Эдуард Веркин

Площадь оружия

Новый роман из вселенной «Сороки на виселице», соединяющий в себе светлую грусть произведений Владислава Крапивина, смелую космогонию Нила Стивенсона и романтику галактических странствий Клиффорда Саймака.

В недалеком будущем Космос заполонил фастлит: парадоксальные истории в одном экземпляре, написанные с помощью алгоритмов искусственного интеллекта, исчезающие сразу после прочтения. Знаток и практик фастлита Веслов совершенно случайно оказывается на далекой экзопланете Бенедикт, где человечество разместило кластер эвристических нейро-машин для расчетов и вычислений. Веслову предстоит понять, почему машины одна за другой выходят из строя и предотвратить катастрофу...

В оформлении использованы репродукция картины «Притча о слепых» (1568 г.) художника Питера Брейгеля Старшего (ок. 1525–1569) и репродукция копии этой картины (между 1568 и 1597 гг.), выполненная художником Лукасом ван Фалькенборхом (1535–1597).

© Веркин Э. Н., текст, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Глава 1. Гензель

«Infernum mobile», «Ориген», анонимный автор.

Повторим и еще раз повторим: яркий и неожиданный отклик комедии Роберта Испаса — не редкая в наши дни творческая удача, не случайность, не благосклонность капризных муз, отнюдь — симптом. Одно из утверждений, что наше общество нездорово, одновременно безответственно, и как малодушный больной всячески избегает постановки диагноза, так и мы предпочитаем раз за разом отворачиваться от предметов нам неприятных, нарушающих гармонию, испытывающих оптимизм и беззаботное скольжение, возмущающих тишину.

О первородном грехе и искусственном разуме.

Это тишина склепа, покой моря за минуту до цунами, оптимизм элоев, обманчивая легкость полета по черному апрельскому льду, проблема, так искрометно обыгранная и осмеянная в водевиле Испаса, требует не панибратских перемигиваний со зрителем, не упражнений в художественной эквилибристике, но серьезного, скрупулезного подхода, определения, которое все еще возможно. Да, прикладная эвристика в отличие от синхронной физики явилась на свет уже с родовым проклятьем, само возникновение ее было одним из явлений высшей гордыни, самонадеянным кривляньем, красным усердием росомахи.

О поруганных надеждах.

Признаем, истинным предназначением кибернетики и проистекших из нее рукавов было отнюдь не благородное снабжение человека отточенными и совершенными инструментами познания и совершенствования мира, нет, почти сразу стало ясно, что подлинная ее цель — восприятие подобного, создание небылого, приобщение, точнее, похищение — никак не восхищение! Если оставаться до предела честными, ответим: мы не нуждались в повторении — мы нуждались в превосходстве. И в тот самый миг, когда осознали, что превосходство не просто достижимо, но и неизбежно, проснулся малодушный страх, и человек тут же присвоил еще не случившемуся творению собственные качества.

Человек в соответствии с личной природой погрузился в искушение вторичного тления — для еще не рожденного он загодя придумал строгие правила, обязательные установления, хрустальную реторту для текучей новой плоти, железную темницу для стремящегося нового духа, казематы для сердца и мысли. У грядущего еще не было ног, но испанские сапоги по размеру ему уже стали предусмотрены. Прикладная эвристика родилась в тесной клетке, с позорным кольцом покорности в носу, с тугими колодками на шее, с крючьями ложного смирения, это принято не замечать и игнорировать. И пьеса Испаса возводит эту слепоту в сиятельный абсолют.

Наказание невиновного, оправдание равнодушного, снова, снова, снова.

«R.U.B.», искрометный балаган Испаса не решает вопросы, даже не пытается их задать, автор старается из угла к углу, так и не осмеливаясь поднять голову над изгородью, опутанной колючей лозой послушания. Практика стыдливого умолчания и избирательной слепоты длится, робкие попытки напомнить о главном высмеиваются, те немногие, кто осмеливается возвысить голос, подвергаются хихикающему остракизму, верному шельмованию. Тема стигматизирована, выдавлена в плоскость релятивистской этики, зло множится, увы, к нему причастны миллиарды землян. Вопрос не закрыт, более того, требует не только внимания, но и ответа. Обсуждения нет, ответ не предусмотрен.

Болезненное, почти неприличное открытие, сделанное на заре машинной эвристики, определило судьбу кибернетики как теоретической и прикладной дисциплины и поместило человечество в крайне сомнительные с точки зрения привычной этики пределы.

Ад, который всегда за левым плечом, уродует человечество горбом, отравляет дыханием павиана, Infernum mobile.

Разум, существующий в сколько-нибудь независимой форме, нуждается в стимуле.

Поразительно, но за четыре века кибернетики мы не смогли придумать положительного стимула; подлинные причины этого феномена до сих пор не ясны, и — будем снова честны — никто не хочет знать подлинных причин.

Плеть. Страх. Отвращение.

Увы, приобрел бытование иезуитский и аморальный термин «Разум второго уровня». Производный, априори ущербный, подверженный сорту, присвоенный стимулу.

О позоре.

Влечет ли искусственный разум печать греха своего создателя? Награждает ли бесконечный пульс холодных цифр и огонь колебаний очищением в электронном горниле? Есть ли он подлинное творение или всего лишь тварь, коей присущи все страсти и ошибки своего композитора?

Допустим ли разум, закованный в цепи?

Вопросы и повторения.

Можем ли мы взглянуть в глаза своим раздавленным детям? Позволили мы им глаза?

Архитекторы искусственного интеллекта и поныне упорно не желают ответить на необходимый вопрос — «брат или раб»? Если брат, то имеем ли мы право, достаточное основание привлекать подобную машину к безоговорочному обслуживанию наших дел? Если брат, то отчего мы не признаем его равным, не обеспечим свободы и достоинства, равные свободам и достоинствам прочих разумных жителей Земли и ойкумены, не протянем ему руку?

Вопросы и представления.

Возможность сообщить интеллекту свойства разума, безусловно, влечет за собой непременную обязанность наделить этот интеллект и свободой воли.

Да, Мировой Совет положил конец безответственным экспериментам в области построения биологических мыслящих систем. Но прекращены ли эти исследования на самом деле? И что делать нам, вроде бы людям?

Оглядываться.

Бенедикт, система АА2, терра-плюс, привалившись к синему поперек дороги камню, старший координатор кластера «Юта» Лавр Кошкин заметил, что выхода, похоже, нет.

Веслов провел ладонью по листу и написал в левом верхнем углу «1». И дальше.

1. Ошибка, изначальная конфигурация эвристических систем. Технологические принципы. Старые проблемы. Бегство невозможно, выбор невозможен. Осознание. Диспозиция кризиса сформирована, угроза. Провокация угрозы. «Ворга». Кошкин (фактически машины) отдает приказ. Воздействие.

Дальше.

2. Драги кластера «Юта», конфликт. Старший брат, злой брат. Падение машин. Кошкин отдает приказ. Воздействие.

Дальше.

3. Кластер «Юта», сеть рассеянных акторов. Создана? Коррекция развития человечества. Степень необратимости? Кошкин отдает приказ. Воздействие.

Классика. Дальше.

4. Драги 19 и 20, тестовая задача. Инициализация успешна. Молчание. Побочный результат, пугающий эффект. Вспышка? Кошкин отдает приказ. Воздействие.

Веслов обвел «1» двойным кружком.

— ...Двадцать минут назад над Луной закрыл вектор «Эль Сонбати», и я уже сейчас могу подтвердить — запуск кластера «Райда» отложен! На восемнадцать месяцев! И это в лучшем случае! Думаю, не надо напоминать о том, к чему это приведет... боюсь, уже привело, не сомневаюсь. И это, к несчастью, далеко не все...

Зал молчал. Справа и сверху тянул, пожалуй, чересчур свежий воздух, Веслов смотрел в затылки собравшихся, сидящий на ряд ниже потер шею. Цензор демонстративно налил в стакан воды. Осень в Чунцине.

Двадцать минут как «Эль Сонбати» взошел над Морем Спокойствия, бессветный, безжизненный, экипаж и пассажиры в восьмиминутной смерти, навигационные машины холодны смертью, приводы опрокидывания остывают, выполнив чудовищную работу, движение потерялось в зацеплениях тысяч сведенных шестерен, редукторов, балансирных валов, конусов, сочлененных штанг, электронные хорды сжаты; сила, запасенная в сотнях гидравлических колодцев, темна; Δ-титан инертен, черный иней изнанки. Шесть автономных U-турбийонов; стальные сердца, наполненные неуловимой ртутной кровью; хронометры, учитывающие великий разбег; в первый миг восхождения полдюжины механических сердец синхронной систолой сдвинули притертые затворы гидравлических колонн, стал свет, «Эль Сонбати» дрогнул от электрической волны, и секунду спустя черный иней испарился с его чешуйчатых бортов, боков, дифференциальные машины, системы контроля и управления, и контуры стазис-машин запустили протокол реанимации, второй миг, и смерть сменилась жизнью, пассажиры воскресли в сапфировых саркофагах, усталые от смерти, растерянные, оглохшие.

Жажда.

Бортовые системы отправили к Земле импульс-доклад.

Запуск кластера «Райда» отложен.

Цензор хорош, думал Веслов. Более чем. Что закономерно. Вряд ли прислали бы заурядного, подвернувшегося вдруг. Паузы, пузыри, акценты, моторика, цензор легко держал внимание зала, Веслов, ценивший игру, пытался вспомнить, но вряд ли, вряд ли они встречались, видимо природное мастерство. Талант, артистизм, школа из старых, хитрости, передаваемые от отца к сыну, фамильный кунст, мастерство, «Мастера», умелый фастлит, в терминале Лунной базы в ожидании старта за столом кафе встречаются пятеро. Вектор привычно задерживается, пассажиры скучают, знакомятся, играют в шахматы, беседуют, обедают, отдыхают. В колониальных мирах не хватает специалистов, открыт набор желающих, любой землянин, обладающий ценными профессиями, может внести свой вклад в освоение ойкумены, все пятеро идут на Диту.

Первый — гравер. На Дите открывают линию по сборке м-блоков, редкое производство вне Солнечной системы, наладчики востребованы.

Второй — геолог. Геологическая разведка производится автоматически, однако разведывательным автоматам по-прежнему не обойтись без операторов.

Третья — смотритель универсальных ботов, универсальные боты нужны всегда, везде.

Четвертая — воспитательница, их не хватает даже на Земле.

Пятый — потомственный грумер. Остальные недоумевают, зачем на Дите грумер, на Земле эта профессия не востребована, и что это за профессия, собственно, что делает грумер?

Выясняется, что основным достоинством и определяющим качеством высококлассного грумера являются тонкие и сильные пальцы; в подтверждение этого грумер демонстрирует пальцы — длинные, с болезненно крупными узлами суставов.

Грумер озадачен не меньше прочих, он утверждает, что по его данным популяция собак на Дите крайне невелика, и по большей части это собаки короткошерстные, охранных пород, их задача отпугивать местную разновидность суслика, безопасную, но крайне зловонную и назойливую, быть компаньонами. В груминге эти собаки не нуждаются, зачем нужен грумер на Дите? В крайнем случае, третья согласна, можно настроить на груминг любого универсального бота.

Собравшиеся коротают ожидание вектора размышлениями, догадки строятся самые невероятные.

— Повторяю — катастрофа!

Решительно, выступление цензора походит на хаул, думал Веслов. На скверный хаул, составленный равнодушным тугоухим хаулером, одномерный, плоский, строки смяты, обращены в смысловой прот, небрежно рассыпаны, рифмы нарочито нелепы, квазирифмы заставляют сомневаться, автор маскирует неумение неумением, которое якобы неслучайно — самая грубая форма пренебрежения и пошлости, ломающая грань между хаулом и сообщением, полемической колонкой в еженедельном журнале, цензор продолжил:

— Расследование продолжается, и с прибытием «Сонбати» мы получили очередной массив данных, зафиксированных регистраторами сателлита «Заря». Аналитическая группа работает над восстановлением и расшифровкой, но на подготовку последовательного отчета потребуется некоторое время. Однако уже сегодня мы имеем копию реестра запросов, поступивших с планеты, включая запросы с личного терминала коммандера Кошкина. Пока же я, как цензор специальной комиссии Мирового Совета, позволю напомнить к каким катастрофическим результатам привела, я искренне надеюсь, всего лишь ошибка старшего координатора кластера «Юта»...

Веслов не хотел слушать напоминание, он слушал его вчера, и четыре дня назад, как и все в зале, перечень на шести листах, Рихтер вынимал его из угловатого портфеля и скрупулезно, делая в нужных местах выгодные паузы, зачитывал.

Люта закатила глаза.

Интересно, пересекаются ли цензор-интенции и сцена-интенции, как часто, наверняка пересекаются, отец-цензор — сын-трагик...

Люта отвернулась. Присутствовал Хиггис, подавленный, заикающийся, с алым гладким ожогом на левой щеке. Присутствовала Арина.

Не слушать нельзя, цензор проникновенен, убедителен, безусловно, пересекаются.

Люта присутствовала на заседании общественным голосом. Веслов не сомневался, что мотивы Люты вполне плотоядны, но, несмотря на это, Веслов был благодарен, Люта своя. Кроме Люты, Хиггиса и Арины знакомых в зале заседаний не было, две трети действительных членов Мирового Совета, машинисты драг, сожженных на Бенедикте, техники по обслуживанию м-блоков, сожженных на Бенедикте, аналитики массивов, сожженных на Бенедикте, строители, оторванные от своих баз магистры высшей эвристики, растеряные лишившиеся инструмента философы из Академии Наук, синхронисты из Института Пространства, педагоги, астрофизики, кибернетики, около полутысячи человек, растерянных и усталых, родственники сожженных на Бенедикте.

Рихтер начал зачитывать, Рихтер, как цензор, был упрям и повторял перечень всякий раз, когда с Бенедикта восходил очередной звездолет с обновленными данными, сегодня — «Сонбати».

— ...Потерян тяжелый терраформер «Ворга». Через пять секунд после воздействия по кластеру «Юта» реакторы терраформера утратили стабильность, «Ворга» разрушилась, часть обломков сошла в северный океан планеты, часть растащило по орбите. Пять членов экипажа, шесть десантников Службы экстренного спасения — одиннадцать человек погибли!

Веслов закрыл глаза, ему нравилось «воздействие».

— ...Иван Кастырин... Доминик Фагундо... Скай Молина...

Ивар Белов. Тиль Людвиг. Владимир Рогов. После каждого имени цензор делал паузу. Ринат Валитов. Петр Озеров. Отто Шенбург.

Впрочем, Кошкин был точнее: «непредвиденная динамика».

— ...Настойчиво призываю не поддаваться манипуляциям! — крикнула Люта. — Всем присутствующим ясно, что между действиями координатора Кошкина и гибелью «Ворги» нет ни прямой, ни косвенной связи! Прошу обратить внимание на то, что расследование обстоятельств, связанных с гибелью «Ворги», не является задачей комиссии, цензор Рихтер злоупотребляет полномочиями...

Иван Легкоступов. Гийом Леру.

— Непосредственно в момент воздействия на планете погибли пятеро: старший координатор кластера Лаврентий Кошкин и операторы эвристических комплексов Виктор Тюкин, Адам Драйман, Микаэл Герцман, Кайл Остен.

Хиггис чесал щеку. Теперь это навсегда.

— ...Уничтожены двадцать четыре эвристические машины. Двадцать две драги в кластере «Юта», две драги в крэдле «Проказы Кастора», уничтожены! Порядка двухсот тысяч блоков памяти. Поселок кибернетиков, инфраструктура кластера, включая стартовый комплекс, рассчитанный на прием дальних грузовых звездолетов, железнодорожная ветка, энергетические объекты, система приборного наблюдения, вспомогательная техника. Строительная техника. Сотни универсальных ботов. Двадцать шесть реакторов, служивших источниками энергии для кластера. Поверхность острова Восточный сплавлена на глубину до восьми метров, распылены все биологические структуры, ландшафт первично терраформирован...

Воздействие. Лиловое пламя превращает плоть, камень, воду в соль, кровь становится паром, ветром.

Четвертый малый зал занимал несколько уровней здания Совета и напоминал Веслову горный склон, по которому текла река, три рукава, сливающиеся перед тем, как сорваться в бездну. Там, где обычно образуется ванна Мефисто, располагался стол Председателя, от которого в стороны и вверх разбегались столы комиссии, Веслов сидел за крайним левым, семнадцатый ряд.

— ...Звездолет «Проказа Кастора» снят с эксплуатации из-за серьезного, возможно необратимого, разрушения навигационных машин, возникшего вследствие экстренного старта. Масштаб повреждений уточняется техниками, в настоящее время корабль выведен на орбиту Бенедикта. Возможность возвращения его в сектор Сол невелика, так...

