Часто у него не оставалось сил ни читать, ни заниматься, но он всё равно находил время, чтобы, съёжившись у фонаря, записать что-нибудь в дневнике. Иногда он сочинял стихи.
В горах ни звука, только ветер воет.
Не шелохнётся лист, не вскрикнет птица.
Когда же я услышу голос друга?
Пускай хоть дождь в окно мне постучит!
Примерно через месяц после начала работ в крепость прибыло представительство из столицы.
Мастер Ганьцзи вошёл в спальню Маро, когда тот спешно поглощал ужин из остывшей лапши и вяленого окорока.
– Вести дурные, – сказал наставник с каменным лицом. – Здесь ваш брат, вместе с матерью и советниками. Я могу лишь предположить, что Кленовый павильон прибыл, чтобы помешать нашей работе.
Маро едва расслышал остаток речи. Услышав слово «брат», он выронил палочки. Мгновение спустя он уже с хохотом мчался через заснеженный внутренний двор крепости:
– Тэрэн! Тэрэн!
Второй сын стоял у ворот, его плащ алел в лучах заходящего солнца. Его сопровождала собственная свита – около сотни человек, – но Маро не было дела до всех остальных. Он бросился прямо к Тэрэну и стиснул его в объятиях.
– Я так скучал по тебе! Скучал больше всего на свете.
Конечно, это было не совсем так. В те одинокие ночи ему снился вовсе не Тэрэн, а друзья, с которыми он когда-то играл: Сун Сымин и Дождик. Но, как думал Маро, возможно, он скучал по самим играм. С кем угодно – неважно. По тем безмятежным дням под сенью магнолий, по шуточным поединкам среди трубчатых цветов, по охоте на кошек и золотистых щурок – вот по чему он тосковал больше всего.
В любом случае сейчас Маро был рад видеть брата больше, чем кого-либо в жизни.
– Значит, ты будешь со мной играть? – тут же выпалил Тэрэн.
За время разлуки он подрос. Его печать стала ярче, – словно только что созревшие ягоды восковницы. Он всё ещё был мал для своего возраста, но уже не казался таким крошечным, будто может сломаться в любой миг. Прибавилось и новых шрамов – на шее и возле ушей, – и Маро невольно задумался, со скольких деревьев он успел свалиться за эти годы.
Маро отстранился.
– Может быть. Посмотрим. Я не знаю, сколько у меня будет времени – Соляной путь ещё строить и строить. – Но, заметив, как поник брат, взял его за обе руки и сказал: – Давай так? Я спрошу у военачальника Реми, можно ли тебе остаться со мной, если ты хочешь. Моя комната слишком большая и холодная для одного.
Совсем как в сказках. Семья ест за одним столом, спит под одной крышей.
Тэрэн не поднимал головы, глядя на снег у себя под сапогами.
Почти шёпотом он произнёс:
– Я бы очень этого хотел.
Он привёз с собой из столицы совсем немного вещей. Когда слуги ставили в комнате вторую лежанку вместе с целой горой тёплых мехов, то вместе с нею внесли всего один сундук из красного дерева, украшенный резьбой в виде черепах. Как только слуги ушли, Тэрэн перестал прятаться в углу и подполз к сундуку; глаза его блестели от волнения.
– Маро, я тебе кое-что привёз.
– Что же? – Маро уселся на ковёр напротив него.
– Лепёшки из маша! – Из сундука Тэрэн достал коробку, полную разноцветных сладостей в форме цветов. Они уже не слишком походили на цветы – тесто из маша было хрупким, а путь в горы долгим и тяжёлым, – но он постарался разложить кусочки как можно аккуратнее и протянул коробку Маро. – Ты так долго был вдали от дома, я подумал, тебе захочется лакомств из дворца.
Маро взял их. По запаху они уже были слегка залежалыми.
– Спасибо! Это очень мило с твоей стороны.
– Помнишь? – спросил Тэрэн, видя, что Маро не спешит пробовать. – Когда мы были совсем маленькими, я никогда не доставал до столов на пирах. Ты помогал мне их таскать.
– А... да, вроде бы, – отозвался Маро. Это действительно было похоже на то, как он вёл себя раньше, когда был младше и любил пошалить.
– Тебе не нравится?
Он вернул сладости Тэрэну.
– Нет, нравится. Просто лекарь Шу говорит, что мне нельзя сладкое. Понимаешь, у меня стала часто болеть голова. Он говорит, что мне нужно правильно питаться, чтобы хватало сил на важную работу для страны. – Маро шутливо толкнул брата в плечо. – К тому же ты их любишь больше. Ешь сам.
– Хорошо, – согласился Тэрэн с долей разочарования.
Но снова оживился и зарылся поглубже в сундук.
– Я и наши мечи привёз. Если вдруг захочешь подраться. Ты же всегда любил поединки. – Он вытащил два дубовых меча, всё ещё покрытых коркой грязи и сухой травы, и положил их на меховой коврик: осторожно, как фарфоровые.
– Ого, здорово! – Маро поднял один меч и покрутил в руке. Тот был крошечный и куда легче, чем он привык. – Я давно не брал в руки деревянный меч. Мы с друзьями уже несколько лет сражаемся стальными. – Он подбросил меч в воздух и поймал за лезвие. – Мастер Лэнь сказал, что я отлично владею мечом, и потому выпустил меня одновременно с Сымином, хотя тот на год старше.
– Оу...
– Почему ты не взял свой стальной меч? У тебя уже должен быть такой, даже если ты просто занимаешься наравне со всеми.
Тэрэн покраснел. Он ничего не ответил, лишь продолжил разбирать вещи. Достал одежду для сна, несколько книг, второй зимний плащ. Потом вынул набивного тигра, каменную улитку и деревянный свисток в форме птицы.
– Эй, а я их помню! – Маро с интересом наклонился вперёд, наблюдая, как брат расставляет игрушки на прикроватном столике. – Это были твои любимые игрушки, когда ты был совсем малышом.
Тэрэн замер на середине движения.
– Я и не знал, что ты всё ещё с ними играешь!
Брат поспешно сгрёб игрушки в охапку, покраснев ещё сильнее:
– Я могу держать их под одеялом. Так тебе не придётся их видеть.
Маро моргнул:
– Погоди. Я не это имел в виду.
Но Тэрэн уже заталкивал их под меховые покрывала.
– Тэрэн, здесь всегда рады твоим друзьям.
Тот спрятал всех троих под тяжёлыми слоями меха, а затем принялся заваливать сверху подушками, чтобы спрятать их ещё надёжнее.
– Эй. – Маро подскочил к нему и перехватил его руку. – Разве я не сказал, что твоим друзьям здесь рады? Вынимай их.
Тэрэн, часто дыша, продолжал смотреть на кровать.
– Пожалуйста. Я хочу увидеть зубастую улыбку Тигры. И послушать, как поёт по ночам Воробушек. А Ню-Ню – у него такие красивые узорчатые завитки... ты и на него собираешься смотреть один?
Маро сбросил покрывала и подушки с игрушек, осторожно взял их в руки и расставил обратно на прикроватном столике так, как они стояли у Тэрэна с самого начала.
– Завтра я скажу военачальнику Реми, что хочу взять перерыв утром.
Он ещё ни разу не просил о перерыве, но сейчас почему-то чувствовал, что это необходимо.
– Я покажу тебе крепость. И твои друзья тоже должны пойти с нами. – Тэрэн упорно молчал, и Маро заговорил заговорщическим, поддразнивающим тоном: – Или они боятся холода?
Тот наконец поднял глаза:
– Не боятся. Ну, разве что Воробушек – чуть-чуть. Но с ней всё будет в порядке, я спрячу её под плащом.
Маро усмехнулся. После этого они приготовились ко сну; он подоткнул брату одеяло, забрался в свою постель и задул последний фонарь.
– Доброй ночи, Тэрэн.
– Доброй ночи, Маро.
Прошла минута.
Две.
– Пс-с. Тэрэн. Ты ещё не спишь?
– Нет.
– Я придумал первую половину стихотворения. Поможешь мне дописать?
– Да!
В горах, где правит только ветер злой, Воробушек летит, покинув кров. За сотни ли, сквозь холод и покой... Увидеть мир за дальним гребнем льдов.
Глава 36
Пылающая звезда
На следующее утро Маро повёл Тэрэна осматривать крепость. Поздоровались с поварами и часовыми, с рабочими, чинившими каменные стены. Зажгли благовония у алтаря, посвящённого императору Шоуюаню и принцу Ханю: в своём последнем походе они отвоевали этот перевал и там же сложили головы. Потом поднялись на сторожевую башню, чтобы Тэрэн и его друзья могли взглянуть на зазубренные пики гор Эриэт и потрясающие виды – бесконечные снега под пылающим алым рассветом.
Маро укрыл брата полой плаща и указал на горизонт.
– Вон та вершина, видишь?.. Я всегда думал, что она похожа на голову лунма, ездового дракона.
Тэрэн прижался щекой к плечу брата, дыхание вырывалось у него изо рта белыми облачками.
– И правда!
– А тот, что рядом, – это герой-исполин, который скачет на нём верхом, – заговорщически продолжил Маро: как раньше они шептали друг другу секреты на скатах золотых пагод. – А вон та громадина за снегами – это царь демонов, с которым они вот-вот сразятся. Те скалистые уступы – его брови.
Глаза Тэрэна расширились.
– У него и рога есть! Вон, страшные, торчат из-за головы. Он хочет ударить ими героя-исполина!
Маро рассмеялся:
– Вижу! Я тоже вижу!
– Как думаешь, он победит? Он правда сможет убить царя-демона?
– Конечно, сможет. Зло ведь всегда в конце концов побеждают, правда?
После этого они наскоро позавтракали паровыми пшеничными лепёшками, горной куропаткой и супом из белой редьки, а потом Маро повёл брата на Соляной путь.
– Готово примерно на четверть, – заявил он с гордостью.
Они стояли на восточном склоне горы Долгого Мира, неподалёку от крепости, там, где в скале открывался вход в тоннель, – словно пасть длинного изумрудного дракона. Изнутри стены густо оплетал плющ и гибкие ветви ивы. Среди льда и мёрзлого камня, вопреки всему, цвели цветы: анемоны, орхидеи и великое множество хризантем.
– Это ты сделал? – Тэрэн смотрел на всё с таким восхищением, что Маро чувствовал, будто сам светится изнутри.
– Конечно! Кто же ещё? – усмехнулся он и повёл брата в тоннель.
Через равные промежутки путь освещали фонари, на их круглых боках мерцал золотом иероглиф 鹽 – Янь. Согласно императорскому указу, соль должна была стать первым товаром, который повезут на продажу через тоннель: в виде дани уважения ранним годам эпохи императора Юнкая и доброго предзнаменования для будущего династии. Бочки с солью уже ждали торжественного открытия Соляного пути в дворцовых кладовых, рядом с целыми полками Благословений императора, – чтобы создать ещё больше соли.
«Мы ожидаем вестей о вашем успехе», – гласила последняя строка указа. Это означало, что на Маро надеется вся Тэньша.
В конце тоннеля его уже ждали. Наставники, лекарь Шу, несколько доверенных слуг из Рассветного павильона, высокопоставленные военные. Военачальник Реми нахмурился при виде Тэрэна, но, заметив, как Маро цепляется за брата, неохотно разрешил тому остаться.
Приезд брата сделал Маро намного счастливее – он не был так счастлив уже очень давно. Это чувствовалось по тому, как изменился тон его записей: слова стали более радостными, а мазки кисти – лёгкими, словно облака.
«Тэрэн – мне ровня, – писал он в порыве чувств. – На наставников, старших, мать и отца я должен смотреть снизу вверх. Все остальные должны смотреть снизу вверх на меня. Даже Дождик и Сымин зовут меня „Ваше Высочество“! Но мой брат с такой же печатью, как у меня, – он единственный, кто мне равен».
Следующие несколько месяцев Тэрэн сопровождал Маро в тоннель, пока тот с огромным трудом, мучительно медленно пробивался сквозь гору. Тэрэн бывал там не каждый день – иногда ему приходилось заниматься с собственными наставниками или исполнять сыновний долг перед матерью, госпожой Осень, но он приходил при любой возможности. Маро был слишком сосредоточен на работе, чтобы поддерживать беседу, но одно знание того, что Тэрэн рядом – читает книгу или упражняется в каллиграфии, – делало всё вокруг лучше. Было проще не обращать внимания на головную боль.
В его памяти оживали персиковые деревья и солнечные дни.
После долгого дня использования магии Маро обычно слишком уставал, чтобы играть. Иногда у него не хватало сил даже на ужин, и он сразу ложился в постель. В такие дни уже Тэрэн укрывал старшего брата одеялом и задувал последний фонарь.
– Доброй ночи, Маро.
– Доброй ночи, Тэрэн.
«Что-то пошло не так, я сам должен был догадаться. Головные боли стали совсем другими, хуже, чем раньше».
На пятый месяц работы над Соляным путём, когда Маро, как обычно, стоял в тоннеле, направляя магию на камни, его настиг очередной приступ. Но на этот раз, как он ни старался преодолеть себя, боль не уходила. Она росла. Она росла и ширилась, и вскоре ему уже было так больно, будто в череп вогнали топор. В глазах у него поплыло. Он рухнул на колени, судорожно хватая ртом воздух.
Очнулся он уже в собственной постели, в темноте.
– ...злоупотребление магией...
– ...он ещё молод. Это пока обратимо...
Он с усилием приподнялся, сел и открыл глаза. Фонари освещали лица лекаря Шу и мастера Ганьцзи, которые переговаривались вполголоса поблизости от его кровати.
– Маро. – Лекарь Шу заметил, что он проснулся, и вложил ему в руки чашу с травяным отваром. – Пей, пока мы будем беседовать.
На вкус снадобье было отвратительным – горше, чем лекарство, которое матушка давала ему пить от простуды.
– Ты всегда был умным и проницательным мальчиком, – продолжил лекарь Шу. – Я мог бы говорить с тобой как с ребёнком и смягчать слова, но предпочёл бы говорить как со взрослым и равным. Ты выдержишь?
В его тоне было что-то пугающее. У Маро сильно и часто забилось сердце, но он всё же заставил себя кивнуть.
– Сегодня подтвердилось то, что я давно подозревал: твоя способность к магии меньше, чем у большинства сыновей императорского рода, отмеченных печатью. Не прошло и двух лет с тех пор, как ты получил знак, а тебя уже поразил недуг Небесного Истощения. – Лекарь тяжело вздохнул. – С другой стороны, мало кто из принцев использует свою магию с таким рвением, да ещё и в столь юном возрасте.
«Никчёмный».
Это был единственный вывод, который Маро мог сделать из слов лекаря. Сначала он отставал от младшего брата в мастерстве словотворца. Теперь выяснилось, что сама его магия слаба. Как он должен был спасти Тэньшу, если оказался гораздо хуже, чем тот, кто ей нужен?
– Хорошо, – сказал он.
– О Небесном Истощении ты, полагаю, знаешь. Ты видел, как страдает от него твой отец.
– Угу.
Было трудно сохранить голос ровным. Он изо всех сил старался оставаться «взрослым и равным», но на самом деле ему хотелось просто швырнуть что-нибудь в стену и закричать.
– Так вот, твой случай ещё тяжелее. Ты угасаешь гораздо быстрее. Ты – пылающая звезда, Маро. Ослепительная, но мимолётная.
Иначе говоря, ты никчёмный.
– Но есть и хорошая новость: на нынешней стадии восстановление почти обеспечено. Если ты немедленно прекратишь использовать магию, вернёшься в столицу и будешь отдыхать несколько лет, весь ущерб будет сведён на нет. Ты снова будешь так же здоров, как в день получения печати. А после того как ты унаследуешь Драконий Венец от отца, твоя магия усилится, и ты увидишь, что всё станет даваться гораздо легче. Ещё не поздно. Подожди немного, а уже потом совершай великие подвиги.
Марo уставился на него.
– Ты понимаешь, о чём я?
– Соляной путь. Мне нужно его закончить. – Этот лекарь ничего не понимал. Маро пробыл в горах уже пять месяцев, и при нынешней скорости работы ему оставалось всего два. – Чем скорее он будет готов, тем скорее мы возьмём в свои руки канал торговли с Западом и пополним нашу истощённую казну. Тэньша – страна, затаившая дыхание. Мы не можем медлить с её спасением, как нельзя медлить со спасением тонущего ребёнка.
Лекарь и мастер Ганьцзи переглянулись.
– А все следующие поручения? – горячо продолжил Маро. – Отец уже составил план на ближайшие несколько лет. Нужно расширить Великий канал. Нужно проложить новые горные дороги, чтобы укрепить оборону провинции Цзи. Нужно восстановить гавань в городе Тянь – взамен той, что разрушили враги. – Чем дольше он говорил, тем большая паника звучала в его голосе. – Всё это срочно. Я нужен своей стране. Я не могу прятаться в столице, как трус.
– Маро, давай я скажу проще: ты можешь погибнуть.
– Тэньша может погибнуть! – закричал он.
Ему твердили это с самого рождения – с первого вдоха, с первых слов. Отец повторял это снова и снова: жалкое зрелище, наша страна меньше и слабее, чем во времена династии Сунь. И сам Маро видел подтверждения его словам, – когда читал донесения о городах, разорённых голодом, о набегах у границ, о нищих и обездоленных людях. Это была одна из первых истин, которые он усвоил в жизни.
В комнате ещё стояло эхо его крика. В наступившей тишине Маро слышал только собственное дыхание – частое и прерывистое.
Затем мастер Ганьцзи рассмеялся – резким безрадостным смехом.
– Я же говорил вам, лекарь Шу. Говорил, что мальчик примет мою сторону.
Сквозь маску озабоченной серьёзности на лице лекаря прорвалась редкая вспышка чувства. Когда он заговорил снова, его голос слегка дрогнул:
– Упрямству Маро я, по крайней мере, могу посочувствовать. Но ваше поведение, мастер Ганьцзи, предосудительно.
– Эти годы важны, как никогда, и вы знаете почему. Императору осталось недолго, но у него ещё есть время передумать насчёт наследника. Если Маро не добьётся свершений в этот решающий период...
– И вы готовы рискнуть его жизнью? – перебил его лекарь Шу. – Только чтобы возвыситься вместе с ним?
– Я думаю о нём, а не о себе, – спокойно ответил мастер Ганьцзи. – К тому же я не уверен, что всё так плохо, как вы описываете. Маро упорен. В детстве он продолжал учиться даже в бреду, при сильнейшей лихорадке. Вряд ли его может остановить мелкое недомогание или лёгкая боль.
– «Лёгкая боль», – с отвращением повторил лекарь Шу. – Что ж, если ваших знаний довольно, чтобы судить о состоянии больного, полагаю, я здесь не нужен.
Он повернулся уходить, но мастер Ганьцзи преградил ему путь.
– Помните мои прежние указания. – В голосе наставника прозвучала явная угроза, и Маро невольно задумался, чем именно тот успел пригрозить лекарю. – Никому не рассказывать об истинной природе болезни принца. Говорить, что он нездоров, потому что плохо спит, или пропускает ужин, или работает на износ, – но ни слова о Небесном Истощении.
– Я подчиняюсь не вам, – холодно ответил лекарь Шу и перевёл взгляд на Маро. – Я подчиняюсь моему принцу и будущему императору.
Маро сразу понял, что от него требуется, и поднялся с постели. На нём была лишь одежда для сна, тело всё ещё ломило от усталости, но он постарался вложить в голос как можно больше достоинства:
– Лекарь Шу, я желаю, чтобы вы поступили так, как говорит мой наставник. Не говорите никому правду о моём состоянии и пресекайте любые слухи, если они появятся.
Лекарь долго смотрел на него, но в конце концов обречённо вздохнул:
– Если такова ваша воля, мой принц, я исполню её. Но знайте: вы бежите прямо к краю пропасти. Вы можете внезапно, без предупреждения, сорваться вниз и разбиться насмерть.
– Я понимаю, лекарь Шу.
– Внимательно следите за проявлениями болезни. Если вы вновь потеряете сознание или появится кашель с кровью, немедленно сообщите мне. Это будет знаком, что вы у самого края.
– Я понимаю, лекарь Шу.
Как только лекарь и мастер Ганьцзи вышли и дверь за ними закрылась, Маро рухнул ничком на свою лежанку. Он замолотил кулаками по постели с такой силой, что на прикроватном столике задребезжала раковина Ню-Ню.
– Никчёмный! – кричал он в одеяла. – Почему я такой? Почему я не могу быть лучше? Почему, почему, почему?!
– Маро...
Он резко вскинул голову на тихий голос – и холодный ужас стиснул его грудь, когда он увидел брата, вылезающего из-под своей лежанки, из-под укрытия за грудой меховых одеял.
– Ты подслушивал.
– Нет. – Тэрэн плакал. Судя по покрасневшим глазам, уже давно. – Я остался, потому что хотел убедиться, что с тобой всё в порядке.
Ужас сменился яростью.
– А что со мной должно быть?!
Брат вздрогнул.
– Взрослым нельзя доверять. Я не хотел оставлять тебя в комнате наедине с ними, когда ты спал и не мог защититься.
Маро хотелось схватить его за грудки и швырнуть в стену. Тэрэн был ещё так мал – у него наверняка бы получилось.
Но он не стал. Вместо этого он сглотнул болезненный ком в горле и позволил брату забраться к нему на постель. Мгновение спустя его обвили маленькие руки – тёплые, безоговорочно любящие.
– Семья нужна для того, чтобы беречь друг друга, – едва слышно прошептал Тэрэн, и в ту же секунду сам Маро разрыдался. Горячие, позорные слёзы хлынули градом, и, как он ни старался сдержать их, они всё равно текли.
Братья долго лежали, обнявшись. Потом Маро сказал, шмыгая носом:
– Обещай мне. Обещай, что никому не расскажешь.
– Обещаю.
Он заплакал ещё сильнее.
– Я всё ещё сержусь.
– Прости.
– Скажи... – Он едва смог выдавить слова сквозь слёзы. – Скажи три раза, и я тебя прощу.
– Прости. Прости. Прости.
Глава 37
Мечта деревенской девчонки
Когда я вернулась на свадебный пир, Хэсинь подошёл ко мне сказать, что Тэрэн уже удалился к себе на ночь.
– Его Высочество велит вам присоединиться к нему в брачных покоях.
– Правда? – спросила я.
Хэсиня это удивило.
– Госпожа Инь?
– Он действительно звал меня? – Я вспомнила все те ужасающие ночи во дворце, когда он якобы призывал меня к своему ложу. Все эти ночи он делал совершенно иное: причинял мне боль, чтобы удержать как можно дальше от себя.
Хэсинь, не глядя в мою сторону, провёл меня по нескольким боковым коридорам, украшенным бронзовыми статуями львов и шёлковыми коврами.
– Во дворце, как вы наверняка уже заметили, необходимо соблюдать приличия. Обязанности, предписанные Небесами и Луной, должны исполняться неукоснительно. У нашего принца множество врагов, которые следят за ним в ожидании его промаха, малейшего признака слабости. Есть такие и в его Внутреннем дворе.
Всякая жалость, которую он, возможно, когда-то питал ко мне, исчезла без следа. Он холодно указал мне на одну из дальних комнат и оставил там: так же бесцеремонно, как и в первую ночь. У меня теснилось в груди, на сердце было тяжко.
Брачные покои были украшены занавесями с красными кистями, колоннами, исписанными стихотворными благими пожеланиями, и бесчисленными фонарями радости. Весь пол был усыпан лепестками азалий. В воздухе витал густой, как сироп, аромат обильных благовоний: жжёная роза, зизифус и корица.
«Страстная, гремучая любовь, – отозвался в памяти голос аптекаря, – искры которой непременно воспламенят магию Небес».
В глубине комнаты стояла кровать, скрытая за ещё одним плотным слоем занавесей. Я подкралась к ней, как мышь к логову гадюки. Хотя нет, подумалось мне, я не мышь. Скорее, ястреб или какое-то ещё живое существо, что может и само попасться змее, и охотиться на неё.
Разговор с Сылянь изменил меня. Раньше я бы, наверное, боялась сильнее – так же, как в День Отбора. Я бы молилась о том, чтобы он спал, чтобы провести в безопасности ещё одну ночь.
Теперь же у меня было оружие наложницы.
Всё это время я не стремилась сблизиться с Тэрэном. Я давно решила для себя, что он не человек, а некая сила, источающая боль, подобно огню – огонь неосязаем, но опаляет всё, к чему прикасается. Но Сылянь была права. Я не смогу написать его поэму, не заглянув в самое сердце пламени, – даже если это означает обжечься.
Я глубоко вдохнула и дрожащей рукой раздвинула занавеси.
Тэрэн пребывал где-то между сном и явью. Он лежал на кровати навзничь. Глаза у него были закрыты, но по тому, как вращался его Щит, я поняла, что он ещё бодрствует. Под мышкой у него лежал свиток времён династии Лян – должно быть, сначала он пытался читать стихи о горах и реках. Но выпил слишком много вина, чтобы надолго сосредоточиться на чтении. Рядом с подушкой стоял ещё один кувшин, наполовину пустой.
Как только я дам знать, что пришла, он снова примется меня мучить. Наверняка. Я в этом не сомневалась.
Но мне нужно было закончить поэму.
Я набрала в грудь воздуха и заставила себя быть храброй – так же, как перед императрицей и Великими кланами в этот же день, несколькими часами раньше. Это было самое трудное, что я когда-либо заставляла себя сделать – даже тяжелее, чем в ту ночь, когда я вынуждена была взять в руки бамбук, – но я опустилась на колени перед кроватью и тихо произнесла:
– Тэрэн.
Его личное имя, а не титул. Так жена обратилась бы к мужу. От одного опасного звука этого имени в животе у меня завязался ледяной узел.
Его веки дрогнули. Он открыл глаза. Печать вспыхнула, и я помимо воли напряглась всем телом. Но в комнате, должно быть, не было клинков – ни один не полетел в мою сторону. Тэрэн раскрыл ладонь, и в ней, в сплетении прорастающих лоз и расцветающих лилий, начало возникать новое, грубой работы лезвие.
– Стой! – в панике выкрикнула я. – Если ты убьёшь меня, то никогда не узнаешь правду! О том, зачем я ходила в Западный дворец.
Ставка на его любопытство, должно быть, сработала: сотворив нож, он не обратил его против меня, а вместо этого с трудом приподнялся, чтобы посмотреть мне в лицо.
– Полагаю, по какой-то несусветно нелепой причине. Но всё равно говори.
– Я скажу.
Эта тонкая ниточка интереса была единственным, что удерживало мою кровь внутри тела. Мне нужно было растянуть этот момент как можно дольше.
– Но сначала... мне нужно сказать кое-что другое. Теперь, когда мы поженились, я хочу начать всё заново. Я... я хочу, чтобы мы забыли путь, по которому шли до сих пор, и проложили новый – вместе.
Лицо его потемнело, печать вспыхнула от нарастающего гнева.
Мне стоило огромных усилий выдавить страх из собственного голоса:
– Сегодня мы принесли обет. Заботиться друг о друге. Теперь ты мой муж, и я хочу заботиться о тебе. Я хочу...
Краем глаза я увидела, как он сжал нож так сильно, что костяшки пальцев побелели.
Я поспешила сменить тактику.
– Знаешь, о чём мечтает каждая маленькая девочка в деревнях? – Мне было трудно даже дышать, не то что говорить. – Там всё иначе, чем в городах или во дворце. Мы не мечтаем о власти. Не мечтаем о славе. Мы мечтаем о замужестве.
Это было неправдой. Мы мечтали, чтобы утихла вечная ноющая боль от голода в животе. Мы грезили о том, чтобы на столе было достаточно еды и матерям не приходилось отдавать свою долю отцам, а отцам – нашим младшим братьям и сёстрам. Мы мечтали о том, чтобы однажды, как и наши братья, суметь стать кем угодно.
Замужество было лишь средством.
– Любая деревенская девушка мечтает быть рядом со своим мужем, поддерживая его во всех начинаниях. И теперь, когда мы связаны навеки, позволь мне быть рядом с тобой. Даже если твои начинания велики, как деяния династии.
«Вам нужно заставить его сказать искренние слова» – так говорила мне Сылянь.
– Тэрэн, теперь, когда у тебя есть императрица, тебе не нужно нести бремя Венца в одиночку.
Он рассмеялся: уродливо и страшно.
– «Навеки» – любопытный выбор слова, учитывая, что я могу убить тебя в любой момент.
– Для тебя это может быть и не «навеки», но для меня – да. У тебя может быть сколько угодно наложниц во Внутреннем дворе, сколько пожелаешь. А у меня – только один муж. Один человек, о котором я буду заботиться. Один человек, которого я буду... – мне пришлось буквально выталкивать это слово сквозь зубы, – любить.
Он долго смотрел на меня. Я видела, как он пытается разгадать, что мной движет, понять, зачем я так унижаюсь перед тем, кто меня истязал. Я знала: он понимает, что я говорю ему неправду, но вместе с тем знала и то, что он не видит меня насквозь. Если бы он понял меня, то просто прирезал бы, как поступал с другими вещами и людьми, и покончил с этим.
У него был поистине блестящий ум, подумала я. Но не того рода.
Ему были подвластны поэзия и слова, но это не означало умения читать в сердцах людей. Особенно таких, как я, чьи голоса никогда не звучали со страниц книг. Зачем трудиться узнавать, что творится в чужом сердце, если гораздо проще заставить человека бояться?
Наверное, именно поэтому ему и нужен был Хэсинь.
– Весь этот год, – тихо проговорила я, – я хранила твою тайну, разве нет? Я столько лгала ради тебя: Сунь Цзя и другим наложницам. Императрица донимает меня, угрожает, но я до сих пор не сказала ей ни слова. А помнишь, как летом поползли слухи? Тогда я спасла нас от лекарей.
Теперь было очевидно, почему он выбрал меня в жёны – единственную, кого мог вызывать к себе, не возбуждая подозрений. Он не желал, чтобы это место досталось Сунь Цзя, или Кан Жо, или ещё какой-то девушке из знатного рода, кого пришлось бы призывать, повинуясь прихотливому лунному циклу.
Он не мог запугать никого другого, чтобы те молчали о его состоянии, не рискуя навлечь на себя возмездие Великого клана. А меня – мог. Меня он мог мучить, как ему вздумается.
И к тому же из-за моего низкого происхождения никто не поверил бы мне, даже если бы я рассказала.
– Всё, что ты перечисляешь, ты делала не ради меня. – Его голос сочился холодным презрением. – Каждый раз ты просто пыталась спастись сама.
– Может, и так, но это всё равно доказывает, что я способна на многое. Способна помогать тебе, защищать тебя. Сражаться за тебя. И я буду продолжать делать это отныне, даже если мне не нужно будет спасаться самой, потому что ты мой муж и я дала обет.
Он собирался ответить, но вдруг пошатнулся, потеряв равновесие. Его рука взметнулась к виску, лицо исказилось от боли.
– А-ах...
– Тэрэн. – Я постаралась говорить мягче. – Тебе принести что-нибудь поесть?
Он покачал головой, хотя на его лице выступила испарина.
– Чай может помочь. – Я вспомнила пьяных мужчин, которых видела поздними ночами в игорных домах Гуйшаня, и их жён, которые приносили им имбирный чай, громко бранили и утаскивали домой.
– Нет. Мне нужно только...
Он огляделся, нашёл свой недопитый кувшин вина и прикончил остатки одним долгим, отвратительным глотком. Затем тяжело повалился на подушку и закрыл глаза.
Я всё равно пошла за чаем. Я бы помолилась, чтобы вино убило его, пока меня нет, но была почти уверена, что от этого его тоже оберегает Арицинский Щит.
К тому времени, как я вернулась, он не шевельнулся. Я поставила дымящийся чайник на столик у кровати и сказала:
– Попробуй попить, когда сможешь. Утром тебе станет легче. Ещё я принесла лепёшки из маша – они хорошо впитывают вино.
– Вэй... – пробормотал он, не открывая глаз. Нож всё ещё лежал рядом с ним на постели, оплетённый виноградными лозами и лилиями.
Я села ближе:
– Что такое, мой принц?
– Я начинаю подозревать, – прошептал он почти неслышно, – что ты недостаточно меня боишься.
Его печать внезапно засияла. Нож взмыл вверх со своего цветочного ложа и вонзился мне в грудь.
Глава 38
Красное
Сначала я этого даже не почувствовала. Лишь увидела, как нож входит в тело – словно смотрела на акварельный рисунок. По груди начало расплываться кровавое пятно, будто цветы граната, – такое же красное, как всё остальное в комнате: занавеси, фонари удачи, лепестки азалий, рассыпанные по постели и ковру.
А потом пришла боль – обрушилась на меня со всех сторон.
Некоторое время я лежала на месте, судорожно хватая ртом воздух. Красный цвет постепенно сменялся чёрным. Я цеплялась за собственное горло, чтобы силой раскрыть его и впустить больше воздуха, но ничего не выходило. Потом руки налились тяжестью, и я уронила их на простыни. Мне оставалось лишь смотреть в потолок, расписанный грозными драконами, ощущая, как перед глазами меркнет свет. Я не плакала – но лишь потому, что сил не осталось ни на что.
Вэй, думай.
Это было трудно – сквозь предсмертную муку, сквозь вязкую пелену в голове, – но я заставила себя думать.
Рану мне нанёс клинок. Я знала заклинания исцеления для таких ран.
Краем глаза я видела, как замедляется движение магического щита Тэрэна. Он погружался в глубокий пьяный сон. Он не заметит, если я начерчу пальцем на полу исцеляющее заклинание Дао, затяну рану и спасу себя.
Но что потом? Я закрыла глаза и постаралась представить себе последствия. Тэрэн узнает, что я грамотна. И всё равно убьёт меня.
Я могла бы исцелиться и бежать, как Пима. Спрятаться в кладовых, пока не окрепну, а потом пробраться в столицу. Бежать от Тэрэна и его поисковых отрядов, которые неизбежно отправятся по моему следу, – ведь он точно будет преследовать меня из мести. И надеяться, что успею добраться до Луани вовремя, чтобы предупредить родных. Ведь за моими близкими он тоже обязательно придёт.
Это был бы неописуемый позор.
И не только потому, что пришлось бы рассказать о побеге моей семье. Я уже знала, что мама любит меня достаточно сильно, чтобы не желать мне боли или смерти. К тому же я девушка, и, в отличие от Пимы, мне бы простили попытку спасти себя.
Нет. Это был стыд совсем иного рода. Стыд от осознания того, что однажды я была в таком положении, где могла убить Тэрэна и спасти страну от правителя-тирана. По-настоящему изменить всё – так, как девочки в деревнях только мечтают, – но вместо этого струсила и сбежала.
Нет, я не могла исцелить себя. Я не могла бежать.
Превозмогая боль и сопротивление каждого мускула, я заставила себя сесть. Голова плыла. Я сорвала одну из занавесей с крепления и обмотала её вокруг груди, закусив губу, чтобы не вскрикнуть. Хотя, скорее всего, ничего бы не случилось, даже если бы я закричала: вряд ли кто-то из слуг пришёл бы проверить, что со мной, решив, что криками сопровождается таинство зачатия ребёнка.
Я затянула шёлк вокруг ножа так туго, как только могла, надеясь, что этого хватит, чтобы замедлить кровотечение. Потом прислонилась спиной к столбику кровати и сосредоточилась на том, чтобы не лишиться чувств. Мне нужно было лишь продержаться до утра. Тогда Тэрэн исцелит меня. Я точно знала, что он собирается меня исцелить.
Знала, потому что не умерла мгновенно. Даже будучи пьяным, он использовал магию своей печати с превеликой точностью. Он так расчётливо истязал Сыма Чжэнь во время Отбора в Чертоге Божественной Гармонии: его мечи до последнего мгновения избегали жизненно важных органов, чтобы продлить страдания жертвы; она умерла на расстоянии вытянутой руки от ворот. Тэрэн легко мог бы направить нож мне в сердце – но не стал.
Я знала, что выживу, потому что так и не сказала ему, что делала в Западном дворце. Если я хоть сколько-то верно понимала его характер, он был достаточно любопытен, чтобы не дать мне умереть прежде, чем я всё расскажу.
Во рту стоял медный вкус крови, она подступала к горлу, душила. Дышать снова стало трудно.
Умереть было бы не так уж плохо, промелькнуло где-то в глубине разума.
Я слышала шёпот Предков внизу, под землёй, – теперь уже совершенно ясно. Нежный, зовущий. Если я уйду к ним, я не сомневалась, что меня встретят с теплом.
Там была моя крошка Живчик. Я видела её на рассветном холме – она играла среди лиственниц и диких маков. Там были и два моих старших брата – я слышала их голоса, – а ещё те, кто умер после них, мальчик и девочка; все они смеялись и звали меня: «Сестрёнка! Иди к нам!» Там были бабушка с дедушкой и другие старики нашей деревни, ушедшие раньше нас, – и от улыбок их щёки лучились сетью морщинок.
Умереть было бы не так уж плохо. Вместо того чтобы жить среди порочных принцев, во дворце, полном тех, кто желает мне смерти, я оказалась бы там, среди туманов, в краю, где нет страха. Я могла бы заплетать Живокости косы и гоняться за ней по рисовым полям, сколько пожелаю, а потом переродилась бы снова, в другом месте и в другое время – в лучшее время.
Но я, конечно же, не могла.
Я не могла умереть – ведь если я умру, кто помешает Тэрэну заполучить Венец?
Теперь на меня рассчитывали и другие люди. Слуги Кипарисового павильона, которые жили в страхе, но не могли уйти. Сылянь, которая поверила в меня. И остальные жители Тэньши – те, кто даже не знал моего имени.
И моя семья – родители, брат и все в Луани, кто вложил частичку своей надежды в мою корзину с подношениями. Вначале я отправилась в путь, чтобы спасти их от голода. Теперь я должна была спасти их и от порочного императора.
Всю ночь я снова и снова отвергала зов Предков.
Медленно и устало приближался рассвет. Я смутно осознала присутствие расплывчатой тени Тэрэна над собой, почувствовала слабое тепло в груди. Послышался запах лилий. Потом нож выскользнул у меня из-под ребра и упал на постель вместе с пропитанной кровью занавесью – и я поняла, что Тэрэн, должно быть, исцелил меня.
– Вставай, – сказал он. – Нам пора отправляться в свадебное уединение.
Сил пошевелиться у меня не было.
– Вставай, – повторил он. Громче, злее, с заметной паникой в голосе.
Я догадывалась, отчего он запаниковал. Тэрэн наслаждался тем, что причинял людям боль, но делал это вполне продуманно. Он мог сколько угодно мучить дворцовых слуг или простолюдинов, но редко вредил кому-то более высокого положения без веской причины.
В этот раз он бы не смог найти оправдание. Он мог убить меня в любой другой день и как-то это объяснить, но почти насмерть заколоть собственную невесту в первую брачную ночь? В день, священный для Неба и Предков? Это был дурной знак, слишком дурной – даже для принца, известного своей жестокостью. Если подобные слухи просочатся наружу, суеверия обратят против него почти всю Тэньшу. Даже такому могущественному правителю, как Тэрэн, будет нелегко справиться с восставшей страной.
Он мерил комнату шагами, дёргая себя за волосы. Очевидно, он понимал, что совершил страшную ошибку, которую никогда бы не допустил в трезвом уме.
– Тэрэн, – прохрипела я, – успокойся. Послушай меня.
Он замер, хотя дышал всё так же часто.
– Позови слуг. Скажи им, что я выпила лишнего и в уединение меня придётся отнести. Если потом будут спрашивать, я соглашусь. – Говорить было мучительно больно. – Пустой кувшин вина на кровати... поставь его рядом со мной, чтобы казалось, будто это я его осушила. Накрой меня фениксовой накидкой, чтобы не было видно разрезанное платье. Зажги благовония, чтобы перебить запах крови.
Ему повезло, что всё вокруг и так было красным. Пятна крови не бросались в глаза, если не приглядываться, а со всем остальным, я не сомневалась, сумеет разобраться Хэсинь.
Но что Тэрэн сделал в итоге, я так и не узнала – вскоре после этого я лишилась чувств.
В следующий раз я очнулась уже в горах, в храме, где нам предстояло провести пору свадебного уединения – вдали от всех, вдвоём.
Глава 39
Следы в снегу, резьба на камне
После вердикта лекаря Маро стал ходить в тоннель только в сопровождении мастера Ганьцзи и никого больше. Чем меньше свидетелей, рассудили они, тем меньше шансов, что кто-то догадается об истинной природе его болезни.
Скрыть правду оказалось легко. Маро был гораздо моложе того возраста, в котором обычно проявляется Небесное Истощение, и у него не наблюдалось более явных признаков: помутнения рассудка, тошноты, кашля с кровью. Все без вопросов приняли объяснение лекаря Шу, почему принц упал в обморок в тоннеле: «Его Высочество просто переутомился».
В конце концов, он и правда переутомлялся.
Он так сильно уставал, что едва находил силы вести дневник. Записи становились всё более редкими. Некоторые ему приходилось дописывать задним числом. Другие были сделаны рукой Тэрэна – я узнала его почерк.
Я представляла себе, как Маро лежит по вечерам в постели в их общей комнате, закрыв глаза от усталости, и шёпотом даёт указания, что брату записать при свете фонаря.
– Обязательно отметь, что на ужин у нас была свежая хурма, – мог сказать он в один из таких дней. – Что наместник Тунь прислал её из провинции Милун нам в подарок.
Или в другой раз:
– Запиши, что я наткнулся на участок очень твёрдой породы. Думаю, какое-то время продвижения не будет.
Очень редко, если у него всё же оставались силы, он просил Тэрэна сочинять с ним стихи:
– Придумай строку. Давай сыграем в «поединок двустиший».
– Хорошо.
– Только пусть она будет хорошая!
– Хорошо!
Легко оставить на первом снегу следы, что растают с утра.
Трудней на камне высечь строку, чтоб не стёрли её ветра.
Что готовит судьба мне – вечно в тени десять тысяч шагов танцевать?
Иль в камне сумею единственный знак навечно я начертать?
Как и говорил Хэсинь, Тэрэн обрёл знак своей печати в горах, в возрасте девяти лет. Это случилось, пока Маро был в тоннеле. Вернувшись вечером вместе с мастером Ганьцзи, он застал в крепости праздник.
Рисовое вино передавали по кругу, будто рассказывали историю по предложению, а музыка костяных флейт вилась в воздухе подобно снегу. Пёстрые фонари со знаком Дао озаряли лёд и камень, знамёна с алыми азалиями вызывающе хлопали на горном ветру. Вся императорская свита – сотни людей – смеялась, пировала и пила.
А в центре всего этого действа был Тэрэн.
Лицо мастера Ганьцзи обратилось мрачной маской, но Маро едва сдерживал восторг. Забыв об усталости, он бросился к брату и едва не сбил его с ног объятиями.
– Тэрэн! Поверить не могу! Почему ты не сказал мне раньше?
За него ответил евнух Ань Суй, один из советников Тэрэна:
– Мы посылали человека на Соляной путь, но стража его не пропустила. Они сказали, что вас не велено беспокоить ни по какому поводу, как бы он ни был важен.
Маро виновато рассмеялся:
– Ну, это правда, – а потом повернулся к брату: – Как ты себя чувствуешь? Тебе нравится твоя новая сила?
Тэрэн начал было отвечать, но его внимание тут же перехватил генерал У.
– Ваше Высочество. – Широкоплечий мужчина опустился перед вторым принцем на одно колено. – Небеса были к нам благосклонны, даровав сыну Азалий именно ту силу, в которой мы нуждаемся больше всего. Примите мою клятву верности.
За его спиной толпились солдаты – все ждали своей очереди заговорить с новым носителем печати.
Маро был слишком утомлён, чтобы оставаться на праздновании долго.
– Увидимся вечером, – сказал он Тэрэну, хотя так и не понял, услышал ли брат.
Затем накинул капюшон плаща и направился обратно в свою комнату. Он пробирался между скоплениями людей вокруг костров: везде пели, праздновали и читали стихи. Над огнём жарилась баранина на вертелах и пеклись солёные лепёшки, и запах дыма вызывал у Маро тошноту.
В последние дни у него почти пропало желание есть.
Сквозь потрескивание костров до него доносились обрывки разговоров:
– С силой второго сына мы наконец сокрушим Лянь?
– Наконец-то вернём себе мятежные провинции.
– Быть может, наши армии вновь станут не менее грозными, чем при императоре Шоуюане.
И куда более тихое и ядовитое:
– Его сила лучше, чем у его старшего брата.
Маро не мог не слышать этот шёпот. Он был повсюду.
– Император Юнкай ценит завоевания и военные заслуги. А наследный принц так и не смог вернуть утраченные земли.
– Какой толк строить дороги, когда повсюду враги?
– Вам не кажется, что первый сын как-то слабоват? Возвращается в крепость – и спит без просыпа.
За этим последовал взрыв издевательского смеха.
Маро ссутулился и прибавил шагу. Он смутно сознавал, что мог бы велеть отрубить им головы за такие речи – сам он был слишком юн, чтобы отдавать подобные приказы, но мог сказать военачальнику Реми или кому-то другому, наделённому властью. Но что это даст?
О нём станут думать ещё хуже. Ах, принцу и слова не скажи, будут говорить они – только более скрытно, за глаза. Мало того что никчёмный, так ещё и деспот.
К тому же он не хотел никого убивать. Они ведь были правы.
Он забрался в постель и долго лежал без движения. Он так устал, что хотел просто уснуть, но день выдался слишком насыщенным. И потому в конце концов несмотря на свинцовую тяжесть в руках и ногах и звенящую боль в голове, Маро заставил себя сесть за стол и открыть дневник.
Он всё ещё не спал, когда вошёл Тэрэн с подносом еды: там были дымящиеся паровые булочки, баранина с кумином на шпажках и горячая вода с едва уловимым запахом мёда.
– Мастер Лэнь сказал, что ты ничего не ел весь вечер.
Маро не поднял взгляда от бумаги:
– Уходи. Я не хочу тебя видеть.
Тэрэн поставил поднос на стол рядом с Воробушком и обнял брата: неловко и крепко, точно котёнок.
– Знаешь, я правда рад. Что у меня такая печать.
– Ну и молодец.
– Потому что теперь я смогу защищать тебя. А не наоборот.
– Мне не нужна защита.
– Семья ведь для того, чтобы беречь друг друга.
– Мы не настоящая семья.
– А когда тебе станет лучше, мы снова сможем подраться на мечах.
– Мне не станет лучше.
– В этот раз тебе не придётся на меня сердиться, я буду играть по правилам.
– Я всегда буду на тебя сердиться.
– Может, я даже научусь владеть стальным мечом!
– Уходи.
– Я люблю тебя, Маро.
– Уходи.
Мало-помалу Соляной путь близился к завершению – но на уме у всех было другое. Все строили догадки о том, на какие задания отправят Тэрэна, когда наконец придёт ответ из столицы.
– Я же говорил, – с горечью сказал мастер Ганьцзи. – Кленовый павильон явился сюда, чтобы всё нам испортить. Я и помыслить не мог, что найдётся нечто способное затмить Соляной путь, и всё же... Не следовало нам позволять этому узурпатору и его советникам оставаться тут.
Маро молча трудился, не поднимая головы. Будет пышное торжество или нет, Соляной путь всё равно нужно было достроить. Страна по-прежнему нуждалась в его магии.
В день прибытия вестников из дворца оба брата – вместе со всей крепостью – в нетерпении ждали их у ворот. Солнце клонилось к закату, но горы уже затянуло тяжёлыми тучами, и вместо россыпи ярких красок вокруг стояла серая мгла.
Императорский посланник зачитал несколько известий о переменах в Великих кланах, о повышениях и смещениях важных сановников, о новых указах, скреплённых печатью императора.
А затем огласил указ для Тэрэна.
Указ был написан рукой самого императора и подробно описывал поручение для второго сына. Тэрэну дозволялось оставаться на перевале Павшего Солнца до завершения Соляного пути – я чувствовала, что здесь тайно поработал Хэсинь, – но затем он должен был немедленно отправиться на север, в занятый врагом округ Тецза. Случилось так, как все и предполагали: его первый поход будет направлен против Лянь.
Там его встретит армия в семь тысяч человек, мастера боевых искусств из Туманных Анклавов и один из лучших ныне живущих полководцев Тэньши – Цао Мынь по прозвищу Вечерний Прилив. Эта война обещала стать одной из самых значительных со времён эпохи императора Шоуюаня.
Вся крепость гудела от возбуждения. Простые солдаты и высокие военные чины теснили друг друга, пытаясь подобраться ближе к Тэрэну или его советникам, убеждая взять их с собой. В последние годы для Тэньши не было большего позора, чем потеря Северной Тецзы, её возвращение стало бы огромным шагом к восстановлению славы династии. И каждый хотел быть к этому причастен.
Маро услышал, как один из наставников Тэрэна шептал госпоже Осени:
– Это наш шанс. Если он преуспеет, император непременно его заметит.
– Он уже на виду у императора, – ответила она с отрешённой улыбкой. – Сама Печать Дао весит не меньше будущих деяний.
– И всё же, – вполголоса добавил евнух Ань Суй, – хватит ли этого, чтобы склонить чашу весов? Возможно, нам нужно нечто большее...
Они отошли, чтобы договорить с глазу на глаз.
Маро сделал вид, что ничего не слышал. Он молча стоял у ворот, пока все вокруг превозносили его брата, слишком уставший и измученный болью, чтобы придавать этому значение. Ему стоило огромных трудов просто держать глаза открытыми.
Оказалось, что для него тоже есть послание.
Пока все ещё праздновали известие о начале войны в Тецзе, глашатай вложил ему в руку свиток с печатью императорского дракона. Печатью отца. Несмотря на запредельную усталость, Маро ощутил слабый укол волнения, сорвал печать и развернул письмо.
Прочитав его, он ещё долго, очень долго смотрел на бумагу.
«Госпожа Небо, наложница второго ранга и мать первого сына, скончалась в результате несчастного случая».
И на этом всё.
Ни слов сочувствия, ни соболезнований, ни упоминания о её многолетней службе во Внутреннем дворе. Ни благодарности за то, что она вырастила принца. Маро спрятал свиток под плащ, ему снова казалось, будто всё происходит во сне.
– ...ты можешь поехать со мной, – говорил кто-то рядом. Это был Тэрэн, он подпрыгивал на месте от волнения. – Я буду создавать мечи для войск, а ты – прокладывать дороги, по которым они пойдут. Мы будем работать вместе, покорим север плечом к плечу! Что скажешь?
Маро моргнул.
– Поедем со мной в Тецзу, – повторил Тэрэн, обнимая брата за талию. – Если мы вместе поговорим с отцом, я уверен, мы его убедим. А когда закончим мой поход, я поеду с тобой в твой! Мы больше никогда не расстанемся. Будем путешествовать по стране, пробовать самую вкусную лапшу, играть в «поединок двустиший» по сто раз на дню...
– Отпусти меня, – сказал Маро.