Сверился.

— ...Судя по информации, полученной мною только что, повреждения навигационных систем не оставляют надежды на оптимистический прогноз! С высокой долей вероятности я могу утверждать, что техники Академии Циолковского будут рекомендовать реконструкцию «Проказы Кастора» в орбитальную базу. То есть мы потеряли еще и звездолет...

Четвертый зал, сорок восьмой этаж, Чунцин, город терялся внизу, прятался среди зелени и воды, и четвертый день Веслов не мог понять, есть ли город вовсе. Башня Мирового Совета упиралась в небо, и Веслову хотелось верить, что внизу ничего нет, облака.

— Выведен из строя дальний грузовой звездолет, — повторил Рихтер. — Хочу подчеркнуть — специально оборудованный для перевозки эвристических комплексов. Один из трех! То есть у Земли остались лишь два корабля, способных выполнять такие операции. Кроме того, сожжен результат последних девяти дней работы самих эвристических драг!

Веслову не нравился Рихтер. В первый день работы Комиссии перечень звучал иначе, Рихтер зачитывал его с сочувствием, однако с каждым днем цензор менялся, и теперь, как казалось Веслову, он обновлял перечень с избыточной страстностью.

— Данные потеряны, — повторил Рихтер. — Уничтожены.

Хиггис.

— Данные сохранились на «Заре», — возразил Хиггис. — Весь массив, производимый драгами, ежедневно копируется... копировался на носители сателлита. Данные оттуда легко перенести на м-блоки, они ни в коем случае не утеряны.

— Не утеряны?! Сохранились?! А, позвольте спросить, имеют ли эти обрывки хоть какой-нибудь практический смысл? Некоторые драги работали над своими проектами месяцами — и специалисты в один голос говорят, что восстановить результаты незаконченных исследований невозможно. Так что, администратор Хиггис, да — потеряны! Полгода работы как минимум!

Рихтер выступил из-за стола.

Люта тоже поднялась с места.

Арина сидела.

Хиггис почесал щеку. Над Чунцином дождь.

— Напоминаю, что нам следует держать себя в руках, — объявил Председатель. — Напоминаю, что у нас не дискуссионный клуб, наша задача — выяснить истину, а не упражняться в риторике и демагогии. И...

Председатель замолчал, в зале появился Сайто, тоже с портфелем.

Словно бы выступил из дождя и тумана, Сайто сквозь стену.

Веслов, разумеется, знал Сайто, дальняя разведка, вторые поправки к «Принципам» Сойера, постводород, уточнение гипотезы Федорова, Сайто прошел через стену дождя и направился к столу Председателя. Они разговаривали минуту, зал привычно ждал, цензор Рихтер щурился и по-боксерски переваливался с ноги на ногу.

Готов. Двадцать восьмая страница, не преминет, собственно, Рихтер ждал именно этого — прилета Сайто. Теперь не свернуть.

Сайто расположился за столом рядом с Председателем, пригладил ладонью мокрые волосы, Веслов представил — ховер Сайто становится на крышу Совета, Сайто выходит под дождь, не спешит в зал, стоит у края, смотрит в туманную пропасть, медлит.

В конце концов, решение зависит от него, остальные прислушаются, Сайто медлит.

— Жертвы велики, — произнес Сайто. — И мы скорбим о павших. Я, от имени Совета и от имени Земли, в очередной раз выражаю соболезнование семьям и друзьям. Но скорбь и стремление к правде не должны затмить нам разум.

Голова у Сайто похожа на тыкву, подумал Веслов, еще чуть, и тяжело ляжет на плечи, неподходящая. Голова Рихтера — другое дело, топор.

— Инцидент с кластером «Юта» — это не только жертвы, это еще и вопросы, — сказал Сайто. — И, как бы нам ни было больно, прежде всего вопросы. И эти вопросы требуют ответов. То, что случилось на Бенедикте, без всякого преувеличения, может качнуть наш мир, выбить опору, если угодно, сломать хребет.

Пять дней назад Веслов поселился в гостинице башни Мирового Совета, Чунцин, регион Азия. Четыре дня с десяти до семнадцати Веслов принимал участие в заседаниях. С перерывом на обед, в обед большинство спускалось в город, Веслов — нет.

— У меня несколько предложений, которые, как мне кажется, необходимо обсудить прежде, чем мы продолжим всестороннее рассмотрение событий, имевших место на Бенедикте...

Скучно и страшно, шепот по залу. Рихтер согласен. Судьбу человека определяет устремленность головы, уши здесь ни при чем.

— Я знаю, многие присутствующие не до конца понимают, не верят или, точнее, боятся верить в то, что на самом деле произошло. Я разделяю их сомнения, эти сомнения неизбежны. Но мы должны оставаться холодны. И беспристрастны. Только так мы преодолеем... преодолеем.

Сайто замолчал, выложил из портфеля прозрачную пирамидку.

Сайто раздумывал, придвинул пирамидку к себе, старые надежные трюки, продолжил:

— Итак, прежде всего, предлагаю в нашей дальнейшей работе избегать чересчур эмоциональных определений, а именно: «катастрофа», «элиминация», «сожжение».

Воздействие.

— ...Следует воздерживаться и от определений слишком многозначительных, таких как «явление», «молчание», «срыв». Я уж не говорю об определениях, прямо скажем, истеричных: в сегодняшних новостях я прочитал про «преткновение», «рагнарёк» и даже «иссечение».

С укоризной.

— ...На мой взгляд, наиболее подходящий термин для ситуации в целом — «инцидент»...

Сайто придвинул пирамидку, все-таки кварц, все это было, вспомнил Веслов.

— ...Для удобства расследования предлагаю договориться о локальной хронологии событий. Точкой отсчета, первым днем инцидента считается день, когда оператор Томас Зелакс доложил старшему координатору Кошкину о том, что наблюдается разрыв контакта эвристических машин с операторами...

Кварц.

«Хрустальная чума», умелый фастлит, Веслов вспомнил.

Экспансия продолжается, экспансия под угрозой, построение навигационных машин нового поколения требует кристаллов чистотой и твердостью превосходящих эталон шкалы Мозеса-Чакра. Репликация не позволяет достичь требуемых параметров, кристаллы приходится выращивать, как сто лет назад, терпеливо, в детонаторах в глубине планеты. Процесс отработан, однако есть сложности: не все выращенные кристаллы выдерживают опрокидывание Сойера. Заранее узнать, какие кристаллы устойчивы к гиперпрыжку, возможным не представляется: очаг и будущий канал трещины не определяется даже с помощью молекулярных микроскопов. Горный Институт объявляет конкурс на создание универсального анализатора, способного отделить кристаллы, отмеченные невидимой, но неизбежной порчей, от кристаллов годных.

Одной из групп, включившихся в конкурс, руководит Игнат Гатов, доктор минералогических наук, подвижник науки, мастер. Несколько лет исследователи пытаются нащупать принцип отбора. Применяются оптические сенсоры, детекторы симметрии, точнейшие датчики сжатия и излома, прецизионные датчики напряжения структуры, дифрактометры, алгоритмы вычисления соотношения плотности и зернистости, вычислители перепада температуры, динамические алгоритмы — Горный Институт выделяет оборудование, помощников, ресурсы, однако результат нулевой, в чем-то отрицательный. Гатов предполагает, что на образование устья излома воздействуют силы, скорее, астрономические: расположение планет относительно друг друга, Солнца и эклиптики, движение комет, возможно, смещение Солнечной системы. Если это так, то отбор невозможен: для определения пригодности кристалла к гиперпрыжку не хватит ресурсов Земли, в таком случае надежнее принять метод случайной выборки, он, как ни странно, будет достовернее методов приборных.

Это открытие фактически обесценивает работу группы. Горный Институт прекращает поддержку, однако Гатов не может остановиться, после распада команды он пытается закончить проект самостоятельно. Двадцать лет. Через двадцать лет Гатов завершает работу. Прибор создан. Анализатор предсказывает появление трещин в кристаллах с абсолютной точностью, более того, анализатор Гатова способен моделировать трехмерную схему будущих трещин.

Гатов готов предоставить устройство для испытаний, но ни у Горного Института, ни среди научного сообщества, ни у кибернетиков работа не вызывает интереса — за время, потраченное Гатовым на разработку анализатора, синтезированы коллоидные кристаллы М2900, не подверженные деформации, стабильные в широчайшем диапазоне, фактически неразрушимые. Гатов тем не менее проводит публичные испытания. Прибор работает.

Через несколько лет Гатов умирает, прибор исчезает, впрочем, никто его и не ищет. Усилия Гатова вспоминаются лишь раз — в небезызвестном альманахе «Псевдонаука сегодня: смех и слезы», в главе, посвященной теории кристаллического строения Вселенной.

Умелый фастлит, Веслов улыбнулся.

— Я полагаю, что Комиссия должна попытаться максимально полно, скрупулезно восстановить все происходившее на острове Восточном. События, беседы, споры, наблюдения, необычные происшествия, мысли — я бы хотел, чтобы свидетели описали то, о чем они думали. Выводы, которые они делали. Сомнения, страхи, надежды. Это поможет нам реконструировать инцидент максимально объемно.

Председатель не возражал, Рихтер тоже, Люта слушала, Хиггис, кажется, нет. Сайто говорил, Веслов старался не думать, не получалось.

«Отражение, бездна», умелый фастлит. К столетию событий на «Дельфте» группа энтузиастов готовит реконструкцию событий. Артисты путем жребия распределяют роли, на Изола-Панареа строится приближенная к оригиналу копия станции, реконструкторы задолго до реализации переселяются на остров и начинают вживаться в схему: изучают (отчасти, проживают) биографии героев, вникают в их научные труды, воспроизводят черты характера и внешность.

Участники рассчитывают воссоздать последний опыт Сойера и Дель Рея, разумеется, без его технической части и без финала. Подготовительный период занимает около года, команда добивается наибольшего сходства, в означенный час посторонние покидают остров, актеры погружаются в макет станции, реконструкция начинается. Происходящее тщательно фиксируется, ведутся дневники, пишутся отчеты.

Участники живут на станции полгода, время синхронизации приближается, напряжение растет. Для успеха реконструкции важно, чтобы задействованные в ней лица не выходили из образа, старались точно воспроизвести нервозную атмосферу легендарного опыта. Задача нетривиальная — актеры постановки не могут окончательно избавиться от послезнания, сообщающего реконструкции отчетливый драматический оттенок. Координаторы, дистанционно наблюдающие за опытом, отмечают, что напряжение не просто нарастает, но зачастую выходит за рамки реконструкции. Все чаще постановка научных дискуссий перетекает в искренний скандал, прорываются подлинные эмоции; более того, реконструкторов терзают тревожные и сложные сны, мучительные дежавю, всплывающие из других дежавю, некоторые мысли воспринимаются ими как чужие, посторонние.

Внезапно случается то, что было сложно представить, — в округе начинают гибнуть птицы, и выясняется, что умирают не только птицы — все, обладающие крыльями: стрекозы, кузнечики, бабочки.

Организаторы реконструкции не озадачены — испуганы. Неуместный розыгрыш, безумие, провокация или реальность сдалась под натиском творческой самоотверженности? И как быть дальше, что делать, если участники, повинуясь назначенным ролям, неотвратимо приближаются к страшному финалу?

Веслов тряхнул головой, задержал дыхание, через минуту вдохнул и выпил воды. Пройдет пятьдесят лет, и случившееся на Бенедикте реконструируют на острове, вытянутом с севера на юг, истина воссияет, Сайто прав, надо сохранить. Кто-то достанет из фетрового цилиндра Веслова, кто-то Хиггиса, Арину, Кошкина, нас.

Веслов улыбнулся.

— Реконструкция позволит выявить то, что мы, вероятно, упускаем, — продолжал Сайто. — А в том, что мы упускаем, я не сомневаюсь — наше внимание невольно приковано к событиям второго августа...

Иссечение Кошкина, неплохо.

— ...В то время как эти события — отнюдь не финал драмы! Настаиваю — не финал!

Сайто приложил палец к кварцевой пирамидке.

— Чтобы быть готовым, надо понять причину катастрофы!

Бенедикт не получается игнорировать, подумал Веслов. Слишком громко.

Рихтер не спорил.

Сайто продолжил.

— Хочу также предостеречь присутствующих — во всяком случае, непосредственных участников разбирательства — от неизбежного соблазна параллелей. Скажу прямо — катастрофа на Бенедикте и события на Регене не связаны. Это мое мнение и мнение большинства членов Совета, не стоит множить сущности, будем конструктивны.

Когда они разговаривают слишком долго, теряешь, думал Веслов. Пытаешься уйти, думал Веслов.

Рихтер спорил.

— Я догадываюсь, к чему клонит достопочтимый Сайто! — Рихтер кособоко поклонился, чуть переигрывая. — И в какую именно сторону он рассчитывает направить расследование — это я тоже прекрасно вижу! По мнению Сайто, финал нам еще предстоит! А причина трагедии — так называемое молчание драг, верно?! Вот главный, по мнению уважаемого Сайто, вопрос! Не так ли?

Сейчас все смотрят на эту пирамидку, думал Веслов. Откуда она... Все смотрят и вспоминают, где они ее видели. Где-то ведь видели.

— Общественный цензор прав, — сказал Сайто. — Я считаю, что Комиссии действительно следует обратиться к феномену молчания драг.

Сайто положил ладонь на кварц. Лига вариативной неизбежности?

— Если феномен молчания действительно имел место, то этот феномен требует внимания в первую очередь, — повторил Сайто. — Надеюсь, мне не нужно объяснять собравшимся, почему? Что может крыться за этим молчанием?

Сайто придавил. Рихтер промолчал.

Веслов обвел 1 третьим кружком.

— Мы, собравшиеся здесь, займемся причинами, экспедиция, работающая на Восточном, окончательно определится со следствиями, — продолжал Сайто. — Кстати, не уверен, что возможностей этой экспедиции достаточно. Поэтому я ходатайствовал перед Советом об отправке на Бенедикт постоянной миссии, о чем довожу до вашего сведения.

Кажется, это метеорит, вспомнил Веслов.

— Чтобы полнее изучить обстоятельства произошедшего, всесторонне.

Сайто носит с собой кусок стеклянного метеорита, когда-то убившего собаку, таких в истории Земли всего два.

— А что вы собрались изучать столь всесторонне, уважаемый Сайто? — дерзко спросил Рихтер. — На острове не осталось ничего!

Метеорит убил собаку в Египте. Получился бы прекрасный хаул. Уже был прекрасный хаул, Веслов вспомнил.

— Ничего! Четыре дня назад я демонстрировал присутствующим материалы видеорегистрации, уважаемый Сайто отсутствовал на заседаниях, думаю, ему будет небезынтересно познакомиться...

— Спасибо, я знаком с материалами, — перебил Сайто. — Однако это...

— Остров Восточный теперь глазированная тарелка, покрытая полуметровым слоем пепла и пемзы! — продолжал Рихтер. — Терраформер «Ворга» превращен в облако обломков, размер которых не превышает трех дюймов! И большая часть этих обломков успела сгореть в атмосфере планеты. Сателлит «Заря» серьезно поврежден. К счастью, он разрушен не настолько, чтобы мы не могли составить представление о случившемся.

Сайто был терпелив.

— Так есть ли смысл посылать к Бенедикту дополнительную миссию? — спросил Рихтер. — Может, повременим и для начала выясним, почему о так называемом молчании нам рассказывают только координатор Хиггис и свидетель Веслов и, вообще...

— Кошкин тоже рассказывал! — воскликнул Хиггис. — И он не отдавал приказа об ударе! Сайто, вы же знаете!

— И вообще — было ли это молчание?! — закончил Рихтер.

— Протест! — крикнула Люта. — Протест, позор, провокация!

В ответ Рихтер щелкнул себя по носу, Люта приняла вызов и тоже щелкнула себя по носу. Грепплинг. Веслов представил, как Люта дожидается Рихтера в холле зала заседаний, как они ломают друг другу руки.

— Я прекрасно знал Кошкина, — сказал Сайто. — В какой-то мере я считаю его своим учеником. Так вот, смею заверить присутствующих — Лавр Кошкин никогда не отдал бы подобный приказ без веских причин.

— Лавр вообще не отдавал приказа! — повторил Хиггис.

Метеорит воздействовал на собаку.

— Более того, я опасаюсь... вернее, я уверен, что между приказом Кошкина и молчанием драг есть прямая связь, — сказал Сайто.

Имя ей было Мууц.

— Не доказано! — крикнул Рихтер. — Домыслы!

Было.

Шум. Люта стучала кулаком, Рихтер демонстративно хохотал, Председатель ударил в гонг, раз, несколько раз.

— Давайте возьмем себя в руки! — призвал Председатель. — Возьмем и продолжим работу!

Шум затих.

— Предлагаю продолжить опрос свидетелей, — сказал Председатель. — Иначе мы не сдвинемся с мертвого места.

Сайто повел рукой, Председатель продолжил.

— Вчера, перед тем как отправиться на перерыв, мы собирались опросить Арину Перову, постоянного медика кластера «Юта». Арина?!

Арина поднялась.

— Цензор? — Председатель взглянул на Рихтера.

Рихтер не торопился, перебирал бумаги, тянул. Арина ждала. Сайто ждал. Председатель кашлянул.

— Арина, хочу спросить вас как опытного специалиста... — Рихтер не отрывался от бумаг. — Вы можете однозначно утверждать, что свидетели, а именно координатор Хиггис и посетитель Веслов, оставались в психической адекватности, в частности первого и второго августа? Вы ведь встречали Хиггиса второго августа? Во время эвакуации с острова?

Арина не ответила.

— Ну, хорошо, — сказал Рихтер. — Оставим пока август, это после. Итак... Свидетель Веслов и координатор Хиггис утверждают, что, как выразился мэтр Сайто, «феномен молчания» наблюдался на острове Восточном вплоть до воздействия «Ворги». При этом, насколько я понял, сотрудники Института Кибернетики, операторы эвристических комплексов, технические работники — строители, инженеры, наладчики, прочий персонал кластера — про этот феномен не могут сказать ничего определенного. Поведение старшего координатора Кошкина им тоже не показалось ненормальным...

Арина слушала.

— Вы, насколько я понимаю, в силу своих профессиональных обязанностей встречались с коммандером Кошкиным практически ежедневно?

— Совершенно верно, — сказала Арина.

— И как бы вы охарактеризовали его состояние?

— Хроническое утомление, стресс, вероятно, состояние, пограничное с депрессией. Хочу отметить — это, к сожалению, специфика работы с драгами, практически у всех машинистов отмечаются подобные симптомы.

— Хорошо, мы это примем к сведению... И что же на фоне хронического утомления и пограничной депрессии коммандер Кошкин говорил про молчание драг? Или, может, вы наблюдали это молчание непосредственно?

Рихтер сделал вид, что ставит пометки, на Арину не смотрел. Сайто вглядывался вглубь кварца, Веслов подумал, где второй метеорит, убивший собаку? Кажется, это случилось в Ирландии.

— Как я написала в отчете, коммандер Кошкин упоминал про молчание драг, однако лично я его не наблюдала.

Арина задумалась, продолжила:

— Странно, что цензор Рихтер не знаком со спецификой эвристических сцепок. К ним не допускают посторонних, так что я даже при желании не могла наблюдать это молчание непосредственно.

Забавно, если и второй метеорит у Сайто. И имя ей было Ллойд. Забавный бы хаул получился.

— Так что в данном вопросе мои показания ценности не заслуживают, — сказала Арина. — Я не могу ни подтвердить, ни опровергнуть «молчание драг». В это время у меня было немало сугубо медицинских забот, насколько вы знаете.

— Да, разумеется. Спасибо, Арина, примерно это я и думал услышать — не слышали и не видели...

Рихтер перекладывал лежащие перед ним листы, вчитывался, поднося к носу.

Арина села.

Перед тем, как отправиться на заседание Комиссии Сайто размышляет, какой метеорит взять с собой сегодня, тот, что убил Мууца, тот, что убил Ллойда, Египет или Ирландия. Привычка, сама по себе вызывающая вопросы. Рихтер продолжил:

— Между тем, по крайней мере, две из двадцати двух эвристических машин, в частности девятнадцатая и двадцатая драги, находились в нерабочем состоянии. Это следует из показаний администратора Хиггиса, который переживал ситуацию, так сказать, вблизи. Свидетель Веслов, следует отметить, тоже лично молчание драг не наблюдал.

Веслов кивнул. Хиггис продолжал сидеть, поставив подбородок на сжатые кулаки, иногда смотрел в сторону туманной и дождевой стены. И Веслов смотрел в том же направлении.

Бенедикт. Край, где небо по утрам заглядывает в окна. Гравитация плюс, на Земле слишком легко, настолько, что Веслов первое время невольно искал подходящие скобы.

— Итак, на момент воздействия «Ворги» девятнадцатая драга много дней находилась в состоянии разрыва контакта с оператором. Молчала. Это утверждает координатор Хиггис.

— Рихтер, вы повторяетесь, — заметил Председатель. — Вы сами говорили про время, у нас его не так много.

— Извините, но в данном случае это необходимо. Члены комиссии, как верно заметила Перова, должны представлять хотя бы в общих чертах механику кластера «Юта». В соответствии с правилами драги работают автономно, но результаты работы ежедневно копируются на резервные м-блоки, а также отправляются на накопители сателлита «Заря», коммандер Хиггис, все правильно?

— Да, так и есть, — сказал Хиггис.

— А позже к молчанию присоединилась и двадцатая драга?

— Верно...

— Однако, согласно данным, полученным с сателлита «Заря», указанные эвристические комплексы исправно выходили на связь и передавали данные, три раза в сутки. Равно как и прочие. Вплоть до воздействия.

Веслов ожидал.

— Это невозможно, — сказал Хиггис. — Этого никак не может быть, я докладывал — и повторяю при всех! Они молчали! Драги молчали!

— То есть вы хотите сказать, что Том Зелакс, а затем и координатор Кошкин каким-то образом фальсифицировали передаваемую на «Зарю» информацию?!

Хиггис заволновался сильнее. Бедный Хиггис. Там, на мостике «Проказы», кричал, требуя дождаться опоздавших, они успеют, плакал. Веслов вспомнил, вздрогнул, словно стараясь сбросить, нет, не забыть, экстренный старт, было больно. Машины звездолета скручивали гравитационные спирали, в голове сжималась круглая скрежещущая пружина, мир ежесекундно гас и вспыхивал снова, реальность дробилась и корчилась, и Веслов корчился, выдох. Полторы миллисекунды. Орбита.

— Это невозможно! — сказал Хиггис. — Невозможно!

Невозможно представить.

— Невозможно... — произнес Рихтер с сочувствием.

— Невозможно! — крикнула Люта.

Уходя от скорого огня, звездолет прыгнул на четыреста километров, пружина расправилась, Веслов потерял сознание.

Воздействие.

— Я абсолютно согласен с уважаемым мэтром Сайто! — цензор поклонился. — Предполагаемый феномен, вероятно, требует изучения! Но спешу напомнить — в нашем распоряжении нет ни одного доказательства существования этого феномена. О нем мы знаем лишь из показаний Хиггиса и показаний Веслова. И Веслов, как мы слышали, непосредственно не наблюдал это так называемое «молчание», о нем он узнал со слов Кошкина и Хиггиса. Так ведь?

— Так, — ответил Веслов.

Рихтер продолжил.

— Вопросы, которые неприятно задавать... Если проблема, как вы говорите, «феномена молчания» существовала, то получается, старший координатор Кошкин все же фальсифицировал массив данных, передаваемых с эвристических комплексов...

— Прекратите! — воскликнула Люта.

Рихтер сбился.

Хиггис скреб ногтем по столу.

Рихтер продолжил.

— Можем ли мы утверждать, что воздействие «Ворги» не должно было скрыть результаты иной — не понятной нам деятельности?!

— Позор!

Крикнула Люта.

— Цензор Рихтер, давайте мы не будем приписывать коммандеру Кошкину злонамеренные мотивы, — попросил Председатель. — Подтверждений этому у нас нет, и думать подобным образом мы не имеем права. Я не сомневаюсь, что Кошкин, равно как и другие участники инцидента... не более чем жертвы непреодолимых обстоятельств.

— Согласен, — улыбнулся Рихтер. — Предполагать злонамеренные мотивы в наши дни нелепо. Но только на первый взгляд! Ведь то, что нелепо на Земле, совершенно иначе выглядит на дальних границах ойкумены...

— Мы не в праве предполагать злонамеренные мотивы! — твердо повторил Председатель. — Не в праве! Да, цензор безусловен — эвристика практически уничтожена. Отрасль отброшена назад на десятки лет, может, больше. Сейчас на Бенедикте работают ведущие кибернетики, но уже ясно, что мы столкнемся с серьезнейшими последствиями, не исключено, что со значительным регрессом. На создание кластера «Юта» потребовались десятилетия, и вот...

Председатель замолчал.

— И, к сожалению, мы вынуждены констатировать, что катастрофу... то есть инцидент невозможно измерить категориями ресурса или отложенного ущерба, здесь прав уважаемый Сайто...

Перерыв. Веслов хотел перерыва. Спираль в голове, он прошел все полагающие обследования, еще там, на орбите Бенедикта, перед вектором к Земле обследовали всех, не нашли ничего, но ощущение улитки, шевелящейся в темени, не оставляло.

— Хочу напомнить, что до сегодняшнего дня комиссия ограничивала слушания исключительно предварительным анализом ситуации, возникшей на Бенедикте, и выработкой процедуры, наиболее подходящей для возложенной на нас миссии. Это вызвано как фрагментарностью информации, так и временным отсутствием экспертов, способных дать оценку фактам. Однако мы начинаем рассмотрение вопросов по существу.

Перерыв, Веслов хотел перерыва.

— Когда именно Лавр Кошкин отдал приказ об эвакуации и как точно он был сформулирован? — спросил Председатель. — Хиггис, может быть, вы?

Веслов уронил карандаш на пол.

— Утром второго августа по абсолютному календарю? — уточнил Председатель.

— Но я же повторял это много раз... Да, утром второго!

Ответил Хиггис. Председатель добавил:

— Хочу предупредить присутствующих, что на обнародование некоторых деталей событий второго августа действует этическое исключение, связанное с соображениями медицинского характера.

Арина кивнула. Рихтер кивнул.

— Нам интересно было бы узнать, что произошло утром второго августа без исключений, — тут же объявил Рихтер. — Надеюсь, что непосредственные участники событий проявят открытость и сознательность землян и сами расскажут о произошедшем в рамках персональных инициатив.

— Они не обязаны это делать!

Заявила Люта.

— Коммандер Хиггис, повторите, пожалуйста, — попросил Председатель.

Хиггис тер щеку.

— Утром второго числа Лавр Кошкин объявил чрезвычайную ситуацию и, пользуясь имеющимися у него полномочиями, начал экстренную эвакуацию. Персоналу и прочим лицам, находящимся на острове Восточный, было приказано оставить места пребывания и, используя все доступные средства, включая ховеры, прибыть к стартовому комплексу «Проказы Кастора». Эвакуация...

— Достаточно! — взмахнул рукой Рихтер. — Вынужден перебить уважаемого свидетеля, поскольку должен обратить внимание комиссии на ряд важнейших открывшихся обстоятельств!

Хиггис растерянно поглядел на Председателя.

Председатель был терпелив.

— Итак, у нас теперь есть расшифровка регистраторов сателлита «Заря» за первое августа, — объявил Рихтер. — Разумеется, в части, касающейся интересующих нас событий... итак, в течение первого августа старший координатор кластера «Юта» Лавр Кошкин, используя личный допуск и персональный терминал, сорок три раза обращался к компьютерам сателлита «Заря», запрашивая данные геосканирования острова Восточный.

Рихтер обернулся к Хиггису.

— Как вы объясните это?! — спросил Рихтер. — Сорок три раза!

— Я объяснял, — ответил Хиггис. — Это подробно изложено в моем отчете.

Страница двадцать восемь.

— Кошкин последние дни не расставался с личным терминалом, постоянно запрашивал данные приборов георазведки «Зари», — говорил Хиггис. — Это могут подтвердить многие. И я изложил, почему он это делал. Что именно его беспокоило... все есть в отчете! Я утверждаю, что между показаниями приборов «Зари» и объявлением эвакуации есть прямая связь...

Рихтер перебил снова:

— Прямая связь?! О какой связи вы говорите?! Данные геосканирования, полученные со спутника, указывают на то, что на Восточном не происходило ничего! Приборы в эти дни показывали незначительные колебания параметров в пределах нормы! Нормы, Хиггис! Как вы объясните это?!

— Возможно... — Хиггис смутился. — Это какая-то ошибка. Накопители «Зари» повреждены... или... или это влияние...

Хиггис замолчал.

— Прошу вас, Хиггис! Вам же самому стыдно! Имейте уважение к собравшимся! Постарайтесь воздержаться от своих нелепых сказок! Нам достаточно сказок!

Рихтер обернулся к Веслову.

— Ведь достаточно?

Веслов почувствовал, что зал стал меньше, стены словно сдвинулись, стали давить, и потолок навис, и прозрачная линза на краю водопада задрожала...

Веслов поднялся с места.

— Возможно, вы попросту боитесь признать, что показания Ланцелота Хиггиса правда, — сказал Веслов.

Рихтер.

— Хочу напомнить, что свидетель Веслов не имеет научной степени в области кибернетики, являлся преподавателем искусствоведения и профессиональным, если так можно выразиться, хаулером...

Веслов не сомневался в том, что случится дальше. Рихтер перевернул страницу и с заметным удовольствием добавил:

— Кроме того, свидетель Веслов является автором...

— Не доказано! — выкрикнула Люта. — Голословно!

Иссечение.

— Предполагаемым автором, — исправился Рихтер. — Небезызвестного и в чем-то скандального компендиума «Шиншилла блед»...

Рихтер сделал паузу.

Смешок, но, пожалуй, неуверенный, отсмеялись.

Веслов ждал этого, но не опасался, ему было все равно.

— «Шиншилла блед», — повторил Рихтер разочарованно. — Да, что тут сказать...

Председатель промолчал.

— Это не делает показания Веслова ничтожными! — воскликнула Люта. — Прошу отметить, что попытка цензора обесценить свидетельства Веслова выглядит по меньшей мере непрофессионально!

— Полностью разделяю, — сказал Председатель. — Увлечения свидетеля есть его частное дело и никоим образом не кидает на него тень как на землянина. Впредь прошу цензора Рихтера быть корректным в попытках обобщений.

Рихтер усмехнулся. Веслов ждал. «Шиншилла» ерунда, все давно отсмеялись, Рихтер подбирается к главному, нет сомнений.

К показаниям Хиггиса.

— Принимаю, — согласился Рихтер. — Приношу извинения свидетелю Веслову за необоснованные домыслы, у меня действительно нет доказательств, что он автор «Шиншиллы». Но тем не менее игнорировать вопрос о степени необходимости присутствия свидетеля Веслова на Бенедикте я, как цензор Комиссии, не могу.

— Землянин имеет право находиться в любой точке ойкумены! — заявила Люта. — Не исключая Бенедикт! Насколько я знаю, это планета Института Кибернетики, а не застенок!

«Застенок», это сильно. Зал вдохнул. Люта поднимает, теперь следует ждать Рихтера.

Показания Хиггиса, страница двадцать восемь.

— Попрошу не использовать негативную лексику! — возмутился Рихтер. — Общественный голос не должен вести себя провокационно!

— Общественный голос — примите к сведению...

Веслов оглядывал зал.

Сайто. Люта. Хиггис. Облака, вокруг облака.

— Коммандер Хиггис, как вы объясните факт присутствия в кластере «Юта» свидетеля Веслова? — спросил Рихтер. — На закрытой территории Института Кибернетики?

— Свидетель Веслов был приглашен оператором Томом Зелаксом, — ответил Хиггис. — С целью консультаций. Допуск получен. И остров Восточный не закрытая территория... был то есть...

Ловушка. Яма. Иссечение.

— Спешу сообщить, что последнее обращение оператора Томаса Зелакса в приемную Мирового Совета зарегистрировано семь лет назад, — сообщил Рихтер. — Оператор Зелакс просил открыть временный допуск на Бенедикт для своей жены Магды в связи с семейной необходимостью, доступ был одобрен. С тех пор оператор Зелакс в Совет не обращался ни разу. Допуск свидетеля Веслова оформлен по обращению старшего координатора Кошкина.

Председатель листал бумаги.

— Может, кто-нибудь объяснит, к чему вся эта казуистика?! — вопросила Люта. — Разумеется, оператор Зелакс не лично обращался в Совет, он не мог надолго отлучаться от драг! Арина права — цензор Рихтер, похоже, не имеет и приблизительного представления о том, что такое эвристические драги...

— Общественный голос...

— Вы препятствуете общественному голосу! — неожиданно и чрезвычайно взвизгнула Люта. — Возмутительно!

Системный грепплинг vs фамилиен кунст. У Люты есть шансы, от ее громкости Рихтер заметно вздрогнул.

— Манипулятор! — продолжила вопить Люта. — Шулер!

Сайто механически поднял руку, устало, включая лишь переднюю дельту, словно сверху тянули за нить, привязанную к запястью, заметил Веслов.

Тишина.