Он оставил сбитого с толку брата позади и совершенно спокойно ушёл в свою комнату.
Той ночью, когда все уснули, он покинул крепость.
Он дошёл до конца тоннеля, прижал ладони к стене, заросшей листвой, и начал направлять свою силу. Камни загрохотали и зашатались, повинуясь небесной магии. Из оранжевых искр расцветали хризантемы.
Если бы он работал быстрее, старался сильнее, был лучше, он мог бы закончить эту несчастную дорогу раньше. Если бы он закончил её раньше, то мог бы вернуться в столицу и увидеть мать. Может быть, он смог бы уберечь её от смерти. А если и нет, то хотя бы совершил что-то значимое, пока она была жива.
Тогда бы она точно знала, что он не никчёмен.
Он упёрся рукой в стену, продолжая вливать в камни магию – яростнее, чем когда-либо прежде. Обжигающая сила Небес, смешиваясь с его кровью, устремлялась прямо в чрево горы.
Может быть, он сможет закончить тоннель раньше срока. Это точно заставит отца обратить на него внимание. И, быть может, все остальные тоже заметят это и убедятся, что он не слабак.
Камни продолжали рушиться с грохотом, сквозь трещины во льду пробивались цветы. Их лепестки пахли кровью.
Если он закончит тоннель раньше, то сможет сразу отправиться на следующие задания. Расширить Великий канал. Построить дороги в провинции Цзи. Восстановить гавань в городе Тянь. Страна нуждалась в нём.
Осыпающиеся камни. Цветы. Кровь.
Его печать пылала, как огонь. Страна так отчаянно нуждалась в нём – а он всё продолжал подводить отца и всех остальных, как всегда.
Почему ты такой никчёмный, Маро?
Почему ты такой никчёмный?
Почему...
– Маро.
– Маро, очнись.
– Маро, пожалуйста, очнись.
Он моргнул – в глазах мутилось. Лицо было залито чем-то мокрым. Кровь. Маро узнал её по вкусу – медь и соль. Он закашлялся, и изо рта выплеснулась новая тёплая волна.
Кто-то рядом ревел навзрыд. Тэрэн. Каким же он был плаксой – Маро это невозможно раздражало.
Теперь брат стоял перед ним на коленях и вытирал ему рот тряпицей.
– Ты очнулся, – всхлипнул он. – Наконец-то. Я не хотел уходить, пока ты не придёшь в себя. Полежи здесь, хорошо? Я сбегаю за лекарем Шу.
Рука Маро метнулась вперёд и вцепилась в его локоть.
– Ты никуда не пойдёшь.
Если правда о Небесном Истощении выплывет наружу, если пойдут слухи, Маро отправят домой. «Пусть восстанавливается, пока не наступит время принимать Венец», – скажут они, не понимая, как дорого сейчас время. Не понимая, что Тэньша умирает уже сейчас, что эти годы – решающие.
Не понимая, что если он уедет домой, то может и вовсе не получить Венец. Никто не хочет, чтобы империю унаследовал слабый, прикованный к постели принц. Всем нужен кто-то могущественный и сильный.
– Но... – прошептал Тэрэн. – Лекарь Шу сказал... он сказал, что ты бежишь к пропасти...
– Ты никому об этом не расскажешь. Понял?
– Но...
– Ты понял?!
Тэрэн вздрогнул:
– Прости. Пожалуйста, не сердись.
– Который час?
– Я... я не знаю. Пока ещё ночь. Все спят.
– Хорошо. Значит, ещё есть время поработать.
Маро вытер рот рукавом и поднялся. Обнаружив, что на него накинут плащ Тэрэна, он скомкал его и швырнул на мох. Затем сделал два шага к концу тоннеля.
– Подожди, Маро. – Тэрэн вцепился ему в ногу, пытаясь удержать, но Маро легко стряхнул его. – Маро, пожалуйста, остановись.
Брат попробовал задержать его снова, обхватив за пояс обеими руками, но он был меньше – он всегда был меньше, – и Маро отбросил его, словно назойливое насекомое. Он дошёл до стены, прижал ладони к холодному камню и направил на него силу своей печати.
– Прекрати! – закричал Тэрэн.
Он дёрнул брата за рукав с такой силой, что ладони Маро оторвались от стены, и поток магии пресёкся.
– Пожалуйста. Прекрати. Хватит.
Маро представил, как душит его. Как его руки смыкаются на этом хрупком горле, обрывая бесконечный скулёж и крики.
Но он этого не сделал. Вместо этого он произнёс:
– Я законный наследник, Тэрэн. И я делаю то, что пожелаю.
– Но... – Тот с трудом мог говорить, захлёбываясь рыданиями. – Но я боюсь, что ты так умрёшь.
Маро посмотрел на него с отвращением:
– Наш отец столько сделал для страны, даже будучи больным. Император Шоуюань и принц Хань отдали свои жизни в этих самых горах, в походе, который принёс нам перевал Павшего Солнца. Ты родился вторым и потому до сих пор так и не понял, что такое долг. Ты не понимаешь, что нет славы без жертвы. Нет величия без страданий.
Он отвернулся к камню и продолжил работу над Соляным путём. На этот раз Тэрэн не стал его останавливать.
Проснувшись на следующее утро, Маро увидел, что вокруг его постели стоит множество людей. Он сел, цепенея от ужаса. Военачальник Реми, мастер Лэнь, мастер Ганьцзи, советники из Рассветного павильона – все они были здесь, и их лица в резком утреннем свете выражали глубочайшую озабоченность. Позади них, с наиболее мрачным видом, стоял лекарь Шу.
– Ваш лекарь сообщил нам о вашем состоянии, – сказал военачальник Реми. Он говорил очень мягко, будто Маро был не одиннадцатилетним принцем, а младенцем. – Мы уже отправили в столицу гонца с вестью о вашем намерении вернуться. У вас есть день, чтобы собрать вещи, а затем вы отправитесь домой.
Все жилки в теле Маро сковал чистый, ледяной ужас. Он не мог вымолвить ни слова.
– Дайте ему хотя бы закончить Соляной путь, – вмешался мастер Ганьцзи, и в его голосе лязгнула сталь. – Осталось совсем немного. Заслуга его строительства должна всецело принадлежать первому сыну.
– Нет. Мы не можем так рисковать. Наследный принц слишком важен, чтобы потерять его.
– Но, военачальник...
– Здесь останется отряд рабочих, чтобы раскопать остаток тоннеля. Он не будет столь долговечным и надёжным, как тот, что создал бы наш принц, но на первое время хватит и этого. После выздоровления он сможет вернуться и закончить работу.
– Военачальник. – Стиснутые кулаки мастера Ганьцзи дрожали от ярости. – Вы ведь понимаете, какой урон это нанесёт и без того запятнанному имени нашего принца. Скажут, что он не способен завершить даже важнейшее порученное ему дело без посторонней помощи – как было с первым Благословением. – Он резко повернулся к лекарю Шу. – Скажите им. Скажите, что он в силах это сделать!
Лекарь даже не взглянул на мастера Ганьцзи. Вместо этого он обратился ко всем присутствующим:
– Жизни нашего принца грозит опасность. Он должен немедленно прекратить использовать магию. Он не сможет закончить Соляной путь.
Насмешливые шепотки в крепости сменились сочувственными.
– Неудивительно, что он всё время был таким уставшим, – говорили люди. – Бедняжка, такой юный и уже такой немощный.
– Годится ли он вообще в наследники? Хватит ли ему сил повести за собой страну?
– Неужели у нас будет ещё один больной император, падающий с дракона, неспособный спасти династию?
Эти шепотки Маро возненавидел ещё сильнее.
Тэрэн прятался.
Маро обыскал всю крепость и в конце концов нашёл его в одной из пустых кухонь – тот скорчился под столом в самом дальнем углу.
– Ты, – прорычал Маро. – Это ты им рассказал.
Брат издал жалобный звук и отодвинулся глубже в тень.
Маро шагнул ближе, со скрежетом отодвинув скамью, стоявшую между ними.
– Ты обещал. Я доверял тебе.
– Я хотел защитить тебя, – пискнул Тэрэн тоненьким голосом.
– Защитить? Ты разрушил мою жизнь! – Теперь Маро уже кричал, по-настоящему кричал – он знал, что его младший брат этого не выносит, но не мог сдержаться. Гнев жёг его, как раскалённые угли, – вот-вот выплеснется пламенем.
– Мы же семья. А семья нужна, чтобы беречь друг дру...
Тэрэн взвизгнул от ужаса: Маро обеими руками схватил его за ворот и вытащил из-под стола.
– Разве я не говорил, что мне не нужна защита? Только слабым требуется помощь, Тэрэн! А я. Не. Слабый. – Он выплёвывал эти слова, словно метал ножи. – Я сильный. Я стану императором. Я буду командовать огромными войсками и поставлю наших врагов на колени!
– Ты никогда этого не хотел, – всхлипнул Тэрэн. Маро приподнял его за ворот и прижал к стене – в качестве предупреждения, но тот осмелился продолжить: – Ты можешь обмануть всех остальных, но не меня. Я знаю, что ты не хочешь быть императором.
– Не хочу? – язвительно переспросил Маро. – Это кто сказал?
– Ты сам. Твои стихи. Про ветер, рождённый для бега...
Маро ударил брата по лицу.
Тэрэн издал тихий, полный ужаса звук, и Маро так это разозлило, что за первым ударом последовал второй. Когда он отступил на шаг, Тэрэн даже не попытался подняться – так и остался лежать на полу, закрыв голову руками, как трус.
– Прости, – бормотал он, дрожа. – Прости меня десять раз. Прости сто раз. Прости тысячу раз. Прости...
– Я написал это стихотворение, когда мне было шесть! – взорвался Маро. – Шесть! – Он пнул Тэрэна в живот. – Я больше не ребёнок. У меня есть печать. Я вырос. И я хочу быть императором! – Ещё один пинок. – Я этого хочу! Я шёл к этому всю жизнь! Ради этого я столько страдал! И у меня получится! – Ещё удар. – Потому что это – моё – право по рождению!
Ещё три удара, последний – такой сильный, что брата отбросило по холодному камню.
Тэрэн замер всем телом. Он даже плакать перестал. Только свернулся калачиком, будто пытался исчезнуть из этого мира.
Он всегда был таким жалким.
– И тебе бы тоже стоило этого хотеть! – бросил Маро и ушёл.
Они покинули крепость в один и тот же час. Закат был яростным и кровавым, словно чьи-то чудовищные когти разодрали багровое небо над тёмными пиками гор Эриэт. Госпожа Осень осталась с Тэрэном, и они поехали на север – к Тецзе, к величию.
Маро отправился в противоположную сторону.
Глава 40
Храм в облаках
Первые несколько дней нашего уединения я провела, восстанавливая силы. Послушники Аолин в чёрно-белых одеждах и масках приносили в наш отдалённый домик пищу: простой рис, пресное мясо и столько всевозможных видов чая, сколько я не пила никогда в жизни.
Здесь, в горах, мы были выше, чем во дворце, и снег шёл ещё гуще, выбеливая ветви сосен. Вид природы за окном искрился похоронной белизной.
Лёжа в постели и дожидаясь, пока утихнет ноющая боль в груди, я с удивлением обнаружила, что боюсь куда меньше, чем прежде.
В Тэньше было принято, чтобы новобрачные проводили полмесяца наедине в храме Аолин. В деревнях такого почти не случалось – мы не могли себе позволить надолго оторваться от полевых работ, – но этот обычай часто упоминался в сказаниях, так что я знала о нём задолго до того, как оказалась во дворце.
Храмы Аолин предлагали скудное пристанище: жёсткие постели и простую пищу. На их священной земле было запрещено даже пользоваться магией печатей. Смысл заключался в том, чтобы дать молодожёнам две недели, которые они могли бы посвятить только друг другу и своим обетам. Время, чтобы размышлять, молиться Небесам, поклоняться Предкам и, разумеется, разделять ложе для продолжения рода.
Я помнила, как меня преследовали кошмары об этом уединении с Тэрэном. Даже одну ночь с ним я переживала с трудом. Две полные недели, думала я тогда, просто убьют меня.
Но теперь я уже оправлялась от почти смертельного ножевого ранения. Он уже почти убил меня. И каким-то образом это придало мне храбрости.
На четвёртый день мне удалось сесть в постели. Тэрэна рядом не было; я догадалась, что он в храме.
Я закуталась в зимний плащ и отправилась на поиски. Каждый шаг отзывался в груди вспышкой боли, но я старалась не придавать этому значения. Время истекало.
Второй такой возможности не будет. Мало того что во время нашего свадебного уединения я осталась с ним только вдвоём – вдобавок он был отрезан от своего советника. Хэсинь был куда осторожнее него. Хэсинь распознал бы любой мой ход, любую ложь.
Мне нужно было подобраться к Тэрэну до того, как мы вернёмся.
Сапоги до лодыжек утопали в снегу, пока я поднималась от нашего с Тэрэном простого павильона на полпути к вершине, к самому храму на гребне горы. Между древними соснами, искривлёнными и согбенными под тяжестью веков, змеился холодный туман. Сквозь него проступали тёмные пагоды – строгие, увенчанные снежными шапками.
Здесь царила тишина. Послушники Аолин в чёрно-белом ходили по двору с молчаливым достоинством призраков. Насколько я знала, среди них и впрямь могли быть призраки, впрочем, я бы всё равно их не отличила. На ступенях храма лежали плоды и орехи: подношения для бродячих духов, хотя чаще их делили между собой бурундуки и щебечущие снежные жаворонки.
Я нашла Тэрэна на мосту: он сидел там, скрестив ноги, и смотрел на пруд. На нём было его привычное серое одеяние с поясом цвета алой азалии. В руке он держал развёрнутый свиток с неоконченным стихотворением, которое, похоже, забросил ради того, чтобы наблюдать за карпами в воде.
– Раз уж ты очнулась, – произнёс он, не поднимая глаз, – отвечай мне. Что ты делала в Западном дворце?
В пределах слышимости не было послушников, но даже будь они рядом, это бы не имело значения. Послушников Аолин не заботили мирские дела.
Я присела рядом с Тэрэном на мосту, в трёх шагах от него – ближе, чем осмелилась бы раньше.
– Если я скажу, после этого ты убьёшь меня?
– Это будет зависеть от того, что именно ты скажешь.
– Я шпионила в твоих интересах, – сказала я. – Возможно, я мало понимаю в делах Внешнего двора, но точно знаю, что твой брат пытается сместить тебя. Поэтому я хотела помочь. В Праздник середины осени я подружилась с его женой, чтобы через неё узнавать о грядущих действиях Западного дворца.
С соседней сосны в пруд сорвался комок снега. Пять или шесть карпов, приняв рябь за корм, стремглав ринулись к поверхности.
– Я тебе не верю, – сказал он. Он старался говорить угрожающим тоном, но в голосе звучала лишь усталость.
– Зачем ещё мне было рисковать жизнью, идя к ней? Уж точно не для того, чтобы она учила меня ночным премудростям. – Я опустила голову, старательно изображая смущение. – Тебе ли не знать, что всё сказанное мной перед императрицей Сунь – ложь.
Он помолчал, обдумывая мои слова.
– Как ты заставила Сылянь поверить тебе?
– Я сказала ей, что буду шпионить за тобой – для неё. Сказала, что считаю тебя жестоким – какой ты и есть – и боюсь того, что будет, если такой человек станет императором, а потому помогу принцу Маро занять твоё место.
– Откуда мне знать, на чьей ты стороне на самом деле?
Я заранее подготовилась к этому вопросу. Я попыталась вложить в голос нотку нерешительности, вины:
– Потому что, как и все остальные во дворце, я хочу... – Власти. Я не произнесла это слово вслух – пусть верит, что сам пришёл к такому выводу. – Если ты получишь Венец, то я стану императрицей. Если Маро – нет. Всё просто.
Он расхохотался – звук его смеха походил на скрежет лезвий.
– А я было заподозрил, что в тебе есть нечто большее. Последние несколько дней я гадал, к чему была вся та чушь в нашу свадебную ночь, а оказалось – всё так приземлённо. Так предсказуемо.
Карпы вновь юркнули под клевер и кувшинки, рассеялись по пруду.
– Трагично, правда? – продолжил он. – Даже простая деревенская девка не может устоять перед соблазнами дворца.
Я не стала его поправлять. Пусть думает обо мне что угодно, лишь бы это помогло мне его убить.
– Что ж, в таком случае я не стану тебя убивать, – сказал он, скорее озвучивая решение самому себе, чем ради моего спокойствия. – Во всяком случае, пока. В моём распоряжении все клинки мира, так что шпионы мне ни к чему, тем более – девчонка. Но мне любопытно посмотреть, к чему это приведёт. В худшем случае я надеюсь развлечься.
Я не осознавала, в каком напряжении сидела, пока он не подтвердил вслух, что я останусь жива. Я разжала кулаки, спрятанные в рукавах, и проговорила:
– Я давно хотела у тебя кое-что спросить.
Он резко вскинул голову. Чёрные глаза впились в меня, жгучие, как угли. Я снова поймала его на крючок любопытства. Много ли людей в стране осмеливались задавать ему вопросы?
– Твоё Увенчание, – тихо проговорила я, стараясь, чтобы это прозвучало выражением искренней озабоченности. – Я всё гадаю – почему ты решил пройти его в одиночку?
Я уже слышала все легенды об Укрощении Дракона – о том, насколько это опасно, ведь драконов невозможно подчинить магией слова. Принцы могли полагаться лишь на силу своей печати и на своих союзников.
В самом начале, в первые годы существования традиции, в попытке завладеть Венцом погибал каждый четвёртый носитель печати. Лишь позже к этому стали подходить более продуманно: начали использовать более многочисленные и обученные армии, более сложное оружие, записывать тактику и приёмы для будущих поколений.
Но даже при этом смертность оставалась высокой.
Одно Увенчание унесло сразу две жизни. Принц Арва находился на арене во время Увенчания своего отца, помогая ему усмирять дракона собственной магией – из сыновней почтительности. Дракон убил сына, а меньше чем через месяц и сам новый император Чжаовэй умер от горя.
Тэрэн раздражённо фыркнул:
– Тех, кто желает мне смерти, хватает с лихвой. Думаешь, я настолько глуп, чтобы пустить кого-то на арену, где я останусь без магического щита?
– Но наверняка есть хоть кто-то, кому ты доверяешь. Те, в чьей поддержке ты уверен.
– Преимущество силы в том, Вэй, что мне не нужно полагаться на доверие. – Он выплюнул это слово, словно оно обожгло ему губы ядом.
Мы ещё немного посидели в тишине, а затем он ушёл молиться в храм, не подозревая, что снабдил меня важным знанием для поэмы, которая должна его убить.
Глава 41
Снежная буря
К нашим жилым покоям примыкал залитый солнцем кабинет, и именно там Тэрэн проводил большую часть дней: читал и работал над Благословениями, предназначавшимися для поля боя, для архивов Дома или дальних провинций. Иногда он поднимался в храм, чтобы помолиться – или, как я подозревала, покормить карпов, иногда гулял в одиночестве по заснеженному лесу. Должно быть, в этих прогулках он черпал вдохновение, потому что, стоило ему вернуться, он тут же брался за кисть.
Во время нашего уединения он почти не причинял мне боли. А когда всё же причинял, то безразлично, будто вынужден был выполнять некую скучную обязанность, вроде подметания дорожки от опавших листьев. Его пытки утратили прежнюю изобретательность, из его глаз исчез злобный блеск. Он просто резал меня, залечивал рану, и на этом всё заканчивалось.
Всё остальное время он не обращал на меня внимания, словно меня и вовсе не существовало.
Он пил вино. Много вина. Он никогда не делал этого в пределах храма, подобные излишества запрещались учением Аолин, но каждый второй вечер уносил несколько кувшинов на тихий, скрытый туманом утёс неподалёку. Я узнала об этом, потому что однажды ночью он не вернулся в нашу постель, и я пошла искать его. Я нашла его распростёртым на выступе скалы, без сознания, у самого края крутого обрыва, уходящего в облака.
Я даже задумалась ненадолго, не столкнуть ли его вниз, хотя в то же время сознавала, что Арицинский Щит не даст ему погибнуть. Возможно, магия вырастит ему крылья, как у журавля, возможно, позволит ему опуститься на землю мягко и невесомо, как завитки тумана. Скорее всего, заклинание просто не даст мне коснуться его. И в любом случае Тэрэн от этого проснётся и отрубит мне голову.
Как же несправедливо, невольно думала я, что самые порочные из нас оказываются ещё и самыми неуязвимыми.
Будь терпелива. Используй оружие наложницы. Вместо того чтобы столкнуть его с обрыва, я принесла ему чай – так, как сделала бы примерная жена для своего мужа. Я проделала путь наверх, к горному храму, превозмогая ноющую боль в груди, и приготовила отвар из имбиря, сосновой коры и мёда. Потом принесла его Тэрэну вместе с простым клейким рисом, завёрнутым в бамбуковые листья.
Он не притронулся ни к чаю, ни к еде, но и наказывать меня не стал, так что я продолжила приносить их и в следующие вечера – особенно в те ночи, когда он всё же возвращался в наши покои.
Я ощущала себя так, будто приручаю тигра.
Яростного, бешеного тигра, который жаждет лишь одного: растерзать меня на куски. Но если я буду подносить ему лакомства, начнёт ли он узнавать меня? Станет ли видеть во мне существо, которому можно доверять, – даже если он могуществен и не нуждается в доверии?
За несколько дней до окончания нашего уединения разыгралась метель. Начало бури застало меня в храме, и ко мне подошли двое послушников Аолин.
– Знамения предвещают необычайно сильный буран, – сказал один из них из-под чёрной маски. – Мы видели в небе лиловую змею и слышали свист снежной овсянки.
– Мы советуем вам забрать в свои покои съестные припасы, – добавил другой, в белой маске. – Столько, чтобы хватило на несколько дней. Возможно, вскоре выйти наружу станет трудно.
Тэрэн проспал начало бури. Накануне он перебрал с вином и спал беспробудным сном. Я сидела у окна в одиночестве, обхватив ладонями тёплую чашку чая, и наблюдала, как утренняя лёгкая пороша превращается в яростные свирепые вихри. Эта злая сила колотила по крыше и билась в окна, словно само небо превратилось в зверя, рвущегося внутрь. В слепящей белизне я не различала даже сосен в пяти шагах от окна.
Я читала о таком снеге в книгах и в дневниках Маро, но увидеть его воочию впервые было сродни чуду, первой встрече с магией. Я приоткрыла дверь на крошечную щёлку. В комнату мгновенно ворвался ветер, и, когда я выставила ладонь наружу, она в мгновение ока наполнилась ледяными белыми крупинками. Я рассмеялась, жалея, что не могу набрать полную горсть и принести домой, чтобы показать Бао.
Утром на второй день бури я обнаружила, что Тэрэн исчез. Он ушёл в такой спешке, что даже не взял зимний плащ – тот остался висеть у двери.
Снаружи не было видно следов: все отпечатки тут же погребало под свежим снегом, – но у меня возникло подозрение, куда он мог направиться.
Путь к вершине горы был опасным. Даже собственную вытянутую руку я видела с трудом, а метель нещадно жалила щёки, пальцы и всё ещё ноющую грудь. Прежде чем добраться до храма, я дважды сбилась с пути в белой мгле.
На подходе к внутреннему дворику я заметила смутный силуэт.
– Тэрэн! – закричала я сквозь вой ветра.
Он меня не услышал.
Я подошла ближе. Лишь в трёх шагах мне удалось разглядеть его как следует: он сидел на корточках у берега пруда, прямо в одеждах для сна, с ножом в руках. Он упрямо ковырял клинком снег, но без всякого толку – каждая выемка мгновенно засыпалась вновь.
Он, должно быть, провёл здесь уже много времени. Лёд схватился на нём коркой; волосы, спина и воротник побелели от изморози.
– Тэрэн! – повторила я. В том, каким он был сейчас и что делал, мне почудился испуганный ребёнок из рассказов Маро. – Идём в храм.
Он не обратил на меня внимания.
– Ты замёрзнешь здесь насмерть. – Защищал ли его Арицинский Щит от холода?
Он продолжал яростно кромсать лёд ножом.
– Тэрэн, рыбы уже внутри.
Только тогда он наконец поднял голову.
– Пойдём, – сказала я. Бросила ему плащ, но Тэрэн не надел его – лишь прижал к груди, словно не знал, что с ним делать, и безропотно побрёл за мной. Я вела его сквозь снег по колено целую вечность, пока наконец мы не оказались в безопасности за дверями храма.
«Тем летом, когда ему исполнилось шестнадцать, – сказал Хэсинь, – он отравил всех карпов в персиковом саду».
Сначала я поверила ему: у меня не возникло никакого противоречия. Тэрэн постоянно кого-нибудь убивал. Он убил очень, очень много людей. Если бы до меня дошла весть о том, что он вырезал целый город, я бы не усомнилась в этом ни на миг.
Но – и это было важно – тех рыб он не убивал.
Это оказалось самым поразительным открытием в дневниках Маро – в одной из самых последних записей. Я была уверена: мне ни за что не удалось бы написать поэму для Тэрэна без этой детали.
Внутри каменных стен храма рёв бури сменился безмятежным покоем. Там было несколько послушников – они перепечатывали классические каноны с помощью деревянных штампов. Некоторые молились на коленях у огромной статуи Ао – каменного зверя о восьми ногах и с гривой, подобной солнцу. Другие возжигали благовония перед статуей Ли – резным рыбоподобным существом с орлиными крыльями и чешуйками, подобными сияющим лунам.
По всему залу были расставлены большие керамические чаны, покрытые лаком. Они были шириной со стол, и в каждом плавало по нескольку десятков карпов.
Тэрэн встал у одного такого чана, тупо глядя на воду.
– Я была здесь в самом начале бури, – объяснила я ему. – Когда я услышала, что надвигается метель, я спросила послушников, можно ли перенести рыб под крышу. Они сказали, что с рыбами всё будет в порядке – они и раньше переживали здесь много зим, – но в конце концов согласились мне помочь.
Он ничего не ответил, и сперва я решила, что сейчас он молча сотворит какое-нибудь заклинание. Затем мне пришло в голову, что холод всё-таки мог ему навредить. Губы у него посинели, лицо стало серым, как лёд, иней на ресницах не таял. Даже кольцо магических знаков вокруг него вращалось медленнее обычного.
На мгновение я пожалела, что привела его внутрь. Оставь я его в буране – и, возможно, он бы погиб. Я сомневалась, что Щит позволил бы ему умереть, но всё же не могла отказать себе в удовольствии помечтать: «А что, если бы?»
Я пододвинула к нему одну из храмовых жаровен, чтобы пламя немного согрело его. Вокруг нас продолжали свои ритуалы послушники Аолин, – словно мы были всего лишь призраками, не принадлежащими этому миру.
– Почему? – наконец произнёс Тэрэн, нарушив тишину.
Я предположила, что он спрашивает о спасении рыб.
– Я не знаю, – ответила я честно.
Может быть, потому, что где-то в глубине души я знала: он хотел бы спасти их, и это был мой способ пустить в ход оружие наложницы. Может быть, потому, что меня тронуло стихотворение, которое он написал в детстве, – даже его пересказ, услышанный от Хэсиня. «Быть может, жизнь моя твоей короче – но есть в ней и достоинство, и радость».
А может быть, дело было в том, какими они казались беспомощными.
– Даже если бы снаружи им ничего не угрожало, – сказала я, скорее объясняя это самой себе, чем ему, – я не сомневаюсь, что, будь у них выбор, они бы отправились туда, где теплее. Это мы заперли их в своих прудах, сделали зависимыми от нашей милости, заставили встречать бурю лицом к лицу. И когда действительно грянула буря, я решила, что наш долг – перенести их в безопасное место.
Тэрэн снова погрузился в молчание. Некоторое время спустя он как будто достаточно согрелся, чтобы удержать чашку, и я принесла ему имбирный чай. Он вынул серебряную иглу, которую носил в волосах, и опустил её в чашку. Щит делал его невосприимчивым к ядам, но он, вероятно, хотел проверить мои намерения.
Когда игла не почернела, он сделал маленький неуверенный глоток – и больше не произнёс ни слова.
Глава 42
Переговоры с голубями
Храм тонет в мягкой пелене тумана. Ни память, ни огонь не обжигают. Однажды солнце, как и мы, устанет, – Пусть в храме отдохнёт, умерив свет.
Гуань Маро, династия Азалии, 628 год (внесено в архивы посмертно)
После их расставания в горах Эриэт прошло три года, прежде чем Маро снова написал о брате. Он описывал туманное летнее утро, которое провёл, упражняясь с облачным посохом в глубине храма Аолин. Посох сильно отличался от меча; каждая техника – эфемерная, лёгкая, воздушная – предназначалась не для боя, а для медитации. Равновесие. Сосредоточенность. Отрешённость.
– Ваше Высочество, – неожиданно позвал кто-то, и он вздрогнул.
Голос был знакомый, но Маро не слышал его много лет. Он спрыгнул на землю, опустил посох и повернулся к гостю.
– Сымин? Как я рад тебя видеть!
Они отправились пить чай в один из многочисленных залов для медитаций. С подоконника на них безмолвно взирали маленькие курильницы в форме Ао и Ли, в воздухе стоял густой аромат соснового дыма и священных трав.
Сун Сымин неловко заёрзал.
– Я знаю, что на время восстановления вам велено не касаться мирских дел. Но всё же... было бы неплохо, если бы вы хоть показали своё лицо.
Маро тепло рассмеялся:
– Мне даже разговаривать с тобой не положено, не говоря уже о том, чтобы снимать маску.
– На вас их правила не распространяются! Вы наследный принц, Ваше Высочество, а не послушник!
– Это не значит, что я не должен чтить их уклад.
Сымин опустил глаза – должно быть, чтобы не смотреть лишний раз на Маро в струящихся одеждах Аолин, на его белую маску и притороченный к спине посох из металла мистической природы.
– Тогда трудно ли будет убедить вас покинуть храм?
Маро тут же внутренне напрягся. Лекарь Шу приказал не беспокоить его до полного выздоровления. Если Сымин ослушался приказа и проделал такой путь, на то наверняка была веская причина.
– Возможно, и нет, – осторожно ответил он, – смотря, какие вести ты принёс.
Сымин обхватил ладонями чашку с имбирным чаем и сбивчиво, торопливо заговорил. Последние три года Тэрэн провёл в Тецзе. Вначале он обучался управлять своей магией, но к концу этого срока вернул империи спорные северные земли. Теперь он медленно продвигался на восток, и за ним тянулась череда военных побед. Его называли Зимним Драконом.
– Сейчас как никогда, – сказал Сымин, – все судачат о том, что Его Величество должен изменить выбор наследника. Более того – на него давят. Некоторые главы Великих кланов шлют недвусмысленные послания, восхваляя заслуги второго сына.
– Понятно. – Маро уставился на свои руки. На самом деле это не стало для него неожиданностью.
– Ваше Высочество, вы не хуже меня знаете, как давно его сторонники готовились сместить вас! Боюсь, вскоре им это удастся.
– Ну и пусть, – сказал Маро.
– Что?! – Сымин с такой силой грохнул о стол чашкой, что чай выплеснулся на ковёр. – Вы просто сдадитесь без боя?
Маро посмотрел в окно. В храме было тихо, туман безмятежно струился между соснами, а на сердце у него было спокойнее, чем все последние годы. Время от времени с ним ещё случались головные боли – но они были не чета той прежней яростной муке.
– Мой брат всегда был умнее меня. Добрее. И его магия – именно то, в чём сейчас нуждается страна. Сымин, я долго думал об этом здесь, наверху, и решил: возможно, мне никогда и не следовало с ним бороться. Возможно, это всегда была чужая битва, а меня просто заставили поверить, что она моя.
«Вольный ветер, рождённый для бега».
– Добрее? – эхом переспросил потрясённый Сымин. – Гуань Маро, если ты не вернёшься и не заберёшь власть в свои руки, Тэньша окажется в лапах жестокого и злобного тирана!
Маро в полном недоумении повернулся к другу:
– Тирана?..
Рука Сымина задрожала.
– Значит, ты и вправду ничего не слышал.
Он рассказал ему всё, и это в точности совпадало с тем, что описывал мне Хэсинь. Мёртвые животные повсюду во дворце. Лунноцветные кролики с отрубленными головами, целые залы, забитые тушками мёртвых голубей. Слуги, которых направо и налево наказывали за малейшую провинность: сдирали с них кожу, лишали языков или пронзали сердца ножами.
И что творилось за стенами дворца, на полях сражений: груды отрубленных голов и конечностей, словно кучи осенней листвы. Как кровь текла рекой по улицам завоёванных городов.
– Нет... – прошептал Маро. Он снова почувствовал, что под ногами у него разверзается бездна – более глубокая, чем он мог себе представить. Он сорвал с лица маску и в тот же день во весь опор поскакал во дворец.
После полудня собрался его совет. Наставники, друзья и старые союзники – все они встретились в недавно заселённом Западном дворце. Залы были ещё почти пусты, но слуги принесли туда кадки с трубчатыми цветами из опустевшего Рассветного павильона, и так это место стало хотя бы немного походить на дом.
– Вы не должны с ним видеться, – сказал мастер Ганьцзи. – Он слишком опасен.
– Он мой брат, – растерянно возразил Маро. Часть его по-прежнему отказывалась верить услышанному. Мальчик, который вечно всего боялся, который прятался от громких звуков, которому даже меч было трудно поднять – как он мог превратиться в того, кого описал Сымин?
Верховный евнух Умэй тяжело вздохнул.
– Ваше Высочество, мы уже четырежды посылали гонцов в Восточный дворец в попытке договориться. Всё, о чём мы просили, – чтобы он сражался менее жестоко, чтобы не губил невинных в своей жажде власти. Это похоже на злую шутку, но он убил всех четверых.
Маро прикусил губу:
– Но меня он не тронет. Поверьте мне.
Никто в этой комнате не знал Тэрэна так, как он. Они не знали, что именно Тэрэн, а не лекарь Шу заставил Маро прервать его поход. И, по его словам, сделал он это лишь ради того, чтобы защитить брата.
Все присутствующие переглянулись с сомнением.
– Если вы в это верите, значит, вы повзрослели меньше, чем я надеялся, – нахмурился мастер Ганьцзи; за эти годы его взгляд стал лишь жёстче. – Маро, разве я не предупреждал вас давным-давно, что вы единственное, что стоит между ним и Венцом? Брат предаёт брата, кровь забывает кровь. Достаточно взглянуть на пример вашего отца, который...
– При всём уважении, мастер Ганьцзи, Тэрэн – не наш отец. – Маро устал от постоянных сравнений с предшественниками. – Как и я.
Путь до Восточного дворца был неблизкий. Внутри было пугающе холодно, а убранство напоминало мрачную сказку. Больше мечей, чем во всех дворцовых оружейных, вместе взятых, пронзали воздух, точно ледяные сосульки. Маро вошёл туда один и неуютно поёжился.
В главном зале, в конце длинного ряда суровых колонн, Тэрэн восседал на высоком троне из лилий и клинков. По левую руку от него стоял мастер Лун, один из его давних наставников, по правую – евнух Ань Суй. Их окружал десяток стражников и других вооружённых мужчин.
– Брат, – нерешительно позвал Маро. – Это я.
Тэрэн не посмотрел на него и ничего не ответил. Он не отрывал взгляда от трёх десятков живых голубей перед собой – их розовые лапки были привязаны к ветвям фигового дерева, растущего прямо из помоста.
– Ты жаждешь власти. Ты хочешь себе мой трон. Это... это можно понять. – «И тебе бы тоже стоило этого хотеть!» – в гневе бросил Маро много лет назад. Он знал, что в происходящем есть и его вина. – Но, Тэрэн, умоляю тебя, борись со мной. Только со мной. Не втягивай в это невиновных. Животные, мирные люди, слуги – оставь их всех в покое.
«В ваших жилах текут реки Тэньши, ваше бьющееся сердце – её столица, ваша плоть – её горы и плодородные долины». Три года в храме – и вот какое бедствие за это время обрушилось на страну. Как мог Маро снова её подвести?
Тишина. Тэрэн по-прежнему не смотрел на него.
– Поговори со мной! – в отчаянии вскричал Маро. – Хватит притворяться бесчувственным! Я знаю, ты понимаешь каждое моё слово...
Вспыхнула печать Дао. С потолка спикировал нож, пронзил голубя насквозь и вышел с другой стороны. Птица вместе с ножом пролетела через весь зал и с глухим стуком упала у ног Маро.
На миг он лишился дара речи. Затем его изумление сменилось жгучей яростью.
– Ты с ума сошёл? Как ты смеешь так осквернять землю, где пребывают наши Предки? Вести себя так недостойно? Ты – принц Тэньши, а не чудовище! Я не поверю в это, как бы ты ни пытался меня убедить!
Глухой стук. Рядом с ним упала ещё одна пронзённая птица, белые перья были обагрены алой кровью.
– Что случилось с тобой в Тецзе? – прошептал Маро дрогнувшим голосом. – Ты наконец-то вкусил власти благодаря печати Дао, и тебе так понравилось ею пользоваться, что ты уже не можешь остановиться? Ты наконец почувствовал себя сильным – после стольких лет слабости? Ты понял, что можешь заставлять других бояться, после того как сам годами жил в страхе?
Ещё три мёртвых голубя приземлились у его ног.
Паника и отчаяние бились в висках, мешая ясно мыслить.
– Тогда почему? – выдавил он. – Это... это из-за того, что я ударил тебя?
На этот раз ножи обрушились вниз шквалом. Они летели с потолка, пронзая оставшихся птиц одну за другой. Мгновение спустя на Маро посыпались окровавленные перья, влажные внутренности, безжизненные клювы. Его едва не вывернуло наизнанку.
– Наш принц более не расположен к беседе, – произнёс Ань Суй. – И предлагает вам удалиться.
– Мой брат в состоянии говорить за себя сам, – резко ответил Маро.
– Наш принц предлагает вам удалиться, – повторил евнух, чуть громче.
– Я никуда не уйду. Тэрэн, поговори со мной!
У них не было полномочий выставить его – он был первым сыном и наследником. Но с холодным ужасом Маро понял: у них была власть увести его брата. Евнухи склонились друг к другу, о чём-то зашептались. Через несколько мгновений стражники поднялись на помост и забрали Тэрэна, оставив Маро стоять одного в опустевшем зале под прицелом десяти тысяч клинков, направленных прямо ему в голову.
После этого добиться встречи с Тэрэном стало гораздо труднее. Всякий раз, когда Маро приходил в Восточный дворец, его просьбу отклоняли под тем или иным предлогом.
«Наш принц уехал в столицу».
«У нашего принца важная встреча».
«Наш принц болен и отдыхает».
Письма принимали – но ответа не было. Маро так и не понял, кто именно отказывал ему – Тэрэн, его советники или все они вместе.
Глава 43
Неостывшие привязанности
– Самый простой способ остановить его, – сказал мастер Ганьцзи во время совета в одной из беседок на озере Тысячи Лотосов, – это убить. Какой бы способ мы ни выбрали, император придёт в ярость и заподозрит неладное. Но нам требуется лишь обеспечить, чтобы обвинение не пало на нашего принца.
– Я могу взять вину на себя, – сказал мастер Лэнь. Он был уже так стар, что его волосы полностью поседели. – Я долгое время обучал Маро искусству владения мечом, так что Его Величество поверит в мою измену. Для меня было честью служить династии столько лет – и ещё большей честью будет умереть за неё.
К ужасу Маро, все за столом закивали. Он резко поднялся, сжав кулаки:
– Никаких смертей. Мы не станем убивать моего брата.
– Он – зло, – отрезал мастер Ганьцзи.
– Он – моя семья!
– Для вас кровь означает не семью, а страну. Разве ваш долг не в том, чтобы прежде всего служить Тэньше?
Марo стоило огромных усилий дышать спокойно и размеренно, продолжать говорить как взрослый и равный.
– Мастер Ганьцзи, вы знаете, что это так. Я служу Тэньше всю жизнь. Всей своей жизнью.
Годы, проведённые за строительством дорог и водных путей, изнуряющие месяцы в горах под гнётом Небесного Истощения – Маро до сих пор чувствовал вкус крови на языке. Но он вновь прошёл бы через все эти испытания, если бы того потребовало благо Тэньши.
Чёрные глаза мастера Ганьцзи были безжалостны.
– Что вы готовы отдать, чтобы на трон не взошёл тиран? Чтобы в стране не восторжествовала власть мечей?
– Я... – Он запнулся. – Я отдал бы всё.
– Значит, вы не позволите неостывшим привязанностям затуманить ваш рассудок.
«Неостывшим привязанностям».
Марo опустился на своё место. Его первым порывом было отвергнуть обвинения, сказать мастеру Ганьцзи, что тот ошибается. Но он не мог. Он знал – глубоко, до мозга костей сознавал, – что это правда.
Если бы кто-то другой разорял Тэньшу, убивая всё на своём пути, он бы немедленно подписал указ о казни. Если бы его приближённый советник или друг пытал слуг до смерти – даже такой близкий друг, как Сымин или Мэй Юй, – Марo бы сам поднял карающий клинок.
Если бы это был кто угодно – кто угодно, – кроме его младшего брата, Марo уже давно поступил бы правильно.
– Есть другой путь, – тихо сказал он.
Все взгляды обратились к нему.
– Мы сделаем так, чтобы он не стал императором.
Он оглядел комнату, поочерёдно встречаясь глазами со всеми своими советниками, друзьями, союзниками.
– Мы вступим в политическую игру и выиграем её. Я достаточно оправился, чтобы снова использовать магию, и возобновлю работу над поручениями императора. Нужно расширить Великий канал. На реке Арицине нужны новые мосты. Городу Тянь необходима новая гавань. А Соляной путь пора достроить должным образом. Мы уже видим выгоду от тоннеля, построенного годы назад, а когда мы улучшим его, пользы будет ещё больше. Всё это склонит мнение отца в нашу сторону.
Он всё ещё не умел говорить по-взрослому так хорошо, как ему хотелось, но по одобрительным кивкам за столом понял, что у него начинает получаться. Затем он повернулся к главам кланов Сун и Ци:
– Пока я буду в разъездах в связи с поручениями императора, мы отправим часть наших сил к Южному морю, чтобы разобраться с новой угрозой пиратства. Мы покажем отцу, что у нас довольно военной мощи и без печати Дао.
Следом он обратился к верховному евнуху Умэю и Хай Винде, наместнику Силана:
– Те из нас, кто останется в сердце страны, сосредоточатся на поиске союзников и сборе поддержки. Предложите возможные указы, которые, по вашему мнению, угодят Великим кланам, обещания, которые я смогу выполнить. Я не верю, что поступки Тэрэна одобряет так много людей, как кажется на первый взгляд. Вероятно, у него больше противников, чем мы думаем, просто они слишком напуганы, чтобы выражать своё истинное мнение без мощной противодействующей силы, к которой можно было бы примкнуть.
Кивков стало больше. И на этот раз Маро с гордостью заметил: даже его старый учитель, мастер Лэнь, смотрит на него с одобрением.
Ему казалось, что всё прошло успешно, но после совета мастер Ганьцзи задержался.
– Если до этого дойдёт, если не останется иного выхода, – спросил он, – вы сможете это сделать?
В его тоне было что-то такое, от чего Маро вновь почувствовал себя маленьким мальчиком: вот он стоит у окна, глядя на трубчатые цветы, и его бьёт по щеке стержень свитка. Не было сомнений в том, что означал этот вопрос.
– Если Небо действительно вынудит меня выбирать между страной и братом, мастер Ганьцзи, – тихо ответил Маро, – вы уже знаете, каким будет мой ответ.
Годами Маро продолжал следовать своему обходному плану, ведя политическую игру. Порой казалось, что они побеждают, порой – что нет. Но с каждым новым донесением о том, что кто-то убит или замучен руками Тэрэна, Маро всё чаще спрашивал себя, правильно ли он поступил.
«Их смерти – на моей совести?» – писал он в отчаянии. Служанка Цилла, пролившая чай Тэрэна. Евнух Тансэ, забывший ему поклониться. Житель Силана, случайно оказавшийся на пути его коня. Всех этих смертей можно было избежать, если бы Маро позволил союзникам убить его брата. «Неостывшие привязанности – прав ли мой наставник? Неужели они сделали меня слабым, неспособным поступить правильно ради Тэньши, недостойным смотреть соотечественникам в глаза?».
Где-то посреди всех этих манёвров и тайной борьбы Исан обрёл свою магию.
Все союзники Маро радовались печати третьего сына.
– Он не представляет для нас угрозы, – говорили они, пока во дворце пировали и праздновали появление печати Го – печати Плода. – Император точно не предпочтёт его вам. Тэрэн остаётся нашим единственным врагом.
Самого Исана в зале торжеств не было. Под вечер Маро нашёл его в одиночестве на террасе: тот сидел на ковре с драконами за балюстрадой.
– Можно к тебе? – спросил Маро.
Третий сын, которому было всего десять лет, удивился, но заметно обрадовался:
– Брат мой. Конечно.
Они сидели бок о бок, наблюдая, как ночные птицы мелькают над крышами павильонов, а звёзды в вышине неспешно вершат свой бег. Они никогда не были близки. Хотя они провели несколько лет вместе в персиковом саду, разница в возрасте была слишком велика, чтобы по-настоящему играть вместе. И всё же что-то побудило Маро прийти к нему.
Завтра Исан уедет. Его отправят в собственные походы, прочь из дома – в дальние края, как когда-то его братьев.
– Ты уже знаешь, куда отправишься в начале? – спросил Маро. – Я полагаю, на борьбу с голодом, учитывая природу твоей магии. Я слышал, округ Нама сильно пострадал в последние годы. Прошлой зимой там погибли десятки тысяч хозяйств.
– Отец хочет, чтобы я оставался поблизости от старой столицы. Он считает наиболее важным погашение долгов: Великие кланы, которые ведут там дела, давят на нас, требуя разбить для них новые виноградники и сливовые сады. А потом мы будем вывозить по Соляному пути абрикосы и золотую мушмулу, чтобы пополнить казну.
– Понимаю, – тихо сказал Маро. – Это имеет смысл. Мы набрали много долгов за годы правления Цзиньчжи.
Они ещё немного помолчали, а потом Исан вскрикнул:
– Смотри! Смотри! Пылающая звезда! Вот она летит!
Маро поднял глаза: над ними ярко-красная полоса прочертила небо – и исчезла.
– Это ведь добрый знак, да? – Исан обернулся к Маро, глаза его сияли от восторга. – В день моего праздника! Как ты думаешь, что это значит?
Десять тысяч звёзд на небе – но люди обращают внимание лишь на те, что сгорают. Маро улыбнулся и коротко сжал плечо брата.
– Это значит, что у тебя достойное будущее, Исан. Что однажды ты сможешь стать кем угодно.
Время, когда не осталось «иного выхода», пришло тем летом, когда Маро исполнилось восемнадцать. Мастер Ганьцзи созвал срочное заседание. Сигнал тревоги использовали впервые, и весь совет явился заметно обеспокоенным.
– Времени больше нет, – резко сказал мастер Ганьцзи. – Пока вы были заняты своими политическими играми, Маро, наш соперник писал заклинание Арицинского Щита. И до завершения ему остались считаные дни.
Маро похолодел всем телом. Его наставник упомянул сейчас самое легендарное заклинание в Тэньше. То самое, что использовал Металлический Скорпион, чтобы свергнуть Первого Императора. То самое, что делало свою цель неподвластной смерти.
Если Тэрэн успешно завершит заклинание, трон будет ему всё равно что обеспечен. Их отец превыше всего ценит силу и наверняка назначит наследником самого неуязвимого из своих сыновей – а если и нет, это не будет иметь значения. Тэрэн сможет просто захватить Венец силой.
И ни один человек не сможет его остановить.
– Я даже не знал, что это заклинание правда существует, – пробормотал Мэй Юй.
– Оно существует, – подтвердил один из словотворцев в чёрных одеяниях. – Но оно считается заклинанием неимоверной сложности. Написать его почти невозможно. Со времён Металлического Скорпиона это никому не удавалось – а ведь даже у Скорпиона на его создание ушло десять лет.
Но Тэрэн мог это сделать. Без сомнения. Ему бы тоже потребовались годы, но он был достаточно талантлив, чтобы написать что угодно.
По лицам присутствующих Маро понял: все думают об одном и том же.
– Мы уверены, что он пишет именно его? – спросил мастер Лэнь, нахмурив седые брови.
Мастер Ганьцзи пустил по кругу лист бумаги.
– Это копия одной из строф. Взгляните. Просто взгляните. Любой словотворец, разбирающийся в своём деле, увидит, что это такое – и поймёт, что до завершения осталось всего несколько строк.
Он был прав. Отрывок поэмы был невелик, но Маро узнал его так же мгновенно, как узнал бы силуэт дракона. По едва уловимому гулу бумаги, по тому, как жарко светились иероглифы, он чувствовал, насколько близко заклинание к завершению.
И этот слог. Ритм строк. Плавность. Не было никаких сомнений в том, кто автор. Маро узнал бы стихи своего брата где угодно.
– Откуда это у вас? – спросил он дрожащим голосом.
– От госпожи Осени, – ответил мастер Ганьцзи.
– Что?
Остальные казались не менее потрясёнными. Собственная мать Тэрэна пошла против него? Значит, дела в Восточном дворце и вправду приняли отчаянный оборот.
– Времени осталось мало, – сказал мастер Ганьцзи, возвращая совет к делу. – Мы должны покончить с ним до того, как он завершит заклинание.
Произнося последнюю фразу, он смотрел прямо на Маро, словно ожидая возражений. Но на этот раз Маро нечего было сказать.
Весь остаток дня совет обсуждал стратегию.
– Яд не подойдёт. В Восточном дворце в избытке серебряных игл и тех, кто проверяет пищу.
– Силой тоже не пробиться. Его печать слишком сильна. Мы не сможем приблизиться к нему с клинковым оружием.
– Мастера боевых искусств?
– Он выпустит им кишки прежде, чем они успеют приблизиться для удара.
– Тогда стрелы?
– Стрелы достаточно остры, чтобы считаться клинками. Возможно, он способен управлять и ими.
– Я никогда не слышал, чтобы он это делал. Возможно, стоит рискнуть.
– Тогда нужно сделать так, чтобы не осталось никаких следов нападения. Император не должен ни о чём узнать.
Все они думали не в том направлении.
Маро встал, его сердце бешено колотилось.
– Нет. Это слишком рискованно. – Когда все повернулись к нему, он продолжил: – Нельзя нападать, основываясь на слепых догадках. У нас будет только один шанс. – Если они потерпят неудачу, император покарает Западный дворец за измену. Восточный дворец удвоит защиту. Другой возможности не будет. – Нам нужно быть уверенными.
Повисла тишина. Затем мастер Ганьцзи спросил:
– Что вы предлагаете, Маро?
Маро поочерёдно встретился взглядом с каждым – с союзниками, которые годами поддерживали его, доверяли ему безоговорочно, были ему верны. С союзниками, которых ему никак нельзя подвести.