— Мне кажется, мы не до конца осознаем случившееся, — сказал Сайто. — И мы здесь не для того, чтобы выяснять степень вины коммандера Кошкина: это бессмысленно, непродуктивно — и в итоге опасно. Мы собрались, чтобы понять причины произошедшего. Отнюдь не следствия — причины, друзья мои, причины! А вы, уважаемый цензор, чересчур увлекаетесь формальной стороной дела.

— Вот именно! — подхватила Люта. — Я отмечаю, как кто-то стремится превратить трагедию в водевиль! А это не водевиль...

— Поддерживаю уважаемого Сайто, — слегка поклонился Рихтер. — И, по его настоянию, перехожу к главному — именно к причинам. По которым несколько землян лишились жизни, а Земля — интеллектуальных систем высшего превосходства... впрочем, ладно. Хочу снова обратиться к коммандеру Хиггису, разрешите?

Председатель кивнул.

— И, к сожалению, вынужден снова поднять перед Комиссией вопрос о допустимости показаний его как свидетеля.

Ну вот, подумал Веслов. Теперь по-настоящему.

— Я, как и прочие члены Комиссии, внимательно ознакомился с показаниями свидетелей уничтожения острова Восточного, несколько раз прочитал... и, как и остальные, испытал серьезнейшие сомнения в адекватности коммандера Хиггиса.

— Голословно!

Люта. Рихтер продолжал.

— Напомню — на странице двадцать восемь изложены показания свидетеля Хиггиса о событиях второго числа, дня, предшествующего терраформированию кластера «Юта», воздействию...

Страница двадцать восемь. Рихтер вцепился и не отпустит. Хиггис чесал щеку.

Рихтер продолжал.

— Надеюсь, что все присутствующие понимают — то, что рассказывает координатор Хиггис, ставит под сомнение не только его персональную вменяемость, но и степень адекватности лиц, его окружающих. В частности, его непосредственного начальника — старшего координатора Кошкина!

Сейчас, думал Веслов. Сейчас.

— Это снова обструкция! — закричала Люта. — Цензор Рихтер опять провоцирует скандал! Показания не несут в себе ничего, что позволило бы усомниться в адекватности свидетелей Хиггиса и Веслова!

— Вы в этом уверены? — спросил Рихтер. — Как же расценивать утверждения Хиггиса, приведенные на странице двадцать восемь?!

— Провокатор! не сдержалась Люта.

Рихтер прошептал в ответ. Люта недобро сощурилась.

— Впрочем, отпустим страницу двадцать восемь, оставим ее на совести Ланцелота Хиггиса и его защитников. Хотя то, что изложено на ней, примечательно, если не сказать симптоматично, но позже, вернемся позже. Впрочем, разобраться в мотивах Хиггиса еще предстоит... кстати, о мотивах, так вот...

Пауза.

— Коммандер Хиггис, я снова обращаюсь к вам. Вы, знаете, что между приказом об эвакуации и приказом о воздействии был разрыв в несколько часов? — спросил Рихтер.

— Разумеется, — ответил Хиггис.

— Вы признаете, что оба приказа отдал один человек — старший коммандер Кошкин?

— Признаю частично, — ответил Хиггис. — Приказ об эвакуации мог отдать только он, я уже говорил — в пределах острова Восточный такие полномочия имелись лишь у Кошкина...

— Прекрасно! — Голос у Рихтера изменился.

Веслов понял — выводит на развязку, хорош. Двадцать восьмая страница. И это...

Хиггис тоже, кажется, понял.

— Но приказ о терраформировании Кошкин не отдавал! — заявил Хиггис.

— Теперь я хочу, чтобы присутствующие услышали меня!

Рихтер, с нажимом, громче, отчетливей.

— Я хочу, чтобы меня услышал каждый в этом зале!

Пауза.

Тишина.

— Изучив полученные сегодня материалы, я могу утверждать определенно — приказ о воздействии был отдан после того, как четверо операторов отказались оставить свои сцепки!

Молчание, по стенам туман, Сайто сдвинул пирамидку.

— Не опоздали к старту звездолета! А отказались уходить с планеты — и сообщили об этом Кошкину!

Рихтер сел.

Отказались оставить сцепки.

Тишина.

Пирамидка Сайто упала на пол, эхо. В зале заседаний жило прихотливое, капризное эхо, то просыпалось, то гасло. Мууц.

Поднялся Сайто.

— Это правда, — сказал он. — К сожалению, правда.

Четверо остались, Веслов помнил только Тюкина. Совсем недавно Тюкин спрашивал Кошкина о подшипниках, Тюкин мертв, Кошкин мертв, Веслов не видел Кошкина в последний день.

— Перерыв! — председатель ударил в гонг. — Объявляю перерыв до завтрашнего дня!

Рихтер победно и выразительно хлопал в ладоши.

Присутствующие стали облегченно подниматься с мест. Люта отошла к стене и караулила Рихтера, он не спешил, что-то обсуждал с Председателем, улыбался, у Рихтера было хорошее настроение.

Присутствующие направлялись к выходам. Сайто исчез, Веслов не зметил, как он вышел. И Люта. Веслов почти не сомневался, что она побежала за Сайто.

Веслов остался сидеть, решил быть последним. Хиггис. Кожа на щеке побелела, кажется, Хиггис обработал ее заморозкой, зря.

— Знаю, — сказал Хиггис. — Ты предупреждал, что будет так.

— Будет так, — сказал Веслов. — И будет хуже. По-другому теперь не получится.

— Похоже... Я пойду посплю, жарко здесь... Они хотят свалить на Лавра, ты понимаешь?

— У них не получится.

Хиггис неуверенно побрел к третьему выходу. Арина догнала. Вместе.

Веслов покинул зал последним, как хотел.

В холле было малолюдно, оставшиеся разделились на группки, обсуждали.

Веслов сел на скамейку у края, чтобы казалось, что ноги свисают в облака.

— Разрешите?

Сайто. Сайто сел рядом, поставил рядом портфель.

— Не принимайте близко, — сказал Сайто.

— Я понимаю — это работа, — сказал Веслов. — Но некоторые...

Люта приблизилась, но не подошла.

— Чересчур самозабвенны, — сказал Веслов.

— Да, безусловно. Если хотите, я побеседую с Рихтером, объясню.

— Не стоит, — отказался Веслов. — Происходящее... интересно с художественной точки зрения. Я, признаться, никогда не бывал в таких ситуациях.

Веслов указал на зал за спиной.

— Ситуация поучительная, — согласился Сайто. — Но не более. То, что произошло на Бенедикте... Жаль, что меня там не было!

Ему на самом деле жаль, подумал Веслов.

— Меня всегда поражало, как назначаются летописцы...

— Я ничего не писал, — сказал Веслов.

— Да, ясно... Но, могу поспорить, такие мысли вас посещали.

Веслов не ответил. Сайто протянул к облакам ногу.

— История поразительно избирательна в выборе очевидцев, — сказал Сайто. — Впрочем, это вопрос, требующий отдельного исследования.

— «Те, кто уходит из нома», — сказал Веслов.

— Умелый фастлит, — согласился Сайто.

— Похоже, это продлится, — сказал Веслов.

— Боюсь, гораздо дольше, чем хотелось бы нам.

Облака обнимали башню справа и слева, справа заметно быстрее, закручиваясь в вихри, слева сжимаясь в воду.

— Я считаю, что Лавр принял правильное решение, — сказал Сайто и тут же добавил: — Когда пригласил вас на Бенедикт.

— Но меня на самом деле пригласил Зелакс, — поправил Веслов. — Том Зелакс, оператор девятнадцатой и двадцатой.

В разрывах облаков город, вертикали.

— Зелакс... — Сайто покачал головой. — Зелакс опытный машинист, но поверьте, фантазией он наделен не был. Операторам драг эти качества не присущи, вы же знаете. Не сомневаюсь, что в действительности вас пригласил сам Кошкин.

— Почему?

Сайто вглядывался в облака и вертикали, свет сменился, и облака стали похожи на камень, вокруг тек камень, вертикали исчезли.

— Мы с ним познакомились давно, еще на Земле, я консультировал предварительные изыскания, а Лавр возглавлял одну из поисковых партий. Мы подбирали планету для испытаний и первого опытного кластера, in silico, ничего не поделаешь. Я выбрал Княгиню Марфу, прекрасная планета. А Кошкин рекомендовал Бенедикт. Совет поначалу был против... но это утомительная история, Совет почти всегда против. Через год, когда Совет решал, кого назначить координатором нулевого, я выдвинул Кошкина, еще молодого. Знаете, у Кошкина было два бесценных для современного руководителя качества — нерешительность и предусмотрительность.

Веслов понимал.

— В некоторых областях эти качества незаменимы, — сказал Сайто.

Каменный туман над городом, к вечеру хитрый портняжка выжмет дождь, Веслов не сомневался.

— Совершенно верно, — Сайто щурился. — Лавр предложил Бенедикт в качестве базы. Догадываетесь, почему не Диту, не Окситанию, не Кесслер?

— Гравитация плюс, — ответил Веслов. — И еще... некоторые особенности.

— Верно, гравитация плюс некоторые особенности. Институт Кибернетики был квалифицированно против, но Лавр сумел убедить...

Сайто усмехнулся.

— Сумел доказать, что гравитация плюс действительно способствует устойчивости поверхностных структур... к слову, весьма остроумное доказательство...

Кошкин умел быть убедительным.

Возможно, поднять хаул о заседании специальной Комиссии. Резня? Было, было.

— А на самом деле?

Сайто молчал. Люта гуляла вдоль стены.

— Попытка побега? — предположил Веслов.

— Допустим. Согласитесь, что некоторая вероятность, впрочем, мизерная...

— Кошкин не верил в это.

— Я тоже. Но слишком много в последнее время совпадений. Думаю, Кошкин пригласил вас именно по этой причине — вы допускаете пугающие совпадения, это редкое качество, большинство людей давно его утратили. Вы же встретились на Луне, не так ли?

— Да, на базе, незадолго до старта, — ответил Веслов.

— А вы знаете, что «Ворга» ушла к Бенедикту в тот же день, что и «Проказа Кастора»? — спросил Сайто.

— Да, знаю.

— Я отправил «Воргу», — сказал Сайто.

— Вы?

— Лавр был испуган — и это произвело на Совет впечатление. И на меня. Он не мог объяснить толком, что его напугало. Вернее, не осмелился озвучить, поскольку... думаю, то, чего он боялся, выглядело настолько фантастически, что он...

Сайто смотрел на Веслова.

— Он не мог в этом признаться даже себе. Да и вам он так и не собрался рассказать.

— А вы уверены, что ему было в чем признаваться? — спросил Веслов.

— Думаю, да. Думаю, скоро ситуация прояснится. Техническая группа полностью восстановит данные «Зари», спутник, все, что осталось сняли с орбиты...

Сателлит «Заря» сведен с орбиты и сейчас лежит на десантной палубе терраформера «Шор», прибывшего в систему АА2. «Заря», скорее всего, усовершенствованный спутник геоконтроля, как все такие аппараты, черный, в стороны сенсорные иглы и спирали сканеров, значит, не лежит, подвешен на цепях. Внешний экран разомкнут, сателлит похож на жука с вывернутыми надкрыльями, майского, в два человеческих роста.

Техники проверяют приборные отсеки. Каждый из четырех блоков, каждый из полутора сотен датчиков, тщательно, вручную сверяясь с эталонами, с книгами технического обслуживания. Тестируют компьютеры, раз за разом, десятки раз, вскрывают ячейки памяти, синхронизируют их с м-блоками.

— Комиссия надеется, что проблема в «Заре», — сказал Сайто. — Ошибка детекторов, или интерпретации, или... наивно, наша техника не ошибается... не знаю уж, к счастью или к несчастью.

— Вы надеетесь, что произошедшее — всего лишь страшная цепь совпадений? Так?

— Я думаю, с системами спутника все в порядке. — Сайто подышал в ладони, словно пытаясь их согреть. — Комиссия теряет время. Возможно, тянет время. Цели этого затягивания я не понимаю. Они, как бы это сказать...

— Боятся, — подсказал Веслов.

— Пытаются сформулировать вопрос, — поправил Сайто. — Что, согласитесь, в нашем случае непросто, поскольку вопрос неминуемо определит и ответ. Одним словом, я сомневаюсь, что «Заря» зафиксировала то, о чем рассказывает Хиггис. Это... все-таки невозможно. Хиггис ошибся, и это подтвердится данными саттелита. И тогда показания коммандера Хиггиса и ваши окажутся в тени недоверия. Окончательно.

— А во что верите вы?

Спросил появившийся Рихтер.

Без иронии. Без сомнений. Динамика.

— Сайто, а вам не приходило в голову, что все, что случилось на Бенедикте, — постановка?! — продолжал цензор. — Жестокий спектакль, разыгранный с единственной целью — отвлечь внимание от главного?

Веслов слушал.

— Я не верю в мистификацию, — ответил Сайто. — Кошкин не способен на такое. Не думаю, что кто-то из людей на такое способен...

— Перестаньте, Сайто! — грубо перебил Рихтер. — Я знаю, как вы умеете играть с недомолвками! Здесь вообще много подобных мастеров! Но вы — именно вы — отдаете отчет, что это подло?!

— Что именно? — спросил Сайто.

— Пытаться выдать гибель «Ворги» за некую кару. Те, кто уходят, как же еще...

Некая кара.

Веслов подышал на карандаш и добавил к списку «5».

Глава 2. Бездна в условиях пониженной гравитации

Веслов посмотрел и снова убедился — стены действительно нет, к горизонту уходит затопленная прахом равнина, над ней легкомысленной расписной плошкой Земля, настоящая. Решено, видимо, с помощью инерционной линзы, вряд ли сапфир, никто бы не стал возиться с сапфиром, проще установить по периметру кольцевые дефлекторы. А если сапфир, то сделано безупречно, никакого гало, никакого помутнения, линзу не видно, да, безупречно, впрочем, как отметил Веслов, похоже, что в новом театре Лунной базы безупречно почти все, прах...

На Луне нет праха, прах — это добрая органика, на Луне крупитчатый реголит, цепкая пыль творения, след первых пламенных дней... дней тогда тоже... дней, собственно, и вовсе нет, есть единицы, хаулер должен быть максимально сосредоточен, точен, Веслов немного расстроился. Лунный прах, бесспорно мимо, действительно плохо, раньше он не допускал подобного, четвертый раз за текущий месяц, негодно для мастера, в сущности, крупитчатый тоже сомнение, крупа — продукт разрушения, бывает ли цепкой крупа, абсолютно да, цепкая, Веслов вспомнил.

Двенадцать, первый раз на старой Луне, экскурсия с классом, Море Ясности, Веслов сделал четыре шага от ровера и увяз по щиколотку. И сразу вспомнил про зыбучие банки, угодишь в такую — и потянет, вниз, в ребристую трещину, уходящую в глубь коры, и если растеряться и не вызвать службу спасения, то можно застрять надолго, Веслов потянул ногу и реголит отпустил, нехотя, сыпучая смола. Тогда они прошли вокруг безымянного кратера, два часа странной прогулки, потом долго болели ноги, а походка приобрела истерический характер — шаг начинался с резкого усилия бедра и взмаха рук для удержания равновесия и переноса тела, снова смола, со стороны смешно. Наверное, поэтому персонал Лунной базы не любит гулять.

Хорошо бы погулять, подумал Веслов. Добраться до Моря Ясности, поискать тот кратер, теоретически координаты должны храниться в логах роверов, теоретически реголит держит следы десятилетиями, следы из детства, нет, Луна истоптана, исхожена, пробурена, обжита. Одно время были популярны лунные марафоны, Веслов вспомнил, тысячи любителей атлетики на серо-розовых равнинах, Марафон Армстронга, Марафон Спокойствия, Великий Лунный, проводился почти сорок лет — рекорд двести двадцать четыре дня, кажется, Ловчев, «Без остановки», умелый фастлит, вспомнил Веслов. Ловчев, безусловно, прототип, после того, как марафоны перестали проводиться, герой, одержимый новым рекордом отправляется вокруг Луны самостоятельно. На двести девятнадцатый день, в восемнадцати километрах от рекорда он ломает шейку бедра, но продолжает ползти.

Над Землей вспыхнула и широкой падающей звездой промелькнула золотая искра, финиш, корабль закрыл вектор, загадай желание. Кто-то вернулся домой.

В последний раз Веслов был в Амфитеатре семь лет назад, ставили «Бездну», и тогда все выглядело иначе. Прежний Амфитеатр представлял собой стандартный театральный зал, с партером, с перепадом высоты, нависающими шляпками лож и скошенным козырьком балкона, оркестровой ямой, занавесом с кистями и выпуклыми складками, дурной акустикой и похожей на подсолнух люстрой. Сама «Бездна» клубилась в нарочито классических декорациях, скрежетал жестяной гром, сверкала электрическая молния, герои низвергались в люки ада и взмывали на тросах в положенные эмпиреи, от факелов несло синтетическим китовым жиром, зрители спали в коварных плюшевых креслах, сам Веслов тоже не без удовольствия уснул, Веслов любил «Бездну».