– Я пойду сам. Один. И, кажется, я знаю, как заставить его тоже прийти в одиночку.
В письме, на которое Тэрэн наконец ответил, была всего одна строка.
«Хочешь сыграть в „поединок двустиший“? У меня есть начало стихотворения».
Глава 44
Письма издалека
Когда я вернулась из свадебного уединения, меня ожидали письма.
– Тысячи! – с гордостью объявил Цыи, довольный тем, что его должность писца наконец-то обрела должное значение.
Они лежали стопками в моём кабинете, в восточном крыле Кипарисового павильона. В моё отсутствие Цыи просмотрел их все. Большинство были формальными: чиновники высокого ранга и другие важные господа писали мне выражения поддержки и поздравления со свадьбой. «Да процветает Тэньша под вашим правлением».
К письмам прилагались дары: нефритовые ожерелья, выдержанное вино, куст камелии редкого золотого сорта – чтобы посадить в моём саду.
– Теперь, когда вы вступили в законный брак с наследником, – сказал Цыи, сощурившись так, что его глаза превратились в узкие щёлочки, – все стремятся снискать ваше расположение. В их глазах борьба во Внутреннем дворе окончена. Теперь вы точно станете следующей императрицей.
Я взяла одно из писем, пробежала глазами и отложила. У меня снова возникло чувство, что всё это происходит не наяву, что я лишь вижу сон. В моих воспоминаниях все чиновники были одного рода: краснолицые и злые. Каждый год они приезжали в Луань собирать налоги и избивали палками всякого, кто не мог заплатить. Казалось немыслимым, чтобы те же люди могли писать мне витиеватые, льстивые слова.
Но не все письма были такими. Краем глаза я заметила одно – без печати, с незнакомым местом отправления.
– Передай мне вон то, – сказала я Цыи. – Я хочу взглянуть.
Он подчинился с некоторой неохотой. Я развернула письмо и прочла:
Госпожа Инь,
Вам пишут жители деревни Хань. Мы все сложились деньгами, чтобы нанять писца и отправить вам это послание.
Голод был к нам немилосерден. Урожай гибнет, мы потеряли нескольких стариков и многих маленьких детей. Мы молились Предкам о помощи – и они ответили нам через вас. Когда мы узнали, что будущей императрицей станет женщина из деревни, из семьи земледельца, что она – одна из нас, мы все обнялись и пролили немало радостных слёз.
Мы пишем вам с надеждой в сердцах, что вы замолвите за нас словечко перед принцем Тэрэном и другими сыновьями Азалий. Другим во дворце, может, и нет дела до таких, как мы, но мы знаем, что вам не всё равно.
Ниже шёл короткий список просьб. Они хотели получить два года налоговых послаблений от императора – чтобы деревня смогла оправиться от голода. Просили три ножа у принца Тэрэна – чтобы стричь овец и резать овощи. Шесть груш от принца Исана – чтобы все дети в деревне могли попробовать хотя бы по кусочку.
Ещё они хотели, чтобы я убедила Дом Азалий отправить представителей в ближайший к ним город, Вэньнин, на праздник Нового года, чтобы раздать Благословения. «Дети ходят туда каждый год, – говорилось в письме. – И каждый раз очень печалятся, когда никто не приходит».
– Госпожа Инь. – Цыи внимательно всмотрелся в моё лицо. – Вы плачете?
Если и так, то это были слёзы гнева. Великое множество клинков висит в Доме, точно зубы, – и ни одного нельзя выделить нуждающейся деревне. По всему дворцу растут грушевые деревья, их так много, что плоды гниют на земле на радость воробьям, но ни одну грушу нельзя отправить детям, которые никогда в жизни не пробовали сладких плодов.
Я отложила письмо:
– Есть ещё такие?
Их было много. Множество писем того же рода – из Наньгоу, Люшу, Полугорья у Змеиной Излучины. Этих мест я никогда не видела даже на карте – не говоря уже о книгах. Они просили дорогу от принца Маро, чтобы сократить полудневный путь к колодцу, или небольшой дождь от принца Кирана, чтобы наполнить высохшие рисовые чеки. Они молили о спасении от голода. О нескольких бочках зерна и риса из столичных хранилищ. Они просили прощения долгов – или хотя бы яблоню от принца Исана. Они просили оружие, пусть даже ржавое, у принца Тэрэна, чтобы иметь возможность защититься от разбойников.
Я сидела над письмами всю ночь до утра, но прочитала все до единого.
Когда я отложила последнее, Цыи с лёгким волнением и даже благоговением в голосе спросил меня:
– Знаете, как вас начали называть? Особенно в столице, но и далеко за её пределами тоже?
– И как же? – спросила я.
– Рисовая Жена. Видите ли, вы единственная простая девушка, которая когда-либо выходила замуж за сына Императорского дома. Единственная, кто вышла на Парад середины осени без герба и раздавала лишь самую простую еду. И в столице есть некий неизвестный писец, который пишет о вас, прославляя ваше имя. Госпожа Инь, вы становитесь легендой.
Неизвестный писец, подумала я. Тэл Пима. Тот евнух с косицей и вечно удивлённым видом. Я не могла представить, кто ещё это мог быть.
Помогло ли время стереть тени прошлого, или соседи до сих пор видят в нём лишь источник позора?
В ту же ночь я начала править указы.
После того как Тэрэн призвал меня в башню – после того как он завершил свой обычный ночной ритуал угроз, боли и исцеления, – я лежала с ним рядом, пока движение его охранного заклинания не показало, что он заснул. После этого я встала и бесшумно прокралась к его столу.
При свете луны я внимательно просмотрела его прошения. Это были длинные сочинения, написанные министрами и чиновниками, с предложениями тех или иных мер, присланные ему на рассмотрение и утверждение. Если принц ставил на них императорскую печать, их отправляли Хэсиню для исполнения.
«Рисовая Жена». Вот кем они меня видели? Я бы не выбрала себе такое имя. Я слишком хорошо помнила сковывающую дурноту, тошнотворную жгучую боль – в первую ночь, когда Тэрэн призвал меня. С помощью риса он причинил мне боль, которая осталась со мной навеки.
Но рис был связан и с тем, кем я была до Дома Азалий. Рис мы сеяли на террасах вместе с семьёй, с тётушками и дядюшками из Луани – задолго до того, как я оказалась во дворце. Рис означал горячую еду, и Новый год, и празднества, и саму жизнь. Урожаем риса мы мерили смену времён года и вели счёт годам.
Я перебрала прошения с печатью, выискивая те, где могла бы что-то поправить. Большинство из них были пустой бумажной волокитой – просьбы Великих кланов о каких-то мерах в местной политике, рекомендации учёных мужей на придворные должности, судебные дела знати. Но были и другие – всего несколько, – касающиеся простого народа: предложения о помощи при голоде, о новых дорогах, о снижении податей.
Я вносила только самые простые поправки. Достаточно малые, чтобы Дом не обратил на них внимания, но достаточно значительные, чтобы повлиять на жизнь тех, для кого они предназначены. Несколькими движениями кисти я могла превратить один год снижения податей в три, одну бочку риса – в десять. Прожив всю жизнь в Луани, я знала: даже одна бочка риса может означать разницу между ребёнком, которого хоронят, и ребёнком, который смеётся, ловя сомов на залитых полях. Прожив год во дворце, я знала и другое: скорее всего, та же одна бочка даже не будет учтена в казне.
Был велик соблазн сделать больше. Я бы хотела вписать названия деревень из писем в списки мест, которые должны получить помощь, хотела написать отдельное прошение о Луани, подробно перечислив всё, что желала дать Бао и остальным. Но как бы безрассудна я ни была – всё же не настолько. Мне не хватало самонадеянности возомнить, будто я сумею подделать почерк чиновника высокого ранга. Хэсинь разоблачил бы меня мгновенно.
Но лишний штрих-другой? Это было и легко, и незаметно.
Самым безопасным, конечно, было бы ничего не делать. Просто лежать рядом с Тэрэном и смотреть в потолок, как я делала все прошлые ночи, молясь, чтобы он не проснулся и не причинил мне боли.
Но письма напомнили мне, что я больше не та девушка. Что в моих руках есть власть, даже если мне самой трудно в это поверить. Они сказали мне, что в Тэньше есть те, кто смотрит на меня так же, как я сама когда-то смотрела на Дом Азалий.
Мне пора было перестать мыслить как деревенская девчонка. Мне нужно было начать мыслить как императрица.
Глава 45
Бабочки в банках
На Новый год на столы подали больше тысячи блюд. Пряный тушёный кролик, солёные утиные яйца, крабы на пару – из чанов торчали алые клешни. Повара доставили все эти яства в Чертог Благонравия во дворце императрицы. Огромные чаши с супом, подогреваемые снизу горящими свечами, наполняли воздух ароматом зелёного лука и чеснока. В многочисленных серебряных кувшинах стояли вина: из риса, сорго, сливы, мёда и личи.
Весь Южный дворец был украшен зажжёнными фонарями и праздничными знамёнами, повсюду выступали музыканты и танцоры с фигурами драконов. Внутренний двор с головой окунулся в празднество – все запускали хлопушки, играли в придворные игры, обменивались красными конвертами.
Где-то в середине утра ко мне неожиданно подошла Ван Сувэнь.
– Могу я... могу ли я поговорить с вами наедине?
Когда мы отошли от остальных, она заговорила ещё более торопливо:
– У меня большая семья, мой брат в ней – единственный мальчик. Честь моих родственников всецело зависит от него. Но он не сдал императорский экзамен и не может найти достойную службу.
Я подняла бровь:
– Почему вы мне это рассказываете?
– Потому что вы можете что-то сделать. – Мы всё ещё были на виду, и она не опустилась на колени, хотя выглядела так, будто отчаянно этого хотела. – Принц Тэрэн обладает властью даровать ему вторую попытку всего одним указом. А вы... вы могли бы шепнуть ему пару слов, когда делите с ним ложе. Я собиралась сделать это сама, если мне выпадет ночь с ним, но... – Она запнулась. – Думаю, мне не представится такой возможности.
– Понимаю, – сказала я, сглотнув ком в горле.
Как мне было объяснить ей, что я не могу помочь, не раскрывая истинной природы моих отношений с принцем?
– Пожалуйста, – почти шёпотом произнесла она. – Мой отец пишет мне одно письмо за другим, умоляя поторопиться. Он многих подкупил, чтобы я попала на отбор, с единственной целью – помочь сыну. Наш дом погряз в долгах. У меня почти не осталось времени.
– Я... я постараюсь, госпожа Ван.
Она слабо улыбнулась, склонила голову и вернулась к празднеству. Я поставила чашу, которую держала в руках: пельмени больше не шли в горло. Теперь я понимала, почему многие наложницы меня ненавидели. Без сомнения, все они пришли во Внутренний двор с не менее насущной целью – а я, не желая того, стала преградой на их пути.
Возможно, они даже знали о жестокости Тэрэна. Давным-давно я полагала, что городские девушки мнят себя неуязвимыми. Но, возможно, это было совсем не так. Может быть, они осознавали риск так же, как и я, и рассудили, что выгода того стоит. Возможно, всем нам нечего было дать миру, кроме своих тел, и если ценой благополучия и еды на столе или чести семьи была беременность, то, возможно, таков был наш способ оставить свой след в истории эпохи.
Ко мне обратилась не только Сувэнь. Воодушевлённая моей свадьбой – а может, духом Нового года, – Лиру Сыра тоже отвела меня в сторону.
– Если у вас будет возможность, – сказала она, бегая глазами по сторонам, – пожалуйста, попросите принца позволить клану Лиру начать наступление в Нагорьях. У нас много военных, но сейчас они исполняют обязанности городской стражи в Аньяне. Они жаждут славы и возможности сражаться за свою страну.
Её слова звучали заученно, словно кто-то вложил их ей в уста.
Я рассеянно задумалась, помнит ли Сыра наши дни в Чертоге Земной Чистоты: как она, Лили и Миньма пили чай под грушевым деревом и насмехались надо мной из-за того, что я завязала пояс не на ту сторону. Казалось, будто с тех пор прошла целая жизнь.
– Что с вами будет, – спросила я, – если эту просьбу не удовлетворят?
Она опустила голову:
– Я не знаю, госпожа Инь. После того как я известила клан, что стала лишь наложницей третьего ранга, никто из родных больше не писал мне. Я надеялась, что, достигнув достаточного успеха во дворце, я снова получу от них весточку.
Последней ко мне подошла Цинь Чэнь.
– Мой дедушка был судьёй округа Дусу. – Она едва сдерживала слёзы. – Уже десять лет его несправедливо держат в тюрьме. Говорят, что его подкупили, что он брал большие взятки, но это вопиющая ложь. Он самый честный человек из всех, кого я знаю. Когда я была маленькой, он не позволял мне садиться за ужин, пока я не расскажу наизусть список аолийских добродетелей.
– Судья округа Дусу, – повторила я. Я смутно помнила, что видела прошение с упоминанием его имени, погребённое внизу стопки на столе Тэрэна. К принцу каждый день поступало так много бумаг, что некоторые неизбежно ускользали от его внимания.
– Стоит лишь провести повторное разбирательство – и правда откроется, – продолжала она. – У наших родных и друзей достаточно доказательств его невиновности. Но... – её губа задрожала, – прошение о пересмотре приговора не утверждают уже много лет. Мы... мы не понимаем почему.
– Я могу помочь, – сказала я и сама поразилась тому, что это впервые было правдой.
К тому же это было легко. Мне даже не пришлось бы ничего подделывать. Всё, что мне нужно было сделать, – это привлечь внимание принца к забытому прошению, подложить его куда-нибудь поближе к верху стопки, и я смогла бы освободить невинного человека.
– Госпожа Инь. – Улыбка Чэнь была такой же искренней, как у жителей Луани. – Спасибо вам.
Днём мне наконец представился случай поговорить с императрицей.
Взрывы хлопушек довели принца Жуйи до слёз, он заходился плачем, и даже кормилица не могла его успокоить. В конце концов императрица Сунь вздохнула, поставила чашу с вином и сама вынесла сына в сад.
Я вышла следом и некоторое время наблюдала, как она безуспешно пытается унять его плач.
В итоге она подняла на меня глаза:
– Если уж вы вторгаетесь в мои сады, хотя бы имейте приличие помочь.
Она, должно быть, и впрямь была в отчаянии, раз обратилась ко мне. Я взяла крошечного принца на руки и стала баюкать его так, как баюкала Бао, когда тот был маленьким: медленно шагала по саду, целуя его в лоб, в глаза, в нос. И всё это время напевала ему песню, которой научилась ещё в Луани: тоскливую трогательную песню о ребёнке-призраке, который заблудился среди рисовых террас и ищет дорогу обратно к Предкам.
Жуйи заснул далеко не сразу. Когда я передала его обратно императрице, та не поблагодарила меня.
– Я так понимаю, тебе что-то от меня нужно, Вэй, – сказала она. – Дай угадать. Ты пришла поговорить о том, что я сделала во время твоей свадьбы.
– Нет.
Я питала к императрице не больше любви, чем она ко мне. Но была одна-единственная причина, по которой у меня могло возникнуть желание поговорить с ней, – это найти основу для моего Благословения.
– Я хотела спросить о госпоже Осени.
В рассказах Хэсиня она ненавидела своего сына. В дневниках Маро – поддерживала его безоговорочно, даже сопровождала в походах. Я предполагала, что истина лежит где-то посередине. Искренние слова Тэрэна могли бы стать одной необходимой частью для завершения его поэмы, но я знала, что другую часть тайны следует искать у императрицы.
Она издала короткий безрадостный смешок:
– Давно я не слышала её имени. Что ж, ты вовремя задала этот вопрос – я как раз собираюсь навестить ту, о ком ты говоришь.
Мы пошли вместе по саду. Жуйи по-прежнему спал на плече у матери, ничего не ведая ни о магнолиях, ни о цветах сливы, усеивающих небо над нами. Зима уже отступала, гонимая нетерпеливыми ветрами весны.
– Она была разной, Вэй. Красивой и мстительной, обаятельной и злобной, умной и беспощадной. Где бы она ни появлялась, все смотрели только на неё, все хотели с ней говорить. В том, как она держалась, было нечто особенное, – она помолчала, подбирая слова, – будто она не живая женщина из плоти и крови, а существо из легенд.
Поначалу меня удивило, как свободно императрица говорит со мной. Но потом я вспомнила Хэсиня. Евнух с такой охотой поведал мне историю Цзиньчжи и его ещё более порочных сына и внука. «Может быть, некоторые истории как бабочки в банке, – подумала я. – Стоит разбить стекло, и они разлетаются на волю».
А может, она подозревала правду.
Может быть, она догадывалась, что я использую её слова для поэмы духа сердца – чтобы лишить жизни убийцу её подруги, – и это был её способ помочь мне.
– И всё же, – продолжила императрица, – мы не могли не любить её. Осень была очень добра к нам, девушкам Внутреннего двора. Бескорыстная, щедрая, она ни с кем не враждовала и при любой возможности помогала другим продвинуться. Хотя она пришла сюда без поддержки клана, без знатного имени, все во дворце вскоре её полюбили.
Кое-что мне удалось узнать самой, порасспрашивав людей во дворце. Я слышала, будто Осень была дочерью купца из города Аньцинь в округе Тецза, хотя сведения разнились. Кто-то утверждал, что её семья была не купеческой, а пастушьей. Кто-то – что она родом не из Аньциня, а гораздо севернее, из-под Бэша.
– Это правда, что она была родом из Тецзы? – спросила я.
– У неё определённо были там связи. Это одна из причин, по которой она продолжала навещать этот округ вместе с сыном даже после окончания военных походов Тэрэна. Но о своём прошлом она не говорила. Я мало что о нём знаю.
– Вы никогда не спрашивали?
– Не чувствовала в этом нужды.
У меня возникло ощущение, что это не совсем правда – что она что-то скрывает, – но я не стала настаивать.
Мы прошли под аркой и оказались в другой части сада. Здесь ещё лежал снег, испещрённый свежими следами оленьих копыт.
– Наше поколение наложниц отличалось от вашего, Вэй. В наше время Мучжа не проводил все ночи с одной девушкой, а распределял их между всеми наложницами, как полагается. Мы вели ожесточённую борьбу за малейшую крупицу внимания императора. Но Осень играла не по правилам. Она никогда не соперничала с нами. Император с самого начала благоволил ей – за её красоту и обаяние, – но, в отличие от тебя, она никогда не стремилась пользоваться его благосклонностью в одиночку.
Возможно, это была ещё одна причина, по которой императрица ненавидела меня. Мало того что я получила своё место совершенно незаслуженно, в обход её собственной племянницы, так ещё и со стороны казалось, будто я нарочно забираю себе все ночи с Тэрэном, как мышь припрятывает украденный рис.
– Она шептала ему на ухо лестные слова обо мне, о Цинь Жун и многих других, убеждая его разделить с нами ложе. Мало того, она учила и нас правильно вести себя с ним. Мы все были так напуганы, попав во дворец совсем юными, – а она терпеливо держала нас за руки и объясняла, что и как нужно делать.
Голос императрицы Сунь дрогнул от чувств. До этого мгновения я и не подозревала, как много для неё значила госпожа Осень.
– Когда я впервые получила известие, что проведу ночь с Мучжой, я так переживала, что проплакала весь день. Она пришла в мой павильон и долго сидела рядом, успокаивая меня. Она говорила, что нет ничего дурного в том, чтобы ненавидеть его, что можно испытывать к нему злость, отвращение. Призналась, что сама чувствует то же самое. Она сказала, что я должна смотреть на это как на долг. Мужчины постоянно делают трудные вещи, говорила она, не по собственному желанию, а потому, что кто-то счёл это необходимым. Она была так же молода, как и я, но по ней этого было не сказать. Она знала всё. Все приёмы, всю мудрость, все тайны – и всем этим щедро делилась.
Я вспомнила, как госпожа Осень интриговала против Маро в горах Эриэт. Тот её образ никак не вязался с рассказом императрицы.
– Раз она помогала своим соперницам, значит, не стремилась к власти?
– Поначалу – нет. – Мы уже пришли в самую глубь садов, в рощу молодых клёнов с набухшими почками. Императрица смотрела мимо меня, вдаль. – Но потом появился принц Тэрэн, и в ней что-то изменилось. Думаю, она никогда не рассчитывала родить сына с печатью, но, говорят, как только это случилось, она мгновенно увидела путь наверх. Возможность использовать сына, чтобы стать не просто наложницей, о которой даже не упомянут в хрониках, а матерью императора, чьё имя будет увековечено.
– «Говорят»? – Я не пропустила эту уклончивую оговорку.
– В это верят все. Но я хорошо её знала. Я знала, что настоящая причина её честолюбия крылась в том, что, оглянувшись назад, она увидела всё, что потеряла. Годы она была вынуждена обслуживать отвратительного больного мужчину – мужчину, который никогда не видел в нас живых людей, только сосуды для магии династии. Потом она растратила остатки своей молодости и красоты, воспитывая сына, которого ненавидела. Сына, который едва не убил её в день, когда вырвался из её чрева – окровавленным уродцем. В её глазах, если не играть в эту игру до победного конца, все эти страдания оказались бы напрасными.
Мы дошли до конца тропы, к запертой калитке. На краю сада, под клёном таким толстым, что я не смогла бы обхватить его ствол руками, скрывался потайной алтарь. Сквозь снег у его каменного основания пробивались пионы и яркие нарциссы. Должно быть, императрица велела установить его здесь, дабы почтить память подруги.
– Значит, это правда, – тихо сказала я. – Она и в самом деле его ненавидела.
Тот робкий, ласковый ребёнок, который хотел исцелить и защитить всех вокруг, – никто не любил его. Ни мать, ни уж точно отец – и, в конечном счёте, даже брат.
– Разве можно её винить?
Императрица переложила Жуйи с плеча на одну руку. Свободной ладонью она прикрыла щёку спящего младенца, заслоняя пустой контур печати.
– Когда я делаю так, я люблю его сильнее. Когда я делаю так, ничто не напоминает мне о том, кто его отец. О том, как я боялась каждую ночь, когда меня призывали в его покои. Когда я делаю так, я могу забыть, как он лежал в постели, недвижный, как камень, пока я обслуживала его.
Я сглотнула болезненный ком в горле:
– Принцу Жуйи нет и двух лет. Его Величество, должно быть, уже очень сильно болел, когда был зачат его последний сын.
Она ответила горьким смешком:
– Он едва держался в сознании. Вся комната пропахла болезнью и сильными лекарствами, гнилью и мочой. Когда я вошла, меня чуть не вырвало. Я много раз пыталась сказать его советникам, что, возможно, мне не стоит этого делать, учитывая состояние мужа, но меня не соглашались отпустить, пока не будет очевидно, что свершилось оплодотворение. Дому Азалий нужно больше принцев с печатью, твердили они. И тогда я последовала совету Осени, данному много лет назад: думать об этом только как о долге – и легла с ним в постель. Это заняло всю ночь. Он был слишком слаб, чтобы хоть чем-то помочь, так что мне пришлось делать всё самой – но в конце концов я справилась.
Если бы только императрица Сунь знала, как много у нас общего. Как я страшилась, что меня призовут в покои мужа. Как замирала в ужасе, когда меня действительно звали. Мне, в отличие от неё, не приходилось зачинать ребёнка, но страх, беспомощность, необходимость терпеть ничем не отличались.
Свободной рукой императрица вынула из рукава связку благовоний и огниво:
– Помоги мне.
Я зажгла благовония и вернула ей. Она воткнула палочки в снег перед алтарём и, всё так же прижимая к себе сына, опустилась на колени перед дымом.
– Знаешь, что было самым занятным в ту ночь? – спросила она с кривоватой улыбкой. – Он всё время бормотал её имя.
На алтарном камне не значилось полного имени. Лишь один крупный иероглиф – 秋 Цю, означающий «осень». Ниже – мелкие строки, кратко описывающие её жизнь:
НАЛОЖНИЦА ПЕРВОГО РАНГА ИМПЕРАТОРА ЮНКАЯ
БАШНЯ ПУРПУРНОЙ ЦАПЛИ
ГОРОД АНЬЦИНЬ, ОКРУГ ТЕЦЗА
«Башня Пурпурной Цапли», – подумала я. Должно быть, это место многое для неё значило, если императрица велела высечь его название на надгробии. Могилы предназначались для взора Предков, а им всегда были открыты самые важные истины.
Глядя на высеченные в камне знаки, я не могла не задуматься, что это за место и какие тайны оно хранит.
Глава 46
За клинками
– Маро сейчас в поездке по центральным провинциям, – сказала Сылянь во время одной из наших тайных ночных встреч в её павильоне. Мы частенько виделись в укромной пагоде под ивами и пили хризантемовый чай на берегу озера Тысячи Лотосов. – Он встречается с влиятельными людьми в городах, пытаясь заручиться их поддержкой. Вот как пролегает его путь.
Она разложила на столе карту. На ней виднелись обозначения красными чернилами – работа одного из стратегов Маро.
– Юнань, – читала я при свете фонаря, делая для себя пометки на свитке бумаги. – Облачная Пристань. Мушэньшань... – Пожалуй, я расскажу Тэрэну о Мушэньшане. Это небольшой по населению город, но важная точка в военном отношении. Полагаю, Тэрэн захочет сохранить над ней власть.
Она кивнула, в её глазах мелькнула искра, на щеке от улыбки появилась лёгкая ямочка. И я невольно снова вспомнила ночь своей свадьбы: лунный свет, дерево ормозии и её прикосновение.
Весенние ветры становились теплее и свежее, снег таял, уступая место цветам, а мы с Сылянь продолжали трудиться над тем, чтобы укрепить доверие Тэрэна ко мне. Чтобы создать видимость, будто я шпионю для него, она снабжала меня сведениями из Западного дворца, которые я передавала в Восточный.
Это были всего лишь крупицы правды. Достаточно значимые, чтобы сблизить меня с Тэрэном, но не настолько, чтобы всерьёз навредить Маро и общим усилиям его союзников. От меня Тэрэн узнал, что Западный дворец ведёт переговоры с исторически державшимся вне политической борьбы кланом Цзинь, – и успел отправить посла с встречным предложением. Он узнал, что в одной из его армий есть шпион, и немедленно распорядился начать расследование. Он узнал, что Маро ввозит с Запада новые дорогостоящие лекарства, пытаясь продлить жизнь императора. Что каждую неделю старший сын навещает отца в его опочивальне и, держа за руку, поит лекарством с ложки.
Тэрэн не стал ничего предпринимать против лекарств.
– Это не сработает, – сказал он с презрительной усмешкой. – Маро до сих пор цепляется за надежду, будто отец выбрал меня лишь потому, что был болен и одурманен лекарствами. Он думает, что если сумеет исцелить императора, если тот однажды проснётся с ясной головой, то отзовёт своё решение. Мой брат ещё больший глупец, чем я думал.
И всё же эти крохи сведений помогали завоёвывать его доверие. Чем больше он полагался на меня, тем реже и слабее причинял мне боль – пока наконец не прекратил совсем.
Он даже начал призывать меня среди дня. Велел сопровождать его на трапезах, во время молитв и ритуалов, на долгих прогулках по Частокольному саду. Он по-прежнему не доверял мне до конца, да и не думаю, что я ему хоть сколько-нибудь нравилась, но, по крайней мере, он больше не чувствовал нужды внушать мне страх. Похоже, это был шаг в правильную сторону.
Эти перемены почувствовали и все остальные.
Императрица стала относиться ко мне ещё более настороженно, остальные наложницы, наоборот, сделались подчёркнуто угодливыми. Мои слуги – за исключением Ху и Пеночки – ко мне охладели. При моём приближении они отворачивались – и начинали шептаться у меня за спиной, едва думали, что я ушла. Они перестали звать меня на общие обеды и приходить в мою гостиную, чтобы почитать.
– Неужели они правда верят, что я люблю его? – спросила я однажды вечером у Пеночки в расстроенных чувствах.
Она опустила голову:
– Любовь тут ни при чём. Есть и другие причины, по которым можно переметнуться на сторону будущего императора. Даже если мы с вами знаем истинную причину этого сближения, то как остальным определить, кто вы – одна из нас или одна из них?
Спустя долгое время после того, как другие слуги перенесли уроки в собственный павильон, пожилая служанка всё ещё позволяла мне держать её руку и учить писать.
– Это ваше имя, – сказала я. – Ху. Оно может означать «озеро», или «пеликан», или «лиса» – или даже что-то другое, если вы того пожелаете. – Я написала для неё все известные мне варианты. – Ху.
– Х... – Она указала на бумагу, потом на себя. – Х...
Её глаза наполнились слезами.
Всю ночь при свете свечи она снова и снова выводила одни и те же иероглифы.
Ху. Ху. Ху.
«Поэма о любви, – думала я, – для человека, которого я ненавижу».
Я продолжала работу над поэмой духа сердца. Я добавила часть о Маро из его дневников: его любовь и затаённую обиду, гордость и зависть. Я добавила часть о госпоже Осени, опираясь на рассказ императрицы: её щедрость и честолюбие, её страдания и ненависть. Полотно жизни Тэрэна складывалось воедино, словно акварель, чьи контуры постепенно заполнялись цветом.
Середину этого полотна я заполняла самим Тэрэном. Тем, кем он был прежде, и тем, кем стал теперь.
После того как Сылянь убедила меня использовать оружие наложницы, я стала внимательнее к нему присматриваться. Хотя я писала о его жестокости и насилии, я пыталась разглядеть и то, что стояло за ними. За всеми этими клинками прятался человек, и, если я хотела убить его, мне нужно было сначала его отыскать.
Он любил очень горячий чай.
Чай, который приносила я, он пил сразу, но если заваривал сам, то ставил под чашку свечу, чтобы поддерживать воду почти кипящей.
Он счищал кожу с курицы, вылавливал «столетние яйца» из рисовой каши, вынимал зёрна из граната. Виноград он ел вместе с косточками, но по половине ягоды за раз. Рыбу не ел никогда. Он оживлялся, когда с Запада прибывал новый груз фисташек, и с удовольствием пускал в ход магию мечей, чтобы вскрывать самые упрямые скорлупки. Он по-прежнему обожал сладкие лепёшки из маша.
От волнения он начинал суетиться. Я подмечала, как он сжимает и разжимает кулаки под столом, изучая наиболее тревожные донесения. При дворе он делал это под рукавами, чтобы никто не видел. Когда прибыли гонцы с вестями о восстании в Эргоу, он немедленно отправил войска и Благословения, чтобы подавить его. Но когда явился посланец из провинции Сиал, умоляя оказать им помощь после горного землетрясения, Тэрэн злобно рассмеялся и велел ему идти к Маро.
Поздними вечерами в свободное время он играл в шахматы сам с собой. Он не вставал с места, а просто разворачивал доску и иногда издавал задумчивые звуки, будто тактика «противника» искренне его озадачивала. Когда партия заканчивалась, он всегда был больше расстроен проигрышем, чем рад победе.
Однажды, когда мы гуляли в Частокольном саду, он остановился перед сливовым деревом. Обнажённым клинком он раздвигал цветущие ветви, пока не нашёл гнездо дрозда, и после этого долго наблюдал за крошечными птенцами внутри. Но затем заметил, что я смотрю на него, и лицо его помрачнело. Он тут же изрубил птиц, размозжил им черепа и размазал мозги по земле, – словно хотел мне что-то доказать.
Он был жесток почти ко всем птицам, но щадил кукушек, воробьёв и щурок. Большинство мелких наземных тварей он убивал рассеянно, едва замечая, но гекконов и улиток никогда не трогал.
В середине весны он нашёл у себя на балконе редкий вид улитки с огромной яркой спиралью на раковине. Никогда ещё я не видела его таким счастливым.
– Вэй! – позвал он меня. – Скорее принеси мне кисть и тушь. Я должен написать для неё стихотворение.
Глава 47
Горящая бумага
Ближе к концу весны моя поэма духа сердца начала светиться. Была ночь, я тайно работала над стихами у себя за столом и вдруг заметила слабое мерцание.
Сперва я подумала, что это лунный свет льётся из окна. Но сияние, исходящее от начертанных мной иероглифов, не оставалось неподвижным. Оно постоянно колыхалось, словно пламя или что-то живое.
В тот же миг моё сердце затрепетало. Я словно вернулась на наш холм в Луани, в ту ночь, когда дедушка Хар вывел на земле Благословение и я впервые увидела магию. Радость была слишком велика, чтобы не поделиться ей, и я окликнула Пеночку. В те ночи, которые я посвящала своей поэме, моя помощница обычно была неподалёку – если не оставалась прямо в спальне подсказывать отдельные строки.
– Иди сюда! Смотри! Мы совсем близко. Поэма светится!
– Вот как?
Голос, донёсшийся из темноты, принадлежал не Пеночке.
Я резко обернулась. Там, всего в двух шагах от меня, стоял Юн Хэсинь; в лунном свете его лицо казалось состоящим из одних острых углов.
И мне в горло был нацелен его нож.
У меня как будто замерло сердце. По наитию, без какой-либо внятной мысли, я схватила листы и спрятала их за спиной, будто, если убрать заклинание с глаз, он забудет о том, что уже увидел.
Вид у него был усталый, но взгляд остался цепким.
– Месяцами я твердил ему, что с тобой следует быть осторожнее, – сказал он. – Но без доказательств он не желал воспринимать мои опасения всерьёз. Теперь, похоже, доказательства у меня есть. – Он протянул ко мне свободную руку. – Отдай.
Во рту у меня пересохло. Я и пальцем не могла шевельнуть.
– Отдай мне поэму. Если ты пойдёшь мне навстречу, я отговорю его от истребления остальных твоих родичей. Возможно, им даже выплатят погребальные деньги за твою службу.
«Сделай что-нибудь, – приказала я себе. – Не сдавайся. Тяни время».
Все в Кипарисовом павильоне, все в Луани – они рассчитывали, что я убью Тэрэна. Пока в моих жилах бежит кровь, я должна продолжать борьбу, должна неуклонно пытаться.
– Хэсинь, послушайте меня. – Мне не пришлось притворяться – отчаяние в голосе было настоящим. – Вы ещё можете передумать. Вам не обязательно продолжать служить Тэрэну.
Длинный подол моего спального платья стекал на пол. Я осторожно шевельнула ступней – под покровом слоя шёлка и ночной тьмы.
– Я служу своей стране, Вэй. Я уже объяснял тебе это.
– Но если Тэрэн с вашей помощью станет императором, чем это поможет Тэньше? Он жесток, Хэсинь. Он отвратителен. То, что отец выбрал его, то, что ему должен достаться Небесный Мандат, ещё не значит, что он достоин править.
Взгляд Хэсиня впился в меня.
– Так устроена эта страна. Так было всегда. А теперь отдай поэму. Убивать тебя здесь было бы оскорблением достоинства Дома, но если понадобится, я это сделаю.
– А если император Юнкай ошибся? – прошептала я. – Многие верят, что он сменил наследника лишь потому, что был болен и не в своём уме. Хэсинь... неужели вы ни разу не усомнились? А если Тэрэну вовсе не суждено было занять это место?
Выражение его глаз не изменилось.
– Я видел, как Мучжа писал этот указ собственной рукой. И даже если бы не видел – я знаю его. Я служу ему больше двух десятилетий. Как я могу не знать, чего он желает для страны? Вэй, грядёт война, даже если многие во дворце этого не понимают.
– Очередная захватническая война, – сказала я, всё ещё пытаясь выиграть время. Я нарочно вложила в голос как можно больше яда, хотя отвращение было неподдельным. – Ненужная. Снова погибнут люди – безо всякой причины, кроме чужой гордыни и жадности.
– Ты думаешь, на этот раз выбор будет за нами? – Он коротко, безрадостно рассмеялся. – Кто тебе это сказал? Твой писец? Болтливые служанки, которые ни разу не выходили за пределы Внутреннего двора? Дом не любит, когда об этом говорят, но эта война неизбежна. Она идёт к нам – готовы мы или нет. И нас куда больше, чем ты можешь себе представить, – тех, кто хочет встретить её во всеоружии.
На мгновение я так опешила, что не нашлась с ответом. Впервые Хэсинь признал, что поддерживает Тэрэна не только как наследника Небесного Мандата. То, что он говорил мне раньше – будто он не предан принцу, – было лишь половиной правды.
– Раз уж ты скоро умрёшь, – произнёс Хэсинь усталым, почти равнодушным голосом, – я могу сказать тебе всё. Дела в стране идут не лучшим образом, Вэй. Несмотря на то, что Дом пытается создать видимость благополучия. Проценты по долгам растут с каждым годом, в провинциях вспыхивают мятежи. Великие кланы бурлят недовольством, а двор погряз во внутренних распрях. Не обольщайся, наши враги видят эту слабость. Они не нападают по одной и только по одной причине.
Печать Дао. Они видели, как второй сын обрушивал ливни клинков на север, и боялись его мощи. Если Хэсинь прав и Тэрэн – единственное, что препятствует будущему вторжению, то это веская причина не убивать его.
И не будь положение столь отчаянным, я бы, возможно, обдумала это более основательно. Возможно, какая-то часть меня даже усомнилась бы в избранном пути, в клятве, которую я дала Пеночке той ночью, когда Пима едва не истёк кровью.
Но теперь было уже поздно. Я зашла слишком далеко, поставила на карту слишком многое, слишком хорошо познала глубину злобной природы Тэрэна. Пути назад не было.
К тому же я больше не была уверена в правоте Хэсиня. Он уже ошибался во многом. И в том, почему сломалась ветвь Векового Персика. И в том, что произошло в горах Эриэт. Отравленная рыба, смерть Тайфона, истинная причина, по которой Тэрэн обратился против брата... У Хэсиня был многолетний опыт в политике, он служил трём поколениям сыновей Дома Азалий – но в конечном счёте он оставался всего лишь человеком.
– Это не меняет сути: Тэрэн порочен, – упрямо сказала я. Скрытое Благословение, которое я выводила носком туфли на ковре, было почти завершено. – На троне сидит не печать Дао, а человек, который её носит. Титул императора принадлежит не знаку, а человеку. Вы говорите, что преданы Тэньше, так как же вы можете позволить кому-то настолько злобному писать её законы?
– Без этой печати, – прорычал Хэсинь, – Тэньши может вовсе не стать. Я говорю это в последний раз. Отдай мне...
Нож вырвался из его руки и с глухим ударом вонзился в стену позади меня. В следующее мгновение я уже выдернула его оттуда и приставила к горлу Хэсиня. Оранжевые искры затрещали на полу под полой платья, там, где я начертала заклинание, и заплясали вокруг рукояти клинка.
– А, – без удивления произнёс Хэсинь, глянув вниз. – Обезоруживающее Благословение, заклинание принца. Мне следовало это предвидеть.
Я прижала нож плотнее.
– Но ты забываешь, что я не боюсь смерти, Вэй. Я давно решил уйти вслед за первым принцем, которому служил. А это, – он жестом указал на себя самого, – лишь то, что осталось. – Он положил ладонь на мою дрожащую руку с ножом. – К тому же ты знаешь, что я не глупец. Я бы не пришёл в твой павильон, не подготовившись. Тэрэн уже знает, что я здесь, и, если ты убьёшь меня, он сразу поймёт, кто виноват. Жаль, что тогда я уже не смогу отговорить его от истребления твоей семьи.
Накрыв своей ладонью мою, он начал отводить лезвие от своей шеи.
Я ударила его коленом в живот. Силы удара хватило, чтобы он ослабил хватку и повалился на пол. В одном он был прав – убивать его было нельзя, но существовали и другие способы его усмирить. Я придавила его весом своего тела, а когда он попытался позвать на помощь, сунула ему в рот туфлю, чтобы заглушить звук.
Может, Хэсинь и был умнее и опытнее меня – но не сильнее.
Он был стар. Я была молода и выросла в деревне, привыкнув к тяжёлой работе. Даже после долгих лет голодной жизни мне не составило труда одолеть его.
Дверь распахнулась. Вбежала Пеночка. Одного взгляда ей хватило, чтобы понять, что происходит, – и она помогла мне удержать сопротивляющегося евнуха. Она затолкала ему в рот шёлковый платок, чтобы он молчал.
– Держи его, – велела я ей. – Но не причиняй вреда.
Я знала, что он не пытался меня обмануть. Если он как-то пострадает в моём павильоне, Тэрэн сразу заподозрит меня. Это не было единственной причиной, по которой я не хотела вредить Хэсиню – даже будучи моим врагом, он оставался невиновным, – но именно это волновало меня больше всего.
– Что нам делать? – прошептала Пеночка. Её взгляд панически метнулся к моей поэме – от стола, куда я не глядя бросила листы, исходило слабое свечение.
– Мы его отпустим. Он уже пытался говорить с Тэрэном. Принц не поверит ему, если не будет улик.
Пока Пеночка удерживала евнуха, я подошла к столу, положила нож Хэсиня и зажгла фонарь. Я брала листы своей поэмы – и предавала их огню один за другим. Я трудилась над этими строками столько времени, что знала их наизусть.
По комнате распространился запах горящей бумаги.
После этой ночи времени останется совсем немного. Счёт идёт на дни, если повезёт. Как только Хэсинь окажется на свободе, он начнёт расследование. Перевернёт вверх дном весь Дом Азалий, будет допрашивать всех подряд, пока не найдёт доказательства моей вины. Я не думала, что кто-нибудь из моих слуг или Цыи что-то ему расскажет – хотя бы ради сохранения собственной жизни, ведь все они были соучастниками, – но кто-то мог проговориться по неосторожности. Или Хэсинь наткнётся на клочок письма, который я забыла сжечь, или раскроет один из подправленных мной указов. Он обязательно что-нибудь найдёт.
Я должна была обезвредить его – навсегда, – прежде чем он соберёт улики против меня. Я должна была заставить Тэрэна усомниться в Хэсине, прежде чем Хэсинь успеет настроить его против меня.
Я закончила сжигать бумаги. Мы отпустили его. А затем я направилась прямиком в Западный дворец.
Глава 48
Борьба за рассвет
«Утро было душное, затхлое, – писал Маро в дневнике о том дне, когда они с братом в последний раз встретились в персиковом саду. – Пелена тумана, укрывавшая землю, доходила мне до пояса, а воздух был настолько неподвижен, что осыпающиеся лепестки летели вниз тяжело, словно камни».
Тэрэну было уже шестнадцать – он вырос.
Он стоял в двадцати шагах по ту сторону моста, на противоположном берегу пруда. В самой его позе появился новый оттенок угрозы. Вокруг него кольцом парили восемь мечей.
– Брат, – позвал Маро.
Тот не ответил и не шелохнулся.
– Почему ты стоишь так далеко? Мы же семья, разве нет?
Молчание.
Маро осторожно шагнул вперёд, к мосту. Персиковый сад пах сыростью, гнилыми лепестками и запустением. Брусчатку давно не подметали, нестриженые кусты совсем заросли, павильоны обветшали. Ласточки, свившие гнёзда среди деревянных балок, ныряли в щели в крышах пагод,
Что бы здесь ни случилось, никто не узнает.
– Ты оставил это в горах. – Маро дошёл до середины моста и поставил на доски сундук. Он надеялся, что Тэрэн не заметит, как у него дрожат руки. Почему-то это было труднее, чем поворачивать реку Арицину, и даже хуже долгих месяцев строительства Соляного пути.
Тэрэн, не сдвинувшись с места, скользнул взглядом по резным черепахам на красном дереве.
Маро опустился на колени рядом с сундуком, стараясь не замечать бешеный стук собственного сердца.
– Я тебе кое-что принёс. – Он откинул крышку, вынул полное блюдо сладостей в форме цветов и поставил его на мост. – Сладкие лепёшки из маша. Хочешь, съедим их вместе?
Тэрэн сощурился, вероятно, заподозрив яд.
Маро подготовился к такому исходу. Он взял одну лепёшку и положил в рот, одновременно раскусив крошечную пилюлю с противоядием, которую держал за щекой. Он проглотил её вместе с лакомством.
«Змеиный Язык, – отозвался в памяти голос мастера Ганьцзи. – Малоизвестный яд, почти неуловимый. От него не чернеют серебряные иглы, а признаки отравления неотличимы от обычной болезни.
Если вам удастся застать его одного, вдали от советников и слуг, пробующих еду, вы сможете его убить».
Тэрэн всё ещё выглядел настороженным, но в его лице промелькнуло замешательство, – словно происходящее не укладывалось в его расчёты.
– Помнишь? – Маро заставил себя улыбнуться. – Когда мы были совсем маленькими, ты не мог дотянуться до пиршественных столов. Мне приходилось воровать для тебя сладости. Каждый раз, когда я приносил тебе сладкую лепёшку, у тебя загорались глаза. Ты смотрел на меня как на героя, и я чувствовал... – Он нарочно перечитывал свои дневники, чтобы вспомнить, каково это было: когда у тебя есть брат, которого ты очень любишь. – Я чувствовал себя значимым. Нужным. Будто могу сделать хоть что-то правильно, даже если для всех остальных я сплошное разочарование.
Тэрэн по-прежнему не двигался, но клинки у него по бокам закачались в воздухе, словно подвешенные на нитке.
– А ещё я принёс наши дубовые мечи. – Маро достал их из сундука и положил на мост, рядом с блюдом с лепёшками. – На случай, если ты захочешь сразиться. Не думаю, что теперь смогу победить тебя, но ведь дело было вовсе не в том, кто победит. Думаю, ты это тоже понимал.
– Теперь я сражаюсь стальным, – сухо заметил Тэрэн.
Это были первые слова брата за много лет, сказанные напрямую, не через евнухов. У Маро внезапно помимо воли перехватило горло.
«Это успех», – сказал он себе. У Западного дворца почти не осталось времени. Заклинание Арицинского Щита было почти готово, и Тэрэн всё равно что закрепил за собой трон. Будущее Тэньши полностью зависело от того, сможет ли Маро вернуть доверие брата.
Но почему он не мог радоваться этому успеху?
– Ты обещал строку, – напомнил Тэрэн в наступившей тишине. В его голосе не было ни тени шутки.
– Она у меня правда есть.
Маро достал из сундука последний предмет: свиток, на котором была начертана тушью половина четверостишия. Он протянул его Тэрэну.
Если тот хотел забрать его, пришлось бы подойти ближе.
Тэрэн смерил свиток взглядом. На краткий миг Маро показалось, что в его глазах мелькнула та былая детская искра, что всегда загоралась перед игрой в «поединок двустиший». Затем она погасла. Мечи двинулись вместе с ним, он прошёл семь медленных шагов вперёд и остановился на середине моста. Сел на доски напротив Маро, достаточно близко, чтобы взяться за край свитка, но не ближе. Развернул бумагу на коленях и пробежал глазами по строкам.
Две расцветшие азалии на одной ветви, борясь, тянулись к лучам рассвета.
– Признаю, метафора довольно прозрачная. – Маро сумел выдавить слабый смешок. – Но это лишь одно стихотворение. Начиная с сегодняшнего дня, мы можем написать вместе много других. И они будут лучше этого.
Разумеется, это была ложь. Если всё пойдёт как задумано, это стихотворение станет последним.
Маро подвинул к брату блюдо:
– Вот, съешь лепёшку из маша, пока думаешь.
Тэрэн отложил свиток и посмотрел на сладости, но не прикоснулся к ним:
– Полагаю, ты позвал меня сюда не ради «поединка двустиший».
– Нет.
– Тогда говори, что хотел. – В его голосе послышалось нетерпение, смешанное с холодным презрением. – Скажи мне, что я веду себя глупо, недостойно и бесчестно, и покончим с этим. Я убью пару птиц, и мы разойдёмся.
Маро сделал глубокий вдох и встретился с братом глазами.
– В этот раз я пришёл не осуждать тебя. Я пришёл извиниться.
Это застало Тэрэна врасплох. Его мечи дёрнулись в воздухе, затем снова выровнялись.
«Я завоюю его доверие, – сказал Маро всем своим союзникам, – и тогда смогу его убить».
– За эти годы ты извинялся передо мной сотни раз. Может, тысячи. А если считать те случаи, когда ты просил прощения несколько раз подряд, – и того больше. Но я ни разу не сказал этого в ответ. Хочу сказать это сейчас. Тэрэн, прости меня.
Тот застыл, как ледяное изваяние.
– Прости, что я отдалился от тебя после того, как ты написал своё первое Благословение. Мне следовало принести книги в сад и позволить тебе учить меня писать заклинания, но я был слишком горд и хотел со всем справиться сам.
Маро снова втянул в грудь воздух. Он не понимал почему, но говорить становилось всё труднее. И всё же он заставил себя продолжить:
– Прости, что перестал играть с тобой после пира в честь дня рождения отца. Весь мир хотел, чтобы мы стали врагами, а я был достаточно мал и глуп, чтобы пойти у него на поводу.
Тэрэн по-прежнему молчал, но его нижняя губа начала дрожать.
«Продолжай, – приказал себе Маро. – На кону судьба страны. Через несколько дней он завершит Арицинский Щит. Ты должен убить его, пока он не стал неуязвимым».
– Прости меня за то, как я обращался с тобой в горах. Что срывался на тебе. Что гнал тебя прочь. Что считал тебя слабым – потому что ты не мог поднять стальной меч, потому что не мог сражаться так, как я, – хотя во многих других вещах ты был просто великолепен. Мне жаль, что я накричал на тебя, когда ты рассказал доктору Шу о моём состоянии, хотя ты всего лишь пытался меня защитить.
Теперь брат трясся всем телом.
– И я прошу у тебя прощения... – Маро едва мог выговорить эти слова. – Я прошу у тебя прощения за то, что ударил тебя. Хотя я знал, что это разрушит наши отношения, что это сделает меня ничем не лучше других, что это навсегда отпугнёт тебя. Все эти годы я сожалею о том, что так поступил с тобой, это воспоминание всякий раз причиняет мне боль, и если бы я мог прожить жизнь заново, то самым первым изменил бы именно это.
Клинки вокруг Тэрэна задрожали и посыпались наземь, с лязгом ударяясь о мост. Он вдруг показался брату очень хрупким – как в то время, когда был ещё совсем маленьким.
– И из-за этого меня не было рядом потом, – прошептал Маро. Он уже говорил не по задуманному, но слова сами рвались наружу. Они с трудом выбирались из его горла – сбивчивые, неловкие, запинающиеся. – После того, как мы расстались в горах, я не защитил тебя, как должен был. Я... я, кажется, знаю, что случилось с тобой в Тецзе. Ты упал с дерева, да? С огромного дерева, больше, чем мы когда-либо видели, а я так и не попросил тебя показать мне его. И я безумно сожалею об этом – больше, чем я могу выразить словами.
Тэрэн заплакал. Две крупные слезы скатились по его щекам к подбородку.
– Маро, обрати... обрати меня...
– Обратить тебя? – мягко подсказал Маро.
Брат выпалил сквозь судорожные всхлипы:
– Обрати меня в рыбу.
Рядом с ними в воде, усыпанной лепестками, весело и беззаботно играли карпы.