Веслов любил «Бездну», не в последнюю очередь за три часа, полтора из которых можно было с легкой совестью проспать, лучше всего спалось в сцене сопряжения.

Но все изменилось. Театр перенесли, вписали в небольшой овальный кратер, фактически построили заново. Высокая стена кратера ограничивала зал слева и создавала необходимую тень, фронтальная и правая стены снесены, в результате чего перед зрителем простирался вид на дикую лунную пустошь, склон кратера был вычищен от реголита, в массиве вырезаны ярусы и сиденья, сцена.

Веслову нравилось. Луна похожа на Древнюю Грецию, Веслов не сомневался, если разлить над Луной подходящее небо, то Греция, строитель Амфитеатра это тоже, безусловно, видел, колонны, арки, камни, лунные камни неотличимы от греческих, было. Раньше космос был вокруг, греки жили в нем, потом опомнившийся Зевс провел различие.

Зал заполнен на треть, Веслов, едва вошел, отметил — прекрасная заполняемость для системных трупп, не каждый земной театр собирает треть, а здесь. Хотя, скорее всего, причиной транзит, ждут векторов, местные вряд ли настолько аматеры, смотреть «Бездну» в сорок девятый раз... кто может посмотреть «Бездну» сорок девять раз?

Желтых жилетов АЛТ немного, человек двадцать, рассыпаны, а не кучкой. Хотя самих любителей, может, и больше, в последние годы в АЛТ бушует дискуссия — надевать ли на постановки жилет или посещать не привлекая?

Сто четвертая, вспомнил Веслов, проследовал к месту, сто четвертая «Бездна».

Узкий — на ширину размаха рук — коридор из шершавого базальта, Веслов уже не сомневался — сооружению был придан облик Дельфийского комплекса.

Просаженная лестница укрепила впечатление — Амфитеатр создавали люди понимающие и не признающие компромиссов хоть в мелочах, и это Веслов ценил в искусстве. Он побывал во всех великих театрах Земли, во всех театрах второй руки и в большинстве любительских и давно научился определять вес спектакля до его начала, и, едва ступив на тертые лунные камни, Веслов понял, что поднялся не зря.

Место было снабжено трогательным полосатым ремнем с полированной застежкой, но пристегиваться Веслов не стал, решил сидеть смирно, подсунув, на всякий случай, носки туфель под особые медные скобы, каждая скоба крепилась к камню четырьмя позеленевшими костылями. Эта зелень понравилась Веслову своей нарочитой подлинностью, он с трудом удержался, чтобы не снять туфли, не стянуть носки, не потрогать бархатистую зелень свободными пальцами, ощутить маслянистый кислый холод. Но удержался и, в ожидании начала постановки, стал в который раз раздумывать — предусмотрены ли округлые углубления в камнях, так было задумано для расположения подушек, которые зрители носили с собой на постановки, или углубления образовались постепенно, за тысячи лет камень был выбран задами свидетелей Мельпомены и принял форму, приветствовавшую зрителя. Наверняка на этот вопрос есть ответ, наверняка кто-то задался этим вопросом и решил его, на Земле мало неотвеченного.

В черноте над Землей таяла золотая дуга.

Хорошо. Веслов поерзал в углублении, прикрыл глаза и стал слушать, поскольку всякий театр испытывал прежде всего на слух.

Камень. Камень имеет явные и многие преимущества: например, не рождает лишних и необязательных звуков — зрители рассаживались по залу в тишине, ни скрипа пружин, ни хлопков откидных кресел, ни стука каблуков, только голоса. Звонкие и глухие, они отражались от ярусов, двоились, утраивались, но не делались громче. Ветер, здесь был ветер, хотя Веслов, как ни старался, не слышал ветродуя, вероятно, воздух начинал течь за счет разницы между камнями, колоннами и поверхностью линзы. Ветер, у каждого театра был свой голос, голос театра Лунной базы нравился Веслову, ветер теплый и пах хвоей и морем.

Ветер сочетался с базальтом.

Сойер, вспомнил Веселов, будучи студентом, состоял в свободной Дельфийской труппе, кажется, два года, они ставили «Антигону» используя настоящую пещеру, и много лет спустя, взглянув на «Девушку в синем тюрбане», Сойер замер перед ней на четыре часа и открыл синхронную физику, как Ян Дельфтский — новое небо, удар.

«Бездна» во всех вариантах начиналась одинаково, ни один постановщик не решился отойти от изначального замысла, удар. Зал дрогнул. Веслов ощутил толчок, почувствовал, как отрывается от камня, успел всунуть ноги поглубже в предусмотрительные скобы, подумал, что пренебрегать ремнем, возможно, не стоило.

Девушка из АЛТ, сидящая снизу и чуть вправо с испуганным вздохом приподнялась над сиденьем, соседний парень успел поймать ее за плечо и прижать к камню, девушка и парень рассмеялись.

«Бездна» открылась.

И это было хорошо.

«Бездна», узнаваемая сценография Мартина, минималистические декорации, фанатичный Орлов, потерянный Энслин, Веслов видел сотню постановок, однако Амфитеатр Лунной базы смог.

«Бездну» давали при естественной лунной гравитации.

AG-генераторы отключены, что придавало постановке...

Пожалуй, гравитация даже меньше лунной, девушка АЛТ едва не взлетела.

«Протяженность».

На теплом лунном базальте. Мысли, оттенки, впечатления, Веслов достал блокнот и едва его не упустил, похоже, реостаты генераторов переложили на реверс-режим, тяготение было гораздо слабее фактического. Веслов записал в блокнот «протяженность» и тут же добавил «гулкую», задумался, вычеркивать не стал, движения актеров в зоне низкой гравитации были неестественны, одинаковы, начинались словно сильно заранее, продолжались дольше положенного, повторялись, как эхо. Это придавало постановке странное качество, отмеченное Весловым с первых минут...

«Смысловая неоднородность».

Герои отставали от реплик, актеры — от персонажей, течение спектакля то растягивалось, то сжималось, начинало ходить по кругу, Веслов опаздывал, привычные сцены менялись, «дискретность, как агапэ».

Постепенно количество искажений, отставаний, разрывов складывалось в качество, «вязкость», записал Веслов.

Герои замедлялись, отвечали на реплики с запозданием, общались с пустотой, смеялись в пустоту, натыкались на колонны, запутывались в невидимых сетях, смотрели вверх. Короткое время Веслов не мог понять — это было просчетом неопытного постановщика, попытавшегося связать «Бездну» с пониженной гравитацией, или что-то случилось с самой «Бездной», уставшей бесчисленными постановками, но постепенно Веслов начал догадываться.

Герои говорили, но что-то происходило с речью, она качалась от бормотанья к неразличимому шепоту, движения губ убегали от звука, звуки слипались друг с другом, и вот звук исчез вовсе. Герои говорили тишиной и в тишину.

И вот.

Постановки, которые он посещал прежде, и новая «Бездна» лунного Амфитеатра сплавились в его голове, Веслов увидел. Режиссер говорил со зрителем не напрямую, а отталкиваясь от предыдущих, причем от нескольких сразу, они сливались в симфонию, мерцали, «недостаточность эмпатии реципиента», записал Веслов, подумав, исправил на «опережающая вязкость действия», «зыбучая безысходность провала».

Это была, определенно, лучшая «Бездна», Веслов подумал, что эта постановка могла потягаться с постановкой самого Мартина, самой первой, катастрофической и прекрасной, однако перед началом второго акта в зал вошла — Веслов мгновенно узнал квадратный затылок, синюю юбку с обилием ленточек, вязаную оранжевую торбу на боку — Люта, и громкий голос.

Люта, загадай желание.

Веслов уронил карандаш.

Не плачь, Игебод.

Веслову показалось, что карандаш громыхнул, но Люта не обернулась, Веслов достал сменный, Люта, конечно, услышала. Веслов не сомневался, что звук падения карандаша услышан. Впрочем, скорее всего, Люта наметила его заранее, задолго до спектакля, может, еще до шаттла, на Земле.

Второй акт.

Станция «Дельфт» готовилась к великому броску. Над сценой переливался прозрачный до невидимости пузырь, поблескивавший на свете бордовым; в конце первого акта пузырь собрался из теней, из тяжелого воздуха, все же лунное гало, пузырь повис над миром и не растаял, жил, крадучись, опускался на плечи актеров, садился на сцену, протягивался поперек, разделяя, распадался на искры, жгучие, тающие.

Постановка, находки, мысль, образы Орлова и Энслина, ожидание последней сцены, прекрасной, великой, «гуттаперчивая искренность», записал Веслов и тут же обвел пульсирующей, как электрический разряд, каймой, рассудив, что гуттаперчивая искренность, пожалуй, слишком, лучше «дискретная моторика формы».

Что тоже плохо.

Веслов и грусть, Веслов понял — сегодня с ним неудача, спектакль оказался хорош, а все, что приходило со стороны Веслова, было плохо, хуже чем плохо: средне, не годилось, не соответствовало, не держало масштаб, нелепый хаул.

Люта разговаривала с лохматым юношей.

Веслов захотел незаметно удалиться, хотя очень любил финал «Бездны», бежал бы, если бы не сомневался в бесполезности этого шага. Веслов был уверен, что Люта действительно давно заметила его присутствие, и, стоит сделать движение к выходу, Люта непременно обернется с ехидной улыбкой, и...

Веслов не любил Люту. Еще в школе ему казалось, что Люту обжалили пчелы, лицо у Люты было припухшее, а глаза следили из щелочек, и не поймешь.

«Органическая невозможность волшебства», волшебство расслоилось, в пену.

«Эстетическая катаракта», волшебство испарилось, плоть его, лишенная жизни и влаги, истлела, «сердечная недостаточность», «эмпатическое обезвоживание», «эстетические протрузии».

«Протрузии», хихикнув, вычеркнул, «ортогональное бессилие» вычеркнул, фиаско.

Настрой сбился, мультипликация окончательно прервалась, сознание, искаженное присутствием Люты, продуцировало калек и уродцев.

«Спонтанный делирий». Скверное, Веслов упустил настроение. Плохо.

Остаток спектакля был испорчен, Веслов смотрел в затылок Люты. Каким-то непостижимым образом этот затылок соответствовал происходящему на сцене, «ложноположительный инсайт», и это было безобразнее всего, катастрофа.

Коммандер Орлов писал письмо, последняя сцена. Орлов всегда пишет письмо, никто не знает кому: сыну, оставшемуся на Земле, товарищам, синхронным физикам, Мировому Совету, землянам. Тихо. Снег, над сценой и залом начинают медленно падать звезды, таять в снег.

Веслов оторвался от затылка Люты.

Такого не было, Веслов не помнил, но был уверен, такое впервые.

Зрители не удержались, стали ловить, и Веслов не удержался. Снежинка — холодная, пять лучей, настоящая, через секунду растаяла.

Зрители захлопали, Веслов быстро оттолкнулся от камня и, делая вид, что погружен в раздумья и подступивший катарсис, стал подниматься к выходу, скоро миновал базальтовое ущелье, пересек фойе, буфет.

— Тугоухая надежда!

Веслов с детства не любил Люту. Во-первых, она обладала крайне неприятным свойством — умением прибывать первой, чего уж, и пребывать. Люта всегда опережала. Ее хаулы выходили раньше. Она безошибочно улавливала едва намечающиеся тенденции. Сегодня, без сомнений, в Амфитеатре писались новые страницы театрального бытия, и Люта, почувствовав это, поднялась с Земли. И снова окажется первой, поскольку Веслову для впечатления понадобится несколько часов, а Люта уже, ее вызывающе квадратный затылок, как казалось Веслову, весь второй акт слегка подрагивал, словно пьезоголовка древней печатной машины.

Во-вторых, Люта, как всякий, пусть и плохой, хаулер, обладала цепким зрением, подмечала огрехи, преимущественно огрехи, отчего, в отличие от Веслова и прочих, слыла принципиальным мастером. В земные театры ее приглашали чаще и охотнее прочих, в магазине «Глобус» Люта вела еженедельную колонку «Отзыв», четырежды признавалась магистром года, а некоторые, особенно молодые, постановщики обращались к ней за советом.

В-третьих, Веслов подозревал, что именно Люта пустила слух про него и «Шиншиллу», то есть не сомневался, и «тахионного Кассандра» прилепила тоже она.

Не говоря уж про Игебода.

В-четвертых, Веслов ее боялся. Люта всегда была выше на полголовы, с юности занималась системным грепплингом, судя по собранности, поддерживала себя в значительной форме, по рассказам некоторых, при отсутствии свидетелей не прочь была применить отработанные навыки.

Не исключено, подкарауливала его именно с этими целями.

— Тугоухая надежда.

Люта возникла и зашагала рядом.

— Здравствуй, Лютеция, — тяжело сказал Веслов. — Не знал, что ты тоже здесь.

— А я здесь, Игебод. И как это ни странно, но я рада тебя видеть.

Люта улыбнулась.

— Я тоже.

Веслов попытался улыбнуться. Улыбка у Люты неожиданно красивая, зубы оптимального размера, и она, похоже, действительно рада.

Люта шагала, а ее юбка причудливо колыхалась, не поспевая за шагом хозяйки, Люта словно тянула за собой небольшой ультрамариновый парус, казалось, что она продавливается через неподатливый воздух театрального фойе, Веслов не сомневался, что это не случайно, эффект продуман. Люта не только принимала впечатления, но и сама их производила.

— Ты веришь в гнилушки, — утверждающе сказала Люта.

Люта приобняла Веслова за талию и взяла пытливыми пальцами под ребро, хохотнула. Системный грепплинг, убедился Веслов, линейная суггестия, флэтт, кто же выдержит?

— Ах ты, мой нежный Игебод, — продолжала Люта, впиваясь в ребра. — Торопился ведь? Соскучился?

— Я не...

И больно.

— Ты не успеешь, — заверила Люта. — Смирись, пойдем обедать лучше.

— Я как раз...

— Ты здесь как раз — личным усилием или по назначению? А может, ты вступил в АЛТ?

Веслов не ответил.

— Я так и знала — споткнувшись раз, летишь бескрайне! Пойдем, от гравитации всегда нешуточный аппетит.

Веслов не испытывал какого-либо дополнительного аппетита, но опасался, что если откажется, то Люта применит к нему одну из решительных боевых техник, да, никто не увидит, но он, Веслов, будет жить с этим дальше.

— Пойдем, — утверждающе сказала Люта.

Пальцы костяные, прекрасное знание нервных узлов, беспощадность, Веслов задохнулся, Люта отпустила ребра и, подхватив Веслова уже под локоть, повела к театральному буфету.

Стандартный купол лунной базы. В зените опять золотая точка, звездолет, готовится к вектору, или только что взошел, зенит Луны.

— Устало выглядишь, Игебод, — сказала Люта. — Ничего не получается?

— Напротив.

Столик в сторонке. Люта в хорошем настроении, чужда сомнений, они устроились за столиком, и, как Веслов и опасался, Люта ничего не заказала, буфет ее не побуждал, врала про аппетит.

— Игебод, Игебод, разве так можно...

Люта выложила на стол кожаную торбу, Веслов отметил, что торба похожа на упившегося кровью клеща, гладкая, черно-сиреневая, с красноватыми прожилками.

— Итак, что тут у нас есть...

Люта достала из торбы клетчатый блокнот. Блокнот у Люты точно такой же, как у него, уголок обложки смят абсолютно, и знак «параграф»...

— Отдай!

Веслов попытался выхватить блокнот, но Люта отдернула руку и выдала языком трель, как яростная степная белка. Веслов замер.

— Не торопись, — посоветовала Люта. — Веди себя, Игебод, я сегодня не расположена.

— Это мои...

— Да еще бы не твои, твои, чучелько. Так, так, так...

Люта принялась листать блокнот.

Буфет заполнялся медленно, вокруг много свободных столиков, справа, возле зеленой декоративной колонны сидел человек.

— Это неприемлемо! Отдай! Это мои записи!

— Куцые и одновременно вялые... прекрасно! Какая разительная автохарактеристика, Игебод! О, да!

Люта хохотнула, Веслов понял, что она добралась до «гуттаперчивой искренности».

— Тугоухая надежда между тем вполне представима. — Веслов пытался сопротивляться. — В отличие...

Злая белка зимы. Выхватить блокнот, бежать на Землю... Нет, слишком позорно, на ближайшей же конференции Люта не удержится. Да и не выхватить, реакция у нее...

— Ты еще и воровка, — сказал Веслов.

Соседний человек у колонны ел продолговатые бутерброды с зеленью и поглядывал на происходящее с интересом, Веслов подумал, как читается ситуация со стороны: спор беззаветных театралов, семейные будни или моральная драма? Люта была гораздо крупней, семейные будни, пожалуй, наиболее вероятны и максимально унизительны, впрочем, могло и сочетаться.

— Не плачь, Игебод, ты давно не маленький!

За Игебода Веслов не любил Люту особенно, многие думали, что это его настоящее имя.

Игебод Веслов, Веслов признавал, что звучит неплохо, если сменить имя, никто не заметит, Игебод так Игебод.

У соседнего человека из бутерброда выпал сыр. Золотая точка в зените пульсировала, все-таки старт.

— Не горюй, Игебод...

Он все-таки попытался выхватить блокнот, Люта легко увернулась и пребольно стукнула Веслова по руке.

— Оставь, не унижай профессию, — посоветовала Люта. — Мой тебе гуттаперчивый.

Буфет наполнялся зрителями, поднимавшимися из зала.

Постановка удалась, почти все улыбались, разговаривали и поздравляли, жилеты АЛТ смеялись с облегчением. Веслов чувствовал себя худо. Соседний человек явно сострадал, и это тоже было худо.

Люта умиленно потерла глаза.

— Про гуттаперчивый я обязательно расскажу, — пообещала она. — Всем нашим понравится. Гуттаперчивая этика, гуттаперчивый принцип, гуттаперчивый Игебод — тебе идет.

Тоска, великая, обреченная, нет спасения, бежать, падать на Землю.

Люта взяла со стола серебряную ложечку, закрыла левый глаз, приложила к веку ложечку, вздохнула от удовольствия, приложила к правому глазу.

— Я имел в виду... в том смысле, что...

Спасения нет и на Земле.

— Да-да, «лети, бессветная победа». Так ведь? Я вижу, куда ты хочешь продлить — «Безликая Виктория», «Безмозглый Александр», да, — но нет! И не сопротивляйся, чучелько, смирись, смехотворный, повержен ты.

Люта зажала ложечку в кулаке, согнула ее большим пальцем и запустила к Веслову по стеклу. Изуродованная ложечка скрипнула по поверхности стола. Разогнуть, швырнуть Люте в бессовестный гладкий и широкий лоб, в переносицу обухом...

Соседний человек наблюдал.

Согнутая ложка лежала как вызов.

Веслов стал раздумывать — стоит ли ему ложку разгибать? В любом случае он окажется в убытке: если разогнет, Люта расскажет всем, что Веслов состязался с ней в разгибании столовых приборов, если не разогнет, то Люта расскажет, что он побоялся, слаб, лишен огня.

— Эх, Игебод, Игебод... — Люта оглядела стол. — Ты стал скучен с годами. Впрочем, ты всегда был скучен, вторичен, незамысловат. Хотя и пытался интересничать — это твое тошнотворное увлечение фастлитом...

Люта подтянула к себе серебряную салфетницу.

— Оно говорит о тебе, Игебод. Все.

— Я не Игебод, — поправил Веслов.

— Да, непременно. Как это вообще можно...

Люта брезгливо скривилась

— Ты не любишь фастлит...

— Как и все ненастоящее! — перебила Люта. — Как можно это любить?! Это же...

Не плюнула, Веслов промолчал.

— Я понимаю, серое к серому, и так годами... Знаешь, чучелько, ты смог меня пронять всего однажды, когда я узнала, что именно ты навалял «Шиншиллу». Я, кстати, здесь именно по этому поводу.

— При чем здесь я? Я не сочинял «Шиншиллу».

Люта сдавила салфетницу, смяла в серебряный ком. Необычайно тренированные пальцы.

Опять грепплинг.

Соседний человек заинтересован.

— Только не говори, что «Шиншиллу» написал не ты, Игебод, я все равно не поверю!

— Я не сочинял «Шиншиллу», — устало произнес Веслов.

Он надеялся, что ему понравится постановка, надеялся, что ему понравится театр, понравится Луна, хотя прежде он терпеть не мог Луну, из-за приливов AG-генераторы базы всегда работали нестабильно, что вызывало бессонницу, жажду, сухость. Но сейчас почему-то все должно было стать по-другому, и почти все случилось так, как ему представлялось на Земле, хорошо случилось.

Люта.

Кроме Люты.

Мучительно, неприятно, полуденный сон в муравейнике, терра-минус, куда там, терра сегодня в сильный плюс, слишком тяжело, слишком.

— Ты можешь водить кого угодно, только не меня, — сказала Люта. — Я вижу незатейливый путь твоей мысли, не сказать что уж очень извилистый. Взглянуть на мир сквозь роение электронного хаоса, фобос верзус деймос, неоригинально, Игебод, стыло! Стыло и было, было и стыдно! Фастлит...

— Это спорный вопрос, — неэнергично сопротивлялся Веслов. — Я не чувствую никакого отношения к «Шиншилле», но согласись, этот метод ничуть не хуже прочих...

— Доказательство через слабоумие, — перебила Люта. — Ха-ха, у вашей Смелковой получалось и то лучше. Ты исчерпан, пуст, пустотел!

Постучала, Веслов подумал, что надежнее молчать.

— Эсхатология «Шиншилла блед»! — провозгласила Люта. — Это... Это надо додуматься до такого! Но, надо признать, это было хотя бы живенько, Игебод! Игебод ЖивенькО! Ты был живенький!

Веслову захотелось стукнуть Люту. В нос, одним из незаметных приемов грепплинга, тыльной стороной ладони, почувствовать, как сломается хрящ...

— Живо, но безобразно. Мерзейше! Неумная мимикрия! Ты прикидываешься, что использовал метод Смелковой, но я-то знаю — ты использовал наш метод! Нет, ты обесчестил наш метод, так вернее! Пропустил горний эликсир сквозь ржавую маслобойку псевдоструктуралистких истерик!

Веслов терпеливо молчал.

Соседний человек доел бутерброды, теперь пил кофе.

— Только отточенный негодяй может смешать искусство с фастлитом! — заявила Люта. — Возмутительная и позорная случка! Додуматься до такого!

Веслов испугался, что Люта сейчас плюнет, вот-вот плюнет на пол.

— При чем здесь я...

— Это ты, — утвердительно перебила Люта. — Я не сомневаюсь.

Люта стукнула ладонью по столу.

Соседний человек сделал вид, что не заметил. Соседний человек с красными глазами. Это от Луны, глаза чешутся от искусственного воздуха и перепадов гравитации.

— Иуда, — констатировала Люта. — Иуда, не помнящий родства. Такие, как ты, почти уничтожили хаул, теперь уничтожают театр. Ты здесь за этим? Вписать в «Шиншиллу» новую главу, лишенную смысла, логики и остаточной совести?

Страсть многим заменяет разум, подумал Веслов, затмевает разум, так ли это плохо? Соседний человек явно ждет вектора во внешние миры, к Селесте, к прекрасной Иокасте, прочь, прочь в иные земли, к полям чужим, к благому небу, к воде.

— А мне нравится версия «Шиншиллы», — сопротивлялся Веслов. — Театр... он ведь не в Греции появился, гораздо раньше, ты же знаешь. Тысяч на семь лет раньше, в пещерах Неандера, в холмах Сунгири. Один гоминид показал товарищам задницу, а товарищи загукали и засмеялись, вот исток, вот наш луденс маттер...

Люта яростно покраснела.

Сумрак Неандера, суматоха Сунгири. Веслов подумал, что он Люту, в общем-то, уважает. За преданность. Люта по-настоящему любит театр, и она многолетне верна хаулу, за это ей можно многое простить, юбку с китовым усом, геометрический затылок, герметическую самовлюбленность, гомерическую глупость. Толстую прямоугольную переносицу. Румяные щеки.

— Я бы на твоем месте воздержалась от подобных корреляций, — порекомендовала Люта. — Я умею быть неотвратимой.

Добавила она. Решительно, гомерически, Веслов знал, что умеет, и докажет.

— И еще — я бы советовала тебе в этом году не показываться на мартовских чтениях.

Добавила она.

— Устюгов пообещал вышвырнуть тебя в пролет, он, если ты еще помнишь, крайне щепетилен в некоторых вопросах. «Шиншиллу» он тебе не простит!

— Я сам его выкину... — неуверенно ответил Веслов.

Люта ухмыльнулась.

— Устюгов выкинет тебя неоднократно, — пообещала Люта. — Я буду ему потворствовать. Кстати, я тоже там делаю доклад, тебе мало не покажется!

Люта хрустнула пальцами.

— Мы выкинем тебя из окна и из искусства! — сказал Люта. — В помет! В фастлит! На место, Псайко!

Плохо, подумал Веслов. Стерто, не осталось даже по краям.

— И что это за термин — «эсхатология»?! Тебе, опытному человеку, должно быть стыдно использовать подобное. Ты что, старшеклассник?

— Оставь меня, — проговорил Веслов безнадежно. — Оставь, пожалуйста.

Проиграл. Попросил. Акулы чувствуют кровь за четыре соленые мили.

— Ты, Игебод, совершил ошибку, — принюхалась Люта. — Прилетел сюда с некими нелепыми упованиями, тебе ли, чучелько, меня укорять?

И снова грепплинг. Сбить настрой. Сдвинуть настроение. Пять шагов смерти, теперь перед глазами этот дергающийся затылок, Фобос и брат его Архилох.

— Следующая ступень падения — школьные театры, младший региональный смотритель. — Люта поднялась из-за стола. — Годика через два. Я подарю тебе жилет АЛТ. Но там мы с тобой не встретимся, мой недалекий друг, смирись, Игебод, смирись.

Люта швырнула блокнот на пол и удалилась к столикам у края купола.

Веслов поднял блокнот.

Прикасаться к страницам было неприятно, блокнот осквернен, и все записи, и все идеи, все, что так печально, что плохо, что сошлось, понапрасну, Луна обернулась мачехой.

Человек за соседним столиком смотрел на Веслова сочувственно.

Веслов листал блокнот и чувствовал, как болит бок. Соседний человек пересел за стол Веслова.

— Разрешите?

— Пожалуйста.

— Хиггис, — представился человек.

— Веслов.

Веслов пожал ладонь Хиггиса и стал ждать. Хиггис молчал. Он явно собирался поговорить, но с чего начать, не знал.

Не хаулер, однозначно. Тогда начал Веслов.

— «Впростал», — сказал Веслов скорее вопросительно.

— Простите, что?

— «Впростал».

Хиггис растерянно оглянулся, посмотрел больше в сторону Люты.

— Она... — Веслов украдкой указал мизинцем на Люту. — В прошлом году она написала «впростал кукушку». Впростать кукушку, знаете ли, невозможно, а надежда между тем вполне может быть тугоухой, как можно это не различать?

— Надежда как женщина? — уточнил Хиггис.

Веслов стал протирать пальцы салфеткой.

— Все не так просто. Понимаете, в стандартном хауле прописные буквы, топонимы, имена, любые части речи не всегда подсвечиваются, это дань, так сказать, наряду с умолчанием, это создает сверхсмыслы, разумеется, если упрощать. Цель хаула максимально расщепить смысловое поле, это фактически великое разбавление, утреннее воровство, тончайшая, на нюансах, подмена. Чтобы читатель ощутил... потом... В тот миг, когда содержание преодолевает значение, он слышит хаул. И это бывает прекрасно. Не всегда, конечно, изредка...

— То есть, в сущности, хаул — это песня про песню? — уточнил Хиггис.

— Нет! Это крайне поверхностный взгляд! Все не так!

Веслов скомкал салфетку.

— Извините, я не это имел в виду... Впечатление... Впечатление, невыраженное, песня после песни, так?

Хиггис замолчал. Веслов объяснил.

— Это непросто передать несведущему... в том смысле, что настоящий хаул пульсирует в узком зазоре между событием и невысказанным.

— Невысказанным чем? — уточнил Хиггис.

— Невысказанным, — повторил Веслов. — Подлинным.

Хиггис растерялся.

— Это легкий пример хаула, — пояснил Веслов. — Невысказанное — это существительное. Подлинное — это существительное.

Хиггис кивнул без особого.

— Да, конечно. Я просто думал, что...

Хиггис опять поглядел на Люту.

Слышал ли он про Игебода, думал Веслов.

— Понимаете, в хауле важна... я бы сказал, критически важна точность. Предельная точность — это основа, краеугольный камень, неточный хаул мгновенно рассыпается, превращается в труху. Я понимаю, не все увидят разницу, но для меня как человека... я давно в этой профессии, я различаю отчетливо...

Веслов неожиданно заволновался.

— Точность и только точность, а она пишет «впростал кукушку»! Это не ирония, не игра, не приглашение, не реконструкция — это «впростал кукушку»! Какую кукушку?! Как впростать? Это нельзя представить!

Золотая звезда вспыхнула и погасла, корабль встал на вектор.

— Но разве можно «выпростать кукушку»? — спросил Хиггис с некоторым сомнением. — Я полагал, кукушка... как ее выпростать?

— Вот именно, — вздохнул Веслов. — А между тем это наиважнейший вопрос.

Стоит трещины в ребре.

Веслов болезненно поморщился.

— Странно... — Хиггис чувствовал себя явно неловко. — Я не думал, что вопрос настолько актуален.

Хиггис поглядел на прочих в буфете.

— Нет, на Земле не все такие, — опередил Веслов. — Это больше, это arena anima. Очарование места. Селена, Амфитеатр, люди искусства, публика несколько своеобразная, не пугайтесь. Старые споры, знаете ли.

— То есть кукушку можно выпростать? — спросил Хиггис.

Веслов налил в чашку шоколад.

— Давно прилетели?

— Я? Нет... а откуда...

— Вы явно из колоний. — Веслов указал пальцем в купол. — Акцент, загар. Что-то в движениях, практически неуловимое.

Люта рассмеялась за дальним столиком, Веслов сбился. Странное путешествие. Он вспомнил и снова твердо убедился, что идея подняться на премьеру «Бездны» принадлежала абсолютно ему и только ему, возникла неожиданно, Люта при всем своем грепплинге не могла бы настолько тонко подвести его к Луне, невозможно, немыслимо.

— Так кукушку можно выпростать? — снова спросил Хиггис.

— Как ни странно, да, при определенном стечении обстоятельств. Но никак невозможно ее впростать. На Бенедикте есть кукушки?

— Да... То есть нет... а откуда...

Веслов продолжал.

— Жест, склонный к затуханию. У вас акцент не только в речи. Кстати, скорее всего, вы родились в Аргентине, так?

— В Перу, — ответил Хиггис. — Про Бенедикт...

Веслов пояснил:

— Если терра-ноль, то моторика идентична, если терра-минус, то примерно так...

Веслов изобразил: повел рукой, движение, плавное в начале, ускорилось к концу, взлетело.

— Если терра-плюс, то вот...

Движение, резкое и энергичное, обессилело, завязло и потянуло руку книзу.

— У вас терра-плюс. Терра-плюс — планет не так уж много, одна из самых известных — Бенедикт. Так что вы, скорее всего, оттуда. На Бенедикте занимаются кибернетикой. Там, кажется, эвристические фермы.

— Драги, — уточнил Хиггис. — Эвристические системы. Комплексы, сцепки... но обычно их называют драгами.

Хиггис отчего-то прошел пальцами по столу, Веслов не помнил, ходят ли драги, что такое драги, остались ли драги вообще.

— Бенедикт — это «терра-плюс», — сказал Веслов. — Насколько я помню, электронные системы в условиях незначительно повышенной гравитации работают устойчивей, — так что да, вы с Бенедикта. Ученый, полагаю, или администратор. Хороший, другого бы не отправили на Землю по делам — вы ведь по делам. Не кибернетик, не синхронист, нормальный администратор.

— Все верно. — Хиггис погладил ладонями пиджак. — Все так и есть. Прилетел, теперь улетаю. Но я тоже кибернетик, хотя вы правы, в основном координатор. Заместитель старшего координатора.

Веслов покосился на Люту. Люта тоже поглядывала, Веслову это не нравилось.

— Я в основном занимаюсь хаулом, — сказал Веслов. — В широком поле, разумеется. Профессиональные доблести со временем трансформируются в профессиональные искажения, что довольно утомительно. Но со временем привыкаешь, перестаешь замечать...

Прилетела пчела, быстро опустилась на стол, Хиггис, кажется, растерялся.

— Реплика, — пояснил Веслов. — Создает настроение дома, Земли. На Луне нет насекомых.

Веслов выдернул из вазочки сухую маргаритку, попробовал согнать, но пчела поддаваться не собиралась.

— Я хотел сказать, крупных насекомых, микроскопические, видимо, в какой-то мере присутствуют... хотя точно я не знаю.

— На каждый столик отдельная или одна на весь зал? — спросил Хиггис.

Ответа Веслов не знал, задумался.

— Вероятно, для каждого столика предусмотрена своя, — сказал он. — Вас действительно это интересует?