– Или в цветок. – Кусты азалий, обрамлявшие сад, проглядывали яркими пятнами сквозь бледный туман. – Или в персиковое дерево. Ты же теперь хорошо владеешь магией, правда? – Голос у него был ломкий, как сухой лист. – Если тебе правда жаль, тогда обрати меня во что-нибудь хорошее.
– Тэрэн, – тихо отозвался Маро. Он и сам готов был разрыдаться. Всё должно было быть не так. Он не должен был...
– Или хотя бы сделай меня снова маленьким. – Тэрэн вытер глаза рукавом и уставился на блюдо с лепёшками из маша. – Настолько маленьким, чтобы пределом моих мечтаний был пиршественный стол. Чтобы всё, чего я желал, – это стянуть сладкую лепёшку. И тогда, если меня будут наказывать, кричать на меня или ненавидеть – по крайней мере, я не буду понимать почему. Если ты не можешь превратить меня в рыбу, то хотя бы сделай меня маленьким.
Младший брат взял один цветок из маша, бережно положил на ладони, – словно прекрасную снежинку, которая может растаять в любую секунду. Долгое время он так и сидел над сладостью, сгорбившись, и тихо плакал: его слёзы капали на мост. Наконец дрожащими руками он поднёс лепёшку к губам.
– Тэрэн, не надо!
Маро уже не отдавал себе отчёт в своих действиях. Его рука сама метнулась вперёд и выбила лепёшку из рук брата – прямо в воду. А затем он столкнул с моста и всё блюдо.
Тэрэн ошеломлённо вскинул голову.
Какое-то время они просто смотрели друг на друга, тяжело дыша. Потом Тэрэн издал сдавленный крик и бросился к перилам моста. Он перегнулся через ограждение, и глаза его расширились от ужаса, когда он увидел, как карпы большими круглыми ртами хватают упавшие лепёшки.
– Нет! – взвыл он. – Что ты наделал?
Он нашарил рядом один из игрушечных мечей, вцепился в него и начал в панике выводить Благословение прямо на досках моста. Две рыбины уже плавали на боку. Третья, дёргаясь, начала переворачиваться брюхом кверху.
– Помоги мне спасти их! – закричал он. – Маро, помоги мне!..
И в ногу Тэрэна вонзилась стрела.
Маро увидел её лишь тогда, когда наконечник уже вышел из бедра брата – красным. Тэрэн вскрикнул и попятился, и в тот же миг в него полетели ещё четыре стрелы, но теперь он был начеку: его мечи метнулись наперерез отбить их. Новый залп – новое отражение; Тэрэн, задыхаясь от боли, рванулся к берегу.
– Что... – Маро наконец опомнился, поднял взгляд – и увидел лучников. Они скрывались среди персиковых деревьев, сидели на корточках на крышах павильонов, выглядывали из-за вершин садовых стен.
Кто-то выскочил из-за деревьев и схватил его. Мэй Юй. Он резко дёрнул Маро в сторону, в укрытие за стволом, одновременно с очередным залпом стрел, встретившимся с клинками Тэрэна.
– Что происходит? – в панике выкрикнул Маро. – Мы же договорились, что я встречусь с ним один на один!
Он попытался вырваться из хватки друга, но его удержала ещё одна пара рук.
– Мастер Ганьцзи опасался, что вы не сможете довести дело до конца, – мягко ответил Сун Сымин, словно уговаривая малого ребёнка. – Поэтому мы подготовили запасной план.
– Не переживайте, – подхватил Мэй Юй. – Вы всё равно помогли: отвлекли его. Без этого у нас бы не получился даже первый выстрел.
Шорох. Свист. Маро вывернулся из-за дерева и с ужасом увидел происходящее. Следующий залп был плотным, как дождь, – слишком много стрел, чтобы Тэрэн мог отразить их одними лишь мечами. Но он не погиб. Стрелы до него не долетели. Прежде чем Маро успел моргнуть, знак печати Тэрэна вспыхнул – ярко, как костёр в тумане, – и стрелы изменили направление в воздухе, огибая его и с глухими ударами вонзаясь в лепестки и торф.
Со стрелой в бедре он побежал, сильно хромая и волоча ногу, к садовым воротам. Лучники продолжали стрелять, но почти все стрелы он отклонял магией печати, остальные отскакивали от щита из грубых мечей, который он каким-то образом вырастил прямо из земли.
Он уходил.
Несколько воинов бросились в погоню пешком, в отчаянной попытке не дать второму сыну ускользнуть. Но у них ничего не выходило. Да, Тэрэн двигался медленно, он был ранен, но при нём оставалось всё его оружие, к которому теперь прибавились стрелы. С каждой вспышкой печати он отбрасывал их назад десятками, и никто не мог к нему приблизиться, даже мастер Лэнь – особенно после того, как стрела вошла в череп старого мастера меча и вышла с другой стороны.
Маро закричал, но Сымин заткнул ему рот тряпицей:
– Тише, Ваше Высочество. Нельзя, чтобы остальной дворец услышал.
В итоге они его не поймали.
Позже они собрали все стрелы и мечи, чтобы скрыть следы провалившегося покушения. Запачканные кровью лепестки цветов смели прочь.
– А рыба? – спросил кто-то. Весь пруд был полон мёртвых карпов, их изломанные тушки застыли в жутких неестественных позах. – Будет подозрительно, если пруд опустеет.
– Оставьте их, – сказал мастер Ганьцзи. – Даже если кто-то заметит, решат, что это дело рук Тэрэна.
Глава 49
Осуждение
Никчёмный.
Маро всю ночь стоял на коленях в поминальном бдении у тела наставника Лэня. Тысячи свечей вокруг него горели скорбью, мукой, осуждением. Старый мастер меча был для него самым близким человеком, почти отцом. Настоящим ба – таким, о которых рассказывалось в сказках о далёких землях.
Он проплакал всю ночь. Он некрасиво рыдал, изливая все слёзы, копившиеся столько лет, со времён гор Эриэт до сегодняшнего дня; раньше он не позволял себе слёз, потому что принц должен быть храбрым. К рассвету, когда пришёл мастер Ганьцзи, грудь у Маро болела так, что он едва мог дышать.
– Это твоя вина. – В железном голосе наставника не было ни намёка на прощение. – Если бы ты исполнил свой долг, тебе не пришлось бы его оплакивать.
– В следующий раз я не подведу, – пробормотал Маро сдавленным шёпотом. – Простите меня, мастер Ганьцзи, мастер Лэнь. Я больше вас не разочарую.
– Следующего раза не будет. Восточный дворец не даст нам другой возможности для удара. Маро, для нас всё кончено. Если династия сгорит в огне, она сгорит по твоей милости.
Он всё ещё пребывал в трауре и скорби, когда тем же вечером к нему пришёл Хэсинь. У Маро почти не осталось сил разговаривать с евнухом из-за терзавшего его стыда и сокрушительного горя, но Хэсинь участвовал в его воспитании, и принц, питая к нему сыновнюю почтительность, принял его в Западном дворце.
Это было ошибкой.
Друг Хэсиня, Тайфон, только что был убит – жестоко, – и всю свою ярость евнух перенаправил на Маро. «Мы говорили наедине, – вспомнила я слова Хэсиня, – но каким-то образом Тэрэн узнал о нашем разговоре. На следующий день я нашёл перед входом в свой кабинет тело Тайфона: его разрубили на двадцать кусков, которые аккуратно разложили так, чтобы на них падал солнечный свет».
– Сделайте же что-нибудь! – едко бросил Хэсинь. – Ваш брат убил моего сослуживца, с которым мы проработали вместе двадцать лет. Может, вашему отцу и всё равно, но я знаю, что вы тот принц, который встанет на защиту невиновных.
«Сделайте что-нибудь». Маро хотелось рассмеяться. Все эти походы и поручения, чтобы завоевать благосклонность отца, все тайные политические игры, попытка отравить Тэрэна буквально вчера. Годы неудач, разбитое сердце, горечь утраты. Хэсинь, ты и представить себе не можешь.
Он отвернулся к озеру, залитому лунным светом, чтобы евнух не видел мучительной гримасы на его лице, его покрасневших глаз. Ему пришлось напомнить себе, что всё так и задумывалось, что война за престол должна была оставаться тайной. Хэсинь, служивший их отцу, не знал правды – и не должен был знать, если Маро и его союзники всё просчитали верно.
– Он мне больше не брат, – слова прозвучали как чужие. – Не называй его так.
Неостывшие привязанности – вот что погубило мастера Лэня. Маро никогда себе этого не простит. Отныне никаких привязанностей не будет. Тэрэна лучше воспринимать не человеком, а чудовищем или злой силой, которую нужно преследовать, уничтожать и истреблять.
Они обменялись ещё несколькими фразами. Хэсинь что-то ещё говорил в гневе. Маро отвечал, стараясь его умиротворить, – словами, которых он почти не запомнил. А когда евнух ушёл, Маро велел позвать Сымина.
– Это ты убил Тайфона, – устало сказал он.
Это даже не было вопросом.
Он тренировался с Сун Сымином с детства и хорошо его знал: это было именно то порочное деяние, на которое тот пошёл бы ради достижения цели.
Сымин и не думал раскаиваться:
– Наш провал в персиковом саду требовал отчаянных мер, ваше высочество. Хэсинь – важнейший советник императора, нам крайне необходимо, чтобы он был на нашей стороне. Я надеялся, что убийство одного из его сослуживцев, если таким образом мы подставим Тэрэна, настроит Хэсиня против него. И это сработало, верно?
Маро уронил лицо в ладони:
– Ещё один невинный человек мёртв. Сымин, чем же мы лучше Восточного дворца?
Сымин мрачно рассмеялся:
– Посмотрите на нас. Посмотрите, во что превратилась война за престол. Посмотрите, что мы устроили вчера во Дворце Вечной Весны. Мы слишком далеко зашли, чтобы играть честно.
«Если я звезда, – написал Маро той ночью, – то я хочу гореть.
Я хочу гореть, пока пламя не пожрёт всю империю – всю её гниль, подлость и разложение. Хочу гореть, пока не забудется эта ночь, и этот год, и эта проклятая эпоха, и даже память о ней не обратится в пепел.
И тогда, может быть, из него вновь прорастут зелёные побеги».
На этом дневниковые записи обрывались.
Глава 50
Благородное дело
Сылянь была в одеянии для сна: она сидела в беседке на озере Тысячи Лотосов и разучивала на мандолине северо-восточную песню. Её белые волосы сияли в лунном свете, она выглядела такой уверенной – казалось, в целом мире нет ничего, чего бы она боялась.
Я задумалась, бил ли её когда-нибудь Маро.
Может быть, для мужа бить жену – это в порядке вещей. Так же, как родители бьют детей. Хорошие – чтобы преподать им урок, плохие – просто потому, что им так хочется. В Луани я никогда не видела, чтобы Ба поднимал руку на Ма, но, возможно, он делал это, когда я не смотрела.
Заметив моё приближение, Сылянь опустила мандолину:
– Я не ожидала тебя сегодня, Вэй.
Как я ни была взволнована, от её взгляда у меня всё равно вспыхнули щёки.
– Поэма духа сердца, которую написал Маро, – сказала я, стараясь не терять сосредоточенности. – Могу я её увидеть?
Должно быть, что-то в моём голосе её встревожило, потому что она немедленно отвела меня в кабинет принца. Она наблюдала, как я переписываю отрывок на свиток, пока я объясняла своё отчаянное положение и план спасения.
– Вид у тебя испуганный, – сказала она. – Ты боишься, что твой план не сработает?
Я сделала глубокий вдох и украдкой взглянула в окно на освещённую фонарями воду.
– Да. Очень. И... – Я невольно заговорила тише. – И не меньше боюсь, что он сработает. Юн Хэсинь невиновен. Я не желаю ему зла. Всё, что он делал, – служил своей стране, даже если это означало содействовать принцам, которых он ненавидел. Он не заслуживает...
Меня передёрнуло от одной мысли о том, что может сделать Тэрэн, если я сумею убедить его в измене Хэсиня.
Так или иначе, кому-то предстояло принять на себя удары ножей.
– Я бы не назвала его невиновным, – возразила Сылянь. – Он принял немало жестоких решений, прикрываясь служением стране.
Это было правдой – но едва ли оправдывало то, что я собиралась с ним сделать.
– Но я же стану ничем не лучше остальных, Сылянь.
Цинь Жун, чьи ложные обвинения едва не уничтожили доброе имя Маро. Императрицы Сунь, чья интрига на моей свадьбе едва не стоила жизни мне или служанке Майе. Сун Сымина, который на самом деле зверски убил Тайфона – лишь затем, чтобы подставить Тэрэна и настроить Хэсиня против Восточного дворца.
Все постоянно говорили коварные лживые слова ради политической выгоды – и теперь я собиралась сделать то же самое.
– А разве обязательно быть лучше? – В этот миг улыбка Сылянь стала такой же злой, как у императрицы. – Помни: наше дело благородно. Если второй сын станет императором, погибнет куда больше невинных. Какой бы ни была цена, ты должна выжить, чтобы убить его.
– Каждый считает своё дело благородным.
– Тогда пусть каждый делает то, что должен, чтобы победить.
Я спрятала переписанный отрывок там, где, как мне казалось, Хэсинь мог его найти, и попросила Пеночку проверять тайник. Как только записи пропали, я велела Цыи передать послание Тэрэну.
«Я не в силах вынести больше ни дня без вас, – гласило оно. – Если я не увижу вас сегодня, то выплачу все глаза от тоски».
Встретив меня в башне, он заранее был встревожен:
– Что случилось, Вэй? Снова что-то срочное?
– Я ходила навестить госпожу Сун в Западный дворец. – Я нарочно запнулась, словно ожидая, что весть его не обрадует. – Но прежде чем встретиться с ней, я увидела... я увидела там Хэсиня. Он говорил с твоим братом.
Он мгновенно напрягся:
– Когда это было?
– Две ночи назад, после ужина.
– Две ночи назад? Он сказал мне, что собирается к тебе в павильон.
Я опустила голову и ничего не сказала, чтобы моё молчание говорило само за себя.
Его дыхание участилось.
– Что они обсуждали? Ты слышала?
– Да... кое-что. Они ходили вокруг озера, и я не могла подобраться достаточно близко, чтобы расслышать всё. Но мне кажется... мне кажется, они ищут способ сместить тебя через меня. Они хотят собрать достаточно улик, подтверждающих мою грамотность.
Если бы жену принца уличили во владении грамотой, его однозначно лишили бы права на трон. Мысль была ясна: если он не способен удержать в повиновении даже собственную жену, то как он сможет управлять целой страной? Обычно подобные обвинения подтверждались проверкой, но при наличии достаточных улик – особенно если их предъявлял личный советник принца – процедуру экзамена могли обойти.
– Я тебе не верю, – тихо произнёс он.
Но я видела, как под рукавами драконьей накидки его пальцы сжимались и разжимались в кулаки. Он нервничал.
– Хэсинь упоминал, что подправил некоторые твои прошения, чтобы подставить меня. Совсем немного, простым способом – так, как могла бы сделать женщина. Поскольку я единственная, кто делит с тобой покои, я же единственная, у кого есть доступ к твоим бумагам. Любые правки в них станут прямым доказательством против меня. Они собираются вынести их на всеобщее обозрение.
Его глаза сузились. Он подошёл к двери, распахнул её и подозвал одного из слуг, ожидавших снаружи.
– Принеси мои старые прошения, – приказал он молодому евнуху с испуганным лицом. – Те, на которые я поставил печать и отправил Хэсиню для обработки. Я хочу их видеть.
Как только дверь снова закрылась, я робко сказала:
– Есть ещё кое-что.
Он резко повернул голову в мою сторону.
– Принц Маро... – я вздрогнула, словно знала, что одно упоминание имени брата приведёт его в ярость, – помогает ему подделывать доказательства. Он говорил, что я не стала бы учиться читать без веской причины. Они обсуждали... поэму о сердце. Что-то вроде этого. Я видела, как принц Маро передавал ему лист бумаги.
Теперь Тэрэн мерил комнату шагами, а символы заклинания Щита вихрем мелькали вокруг него.
– Нет. Не может быть. Это невозможно. – Он вцепился в собственные волосы. – Хэсинь всегда был мне верен. Он служит мне с шестнадцати лет, он всё это время возглавляет мой совет. Если бы он хотел предать меня, он бы сделал это давным-давно. Почему сейчас?
– Возможно... – Я уставилась себе под ноги, стараясь выглядеть слишком испуганной, чтобы высказать свои мысли вслух.
Он мгновенно развернулся ко мне:
– Да выкладывай уже! Ты шпионишь для меня месяцами – и именно сейчас вдруг теряешь дар речи?
– Возможно, он боится, что ему нашли замену, – сказала я тихим сдавленным голосом и тут же съёжилась, словно ожидая удара. У меня уже хорошо получалось притворяться.
Он сразу понял намёк.
– Ах, ну конечно. Он заметил, что теперь я больше полагаюсь на тебя, и не захотел делить с тобой управление моими делами. – Его лицо исказила видимая боль. – После того как он поступил ко мне на службу, я убил или сместил всех остальных советников. Я годами позволял ему быть моим единственным союзником – и теперь вижу, что это было ошибкой. Стоило ему заметить, что я прислушиваюсь к кому-то ещё, как он посчитал меня ненадёжным вложением и замыслил от меня избавиться. – Горький смешок. – Возможно, он никогда и не был верен стране. Возможно, всё это было лишь прикрытием жажды власти. Может, только этого он и желал – как и все остальные во дворце, – а я по глупости решил, что он чем-то отличается.
У меня сжалось сердце. Почему-то это казалось самой жестокой частью моего плана – превращение честного человека в злодея.
По крайней мере, когда Сымин убил Тайфона, евнух умер, оставаясь верным себе. Но в случае с Хэсинем никто и никогда не узнает глубину его преданности. В истории он останется лишь лживым и алчным предателем, если о нём вообще будут вспоминать.
– Что же такого пообещал ему мой брат, чтобы переманить на свою сторону? Больше, чем он получал от меня?.. – За этим последовал новый смешок, ещё более горький. – А может, Маро и не пришлось ничего обещать. Хэсинь всегда любил его больше. С самого детства. Как и все остальные.
Он подошёл к стене, снял с полки стеклянный кувшин с вином и осушил одним глотком. Затем уронил на пол, и тот разлетелся с оглушительным звоном.
На этот раз я вздрогнула непритворно.
– Впрочем, возможно и другое.
Знак его печати вспыхнул, и все осколки стекла, достаточно острые, чтобы откликнуться на призыв клинков, взмыли в воздух, закружились и развернулись режущими краями ко мне. – Возможно, ты всё-таки умеешь читать – и Хэсинь тебя раскусил. Ты знала, что он идёт ко мне с доказательствами против тебя, и потому решила его опередить.
Во рту у меня пересохло, сердце подскочило к горлу.
– Тэрэн, я...
– Но я думаю, что дело не в этом. – Довольный тем, что сумел меня напугать, он позволил стеклу снова осыпаться на пол. – Если бы ты умела читать, то в нашу брачную ночь ты бы не лежала на постели, как зарезанный кролик, истекая кровью от ножевой раны в груди.
«Если бы ты умела читать, – угадала я его мысль, – ты бы наверняка использовала одно из моих Благословений, чтобы исцелить себя».
В дверь постучали. Тот молодой евнух вернулся с ящиком прошений.
Тэрэн вытащил несколько свитков, развернул их и пробежал глазами. Его лицо становилось всё мрачнее и мрачнее, знак печати мерцал с нарастающей злобой.
– Ступай, приведи моего советника, – бросил он слуге, и на этот раз в его голосе было столько ярости, что даже я содрогнулась. – Скажи ему, что я желаю обсудить... поэзию.
Когда слуга поспешно удалился, Тэрэн открыл ещё один кувшин вина.
Сердце у меня забилось быстрее. Совсем скоро станет ясно, сработал ли мой план. Пока всё шло по-моему – но лишь потому, что Хэсиня здесь не было и он не мог ничего сказать в свою защиту. Как только евнух прибудет сюда, он сможет поговорить с Тэрэном, изложить свой взгляд на события. И тогда Тэрэн...
Я смотрела, как он осушает второй кувшин, глядя на залитые лунным светом долины за окном своей башни. Тэрэн вполне мог догадаться, что я подставила Хэсиня. Ему бы точно хватило ума.
Но ум всегда был при нём, а вот рассудок – нет. Я успела достаточно хорошо узнать его. Я знала, что порой человека в нём замещает чудовище, способное лишь на пьяный гнев и жестокие бесчинства. Когда придёт Хэсинь, он сможет победить с помощью доводов разума – но только если Тэрэн станет его слушать.
Этого нельзя было допустить. Сегодня ночью мне нужно было, чтобы он стал чудовищем.
Я сказала:
– Ты ведь не убивал её.
От такой резкой смены темы он обернулся ко мне со вполне оправданным подозрением:
– О чём это ты?
Он не убивал карпов. Не убивал Тайфона. Он убил многих – слишком многих – и совершил немало злодеяний, но не всё, в чём его обвиняли, было правдой.
Я озвучила подозрение, жившее во мне давно:
– Твоя мать. Госпожа Осень. Все считают, что ты убил её. Но это не так, да?
Он выронил кувшин с вином.
На этот раз стекло, упав на ковёр, не разбилось – но рисовое вино выплеснулось из горлышка, заливая подол длинных одежд Тэрэна.
Он моргнул. Раз, другой.
– Я... – Его дыхание стало частым и поверхностным, взгляд утратил осмысленность. – Я...
Прошло десять долгих ударов сердца, а он всё так же стоял, застыв в одной позе, совершенно неспособный говорить.
Меня это искренне поразило. Я рассчитывала лишь вызвать в нём живое чувство – если мне повезёт и моя догадка окажется верной, напомнить ему, что госпожу Осень мог убить Хэсинь, чтобы занять свой нынешний пост – и таким образом выведать правду для своей поэмы. Но ничего подобного этому я не ожидала. Некоторое время я могла лишь бессмысленно стоять и смотреть, как быстро вздымается и опадает его грудь, как его пальцы сжимаются в пустоте.
– Вэй... – наконец прохрипел он. – Дай...
Он не договорил, но я поняла, чего он хочет. Я подошла к полке с вином и подала ему новый кувшин, который он осушил почти залпом. Затем он жестом потребовал ещё один, я подала и его тоже. Тэрэн сполз по стене и осел на пол, прижимая к себе винный кувшин, точно это было единственное, что удерживало его в мире живых.
Вино помогло. Дышал он всё так же сбивчиво и неровно, но спустя ещё два выпитых кувшина стал выглядеть как обычно – и привычная злоба в его глазах разгорелась с удвоенной силой, – если не считать того, что он был очень пьян.
В дверь постучали. Пришёл Хэсинь.
Когда я открыла дверь, взгляд евнуха опалил меня чистой ненавистью. Его глаза сузились ещё сильнее, когда он оценил обстановку: разбитое стекло и разлитое вино, принц, съёжившийся на полу под подоконником в окружении пустых кувшинов. Вся комната пропахла забродившим рисом.
– Вэй, что ты наделала?
Я посмотрела на него с самым невинным видом:
– Я не понимаю, о чём вы.
– Похоже, тебе так не терпится увидеть его мёртвым, что ты даже не стала дожидаться, пока закончишь свою поэму, – сказал Хэсинь с холодной усмешкой. – Но разве ты не знаешь? Вино не может его убить. Если человек окружён Арицинским Щитом, он может умереть только от старости.
– Поэму? – Я притворилась, что это слово привело меня в замешательство.
Хэсинь фыркнул и поднял выше листок бумаги, который держал в руке.
– Узнаёшь?
Я широко раскрыла глаза в притворном ужасе. Он посмотрел на меня с презрением и повернулся к Тэрэну.
– Ваше Высочество, хорошо, что вы меня вызвали. Я как раз собирался прийти к вам с доказательством того, что ваша жена грамотна. Она пишет вам поэму духа сердца.
– Вот как? – пробормотал Тэрэн заплетающимся языком. – Или же ты понял, что Вэй раскусила тебя, и решил первым прийти ко мне с уликами против неё?
– Ваше Высочество? – растерянно отозвался Хэсинь.
Тэрэн рассмеялся недобрым, угрожающим смехом:
– Неважно. Говори, что хотел, Хэсинь.
– Возможно, нам стоит продолжить этот разговор завтра, когда ваш разум прояснится.
– Нет. Сейчас. – Он сделал неопределённый жест рукой. – Я хочу покончить с этим сегодня.
Казалось, Хэсинь собирался возразить, но в конце концов сделал глубокий вдох и заговорил:
– Две ночи назад я застал госпожу Инь за написанием поэмы духа сердца. Она сожгла готовые листы прежде, чем я успел изъять их как улику. Но ей не удалось уничтожить всё. Мне потребовалось время, однако я нашёл один отрывок в её кладовых.
Он положил бумагу на стол, но Тэрэн у стены не сдвинулся с места.
– Ты говоришь о сложнейшем заклинании. И ожидаешь, что я поверю, будто его пишет девушка, к тому же неграмотная деревенская девчонка? Ты не смог придумать более правдоподобной лжи?
– Это не ложь, – раздражённо возразил Хэсинь. – Здесь у меня безусловно поэма духа сердца. Я подтвердил это у дворцового словотворца. А поскольку Ваше Высочество и сами владеете этим искусством, вы всё поймёте, как только прочтёте её.
Лицо Тэрэна обратилось застывшей маской гнева. Он попытался встать, но рухнул обратно на пол. С потолка он призвал обнажённый меч и, опираясь на него, словно на посох, всё же добрался до стола.
Он развернул свиток перед нами. Чем дольше он читал, тем сильнее становилась его ярость. Знак его печати мерцал, как пламя в клетке, и, когда он заговорил, в его словах было столько угрозы, что даже я невольно содрогнулась:
– Хэсинь, ты стареешь. Теряешь хватку.
– Я не вполне понимаю, о чём...
– Это действительно поэма духа сердца. Она действительно написана неуверенной рукой. Отдам тебе должное: такая улика могла бы одурачить посторонних. Но ты вконец утратил разум, если пытаешься провернуть это со мной. – Опасность в его голосе была почти осязаемой, печать полыхала, клинки под потолком среди гроздьев белой глицинии начали дрожать. – Я прочёл тысячу его стихов. И написал вместе с ним ещё тысячу. Юн Хэсинь, неужели ты правда думал, что я не узнаю стихи, написанные моим братом?
Хэсинь уставился на него. Потом перевёл взгляд на меня. Я безошибочно различила тот самый миг, когда он осознал, что его подставили.
– Ваше Высочество, – проговорил он с отчаянием в голосе, – прошу вас, успокойтесь и выслушайте меня. Это сделала Вэй. Она подстроила эту встречу. Она в сговоре с Западным дворцом...
Евнух вскрикнул от боли. Один из ножей под потолком сорвался вниз и, прошив насквозь его руку, отсёк кисть с выжженным иероглифом Чжун – «верность». Она с отвратительным глухим стуком упала на пол, а Хэсинь рухнул на колени; кровь из обрубка хлестала на ковёр с драконами.
– Она?! – взревел Тэрэн. – Ты думаешь, что глупая, неграмотная женщина могла заполучить рукописи моего брата? Что она способна всё это подстроить? Скажи мне ты, евнух, как давно ты спелся с Маро?
Хэсинь стиснул зубы и встретил его взгляд.
– Не будь дураком. Вэй обманывает тебя. Однажды она призналась мне, что ненавидит тебя. Если ты хоть на мгновение задумаешься...
Из горла евнуха вырвался новый крик. Ещё один нож вонзился в окровавленную культю, войдя в плоть по самую рукоять.
– Ножи не бывают дураками, – выплюнул Тэрэн. – Мечи не знают, что такое ненависть. Достаточно острое лезвие не боится обмана, а достаточно мощному оружию не нужно думать, чтобы победить.
– Прошу... – задыхаясь от боли, выдавил Хэсинь, его лицо блестело от пота. – Тэрэн, твоя жизнь в опасности...
Нож провернулся. Евнух взвыл от невыносимой муки и обмяк, распластавшись по полу, разбрызгивая вокруг капли крови.
– Нет. – Тэрэн с презрением посмотрел на его безвольное тело. – Это не так. С Венцом или без него, в этой стране нет никого могущественнее меня. Никто не способен противостоять мне. Ни один человек в мире не может причинить мне боль.
Вошли стражники и уволокли старого евнуха прочь, его отсечённая кисть так и осталась лежать на ковре. Как только дверь закрылась, Тэрэн снова осел на пол и спрятал лицо в рукавах, дрожа всем телом. А я так и стояла, не в силах отвести взгляд от этой руки.
Было трудно дышать.
Сначала я лишила человека языка, теперь – руки. И это далеко не конец. Если бы кто-то рассказал той Вэй, какой она была раньше, о нынешней Вэй, живущей во дворце, та маленькая девочка содрогнулась бы от отвращения.
Глава 51
Награда
Когда я проснулась утром, Тэрэна рядом не было. От этого у меня в первый раз возникло недоброе предчувствие. А после и во второй – когда обнаружилось, что Пеночка не пришла проводить меня обратно в павильон и я была вынуждена возвращаться одна.
День был пасмурный, моросил лёгкий дождь, едва заметный, словно туман, оседавший влагой на затылке. За завесой дождя очертания Кипарисового павильона казались размытыми, и поначалу я не разглядела окружающее побоище. Задев ногой голову Тилы, я сперва подумала, что наткнулась на камень.
Потом посмотрела вниз – и взглянула в её глаза. Пустые. Шея оканчивалась кровавым обрубком. Я моргнула. Рядом тянулся кровавый след, пройдя по нему, я увидела, что её внутренности развешаны на ветвях ближайшего кипариса, словно украшения.
Я дышала очень, очень медленно. Казалось, сердце перестало биться вовсе.
Следующим я нашла Арона, старого садовника. Его труп безжизненно свисал с куста азалий, по ближайшим мощёным дорожкам была размазана кровь – слишком слабый дождь не мог её смыть. Неподалёку лежал сказочник Мо. Выпотрошенный. Словно рыба. Дуань, счетовод. Фэн, посудомойка. Жинань, повар. Ещё головы. Ещё тела. Ступни и конечности отдельно от туловищ, вырезанные сердца. Тётушка Пин – настолько изувеченная, что я не сразу её узнала.
Пахло вокруг, как от прилавка мясника на рынке.
Я должна была закричать, заплакать, упасть на колени – но я была точно каменная, неживая. Еле переставляя ноги, я поплелась к заднему саду. И там нашла Линь Пеночку.
Она лежала между корнями двух кипарисов, платье расцветки журавлиных перьев было изорвано в клочья. Её тело пронзали семь мечей. Одна рука всё ещё подёргивалась.
Рядом с ней, на мокрых листьях, в грязи, сидел Тэрэн. Глядя на дождь.
Я хотела...
Я остановилась, пытаясь собраться с мыслями и понять, чего именно я хочу. Я сделала медленный вдох, потом ещё один, потом ещё – и поняла: я хочу сделать ему больно.
Мне хотелось вспарывать его плоть ножом. Медленно, по волоску, по живому. И поливать каждый порез кислотой, пока не услышу его крик.
Мне хотелось жечь его факелом. Тоже медленно. Хотелось расплавить дочиста это злобное лицо – капля за каплей.
А потом, когда он уже будет на последнем издыхании после всех порезов и ожогов, просунуть руку ему под рёбра. Впиться ногтями в бьющееся сердце и сжимать его, пока оно не лопнет с жалким, отвратительным всхлипом.
Вдруг стало неважно, сколько языков я отрезала. Сколько рук отсекла. Сколько людей оттолкнула со своего пути. Не имело значения, какую цену мне придётся заплатить – лишь бы существо передо мной было мертво.
Рука Пеночки дёрнулась снова. Ей уже нельзя было помочь, но она ещё была жива, ещё мучилась. Я подошла к ней, вытащила один из мечей из её груди и вонзила ей в череп.
Она перестала двигаться. По её лицу медленно потекла тёмная кровь, густая, как сироп.
Тэрэн поднял взгляд – глаза его были спокойны.
– Вэй, – сказал он, – вчера я был зол. Очень зол. Но теперь больше не злюсь.
Я повернулась к нему. Завеса дождя и серого тумана, повисшая между нами, сослужила мне хорошую службу: я бы не смогла скрыть выражение ненависти на своём лице, даже если бы попыталась.
– Кроме того, – продолжил он тем же тоном, будто говорил о чём-то само собой разумеющемся, – кого-то нужно было наказать. В этот раз не тебя – ты ведь помогла мне. И не предателя-евнуха. Он и так еле жив и заперт в тюремной камере, а дальнейшие пытки просто убьют его. Думаю, он сам был бы рад умереть – он ведь так хотел отправиться вслед за Цзиньчжой. Я не окажу ему милости в виде избавления.
Он обвёл жестом кипарисы вокруг себя, усеянные мёртвыми телами и внутренностями.
– Поэтому я пришёл сюда. Чтобы наказать виновных. И перестать злиться. И заодно – вознаградить тебя. Хэсинь, верно, наводнил мой двор шпионами, и твой павильон тоже. Я решил навести тут порядок за тебя, в знак благодарности за помощь.
Я уставилась на него.
– Не беспокойся. Это всего лишь слуги. Я найду тебе новых. Лучше прежних.
Я продолжала молча смотреть на него.
Он склонил голову набок:
– Вэй, ты на меня сердишься?
Сердишься.
Сердишься.
Я была в шаге от того, чтобы наброситься на него и вцепиться ему в горло. Сначала он бы не понял, что происходит, но затем, сообразив, призвал бы свои клинки и принялся всаживать их в меня раз за разом, – пока моя хватка не ослабнет и тело не рухнет в грязь. Но это уже не имело бы значения: я умерла бы, ощущая под ладонями биение крови в его жилах, и этого было бы достаточно.
Но я не сделала этого, – потому что его магический Щит всё равно не позволил бы мне коснуться его.
И потому что – удивительно, но даже сейчас – где-то глубоко во мне жила память о поэме. Поэма духа сердца. Песня о любви. Если он убьёт меня, я не смогу её закончить. И в таком случае он – со всеми своими ножами и насилием – станет императором. Убьёт ещё больше людей. И тогда не только Кипарисовый павильон будет пахнуть, как прилавок мясника.
Я огромным трудом заслужила расположение Тэрэна. Я устранила Хэсиня, своего главного противника. Теперь путь к убийству принца был совершенно чист. Я не могла поддаться гневу. Я не могла позволить Пеночке и всем остальным погибнуть напрасно.
Я должна была и дальше заставлять его верить, что я на его стороне.
Заставлять верить, что я всё та же покорная невеста, какой притворялась в нашу брачную ночь, – когда, стоя перед ним на коленях, рассказывала о мечте деревенской девчонки. Та, что шпионила ради него. Та, что любила его.
– Не совсем, – выдавила я. Во рту стоял привкус пепла.
Должно быть, Тэрэн всё же почувствовал, что я расстроена, потому что знак его печати тревожно замерцал.
– Тебе это не понравилось.
– Не совсем.
– Тогда чего бы ты хотела? – Он выглядел искренне озадаченным. – Каким бы презренным существом я тебя ни считал, ты всё же помогла изобличить предателя в моём дворе. Я хочу вознаградить тебя.
– Всё в порядке, Тэрэн. Я твоя жена. Я просто исполняю свой долг.
– Подожди. Я вспомнил. – Он оживился и поднялся на ноги, даже не потрудившись отряхнуть листья и грязь, облепившие его одежду. – Ты хочешь, чтобы твой брат учился в школе. Ты говорила мне об этом в нашу первую ночь вместе, больше года назад. И ещё ты хочешь, чтобы в твою деревню, в Луань, отправили еду, потому что там свирепствует голод.
Он не имел никакого права произносить название моего дома.
– Это будет несложно устроить. – Он кивнул самому себе с довольным видом. – Вдобавок я разрешу тебе покинуть дворец на один месяц, чтобы ты могла привезти дары лично. Вэй, этого будет достаточно?
Он продолжал смотреть на меня, словно ожидал благодарности, улыбки или хотя бы кивка, но я уже исчерпала все добрые слова, что во мне оставались, и не могла вымолвить ни звука.
Наконец я, видимо, ему наскучила, и он ушёл, оставив меня наедине с остывающим телом Пеночки под мелким дождём.
Глава 52
Прекрасный израненный край
Дождь лил ещё несколько дней, холодных и серых. С каждым новым днём в Кипарисовый павильон понемногу прибывали новые слуги. На их лицах читалась пустая учтивость незнакомцев, а не теплота друзей. Я не стала утруждаться тем, чтобы запомнить их имена, за исключением старшей помощницы, Ми Юн, которая постоянно крутилась в моей гостиной, переставляя мебель.
– Не сюда, – тревожно говорила она. – И не сюда. Мандариновое дерево нельзя ставить у восточного окна. Зеркало не должно смотреть на заднюю дверь. Кто был вашей помощницей до меня? Она ничего не смыслила в пространственной гармонии.
Она говорила так много и торопливо, что я гадала, не боится ли она. Не пытается ли, прибегнув к неким «правильным» суевериям, отыскать логику там, где её нет вовсе, – и тем самым, в отличие от своей предшественницы, избежать расправы.
В живых остались только Цыи и Ху – они были единственными, кого пощадил Тэрэн. Писца я назначила лично, а у пожилой служанки не было языка. Принц, должно быть, рассудил, что ни тот, ни другая не могли быть осведомителем Хэсиня.
Их я видела редко, но, когда мы всё же встречались, Цыи говорил так же мало, как и Ху.
Наконец, когда солнце с трудом, слабо пробилось сквозь облака, настало время отправляться в путь.
Мой выезд был готов и стоял перед Кипарисовым павильоном, экипаж и несколько повозок с припасами были обильно украшены красными азалиями – и живыми, и нарисованными на гербе Гуань.
Цыи и Ми Юн заняли места по обе стороны от меня, мы проехали сквозь величественные ворота дворца и начали спускаться в долину – в сторону дома.
Дом. Эта мысль была такой заманчивой.
Я хотела снова увидеть Ма. Хотела вернуться в ту крошечную комнату, где мы жили все вместе – с бамбуковыми циновками, протекающей крышей и почти выдохшимся запахом благовоний, – прижаться головой к маминой тёплой груди и почувствовать, как она перебирает мои волосы. Я хотела снова увидеть Ба – очутиться в безопасности в кольце его сильных рук и забыть о существовании дворца.
Дядюшка Хуэй, дедушка Хар, тётя Линь, сёстры Жуй. Я хотела навестить их всех.
Я воображала, как лично стучу в дверь дома семьи Жуй и радуюсь их изумлению, когда они замечают целую телегу подарков и ворох красных конвертов у меня в руках. «Вы были правы, – сказала бы я им. – Молоко Мирны и правда было свежим и сладким, и оно действительно понравилось принцу Тэрэну. А теперь посмотрите, сколько всего он дал нам взамен».
Бао. Больше всего на свете я хотела снова обнять Бао. В мире осталось мало вещей, способных снять камень с моей души, но звонкий, захлёбывающийся смех брата точно был одной из них. Я бы вернулась домой, и он забрался бы мне на плечи, и я дала бы ему сладкую сушёную сливу – может быть, сразу две – и принялась бы рассказывать истории.
У меня было так много историй.
«А известно ли тебе, – представляла я этот рассказ, – что в Доме Азалий восемь дворцов, шестьсот павильонов и двести сорок садов? Ты когда-нибудь слышал о кошках с листьями падуба вместо шерсти или о жаворонках с сосновыми иглами вместо перьев? И дракон – он тоже настоящий. Я сама видела его в небе». И Бао смотрел бы на меня огромными, круглыми от удивления глазами.
Но на самом деле я знала правду: я не могла вернуться домой.
Когда мы добрались до конца дворцовой дороги, где она разветвлялась надвое, я велела вознице, остронoсому евнуху с загрубевшими щеками, остановиться. Ми Юн я приказала:
– Отвези половину припасов на юг, в Луань. Возьми с собой несколько слуг и стражников. Если будут спрашивать обо мне, скажи, что у меня всё хорошо.
Я вспомнила, как ночью перед смотром в Гуйшане Ма плакала, держа меня за руку, в ужасе от того, что принц Тэрэн может причинить мне боль.
– Скажи им, что я никогда не спала в такой мягкой постели, как сейчас, и не ела так много. Скажи им, что я очень счастлива.
Она удивлённо моргнула:
– А сами вы не поедете, госпожа Инь?
– Встретимся во дворце через месяц, – сказала я тоном, не допускающим возражений.
Хотя мне удалось осуществить свою первоначальную цель – передать подарки и помочь Бао пойти в школу, – теперь у меня появилась цель куда более великая. Я перестала быть простой деревенской девчонкой – и сделалась будущей императрицей, Рисовой Женой. Даже если после смерти Тэрэна эти титулы перестанут принадлежать мне, я всё равно ощущала тяжесть связанного с ними долга. И этот долг я буду исполнять до самого конца.
Теперь на меня смотрели и другие – деревня Хань, Люшу, Полугорье у Змеиной Излучины. Мне присылали письма со всей страны, из мест, которых не было на картах, о которых не писали в книгах. Все они рассчитывали на меня: что я сумею сделать так, чтобы следующий император был милосерден – а не сеял градом мечи и страдания с помощью усиленной магии Дао.
Я должна была закончить поэму. Должна была убить Тэрэна. Как ни больно мне было сознавать, что выбранный мной путь уводит меня всё дальше от семьи.
«Подожди меня, Ма, – думала я, глядя в темнеющее небо. – Ба, всё снова будет хорошо. Обещаю».
Когда Ми Юн уехала, я взяла вторую половину слуг, припасов и лошадей – и мы поскакали прямиком в Тецзу.
Мы путешествовали тайно, не обнаруживая себя. С повозок сняли цветы и знамёна Гуань – всё, что выдавало нашу принадлежность к Дому. На лошадей накинули попоны, чтобы скрыть их лиственные гривы. Я надела более скромное шёлковое платье, Цыи облачился в купленную форму городского чиновника, а слуги сменили блестящие алые одежды на обычные доспехи наёмной стражи. Для всех встречных я выглядела как супруга богатого столичного сановника, сопровождающая его в поездке по императорскому поручению.
– Почему на север? – ворчал Цыи в нашем общем экипаже, поправляя завязки головного убора учёного. Было видно, что он не привык такое носить.
Тецза. Округ, где воевал Тэрэн, место, указанное на могиле его матери. Я была уверена: там с ним что-то произошло. Что-то столь ужасное, столь небывалое, что превратило робкого и любящего мальчика в то чудовище, каким он стал теперь.
– Чтобы порадовать нашего принца, – бесстрастно ответила я. – Много лет назад, в юности, он воевал в городе Аньцинь и однажды обмолвился, что кое-что там оставил. Я хочу привезти ему эту вещь – в виде нежданного подарка.
Цыи скрестил руки на груди, нахмурившись ещё сильнее:
– В указе принца Тэрэна чётко прописано, что цель нашего пути – Луань. Что, если он убьёт меня за то, что я позволил вам изменить маршрут? Так же, как убил всех ваших прежних слуг?
Он боялся – и вполне справедливо. Утром после резни я нашла писца у себя в комнате для приёма гостей – он забился за кадку с мандариновым деревцем и дрожал там, как загнанная в угол мышь.
– Цыи, я уже говорила: пока ты остаёшься верен мне, он тебя не тронет, – то же самое я сказала ему тогда. – Теперь наш принц очень дорожит мной – это видят все во дворце. Он не причинит вреда никому из моих людей без моего позволения, и я особо просила его пощадить тебя.
После этих заверений он немного расслабился, хотя всё ещё выглядел расстроенным.
– И зачем только, – пробормотал он себе под нос, но недостаточно тихо, чтобы я не услышала, – я согласился учить вас читать?
Он отвернулся от меня и угрюмо уставился в окно, словно с ним обошлись крайне несправедливо.
В тот день, чтобы заставить его вылезти из-за дерева, я наговорила ему множество лживых слов – таких гнусных, что ещё год назад от них меня бы пробрала дрожь. Я сказала ему, что это я велела Тэрэну перебить всех слуг.
«Они умели читать, – сказала я тогда, – как тебе известно. И с каждым днём меня всё больше терзали подозрения, что они могут использовать свою грамотность против меня».
Во рту у меня стоял горький привкус пепла, но я уже начинала к нему привыкать.
«Хэсинь оказался предателем, а кто знает, сколько ещё таких скрывается во дворце? В нынешней политической обстановке лучше позаботиться о своей безопасности».
Чувства Цыи без труда читались в его глазах: недоверие, страх, отвращение. Даже такой лживый и жадный до власти человек, как он, счёл меня неискупимо безжалостной. Но это не имело значения. Мне нужно было убедить Цыи, что Тэрэном управляю я. В противном случае он мог бы решиться выдать мою грамотность Западному дворцу – в надежде, что столь ценные сведения принесут ему помилование.
Пусть обучать женщину грамоте считалось непростительным преступлением, но существовала некая грань, за которой становилось безопаснее просить милости у Маро, как бы маловероятна ни была эта милость, чем рисковать своей жизнью, служа Тэрэну. Я должна была сделать всё, чтобы мы не приблизились к этой грани.
К тому же сознание того, что Цыи меня боится, отчасти действовало успокаивающе. Мне даже стало это нравиться. Я обнаружила, что в Доме Азалий мало на что можно положиться, но страх – одна из таких вещей.
Что до Тэрэна, о нём я беспокоилась меньше. У меня уже был на примете способ объяснить, почему я отправилась в Тецзу. Опасный способ – раньше он бы ни за что не сработал, – но за последние месяцы наши отношения изменились. Теперь можно было попытаться.
Мы ехали день и ночь. Наши лошади, наделённые магией Дома, бежали быстро и без устали, но даже так времени было в обрез. Если я хотела успеть в Тецзу и обратно до конца месяца, нельзя было терять ни минуты. Даже если в дороге всё пройдёт гладко, у меня останется лишь два дня в городе Аньцинь – в сердце военного похода Тэрэна, в том месте, где прошли детские годы его матери. Два дня, чтобы отыскать среди обломков части его души, что он там оставил.
К моему удивлению, наша страна была по-прежнему прекрасна.
Конечно, правление Цзиньчжи изранило Тэньшу, но, глядя в окно, я видела всё ту же захватывающую дух землю, о которой с такой нежностью писали поэты ранних лет династии Азалий. Вдали, как в песнях, виднелись зелёные холмы, окутанные туманом, мимо них нефритовой зеленью текли реки. Высоко в небе тянулись клиньями стаи диких гусей.
Нетрудно было понять, почему все те учёные мужи влюблялись в этот край.
Но чем дальше мы уезжали от столицы, тем явственнее становился голод. Земля оставалась зелёной, вокруг ещё цвели цветы раннего лета, но почти всё съедобное уже погибло. Тутовые деревья стояли поникшими, соя засохла. Порой за окном долгое время стелились призрачно-бледные выгоревшие пшеничные поля. Иногда я замечала на этих полях людей – таких худых, что одежда болталась на них мешком, словно чужая.
Когда мы проезжали первую деревню, я отвела глаза от занавешенного окна, не в силах смотреть туда. Я не желала надрывать себе сердце видом больных стариков, матерей с запавшими глазами, маленьких детей, которые едва научились ходить, но у них уже видны выступающие рёбра. Я не хотела видеть дыры в крышах деревенских домов, поглощающие свет низкого тусклого солнца.
Но после я стала принуждать себя смотреть – потому что не смотреть казалось ещё более неправильным. Теперь, когда я сидела в удобном экипаже, сытая, облачённая в мягкие шелка, не смотреть было равносильно забвению. А когда я вернусь во дворец, где пиршественные столы ломятся от яств, а ветви грушевых деревьев клонятся к земле под тяжестью плодов, мне нужно будет помнить о таких местах.
Мы раздавали всё, что могли. Я велела Цыи рассчитать, какими припасами мы можем пожертвовать – едой, одеждой, целой обувью, – чтобы раздать их в деревнях. Когда люди спрашивали, кого благодарить, я называла Рисовую Жену. Я рассказывала им историю о девушке, выросшей в деревне, но каким-то чудом дожившей до того, чтобы выйти замуж за наследного принца.
– Именно она поддержала поручение моего мужа, – говорила я, и Цыи кивал, подыгрывая мне.
Я делала это не из тщеславия. Я вспоминала все те холодные новогодние утра, когда никто не приезжал в город одарить нас Благословениями. Я вспоминала ту ночь на холме, когда искра коснулась сердца Бао и все – пусть даже ненадолго – поверили, что величие возможно. Я представляла себе все те письма, что получила после свадьбы: в них просили Императорский Дом о таких вещах, о которых раньше никто не смел заикнуться.
Теперь я ощущала неким глубинным чутьём, как важно для народа верить. Верить, что там, далеко, в столице, за неприступными стенами дворца, где обитает магия и невообразимая власть, есть хотя бы один человек, которому не всё равно, который думает о них. Называя имя Рисовой Жены, я лишь говорила жителям деревень то, что когда-то мечтала услышать сама.
Неподалёку от Тецзы я написала своё первое Благословение.
Мы ехали извилистой просёлочной дорогой через округ Торуань. У берега старой реки, под сенью древних лиственниц, я заметила сельское кладбище. У надгробий лежали засохшие лютики, валериана и дикие астры. По обычаям Луани, покойным, мимо которых пролегал путь, полагалось выказывать почтение, чтобы умилостивить их призраков, поэтому я отослала Цыи и слуг и пошла к могилам одна.
Лишь на нескольких могилах были высечены имена. По-видимому, немногие семьи могли позволить себе нанять писца, чтобы перевести имя в письменные знаки, и делали это главным образом для глав родов или старших сыновей. Ещё реже встречались описания – слова, повествующие правду о прожитой жизни. Я поклонилась всем могилам по очереди. Под одним из безымянных холмиков оставили маленькую куклу. Волосы у неё были из пряжи, платье из старого хлопка, а под круглыми чёрными глазами улыбались нарисованные чёрной тушью губы.
Перед этой куклой я замерла без движения. Я долго смотрела на неё, пока на западе не начало садиться солнце, окрашивая небо в маково-красный. И тогда вся моя скорбь, печаль и горькая ярость, копившиеся годами, разом выплеснулись наружу.
Когда я начала выводить на земле стихотворение, сначала оно посвящалось той безымянной девочке. Но вскоре строки стали песнью и для моей сестры Живокости, и для двух моих старших братьев, и для тех детей, что родились между ними. Песнью для Ба и Ма, для моей деревни, изнывающей от голода.
Для несчастного, опозоренного Пимы в столице. Для других евнухов, которых привозили во дворец испуганными малышами. Для Ху, служанки с отрезанным языком. Для всех слуг Кипарисового павильона, которые когда-то рассказывали друг другу истории у огня, а теперь умолкли навеки.
Для всех остальных в Тэньше – кого не найти в книгах, в памятных знаках или в стихах.
«Пусть страдания закончатся. Их было так много – хватит. Пусть их больше не будет».
Когда я дописала эти иероглифы на земле, Предки увидели в них истину и чувство, и мои слова исчезли в вихре искр.
Я выпрямилась; глаза щипало от слёз. Ничего не изменилось – но я знала, что так и будет. Благословение, написанное мной, предназначалось не для настоящего, а для будущего: так сказали мне Предки. Через два года, может быть, через три, пшеничные поля по всему округу Торуань вновь станут золотыми. Тутовые деревья снова принесут плоды.
К тому времени меня здесь уже не будет. Никто не заподозрит, что заклинание исходило от меня. Но, быть может, какая-нибудь маленькая девочка наткнётся на куклу, с которой началась эта магия, и увидит, что игрушечные глаза наполнились светом. И тогда даже без чужих слов она поверит, что возможно всё.
«Песнь урожая», – подумала я, глядя на заходящее солнце, решив наконец, как назвать стихотворение, которое уже начинала забывать. Это было заклинание, которое я мечтала написать с самого начала – с того дня, когда стала учиться читать. Теперь, больше года спустя и вдали от дома, я это сделала.
Глава 53
Зимний дракон
Голод затронул разные земли неравномерно. Во многих частях страны он проступал вполне зримо, словно волдыри и гноящиеся раны, а вот в других его присутствие было почти незаметно. Одним таким местом был дворец. Другим – столица.
И ещё – в двенадцати днях пути к северу от них – город Аньцинь.
Он оказался куда более суетным, чем я себе представляла. Самый густонаселённый город северо-запада, Аньцинь располагался между выветренными холмами и новым руслом реки Арицины, в этих краях ещё мутной от горного ила. За рекой раскинулись бескрайние луга. Город стоял на тракте, соединяющем остальную страну с Цайянским коридором – а с недавних пор и со знаменитым Соляным путём, – и звуки торговли и рыночной сутолоки гремели здесь, словно взрывы хлопушек.
– Подходите, покупайте! – закричала девушка, расставляя по ковру серебряные супницы. Бородатый торговец рядом с ней замахал мне рукой, зазывая взглянуть на его товар: драгоценные украшения и сверкающие шпильки для волос.
– Я перебью его цену! – вклинилась торговка с широким, бычьим лицом с противоположной стороны улицы, но её внимание тут же отвлёк богатый чужеземец в бархате.
Уличные артисты соперничали за место на углу, чтобы заработать пару медяков игрой на флейте, чтением стихов или гаданием на иероглифах. Торговцы уличной едой выстроились вдоль берега реки, предлагая прохожим жареные пельмени, острую лапшу или шипящие на жаровнях шпажки с бараниной. Оказавшись здесь, среди многотысячной толпы, я невольно вспомнила свою детскую мечту: мечту о ветхой повозке, тощей, но верной лошадке, о торговле всякой всячиной.
– Ищите башню Пурпурной Цапли, – распорядилась я, и мои слуги отправились на разведку, а сама я осталась осмотреть центр города.
Повсюду были драконы. Светло-серые, свирепые, они были высечены в камне, изображены на знамёнах, выгравированы над арочными воротами. Одни держали в зубах мечи, на лбах других был выписан алый иероглиф Дао. Некоторые сжимали в когтях букеты белых лилий.
«Зимний Дракон», – всплыло в мыслях.
Поскольку именно Тэрэн освободил город от захватчиков, неудивительно, что его здесь так почитали.
Из записей Маро я узнала, что Тэрэн провёл тут много лет, оттачивая свою магию и творя оружие для войска Цао Мыня. Я читала, что Аньцинь служил опорным постом для наступления на север – отсюда Тэрэн начал отвоёвывать у Лянь Северную Тецзу.
От императрицы Сунь я узнала, что с этим местом была как-то связана его мать. Его прекрасная, мстительная и жестокая мать, которая больше всего на свете хотела победить, потому что, оглядываясь назад, видела лишь море пережитых ею страданий.
«Госпожа Осень, – безмолвно обратилась я к прохладному северному лету, – что же произошло в Тецзе? Почему ваш сын перестал дышать в ту ночь в своей башне, стоило мне лишь упомянуть ваше имя?»
Вскоре вернулся один из моих слуг:
– Госпожа Инь, мы нашли то место, о котором вы говорили.
Прямо в склоне холма, опоясывающего город, была искусно построена изящная пагода в золотых и пурпурных тонах. У её ворот висела богато украшенная табличка с тремя иероглифами, из которых складывалось название: Башня Пурпурной Цапли.
Музыку я услышала ещё до того, как вошла. Живую, чувственную музыку, полную манящих звуков эрху и умоляющих стонов цитр. Оставив слуг и стражу, я, по-прежнему переодетая женой учёного сановника, в одиночку миновала арочные ворота, чтобы высмотреть крупицы истины для своей поэмы.
Башня высотой в восемь ярусов была полой внутри, так что я видела сразу все её балконы, увешанные фонарями. Со стороны, обращённой к городу, внутрь лился закатный свет, со стороны же, уходящей вглубь горы, сияли лишь жёлтые огни фонарей. С верхнего яруса, из пастей двух драконов, вырезанных из белого нефрита, низвергался гигантский водопад, с шумом обрушиваясь в дымящийся бассейн у подножия.
Там, среди наполовину погружённых в воду расписных статуй цапель, купались гости. Танцовщицы – едва ли старше меня, в куцых, но сверкающих нарядах – со смехом увивались вокруг полуобнажённых мужчин, предлагая им закуски и вино в украшенных камнями кубках. Сейчас на этих мужчинах не было дорогих шелков сообразно их положению, но пухлые холёные щёки и беспечные улыбки однозначно выдавали богатство.
При виде такого обилия плоти у меня скрутило живот. Нетрудно было догадаться, что это один из домов удовольствий, о которых я столько слышала прежде. Место, где соитие совершается не для продолжения рода, а ради забавы.
Я всё ещё могла ощутить эхо глубокой, ужасной боли, пережитой в ту ночь в бамбуковом лесу. И отголоски пытливых прикосновений тёплых рук лекаря, ощупывавших моё тело на следующий день.
– Забудьте о делах в столице, – протянула одна из девиц, изгибаясь всем телом над каким-то мужчиной. – От забот о государственных чинах только морщины появляются.
Другая перехватила пальцы гостя у своей щеки.
– Я умею хранить секреты, – игриво прошептала она и поцеловала его пальцы. – Ваша семья никогда не узнает моего имени.
То, как вели себя эти девицы, вызывало у меня дурноту. Нарочито изящная манера речи, в каждом слове – плавность распускающихся лепестков, преувеличенная нежность любого прикосновения губ или движения плеча... Я видела: их учили играть роль, точно так же, как когда-то учили меня.
«Она не просто уговаривала его разделить с нами ложе, – сказала мне императрица Сунь. – Она и нас учила, как вести себя с ним».
«Она знала всё. Все приёмы, всю мудрость, все тайны – и всем этим щедро делилась».
– На что уставилась?
Я вздрогнула и обернулась. Ко мне решительно шагала, подбоченившись, немолодая женщина с суровым взглядом. Ей было лет пятьдесят, а то и шестьдесят, но одета она была ещё роскошнее молодых девиц. Лицо напудрено ещё белее, шпилька в волосах – ещё ярче.
– Вы хозяйка этого заведения? – спросила я.
– Выход там, – хрипло отозвалась она и взмахом руки – мимо бассейна, мимо купающихся гостей, мимо кадок с побегами бамбука и вишнёвыми деревцами, мимо стенных фресок с горами и поэтическими строками – указала на арочные ворота. Должно быть, по тому, как я озиралась, она поняла: тратить здесь деньги я не собираюсь.
Значит, это точно была хозяйка.
– Я здесь, чтобы расспросить об одной особе: возможно, вы её знаете. О госпоже Осени.
Я планировала осмотреть это место самостоятельно, но, возможно, она могла бы мне помочь.
– Ты что, не слышала? Убирайся. Тебе здесь не место. – Она махнула рукой паре стражников в масках цапель, стоявших у колонны, и те двинулись ко мне.
Год назад я бы, наверное, склонила голову и поспешно скрылась, как когда-то учила меня Ма. Но теперь я осталась стоять на месте. Возможно, на сердце у меня теперь было тяжелее – но вместе с тем оно сделалось твёрже.
– Нет, место, – ответила я ей. – Где угодно в этой стране моё место.
Я уже давно решила для себя: эта страна, эта эпоха могут принадлежать и таким людям, как я. Я извлекла из рукава императорский указ.
Она мгновенно побледнела. Стражники подошли к нам, но заморгали в замешательстве, когда их хозяйка опустилась на колени и согнулась в поклоне.
– Тётушка Ама, – произнёс один из них, – кто это?
Хозяйка не умела читать, но, должно быть, узнала драконью печать Тэрэна.
– Это госпожа Инь Вэй, – вымолвила она. – Супруга принца Тэрэна, Зимнего Дракона, второго сына и наследника Дома Азалий. Она наша будущая императрица.
После этого тётушка Ама стала куда более сговорчивой. Всю мою свиту – включая слуг, ждавших снаружи у повозок – она поприветствовала с широкой, словно приклеенной улыбкой.
– Добро пожаловать, насладитесь гостеприимством нашего заведения, – её радушный тон портила неверная дрожь волнения. – Можете посетить общие купальни у всех на виду или уединиться с любой из наших лучших де-вушек.
Она жестом указала назад, на работниц дома, которые танцевали или перебирали струны цитр, и на мужчин, купавшихся в бассейне, пировавших или слагавших стихи.
Вернее, предававшихся этим занятиям до нынешнего мига. Теперь все в башне замерли и уставились на нас.
Узнав, что моё имя стало известно, слуги и стража тоже перестали скрываться. Они вошли со знамёнами, облачённые в ярко-алые одежды Императорского дома, и башню наполнил аромат азалий, столичной роскоши и весны.
На мгновение единственным слышимым звуком остался шум водопада.
А затем все бросились ниц. Девицы, слуги, стража. Даже голые мужчины выбирались из бассейна, спешно накидывали халаты и простирались на мраморном полу, бормоча хором: «Да продлятся ваши годы до тысячи».
К собственному удивлению, я почувствовала удовлетворение.
Во дворце я никогда по-настоящему не ощущала собственной силы. Меня презирали другие наложницы, подавляла императрица и истязал принц. Даже сейчас я была полностью в его власти. Но здесь, на далёком севере, в городе Аньцинь, моё положение имело вес. С его помощью я могла получить всё, что пожелаю.
Теперь я понимала, почему за эту низкую вещь, за то, что нельзя даже подержать в руках – за власть, – так яростно боролись другие женщины и мужчины. Теперь я сама вкусила её, и она была сладка, как персики, как вино.
Я оставила слуг «наслаждаться гостеприимством заведения», как выразилась тётушка Ама, и последовала за ней в кабинет, чтобы поговорить с глазу на глаз.
Так или иначе, я собиралась выяснить всю правду.
Глава 54
Подношения
Кабинет хозяйки располагался на верхнем ярусе: небольшое помещение, залитое светом множества плоских жёлтых фонарей. Обивка мягкой мебели была расшита золотыми нитями. Одну стену почти целиком занимало огромное окно, выходившее на водопад и купальни восемью ярусами ниже. Я видела, но не слышала обнажённых мужчин внизу.
Тётушка Ама нервно потирала руки.
– Вы здесь из-за госпожи Осени, Ваше Высочество?
– Я здесь из-за принца. Но мы можем начать и с неё.
Она меня боялась. Она хорошо это скрывала, но всё равно сидела в напряжённой, неудобной позе. Взгляд её то и дело перескакивал на пурпурных цапель под потолком – окрашенные чучела убитых птиц, подвешенные в позе полёта.
– Боюсь, я не знаю никого по имени Осень. В Тецзе и Цайяне найдётся немало домов удовольствий – к услугам купцов Соляного пути. Если вы ищете девицу, вам стоит заглянуть в Башню Нефритовой Черепахи ниже по улице, или в «Алый Журавль» в соседнем городе, или...
– Не беспокойтесь. – Я оперлась локтями о лакированный стол между нами, отодвинув блюдца с кунжутными сладостями, тыквенными семечками и сушёными финиками. – Я не причиню вам вреда и не стану наказывать, если вы скажете правду.
– Ваше Высочество, я...
– Если вы скажете правду, – намеренно повторила я.
Она вытерла лоб платком – тот сразу побелел от пудры.
– Она... она была здесь ещё до войны. В те времена это был обычный «дом дани» – одно из тех мест на границе, где государство предлагало девушек Тэньши мужчинам Лянь, чтобы те прекратили набеги.
«Предлагало». Как деньги или тарелку сладких пирожков гао.
«Мы откроем дома дани на северной границе, чтобы купить мир», – говорил Хэсинь, когда рассказывал, как они с Мучжой старались восстановить порядок в умирающей стране. Тогда я не понимала, о чём он говорит. Как же мерзко было понимать это теперь.
– Когда мы купили её, ей было девять лет. Я не помню большинство девочек, проданных в Башню Пурпурной Цапли, – их было так много, отчаявшиеся семьи продавали их толпами, и жили они недолго. Но её я помню. Да и как я могла бы её забыть? У неё были такие яркие, проницательные глаза. Стоило один раз взглянуть на неё, и сразу становилось ясно: она особенная. Помню, я ещё подумала: если бы столь блестящая девушка родилась в другое время и в другом месте, весь мир пал бы к её ногам.
Дрожь в её хриплом голосе выдавала некое неуловимое, но глубокое чувство. Нежность, возможно, – или сожаление.
– Ничего об её настоящем доме, семье и имени мы так и не узнали. Мы звали её просто Цю-эр, в честь времени года, когда она к нам попала. Осень. Она приехала в повозке, полной других девчонок, но по пути яркие кленовые листья почему-то запутались только у неё в волосах.
Я представила себе эту картину: прохладный безоблачный полдень – и как маленькая девочка с сияющими глазами смотрит на двойные ворота с цаплями, ведущие в башню. В то место, где она должна была стать «подношением». Наверняка она была напугана, оказавшись так далеко от дома, вдали от семьи и всего, что знала.
Но вместе с тем она, должно быть, чувствовала и облегчение. Здесь ей больше не нужно было голодать. Постели здесь были мягкие, крыша не протекала. Вокруг были музыка, смех и танцы. Даже не умея читать, она могла хотя бы стоять на коленях подле фресок со стихами, пока длилось «подношение», и таким образом ощущать себя частью чего-то вечного.
– Но такая особенная девочка, – продолжила тётушка Ама, – никак не могла удовлетвориться жизнью продажной девицы. Я должна была это предвидеть. Заметить, как сильно она жаждет чего-то большего: власти, богатства, места в истории. Чего угодно. Мне не стоило удивляться, что в тот год, когда император Юнкай объявил о наборе наложниц, она украла из моей башни огромную сумму денег и исчезла. Ей было всего на год меньше положенного возраста для отбора, но из всех выдумок, что она наплела, чтобы попасть во дворец, возраст явно был наименьшей ложью.
Я знала это чувство. Каково это – стоять на городской площади Гуйшаня среди толпы претенденток с подведёнными бровями и в добротной обуви, ощущая, как в душе смешиваются испуг, отчаяние и надежда.
Мне хотелось попасть в прошлое, дотянуться до той девочки, едущей в повозке во дворец, и забрать её оттуда. Убедить её повернуть назад, держаться как можно дальше от Дома Азалий, спасти себя.
Но едва ли я была вправе судить её, ведь когда-то и сама грезила о том же.
Тётушка Ама рассеянно поковыряла тыквенное семечко.
– Долгое время я ничего о ней не слышала. До самой войны. Хотя Башня Пурпурной Цапли была раньше «домом дани», но, пока здесь стояло войско Вечернего Прилива, Дом приспособил это место под нужды солдат – для поддержания боевого духа. И только после того, как принц Тэрэн освободил Северную Тецзу, мы превратили Башню в прибыльное заведение – роскошный дом удовольствий для богатых торговцев, ведущих дела с Западом.
– Когда она вернулась во время войны, – произнесла я, – она привезла с собой сына?
На мгновение она застыла. Но быстро взяла себя в руки и ответила:
– Да, Ваше Высочество. Она пришла на рассвете, в доме никого не было, только я подметала пол. Когда она возникла на пороге... – она указала в окно кабинета на суету у входа далеко внизу, – у меня было искушение немедленно отдать её в руки правосудия, ведь она украла столько денег. Но тут я заметила, что она не одна. Она крепко обнимала за плечи хорошенького маленького мальчика, лет девяти или десяти. Голова его была обмотана платком. Когда Цю-эр размотала его, на щеке ребёнка сверкнула неистовым алым пламенем Печать Дома. Только тогда я поняла, что она всё-таки пробилась во Внутренний двор. И не просто пробилась, а стала матерью принца. Того самого принца, что пришёл в Тецзу освободить нас.
– Она привезла его сюда исполнить долг продолжения рода, – сказала я. Это было скорее утверждением, чем вопросом. Кровь начала вскипать у меня в жилах от лютой ненависти. Глубоко внутри себя, должно быть, я уже давно осознала правду, но до сих пор отказывалась об этом думать.
Он был немногим старше Бао. Бао, который умолял меня взять его в Гуйшань на Новый год, который так радовался, когда я тайком отдавала ему сладкий чернослив. Чем больше я об этом думала, тем сильнее становился мой гнев.
Я живо помнила все те ночи, когда Тэрэн отказывался ложиться со мной как с женщиной, чтобы посеять своё семя. Как даже в ту ночь, когда стало известно о слухах и у него не осталось выбора, он всё равно не смог заставить себя это сделать.
«Не трогай меня. Убью».
– ...Да. Когда Цю-эр заговорила со мной, в её голосе была та напускная сладость, которой она, должно быть, выучилась во Внутреннем дворе. «Тётушка Ама, как бы вам понравилось, если бы одна из ваших девушек стала матерью сына, отмеченного Печатью?»
– И вы согласились. – Мне хотелось задушить её.
– Я... это была соблазнительная возможность. Если бы одна из девушек дома удовольствий родила сына принцу, это стало бы благом для всех. Девушка сразу оказалась бы в поле зрения столицы и двора, и её грядущая слава принесла бы башне огромную прибыль.
Это было правдой. Принц Киран, четвёртый сын, появился на свет вне дворца, и я слышала, что его мать и её родная рыбацкая деревня получили несметные дары за вклад в будущее процветание страны. Я даже знала её имя – Лю Сача. Я знала по именам немногих женщин, не принадлежавших дворцу, – но её имя было мне известно.
– Что от этого получила госпожа Осень? – спросила я, изо всех сил стараясь говорить ровным голосом. – Это была месть? Она настолько ненавидела собственного сына?
У тётушки Амы впервые сделался озадаченный вид.
– Разве это не очевидно, Ваше Высочество? Сейчас принц Тэрэн – наследник престола, но за это положение ему пришлось вести долгую и изнурительную войну. В те времена все были на стороне принца Маро. Мало того что он был старшим и в его пользу говорили традиции, у него также были могущественные союзники среди Великих кланов и целый ряд заслуг перед страной. И не забывайте о его главном достижении: как раз тогда, когда Тэньша нуждалась в этом больше всего, он построил Соляной путь – почти целиком.
Она покачала головой:
– Даже если бы принцу Тэрэну удалось успешно отвоевать Северную Тецзу – а в то время за это нельзя было ручаться, – этого всё равно было бы недостаточно. Но если бы ему удалось вдобавок стать отцом сына с Печатью? Это почти наверняка подтолкнуло бы императора назначить наследником именно его, а не старшего брата благодаря знанию, что будущее династии обеспечено ещё на одно поколение.
На моём лице, должно быть, ясно читалось недоверие, поскольку она поспешила добавить:
– Не беспокойтесь, Ваше Высочество. Мы очень хорошо обращались с вашим мужем. Ему даже нравилось.
– Неужели? – сухо переспросила я.
«Обрати меня в рыбу, – просил он брата сквозь рыдания в тот день, когда Маро пытался его убить. – Или в цветок. Или в персиковое дерево. Если тебе правда жаль, обрати меня во что-нибудь хорошее».
– Разумеется. Им всегда нравятся подобные вещи. – Я могла бы поклясться, что в этот миг тётушка Ама задрожала, но она тут же спрятала руки под стол. Казалось, она понимала, что совершила нечто ужасное, и боялась, как бы я не прознала, насколько всё было плохо на самом деле. – Мы обустроили для него особые покои, достойные принца. Завесили их роскошным шёлком, предоставили ему лучших девушек и наняли самых искусных аптекарей, чтобы разжечь его магию. Конечно, мы не преуспели, – она выдавила смешок, – но уж точно не из-за недостатка стараний.
Хотелось бы мне знать, оплакивали ли тогда девицы дома удовольствий бедного мальчика – или самих себя? Или видели в этом лишь долг и не плакали вовсе?
– Я хочу взглянуть, – сказала я, поднимаясь.
– В-ваше Высочество?
– На эти покои. Те, что вы для него обустроили. Вы утверждаете, что хорошо с ним обращались, вот я и желаю увидеть, насколько именно.
Это было последнее место, которое мне хотелось бы посещать – место, которое так надломило Тэрэна. Но те годы, что он провёл в Тецзе, выпали из рассказов Маро и Хэсиня, и мне нужно было знать, какими они были, чтобы дописать его поэму.
Она уже обливалась потом и снова промокнула лоб платком.
– Ваше Высочество, принц не был здесь с шестнадцати лет. Его покои с тех пор не использовались. За эти годы там... там наверняка всё покрылось пылью.
Я не ответила, лишь продолжила смотреть на неё, используя молчание в качестве средства давления.
Не прошло и двух ударов сердца, как она судорожно вздохнула и выговорила:
– Разумеется. Я немедленно вас провожу.
Путь лежал через длинный коридор, уходящий вглубь горы, окон здесь не было, зато повсюду висели красные фонари. Тётушка Ама зажгла их один за другим, и в их кровавом свете я увидела огромную мягкую постель, несколько лакированных столов, фрески с классической поэзией, ковёр с драконами и камин, чей дымоход уходил куда-то в толщу каменных стен. На одной стене висело несколько детских халатов для сна.
Пахло выдохшимися старыми благовониями.
Когда-то покои были украшены растениями – вдоль стен стояли кадки с бамбуком, инжиром и старыми вишнями, – но все они давно засохли и погибли.
Я никак не могла взять в толк, почему хозяйка так боялась приводить меня сюда. Комната была такой же роскошной, как она и утверждала, и выглядела совершенно безобидно.
Или, быть может, именно эта «безобидность» делала всё столь неправильным. Даже если принца окружили лучшими шелками и благовониями, заставлять его против воли выполнять обязанности по продолжению рода всё равно было жестоко.
Я вспомнила выражение страха на лицах других наложниц: в Новый год, когда они подходили ко мне с просьбами о помощи. То, как я сама была напугана в ту первую ночь, когда, прижавшись к холодной стене Кипарисового павильона, ждала, что сейчас меня поведут совершать соитие. Возможно, в этом действии не было ничего магического, но часто оно внушало не меньший ужас, чем магия.
Я обошла комнату, осматривая постель, мебель, картины на стенах, запоминая текстуру бархатных занавесей для своей поэмы. Всё это время тётушка Ама стояла у двери с таким видом, будто готова была броситься наутёк в ту же секунду, как я позволю. Когда я подошла к камину, полному пепла, я заметила внутри что-то блестящее, поймавшее блик фонаря. Я поискала, чем бы это выудить, и нашла на каминной полке золотые щипцы. Взяла их – и замерла.
Щипцы выглядели очень необычно. Один их конец раздваивался, и из центра расходились три металлических зубца.
Я уже видела этот узор прежде.
В ту ночь, когда я умоляла Тэрэна возлечь со мной и зачать ребёнка, мне удалось разъять три застёжки на его одеянии, прежде чем он меня остановил. Под полами одежды на его груди виднелось целое созвездие шрамов от трёх зубцов. Словно огненная птица истоптала его тело, подумала я тогда.
Я посмотрела на тётушку Аму, стоявшую у двери:
– Помните, что я говорила о правде?
В моём тоне не было угрозы, но слова мои, должно быть, прозвучали достаточно грозно. Она тут же разрыдалась.
– Это не я! – всхлипнула она и упала на колени. – Это она, это всё Цю-эр, не я! Я ничего не делала! Я никогда...
Она умолкла, обнаружив, что я подошла к ней вплотную – и приставила к её лбу клинок. Тот самый, что я сняла с потолка в Кипарисовом павильоне перед отъездом.
Если я чему и научилась во дворце, так это тому, что ножи убедительнее слов. Слов тётушка Ама не слушала, так что у меня не оставалось выбора, кроме как достать нож.
– Мне нужна правда, – напомнила я и вдавила остриё в её кожу.
Правда заключалась в том, что семь лет жизни юного принца его привозили в Башню Пурпурной Цапли. Семь лет его мать и тётушка Ама сообща устраивали для него «исполнение долга» и учили его «сеять семя».
«Устраивали» – так выразилась тётушка Ама, но на самом деле она имела в виду «принуждали».
«Учили его» – так она сказала, но на самом деле имела в виду, что его жестоко наказывали, когда у него ничего не получалось.
Поначалу он плакал.
Поначалу им приходилось силой затаскивать его в комнату для исполнения долга. Несколько девиц удерживали его, пока он рыдал, брыкался и кричал. Со временем он стал спокойнее. Перестал сопротивляться и сносил всё молча и неподвижно. Иногда он просил дать ему какую-нибудь из игрушек. Они мешали постельным занятиям, поэтому ему не всегда это позволяли, но порой госпожа Осень бывала в благодушном настроении и потакала его просьбе.
Это продолжалось с его девяти до шестнадцати лет, до того самого года, когда она умерла. В первые годы, пока он постоянно был в Тецзе из-за войны, это бывало чаще, почти каждый день, после – по нескольку недель подряд, когда у него появлялся перерыв в походах или обязанностях во дворце.
Госпожа Осень знала, как больно его ранит. Но ей было всё равно. «Мы уже исполнили свой долг перед страной, – говорила она в своё оправдание. – Теперь пришёл его черёд исполнять свой».
Тётушка Ама видела в этом предприятии выгоду, так что ей тоже было всё равно.
Отблеском в камине оказался Ню-Ню. Вынув неизвестный предмет, я увидела, что это окаменевшая раковина улитки. Почти вся она была покрыта сажей, лишь кое-где проглядывали кристальные спирали. Я могла только предположить, что Тигра и Воробушек тоже навсегда остались в этом камине – только мех и дерево вспыхнули куда быстрее и сгорели дотла.
– Зачем вам понадобилось сжигать его игрушки? – спросила я тётушку Аму без тени доброты.
Меня снедала ярость.
Это была не та жгучая ярость, от которой хочется броситься через всю комнату и швырнуть человека о стену. Напротив – ярость холодная. Ледяная злость, проникающая в самые глубины моего существа, настолько всеобъемлющая, что я почти оцепенела, перестав ощущать собственное тело, лишь отстранённо изумляясь этому чувству.
И дело было не только в непростительной жестокости по отношению к ребёнку – что само по себе заслуживало даже худшего, чем эта ярость, – но и в непостижимой недальновидности тех, кто сотворил это с Тэрэном, принцем, в чьих руках была магия клинков и будущая мощь династии.
Тысяча таких людей, как я, могли бы умереть, и мир бы не остановился, но, сломав такого человека, как он, можно было сломать целую страну.
Тётушку Аму всё ещё била дрожь, хотя я уже убрала клинок от её лба.
– Нет, – всхлипнула она. – Это не я. Я не жгла его игрушки.
– Тогда кто?
– Он сам. – Её голос был еле слышен. – Однажды – сразу после того, как он освободил Тецзу – он пришёл сюда, исполнил свой долг, молча подошёл к камину и... и бросил их в огонь. Он даже не остался посмотреть, как они горят. Я решила, что он наконец-то перерос их.
Мне хотелось убить её – правда, на самом деле. Я уже представляла, какой тёплой будет её кровь на моих руках, когда мой нож пронзит её череп. Но я пообещала не причинять ей вреда и не наказывать, если она скажет правду – и она сделала это, пусть даже в конце тернистого пути.
Получив в Башне Пурпурной Цапли всё, что мне было нужно, я сразу же ушла прочь. Я не желала оставаться в этом месте ни мгновением дольше необходимого.
Когда я вышла за арочные ворота в прохладную летнюю ночь, то в мерном гуле торговой жизни города Аньцинь мне встретился призрак.
Глава 55
Беседа с призраками
Призрак сидел на крыше моего экипажа, стоявшего перед Башней Пурпурной Цапли. Маленький воробей размером с ладонь: он слабо светился среди азалий. Я сразу поняла: это существо не из нашего мира.
Призрачная птица. Точно такие же встречались мне во дворце.
Она склонила голову набок, глядя на меня, и вспорхнула ввысь. Подозревая, что она может привести меня к чему-то важному, я оставила слуг и пошла за ней – прочь из города, через реку Арицину, в окрестные луга, где плясали светлячки.
Я не ошиблась. Там был мальчик-призрак. Ребёнок лет девяти или десяти, он сидел на коленях среди полевых цветов. Я бы узнала его и без красной печати на щеке. Он выглядел в точности так, как я представляла его по чужим рассказам: маленький, большеглазый и робкий.
Руки его были заняты делом. Он мастерил меч. Знак его печати вспыхивал всякий раз, когда он проводил ладонью вдоль клинка, оставляя на металле раскалённый алый след.
– Тэрэн, – позвала я.
Он не отозвался: он не мог меня слышать.
Прежде мне доводилось видеть немало призраков. Как-то летом в Луани, когда было так жарко, что над рисовыми полями стояло марево до самого неба, я видела бабушку, а следующей зимой, бесснежной и долгой, – двух моих старших братьев. Несколько дней после смерти жена дедушки Хара не покидала деревню, и мы следили за тем, как она бродит от дома к дому, словно желая проститься. Призраки были безобидны, я знала это, и редко задерживались надолго.
Но мне никогда не доводилось видеть призрака живого человека.
Я присела рядом и некоторое время наблюдала за ним. Я всё ещё злилась, но не на него. Я злилась на тётушку Аму, и госпожу Осень, и на настоящего Тэрэна, который пытал меня, а потом убил моих друзей. Но мальчика-призрака передо мной я не могла винить ни в чём.
– Думаю, теперь я понимаю, – произнесла я, хотя знала, что мои слова не достигнут цели. – Тебе было страшно и больно, и никто никогда не показывал тебе другого пути. И ты начал причинять боль другим. Может, ты хотел, чтобы мы почувствовали то же, что и ты. Может, хотел напугать нас, чтобы мы держались подальше. А может, ты даже не задумывался об этом. Ты усвоил, что страдание – это естественная часть жизни, и потому тебе казалось естественным причинять его другим.
Он продолжал работу. Детской рукой он правил меч, придавая ему остроту, и с каждым движением вокруг клинка распускались новые белые цветы.
– Тебя отправили на войну совсем маленьким. Таким юным, что ты только начинал познавать мир. Но мир, который тебе показали, был полон кровопролития и боли.
Я вдруг вспомнила, как Бао на Новый год подошёл к прилавку с засахаренным боярышником. В его глазах читалась мольба, но он не попросил купить ему лакомство, потому что в мире, который мы ему показали, не было денег, сладостей и ягод. Дети умны. Они быстро учатся.
Сколько оружия его заставили создать? В скольких битвах ему велели сражаться? Скольких людей заставили убить?
– Арицинский Щит... – продолжила я. – Маро и остальные думают, что ты написал это заклинание, чтобы стать сильнее, чтобы захватить трон.
Именно из-за этого заклинания в Западном дворце решили, что время на исходе. Из-за этого Маро в последний раз встретился с братом в персиковом саду, чтобы убить его, из-за этого были отравлены карпы в пруду, а с неба пролился дождь из стрел.
– Но ведь причина была не в этом, да? Ты лишь хотел защитить себя, стать неуязвимым. Ты потратил годы, создавая сложнейшее заклинание, какое только знала Тэньша – не для того, чтобы сражаться с братом, а с другой, куда более простой целью: чтобы никто и никогда больше не смог сделать тебе больно.
Снова вспышка печати, снова движение руки. Маленькая птичка – его друг Воробушек – опустилась ему на плечо, наблюдая за ним. На создание меча у него уходило куда больше времени, чем я привыкла видеть. Пока он действовал неуверенно, как будто только начинал учиться.
Я пошарила в кармане, нашла раковину улитки, которую забрала из Башни Пурпурной Цапли, и положила на траву.
– Вот. Думаю, это твоё.
Он не взял её – он не мог её видеть.
Меня осенило. Оглядевшись, я нашла на лугу два больших камня. На один из них я положила Ню-Ню, а другим разбила панцирь на мелкие кусочки.
Это сработало. Тэрэн вскинул голову. Его лицо озарилось безудержной радостью, когда из осколков возникла, мерцая в темноте, призрачная улитка.
Он подполз к ней, взял в руки и прижался щекой к её раковине.
Затем поднял взгляд, и его глаза встретились с моими.
Он моргнул.
Он живо напомнил мне старшего Жуй Даня из моей деревни. Невзирая на всю свою ярость, ненависть и горе, я не смогла сдержать улыбку.
– Притворись, что меня здесь нет, хорошо? Продолжай делать то, что делал. Я лишь хочу немного побыть рядом, а потом уйду.
Он вернулся к работе, теперь уже вместе с двумя своими друзьями. Я присела рядом с ним на летнюю сочную траву и достала бумагу и тушь, чтобы поработать над своим заклинанием. Мир вокруг нас изменился. Он сделался полем битвы.
Исчез тёплый летний аромат земли и пыльцы, сменившись горячими ветрами, пахнущими кровью, медью и пеплом. Пропали светлячки, их место заняли дым и пламя. За спиной Тэрэна выросла огромная гора готовых мечей, и тень горы легла на него.
Призраков стало больше.
Они несли знамёна Тэньши и чужеземные стяги. Теснились вокруг нас, перешёптываясь. Стояли на холмах из трупов, брошенного оружия и разбитых щитов. Кто-то был в броне, в шлемах с кисточками и пластинчатых доспехах, другие, явно мирные жители, оставались в простой одежде, испачканной в грязи. У кого-то из живота торчала рукоять меча, у кого-то из груди – оперение стрелы. Теперь я знала, куда целятся воины на полях сражений.
Все они словно боялись мальчика: его окружало широкое пустое пространство.
«Это он вас всех убил? – невольно задумалась я. – Или это война, наши враги, наша страна?»
Окончательно стемнело, свет исходил лишь от призраков и пламени, да ещё виднелись вдали через реку огни города. И моя поэма – она тоже светилась. Я уже переписала сожжённые прежде стихи, и иероглифы снова засияли. Я добавила ещё несколько строк, основываясь на том, что узнала в Башне Пурпурной Цапли, а затем, понаблюдав за призраками, дописала ещё несколько.
Когда я уже заканчивала и собиралась уходить, то с удивлением обнаружила, что кто-то заглядывает мне через плечо.
– Я же просила притвориться, будто меня здесь нет, – сказала я мальчику-призраку тем же тоном, каким поддразнивала когда-то деревенских детей.
Он ещё раз взглянул на мою поэму, а затем только что изготовленным мечом поспешно вывел на земле несколько знаков. Закончив, он отступил, будто представляя написанное мне, – робко, не поднимая глаз от земли.
Я уставилась на его слова.
– Это мне?
Он вскинул голову, но промолчал.
Это была готовая строфа. Стих, идеально подходивший к моей поэме. И он был куда лучше всего, что я могла бы сочинить сама.
Он и впрямь был неподражаемо талантлив. Даже в классических канонах я редко встречала столь выразительные и искренние слова. Я переписала их и встретилась с ним взглядом:
– Тэрэн, спасибо.
Он удивлённо округлил глаза. Потом опустил голову, будто смутившись, и поспешил спрятаться за своей горой мечей. Я тихо попрощалась с ним и отправилась обратно во дворец.
У ворот Дома Азалий меня ждала императорская стража: с суровым видом и обнажёнными мечами.
– Госпожа Инь, – произнесли они, едва я спешилась. – Вам придётся пройти с нами.
Глава 56
Испытание на измену
По дороге в дворцовую темницу, Обитель Поклонения Небесам, мне не сказали, в чём заключается моё преступление. Только одно: что я повинна в государственной измене и за это меня казнят. Весь день я мерила шагами своё узилище, пытаясь понять, в чём именно меня обвиняют, – мысли неутомимо роились в голове.
«Узилище» – не совсем точное слово. Тюрьма была построена на горном склоне; каждая камера представляла собой открытый выступ, и в заключении меня держали не стены, а головокружительная пропасть с трёх сторон – настолько глубокая, что невозможно было различить отдельные деревья в долине. Даже река Арицина, изгибавшаяся внизу, казалась не шире пальца.
Ветер на такой высоте был свирепый. Перед ним склонялись даже древние сосны, растущие из скал: они гнулись и дрожали, словно луговые травы в Тецзе. Я забилась как можно глубже в нишу своей камеры, силясь не дрожать от пронзительного холода, проникающего сквозь плащ.
Приказ взять меня под стражу никак не мог исходить от мужа. В этом я была уверена. И хотя я немного переживала перед встречей с ним – и неизбежным столкновением из-за моей поездки в Тецзу, – но всё равно знала, что он бы не стал сразу переходить к казни. Мы уже достаточно сблизились, чтобы он, по крайней мере, сначала поговорил со мной.
К тому же он ни за что в жизни не стал бы возиться со всей этой канцелярской волокитой. Он бы просто пронзил меня мечом, а то и двумя, а будь моё преступление достаточно тяжким, устроил бы свои обычные жестокие игры, чтобы я умирала как можно медленнее. Но точно не отдал бы страже обезличенный приказ бросить меня в темницу.
Неужели какая-то из наложниц наконец нашла повод сместить меня? Или императрица придумала новый способ от меня избавиться?
На третий день заключения за мной пришли двое стражников Дома Азалий. Меня привели в главный зал Восточного дворца – Чертог Божественной Гармонии, туда же, где почти год назад меня прилюдно осматривал лекарь.
На этот раз присутствующих было куда больше. Места между колонн занимала привычная свита придворных и министров, но были и чиновники, прибывшие издалека. На их огромных знамёнах были начертаны названия земель за пределами центральных провинций, мест, которые я знала только по картам. Теперь, когда из невесты Тэрэна я стала его женой, мои испытания, должно быть, сделались ещё более увлекательным представлением.
Пока стража тащила меня к помосту, я мельком увидела Тэрэна: он стоял в дальнем конце зала, один. Но в отличие от прошлого раза, когда угадать его чувства было невозможно, сейчас его лицо напоминало тёмную тучу ярости. Знак печати часто мерцал от волнения.
По какой же причине, подумала я, он так гневается, что даже не пытается это скрыть?
Судья в пурпурной накидке прошёл вперёд: мимо императрицы, Маро и остальных принцев.
– Сейчас мы проведём испытание на измену, предписанное Небесами, – объявил он звучным голосом. – Оно поможет определить, запятнано ли тяжким преступлением сердце женщины, именуемой госпожой Инь. Если это так, Предки покарают её болью. Если же она невиновна, то останется невредимой.
Несколько помощников развернули передо мной три больших свитка и подали длинную вязовую ветвь.
– Выбери один из них и перепиши, – велел судья, взмахнув широким рукавом.
Я судорожно сжала ветвь и взглянула на свитки.
Это были Благословения. Два крайних оказались именно такими, как описал судья: заклинания, причиняющие боль, предназначенные для пыток заключённых. Третье, посередине, не обладало никаким действием. Любой другой девушке пришлось бы молить Небеса направить её руку, но так как я умела читать, то сразу поняла, какой выбор будет верным.
«Если она невиновна, то останется невредимой».
Но в то же время что-то здесь было не так. Почему мне не сказали, в чём меня обвиняют? Почему у императрицы в окружении людей из клана Сунь такой довольный вид?
И почему Тэрэн так зол?
Я снова взглянула на него – он стоял позади толпы, нервно потирая руки. В каком бы преступлении меня ни обвиняли, оно, должно быть, бросало тень и на него. И хотя в прошлый раз всё было так же, тогда с ним был Хэсинь, евнух смог бы успокоить его, и...
Постойте. Я узнала этот гнев.
Это было не желчное презрение, которое Тэрэн выказывал императрице во время нашей свадьбы, и не жалостливое раздражение, которое он часто проявлял ко мне. Это была чистая, неистовая, необузданная ярость – такая же, как в ту ночь, когда я убедила его в измене Хэсиня. В ту ночь, когда я заставила его поверить, будто евнух вместе с Маро готовятся свергнуть его, подделав доказательства моей грамотности.
Это вовсе не было «испытанием на измену». Это была проверка на грамотность.
Будь у них достаточно улик, экзамен бы не понадобился. Но в их отсутствие Дому нужно было удостовериться наверняка.
Дрожащей рукой я подняла вязовую ветвь. Я не стала переписывать безопасное третье заклинание, а вместо этого повторила одно из пыточных. Я выводила знаки неуверенно, неумело – так, как это делал бы человек, не знающий грамоты, подражая тому, как дедушка Хар чертил то Благословение на холме.
Не успела я вывести и трёх иероглифов, как пришла боль. Судорожные спазмы сотрясали моё тело, мешая удерживать ветвь. Один раз я даже выронила её, но судья лишь посмотрел на меня сверху вниз и бросил: «Продолжай», и я неловко подобрала её снова.
Когда всё закончилось, он заменил свитки на три других.
– Снова.
Я выбрала ещё одно пыточное заклинание. На этот раз боль была ещё страшнее. Казалось, каждая жилка в моём теле охвачена огнём, а по венам струится поток всепожирающего пламени. Я прикусила изнутри щёки и зажмурилась, чтобы не кричать, но из-за этого пришлось прервать письмо. Стоило ветви замереть, как судья толкнул меня ногой и приказал: «Продолжай». Я заставила себя открыть глаза и закончила заклинание.
Затем последовал третий круг – на этот раз я выбрала безопасный свиток, так как было бы подозрительно, если бы мне ни разу не повезло. На четвёртом я закричала, поскольку больше не могла сдерживаться. Боль была невыносимой. Ничего подобного я не чувствовала никогда в жизни.
Я продолжала писать. Пятый круг, шестой. Из носа и рта закапала кровь, оставляя на полу алые капли. Седьмой, восьмой – стоило мне закончить одно заклинание, как судья тут же выкладывал три новых. Я чувствовала, как моё тело слабеет, а разум угасает. В какой-то момент я лишилась чувств. Когда я очнулась на полу, дрожа, передо мной лежал новый набор свитков.
– Снова, – бесстрастно произнёс судья.
Полагаю, им нужно было довести меня до предела на случай, если я действительно грамотна и скрываю это. Я написала ещё одно заклинание.
– Снова.
Всё моё тело, разум и душа молили, чтобы эта смертная мука прекратилась. Если я признаюсь, что умею читать, что замышляла убить Тэрэна, что я не императрица, а простая деревенская девка, которая ничего не стоит и ничего не знает, быть может, тогда боль наконец утихнет.
Я подняла вязовую ветвь и продолжила писать.
Одним влажным летом, когда мне было девять или десять, я весь день без перерыва полола рисовые террасы. День был удушающе жарким, ни единое облачко на небе не закрывало палящего солнца, и я устала и ужасно хотела пить.
Я плюхнулась прямо в рисовую чеку – штаны тут же промокли в горячей воде – и разразилась бурными рыданиями и криками. Долгое время я вопила и пинала тростник, жалуясь на жару и комаров, на то, что у меня болят руки, в надежде, что Ба подойдёт и скажет, что я могу идти в дом отдыхать. Но он не подошёл.
Когда солнце уже наполовину село, я наконец вытерла глаза и взглянула на Ба – и увидела, что он молча продолжает работу. Он даже головы не поднял.
Я никогда не забуду этот образ: как он, сгорбившись в мареве зноя, пучок за пучком вырывает осоку. Пока я валялась в воде, жалея себя, он тяжко трудился, терпел, страдал.
В девять, а может, в десять лет я узнала цену, которую мы должны платить за жизнь.
Я продолжала писать. Боль приходила раз за разом.
Раз за разом.
И...
Того, что произошло дальше, я не увидела. Лишь позже Ми Юн и Цыи восполнили пробелы в моей памяти.
Все присутствующие были практически уверены, что я вот-вот умру.
Испытание тянулось бесконечно, судья назначал всё новые круги. Кровь текла у меня из носа, рта и ушей. Я едва дышала. Я только что закончила заклинание – четырнадцатое, по подсчётам Цыи, – и помощники уже собирались выложить новый набор свитков, когда из глубины зала раздался голос Тэрэна:
– Довольно.
Судья в явном раздражении поднял взгляд:
– Ваше Высочество, мы проводим священное испытание.
– Она прошла уже четырнадцать кругов испытания. Вам недостаточно доказательств?
– Небесное испытание нельзя прервать.
– Можно, если я так скажу.
– Это так не действует.
– Если она продолжит, то умрёт. – Тэрэн со своего места говорил достаточно тихо, но от его гнева как будто сотрясались стены зала.
– Она всего лишь наложница.
– Она моя императрица.
Судья тяжело вздохнул и покачал головой:
– Кем бы она ни была, я всё ещё представляю здесь Его Величество, Сына Неба. Я не подчиняюсь вашим приказам, только приказам самого императора. И поскольку он не давал распоряжения...
– Кто, мой отец? – Тэрэн запрокинул голову и разразился диким безудержным хохотом. – Эта полумёртвая развалина, что лежит в постели, как варёная редька? Скажите мне, когда в последний раз он отдавал хоть какой-то приказ? Когда он вообще был в здравом уме?
Ропот толпы сменился ошеломлённой тишиной. Никто не смел так говорить об императоре. Ни принц, ни кто-либо ещё, никогда.
Даже судья был слишком потрясён, чтобы ответить.
Тэрэн воспользовался этой тишиной: его шаги гулким эхом разносились по залу, пока он не остановился в двух шагах от судьи. Принц был ниже ростом, но ни у кого не возникло бы сомнений, кто из этих двоих опаснее.
– Мой отец всё равно что мёртв. Он никогда больше не придёт в себя и не сможет отменить решение о назначении меня наследником. Скажите мне, судья, разве это не означает, что я действующий император?
– Дерзость! – закричал судья. – Измена! Стража, взять его!
Императорские стражники, стоявшие вдоль стен зала, пришли было в движение, но тут же застыли: на потолке загремели клинки.
Все остальные тоже замерли.
Тэрэн с жалостью посмотрел на судью, глаза которого едва не вылезали из орбит. Судья заозирался по сторонам, и наконец его взгляд остановился на Маро, сидевшем в окружении союзников.
– Принц Путей! – воззвал он в отчаянии. – Сделайте что-нибудь. Вы же слышали, что он сказал!
Маро не требовалось особого приглашения. Он встал, сжимая кулаки, и заговорил дрожащим от ярости голосом:
– Даже ты не можешь быть выше Небес, Тэрэн. Ты мог проявить неуважение к своему статусу, к Дому Азалий, ко всей стране, но говорить дурное об императоре – это высшая степень измены.
– Я лишь сказал правду.
– Правда это или нет, но произносить такие слова – преступление.
Тэрэн продолжал смотреть на него, и в его глазах пылал тёмный огонь.
– Так покарай меня за это.
Маро сверлил его взглядом в ответ, но не двигался с места.
– Покарай меня за это! – повторил Тэрэн громче. – Чего ты ждёшь?
В глазах старшего сына было достаточно ненависти, чтобы положить конец целым династиям, но он всё равно не шелохнулся.
– А я-то считал тебя благородным, – почти разочарованно проговорил Тэрэн. – Верным своей стране. Благочестивым человеком. И всё же ты готов оставить безнаказанным самое тяжкое, по твоим словам, преступление.
Это наконец вывело Маро из себя. Он бросился на Тэрэна, но не успел сделать и двух шагов, как вынужденно замер на месте. Меньше чем в мгновение ока всё несметное множество мечей на потолке вырвалось из зарослей лишайника и зависло в воздухе. Около сотни застыли вокруг Маро, лишая его возможности пошевелиться, остальные разлетелись по всему залу. Кто-то начал кричать, но быстро замолк, обнаружив у своего горла лезвие.
– Это не преступление, – процедил Тэрэн сквозь зубы, – если никто не может меня за него наказать.
Мечи всё ниже и ниже пригибали Маро к земле, пока тот не был вынужден опуститься на колени, склонив голову, и его тело застыло в унизительной позе покорности. Его била крупная дрожь, лицо исказила гримаса отвращения, но больше он не произнёс ни слова.
Похоже, это удовлетворило Тэрэна, потому что он остановил остальные мечи и направил их на судью.
– Будут ещё возражения?
Судья побелел как бумага. Он тоже выглядел неспособным вымолвить хоть слово.
Тэрэн сухо рассмеялся, затем повернулся на каблуках к Садовому дворцу и людям в одеяниях из цветов. Парящие мечи развернулись вместе с ним.
– Исан. Возможно, ты захочешь выручить нашего судью. – Ответом ему была тишина, и он обратил внимание и клинки на Кирана и его Юго-Восточный дворец, на его друзей-моряков, которые разом отвели глаза. – Как насчёт тебя, младший брат? Может, ты выступишь за возобновление этого драгоценного испытания?
Никто так и не осмелился взглянуть на него.
Его взгляд метнулся к ближайшей колонне.
– Сунь Аи. – Он сделал несколько шагов к императрице: та дрожала, крепко прижимая к себе Жуйи. – Вам наверняка есть что сказать. Вам всегда есть что сказать.
Кончиком парящего клинка он приподнял её подбородок, она зажмурилась, издав слабый всхлип, но ничего не сказала.
Со звуком, похожим на смешок, Тэрэн отпустил её. Затем обвёл взглядом остальных зрителей, на лицах которых читались различные оттенки ужаса.
– Что ж. Похоже, мы пришли к согласию. Я – император. И как император, я объявляю испытание оконченным.
Глава 57
Долг и недостатки
Я проснулась от крика огромной серой кукушки, усевшейся на подоконник. Когда она расправила крылья, маховые перья в лучах летнего солнца показались почти прозрачными.
«Бу-гуу», – тоскливо стонала она. «Бу-гуу, бу-гуу», – словно неприкаянный призрак.
Затем она улетела куда-то в гущу кипарисовых крон.
К некоторому своему удивлению, я обнаружила, что не умерла. Я поняла это по собственным ощущениям: боль не прошла, она всё ещё разливалась по телу огненной рекой.
Ми Юн в синем платье подошла к постели, чтобы дать мне лекарство и жидкую рисовую кашу. Я не могла шевелиться, и ей пришлось кормить меня с ложки, но всё это время у меня никак не получалось избавиться от мысли, до чего же она не похожа на Пеночку.
Она успела скормить мне лишь несколько ложек, прежде чем мои глаза закрылись, и я снова погрузилась во тьму.
Иногда ко мне заходили императорские лекари. Заглядывали и другие наложницы, приносили скромные дары: цветы и безделушки. Почти никто из слуг меня не навещал – в конце концов, все они были чужаками, – но по ночам у моей кровати сидела Ху, молча сжимая мою ладонь, и мы вместе слушали пение птиц и шелест летних кипарисов.