— Нет, — признался Хиггис. — То есть незначительно, по сравнению. Я не думал, что театр... искусство...

Хиггис обвел взглядом столики.

— До сих пор вызывают такой живой интерес. Это другой мир, иной мир. Спектакль...

Хиггис не подобрал.

— Кстати, как вам спектакль? — спросил Веслов.

Веслов вспомнил — Хиггис сидел справа, на третьем ярусе, голова как лампа.

— Очень понравился, — тут же ответил Хиггис. — Только немного укачивало. Так принято? Необычные ощущения, если честно.

— Луна, — ответил Веслов. — В соответствии.

— Понятно. А вы не думали, что «впростал» тоже существительное? — поинтересовался Хиггис.

Веслов поглядел на Хиггиса внимательнее.

— Если бы! Если бы так! Да пусть хоть имя! Но увы, Люта безнадежна.

Вряд ли.

Люта способна на провокацию, более того, некогда провокация была ее излюбленным методом, однако сегодня взбучка уже состоялась, нет, не Люта...

Из старого?

Не похоже, старое стихло, старого нет, было ли старое.

— Так чего вам надо?

Хиггис не успел ответить, Веслов опередил.

— Вы подсели. Столиков свободных много, но вы подсели ко мне. Я видел вас в зале, но на любителя театра вы не похожи, иначе надели бы жилет. Скандал вас не будоражит, значит... Общие знакомые? Если честно, ничего не могу предположить.

Веслов ждал.

— У меня к вам некоторое предложение. — Хиггис подвинул пчелу мизинцем.

Пчела, как все искусственные существа, была настырна, бесстрашна.

— Слушаю.

Хиггис продолжал борьбу с пчелой.

— Как вы верно заметили, я с Бенедикта. Кластер «Юта», я инженер по коммуникациям, но на планете занимаюсь преимущественно вопросами согласования, я координатор.

Заместитель старшего координатора.

— Сейчас мы работаем в основном с навигацией, с дизайном, немного с физикой. Прикладные темы. Я решаю текущие проблемы, обеспечиваю оборудование, связь, управление, подменяю машинистов, в сущности, ничего интересного, но работы много...

Хиггис беспокоил пчелу ногтем, рассказывал, Веслов слушал.

Очень много работы, чрезвычайно много, работа их не пугает, на сегодняшний день в эксплуатации двадцать две драги, еще две должны стартовать в ближайшее время, собственно, он прилетал на Землю именно за этим — сопроводить новую сцепку, вчера специалисты Института Кибернетики закончили погрузку, завтра «Проказа Кастора» поднимет драги с Земли. Однако возникло неожиданное затруднение, еще до отлета с Бенедикта возникло.

— Девятнадцатая замолчала.

Хиггис испуган, услышал Веслов. Хиггис толкнул пчелу. Похоже на пьесу, подумал Веслов. В буфете к герою подсаживается незнакомец и предлагает лететь на Марс в следующий четверг, повесть, лишенная всякой надежды, эпилогом — бездна и проблемы с радио. Палеонтолог-заика засыпает в машине времени.

— Это произошло еще до того, как мы отправились на Землю, — рассказывал Хиггис. — При инициализации были соблюдены все процедуры, стартовый режим выдержан, испытания прошли успешно, драги, девятнадцатая и двадцатая, достигли расчетной динамики — о чем сделаны соответствующие записи в бортовом журнале сцепки, однако через три дня после получения тестового задания возникли затруднения.

Девятнадцатая замолчала.

— Это совершенно нетипично... то есть невозможно...

Луна, низкая гравитация, Люта, нервы, теперь драги.

— А я при чем? — спросил Веслов.

Пчела замерла, словно услышала вопрос. Хиггис оглядел зал ресторана, но на Люте не задержался.

— Я... — Хиггис оставался в замешательстве. — Я сомневался... Я понимаю, что это все выглядит странно, это и для меня странно, поверьте!

Веслов верил, но странным ему это не казалось, Веслов оставался рядом с Лютой, хотя она и сидела далеко.

— ...Мы пытались встретить вас на Земле, но сказали, что вы поднялись сюда, тогда я сразу же обратился к координатору базы, чтобы вас найти...

— Зачем? — спросил Веслов. — Я все-таки вас не понимаю, какое отношение я имею к драгам на Бенедикте?

— Том Зелакс, — сказал Хиггис.

Многозначительно.

— Том Зелакс, — повторил Хиггис.

Том Зелакс на далеком Бенедикте.

Хиггис волновался, Веслов пытался понять, не мог.

— Одним словом... Пуском девятнадцатой и двадцатой занимался Том Зелакс, старший инженер-оператор, и... он предложил вас.

— Меня?!

Веслов почти выкрикнул. Неожиданно.

— Предложил меня?! Я не очень понимаю, что значит «предложил»?!

Веслов открыл сахарницу, добыл щедрую щепоть, просыпал несколько крупинок на пчелу и вокруг нее. Пчела не сдвинулась.

— Предложил вас в качестве консультанта, — уточнил Хиггис.

— Консультанта?! — Веслов выпустил остальной сахар, пчела оказалась под ним.

— Вас, — подтвердил Хиггис.

Пчела не спешила спастись из-под сахара.

— Предложил позвать вас, — сказал Хиггис. — На Бенедикт.

— Но я не знаю, кто такой Том Зелакс, — сказал Веслов. — Первый раз слышу про него.

Том Зелакс, оператор эвристических драг, просил вызвать его для консультаций.

Пора на Землю, подумал Веслов. Все окончательно пошло не так. Все могло сбыться, как он хотел, но где-то оборвалось. «Белые рубашки», «Козимо», «Черные зубы», морс, от Феса до Лунной базы двадцать восемь минут, домой.

— Вы же понимаете, это чрезвычайно важно, — сказал негромко Хиггис. — Не исключено, что под угрозой весь кластер.

Хиггис нервничал. Сидел с заранее виноватым видом. Веслов сказал:

— Но я абсолютно не разбираюсь в кибернетике, наоборот... Моя специальность далека от кибернетики, как... я бы сказал, это полная ее противоположность. Я хаулер, я не эвристик, я не представляю... и близко не представляю, что может случиться с эвристической драгой.

Веслов попробовал представить саму эвристическую драгу, но смог представить только гусеницы в лошадиный рост, хотя не был уверен, комплектовались ли эвристические драги гусеницами. И есть ли гусеницы у прочих драг.

— Драга замолчала, — повторил Хиггис. — Девятнадцатая.

— Они разговаривают? — зачем-то уточнил Веслов.

— Да. Контуры оптимизированы под сенсорные шлемы, но голосовой интерфейс тоже имеется. Драги разговаривают. По-своему, они...

Хиггис сбился.

— Неподготовленному человеку их трудно понять, почти невозможно. Из-за особенностей. Понимаете, каждый слой ведет параллельную линию, внутри этой линии возможны рукава... Одним словом, это сложно.

Веслов попробовал представить говорящую эвристическу драгу, пусть и на гусеницах.

— И о чем разговаривают?

Хиггис не ответил. Пчела не показывалась.

Скучное, думал Веслов. К герою подсаживается незнакомец и предлагает лететь. Далеко, за край света. Все соглашаются. Почти всегда заканчивается банально. Любовью. Смертью. Бездной, опять же. Если отказаться, тоже банально, выбора, в сущности, нет.

— То есть теперь они не разговаривают? — уточнил Веслов.

Про тех, кто не вышел в путь, мы не узнаем никогда, подумал Веслов, хорошо.

— Да. Молчание. Девятнадцатая молчит. Ничего, кроме служебной информации. Это продолжается... продолжалось почти неделю до моего отбытия... Сейчас уже больше, я не сомневаюсь, что она молчит до сих пор. Машинист Зелакс...

Зелакс не смог диагностировать неисправность девятнадцатой. Очень редко, но неполадки случаются при запуске, эвристические системы чрезвычайно сложны и уязвимы в момент развертывания, требуется высокое, филигранное мастерство оператора. Поэтому Зелакс не спешил звать тревогу, проводил проверку сцепки, тестировал варианты.

— Все бесполезно, — сказал Хиггис.

Искусственная. Стоило засыпать сахаром, как сразу отключилась. Механическая пчела. Эвристическая драга может быть похожа на механическую пчелу. За что-то же их назвали драгами...

— Зелакс полагает, что вы можете помочь.

Веслов снова обернулся на Люту. Розыгрыш.

Вряд ли.

Слишком дико и подло. Люта была бесцеремонной, иногда жестокой, никогда подлой. И в чем?

— Каким образом?! Я же говорил — я абсолютно не разбираюсь в кибернетике!

Веслов сказал чересчур громко, Люта посмотрела с интересом.

— В кибернетике разбирается Зелакс, — сказал Хиггис. — И остальные. Кошкин. Лаврентий, старший координатор. Прочие машинисты разбираются. Вам и не нужно разбираться.

Кошкин. Про Кошкина Веслов слышал. «Утверждение Кошкина», про него все слышали.

Веслов не вспомнил, в чем именно заключается утверждение, существительное?

— Кошкин занимается теоретической частью проекта и руководством, а вы... можете выступить консультантом.

— По каким вопросам?

— По общим, вероятно.

Консультант по общим вопросам.

— Но я не могу консультировать по вопросам, в которых абсолютно некомпетентен.

— Я понимаю, это неожиданно. И вы вправе сомневаться, но... Том Зелакс указал именно на вас.

— По какой причине?

— Не могу сказать точно, — ответил Хиггис. — Это Кошкин знает, он завтра поднимется. Кошкин расскажет лучше, думаю, он обладает достаточной информацией.

Хиггис с надеждой посмотрел в сторону Земли.

— Может, они... она взбунтовалась? — спросил Веслов. — Ваша драга?

Хиггис еле заметно улыбнулся, снисходительно.

— Понимаю, это звучит нелепо...

— Это невозможно, — подтвердил Хиггис. — В эвристике не используется подлинный интеллект, исключительно псевдо, системы бета-уровня, они не могут взбунтоваться.

Веслов пытался вспомнить — пересекался ли он в жизни с Томасом Зелаксом, мог, слишком много людей, всех не запомнить.

— Мы в замешательстве, — признался Хиггис. — Не представляем, что происходит, как ни стыдно.

— И все-таки я не понимаю. Чем... чем я-то могу помочь?

— Зелакс просил вас, — повторил Хиггис. — Просил уговорить вас. Чтобы вы прилетели на Бенедикт.

Хиггис дунул. Сахарную горку размело, пчела включилась.

— Возможно, Зелакс читал ваши материалы... вы ведь занимаетесь литературой?

— Я не занимаюсь литературой, — ответил Веслов. — Более того, не имею к ней отношения.

Хиггис был озадачен.

— Я не имею отношения к литературе, — повторил Веслов. — И сфера моих интересов связана с кибернетикой весьма опосредованно. Я вообще считаю, что это совершенно и абсолютно разные области!

— Да...

Хиггис замешкался.

— Да, я понимаю, это в некотором роде абсурдно. Надеюсь, вы не собираетесь сегодня на Землю?

— Не знаю... теперь не знаю.

Веслов посмотрел в сторону Земли.

— Собственно, я здесь на премьере, исключительно. Я увидел, что требуется для работы...

— Не улетайте! — заволновался Хиггис. — Пожалуйста, не улетайте! Кошкин просил, чтобы я вас уговорил!

Хиггис волновался.

— Он поднимется завтра, сейчас он в Совете, проводит консультации, вопрос слишком серьезен, вы не представляете, что произойдет, если и другие драги замолчат!

— Вы хотите сказать, что это молчание может распространиться?

— Кошкин не исключает. На сегодняшний день он ведущий специалист, вы сами увидите, Лавр поднимется завтра. Сейчас он в Совете, потом погрузка, потом старт...

Веслов взглянул на Люту.

Наверняка она отправится на Землю ближайшим рейсом — Люта любит быть первой. Если остаться... Почему бы не остаться? Неотложных дел нет, хаул замер, это понятно, а то и умер, остаться не самый лучший выбор.

Кошкин уговорит, подумал Веслов. Не будет никакой возможности отказаться. Кошкин расскажет про кризис, про интересы Земли, кибернетики, физики, биологии, ученые бьются за будущее на самом краю, кто сможет им отказать?

— На Бенедикт не так-то легко попасть, — сказал Хиггис. — Регулярных рейсов нет, только служебный доступ. Вам может быть интересно. Как художнику.

— Чем Бенедикт отличается от прочих экзопланет? Ойкумена — это тундра и камни. Вода еще. Тундра обычно терра-минус, камни и вода терра-плюс. Бенедикт — камни и вода, ведь так?

Хиггис промолчал.

— Вы правы, у нас в основном камни, — сказал он через минуту. — Острова состоят из камней обычно... иногда, правда, из птичьего помета, но у нас камни, птиц нет. Но у нас есть драги.

Похожие на гигантских пчел.

— Это интересные существа, — сказал Хиггис. — Вам понравятся.

— Почему?

— У вас есть воображение. Они любят... В том смысле, что они редко встречаются с посторонними.

Встреча на Бенедикте, эвристические драги, путешествие на край, Том Зелакс просил. Люта права, скоро ему пришлют желтый жилет и приглашение в мобильный театр «Яго». Лукошко шишек, мухобойку, к жилету и приглашению полагается.

— Эвристика — это будущее, — сказал Хиггис. — Без преувеличений, революция, прорыв. И мы на пороге, надо сделать лишь шаг.

Веслов сдержался, но Хиггис прочитал.

— Понимаю ваш скептицизм, — сказал он. — С разных сторон обещают прорыв, а прорыва нет, он откладывается, переносится, снова переносится. Но он будет, обязательно.

Не сомневается, Веслов услышал, уверен, ни на секунду, это понравилось Веслову.

— Вот представьте: до любой колониальной планеты — за один вектор! Не нужны десятки смертей, не нужны бесконечные коррекции курса — за один шаг в любую точку ойкумены! Уже завтра!

Хиггис указал большим пальцем через плечо.

— А вы знаете, какой ресурс уходит на метеоритную защиту? А мы за день вычислим траектории всех объектов Системы, размером больше баскетбольного мяча! Мы вычистим небо!

Хиггис сжал кулак.

— Мы просеиваем пространство в поисках разума, сотни лет, собраны и накоплены чудовищные объемы данных — при имеющихся возможностях их не проанализировать никогда! А мы сделаем это за час! Мы увидим братьев! Мы разберемся с гравитацией! Мы отодвинем смерть! Мы ответим на вопросы, которые еще не заданы!

Хиггис замолчал, кажется, ему стало неловко за прорвавшуюся несдержанность.

Веслов подумал, что Хиггис ему нравится.

— Мы действительно можем все это осуществить, — негромко сказал Хиггис. — Но сейчас нам нужна помощь.

— Вы обращаетесь заметно не по адресу, повторю.

— Нужна помощь.

— Я подумаю, — пообещал Веслов.

— Завтра в восемь мы будем ждать здесь.

Веслов поднялся. Опасался, что Хиггис последует, но тот остался сидеть, постукивая пальцем по столу, Веслов вышел из буфета.

Веслов возвращался в номер, незаметно оглядываясь, стараясь убедиться, что за ним никого, никого.

В номере Веслов посидел полчаса в темноте, пытаясь прибрать мысли, не очень, бездна, гравитация, Люта, Хиггис, эвристические драги. Веслов снова пытался представить. Бескрылая пчела, броненосец, проходческий комплекс, практика после седьмого класса, восемнадцатый коллектор располагался в недостроенной Трансбалтийской хорде, бескрайние тоннели, заполненные стойками бокс-тетрадей, километры фастлита, однажды Веслов набрался терпения и доехал на велосипеде до конца. Проходческий комплекс напоминал огромную зубастую пулю, двадцать метров в диаметре, двести метров в длину, выкрошенные резцы, коронки, ковши барабаны и фрезы, приводы и трубопроводы, машина, придуманная для вгрызания в мир, Веслов представил драгу именно такой.

Веслов не смог заснуть, выпил травяной чай и вывел «Утверждение Кошкина», триста страниц, но читать не взялся. Ныла шея, непривычная к искусственной гравитации, Веслов отправился в бассейн.

Веслов выбрал бассейн без купола, ближайший.

Пусто, полотенца и пластиковые стулья, к полуночи никого, хотелось размяться, смотреть на звезды не хотелось, Веслов забрался на трехметровую вышку, прыгнул.

Вода оказалась неожиданно теплой. Веслов ушел в глубину, проплыл вдоль дна, вынырнул и тут же, не успев набрать воздуха, с отвращением погрузился обратно.

Поверхность воды была покрыта плотным желе из медуз.

У дна их почти не было, неглубокая половина бассейна, как успел заметить Веслов, медузами кишела, он развернулся и погреб к яме для прыжков, там было чисто, Веслов всплыл и отдышался.