Раз или два, проснувшись, я обнаруживала на прикроватном столике чайник с имбирным чаем и свечу под ним, чтобы вода оставалась обжигающе горячей.
– Как обстоят дела в моей деревне? – спросила я Ми Юн, когда снова обрела способность говорить.
Всё это время во дворце я была занята собственным выживанием, но это не значило, что я не думала о родных. Я мучительно скучала по дому. Эта тягучая, болезненная тоска порой переставала ощущаться в дни испытаний и телесной боли, но едва всё снова успокаивалось – например, в такой день, как сегодня, – она тут же возвращалась ко мне.
Служанка присела на ковёр у кровати.
– Дела там плохи, госпожа Инь. Не буду смягчать слова. Все истощены. Все тяжело страдают.
Это меня не удивило. Из прочитанных докладов и собственных впечатлений от поездки на север я и так могла сделать вывод, что прошлый год голода выдался особенно тяжёлым.
– Рассказывай.
– Урожай риса в прошлом году составил лишь три четверти от позапрошлого. Налоги в центр стали ниже, но чиновники округа Гуйшань обложили людей ещё большими местными податями. Всё это делалось скрытно, и деревенские ничего не могли с этим поделать. – Видя мой нарастающий гнев, она лишь покачала головой. – В прошлом году было несколько смертей. Вначале люди, которых я спрашивала, не называли имён, но я продолжала настаивать, пока не получила ответ.
– Говори.
– Линь Ина скончалась от заражения на почве голода. Её муж умер вскоре после этого, так как она ухаживала за ним. Шу Мэншу прошлым летом потерял сознание на рисовых террасах во время сильной жары и захлебнулся в воде. Не выжили двое новорожденных младенцев – кажется, из семей Тон и Хуэй. И ещё... один мальчик, семи лет...
Внутри у меня всё похолодело.
Нет. Только не Бао. Не может быть.
На мгновение сердце замерло в груди. Тысячи воспоминаний промелькнули единой вспышкой. Как Бао хихикает, шлёпая по воде в чеках, пока остальная семья работает в поле. Как Бао прячется за моей спиной у костра и вытирает слёзы о мою рубашку, после того как дедушка Хар рассказал особенно страшную сказку на ночь. Как Бао сосёт сладкий чернослив на Новый год. Как Бао во все глаза глядит на Благословение принца Исана, коснувшееся его сердца, и Ба говорит, что его сын вырастет великим человеком. Как Бао цепляется за мои ноги в день отъезда...
– ...по имени Жуй Дань, – договорила Ми Юн.
Ох.
Долгое время я сидела молча, разум совершенно опустел от облегчения. Я и забыла, что Бао уже не семь, а девять: два его дня рождения прошли незамеченными за те полтора года, что я провела во дворце.
А затем я подумала о том, какое же я невероятное чудовище. Узнать о смерти ребёнка и иметь дерзость, иметь наглость почувствовать облегчение – это ли не крайняя степень порочности?
– Я же говорила им, – выдавила я, то ли смеясь, то ли рыдая – я и сама не знала, всё слилось воедино. – Я говорила сёстрам Жуй, что молоко Мирны нужно не мне. Я предлагала им оставить козу для Даня, чтобы он рос живым и крепким... Я говорила им, но они не слушали...
Ми Юн рассказала и о другом. О том, как счастливы были мои родители, увидев столько яблок и бочонков с соевыми бобами. Как Бао визжал и прыгал от радости, узнав, что пойдёт в школу. Как в итоге были благодарны сёстры Жуй, получившие достаточно денег, чтобы купить лекарства для больного отца. Но я не могла перестать думать о том, что Жуй Дань мёртв, мёртв, мёртв – как Живокость, как весь Кипарисовый павильон, как свинья на рынке, как многие, многие другие.
Вскоре я достаточно окрепла, чтобы продолжить работу над поэмой духа сердца. Поздно ночью, внося последние правки и дополнения, я услышала шаги за дверью. С бешено колотящимся сердцем я сунула свиток под подушку как раз в тот момент, когда Тэрэн открыл дверь.
Он, казалось, удивился, застав меня бодрствующей.
– Вэй, я просто...
Я ждала, что он закончит фразу, но он не стал. Тогда я села в постели и посмотрела ему в лицо:
– Чай у меня на столике. Это был ты?
– Нет, – ответил он чересчур быстро. Он совершенно не умел лгать, я поняла это только в тот день. Если он хотел звучать хоть сколько-то убедительно, ему следовало бы переспросить что-то вроде: «Какой чай?»
Возможно, с тех пор как он обрёл Арицинский Щит и сделался неуязвимым, ему больше не требовалось лгать.
Какое-то время мы просто смотрели друг на друга. Мы ещё ни разу не говорили наедине после того, как он спас меня на испытании, после того, как я вернулась во дворец. После того, как я провела вечер с его призраком на лугу, сочиняя стихи в окружении его друзей и светлячков.
После того туманного утра, когда он вырезал почти весь Кипарисовый павильон. Внутренности, отрубленные руки и ноги валялись повсюду в грязи, кровь заливала булыжники. Рука Пеночки ещё продолжала судорожно дёргаться, когда я нашла её умирающее тело.
Я не знала, что ему сказать.
Я знала, что сделала бы с удовольствием – задушила бы его, если бы Щит мне это позволил, – но что сказать, понятия не имела.
– Тебе не стоило этого делать, – выдавила я наконец.
– Делать что?
– Говорить что-либо против императора. Там, на испытании. – Даже для Тэрэна это было чересчур. Я никогда не видела, чтобы он настолько не владел собой – и совершал поступки, способные настроить против него всю страну.
– Они собирались убить тебя.
– Надо было им позволить.
Он снова посмотрел на меня холодным взглядом, как и всякий раз, когда ему казалось, будто я говорю что-то глупое.
– Только я имею право отнять твою жизнь.
Возможно, это было самое близкое к признанию в любви, что он когда-либо говорил мне. И я, опешив, разразилась горьким смехом, полным жалости к себе. После чего закашлялась: боль клинком вонзилась между рёбрами. Прошло немало времени, прежде чем я пришла в себя и смогла заговорить снова:
– Это изменническое выступление... Дом этого так не оставит. Поползут слухи, и на тебя ополчатся все Великие кланы. Они объединятся и свергнут тебя.
При этих словах Тэрэн – впервые – улыбнулся. Он сделал несколько шагов вглубь спальни и остановился у окна, за которым колыхались пышные кроны летних кипарисов и веял тёплый ветер.
– Знаешь, я начинаю подозревать, что этого не произойдёт. – Видимо, на моём лице слишком явно читалось замешательство, потому что он пояснил: – Хэсинь твердил мне то же самое. «Будьте осторожны, Ваше Высочество, – напоминал он. – Следите за собой, обуздайте свою жестокость, иначе даже союзники предадут и уничтожат вас». Раньше это пугало меня, и довольно сильно: угроза, что все сплотятся вокруг Маро, а затем ворвутся в Восточный дворец и прикончат меня. Но не теперь. Когда я избавился от этого предателя-евнуха и его надоедливое жужжание над ухом исчезло, я наконец начал думать своей головой. И подумал: а ведь, возможно, они ничего такого не сделают.
Прямо под карнизом гонялись друг за другом две кукушки. Тэрэн рассеянно поглядел на них.
– Это правда: вся страна, сплотившись, могла бы меня одолеть. Даже объединённое войско шести или семи крупнейших кланов могло бы пересилить мои клинки и мой Щит. Но в том-то всё и дело. Я не думаю, что они на это способны – объединиться. Клан Сунь ненавидит Цзинь. Ван терпеть не могут Нянь. Ци и Мяо веками сражаются за власть над юго-восточным побережьем. Союз Шанцзе, может, и ненавидит меня, но куда более для них ненавистен Маро, ведь после открытия Соляного пути торговые связи с чужеземцами разрушили их единоличную торговлю слоновой костью.
И не забывай, что я сделал для севера. Ты видела те статуи драконов, ты сама понимаешь, как там ко мне относятся. Думаешь, пастухам в горах есть дело до того, что какой-то принц назвал своего отца варёной редькой? Думаешь, земледельцы, которые растят пшеницу, побросают свои серпы, чтобы совершить долгий путь к столице и приступом взять дворец, защищая достоинство императора? Север слишком далеко, чтобы его заботило происходящее здесь. А вот война, захватчики, освобождение – всё это имеет значение, потому что достаточно близко к дому.
Статуи драконов. Я расправила плечи. Значит, он уже знал, что я ездила в Тецзу.
Может, поэтому он и спас меня? Хотел, чтобы я объяснилась, не мог позволить мне умереть раньше срока. Но потом я вспомнила о чае, оставленном для меня на столике, и подумала: а может, и нет. Во всяком случае, не только поэтому.
– Теперь ты понимаешь. – Он повернулся ко мне с кривой ухмылкой на лице. – Никто не осмелится бросить мне вызов. Никому не хватит храбрости – или глупости – противостоять мне. Мы с тобой, Вэй, сможем править вместе, пока я жив. Наши враги будут бояться нас, вся страна склонится перед нами, и никто в мире не сможет причинить нам вред. – Арицинский Щит вспыхнул. Улыбка исчезла. – Только после того, как ты мне кое-что объяснишь.
Пришло время для моей лжи. Для лжи, которая никогда бы не сработала раньше, но теперь это стало возможно.
Лжи, что была – из всех моих лживых речей – наиболее близка к истине.
– Всё просто. Я поехала в Тецзу, потому что знала: ты оставил там часть себя. – Он смотрел на меня пустым взглядом, но я продолжила: – Во время нашей свадьбы я дала обет заботиться о тебе. В ту же ночь я встала на колени у твоей постели и сказала тебе, что хочу быть рядом. Любить тебя. Но я не могла достичь этого по-настоящему, не найдя эту часть.
Полгода назад на этом месте он бы уже призвал ножи. Теперь он лишь устало посмотрел на меня:
– Что ты всё ходишь вокруг да около, Вэй. Скажи прямо. Что ты нашла?
– Башню Пурпурной Цапли.
– А-а. – Он воспринял это куда спокойнее, чем я предполагала. – Красивое место, правда? Там часто бывают поэты.
– Я знаю, что они с тобой сделали. На какую борьбу тебя обрекли. Твоя мать и все остальные...
Он прервал меня почти мгновенно:
– Не думаю, что ты узнала что-то новое. Тебе и так прекрасно известны мои недостатки – известны лучше, чем кому-либо из ныне живущих. Могу только предположить, что ты отправилась в Аньцинь мне назло. Чтобы во всех подробностях насладиться знанием того, сколь глубоко укоренились во мне эти изъяны. Ну и как, скажи, приятно было узнать, что я уже тогда не мог исполнить свой долг?
Недостатки. Не мог исполнить долг.
От удивления я замерла с открытым ртом. Неужели он действительно считал Тецзу собственным провалом?
– Тэрэн, – неуверенно произнесла я. – То, что они заставляли тебя делать... это не было твоим долгом. Бремя империи – не та ноша, которую должен нести ребёнок.
Он моргнул.
– Разумеется, это было моим долгом. Я – принц, наделённый магией, и мой долг – передать её дальше. Дому нужно больше сыновей с печатями ради славы и долголетия нашей династии.
Это были чужие слова, сказанные ему, а не его собственные. Я знала его достаточно хорошо, чтобы понимать, что он никогда, никогда в жизни не заговорил бы в таком духе сам.
– Тэрэн...
– И если бы я был сильнее, если бы не был таким трусом, я бы справился. – Его дыхание участилось, кулаки то сжимались, то разжимались. – И отец назвал бы меня наследником раньше, и не было бы никакой борьбы за трон. И Маро не смотрел бы на меня свысока и не начал бы меня ненавидеть. И госпожа Осень не погибла бы. Это моя вина. Я не справился. Все остальные принцы – они стольким пожертвовали ради страны, а я...
– Тэрэн. – Мне на глаза внезапно навернулись слёзы. Я и сама не понимала, откуда они взялись. – То, что твоя мать творила с тобой, было жестоко, бессмысленно и преступно, и это не было твоим долгом.
С тех пор как я начала писать поэму духа сердца, я впервые сказала ему что-то не ради выживания и не для сбора сведений. Эти слова я произнесла искренне, от души.
Его била дрожь. Печать мерцала всполохами, точно обезумевшее пламя.
– Скажешь ещё хоть слово, – процедил он с опаляющей яростью, – и я убью тебя.
– Она предала тебя. Они все тебя предали. Каждый, кто знал, что с тобой происходит...
– Я убью тебя! – закричал он. – Ты что, не слышишь?!
– ...но и пальцем не пошевелил, чтобы это прекратить, потому что все они видели в тебе не человека, а лишь сосуд для магии.
Он судорожно, часто дышал. В его руке возник нож.
– Они ошибались, Тэрэн. И я ошибалась. Ты – человек. – Чудовище, да, но всё же человек. – Ты вправе быть в безопасности.
– Я не шучу, – прошептал он. Губы у него дрожали. – Я сейчас убью тебя.
– Они должны были защитить тебя!
– Не думай, что я не смогу.
– Ты вправе быть в безопасности!
– Ещё хоть слово...
– Ты вправе быть в безопасности!
Нож свистнул в воздухе и с глухим стуком вонзился в стену, пройдя в волоске от моей шеи. Тэрэн издал сдавленный звук, закрыл лицо руками и выбежал вон.
Глава 58
Прогоняя чудовищ
К тому времени, как я выбралась наружу, он уже исчез – ведь мои движения замедляла боль. Но даже несмотря на это, я быстро его нашла.
Проходя мимо Частокольного сада, я заметила, что все мечи пропали. Обычно они высились там тысячами, наполовину вросшие в землю, но теперь не осталось ни одного.
Я сняла фонарь с карниза ближайшего павильона и отправилась в холодный туман. Призрачные кукушки тревожно вскрикивали, когда на них падал свет, и разлетались обратно в темноту. Я нашла мечи в самой глубине сада: они были плотно составлены в форме гигантской клетки-купола, удерживаемой лишь собственным весом, густыми зарослями лилий и магией Дао.
– Тэрэн, – позвала я.
Когда ответа не последовало, я ухватилась за рукоять одного из мечей и потянула его на себя. Он поддался с некоторым сопротивлением, негромкий лязг нарушил ночную тишь. Я продолжала вытягивать клинок за клинком – несколько раз порезавшись, – пока не проделала лаз, ведущий в темноту внутри клетки.
В красном свете фонаря я увидела его. Совсем маленький на вид, он свернулся под стеной калачиком, уткнувшись лицом в колени. Он плакал. Я поняла это по тому, как вздрагивали его плечи.
– Тэрэн, это я.
Никакого ответа не последовало.
Я присела рядом с ним в этом тесном убежище – так же, как сидела с тем мальчиком на лугу.
– Можно я посижу тут с тобой?
Никакого ответа.
– Я хочу рассказать тебе историю, если ты не против. Мне её рассказывала Ма.
Молчание. Даже трава не шелестела на ветру.
– В один год, ещё до моего рождения, в Луани начали пропадать животные. Куры, утки, кролики... эта напасть не пощадила даже дойных коз. Это было ужасное лето, солнце так иссушило землю, что сомы варились заживо прямо в норах.
Рассказывая, я не сводила с него глаз.
– Никто не знал, отчего это случилось, кроме одного старика из соседней деревни. Он был древний и морщинистый, ходил, сильно сгорбившись, еле волоча ноги, и все мы знали, что он очень мудр. Он сказал нам, что в холмах поселился дух лисицы. Что тёмными ночами, когда не видно даже звёзд, дух выходит на охоту – вот почему исчезает наш скот.
Все пришли в ярость. Как ты понимаешь, наша деревня и так страдала от голода, так что эти потери были для нас очень тяжелы. Мы понимали, что нужно прогнать демона, прежде чем он нанесёт ещё больший урон.
Мы пытались ставить на него капканы, как на волка, но демон был не из этого мира, и его не получалось удержать обычными средствами. Мы пытались приманить его мясом, устроив засаду в тени, но демон был хитёр и обходил ловушки стороной. Ба и дядя Там даже поднимались на холм, пытаясь прогнать его серпами, но так и не смогли найти его. Знаешь, что в итоге сработало?
Он промолчал, и я сама ответила на свой вопрос:
– Мы действовали сообща, все вместе, всей деревней. Мы выбрали ясный, безветренный день и собрали всё самое пугающее, что смогли найти. Факелы и бумажных змеев, горшки и деревянные барабаны, остатки хлопушек с Нового года. Мы пошли на холм. Все – от детей до стариков – хлопали, кричали, топали ногами и требовали от демона убираться прочь, пока не поздно. И, знаешь, он действительно испугался. Он покинул нашу деревню навсегда, и с тех пор ни одно животное у нас больше не пропадало.
Я закончила рассказ. Тишину летней ночи прерывало лишь уханье совы вдалеке. Туман холодным саваном висел в темноте между нами.
Какое-то время Тэрэн оставался неподвижен, и я подумала, будто он не слушал меня вовсе, но затем он всё же спросил тихим, надломленным голосом:
– Зачем ты мне это рассказала?
Честно говоря, я и сама не знала. В этом не было особого смысла, кроме того, что я хотела перенести его мысли куда-нибудь в другое место – туда, где живут добрые люди.
– Потому что я выросла на этих историях, – сказала я, жалея, что не умею выражаться изящнее. – Потому что они чудесные, и я люблю их.
– Демонов не существует. Любой, кто хоть день проучился в школе или прочёл хоть одну книгу, знает это.
– Значит, хорошо, что я не делала ни того, ни другого.
– Если в словах твоей Ма и была доля правды, то, скорее всего, ваш скот забирали разбойники с большой дороги. В первые годы голода их было великое множество.
Я и сама уже догадывалась об этом, прочитав к этому времени немало исторических хроник, докладов и записей.
– Возможно. Но моё объяснение нравится мне больше.
Наконец Тэрэн отнял рукава от лица и яростно вытер глаза. Прерывающимся голосом он произнёс:
– Тебя бы стоило казнить за то, что ты видела меня таким.
Это была очередная бесплодная попытка напугать меня – а может, просто сила привычки. Но я знала, что эта угроза идёт не от сердца.
– Да?
– Казнить, и это ещё самое малое.
– Тэрэн, это не слабость – позволить себя увидеть.
Между нами не осталось ни ножей, ни страха, ни расстояния – даже воробей не смог бы расправить тут крылья. Я смотрела ему в глаза – и они были те же, что у мальчика на лугу, пусть и сделались старше и злее. В этих глазах я видела его настоящего.
Может быть, и правда возможно было полюбить того, кого ненавидишь.
Возможно, где-то глубоко в сердце я и правда любила его. Не той любовью, которую жена делит с мужем – это было невозможно после всего, что он со мной сделал; пусть на мне и не осталось шрамов, но моё тело всё помнило. Той любовью, которую испытываешь к другому, если по собственной воле пробираешься сквозь клинки, чтобы найти его.
Я не знала, как ещё это назвать, если не любовью.
– Вэй... – От моих слов он снова начал плакать. – Я... я потерялся.
– Не бойся. Я здесь.
– Ты обнимешь меня?
Я оторопела.
– Тебе это поможет?
Он не ответил, лишь зарыдал ещё сильнее: его плечи содрогались при каждом всхлипе. Я осторожно обняла его и притянула к себе, и его лицо, мокрое от слёз, уткнулось мне в плечо, – словно он больше не в силах был держать голову ровно.
– Я больше ничего не знаю, – выдохнул он мне в платье. – Я... – Безутешные рыдания мешали ему говорить. – Я не знаю...
Ему так и не удалось внятно выразить, чего именно он не знает, но я поняла смысл. «Я не знаю, сколько нужно страдать».
Сколько страданий – это обыденность, неизбежность, цена, которую мы платим за жизнь. А сколько создаётся нами самими, безо всякой нужды.
Я не винила его за то, что он этого не знает. Я и сама не знала. Я делала единственное, что могла и умела: сидела с ним в тишине и крепко обнимала, как когда-то мама обнимала меня. Его задыхающиеся рыдания мне в плечо звучали так, будто он всем телом боролся за каждый глоток воздуха. Это были самые пронзительные, самые душераздирающие звуки, которые я когда-либо слышала от человека.
– Я не знаю... я потерялся... я потерялся...
Он совершил много зла, думала я, но не всё, в чём его обвиняли. Возможно, он и был чудовищем, но не вся мерзость в мире была на его совести.
Я держала его в объятиях, пока над нами проплывала ночь, а тусклое пламя фонаря, касаясь стены из мечей, очерчивало его маленькую фигуру красным ореолом. Наконец, когда небо за решёткой нашей клети начало светлеть, эти горестные звуки прекратились. И он прошептал так тихо, что я с трудом его расслышала:
– Это правда сделал я. Госпожа Осень... Это я убил её.
Затем он рассказал мне, как это случилось, и его слова были абсолютно искренними.
Глава 59
Верный путь
В тот день он так и не покинул персиковый сад.
Убегая от стрел в пелене тумана, он миновал одно из своих привычных укрытий – куст азалии неподалёку от ворот. Он бросился на землю под его густые листья и, затаив дыхание, принялся ждать, пока люди с мечами пройдут мимо. Нога ужасно ныла. В ней всё ещё торчала стрела. Стрелы не были клинками в полной мере, и пусть даже ему удалось развернуть их в воздухе силой печати, но исцелить нанесённую ими рану он не мог.
Несколько дней он прятался там, окружённый запахом крови, съёжившись на сырой земле, пока небо обрушивало на сад потоки холодного ливня. Он прятался бы там вечно, но на четвёртый день, когда солнце наконец пробилось сквозь тучи, его нашли.
– Выходи, – позвал женский голос, мелодичный, как пение жаворонка. – Все думают, что ты где-то в глубине Восточного дворца. Но я знаю все твои тайные укрытия. – Голосу вторили шаги. От каждого хруста ветки его сердце подпрыгивало к горлу.
Голодный, промокший насквозь, измученный болью, он забился ещё глубже под сень куста. Он беззвучно взмолился к Предкам, чтобы она его не заметила.
Но Предки не вняли его молитвам. Они редко его слушали. Шаги приближались.
Я не знаю, была ли это неизвестная форма магии слова или обычный дар хорошего рассказчика, но пока Тэрэн вёл своё повествование, я поймала себя на том, что больше не ощущаю, как сижу в клетке из мечей, обнимая его. Я оказалась там, в Персиковом саду, в теле того юноши, затаившись под его шрамами, дыша в такт его сердцебиению.
– Знаешь, я не собиралась тебя искать. Но Хэсинь попросил меня поговорить с тобой, направить тебя на верный путь. Разве я могла отказать ему? Я ведь твоя мать.
Шаги замерли прямо перед ним. Под мокрыми от дождя листьями азалии он видел узкие шёлковые туфли, едва выглядывающие из-под кленового плаща.
Он задержал дыхание, пытаясь исчезнуть.
– Семь лет, – проговорила она. – Семь лет прошло с тех пор, как ты отправился с ним в горы и узнал, что он умирает. Семь лет, как ты начал писать заклинание, чтобы сделать его неуязвимым – за его спиной, ведь он бы никогда не позволил этого, если бы узнал. И ты был так близок к тому, чтобы применить это заклинание.
«Если я совсем перестану дышать, – подумал он, – может быть, я превращусь в ветер». Никто не может увидеть или поймать ветер.
– Ещё несколько дней, и ты бы закончил самое могущественное заклинание в мире. Ещё несколько дней, и ты отдал бы его нашему врагу. – Её голос по-прежнему звучал ласково, но в нём сквозило разочарование – так капля яда делает горькой чашу медовой воды. – Если бы я не вмешалась, ты бы разрушил всё, ради чего мы трудились.
Он попробовал. Попробовал зажмуриться и стать ветром.
– Но тебе очень повезло, что я присматривала за тобой. Что прежде, чем ты успел применить на него заклинание, я показала тебе истину. Я показала тебе, какой он на самом деле. – Туфли отступили в сторону, чавкнула грязь. За ними, в отдалении, был виден пруд, полный дохлой рыбы. – Смотри. Посмотри сам, что он натворил, на что он был готов пойти. Он давно понял то, что ты никак не можешь усвоить: верный путь – это путь победителя.
Может быть, это правда подействовало. Может быть, он стал воздухом, и она пробудет здесь недолго, ей станет скучно, и она уйдёт. Может быть...
– Но не волнуйся, мой прекрасный сын. Скоро и ты это поймёшь. В конце концов, твоя мать здесь, чтобы направить тебя.
Внезапно скрывающие его заросли кустарника разошлись. Резкое дневное солнце ворвалось в его убежище, ударило по глазам, и тут же его схватили чьи-то руки. Когда они потащили его наружу, стрела в ноге зацепилась за ветку.
Он закричал от боли, но руки неумолимо продолжали тянуть. Его тащили волоком по сырой земле, пока он не повалился лицом вниз у шёлковых туфель.
– На колени.
Он выплюнул комок гнилых лепестков, горьких от грязи и дождя, и приподнялся. Раненая нога казалась жидкой, словно вода. Рядом стоял большой ящик из лакированного сандала. Он не знал, что внутри, но чутьё подсказывало неладное.
– Посмотри на меня.
Дрожа, он поднял к ней лицо.
Тэрэн так и не описал, как она выглядела. В моём воображении она осталась лишь размытым пятном – столпом изменчивых теней под кленовым плащом, чем-то ненастоящим.
– Он готов на всё ради победы, – произнесли тени. – Обмануть тебя, предать, убить. Он готов даже травить рыбу. – Голос напоминал напев колыбельной, тёплые объятия из далёкого детства. Он никак не мог совместить этот звук с той болью, что чувствовал сейчас. – Но твоя слабость в том, что ты никогда не был способен на это «всё». Годами твои наставники и я твердили тебе: вцепись ему в глотку, пока никто не видит. И что же? Три дня назад, когда у тебя был шанс, ты им воспользовался?
Туфля надавила на стрелу в ноге, и по всему его телу прокатилась волна жгучей боли. Он судорожно вдохнул, захлебнулся воздухом, и в глазах потемнело.
– Тебе всё ещё трудно, да? Ты можешь причинить боль почти любому, убить почти любого – но если ты убедил себя в том, что любишь кого-то, тебе становится трудно. Но не волнуйся. Мы к этому придём. Мы поучимся.
Руки откинули крышку ящика. Внутри в воде плавал золотой карп размером с котёнка. В его губе торчал крючок с верёвкой, и рана кровоточила. Чужая рука выхватила его из воды, и карп забился в воздухе, его плавники одеревенели от боли. Другая рука достала нож.
Он совершил ошибку, всхлипнув, отчего туфля сильнее надавила на стрелу. Всхлип превратился в очередной крик боли.
– Бей, – сказала она всё тем же мягким голосом для колыбельных песен и бросила нож на землю перед ним. – Считай это проявлением милосердия, если тебе так проще. Этим дворцовым карпам всё равно не суждено прожить долго.
Ему хотелось стать деревом. Травой. Облаками и дневным светом – или вон тем маленьким муравьём, ползущим среди мокрых лепестков. Больше всего на свете ему хотелось стать воздухом.
– Один удар ножа, и больше не будет никакой лжи. Никаких предательств. Никакой отравленной рыбы и ранящих стрел.
От сильнейшей боли он с трудом сохранял способность мыслить. Собрав последние оставшиеся в нём крохи магии, он заставил нож подняться: тот завис в воздухе, дрожа.
– Один удар ножа – и будущее династии решено. Всё закончится. Тебе больше не придётся сражаться.
Он снова всхлипнул – не смог сдержаться. Он был совсем измучен, ему всё ещё было больно, а рыба так страдала, беспомощно болтаясь на крючке.
– Один удар ножа – и ты станешь сильнее всех в Тэньше. Не останется никого, кто мог бы противостоять тебе. Ни один человек в мире не сможет причинить тебе вред.
Карп бился всё слабее. Он умирал.
Туфля с силой наступила на стрелу. Древко переломилось с сухим треском. Он рухнул набок, хватая ртом воздух. Ему стоило огромных усилий не потерять сознание от боли.
– Один удар ножа, и ты будешь в безопасности. Не будет ни боли, ни страха. Всего один удар, моё прекрасное дитя, и ты станешь...
Наследником – вероятно, она имела в виду именно это.
Свободным – тоже возможно.
Ветром – как любил представлять он сам.
Он так и не узнал наверняка, потому что действительно нанёс этот единственный удар. И тогда голос и тени, руки и туфли – всё это затихло и замерло, как мёртвая рыба.
«Семь лет. Семь лет с тех пор, как ты начал писать заклинание, чтобы сделать его неуязвимым».
Какой же самонадеянной дурой я была, полагая, что знаю всю правду – после того как послушала рассказы Хэсиня, прочла дневники Маро, даже сама побывала в Тецзе. Какой глупостью было верить, что я смогу написать поэму для Тэрэна, ни разу не поговорив с ним самим, не услышав его историю из первых уст.
В ту ночь, вернувшись в свой павильон, я добавила последнюю решающую строфу в свою любовную поэму. А затем позвала писца.
– Передай госпоже Сун, что всё готово, – сказала я.
– Что именно готово? – спросил Цыи: просто по привычке, он уже отлично знал, что не стоит задавать мне лишних вопросов.
Он ушёл выполнять поручение, оставив меня в пустой гостиной наедине со смертоносным заклинанием, спрятанным под половицами. Его иероглифы пылали жаром, словно девять солнц, сбитых великим Стрелком.
Глава 60
Летние цикады
Неделю спустя Сылянь пригласила меня посетить Западный дворец, использовав как предлог для встречи праздник летнего солнцестояния.
В арке из глициний, ведущей к озеру Тысячи Лотосов, меня встретил нежный цветочный аромат и две вежливые, но настороженные служанки.
– Добро пожаловать, госпожа Инь.
Их настороженность была понятна: я бывала здесь дважды, но тайно. Теперь же я впервые оказалась здесь в роли полноправной гостьи, да ещё и при свете дня.
Днём Западный дворец выглядел иначе. Озеро казалось бесконечным, ближний его край был усеян мерно покачивающимися лотосами, а дальний терялся в дымке у далёких горных пиков. Берега были тесно застроены беседками, прогулочными дорожками и мостиками, отражавшимися в чистой воде. Их все заполонили толпы гостей. Мужчины и женщины, облачённые в мерцающие шелка и виноградные лозы, с серебряными чашами вина в руках, переговаривались под перебор цитр.
Смутная печаль тяжким грузом осела у меня в груди. Я ни разу не видела во дворце Тэрэна столько людей. Он всегда был пуст.
Сылянь, лавируя между танцовщицами с веерами, проложила себе путь через ближайший мостик, чтобы поприветствовать меня.
– Госпожа Инь, – дружелюбно произнесла она. – Вы выглядите просто великолепно, как настоящая императрица.
– Где мы можем поговорить? Здесь слишком много людей.
– Не сейчас. – Она улыбнулась и взяла меня под руку. – Сначала давайте насладимся праздником солнцестояния.
Было трудно думать о чём-либо, кроме спрятанного в рукаве свитка и грядущего убийства Тэрэна, но я последовала за ней в беседку, к десяткам уже собравшихся там придворных.
В окружении толпы двое маленьких евнухов выпустили на стол по цикаде размером с кулак. Одна была зелёная, другая красная, тела насекомых были покрыты мхом и крошечными листочками, а крылья подрезаны, чтобы они не могли улететь.
– Я сверился со звёздами, – заявил один из наблюдателей, – и ставлю на зелёную.
– Пф-ф, – фыркнул его сосед, раскрасневшийся от выпивки. – Ваша любительская астрономия ничто по сравнению с традициями. Даже малые дети знают, что красный – цвет удачи.
Две цикады принялись ползать по арене, изображавшей горы, долины и реки Тэньши, сталкиваясь головами до тех пор, пока одна не перестала двигаться. Толпа взревела: кто от восторга, кто от разочарования, в зависимости от ставок. Монеты со звоном начали переходить из рук в руки. Даже принц Маро, беседовавший с придворным на мосту неподалёку, оглянулся, чтобы посмотреть, из-за чего поднялся такой шум.
Не думаю, что мне следовало жалеть цикад, но мне стало их жаль. Маленькие евнухи убрали бескрылых насекомых обратно в банки.
– Моя очередь! – Один молодой человек, беловолосый и улыбчивый, хрустнул костяшками пальцев и выступил вперёд. У него была собственная банка, внутри которой шуршала переливчатая цикада.
Толпа принялась выкрикивать его имя:
– Благородный господин Сун! Благородный господин Сун!
– Сын главы клана Сун, – торжественно объявил кто-то. – Кто сочтёт себя достойным принять его вызов?
Вызов принял словотворец из округа Дусу, чья цикада была чёрной, как его одеяние, и толпа пришла в ещё больший восторг.
– Именитый словотворец против наследника Великого клана! – восклицали вокруг. – Чтобы понаблюдать за таким поединком, замерли бы даже Небеса!
Среди волнующейся толпы я повернулась к Сылянь:
– Кто из них наставник твоего мужа? Можешь меня ему представить?
Она вскинула бровь:
– Наставник?
– Мастер Ганьцзи.
Мне любопытно было узнать, каков он в жизни, после всего, что я прочла о нём в дневниках.
– Ах, он... Он скончался два года назад, от болезни.
Не знаю, почему я ощутила такую пустоту от этого известия.
– Значит, он не увидит Увенчание Маро.
Она странно посмотрела на меня:
– Нет, полагаю, не увидит.
День шёл своим чередом: ещё больше развлечений, пиршеств, представлений. Сылянь заставила меня попробовать холодную лапшу, обильно политую кунжутным маслом, салат из огурцов с уксусом и сладкое вино из арбуза и гибискуса.
Наконец, когда тени начали удлиняться, а мужчины отвлеклись на выпивку, Сылянь кивнула мне в сторону моста, ведущего к кабинету Маро, – вдали от праздничного веселья.
Кабинет тоже выглядел иначе, чем ночью. В свете заходящего солнца было видно, как далеко простирается озёрная гладь, до самого горизонта испещрённая лотосами. Книжные полки у окна казались больше, как и цветущие хризантемы. А вот воздушный змей в виде дракона на стене, напротив, сделался совсем маленьким.
– Теперь, когда ты поучаствовала в общем веселье и все убедились, что ты действительно пришла в гости, – сказала Сылянь, закрывая за нами дверь, – пора поговорить о деле. Она у тебя?
– Да. – Я достала из рукава свёрнутый лист бумаги, и всю комнату залил свет иероглифов.
Сылянь взяла заклинание в руки, и её глаза благоговейно расширились.
– Я никогда прежде не видела такого яркого Благословения, включая те, что писали мой муж и его сторонники-словотворцы. Кстати, вскоре он к нам присоединится.
Это меня удивило.
– Он знает?
– Он должен был узнать. Ему нужно подготовиться к собственному испытанию Увенчанием, – ведь оно случится, как только Тэрэн умрёт. Но я рассказала ему всего несколько дней назад, когда получила известие о твоём успехе; скажи я раньше – и, как я уже говорила, он бы нам не поверил. Как только он увидит твою работу, – она нежно провела рукой над сияющей тушью, – он сам поймёт, что это такое. Тогда у него не останется иного выбора, кроме как поверить нам. Это вся поэма?
– Лишь часть, – ответила я честно.
Даже спустя полгода сотрудничества, даже после стольких приятных совместных вечеров за чаем я не могла заставить себя доверять ей полностью. Принести всё Благословение целиком – и отдать его в полное владение Западному дворцу – было бы глупостью. Поступи я так, и ничто не помешало бы им присвоить его, лишив меня любых рычагов влияния.
К тому же это была моя любовная песня, моё смертоносное заклинание. Только я могла отнять жизнь Тэрэна. Возможно, я была не вправе судить, должен ли он умереть, но те, кто не писал его поэму, имели на это ещё меньше прав.
Дверь распахнулась.
Я резко обернулась. Это был он, первый сын императора. Принц Маро в развевающихся бело-золотых одеждах, с ниспадающими чёрными волосами и облачным посохом Аолин за спиной, закреплённым на ленте вокруг шеи.
Я знала его.
Это было так странно: я знала его, хотя ни разу с ним не разговаривала.
Пока я сочиняла поэму для его брата я – по необходимости – познакомилась и с Маро. Я знала его своенравным и упрямым ребёнком, знала его юношей, послушным долгу. Я знала, каким он был позже, когда вёл политическую игру против Восточного дворца в отчаянной попытке спасти и брата, и страну.
Я знала его сильные стороны, знала его недостатки. Я понимала, сколько в рассказах о нём – о его честности, добродетели и благочестии – было правды, а сколько – преувеличения. Одни его поступки восхищали меня, другие – разочаровывали.
Возможно, в этом и заключалась суть того, чтобы быть услышанным через слова. Он мог не знать обо мне ровным счётом ничего, но я знала его достаточно хорошо, чтобы составить суждение.
Я провела долгий и трудный год, пытаясь сделать его императором, так что это было справедливо.
– Госпожа Инь. – Маро вежливо поклонился мне. – Моя жена рассказала мне о ваших достижениях на ниве словесности.
– Ваше Высочество, – ответила я. – Да продлятся ваши годы до тысячи.
Сылянь передала ему фрагмент моей поэмы. Он взял бумагу, слегка нахмурился и пробежал глазами несколько строк. В его лице промелькнуло нечто похожее на недоверие – словно он до последнего не верил, что я, деревенская девчонка, способна написать поэму духа сердца, – но затем это выражение исчезло.
– Да, – произнёс он, кивнув своим мыслям. – Это сработает.
Он вернул мне бумагу, и я почувствовала, будто с моих плеч спала тяжесть. Я и так знала, что всё получится – в конце концов, я чувствовала жар под кистью и видела сияние иероглифов, – но что-то внутри не могло поверить в это до конца, пока не услышит подтверждение от настоящего словотворца.
– Примените заклинание во время Увенчания, как и планировалось, – сказал он по-деловому, – и я позабочусь о том, чтобы вас щедро наградили, когда я стану императором. А теперь я должен вас оставить. – Он повернулся, чтобы уйти.
Сылянь выглядела не менее удивлённой его внезапным уходом, чем я.
– Тебе обязательно уходить так скоро, любовь моя? Сегодня летнее солнцестояние, праздник. Неужели у тебя не найдётся ещё немного времени, именно сегодня? К тому же у нас почётная гостья. – Она указала на меня.
– Я должен исполнить свой сыновний долг. Сылянь... госпожа Инь... прошу, примите мои извинения.
Мы в недоумении смотрели ему вслед. Когда он двинулся через комнату к выходу, полы его белых с золотом одежд заскользили по ковру, сияя в угасающем свете заката.
– Маро, – позвала я, не успев остановиться.
Он замер у двери.
– Он делал это ради вас.
Этот тихий, необыкновенный ребёнок, который так много и долго страдал, – он ни разу не подумал о том, чтобы спасти себя. Даже когда его принуждали к зачатию наследников, даже когда наказывали жестокими побоями и бросали в горнило войны, он думал лишь о том, как защитить брата. Свою семью. Свою пылающую звезду.
Того самого мальчика, который когда-то пытался спасти его от его «дерева».
– До того дня, когда вы отравили рыбу, – негромко сказала я, – он никогда не желал пойти против вас. До того дня, когда вы попытались его убить, он не оставлял попыток спасти вас. Семь лет, немыслимое заклинание, поэма, созданная из глубочайшей сердечной любви... Маро, он делал это ради вас.
– Значит, он так ничему и не научился, – бесстрастно ответил Маро. Открыл дверь и вышел.
В ту ночь мир содрогнулся.
Сначала я почувствовала это подошвами: под ногами затрясся пол. Затем услышала: на полках задребезжала фарфоровая посуда, за окном павильона тревожно зашумели кипарисы. Далеко в небе, в самой ткани ночи, возник огненный разрыв, и из прорехи посыпались сотни алых пылающих звезд.
– Что... – сдавленно выдохнула я. Из внутренних дворов, садов и соседних пагод неслись испуганные крики. И тут я увидела его. Венец Дома Азалий с рёвом взмыл в небо, длинное драконье тело билось в безумной, необузданной ярости – на свободе.
Это могло означать лишь одно: император мёртв.
Глава 61
Белое
Объявили, что император скончался по естественным причинам, от болезни. Императорские лекари подтвердили, что нет никаких улик, указывающих на злой умысел или яд; это был ожидаемый и неизбежный исход.
Но всё же в том, как это произошло, присутствовало нечто странное. Странная, пугающая своевременность.
Император был тяжело болен, говорил Хэсинь, но даже в таком состоянии он мог протянуть ещё годы или десятилетия, до того как умереть и передать наследнику Венец.
Это могло случиться в любое время – годами раньше или годами позже. Так почему же, гадала я, это произошло в тот самый день, когда я принесла свою поэму в Западный дворец?
«Маро, – думала я, – неужели ты показал мне своё истинное лицо?»
Похороны и Увенчание назначили на ближайшее время: погребение – всего через два дня после кончины императора, а следом за ним – церемонию восшествия на престол. Времени ждать не было. В небе по-прежнему щерилась зловещая алая прореха, равновесие между Небесами и Предками было нарушено. Пока не будет укрощён дракон и на трон не взойдёт новый император, страна остаётся беззащитной.
В воздухе висел запах гари и пепла.
На похоронах было даже больше людей, чем на моей свадьбе, и все они были облачены в призрачно-белое. Я наблюдала за полным размахом церемонии со своего места на верхней террасе, возвышающейся над площадью перед Залом Небесного Превосходства. Даже костры внизу были белыми – заклинания заставляли их гореть гораздо жарче обычного.
Слуги и евнухи суетились, сжигая подношения, которыми император будет пользоваться в загробной жизни: монеты и серебряные безделушки, шёлковые одеяния и фарфоровые тарелки, свитки со стихами и классическими канонами, акварельные росписи, наборы шахмат из слоновой кости, бамбуковые флейты, деревянные цитры. Сжигали и заклинания, присланные его сыновьями и словотворцами со всей страны, их сияющие иероглифы исчезали, поглощённые белым пламенем.
Предали огню даже целое войско солдат и коней, вырезанных из сандалового дерева, чтобы в мире духов император был под надёжной защитой.
– Теперь вы можете совершить земной поклон, – произнёс стоявший подле меня распорядитель церемоний.
Я опустилась на колени рядом с принцами, Сылянь и императрицей на ковёр из лилий и белых хризантем. Гроб императора стоял здесь же, на возвышении – на золотом резном помосте, украшенном драконами.
Во время совершения ритуала я взглянула на старшего сына.
Сылянь рассказывала мне, что он привозил лекарства с Запада. Чтобы спасти жизнь отцу, говорила она. Каждую неделю он навещал императора в опочивальне и, держа его за руку, поил лекарством с ложки.
«Я должен исполнить свой сыновний долг».
Это были его последние слова перед уходом в ту ночь – в ночь, когда он узнал, что у меня есть готовая поэма духа сердца. Когда он получил подтверждение, что Тэрэн будет убит во время Увенчания и именно он, Маро, унаследует трон.
В ту же самую ночь император скончался.
– Близится время отправить Его Величество в последний путь, – провозгласил распорядитель церемоний. – Кто вызовется пойти вслед за ним?
«Змеиный Язык». Малоизвестный яд, почти незаметный. Признаки отравления неотличимы от обычной болезни.
Для него это, должно быть, было проще простого. Во время очередного посещения подмешать яд в лекарство, которое он и так давал отцу. И никто бы его не заподозрил. Наследником был Тэрэн, а не Маро, так что у Маро не было никаких явных причин желать смерти императора.
– Я пойду, – раздался голос из толпы внизу. Ли Панья, один из верных военачальников и старейших друзей императора, сражавшийся на его стороне ещё во время Междоусобной войны Азалий. Пока этот человек поднимался по ступеням к верхней террасе, я не сводила глаз с Маро.
На лице старшего сына не отражалось никакого живого чувства: ни горя, ни сожаления, ни удовлетворения. Казалось, он совершил нечто обыденное, вроде строительства дороги или расширения канала.
Я понимала, почему он это сделал. Чем дольше длится борьба за трон, тем слабее и разобщённее становится страна. Чем дольше Венец остаётся без хозяина, тем дольше его мощь пропадает втуне. Убийство отца позволило Маро скорее приступить к укреплению династии. Любой из них на его месте поступил бы так же.
И всё же я не могла не осуждать его.
Возможно, моё осуждение было несправедливым. Возможно, всё дело в том, что я знала о нём немало историй – и от других, и написанных его собственной рукой, – в которых он представлялся честным и благородным человеком. Когда-то он верил, что сможет править страной, сохранив оба эти качества – и, пожалуй, именно это «когда-то» задевало меня больше всего.
«Мы слишком далеко зашли, чтобы играть честно», – сказал Сымин. Но те, о ком мы слагаем легенды, должны быть лучше нас.
Ли Панья поднялся к нам и встал на колени рядом с гробом.
– Куда уходит мой дражайший друг и милостивый господин, туда следую и я, – провозгласил он и обнажил меч. Он полоснул себя от основания шеи вниз. Клинок даже не успел дойти до живота, как военачальник обмяк и рухнул подле гроба, окрасив бледные лилии алой кровью.
Нашлось ещё несколько добровольцев. Стражники и преданные слуги, а также двое евнухов, которые были при императоре с его детства. Все они расстались с жизнью в этом мире ради чести продолжать служение в ином.
Женщинам запрещалось «идти вслед» за кем-либо. Считалось, что путь за черту могилы слишком опасен и под силу лишь мужчинам. Запрещено это было и носителям печати, поскольку их магия была слишком драгоценна, чтобы лишиться её в мире живых, однако Маро, Исан и Киран всё равно вызвались добровольцами. Даже зная, что распорядитель им откажет, они встали на колени и попросили дозволения сопровождать отца.
Тэрэн не стал утруждать себя этим.
– По своей воле я в этом спектакле участвовать не буду, – негромко сказал он мне: мы стояли в нескольких шагах от остальных. В последнее время он делал так всё чаще: делился со мной своими суждениями о политике. Видимо, после низвержения Хэсиня ему стало не с кем поговорить об этом, да и то я подозревала, что со своим бывшим советником он не был столь откровенен. – Думаешь, кто-то из моих братьев действительно хочет умереть? Это притворство – большее оскорбление для остывшего тела отца, чем если бы они вовсе не вставали на колени.
Я не сводила глаз с ковра. Я понимала ход мыслей Тэрэна – правда понимала. Но в то же время не могла заставить себя с ним согласиться.
Будь я на самом деле любящей женой, желающей помочь ему стать лучшим императором, я бы прямо посоветовала ему вести себя иначе. «Тэрэн, – сказала бы я тогда, – неужели ты не понимаешь? Иногда притворство решает всё».
«Тем, кто никогда не переступал порог дворца, – шёпотом объяснила бы я ему, – остаются лишь слухи. Тем, кто живёт за тысячу ли от тебя, кто никогда не видел твоего лица, остаётся лишь полагаться на чужие истории. Всё, что могут узнать о тебе маленькие девочки в деревнях, далёких от столицы, – это те крупицы, что им дадут другие. Тэрэн, неужели ты не понимаешь? Иногда вымысел важнее правды».
Но назавтра я собиралась убить его – и потому промолчала.
Последние добровольцы лишили себя жизни на верхней террасе. Служители предали их тела огню вместе с гробом и цветами, и столп пламени был так высок, что вознёсся прямо в Небеса.
Глава 62
Тихая смерть
Вслед за ритуалом погребения наступило время поминок. Высоких гостей проводили в Зал Небесного Величия, совсем как в день моей свадьбы. Танцовщицы с веерами, облачённые в призрачные шелка, плавно скользили между колоннами, украшенными прозрачными знамёнами с траурной поэзией. На столы выставили маленькие блюда-лодочки с рисовыми шариками, белым гао и чаем мертвенно-бледного цвета, и гости, понизив голос, по очереди восхваляли покойного императора:
– Он спас страну после прогнившего правления императора Юнхуаня. Без его жертвы династия бы не выжила.
– В годы своего правления он построил Соляной путь и освободил Северную Тецзу. Эти деяния наверняка войдут в историю и будут воспеты в поэмах.
– Он стал отцом пятерых здоровых сыновей и тем, можно считать, обеспечил дальнейшее процветание династии.
Посреди этих пустых разговоров императрица заметила, что я стою в одиночестве у дальней стены, и лёгкой походкой направилась ко мне.
– Как ты, должно быть, счастлива, – произнесла она учтивым тоном, – преуспев в том, чтобы занять моё место. Мой муж мёртв. Твой муж скоро станет императором. Поздравляю, Вэй: ты победила.
Вместо привычного золота она облачилась в положенные цвета траура, но её улыбка по-прежнему была выкрашена ярко-алой киноварью.
Я ответила ей подобающим поклоном:
– Я и не подозревала, Ваше Величество, что здесь может идти речь о победе.
Императрица не знала, что вскоре я и вовсе покину дворец. Я уже обдумала то, что попрошу у Маро, когда применю заклинание и помогу ему стать императором. Я собиралась просить разрешения вернуться домой.
– Победители и побеждённые будут всегда, – легко бросила она, – до тех пор, пока люди не начнут рождаться равными.
– Знаете, я отговорила Тэрэна убивать вас.
Увидеть её изумление было безмерно приятно. Я сказала это из детского желания напугать её, похвастаться своей властью, и это сработало.
Это было правдой. После ночи в Частокольном саду, после того, как я рассказала ему историю об изгнании чудовищ, он навещал меня ещё несколько раз – теперь уже без вражды, без каких-либо преград между нами. Иногда мы делили трапезу, иногда гуляли под сливовыми деревьями, иногда он учил меня играть в шахматы.
И мы ещё не раз обменивались друг с другом искренними словами, пережили ещё несколько откровенных бесед.
Одна из них касалась того, кого следует наказать. Кто-то, настаивал Тэрэн, должен заплатить за слухи о моей грамотности, ведь они едва не стоили мне жизни, а ему – престола.
– Мы провели расследование, чтобы выяснить, откуда на сей раз пошли обвинения и те слухи, что привели к испытанию. Мы не нашли никаких улик, но нетрудно было догадаться, что все нити тянутся к вам. Тэрэн так разозлился, что готов был ворваться в Южный дворец и перерезать вам горло.
Он и правда сделал бы это. Теперь он был достаточно бесстрашен, чтобы сделать что угодно и убить кого угодно.
– Но ты его остановила?
– Это было непросто и потребовало немало времени, но мне удалось успокоить его и убедить этого не делать.
Она неискренне рассмеялась:
– Если ты так уверена, что именно я распустила слухи и обрекла тебя на муки во время испытания, то зачем же было меня спасать?
– Потому что смерть необратима. Потому что, хотя я и верю, что это были вы, мне всё равно не хватает уверенности, чтобы брать на себя право вершить суд. Потому что вы всё ещё императрица и глава клана Сунь и ваша смерть будет означать смуту для всей страны. – Я взглянула на хихикающего малыша далеко позади нас, игравшего в догонялки с одним из евнухов императрицы. – Потому что принц Жуйи ещё совсем мал и ему нужна мать.
– Понимаю, – сказала она и странно улыбнулась. – Что ж, хорошо, что ты так поступила. Потому что это была не я.
Я поверить не могла, что она продолжает отрицать это даже сейчас.
– Если не вы, то кто? У кого ещё есть веские причины угрожать и мне, и Тэрэну? Чьему обвинению, кроме вашего, поверили бы другие?
Она посмотрела на меня с жалостью.
– Вэй, после той выходки, что ты устроила на собственной свадьбе, я была о тебе куда более высокого мнения. Но сейчас ты меня разочаровала. Если бы ты хоть раз открыла глаза и огляделась вокруг, ты бы сама нашла ответы на свои вопросы.
Она удалилась к своему клану, оставив меня в тени на краю главного зала, в полном смятении.
Я осмотрелась. Нашла взглядом других наложниц Тэрэна: Цзинь Верис и Кан Жо вместе пили вино, сёстры из клана Ци о чём-то шептались под вишнёвым деревом в кадке, Ван Сувэнь пыталась заработать политические очки, вслух превознося покойного императора перед верховным советником. Ни одна из них не выиграла бы от хода, который наносит вред Тэрэну.
Это не мог быть никто из гостей-мужчин, которые чинно пили чай, вспоминая жизнь и деяния покойного императора. Поскольку все их дела относились к Внешнему двору и сами они почти не соприкасались со мной, любые их подозрения относительно моей грамотности никто бы не воспринял всерьёз.
А значит, это была...
Сун Сылянь стояла у колонн, держа Маро под руку, пока тот беседовал со словотворцем. Я какое-то время наблюдала за ней: почти с любопытством, как за существом из ночных сказок дедушки Хара. Я бы хотела разозлиться, но, по правде говоря, даже не слишком удивилась.
В последние месяцы мы с Тэрэном стали ближе, и это заметили все. Эти месяцы, должно быть, сильно её устрашили. «А вдруг Вэй и впрямь влюбилась в мужа? – наверняка гадала она. – А вдруг она решит, что убить его слишком трудно? А если она всё же захочет стать императрицей?»
После нашей свадьбы вся Тэньша узнала, что она моя наставница и мы близки. Если бы она выдвинула против меня обвинения в грамотности, испытание назначили бы без колебаний.
И если бы её план удался – если бы я не разгадала, что «испытание на измену» – это проверка на грамотность, или не вынесла бы боли, – это был бы куда более действенный способ достичь цели. Она пошла на риск, поверив в меня и мою поэму, но в то же время не прекращала искать и другие пути к победе. «Во дворце нет бескорыстных сердец».
Мне следовало бы разозлиться или почувствовать стыд. Прежняя я пришла бы в ярость при мысли о предательстве той, кого когда-то считала столь прекрасной, той, которая использовала против меня оружие наложницы, лишив меня разума.
Вместо этого я чувствовала лишь пустоту. Я была так незыблемо уверена. Уверена, что должна убить Тэрэна, несмотря на то как нужна стране печать Дао, и возвести его брата на трон. Лишь благодаря этой надежде я так упорно стремилась выжить, она была единственным проблеском света во тьме и гнили этого Дома. Но теперь Маро убил отца ради власти, и ради того же самого его жена чуть не убила меня. И в моём сердце впервые поселилось сомнение: ледяное, опасное, ужасающее чувство.
Может быть, Тэрэн был прав, подумала я. Может, проще разрушить всё до основания, потому что тогда не придётся ничего решать вовсе. По крайней мере, не останется никого, кто мог бы осудить меня.
– Вэй.
Это был он, Тэрэн: облачённый в струящееся белое траурное одеяние, с заколкой-драконом из ледяного нефрита в волосах. Вид у него был почти взволнованный.
– Мы можем поговорить снаружи? Наедине?
Мы вышли из зала на террасу над площадью. В Доме Азалий повсюду царило лето, густая зелень заполняла дорожки между павильонами. И хотя в воздухе всё ещё стоял запах пепла и дыма, а огненная прореха раскалывала небо надвое, ветра не переставали приносить из садов новые листья.
– Что случилось, мой принц?
Он прислонился к балюстраде.
– Если я умру завтра, я бы не хотел, чтобы из моих похорон сделали пышное торжество.
Он говорил необычайно тихо и напряжённо.
До этого мгновения мне и в голову не приходило, что он может бояться своего Увенчания. Переживать – возможно, но никак не бояться. Меня потрясло, что он задумался о собственной смертности, будучи обладателем легендарного Арицинского Щита.
Может быть, на эти мысли его натолкнула смерть отца. Или просто осознание того, насколько близок его бой. Завтра ему предстояло сразиться с драконом – и он собирался сделать это в одиночку.
– Тэрэн, ты наследный принц. Традиция предписывает провести по тебе пышные похороны.
– Ты видела, как все эти тысячи людей выставлялись перед моим покойным отцом. Вся эта помпезность, церемонии – сплошной балаган, театр. Я этого не выношу. Мне тошно от мысли, что люди будут притворяться, будто скорбят по мне, когда это не так; или восхвалять меня, когда на самом деле ненавидят; или вспоминать меня добрым словом, хотя я был жесток. Для меня невыносима мысль о том, что кто-то заявит о своём желании последовать за мной, когда на самом деле этого не хочет. – Его голос дрогнул от искреннего чувства: от настоящего страха. – Вэй, если я умру завтра, умоляю: не дай им превратить мою смерть в зрелище. Я хочу уйти тихо, оставаясь самим собой.
– Я сделаю всё возможное, чтобы исполнить твою волю.
Он заслужил хотя бы это, раз уж я собиралась забрать его жизнь.
Он кивнул, заметно успокоившись:
– Есть... есть ещё кое-что. Я спрятал в тайнике запас моих Благословений. Заклинания Дао, двадцать тысяч свитков – на случай моей смерти, чтобы Дом мог ими воспользоваться.
Это меня удивило, но не слишком сильно. В одну из наших первых ночей, в его опочивальне, я видела, как он почти мгновенно написал три Благословения. Тогда я не придала этому значения, но теперь понимала, что мало кто был способен делать это с такой скоростью. Его исключительный талант словотворца, должно быть, позволял ему пополнять запасы заклинаний Дома и при этом оставлять немало для себя.
Я вспомнила о Мучже, который прятал свои Благословения Янь, чтобы воспользоваться ими после победы в Междоусобной войне Азалий. Нетрудно было представить, как Тэрэн поступает так же.
– Я никому не говорил, где они. Ни Хэсиню. Ни госпоже Осени, когда она была жива. Но если завтра я умру, кто-то должен об этом знать.
– И ты хочешь, чтобы этим «кем-то» была я.
Женщина из Внутреннего двора, которая, по идее, даже прочесть их не способна.
– Не знаю, кому ещё я мог бы это доверить, – с болью в голосе произнёс он. – Быть может, я и убиваю людей, но я не настолько порочен, чтобы погубить династию. У страны много врагов, но её военная мощь слишком сильно зависит от моей печати. Я боюсь, что без знака Дао она не выстоит. Эти Благословения помогут хотя бы в первое время. Если я погибну завтра, передай их моему брату, как сочтёшь нужным.
Он наклонился и шёпотом сказал мне, где они хранятся. Там, у балюстрады, над зарослями лилий, его пальцы переплелись с моими.
– А если ты не умрёшь завтра? – Я посмотрела ему в лицо. – Если выживешь и станешь императором?
– ...Не знаю. Я никогда не заглядывал так далеко.
Мать, наставники, советники – все они учили его только тому, как сражаться, но не тому, что делать после победы.
– Но ты ведь наверняка выбрал девиз своего правления?
Он покачал головой.
– Думаю, я не стану его выбирать. Мне всегда казалось самонадеянным придумывать девиз, – будто у человека есть право самому решать, каким будет его правление. – Он посмотрел на расколотое небо, на крыши прекрасных павильонов Дома и укрытые дымкой долины вдалеке. – Пусть это решит страна: что сказать обо мне, как меня назвать. Пусть люди сами определятся с тем, какова правда.
В ту ночь я отправилась к могилам моих слуг.
Похороны императора усилили связь с Предками, так что время для поминовения усопших было самое подходящее. Да и в любом случае – я просто хотела их навестить. Они были нужны мне.
В глубине кипарисовой рощи, рядом с комнатами слуг, среди мха и полевых цветов помещались двадцать две могилы. Я зажгла благовония и преподнесла дары каждому по очереди: бамбуковую флейту – Тиле, гортензии – садовнику Арону, платье с узором из журавлиных перьев – Пеночке. Для всех я оставила корзины с финиками и мандаринами. Тётушке Пин я поставила чайник чая, потому что мысленно до сих пор слышала её ворчание: «Горячая вода полезна для костей, ясно? Вы, молодёжь, совсем не умеете о себе заботиться...»
Закончив обряд и отдав дань уважения, я встала перед ними и призналась вслух в душной темноте:
– Завтра утром состоится Увенчание. Но я уже не знаю, убить мне Тэрэна или оставить в живых.
Этот выбор казался таким очевидным. Убить своего мучителя, отомстить за друзей и за всю страну, не дать жестокому правителю взойти на трон, а воинственной силе Дао – обрести небывалую мощь. Сделать так, чтобы нигде и никогда с неба больше не сыпались клинки... Это могло быть такое простое решение. Большинству людей даже не пришлось бы задумываться.
Но я отличалась от этих людей. Я была мелочна и мстительна. Я не желала отдавать титул императрицы той, кто предала меня и чуть не убила. Если я убью Тэрэна, это сделает Маро императором, а Сылянь – императрицей, и мысль о том, что эти двое будут править страной, была для меня невыносима.
– Я ненавижу её, – выплюнула я в темноту. – И её мужа, если честно, тоже немного ненавижу, хотя сама не знаю почему.
Впрочем, нет, я знала. Я ненавидела его по той же причине, по которой ненавидела их всех с самого детства. За каждый Новый год, когда я по полдня шла в Гуйшань в надежде получить Благословение и раз за разом возвращалась ни с чем. Я ненавидела его каждый раз, когда на праздничном столе не было мяса; каждый раз, когда мне приходилось хоронить братьев и сестёр, умерших от голода; каждый раз, когда мама заболевала, потому что отдавала свою долю риса семье.
Я ненавидела его ещё до того, как узнала лично, а знакомство лишь принесло мне новые разочарования.
– И кроме того, – произнесла я, теперь уже тише, – я сама хочу стать императрицей.
Я не лгала. Я правда этого хотела.
Сначала я этого не желала, мне была отвратительна сама мысль об этом. Но теперь я вкусила власти – пусть даже её затолкали мне в рот насильно – и обнаружила, что её вкус сладок. Те купающиеся мужчины в Тецзе, что в спешке натягивали одежды, чтобы пасть передо мной на колени, – это доставило мне великое удовольствие. Дрожащий голос тётушки Амы, когда она обращалась ко мне, – тоже. Но больше всего меня поразил страх в глазах императрицы Сунь, когда я сказала ей, что не дала Тэрэну её убить.
Было ли слабостью желать этого? Возможно, но в этом я была не хуже остальных.
Я глубоко вздохнула и снова обвела взглядом тихие могилы, окутанные дымом курящихся благовоний.
– И всё же мне трудно представить, что я позволю Тэрэну жить. Простить его было бы несправедливо по отношению к вам. По отношению к любому из вас – ко всем, кому он причинил боль, ко всем, кого он убил. Да, он страдал, но, если бы каждый страдалец превращался в чудовище, чудовища заполонили бы мир.
Я вспомнила, как замерло моё сердце в груди в тот кровавый, туманный рассвет. Вспомнила, как с трудом сдержалась, чтобы не вцепиться ему в глотку – лишь бы почувствовать биение его крови под ладонями. Я всё ещё хотела этого, но это было неразумно: не всегда возможно получать желаемое. Убить его издалека – этого будет достаточно.
– Так скажите мне, – обратилась я к тем, кто ушёл раньше меня, ведь без их мудрости я могла совершить ошибку. – Скажите, что мне делать. Судьба династии в моих руках, но никто не знает, что я всего лишь девчонка.
Кипарисовая роща хранила молчание, слышался лишь тихий шелест листвы. Где-то в кронах деревьев запел соловей.
Внезапно позади меня послышалось движение.
Я резко обернулась и увидела Ду Ху, пожилую немую служанку, стоявшую на краю рощи. Я понятия не имела, как долго она здесь пробыла. Должно быть, ей пришла та же мысль: навестить могилы в день похорон императора.
В руках она держала шарф Пеночки – тот самый, который так долго чинила. Нет, не чинила, а украшала вышивкой: на шёлке она поселила прекрасных орхидейных пеночек. Она набросила его мне на шею – до этого я даже не замечала, насколько замёрзла – и кипарисовой веткой вывела на земле несколько иероглифов. Ответ на мой вопрос. Мудрость, которую она накопила за всю свою долгую жизнь – и ждала случая ею поделиться.
«Помни, ради кого ты это делаешь, и ты не собьёшься с пути. Будь у меня внучка, я бы сказала ей именно это».
Глава 63
Укрощение дракона
В утро Увенчания бушевал яростный ветер. Казалось, само небо, будучи разорванным надвое, жаждало разорвать на части и весь остальной мир.
За одну ночь с поразительной расторопностью площадь перед Чертогом Небесного Величия полностью преобразили: белое место скорби превратилось в шумную арену торжества. Сквозь море серых туч гневный разлом в небе заливал всё вокруг красным светом: красными были знамёна со знаком Дао, свисающие с крыш и балюстрад, развевающиеся под карнизами ковры с изображениями былых принцев, победителей своих драконов, носильщики кимвалов, величественные бронзовые статуи львов – и даже десять тысяч гостей, заполнивших балконы и всё пространство вокруг арены внизу.
Истинный размах происходящего трудно было даже осознать. Грандиозность этого события превосходила всё, что я видела прежде за столько времени во дворце. Людей было больше, чем в День Отбора, чем на моей свадьбе и даже чем на похоронах императора.
Я занимала своё обычное место на ковре с драконами, на верхней террасе, плотно закутавшись в фениксовую накидку. Охраняемый шатёр защищал от ветра самых важных представителей Дома. В дальнем углу расположились мужчины клана Сунь, императрица и принц Жуйи; принц Киран, принц Исан и их советники заняли другой угол. Ближе всех, менее чем в десяти шагах от меня, находились принц Маро, Сылянь и несколько человек из Западного дворца. Между нами сновали слуги, разнося хризантемовый чай, подливая сливовое вино и расставляя блюдца с финиками, мягкими сладостями и нарезанными плодами.
Тэрэн сидел подле меня на ковре, за столом, украшенным резными драконами. Он ничего не ел, лишь сделал несколько глотков чая. Рука, державшая чашку, дрожала.
– Всё будет хорошо, – выговорила я расхожую фразу. Поэма духа сердца, которую я заучила наизусть, теснилась в мыслях, истина и чувства жаждали вырваться на свободу.
Он неотрывно смотрел в свою чашку.
– Разумеется. Ведь я очень силён.
Меня поразила мысль, что это, возможно, последний раз, когда я говорю с ним при жизни. Я искала какие-то значимые слова, но находила лишь очередные плоские неживые фразы:
– Тэрэн... удачи.
Он встретил мой взгляд.
– Вэй... – Он помедлил, словно тоже подыскивал важные слова, но в итоге, несмотря на свой поэтический дар словотворца, выбрал нечто столь же обыденное: – Спасибо.
Над площадью прогремел гонг.
Время настало.
Тэрэн сделал последний глоток чая, поставил чашку и поднялся. Распущенные волосы и простое серое одеяние развевались за его спиной, когда он спускался по устланным красными коврами ступеням – с самой верхней из трёх террас на огромную площадь внизу. Он взял с собой всего восемь мечей – возможно, предпочитая точность количеству, – и они парили рядом с ним вокруг вращающегося Арицинского Щита, пока он отдалялся от нас.
Повсюду на балконах, под знамёнами Дао, пылающими факелами и фонарями удачи толпы людей склонялись вперёд, жадно вглядываясь в происходящее внизу. Все они возбуждённо – а может, и нервно – переговаривались: из-за рёва ветра слов было не разобрать. Казалось, каждый понимал: что бы ни случилось сегодня, судьба династии изменится безвозвратно.
Тэрэну потребовалось много времени, чтобы дойти до конца ступеней. Ещё больше времени ушло на то, чтобы пересечь площадь и достичь её пустой середины. Императорские стражники оцепили участок, на котором мог бы уместиться целиком весь Частокольный сад, и посреди него занял своё место принц.
Он казался таким маленьким.
На всех полотнищах вокруг нас, запечатлевших прошлые Увенчания, принцев сопровождали ряды умелых мечников, мастеров боевых искусств и лучников. Чаще всего там ещё были трубачи, знаменосцы и глашатаи с гирляндами хлопушек. В иные эпохи для перемещения по арене специально строились мосты и возвышения, в другие – войска использовали лошадей или боевых слонов. Но в эту эпоху, на этом Увенчании, посреди огромной, продуваемой ветром площади был только Тэрэн. Один.
– Начинаем Укрощение Дракона! – провозгласил стоявший подле меня распорядитель церемоний.
Из-за ветра люди внизу никак не могли его услышать, но эти слова были обычной положенной частью обряда, к тому же несколько слуг на противоположном балконе развернули знамя, сообщавшее то же самое иероглифами.
– Мы собрались здесь, дабы узреть Увенчание принца Гуань Тэрэна, Зимнего Дракона, Неподвластного Смерти, второго сына и наследника Дома Азалий. Пусть Небеса в вышине и Предки в недрах оберегают нашу династию.
– Да оберегают нашу династию Небеса и Предки! – повторила толпа.
– Призвать дракона!
Загрохотали кимвалы, вокруг площади двинулись танцоры с фигурами драконов, на террасах взметнулись столпы пламени в три человеческих роста каждый. Сам Тэрэн мечом начертил на земле заклинание призыва, и в тот миг, когда оно достигло Предков, прореха в небе налилась багрянцем, и всю землю, всю страну сотряс оглушительный рёв.
Из разлома ринулся вниз дракон. Венец Дома. Сперва он казался точкой, но стремительно увеличивался, пока наконец всё его тело с грохотом не приземлилось на булыжники в вихре пыли.
Я впервые видела его так близко. Он выглядел куда более свирепым, чем его изображения на фресках, коврах и резьбе, встречавшиеся мне по всему Дому. На картинах всегда рисовали острые зубы, хищные когти и длинное змеиное туловище, но в жизни Венец оказался куда внушительнее. Внушительнее и – я затаила дыхание – прекраснее. Он был величественного насыщенно-красного цвета, с золотыми рогами и гривой цвета лесной зелени. Белая соль запеклась между чешуйками, точно облачная пена.
– Опечатать арену! – выкрикнул распорядитель.
Танцоры драконов отступили, и их места по периметру площади заняли два десятка словотворцев. Они одновременно начертили заклинание, и Тэрэн сделал то же самое, чтобы его собственные слова стали средоточием Благословения. Мгновение спустя из земли, прямо под ногами словотворцев, вырвалось прозрачное кольцо завесы и устремилось ввысь до самых Небес. Она едва мерцала, видимая только сквозь прищур, но я знала: эта магия достаточно сильна, чтобы защитить зрителей от грядущей битвы принца и дракона.
«И чтобы защитить Тэрэна от убийц», – подумала я. Через мгновение ему придётся снять Арицинский Щит, ибо драконы не приемлют магии слова во время Укрощения. Через мгновение он снова станет уязвим.
Но завеса, непроницаемая для стрел, ножей или обычных заклинаний, защитит его от любой угрозы извне. От любой – кроме поэмы духа сердца.
– Начать церемонию! – прокричал распорядитель под ещё один удар гонга, разнёсшийся над площадью.
Одним из своих мечей Тэрэн разрубил цепь белых иероглифов, круживших вокруг него. Впервые Арицинский Щит пал. Сначала он ослаб, точно лента, затем принял очертания белого тигра и, наконец, растворился в воздухе. И вот так, в один миг, Неподвластный Смерти стал столь же уязвим, как и все мы.
Он поднял в воздух все восемь своих мечей и направился к дракону.
Скрыв руку под накидкой, я взялась за перо.
Глава 64
Венец и принц
Тэрэн напал первым. Два меча он оставил рядом с собой для защиты, а остальные стремительным росчерком помчались к дракону. Зверь яростно закричал, забившись в воздухе. Клинки прошили его насквозь, развернулись и устремились обратно для второго удара.
Но не достигли цели, потому что дракон нанёс ответный удар.
Одна его когтистая лапа – размером с целый дом – сбила мечи в воздухе, а другая обрушилась на Тэрэна. Он успел отпрыгнуть в сторону, буквально в последний миг: удар пришёлся не по его костям, а по земле, раздробив её в крошево. Из-под когтей взметнулись пыль и осколки брусчатки, скрывая всё из виду. Но сквозь дымку, в тени дракона, алым солнцем вспыхнула печать – и сбитые мечи вновь выровнялись в воздухе и стремглав полетели в сторону Венца.
Вокруг меня, на всех трёх ярусах террас, окружавших арену, ликовали люди: громоподобный клич заглушал даже завывания ветра.
Схватка продолжалась. Пока моё незаправленное перо двигалось под накидкой, я наблюдала за Тэрэном: его мечи сновали сквозь тело дракона, точно швейные иглы – я видела, как зверь отбивался когтями, зубами и хвостом. Чудовище было воплощением ярости, беспощадным и свирепым, и теперь я сознавала – без малейших вопросов, – почему Увенчание считалось столь опасным. Каждый удар когтей дракона мог раздавить пятерых или шестерых воинов, каждый взмах хвоста мог подбросить в воздух двадцать лучников. Его сомкнувшиеся челюсти могли без труда прокусить доспехи боевого слона, превратив его в кашицу, точно ягоду шелковицы.
Но Тэрэн, вне всяких сомнений, был ему равным противником.
От одних атак он уклонялся, другие отражал одной лишь силой магии своей печати. Плоской стороной клинка он мог сдержать натиск когтей, двумя скрещёнными мечами – отбить удар исполинского хвоста. Неудивительно, что ему хватало всего восьми мечей.
Разумеется, я знала, что Тэрэн могуществен. Я слышала легенды о его завоеваниях на севере и сама видела, как он повелевал десятью тысячами клинков одновременно. Но даже при этом его сила поражала. Зрелище того, как он сражался с драконом – так, что содрогались небеса и стонала земля, – было поистине величественным.
– У него получается! – в благоговейном восторге воскликнула Ван Сувэнь с террасы ярусом ниже. Остальные наложницы вторили ей восторженными криками.
– Если наш принц одолеет дракона в одиночку, – возбуждённо закричала Лиру Сяра, – это будет первый такой случай в истории!
Под прикрытием накидки моё перо продолжало едва заметные движения по ковру. В пространстве, скрытом между моим местом и столом, я чертила по одному иероглифу за раз.
Западный дворец сидел не более чем в десяти шагах. Окружённая своими людьми, Сылянь пристально наблюдала за мной, сжимая в руках чашку с чаем. На её лице играла заговорщическая полуулыбка – она всё ещё верила, что мы действуем заодно. Маро был поглощён беседой с друзьями и советниками, но я ловила на себе и его мимолётные взгляды. Оба они, видя лишь лёгкое движение моей руки, верили, что я пишу поэму духа сердца. И по завершении эта поэма преодолеет завесу, найдёт путь к Тэрэну и убьёт его.
На арене прогремела череда сокрушительных ударов. Дракон, покрытый сотнями, а может, и тысячами ран, яростно бился, ударяясь всем телом о стену магической завесы. Бум. Бум. Соль сыпалась из ран в его теле, точно костная мука, ветер подхватывал её, превращая в подобие песчаной бури, укрывающей землю белым саваном.
Где-то там, в этой пыли, был Тэрэн. Я совсем не видела его.
«Помни, ради кого ты это делаешь, и ты не собьёшься с пути». Я думала об этом всю прошлую ночь и приняла решение. Решение оставить его в живых.
Это решение далось мне нелегко. Возможно, это было самое трудное решение в моей жизни. Я грезила о его смерти полтора года – с той самой первой ночи, когда он подверг меня пыткам. И каждый раз, когда он резал меня, топил, душил, пронзал сталью или причинял боль моим друзьям, эти воображаемые картины становились лишь ярче. Удовлетворение и невероятное облегчение от того, что я наконец-то оборву его жизнь, – от них было бесконечно трудно отказаться.
Также оставался вопрос будущего Тэньши под властью знака Дао. Эту картину было трудно принять. Представлять, как мощь Тэрэна усилится в тысячу раз, как война и завоевания станут его наследием – это пугало меня до дрожи. Думать о городах, стёртых в порошок ливнями клинков, как это было во время северного похода Зимнего Дракона, – это было поистине ужасающе.
Но я договорилась сама с собой, я сказала себе: «Не обязательно всё должно быть именно так».
Не обязательно должны быть война, завоевания и боль. Потому что императрицей Тэрэна буду я. Я буду сидеть на троне подле него, буду рядом, направляя его на лучший путь. Не на «праведный» – это было бы слишком самонадеянно даже для лучших из нас, – но, по крайней мере, на лучший.
Моё сердце не ожесточилось настолько, чтобы я перестала верить в способность людей меняться. Если кроткое дитя может превратиться в чудовище, думала я, то и чудовище наверняка может снова стать добрым.
«Ты и я, Вэй, – мы сможем править вместе, пока я жив».
Оглушительный грохот. Дракон рухнул на брюхо на ближней стороне арены. К этому времени соль заполнила всю площадь, припорошив разбитые камни белым слоем – это напомнило мне снег в день моей свадьбы. Из бесчисленных ран чудовища всё ещё сыпалась соль, словно всё его неподвижное тело было прохудившимся мешком с мукой. Сквозь оседающую пыль я снова увидела Тэрэна: он ковылял к поверженному дракону. Семь его мечей всё ещё кружили рядом; восьмой он использовал как посох. Его одеяние превратилось в лохмотья, лоб был залит кровью, а на спине алела рана от чудовищного удара. Но он был жив. Он побеждал.
– Вэй. – Сылянь подошла к моему столу, её лицо искажала паника. – Прошло уже достаточно времени, чтобы ты дописала заклинание, разве нет? Тэрэн поверг дракона. Скоро он подчинит его своей воле. У нас заканчивается время!
Все вокруг нас были слишком поглощены зрелищем на арене, чтобы услышать нас. Ликование людей тонуло в яростном шуме ветра.
Я спрятала перо обратно в рукав, поднялась, чтобы встретиться с ней взглядом, и улыбнулась.
– Нет, это у вас заканчивается время.
Иероглифы, что я чертила на ковре, не были моей поэмой духа сердца. Равно как и поэтическими строками. Просто случайные слова, чтобы казалось, будто я всё ещё следую плану.
Сперва она растерялась. Затем в полной мере осознала смысл сказанного, и её нижняя губа задрожала от ярости.
– Ты забыла себя? В ту ночь, когда мы встретились на Празднике середины осени, ты была так напугана. Ты была в отчаянии. Ты почти умоляла меня объединиться с тобой, помочь убить злодея, с которым ты оказалась связана, чтобы трон и вся страна не попали в его кровожадные руки. Неужели ты настолько изменилась с тех пор? Неужели тебя так прельстила власть?
Моя улыбка не дрогнула.
– Сылянь, ты говоришь об этом так, будто это что-то плохое.
После долгих размышлений прошлой ночью я поняла главное. Власть не всегда зло, к ней стремятся не только себялюбцы. Получить возможность помочь своей семье, своей деревне – вот что такое власть. Иметь достаточно припасов, чтобы раздать их голодающим крестьянам на севере, – вот что такое власть. Обладать правом призвать к ответу порочную хозяйку дома терпимости, доискаться правды, защитить невинных – вот что такое власть.
«Помни, ради кого ты это делаешь, и ты не собьёшься с пути». Сылянь не знала, что я решила пощадить Тэрэна не для того, чтобы стать императрицей. Я хотела стать Рисовой Женой. Тем человеком во дворце, который на собственной шкуре испытал, что значит изнывать от голода. Той, кто сможет отвечать на письма из мест, которых нет на картах, менять указы и писать заклинания, что превратят выжженные пшеничные поля в золотые.
Потрясение от предательства на лице Сылянь в этот самый миг – да, это тоже была власть. Мои губы расплылись в ещё более широкой улыбке. Когда Маро, сидевший среди своих людей, взглянул на нас и сощурился, я улыбнулась и ему.
«Маро, – подумала я, – каково это – так долго сражаться впустую? Предать брата и убить отца – и не получить ничего?» Это была злая мысль – и она безмерно меня обрадовала. Я собиралась смеяться над этим ещё много лет.
Толпа взревела от восторга, и мы снова обернулись к арене. Тэрэн добрался до раненого дракона и опустился на колени перед его головой. Из рукава он извлёк маленький серебряный кинжал, вонзил его в пасть зверя и крепко сжал рукоять. Мгновение спустя его печать вспыхнула; поток ослепительного алого света потёк из его ладони в кинжал, а затем – в само тело Венца. Он правда это сделал. Он был в шаге от того, чтобы подчинить дракона в одиночку.
Но тут сквозь ликование прорезался крик одного из людей Кирана:
– Венец ещё не спит!
Хвост дракона едва заметно шевельнулся. Тэрэн, сосредоточенный на передаче силы, этого не заметил. Радостные возгласы сменились криками ужаса, и мгновение спустя гигантский хвост взметнулся со скоростью летящей стрелы и обрушился на принца.
Тэрэна отбросило через всю арену, на пугающее расстояние: его тело несколько раз подпрыгнуло на припорошённой солью земле. Наконец он замер на противоположной стороне площади – но не поднялся. Мечи, до этого парившие в воздухе, попадали наземь, словно камни.
– Нет, – выдохнула я.
Сылянь разразилась смехом, похожим на клёкот стервятника.
– Похоже, стране всё же не придётся полагаться на никчёмную деревенщину. Быть может, принца-тирана погубит само Увенчание. В конце концов, ему хватило глупости выйти сражаться против дракона в одиночку. – Злобная, алчная улыбка исказила её лицо – я не могла постичь, почему когда-то восхищалась ею. Почему верила, что она ничего не боится. – Глупы и те злонравные создания, что встают на его сторону. Неужели ты и впрямь думала, что мир позволит жить такому, как он? В конце зло всегда терпит поражение, Вэй. Это знают даже дети.
С этими словами она вернулась к людям Западного дворца. Я же осталась стоять в полном оцепенении, от ужаса не в силах вымолвить ни слова.
Там, внизу, Тэрэн лежал на земле без движения.
Венец взревел и с превеликим трудом поднялся на все четыре лапы. Отыскал свирепым взглядом принца, распростёртого на другом краю арены, и двинулся к нему: медленными, тяжкими шагами. Я не могла дышать.
«Тэрэн, только не умирай. Не сейчас. Не так».
Западный дворец уже знал, что я предала их. Если Тэрэну не удастся подчинить Венец и тот перейдёт к Маро, я стану первой, кого новый император велит обезглавить.
Дракон был уже так близко, что пар из его ноздрей развевал волосы принца. Зверь вскинулся, готовясь нанести решающий удар; резкий бросок – и челюсти его сомкнулись...
Но не на теле Тэрэна. Он остановил чудовищный рывок в последний миг, так быстро, что я с трудом уловила движение: три меча, лежавшие на земле, поймали нижнюю челюсть дракона. Вспыхнула печать Дао, и мечи вскинули голову зверя вверх с такой силой, что когда его пасть захлопнулась, издав страшный лязг, от которого задрожали балюстрады и зазвенела посуда на столах, то схватила лишь воздух. Но мечи не остановились. Они продолжали поднимать дракона всё выше и выше, пока тот не замер, вытянувшись струной, а затем отшвырнули назад. Исполинская туша пролетела через всю арену и с сокрушительным грохотом врезалась в завесу словотворцев. От этого удара вниз обрушилась целая секция ограждения, перепугав людей, что на неё опирались.
Дракон сполз по преграде, точно по стеклу, рухнул на землю и замер. Из его ран почти не сочилась соль, как будто все её запасы внутри иссякли.
Зрители разразились восторженными криками, в толпе началось сущее неистовство.
С противоположной стороны Тэрэн попытался оттолкнуться от земли и встать, но тут же повалился обратно. Он попробовал снова, сумел подняться на колени, но не более. Там он и остался стоять, ссутулившись, низко склонив голову. Кровь капала с его изорванного одеяния на арену, покрытую слоем соли.
Должно быть, он был измождён до предела. Последнее применение магии – настолько мощное, что сумело отшвырнуть дракона через всю площадь – наверняка поглотило все его силы. Будь это легко, он бы сделал это намного раньше.
«Но он всё равно победил, – подумала я, ощущая, как покрываются потом ладони. – Он всё равно станет императором. Битва окончена, дракон повержен. Ему нужно лишь мгновение, чтобы собраться с силами, и...»
– Принц Маро! Он идёт туда! – взвизгнул кто-то внизу.
Я бросилась к перилам вместе со всеми и взглянула вниз. Они были правы. В разгар хаоса старший сын – во всём великолепии белизны и золота – спустился к арене. Он прижал ладонь к магической завесе, и его печать – со знаком путей, тоннелей и переходов – загорелась ярче солнца. Мгновение спустя он прошёл сквозь рябящую преграду, словно вся эта толща магии была не более чем водяной завесой.
Леденея от ужаса, я вспомнила клятву, которую он дал мастеру Ганьцзи после неудачи в Персиковом саду: «В следующий раз я не подведу. Я больше вас не разочарую». У Маро не было шанса исполнить это обещание – до сей поры. Но теперь Тэрэн стоял на коленях, без своего Щита, столь тяжело раненный, что не в силах был даже подняться, не говоря уже о том, чтобы защитить свою жизнь.
Глава 65
Бьющееся сердце
Теперь все кричали от ужаса; ветер, и прежде беспощадный, сделался совершенно неистовым. Угрожающе хлопали края ковров, гасли факелы, а Маро спокойно шёл по пустой арене к брату, переступая через соль и чешую, раздробленный камень и кровь.
Тэрэн не мог даже поднять голову. Там, где он стоял на коленях, мелькнула вспышка: его печать слабо блеснула, призывая мечи. Но на зов откликнулись лишь два. Да и те продержались в воздухе всего мгновение – и мертво обрушились на землю.
– Он убьёт его! – вскрикнул кто-то в толпе.
Он и вправду собирался это сделать. Я беспомощно наблюдала, как Маро подошёл к Тэрэну, сжал обеими руками его горло и оторвал его от земли.
Меня охватило такое отчаяние, будто на мою голову обрушилась целая гора. Всё кончено. Отныне всё правда кончено. Тэрэн умрёт, а Маро подчинит себе уже укрощённого дракона и станет императором. А поскольку я предала Маро, поскольку не применила поэму духа сердца, как обещала, он...
Я затаила дыхание. Погодите.
Поэма духа сердца.
Кровь заструилась в жилах быстрее. Я едва ли не бегом бросилась обратно в шатёр. Моя часть террасы опустела: все зрители волной хлынули к перилам на противоположной стороне арены, поближе к братьям, чтобы не пропустить развязку. Поэма духа сердца. Я выхватила перо и принялась лихорадочно писать на ковре один иероглиф за другим: строки, которые знала наизусть.
Боковым зрением я видела, как Тэрэн бьётся в удушающей хватке брата. Рот его был открыт, он задыхался, его лицо приобрело пугающий багровый оттенок. Он снова попытался призвать свои клинки – печать Дао мерцала, как гаснущее пламя, – но, судя по всему, его магия была исчерпана до дна. Мечи лежали на земле неподвижно. Он слабо пытался разжать чужие руки на своём горле, но всё было тщетно. Маро держал его крепко.
У меня было очень мало времени.
Поэма духа сердца была создана в начале эпохи Пепла, рассказывал мне Цыи, как мощное производное от более распространённого исцеляющего заклинания.
Это заклинание, способное найти путь прямиком к сердцу.
Возможно, оно не должно непременно нести смерть. Я торопливо выводила один иероглиф поверх другого, строку за строкой. Возможно, отыскать сердце не значит обречь его на гибель. Возможно, это заклинание, напротив, подарит ему жизнь.
Мне не приходилось сильно менять свою поэму. В ней уже было всё, что нужно. Если изменить обрамление истин, изложенных в ней, добавить ещё несколько иероглифов, напитать их моим новым намерением, она поведает совсем иную историю. Историю не о трагедии или страдании, а о радости, о любви.
Тот маленький принц на мосту – разве не так он исцелил карпа? Его первое Благословение, рождённое из чутья и простого сострадания, было одой, очень похожей на эту. Каким бы юным он ни был тогда, он взглянул на малую жизнь и увидел не страдания, а её жизненную силу.
«Я вовсе о величии не грежу. Я вовсе не желаю возродиться в иной эпохе, месте или жизни – лишь только здесь цветами любоваться».
Крики в толпе становились всё громче. Десять тысяч зрителей в ужасе наблюдали, как угасают слабые попытки Тэрэна сопротивляться. Вскоре он совсем перестал бороться. Его руки безвольно повисли вдоль тела.
У меня так вспотели ладони, что я едва не выронила перо.
«Взгляните на него, – молила я Предков, выписывая всё больше и больше иероглифов на ковре. – Взгляните и признайте его жизнь достойной продолжения. Взгляните, каков он есть».
Тэрэн совсем кроха, визжит от восторга, после того как Маро стащил для него сладкую лепёшку с пиршественного стола. Тэрэн и Маро сидят на крыше пагоды, свесив ноги навстречу весеннему ветру: они играют в «поединок двустиший» там, где их не слышат взрослые. Тэрэн пробирается в Рассветный павильон, приподнимается на цыпочки, чтобы дотянуться до подоконника, и пытается помочь брату написать первое Благословение.
«Ма-ро! Это чувство! Поймай его! Поймай его в стих!»
Тэрэн с братом в горной крепости: они смотрят, как рассвет разливается ярким сиянием над Героем-Исполином, Драконьим Конём и Царём Демонов. Тэрэн в их общей холодной комнате: они обнимают друг друга и плачут из-за пылающей звезды. Тэрэн в покрытом мхом тоннеле: после того как Маро упал в обморок, он укутывает брата собственным плащом, чтобы согреть. Тэрэн, прячущийся под кухонным столом: он знал, что брат будет в ярости, но всё равно выдал его тайну, чтобы спасти ему жизнь.
«Прости меня десять раз. Прости меня сто раз. Прости меня тысячу раз».
Тэрэн в Тецзе, среди войны и страданий, сочиняет будущий Арицинский Щит. Быть может, в военном лагере при свете дня, быть может, в своих роскошных покоях в Башне Пурпурной Цапли при свете камина. Семь долгих лет он трудился над самым сложным заклинанием в истории, чтобы удержать брата у края бездны.
Это всё же была поэма о любви. Поэма духа сердца, которую я лихорадочно писала прямо сейчас – она и вправду была о любви.
Принц больше не шевелился, его тело лишь изредка содрогалось в уродливых предсмертных спазмах. Но Маро всё равно не разжимал рук на его горле, без сомнения желая удостовериться, что достиг цели. Потерпев неудачу в прошлый раз – когда один его наставник погиб, а другой осудил его, – теперь он не хотел рисковать.
«Ещё несколько строк, – в отчаянии думала я. – Тэрэн, держись, оставайся с нами!..»
Я хотела показать Предкам не только его любовь к Маро. Он питал это чувство и к другим. Его любовь к своей стране, пусть и более сдержанную, чем у его брата: «Я не настолько порочен, чтобы погубить династию». Его любовь к друзьям, что пробыли с ним столько лет: я не забыла, как он прятал Воробушка под плащом, чтобы согреть, и сияющую радость на его лице, когда он воссоединился с Ню-Ню. Любовь к литературе, пронесённую через всю жизнь: сколько я его знала, он не переставал читать или слагать стихи.
Предки, теперь вы видите? Это его история. Его подлинная история.
Даже став взрослым, он не утратил эту любовь. Я сама была тому свидетельницей. В храме, бросая вызов метели, он неустанно рубил лёд; его попытка перенести карпов в тепло была тщетной, но вот любовь – искренней. В Частокольном саду он раздвигал ветви сливы, только чтобы посмотреть, как птенцы играют в гнезде, на балконе Башни Душевного Спокойствия он написал целую поэму для случайно найденной улитки. Для существа столь малого, что большинство даже не обратило бы на него внимания.
«Вэй, скорее, принеси мне кисть и тушь!»
Всё это уже было в моей поэме. Но увидят ли это Предки так, как вижу я?
Когда я, с бешено бьющимся сердцем, вывела последний штрих своего Благословения, Маро отпустил брата. Должно быть, он решил, что тот уже точно мёртв. Тэрэн повалился на землю и остался лежать в соляной пыли, точно сломанная игрушка.
Толпа взвыла в ужасе. Ветер беспощадно терзал знамёна. Даже изогнутые столпы пламени, казалось, кричали от муки, хотя я знала, что пламя не может издавать звуков. Но каким-то образом, сквозь весь этот хаос, переполох и немыслимый шум, я всё равно различала своё неистовое сердцебиение.
Тук. Тук. Тук.
А твоё, Тэрэн?
Там, под этими серыми одеждами, внутри клетки твоей груди – бьётся ли ещё сердце, подобное моему?
Услышит ли оно, если я спою ему песню о любви?
Быть может, и нет. Он не двигался вовсе.
Быть может, было слишком поздно. Быть может, он уже покинул нас, превратившись в бесплотный воздух.
Тело налилось странной тяжестью, когда Маро отвернулся от брата и направился к поверженному дракону. Толпа неистово бушевала, и не только от ужаса: сквозь крики возмущения прорывались и одобрительные возгласы, и хлопки, и робкие восторги. Завязалось несколько драк. Я видела, как толкают друг друга мужчины на переполненном балконе напротив. События этого Увенчания были настолько невиданными, что никто не знал, как к ним относиться; вся страна обратилась зверем, который сам не понимает, чего хочет.
Предки никак не отозвались на мою поэму. Ни искр на ковре подо мной, ни тепла под пером – ничего. Тэрэн там, на арене, оставался маленьким и неподвижным. Ветер трепал его волосы и разорванные рукава, будто в тщетной попытке пробудить его. Даже печать больше не светилась, почернев, точно уголь.
Значит, всё кончено. Его сердце всё-таки не билось.
Возможно, я должна была почувствовать разочарование. Или страх за собственную жизнь. Или, по крайней мере, попытаться сделать что-то ещё в порыве отчаяния или паники. Но вместо этого я просто сидела в тишине, ощущая, будто нахожусь где-то очень далеко отсюда.
Странно, но казалось, будто события последнего года прожил кто-то другой. Какая-то другая девушка была выбрана Наречённой императрицей. Другая терпела все те ужасные ночи, тайно училась читать и по крупицам собирала истины для своего заклинания. Словно чужие глаза, а не мои, взирали на арену. Наблюдали, как Маро подходит к дракону, опускается на колени перед его головой и прикладывает ладонь к чешуе между его остекленевшими глазами. Кто-то другой видел, как он направляет свою магию, вливая алый свет в Венец, убеждая его усилить мощь своей печати Лу – печати дорог.
А затем я моргнула, осознав: я и вправду была далеко. Мне это не мерещилось.
Часть меня по-прежнему сидела на террасе, в своём теле, под сенью шатра, но другая...
Другая была там. Внутри арены, в виде искры. Искры в самом сердце Тэрэна. Я чувствовала тепло вокруг себя, сокращения живой плоти. Искра превратилась в ослепительный свет, и этот свет затопил всё пространство арены, прежде чем я успела перевести дыхание.
И тогда – той частью себя, что осталась на террасе – я увидела, как арена преображается. Превращается в плодовый сад. Мягкая трава пробивалась сквозь рассыпанную соль, трубчатые цветы распускались среди булыжников наперекор сокрушительному ветру. Ещё мгновение – и деревья пустили ростки, выросли и зацвели: груши и абрикосы, вишни и сладкие персики, делая сухой воздух сочным и благоуханным.
А среди них ожила маленькая рыбка, сотканная из золотого света: она вильнула хвостом и поплыла, петляя, между древесными стволами.
«Рыба, что плавала меж деревьев». Так я назвала свою поэму.
Маро, должно быть, почувствовал, что воздух стал другим. Он прервал поток магии, встал и обернулся.
Той частью себя, что была внутри арены – той частью, что жила внутри маленькой рыбки, – я увидела, как Тэрэн открыл глаза. Я видела, как он призвал обратно свои восемь мечей и, опершись на один из них, заставил себя подняться на ноги.
Глава 66
Возводя мосты
Маро сократил расстояние между ними – до семи шагов. Вид у первого сына императора, стоявшего лицом к лицу с младшим братом, был безмятежный, длинный подол изящного бело-золотого одеяния развевался у него за спиной.
Тэрэн, напротив, был весь в крови, изнурённый битвой. Его изорванная одежда хлопала на ветру, спутанные волосы покрылись солью. Но, к моему облегчению, Благословение полностью исцелило его. Даже рваная рана на спине затянулась.
– Не знал, что ты можешь пройти сквозь магическую завесу, – произнёс он.
Голос Маро был столь же спокоен:
– Не знал, что ты можешь вернуться из мёртвых.
От порыва ветра с полога листвы осыпался целый дождь лепестков: красные лепестки граната, розовые – вишни и белые – груши.
К моему удивлению, братья больше не сказали друг другу ни слова. Впервые за столько лет они остались наедине. Им больше не мешали ни советники, ни наставники, ни матери, ни союзники. Одни, отделённые от мира магической преградой, они были скрыты от всех, как когда-то на золотых крышах пагоды, где ни один взрослый не мог подслушать их тайны. Но там, где я ожидала честных слов – пусть даже полных напряжения и ненависти, – царило лишь молчание.
Возможно, они так хорошо друг друга знали, что слова были не нужны.
А возможно, они разошлись так далеко, что говорить было уже не о чем.
Наверху, на террасе, десять тысяч зрителей потрясённо галдели в недоумении. Той частью себя, что оставалась в шатре, я слышала их возгласы:
– Как Зимний Дракон выжил?
– Какой словотворец исцелил его?
– Что это за заклинание? Оно породило столько деревьев...
Все – стражники, слуги, представители кланов, наложницы – теперь устремились обратно на мою сторону террасы, чтобы оказаться ближе к братьям и дракону. Поскольку они не могли видеть происходящее внутри арены так, как видела я, то теснились, отвоёвывая лучшие места у балюстрады, пытаясь разглядеть принцев сквозь просветы в кронах.
Лишь Сылянь знала, что это была я. Вернувшись под сень шатра вместе с людьми Западного дворца, она одарила меня столь злобным взглядом, что я невольно ощутила упоение. Теперь она ничего не могла сделать. Заклинание подействовало.
Больше никто ничего не мог сделать. Судьба Тэньши всецело зависела от двух братьев.
На арене Маро двинулся вперёд. Глазами маленькой рыбки я видела, как он развязал ленту на шее, извлёк из-за спины металлический посох и расправил его во всю длину.
Он перешёл в нападение так стремительно, что я даже не заметила выпада его облачного посоха. Лишь услышала удар о металл – Тэрэн скрестил свои восемь мечей, создав щит в форме звезды. Дзынь. Маро использовал ударную силу столкновения, чтобы отпрыгнуть назад. Он развернулся на траве и нанёс удар с другого направления, снова молниеносно. Тэрэн сместил звезду из мечей, парируя выпад. Дзынь. Маро продолжал натиск. Он бежал на брата снова и снова, неумолимо – бросался сбоку, отталкивался от стволов деревьев, чтобы напасть со спины, проносился по тяжёлым от листвы ветвям, чтобы ударить сверху. Дзинь. Дзынь. Дзинь.
Ветер терзал деревья, обрушивая вниз ливень из лепестков и листьев.
Небо над ареной горело багровым.
Поначалу я беспокоилась за Тэрэна. Я никогда не видела Маро в бою, но с первого же его выпада поняла: он весьма искусен. Более чем искусен. Он легко и естественно носился под пологом сада, подобно ветру, его облачный посох едва мерцал в багряном свете Небес. Равновесие. Сосредоточенность. Отрешённость.
Но вскоре стало очевидно, что силы сторон даже не близки. Ведь его противником был Зимний Дракон, командовавший армиями и завершавший войны. Чем больше проходило времени, тем заметнее становилась разница в их мастерстве. Тэрэн парировал любой удар без усилий, с небрежной точностью. Он ни разу не сдвинулся с места и ни разу не ударил в ответ.
Маро тоже это заметил.
Он прекратил череду ударов и приземлился на траву, опуская посох.
– Ты боишься? Ты такой трус, что собираешься просто стоять на месте, отказываясь сражаться со мной?
Тэрэн опустил парящий щит из мечей, но ничего не ответил.
– Или, быть может, ты настолько высокомерен, что надеешься победить, не нанеся ни одного удара?
Теперь в чёрных глазах Тэрэна появилось нечто новое. Жалость.
Маро, кажется, тоже это уловил. Он кивнул самому себе, словно принимая решение. Затем развернулся и пошёл прочь.
Возможно, он собирался поступить благоразумно. Покинуть арену тем же путём, каким вошёл, укрыться в безопасности по ту сторону завесы, сберечь себя. Даже если он упускал единственную возможность убить брата – тот небывалый случай, когда Арицинский Щит был снят, – это не имело значения. Он ещё мог вернуться в Западный дворец, к жене и союзникам, и прожить долгую жизнь не императором, но принцем. У него было достаточно сторонников, чтобы ему простили измену, и достаточно влияния, чтобы сохранить власть при дворе.
И даже если его брат со своими клинками станет править железной рукой и утопит страну в крови бесчисленных войн, для Маро всё равно было лучше остаться в живых. Он не мог этого не понимать. Живой, он мог бы служить противовесом Тэрэну, сдерживать его жестокие прихоти своими политическими играми. И даже если Тэрэн разорит страну, деловая, торговая сила знака Маро поможет залечить её раны.
«Маро, неужели ты этого не видишь? – думала я, затаив дыхание. – Или ты всё ещё заперт в клетке собственной любви?»
С юных лет превыше всего для него была одна истина: его вены – это полноводные реки Тэньши, его бьющееся сердце – её столица, его плоть – её горы и плодородные долины.
«Что вы готовы отдать, чтобы на трон не взошёл тиран? Чтобы в стране не восторжествовала власть мечей?»
«Я бы... я бы отдал всё».
В двадцати шагах Маро остановился. Затем внезапно резко развернулся и с силой обрушил облачный посох на землю.
Земля треснула. Не просто треснула, а раскололась – там в мгновение ока образовался каньон, глубиной и шириной в два человеческих роста, и трещина побежала от посоха Маро через всю арену.
Тэрэн ничего не успел сделать. Его глаза слегка расширились, когда у него из-под ног ушла земля, а в следующий миг пропасть поглотила его целиком.
Маро не терял времени даром. Ослепительная алая магия хлынула из его тела в посох, из посоха – в землю, заставляя каньон захлопнуться, точно пасть дракона. Кусты жёлтых хризантем распустились на стенах пролома, прекрасные даже среди соли и развороченной земли.
Но каньон не смог сомкнуться до конца. Паря над Тэрэном в виде маленькой рыбки, я видела её глазами, как он удерживает стены каньона, выставив мечи плашмя. Четыре и четыре. Его собственная печать сияла, дыхание участилось, а раскрытые ладони, разведённые в стороны, дрожали от усилия, с которым он сдерживал твёрдый камень.
Маро тоже дрожал. Он кривился, давя всё сильнее, его лоб блестел от пота. В уголке рта показалась тонкая струйка крови. Некоторое время их противостояние стало патовым: земля против стали, Лу против Дао – а затем Маро сменил тактику.
Его печать погасла и загорелась вновь, а следом пришла вода. Хлынув из ниоткуда, она понеслась по каньону, точно ненасытный зверь.
Тэрэн увидел надвигающийся поток, и его собственная печать вспыхнула столь же ярко. Он поднял ладонь. Вихрь мечей вырвался прямо из каменного дна – сотворённые из ничего, сотни клинков сцепились друг с другом, поднимая его из пропасти. И когда новорождённая река пронеслась под ним, он уже стоял в безопасности над водой – на гребне из стали и лилий.
Лицо Маро потемнело.
С ядовитой миной он обрушил на Тэрэна мост – кирпичи, оплетённые жёлтыми цветами, дугой перекинулись через реку, – но Тэрэн пригнул свой шпиль из мечей, уклоняясь. Маро перебросил через каньон ещё два моста, три, нет – четыре, но Тэрэн, оседлав свои мечи, точно стального змея, увернулся от всех.
– Сражайся со мной! – прорычал Маро между атаками. – Сражайся со мной, будь ты проклят!
Тэрэн взглянул на него сверху вниз и ничего не ответил, лишь продолжил уклоняться. Только в его глазах, возможно, промелькнула тень разочарования – или там по-прежнему была лишь жалость.
Толпа окончательно обезумела. Я сомневалась, что кто-то из них когда-либо видел нечто столь впечатляющее: чтобы два принца сражались друг с другом с помощью магии печатей так, что содрогались земля и Небо. Крики ужаса, восторга и возмущения лишь подтверждали это. Но я не представляла, сколько может продлиться такое зрелище. Я знала, что Тэрэн обладает поразительной силой, но была куда менее уверена, что Маро сможет долго продолжать натиск.
Западный дворец, похоже, разделял мои сомнения.
– Остановите его, кто-нибудь! – взмолилась Сылянь, сидевшая среди людей своего мужа. – Он погибнет, если продолжит в том же духе!
В отчаянии она встряхнула Сун Сымина за плечи, но тот лишь обречённо покачал головой. Мэй Юй и остальные советники Маро застыли в немом ужасе.
Маро снова сменил тактику. Вспышка печати – и он призвал реку, чтобы захлестнуть Тэрэна потоком. Когда вода устремилась в каньон, Тэрэн спрыгнул со своих мечей на твёрдую почву и вовремя преградил ей путь – новой стеной из переплетённых клинков, поднявшейся из земли, словно огромное крыло. Река разбилась об эту преграду, превратившись в ревущий водопад, низвергающийся в каньон. Маро атаковал с другой стороны, обрушив на Тэрэна новый поток, но Тэрэн закрылся рукой, и вслед за его жестом «крыло» сложилось, точно у исполинской серой совы, вновь препятствуя удару. Вода врезалась в сталь с такой силой, что брызги долетели до верхушек деревьев.
Река за рекой, преграда за преградой. Вскоре арену начало затапливать. Ветер гнал потоки воды вместе с листьями и осколками камней, в воде растворялась соль.
И дракон пробудился.
Возможно, от того, что его брюхо теперь плескалось в солёной воде, уже поднявшейся людям по щиколотку, возможно, от того, как содрогалась земля, исторгая из себя клинки. Так или иначе, один его невидящий глаз приоткрылся.
– Нет! – закричала Сылянь. – Уходи оттуда!
Но это было бесполезно. Маро не слышал её. А даже если бы и слышал – не уверена, что он бы послушался. Его печать Лу пылала, пылала, точно солнце: он вновь ударил посохом в землю, на этот раз призывая дорогу. Булыжники мостились один за другим, точно разворачивающийся ковёр: серая волна неслась прямиком на его брата. Для защиты Тэрэн воздвиг из земли второе крыло мечей, скрестив его с первым. Грохот. Треск. Осколки камней засыпали белые лепестки новых лилий.
Это продолжалось бесконечно. Дороги и реки, мосты и каньоны – Маро каким-то чудом на ходу превращал свою созидательную магию в боевую, а Тэрэн защищался с не меньшим неистовством. Маро строил мост за мостом, пытаясь добраться до брата, Тэрэн обрубал их своими клинками. За считаные мгновения арена превратилась в бурлящее месиво из летящих камней и ревущей воды, валились наземь деревья, содрогалось небо, раскалывалась земля.
Свет печати Маро начал меркнуть.
Послав в сторону Тэрэна очередной поток воды, он согнулся пополам, пытаясь отдышаться, и вытер кровь, бегущую изо рта. Затем снова ударил посохом о землю, знак его печати засиял, но почти мгновенно погас.
Маро покачнулся, схватившись за грудь.
Тэрэн опустил щит из мечей и устремил мрачный взгляд на брата.
Ещё одно слабое мерцание печати Лу. Ещё одна попытка призвать магию. Но она по-прежнему не подчинялась. Маро тяжело опирался на посох, его бил неудержимый кашель, по промокшим бело-золотым одеждам расплывались пятна крови. И тут на него легла тень.
Взгляд Тэрэна метнулся к дракону, нависшему над Маро. Маро заметил его в тот же миг. Он сделал несколько нетвёрдых шагов в сторону, но ему уже не хватало сил двигаться быстро – и Венец, ринувшись вниз, хищно щёлкнул могучими челюстями. Когда он снова поднял голову, ни первого принца, ни куска арены под ним больше не существовало.
Тропа потрясённо умолкла. Тишина общего ужаса тянулась одно мгновение – другое – третье... А затем внезапно ошмётки размолотых камней и внутренностей посыпались с неба, точно кровавый дождь из чужого кошмара. Сылянь – вместе со всеми в Западном дворце, в шатре и на террасах внизу – закричала: диким, нескончаемым криком.
Кусок внутренностей – кишок, или мозга, или сердца, разобрать было трудно – упал на щёку Тэрэна. Тот снял его, брезгливо осмотрел и отшвырнул на землю.
– Доброй ночи, Маро.
Глава 67
Кровь и соль
Тэрэн подчинил дракона быстро и буднично. Зверь и так был на последнем издыхании – его выпад в сторону Маро был жестом отчаяния, предсмертной судорогой. После нескольких быстрых движений мечей Венец рухнул на ближнюю сторону арены и безвольно замер у самой завесы.
Всё закончилось. Маро был мёртв, дракон повержен. Всё было решено.
Зрители не ликовали. Смерть принца – причём не того, которого ожидалось – заставила всех оцепенеть в скорбном молчании.
Я покинула шатёр и начала спускаться по длинным, устланным коврами ступеням, минуя факелы, украшенные кистями статуи львов-хранителей и хлопающие на ветру знамёна Дао. Летний ветер – ему нисколько не препятствовала завеса словотворцев – нёс запахи соли и пепла. Меня никто не останавливал. Теперь я была так же близка к титулу императрицы, как Тэрэн – к трону.
Проходя мимо второго яруса, я услышала, как чиновники до сих пор пытаются разгадать, кто наложил Благословение и чем оно было на самом деле.
– Это определённо была поэма духа сердца. Не знаю, что ещё способно проникнуть сквозь такую преграду.
– Нет, не может быть! Это заклинание должно убивать, а не исцелять!
– Допустит ли Венец использование подобной магии?
Тэрэн побрёл к дракону по вспенённой воде глубиной по щиколотку, маленькая рыбка следовала за ним, словно золотой огонёк. Он опустился на колени перед мордой зверя и прижал к чешуе серебряный кинжал. Ярким светом вспыхнули алые ручейки магии, и он вновь приступил к убеждению. Да возрастёт тысячекратно сила Дао. Да настанет правление клинков.
«Скорее всего, допустит», – подумала я, отвечая про себя на вопрос словотворца. Драконы не терпели магии слова во время укрощения – но здесь её и не было. Заклинание было использовано не в схватке с Венцом, а ради спасения Тэрэна от Маро. И в любом случае оно было наложено магом извне.
Я достигла подножия лестницы, миновала притихших зрителей на площади, императорскую стражу, словотворцев и прижала ладонь к завесе. В отличие от прозрачного стекла, она вовсе никак не ощущалась. Но всё же моя рука не могла продвинуться дальше. Мне вспомнилось, как Арицинский Щит помешал мне коснуться Тэрэна в ту ночь, когда пошли слухи и мы попытались разделить ложе.
Маленькая рыбка юрко скользнула от Тэрэна к моей руке. Тэрэн проследил за ней взглядом. Не отрывая руки от дракона, он направил один из парящих мечей, чтобы начертить на земле быстрое заклинание, снимающее его часть магии преграды. Мгновение спустя воздух перед моей ладонью дрогнул. Он впустил меня.
Я предвидела, что он так и поступит. На былых Увенчаниях у принцев на арене всегда были союзники – во всяком случае, у тех, кто выживал, – чтобы приветствовать их победу и подчинение дракона. Пусть Тэрэн не взял союзников в бой, это не означало, что у него их нет.
Он мог сомневаться в ком угодно, но у него больше не осталось причин не доверять мне. Он уже умер. А я вернула его из-за грани, подарила ему жизнь. Будь у меня намерение причинить ему вред, – несомненно, рассудил он, – я бы просто оставила его сломленное тело лежать на земле.
Как только я шагнула внутрь, золотая рыбка нырнула в моё сердце и исчезла. И я поняла: в этот миг десятитысячная толпа узнала то, что уже было известно Тэрэну.
– Вэй, – проговорил он со смехом. – Я почувствовал это. Почувствовал. Твоё сердце внутри своего...
Это был странный, непривычный для него смех – в нём не было ни капли угрозы, лишь чистая радость.
Сквозь кинжал, который он сжимал в руке, в тело Венца вливалось всё больше магии. Я опустилась на колени в ледяную воду рядом с ним и взяла его за свободную руку. Нас обоих хлестал солёный ветер. Я почти не слышала, что происходит снаружи – должно быть, завеса заглушала все звуки, отсекая нас от остального мира.
– Почему ты не сказала мне? – с некоторым изумлением спросил Тэрэн. – О том, что пишешь поэму, чтобы помочь мне на Увенчании?
– А если бы я сказала, ты бы позволил?
– Вряд ли. – Он снова рассмеялся. Хотя вид у него был такой, будто он вот-вот расплачется.
И, глядя на него – измученного, промокшего насквозь, с мокрыми слипшимися волосами, почти закрывающими печать, – я подумала, что знаю почему. Всю его жизнь люди только и делали, что причиняли ему боль, плели против него интриги и желали ему смерти. То, что кто-то решил исцелить его, должно было ощущаться настолько немыслимым событием, что он никак не мог быть к этому готовым.
– Значит, ты подставила Хэсиня? – спросил он спустя какое-то время.
– Нет, – солгала я. – Он действительно тебя предал.
Он обдумал это и кивнул.
– Расскажешь мне всё, но не сейчас. Когда это закончится. Я очень устал. – Пауза. – И ещё я счастлив, впервые. Я хочу запомнить этот миг, и чтобы ничто его не омрачало.
В дракона потекло из него ещё больше красной магии – обжигающе горячей. Капли воды на чешуе начали испаряться.
Дракон менялся. Последние остатки соляной корки исчезали, точно тающий снег. Красные чешуйки удлинялись, их края постепенно заострялись, цвет делался всё более приглушённым, пока наконец каждая чешуйка не обратилась лезвием, способным рассечь плоть. Превращение началось у головы, там, где Тэрэн прижимал кинжал, но вскоре распространилось по всему телу, пока зверь целиком не стал стального серого цвета, зеркально сияя тысячью граней.
Венец превратился в клинки.
Смутно, издалека, из-за магической преграды донеслась волна робких приветственных возгласов толпы.
Небо перестало быть багровым. Разошлись тяжёлые серые тучи. Словно благословение Небес, сверху хлынул яркий солнечный свет, отражаясь от подёрнутой рябью воды и чешуи дракона.
Тэрэн убрал кинжал от головы зверя и поднялся на ноги.
Долгое время он молча смотрел на Дракона Венца, словно не мог поверить в собственный успех. Затем осознание обрушилось на него в полной мере. Его сжатые кулаки задрожали, а глаза заблестели.
– Вэй, – позвал он, задыхаясь. – У меня получилось. Я... я правда это сделал.
Затем он произнёс, громче и увереннее:
– Я сделал это. Смотри! Вот доказательство! – Он указал рукавом на дракона и широко улыбнулся, едва не светясь от радости. Но тут его губы дрогнули, он издал сдавленный звук и, всё ещё продолжая улыбаться, разрыдался в три ручья. – Дракон... всё кончено... всё кончено...
Я поднялась вслед за ним, промокнула его щёку рукавом и тихо сказала:
– Тебе больше не нужно сражаться.
От этих слов он лишь слегка покачал головой и рассмеялся сквозь слёзы. Тогда я накрыла его ладонь своей и принялась осторожно разжимать его пальцы, чтобы забрать кинжал.
– Он тебе больше не понадобится.
Он сопротивлялся, но не так сильно, как я ожидала. В тот миг, когда оружие окончательно покинуло его руки, он вздрогнул и зарыдал ещё сильнее. Словно не знал, кто он такой, если в его руках нет клинка.
– Что теперь? – спросил он тихим, совершенно потерянным голосом.
По воде я сделала ещё шаг к нему, оказавшись настолько близко, что почувствовала на щеке его дыхание.
Его глаза расширились. Он всё понял.
И я видела, что эта мысль его ужасает. Он весь одеревенел, хотя руки у него всё ещё дрожали. На его лице читался столь неприкрытый страх, что на мгновение я почти пожалела о том, что собиралась сделать – о том, что должна была сделать.
«Тэрэн. Ты доверяешь мне?»
Прошло три удара сердца, а может быть, пять. Затем он едва заметно кивнул самому себе, глубоко вдохнул, словно собираясь с духом, и подался вперёд. По сияющей печати Дао скатилась слеза, расстояние между нами всё сокращалось, сокращалось, – пока не осталось места даже для ветра, и он не коснулся своими губами моих.
– Вэй, – прошептал он. – Я блуждал во тьме, но ты пришла за мной с фонарём в руках.
Весь мир исчез, перестал существовать – остались только я и принц. Я чувствовала, как выравнивается его дыхание, видела, как под влажными прядями волос, которые перебирал ветер, выражение его лица становится всё более спокойным. Сначала он целовал меня робко. Но затем всё же нашел в себе смелость и поцеловал сильнее – я различила вкус крови и соли. Возможно, он даже слегка смеялся – я так и не поняла.
Я знала лишь одно: в тот самый миг, когда он закрыл глаза, я вонзила кинжал ему в сердце.
– Доброй ночи, Тэрэн.
Глава 68
Ничто
Я держала его, пока он умирал.
Я стояла в сверкающей на солнце воде, пока мой мучитель обмякал в моих объятиях и его тёплая кровь пропитывала мою одежду. Он оказался легче, чем выглядел – или, возможно, я была сильнее, чем думала. Над влажными щеками колыхались пряди волос, веки сомкнулись, как у ребёнка, погружающегося в сон.
Какими же глупыми мы оказались, думала я. Глупыми и порочными.
Вокруг нас плыли по воде и кружили в небе цветы и листья. Среди остовов того, что прежде было деревьями, возвышались изуродованные дороги и леса из искореженных клинков. Какие удивительные вещи мог создавать каждый из нас.
Мне было жаль, что я убила его. Но ещё больше мне было жаль ту девушку, что должна была стать императрицей, девушку, обладавшую властью династии, девушку, которая могла стать кем угодно.
Со смертью мужа она стала ничем.
Упомянут ли её имя в поэмах, балладах и хрониках? Напишут ли там, что она была дочерью земледельца с рисовых полей Луани, сестрой ясноглазого Бао, что когда-то она танцевала вместе со всей своей деревней под небом, полным бумажных фонариков? Или же просто напишут: «Гуань Тэрэн был убит своей женой» – и пусть это и будет правдой.
Глава 69
Величайшая держава
Прошёл всего день, прежде чем меня навестил новый император.
Я мерила шагами свою камеру в Обители Поклонения Небесам, высоко в горах, когда прибыл Исан. Я издали заметила его дракона: тот разворачивал кольца над изогнутыми соснами и глубокими долинами, направляясь к уступу, где меня заточили. Это зрелище меня удивило. Я полагала, что император будет слишком занят после своего внезапного и бурного Увенчания, приводя в порядок дела династии. И всё же мне польстило, что я оказалась достаточно важной персоной, чтобы он пожелал увидеть меня так скоро.
Венец Дома Азалий теперь изобиловал плодами. Его чешуя сияла ярко-оранжевым цветом хурмы, рога отливали драгоценным пурпуром слив, а глаза светились абрикосовым золотом. Грива и шипы на хребте превратились в зеленеющие ветви: на них висело столько кумкватов, ягод боярышника и мандаринов, что для меня оставалось загадкой, как дракон удерживается в воздухе под такой тяжестью.
Исан стоял на голове зверя, держась за один из рогов, он направлял дракона вниз до тех пор, пока гигантский глаз не оказался вровень с уступом – местом моего заключения. Они принесли с собой аромат плодовых садов, сладкого вина и давних грёз.
А ведь когда-то он меня пугал. В тот многолюдный Новый год в Гуйшане, когда принц вышел из экипажа, я затаила дыхание – а потом слишком увлеклась разглядыванием печати Дома, чтобы составить суждение о его внешности. Теперь же он казался просто человеком.
– Почему? – было первое слово, сорвавшееся с его уст. – После того, как ты исцелила его?
Я подошла к краю обрыва. Никогда ещё я не оказывалась к третьему сыну так близко. Он был облачён в одеяние из розовых и золотых цветов: золото, полагаю, появилось потому, что теперь он стал императором. Он мало походил на своих старших братьев. Его рот казался более невинным, чем у Маро, а в глазах не было того презрения, что всегда читалось во взгляде Тэрэна. Его печать Го сияла более спелым красным цветом, чем Лу или Дао: цветом фиников и боярышника.
Когда я приблизилась, он отступил на шаг. Он оставался достаточно близко, чтобы мы могли говорить, но не настолько, чтобы я могла дотянуться до него и ударить ножом. Возможно, он боялся меня.
– А как вы думаете? – ответила я, слегка разочарованная тем, что он не догадался сам. Пожалуй, я слишком привыкла к проницательности Тэрэна и возложила неоправданные ожидания на его преемника.
Исан на мгновение умолк, раздумывая. Затем произнёс:
– Потому что Маро погиб.
– Да.
Выбор между Тэрэном и Маро был мучительным: настолько, что я провела в терзаниях всю ночь накануне Увенчания. Но в тот миг, когда Маро погиб, Исан стал следующим, кто мог получить Небесный Мандат. И тогда уже не могло быть и тени сомнения, что выбрать – ножи или нечто столь мягкое, столь необходимое людям, как спелые плоды.
И пусть даже мне пришлось отказаться от титула императрицы, пусть это означало потерю всей власти, вкус которой я уже успела ощутить, – здесь не было вопроса. Я бы и заново выбрала то же самое. Я бы выбрала это в нынешней жизни, и в следующей, и на много жизней вперёд.
Исан печально покачал головой:
– Ты очень глупа, Вэй. Ты можешь считать, что поступила правильно, но что тебе известно? Ты девушка, выросшая на рисовых полях, которая после оказалась взаперти во Внутреннем дворе, – ты понятия не имеешь, каков мир на самом деле. У страны множество врагов.
– Разве?
– Без мощи моего брата она не продержится долго.
– Неужели?
– Как ты думаешь, почему столь многие поддерживали его, несмотря на все его злодеяния? – В его голосе послышалось раздражение. – Убив его, ты, возможно, погубила целую династию.
– Погубила династию, – эхом отозвалась я и тихо рассмеялась. Как же сильно их волновали подобные вещи. – Ты так говоришь об этом, Исан, будто это немыслимое преступление. Зло куда большее, чем убийство ребёнка. Но династий не существует в действительности. Их придумывают люди. Это вымысел.
На самом деле это он ничего не знал.
Это чиновники Внешнего двора с их гладкими лицами, выбритыми подбородками и яркими цветными облачениями понятия не имели, каков мир на самом деле.
Если бы они видели, как страна истекает кровью в годы голода, если бы видели высохшие рисовые чеки и выжженные солнцем пшеничные поля, если бы видели мёртвых младенцев, свернувшихся калачиком подле своих матерей, или своими руками хоронили сестру на холме, – тогда бы они знали правду. И эта правда заключалась не в завоеваниях, не в славе и не в клинках.
Правда была проще. Миски тёплого риса на обеденном столе – столько, чтобы хватило всем, а не только растущим сыновьям. Семьи, спящие в одной комнате. Односельчане, трудящиеся плечом к плечу, чтобы отогнать демонов или нечто худшее, что их терзает.
Правда – это страдание. Это стойкость. Это жизнь.
«Исан, – подумала я, – ты даже не представляешь. Даже не представляешь, как это тяжело – жить».
Этому невозможно научиться в дворцовых стенах.
И если это значило, что у нас не останется мечей для защиты границ – пусть будет так. Если это значило, что цивидийцы начнут набеги на западе – пусть. Если это значило, что Лянь нагрянут с севера и заново отвоюют Тецзу и все остальные земли – пусть. Возможно, они станут лучшими правителями. Возможно, они не дадут нам умереть от голода. И если это значило, что провинции восстанут, а династия рассыплется в прах, что императоры и троны канут в пепел истории, что Тэньша со всей её культурой, торговлей и величием станет лишь далёким воспоминанием – что ж, пусть, в забвении нет ничего ужасного.
Даже если это была величайшая держава в мире, самая великолепная империя из всех, что когда-либо существовали, – если она не способна защитить и накормить собственных детей, стоит ли за неё бороться?
На лице Исана отразилась боль. Я видела, что он напряжённо раздумывает о том, как спасти вверенную ему эпоху. Возможно, он размышлял, как продать плоды своей магии по Соляному пути. Отправить ящики с абрикосами и грушами в путь через ледяные океаны. Возможно, он заранее рассчитывал, какими провинциями можно поступиться вначале, чтобы удержать столицу и центральные земли.
«Всё, как в первые годы правления Мучжи», – вероятно, думал он. Может быть, он даже замышлял поскорее обзавестись наследниками, которые станут ему опорой.
Я позволила ему помучиться ещё немного, прежде чем избавить от страданий:
– Не беспокойся, Исан. Твой брат оставил тебе Благословения Дао для защиты твоей страны. Двадцать тысяч Благословений.
Он вскинул подбородок, но напряжение из всего его тела мгновенно ушло.
– Двадцать тысяч?..
Я подождала. Мгновение спустя он наконец понял, что я имею в виду. В глазах его появилась настороженность, тон стал более сдержанным, как на переговорах:
– Каковы твои условия?
– Их четыре.
– Говори. Но не делай их невыполнимыми.
– Первое: ты обратишь свою приумноженную силу исключительно на помощь голодающим, по крайней мере, в самом начале. Не на торговлю с чужеземными странами и пополнение казны, не на умиротворение Великих кланов. Долги им можно выплатить позже. Твой народ – превыше всего. Мы начнём с округа Нама и Южного Уланя – эти места пострадали сильнее всего – и оттуда двинемся на северо-восток. Если твои действия меня удовлетворят, я буду передавать тебе Благословения твоего брата – так, как сочту нужным, постепенно.
– Это разумно. По правде говоря, я и сам намеревался сделать нечто подобное. Но не стоит говорить со мной так сурово, Вэй. Мы ведём переговоры. Тебе не следует прибегать к принуждению.
– Второе: с меня снимаются все обвинения. В грамотности, во владении магией слова, в том, что я убила принца ударом в сердце. И всё остальное, что я забыла упомянуть. Я ухожу на свободу, возвращаюсь в свою деревню, и каждая семья в Луани пожизненно получает от дворца ежегодное пособие. Мой брат, Инь Бао, может бесплатно обучаться в Императорской Академии.
– Я согласен.
– Третье: Тэрэна похоронят тихо. Не должно быть никаких гостей, кроме тебя и Кирана, если ты веришь, что он был искренне привязан к брату. – Я немного подумала и добавила: – И Юн Хэсиня, если он сам того пожелает.
Это удивило его, но он ответил:
– Согласен.
– Хэсинь тоже должен получить свободу, – добавила я. Это не входило в первоначальный список условий, но теперь, когда я вспомнила о нём, мне показалось, что было бы правильно включить и это.
– Он уже свободен, – произнёс Исан, и настал мой черёд удивляться. – Первое, что я сделал после своего Увенчания, – попросил его стать моим советником.
– И он согласился?
– Не сразу. Разумеется, он ответил, что устал. Что хочет отправиться вслед за Тэрэном. Но мне удалось убедить его остаться. Я сказал ему, что страна в тяжёлом положении и ей нужен кто-то с его опытом, чтобы навести порядок.
– Какая жестокость, – тихо проговорила я, почувствовав укол жалости к старому евнуху.
– Правитель не всегда может позволить себе быть добрым. Каково четвёртое условие, Вэй?
Я вскинула подбородок и встретилась с Исаном взглядом. Моя последняя просьба обещала быть самой трудной из всех.
– Она касается оставшихся наложниц Тэрэна. По традиции полагается, чтобы они вернулись домой с дарами. Но...
Ван Сувэнь и её брат, которому нужна была служба. Лиру Сыра и её клан, жаждущий славы. Цзоу Миньма из Гуйшаня, мечтавшая стать матерью принца.
Мечта, за которую она цеплялась столь неистово, – я была уверена в этом, – лишь потому, что это была единственная мечта, которая ей дозволялась.
– Но если они того пожелают, им будет позволено остаться во Внутреннем дворе. Также, если пожелают, они смогут научиться грамоте. А если желают большего, то смогут даже заниматься магией слова.
За время, проведённое во дворце, я усвоила одно: если мы хотим отправить Благословения домой – своим семьям, деревням, кланам, то единственный способ сделать это – написать их самим. И даже если это означало добровольное заточение в Доме Азалий, даже если придётся являться к ложу императора, чтобы зачать от его семени сына, – по крайней мере, наши голоса будут услышаны.
Взгляд Исана буквально впился в меня: брови его нахмурились, уголки губ опустились вниз. Простить одной девушке владение магией слова было легко, но одобрить это для многих – не что иное, как ересь. Приняв моё последнее условие, он пойдёт против многовековых законов и традиций. Этот шаг, несомненно, наживёт ему множество врагов при дворе.
«Но этот шаг необходим», – подумала я.
Нелегко вырастить дерево и долго ждать, пока оно принесёт плоды. Но если не посадить в землю семечко, то ничего и никогда не вырастет.
И я знала: нет места лучше для этого семени, чем плодородная почва дворца. Этого места, процветающего вопреки голоду, сильного вопреки войнам, неизменного, даже когда поколения сменяли друг друга, а империя переходила из рук в руки. Многие великие вещи начинались именно во дворце.
Тишина между нами тянулась очень долго, но наконец вызрела.
Исан сказал:
– Согласен.
Глава 70
Домой
Был вечер, когда я покинула дворец через боковой вход. Над головой ласково сияли звёзды, а ночные птицы насвистывали знакомые песни. Вверху колыхались усыпанные цветами ветви деревьев. Свежий горный ветерок трепал мои волосы – своего рода прощальным жестом.
Меня ждала лошадь с летней травяной гривой. Рядом стояла красная повозка, в которой лежали немногочисленные вещи, которые я решила взять с собой: несколько красивых платьев, полюбившиеся мне головные уборы, немного пудры, румян и туши для бровей. Я наконец-то научилась правильно красить лицо и с нетерпением ждала момента, когда смогу обучить этому сестёр Жуй. Оставшееся место в повозке занимали мешочки с засахаренным боярышником, лепёшками из маша, сладким гао и другими угощениями для деревенских ребятишек.
Крепко сжав поводья в руках, я бросила последний взгляд на Дом Азалий. На его яркие алые стены, прекрасные колонны, испещрённые поэтическими строками, на его причудливо изогнутые карнизы. Сердце слабо ёкнуло: это место действительно было достойно легенд.
Буду ли я вспоминать о нём с теплотой? Сохранится ли в памяти шёлк его покоев, прохлада оконных решёток, влажная трава внутреннего двора под ногами – или красный дворец вскоре обратится далёким сном?
Тут я вздрогнула от скрежета распахнувшихся ворот.
В проёме появился евнух – старый и седовласый. Одной рукой он опирался на трость, второй пустой рукав висел, как призрачный.
– Хэсинь, – выдохнула я. Я и представить не могла, какое дело у него может быть ко мне.
– Императором стал его третий сын, Вэй. Не второй и не первый. Мучжа никак не мог предсказать такого исхода.
В голосе Хэсиня не было обиды. Ни гнева за то, что я его подставила, ни ненависти за то, что по моей вине он лишился руки. Полагаю, он давно привык не таить зла. Он служил Цзиньчже, которого не одобрял, затем Мучже, которого считал злонравным человеком, и, наконец, Тэрэну, которого презирал.
Я задумалась, достаточно ли велика была цена, что Хэсинь заплатил за свои злодеяния. Довольно ли заплатил Цзиньчжа, к которому теперь присоединились все семь его сыновей и двое внуков? Вернул ли он всё, что взял взаймы у будущего? Плавает ли он снова под лунным светом, где бы он ни был сейчас, с тем же радостным смехом, что и при жизни?
А Мучжа...
– Кого он на самом деле хотел видеть на троне? – Вопрос возник сам собой. Это больше не имело значения, но поиск ответов вошёл у меня в привычку. – Почему он так внезапно сменил наследника в прошлом году?
Ведь именно то, что император в один из последних проблесков сознания назначил преемником Тэрэна, и было изначальной причиной, по которой устроили Отбор. То, что я стала Наречённой императрицей, женой принца, его убийцей, – всё это последовало потом.
«Чтобы сокрушить наших врагов на севере», – уверял меня Цыи. Но теперь я была уверена, что всё не так просто. Я усвоила: правда во дворце встречается редко и выдается лишь скудными долями.
Хэсинь помрачнел:
– Он всегда намеревался сделать Тэрэна наследником. Всегда. С той самой ночи, когда мы узнали о печати второго сына: что ему досталась военная сила, способная покорять народы и государства.
«Хэсинь, – сказал он мне с глазу на глаз, – теперь я наконец буду достоин». При жизни он всегда стыдился того, что при его правлении границы Тэньши уменьшались, а не росли. «С усиленной печатью Дао, сражающейся за моё наследие, – говорил он мне, – я наконец обрету бессмертие в песнях».
– Но тогда он не назначил его наследником.
– Нет. – Его лицо прорезали скорбные морщины. – Он выжидал до последнего. Он не хотел, чтобы его сыновья знали, что всё уже решено.
Я вспомнила, как маленький Маро, прижавшись щекой к подоконнику, грезил о том, чтобы вести за собой страну честно и с гордостью. Как упорно он трудился ради Тэньши. Как проливал за неё кровь. И Тэрэн тоже: война, страдания, полные боли годы в Тецзе. Всё это не имело значения?..
«Вы так уверены, что император оставит вас наследником?» – огрызнулся когда-то Хэсинь на Маро в ночь после убийства Тайфона. Евнух все эти годы знал, что ждёт принцев в конце пути, в то время как они сами оставались в неведении.
Пожалуй, это было жестоко. Но я была не в том положении, чтобы судить.
– Он хотел, чтобы они соперничали друг с другом, – тихо произнесла я.
Хэсинь кивнул:
– Стал бы Западный дворец так отчаянно строить дороги, если бы не верил, что у них есть шанс? Стал бы Восточный дворец так упорно отвоёвывать Тецзу, если бы всё уже было решено? Мучжа не был добрым человеком, Вэй, но он был умён. «Поставь перед человеком гору, – сказал он мне однажды, – и если тот чего-то стоит, то непременно на неё взойдёт».
Воцарилась тишина. Я слышала лишь щебетание двух пеночек, играющих в листве у нас над головой.
– У вас ко мне какое-то дело? – спросила я, поскольку Хэсинь всё ещё не рассказал, ради чего пришёл.
– Император Исан попросил меня стать его советником.
– Да. Он говорил мне.
– И моим первым советом ему было сделать тебя своей императрицей.
От потрясения я выпустила поводья.
– После того как я убила его брата?
– Его не пришлось долго убеждать, Вэй. После Увенчания страна пребывает в смятении. Власть и деньги утекают сквозь пальцы. Кланы, поддерживавшие двух старших принцев, бунтуют. Простые люди напуганы. Сейчас нам необходимо упрочить своё положение – и император это понимает.
Видя, что я продолжаю смотреть на него в упор, он добавил:
– Ты уже стала Рисовой Женой. То, что ты совершила на Увенчании, ещё больше укрепило твою легенду. Убить нечестивого наследника, чтобы даровать народу плоды и процветание... На улицах Силана многие превозносят твоё имя. И кроме того. – Он прямо взглянул мне в глаза и договорил совершенно искренне: – Кто годится для трона лучше той, кто однажды от него отказалась?
Это было правдой. Накануне Увенчания я могла бы выбрать Тэрэна, чтобы самой стать императрицей и обрести могущество. Но в тот миг, когда открылся лучший путь, я без колебаний отказалась от всего. Да, вкус власти сладок, но от неё легко отречься, если помнить, ради кого ты это делаешь.
– Но я не стану принуждать тебя, – сказал Хэсинь. На его изборождённом морщинами лице вновь проглянуло сострадание – то самое сострадание, что я впервые увидела туманным утром в Частокольном саду, когда открыла ему свою правду и выслушала его. – Я сказал Его Величеству Исану, что это должен быть твой выбор – и только твой. Я не стану во второй раз связывать тебя с мужчиной против твоей воли. Ради твоего же блага и, – он чуть улыбнулся: я впервые видела, чтобы старый евнух шутил или находил что-то смешным, – ради спокойствия страны.
«Связывать против воли». Если я соглашусь, то снова выйду замуж за чужого человека, скорее всего предубеждённого против меня. Снова окажусь запертой в ловушке Внутреннего двора с его политическими дрязгами и бесконечной борьбой за власть. Будут новые попытки отравления. Будут новые слухи. Вновь вернутся обязанности по зачатию детей. Мне придётся заново изучать возбуждающие снадобья, точки на теле и фазы луны.
Выбор был очевиден. В конце концов, брак – лишь средство.
Я в последний раз бросила взгляд на дорогу, ведущую в Луань, – и пошла вслед за евнухом обратно во дворец. Домой.
На обустройство в Садовом дворце у меня ушло несколько дней. Когда я только переехала туда, комната для приёма гостей моего нового Рисового павильона уже была полна плодовых деревьев: яблони и груши прорастали сквозь ковёр пионов, с потолочных балок свисали помело, а над дверными проёмами изгибались цветущие ветви сливы. Но в последующие дни мы со слугами немало потрудились, устраивая здесь всё на свой вкус. Мы развесили повсюду клинки: ржавые и блестящие, новые и послужившие в бою. У одних рукояти были деревянные, у других – обтянутые кожей. Мы подвешивали их к потолку, крепили к ветвям и стенам, пока к запаху спелых плодов не прибавился стойкий дух свежей стали.
В мой новый павильон перенесли даже трон, который создал для меня Тэрэн. Сотворённый из холодного сплетения мечей, он вскоре впитал в себя магию Садового дворца: его украсили цветы мандарина, ягоды и дикие персики.
По завершении всех приготовлений я созвала женщин дворца на пир. Всех, кроме Сун Сылянь: она сбежала из дворца и вернулась в свой клан. Я надеялась, что больше никогда её не увижу.
– Ваше Величество! – радостно воскликнула наложница второго ранга Ван Сувэнь, вбежав в зал. Она отвесила мне глубокий поклон, её украшенная драгоценными камнями шпилька громко звякнула. – Да проживёте вы тысячу лет!
– Да проживёте вы тысячу лет! – провозгласила Благородная супруга Кан, прибывшая со своей служанкой в платье, усыпанном маргаритками.
Мои слуги уже накрыли столы в гостиной, подав мясо на шпажках, яичные супы, нарезанные дыни и сотни других небольших закусок, но гостьи принесли с собой ещё больше даров. Цзян Жова принесла «булочки удачи» с начинкой из кунжута и густой лотосовой пасты; Цзинь Верис прихватила особое золотое сливовое вино своего клана. «Каждый кувшин может стоить до тысячи медных монет!» – хвасталась она всем желающим её слушать. Сунь Аи – ныне вдовствующая императрица – велела доставить лотосовые конвертики в бамбуковых корзинах, каждый был аккуратно перевязан жёлтой лентой.
– Мои любимые! – воскликнул Ли Цыи, без зазрения совести припрятывая ещё два конвертика в рукав на потом. – Раз уж теперь я главный евнух при императрице, то и обедать должен под стать ей.
Не все решили остаться. Некоторые наложницы, например сёстры из клана Ци и Чуа Янь, предпочли забрать подарки и вернуться домой. Цинь Чэнь, чей дед, судья округа Дусу, наконец был освобождён после десяти долгих лет заключения, уехала, чтобы воссоединиться с семьей.
В итоге остаться решили семнадцать женщин из Внутреннего двора Тэрэна.
Вначале, во время пира, приглашённая оперная певица спела для нас знаменитую арию: «Жаль рыбу, заточённую в пруду...» – а затем пришло время первого урока. На столах разложили чистые свитки и перья, и вскоре по зале распространился запах туши и горящих свечей. Вошли учёные в церемониальных головных уборах, чтобы вести занятие; Цыи дожевал лотосовый конвертик и присоединился к ним.
– Чтение не должно вас пугать, – сказал он, и его глаза весело сощурились до узких щёлочек. – Набор черт в иероглифах не случаен...
На уроках могли присутствовать не только наложницы. Любым слугам, которых они желали взять с собой, тоже было дозволено учиться. Ми Юн, моя старшая помощница, сидела рядом с двенадцатилетней горничной, служившей у наложницы третьего ранга Лиру Сыра; один из старых евнухов из павильона Ни Мары делил тушечницу с моей старшей горничной Ду Ху. Тэл Пима – мой бывший писец, которого я наняла обратно на службу во дворец – под деревцем помело давал урок двум шумным маленьким евнухам. Один из них то и дело дёргал его за косу.
Здесь был даже маленький принц Жуйи, хоть и не в качестве ученика. Пока все остальные учились, он ползал под столами, преследуя кота с шерстью из плюща.
– Кот! – визжал он, заливаясь смехом. – Кот, кот, кот, кот, кот!
Затем створки со скрипом открылись ещё раз. Прибыла вторая женщина по фамилии Сунь.
Сунь Цзя вошла с понуро опущенной головой, не поднимая на меня глаз. От её былой спеси не осталось и следа. На её лице пролегли хмурые складки, которых я не замечала прежде. Но когда она приблизилась к столу Ван Сувэнь, та подвинулась, освобождая место, и протянула ей обмакнутую в тушь кисть. Направляя руку Цзя, Сувэнь помогла ей вывести первое в жизни слово.
Я наблюдала за ними со своего холодного трона из плодов и клинков, просматривая доклад для Исана. Император не наделил меня правом самой ставить печать – до такого мы пока не дошли, а возможно, и не дойдём никогда, – но мне было дозволено оставлять пометки и высказывать своё мнение.
Доклад у меня в руках был написан прознатчиками с северной границы: они сообщали о перемещениях противника. Надвигалась война. Лянь, цивидийцы, островные государства, мятежные провинции – все они почуяли слабину после смерти Тэрэна и теперь нацелились на нашу страну со всех сторон.
Может быть, мы победим их. Может быть, проиграем. Может быть, вся империя будет сожжена дотла, и из её пепла вырастут новые зелёные побеги.
Я добавила несколько заметок и подписалась своим именем: Инь Вэй.
Вэй – но не тем иероглифом, что означает «хвост», «конец» или «последний». Один и тот же звук в языке Тэньши может иметь множество значений. Теперь, умея читать, я могла выбрать то, что мне по душе. Поэтому отныне для своей подписи я использовала древнее слово Предков, означающее «Величие».
Глава 71
Воздух
Две расцветшие азалии на одной ветви, Борясь, тянулись к лучам рассвета; Листья и корни погибли в гнили и горе, И ни лепестка не осталось вскоре.
Гуань Тэрэн, династия Азалий, 631 год (в соавторстве с Гуань Маро; внесено в архивы посмертно)
Был ясный рассвет, необычайно холодный для лета, когда я отправилась вместе с Исаном хоронить его брата. Лёгкий ветерок шевелил кроны сосен и лиственниц. Всходило солнце, но пока не полыхало во всю мощь: лишь над далёкими горами показалось нежное свечение, тонкая розовая дымка.
Нас было немного. Мы с Исаном шли впереди, Киран и Хэсинь следовали за нами на некотором расстоянии. Ещё несколько стражников и слуг сопровождали нас и несли гроб.
– Ты горюешь о нём? – спросила я Исана, пока мы поднимались в гору в тишине утреннего леса.
– Я горюю о Маро, но ты его не убивала.
Я кивнула. У меня было ещё несколько вопросов, которые я не могла задать до сих пор.
– Почему ты поехал в Гуйшань помогать брату с Отбором?
Исан не сводил глаз с тропы.
– Отчасти это было удобным прикрытием, чтобы оказать помощь голодающим. Я слышал, что многие провинции сильно пострадали, и счёл Отбор подходящим поводом использовать свою магию во благо.
Я вспомнила все те плодовые деревья, что он вырастил в Гуйшане: виноград, боярышник, груши. Вспомнила Благословение, из которого в моей деревне выросло персиковое дерево.
– А другая причина?
– Чтобы вступить в борьбу за трон. Мои советники объяснили мне, что Маро и Тэрэн давно ведут игру в столице и среди Великих кланов и соперничать с ними на этом поле бесполезно. Они предложили пойти другим путём: завоевать расположение народа, заручиться поддержкой простых людей. Когда представилась возможность проехать по городам, они сказали мне воспользоваться ей.
Услышав это, я не ощутила разочарования, хотя, возможно, прежде меня бы это огорчило.
Мой последний вопрос был самым важным – ответ на него я хотела узнать с самого первого дня в Доме Азалий.
– Мой брат получил от тебя Благословение на Новый год. Оно выглядело как яркая искра, устремившаяся к его сердцу. Что это было?
– О, это... – Он даже слегка покраснел. – Вовсе ничего.
– Ничего?
– По крайней мере, ничего полезного. Когда я готовил Благословения для раздачи, у меня было не так уж много полезных заклинаний – у меня нет такого дара к магии слова, какой был у моих братьев, тебе ли не знать. Но мне всё равно хотелось, чтобы праздничные хлопушки были полны и люди остались довольны. Пришлось что-то изобретать. Я вкладывал в Благословения то, что мог. Крохотные частицы магии, почти нисколько – но я надеялся, что те, кому они достанутся, всё равно найдут в них какую-то ценность.
«Например, – подумала я, – искра, которая необъяснимым образом выберет ребёнка. Искра, которая покажет, что даже нищему селянину может быть предначертано величие». Я вспомнила восторженно распахнутые глаза Бао, благоговейное молчание односельчан и то, как отец встал и провозгласил, что его сын вырастет и изменит мир.
«Да, – подумала я, но не сказала вслух. – В том Благословении всё-таки была ценность. Исан – спасибо тебе».
Вскоре мы достигли вершины. Склоны были усыпаны мелкими горными цветами, жёлтыми и голубыми, дикая трава трепетала на ветру. Под нами раскинулась зелёная и пышная долина, в колыбели которой покоилась река Арицина. Всё это казалось тихим заверением: мир продолжает вращаться, как положено, видим мы это или нет.
Мы опустили бамбуковый гроб на мягкую землю, зажгли благовония и преклонили колени. Когда я совершала обрядовые поклоны, мне снова привиделся его призрак.
Мальчик, которого я когда-то встретила на лугу, стоял не далее чем в десяти шагах, окутанный лёгким сиянием. На его лице блуждала кроткая, робкая улыбка.
Казалось, больше никто его не видит. Исан, Киран и Хэсинь, склонив головы в нескольких шагах от меня, заканчивали собственные обряды прощания.
– Тэрэн, – прошептала я и поднялась.
Улыбка мальчика стала чуть шире. Затем он сделал нечто, поразившее меня. Он сложил руки перед сердцем, накрыв кулак ладонью, и низко поклонился. Тэньшанский жест уважения, почтения и благодарности.
Я, не колеблясь, ответила тем же. Мы долго оставались в этой позе: наши головы склонились к зелёной траве под ногами, а сердца бились в такт.
Тук. Тук. Тук.
Когда мы выпрямились, что-то отвлекло его внимание.
Из утреннего света шагнул призрак второго мальчика, чуть старше. Печать на его щеке мягко сияла. Едва их взгляды встретились, Маро коротко ахнул и мгновенно заключил брата в объятия. Он прижимал его к себе так крепко, уткнувшись лицом в его волосы, словно больше никогда не хотел отпускать.
Но в конце концов им всё же пришлось отстраниться друг от друга – их уже заждались в другом месте.
Позади них появились друзья. Я видела деревянный мостик, перекинутый через пруд, полный сотен сверкающих карпов. За ним оживал персиковый сад: бесконечные ветви были тяжелы от летних плодов. В кронах деревьев резвились щурки, а в тени гонялись друг за другом падубовые коты, пытаясь поймать чужой хвост. В глубине сада высилось исполинское дерево рядом с золотой пагодой в тысячу ярусов: она уходила так высоко в небо, что я не сомневалась – на неё можно взбираться всю жизнь.
Перед всем этим великолепием сидела на задних лапах настоящая белая тигрица и невозмутимо вылизывала переднюю. Возле её уха мерцала раковина Ню-Ню, и над ними обеими порхала птичка Воробушек, призывно насвистывая песенку.
Улыбка Тэрэна перестала быть робкой – он буквально сиял. Маро поправил воротник одеяния брата, ласково обнял его за плечо и повёл в этот летний сад – возможно, чтобы поупражняться в бою, возможно, чтобы сыграть в «поединок двустиший», а может, просто побегать. Назад они не оглядывались.
Когда они перешли мост, все призраки исчезли, и остался только воздух.
Вскоре Предки забрали его. У меня на глазах лианы обвили бамбуковый гроб, а из щелей в дереве проросли белые лилии. По нежному изгибу лепестка полз крошечный муравей. Это было умиротворяющее зрелище. Страна, возможно, и не прощает таких, как мы, но Предки – Предки всё ещё на это способны.
Благодарности
В юности, когда я работала над своими первыми книгами одна, я очень переживала, что мне нечем будет заполнить раздел благодарностей. Как выяснилось, беспокоиться не стоило: те книги с пустыми страницами для благодарностей так и не были опубликованы. Моя писательская карьера по-настоящему началась лишь тогда, когда я перестала писать в одиночку и начала приглашать других разделить со мной это путешествие. Я безмерно благодарна каждому, кто решил пройти этот путь вместе со мной.
Прежде всего я благодарю своего бесстрашного агента Дженнифер Азантян, чьи мечты об этой книге были смелее, чем я могла себе представить. Сердечное спасибо моим блестящим редакторам – Моник Паттерсон и Мэлу Фрейзеру, которые настолько поверили в эту историю, что помогли сделать её лучше. Спасибо команде издательства Bramble, включая Джима Каппа (выпускающего менеджера), Джессику Кац (старшего выпускающего редактора), Шону Хэмптон (литературного редактора), Джен Эдвардс (дизайнера макета), Сару Уикс (специалиста по связям с общественностью) и Айсу Кабан (маркетолога). Работа с вами стала для меня величайшей радостью и честью.
Искренне благодарю моего замечательного редактора в Великобритании Брендана Дёркина. Спасибо команде Gollancz, включая Бетан Морган и Грейс Барбер (редакторов), Джесс Драйбург (из отдела продаж), Рейчел Ланкастер (из художественного отдела), Джаверию Икбал (маркетолога) и Тома Хилла (специалиста по связям с общественностью). Не передать словами, как мне повезло работать с такой сильной и увлечённой командой. Благодарю Альбу Арнау Прадо и отдел по иностранным правам агентства Mushens, а также всех зарубежных издателей и переводчиков – я искренне признательна вам за то, что вы открыли эту историю гораздо большему числу читателей, чем я считала возможным.
Спасибо моим влюблённым в книги друзьям и самым первым читателям – Амиту Рао, Гарду фон Аппену, Мэтью Гилмору и Кёртису Грэму, которые увидели эту рукопись, когда она была лишь набором набросков, и помогли сделать так, чтобы «пути» героев ощущались по-настоящему. Моим замечательным бета-ридерам и экспертам по раннему чтению – Сантьяго Маркесу Рамосу, Вэньци Цзоу, Сандеру Ши, Джастину Квону, Эшу Хауэллу, Кристи Хит, Грегу Тарлину, Цзейи Коай, Виктории Н. Ши, Сюэсину Тао (папе!) и Таре Райерс. Спасибо вам – благодаря вашим взорам эта история стала лучше!
Огромная благодарность всем, чьи идеи, отзывы или слова поддержки так или иначе повлияли на эту книгу: Бену Бакстеру, Таис Афонсо, Кайлу Никсу, Рассу Никелю, Дональду Маккарти, Эрику М. Джонсону, Крису Баллиету, Элизабет Хоксхерст, Габи, Дане Суини и Крису Кэмпбеллу. Марли Рот – дорогой подруге и моей главной поддержке. Выпускникам курса «Инструментарий Тао» 2023 года – за то, что поверили в эту историю первыми. Выражаю глубокую признательность Нэнси Кресс и Уолтеру Джону Уильямсу, чья щедрость повлияла на жизни столь многих начинающих авторов. Джинн Кавелос – за теплоту и мудрость в навигации по издательским морям. Всем друзьям и наставникам из сообщества Viable Paradise – в особенности Максу, Скотту, Терезе и Шервуду – за потрясающее окружение, частью которого мне посчастливилось стать. Огромное спасибо миссис Палумбо и миссис Шварц, которые верили в меня, когда я была совсем юной писательницей и писала о мышах, бомбящих астероиды.
Особая благодарность дорогой подруге и товарищу по перу Кэтрин Уолтерман, которая перенесла все наши истории в четвёртое измерение. Дорогой подруге, товарищу по перу и самой любимой среди альфа-читателей Кайле Грин, которая привила всем нам необъяснимую любовь к медведям. Всем участникам группы Enchanting Pros, которым я шлю свои пожелания самого светлого рода.
И наконец – Джексону, который был рядом во взлётах и падениях, от самого начала и до конца. Спасибо.
Об авторе
Шэнь Тао иммигрировала в Канаду в раннем возрасте и выросла, вдохновляясь в своём творчестве как китайской, так и западной культурой. Сколько она себя помнит, она всегда хотела стать писательницей. «Иероглифы смерти» – её дебютный роман.