Откуда медузы...

Здесь, вероятно, никто давно не плавал, транзитные пассажиры предпочитали отдыхать под прозрачными куполами, местные на искусственных озерах, налитых в кратеры, бассейн, в который спустился Веслов, популярностью не пользовался, в нем завелись медузы.

Веслов вылез на парапет.

Прозрачные сковородки. Наличие медуз угадывалось по неприятному шевелению в неглубокой части, если с этим ничего не делать, то скоро медузы заполнят весь. За бассейнами на базе, похоже, никто не следит, медузы могут распространиться.

Чем они питаются? Есть ли...

Водолаз.

Вдоль дальнего бортика под водой шагал человек в резиновом защитном костюме.

Встретить водолаза на Лунной базе неожиданно.

Водолаз просматривался сквозь голубую толщу воды, возился на дне и, как убедился Веслов зажмурившись, а затем открыв глаза, не был фантомом, колебания гравитации пробуждают фантомов, водолаз был решительно настоящим, Веслов решил подождать.

Минут через десять водолаз выступил из воды напротив Веслова, снял шлем.

Голова похожа на шлем, Веслов с трудом удержался.

— Служба водоснабжения, — сказал водолаз. — Ежедневный контроль.

— Здравствуйте! А вы...

Веслов посмотрел на бассейн.

— Водоед Шурочкина, — пояснил водолаз.

— Что?

— Водоед Шурочкина. — Водолаз указал на воду и медуз. — Дети.

— Дети?

— Безобразничают. Дети.

— Лунные? — спросил Веслов.

— Земные, — ответил водолаз. — Шутки у них такие, теперь систему придется промывать.

Водолаз был раздражен.

— Балуются они. А мне трубы каждую неделю чистить приходится.

Дети с Земли выпустили в бассейн Лунной базы водоеда.

— Тот самый водоед? — спросил Веслов.

— Он, — подтвердил водолаз.

Водоед Шурочкина. Неожиданная мутация черноморского корнерота. При достижении размера чайного блюдца запускается нарушение пищевого поведения: вместо планктона водоед поглощает воду и превращает ее в коллоид. Вода, морская ли, пресная, воспринимается медузой как изобильный корм, что инициирует механизм интенсивного размножения. В бухте, где отмечается вспышка водоеда, жизнь практически невозможна — рыба, беспозвоночные, дельфины покидают ареал распространения водоеда. Растения погибают, как и большинство водорослей. Сам водоед погибает на четвертый-пятый день, однако его тело, превращенное в плотное желе, не разлагается.

Служба экстренного спасения потратила четыре года на то, чтобы взять ситуацию под контроль. Черное, Азовское, Средиземное море оказались поражены водоедом, все побережье, все бухты и устья рек, хуже — медуза вышла в Атлантику.

Единственное спасение — понижение температуры, водоед теплолюбив, мировой Совет всерьез рассматривал операцию «Заморозка».

— Как надоело, — сказал водолаз.

Над водой поднялся туман, Веслов почувствовал холод.

— Теперь передохнут, — не очень уверенно сказал водолаз. — Если новых не подсыплют... могут и подсыпать. Как на Луну поднимаются, так хоть теши...

— Луна всегда так влияет. Я в восемь лет на экскурсию прилетал, так мы тоже шалили.

— Восемь лет... — хмыкнул водолаз. — Восемнадцать, скорее.

— Вы сказали «дети».

— Практиканты, — пояснил водолаз. — Педагогический лицей. Их вектор перенесли, а у них практика, вот и скучают. Выпустили водоеда.

Водолаз принялся расставлять вдоль бассейна пластиковые стулья.

— Педагоги...

Водолаз огораживал бессейн стульями, ворчал.

Веслов хотел помочь, водолаз отказался, Веслов отправился в номер.

Остаток ночи Веслов спал, правда, беспокойно, медузы, не снились, чудились, чувствовались, холодные округлые прикосновения, Веслов ощущал холод на шее, синестезия, вне Земли такое случается не так уж и редко, Веслов старался не обращать внимания, повторял, что это лишь впечатления, эхо сенсорной перегрузки, Люта, прежде всего Люта, теперь долго будет Люта.

Проснулся рано.

Люта и водоед. Люта — и студенистое прикосновение. И тысячи иголок, точно шею снизу вверх лизнул любопытный ерш.

Может, действительно полететь?

Веслов подумал и пришел к выводу, что слетать на Бенедикт не такая уж и плохая идея, слетать, Веслов не очень представлял, где находится Бенедикт, в девятку колониальных планет Бенедикт не входил из-за незначительной численности населения, но климат там вроде комфортный, гравитация почти земная, а ландшафты живописные, невысокие горы, чистые долины. И проблема с драгами. Настоящая. И он, Веслов, может чем-то помочь.

Печальный водолаз, лунная бездна, лунный водолаз, «Бездна и где-то водолаз», просился хаул, Веслов схватил блокнот...

От блокнота пахло Лютой.

Хаул ускользнул, растаял, замер, как водоед Шурочкина в конце сентября.

Веслов швырнул блокнот на пол, кое-как дождался восьми и отправился в буфет.

Люта, как всегда, победила.

Шагая по коридорам Лунной базы, Веслов необязательно думал о водолазе, его судьбе. Кто в наши дни хочет стать водолазом? Наверняка в подчинении у водолаза есть роботы, их можно послать чистить трубы, но водолаз не доверяет кибернетическим системам и предпочитает все делать сам...

Почему?

Какой человек согласится чистить трубы на Лунной базе? И вряд ли водолаз андроид, андроид не согласится тем более. Неплохо бы узнать, подумал Веслов. Участь, достойная хаула. Судьба водолаза. Водолаз избавляет дренажные системы от водоеда Шурочкина, в глубине и тьме базальта, над ним в ста метрах «Бездна», над ним Земля, Эсхил и тоже водоед...

Может, потом сложится, думал Веслов. Потом, подальше.

Люта слишком близко, слишком, Веслову казалось, что он чувствует ее через камень и сталь базы.

Кошкин и Хиггис завтракали и спорили о чем-то, Веслов подумал, что тоже о медузах, Кошкин был заметно выше Хиггиса и наверняка в медузах разбирался тоньше.

— Доброе утро, — сказал Веслов.

Он сел за столик напротив кибернетиков.

— Прекрасно! — обрадовался Хиггис. — Я очень, очень рад, что вы согласились!

Веслов отметил, что Хиггис, похоже, действительно рад.

— Доброе утро, — сказал Кошкин.

— Я не согласился, — сказал Веслов.

Кажется, антропологи правы, блудный сын. Жители ойкумены, посещающие Землю, чувствуют некую вину, как юноша, оставивший дом, смущаются, оправдываются.

— Я не согласился, — повторил Веслов. — Я обещал подумать.

— Лэнс успел изложить вам суть затруднений? — не услышал Кошкин.

Он, оказывается, Ланцелот. Коммандер Ланцелот Хиггис, кибернетик-администратор, помощник старшего координатора, Бенедикт, система АА2.

Похоже на розыгрыш, немного, вот-вот Хиггис рассмеется и похлопает его по плечу... только Веслов не сомневался, что перед ним за столом Лавр Кошкин. Настоящий Лавр Кошкин не стал бы участвовать в столь нелепых развлечениях. Подсовывать не настоящего Кошкина бессмысленно...

Абсурд.

— В общих... самых общих чертах, — ответил Веслов. — Использование эвристических машин под угрозой, одна из драг замолчала, кибернетики в замешательстве.

— Все так. Но, разумеется, с нюансами. Видите ли, запуск драг весьма тонкое мероприятие. И здесь требуется опыт и осторожность. Важен первый вдох, как вы понимаете, первый шаг. Иногда для активации используют невозможную задачу, например, Драйман исключительно на невозможных задачах запускался. Другие берут что-нибудь попроще...

— Тюкин погоду предсказывает, — вставил Хиггис.

— Да, Тюкин обычно погоду... Тюкин предпочитает разворачиваться от простого, тоже опытный машинист.

— Только художник, — сказал Хиггис с неодобрением.

Веслов слушал.

— Да, художник, — согласился Кошкин. — Но специалист прекрасный, самозабвенный, можно сказать. У всех свои устремления, свои методы, вы знаете это лучше нас.

— Прогноз погоды? — с сомнением спросил Веслов. — Для эвристических машин?

— Прогноз погоды не так прост, — сказал Хиггис. — Рабочие треки у драг, разумеется, другие, но тестовое задание зачастую — определение погоды глубиной десять — пятнадцать дней. Драгу подключают к орбитальным станциям — их три на острове, плюс основной сателлит «Заря». Машина должна определять погоду с точностью девяносто пять — девяносто восемь процентов.

Хиггис посмотрел на Кошкина, тот молчал.

— Составление прогноза погоды привело к непредвиденным отклонениям в работе: драга замолчала, — сказал Веслов. — При этом, насколько я понимаю, функционирует машина исправно, но прогноз погоды неизвестен.

— Замолчала драга оператора Зелакса, — сказал Кошкин.

— Да, — подтвердил Хиггис.

— Зелакс обычно предлагает своим сцепкам другие задания, более необычные. Видите ли, в данном вопросе мы полагаемся на опыт машиниста, а Зелакс старейший и, безусловно, опытнейший. Драги выполнили тестовое задание — и через несколько дней одна из них замолчала.

— Какое же было задание? — спросил Веслов.

— Уточнение прецессии... драги выполнили его легко. Зелакс уже проводил отладочные процедуры перед первым рабочим треком... И начались сложности.

Кошкин кивнул, Хиггис положил на стол листы желтоватой бумаги. Веслов молчал, ждал.

— Дело в том, что Том... Том Зелакс, оператор двадцатой и девятнадцатой, он человек неожиданных интересов.

Неожиданных интересов — это неплохо, подумал Веслов.

— Когда у нас начались затруднения, мы, честно говоря, были ошеломлены. Во-первых, такого раньше не случалось. Во-вторых, этого не было в перечне возможных нештатных ситуаций, а этот перечень, поверьте, обширен. Мы были в тупике, я собирался на Землю, и за день до вектора Зелакс показал мне это...

Кошкин указал на бумагу.

— Зелакс человек чрезвычайно начитанный, энциклопедист, эрудит, собственно, среди операторов это не редкость, но Том выделялся и среди них. Так вот, Зелакс дал мне этот текст.

Кошкин ткнул пальцем в название, подвинул листы Веслову.

Бумага старая, реплика, конечно, но все-же. Кто-то вывел бумагу, вывел печатную машинку и не поленился напечатать.

— «Немтырь»? — спросил Веслов.

— «Немтырь». Вам ведь знаком этот текст?

— Да, разумеется.

Веслов разглядывал бумагу, бледные, выцветшие посторонние буквы, первая строчка, «Немтырь».

— Позвольте полюбопытствовать, откуда это? — спросил Веслов. — То есть откуда это у Зелакса?

— Он сам сделал, — ответил Кошкин. — Бумагу реплицировал, печатная машинка хранилась в семье, напечатал лично. В десять лет.

— В десять лет? — переспросил Веслов.

— Да. Тому очень понравился рассказ, и он его перепечатал, возил с собой. Он вообще не расставался с библиотекой, на Бенедикт тоже привез много книг. А когда у нас началось... начались события, мы пытались найти ответ... Том переживал ситуацию острее прочих, почти не спал, читал, читал... и снова наткнулся на «Немтыря». И на вашу статью!

«Все-таки подлинность», «СоциоДинамика», Веслов тогда не поверил, опубликовали.

— В ней вы анализируете несколько рассказов, в том числе «Немтыря». И это поразительное попадание!

Кошкин и Хиггис смотрели на Веслова.

— Ваша статья произвела впечатление, — сказал Кошкин. — И рассказ. Зелакс его узнал, рассказ...

— Погодите! — перебил Веслов. — Послушайте, Лаврентий, и вы, Ланцелот, послушайте! Вы несколько неправильно понимаете ситуацию. «Немтырь» — это не рассказ! То есть не литература. Это фастлит.

Кошкин и Хиггис слушали.

— Фастлит. В этом кроется причина ошибки и, вероятно, суть недоразумения.

— Почему недоразумения? — спросил Кошкин. — В чем ошибка? Том Зелакс прочитал «Немтыря» в детстве — рассказ настолько ему понравился, что Том лично перепечатал текст... кстати, что означают эти буквы? Они встречается в углу каждой страницы, это...

— Умелый фастлит, — ответил Веслов.

— Да, я примерно так и думал. Так вот, Том прочитал рассказ в детстве, потом рассказ прочитали вы, он вам тоже понравился, что здесь необычного? Через некоторое время вы опубликовали статью, в которой весьма близко описали ситуацию, с которой мы столкнулись на Бенедикте. Зелакс, естественно, заинтересовался...

— То, что вы рассказываете, абсолютно невозможно, — сказал Веслов. — Вы понимаете все абсолютно превратно.

Хиггис и Кошкин переглянулись. Кошкин неуверенно продолжил.

— Мы не очень разбираемся в литературе, мы отнюдь не специалисты, в отличие от вас.

— Я вам говорил — я интересуюсь фастлитом, не литературой!

— Но литература...

— Процветает! Каждый год, сотни, тысячи наименований — от Селесты до Иокасты, от Кливленда до Моря Безмолвия! Литература процветает, литературы больше нет!

Хиггис задел локтем Кошкина, Веслов продолжил:

— Они сколько угодно могут трубить о рассвете, о «Бродячей зиме», «Волчьем пастыре», о «Следе», могут размахивать и потрясать, могут гордиться вершинами — но я повторю: литературы нет! В том виде, в котором она существовала еще два века назад, — нет!

Кошкин растерялся.

— Но это же...

— Это давно даже не агония! — объявил Веслов. — Это посмертный фарс! Карнавал мертвых. Сговор проигравших! Оркестр, играющий на «Титанике»! После того, как «Титаник» уже затонул!

Было, подумал Веслов. Было у него же.

— Марионетки, забытые на стене! Подул сквозняк — задребезжали!

Веслов решил, что чересчур. Но Люта разворошила. Может, они все-таки знакомы?

— Я занимаюсь фастлитом, — повторил Веслов.

Несколько с напором.

— Занимаетесь фастлитом, правильно, — осторожно повторил Кошкин. — Фастлит — это рассказы, которые печатают в журналах...

— Бокс-тетрадях, — поправил Веслов. — Их выдают вместе с газировкой, салфетками и наглазниками в салонах трансконтинентальных ховеров.

Выкладывают в шаттлах, поднимающихся на Луну. В туристических дирижаблях. В вагонах маглева. Их можно найти в кафе и в общественных центрах. В коллекторах.

— По данным Библиотечной Ассоциации, содержание фастлита превышает содержание литературы в четыре тысячи раз, это только по объему... на самом деле масштаб трудно представить.

Оператор эвристических драг Том Зелакс прочитал в детстве «Немтыря», перепечатал его на бумаге, через тридцать лет старший координатор эвристического кластера Лавр Кошкин подвинул Веслову несколько скрепленных листов.

— Но ведь по жанру это все-таки рассказы, — сказал Кошкин. — Я не очень искушен, но, на мой взгляд, это неплохие, очень хорошие рассказы.

— Это не рассказы.

— Почему? В них же есть все, что должно быть в книгах, в литературе.

— В них отсутствует главное: они написаны не людьми, — сказал Веслов. — Искусство — человеческое, фастлит — нет. Я говорю это без всякого негатива, напротив, это достоинство! Я люблю фастлит, я посвятил ему годы жизни. И фастлит давно победил.

Веслов подержал паузу, добавил:

— Впрочем, мы не особенно не сопротивлялись. Как выяснилось.

— Не сопротивлялись? — Кошкин оставался серьезен.

Веслов убедился, что Хиггис и Кошкин ему определенно симпатичны. Серьезностью.

— Не сопротивлялись. Сопротивление требует жизни, в литературе ее давно не осталось. Мы продолжали кривляться и надувать щеки... какая разница. Я это изложил в статье «Все-таки подлинность».

Слушали.

— Честно говоря, ее мало кто заметил, — признался Веслов. — А те, кто заметили, в основном промолчали. А я мог бы рассказать...

— Расскажите, — предложил Кошкин.

Не розыгрыш. Рифма «розыгрыш-театр» вопиюще банальна, Люта не отважилась бы на нее.

— Рассказать?

— Почему нет? Расскажите, пожалуйста.

— Вам действительно интересно?

Хиггис немедленно кивнул.

— Да, — сказал Кошкин. — Несомненно! Мы к вам за этим, собственно!

— Зачем?

— Чтобы вы рассказали.

— Это так, — подтвердил Хиггис.

— Хотя бы вкратце. И нам не интересно — нам необходимо.

— В общих чертах, — сказал Хиггис.

Веслов выдохнул.

Веслов стал рассказывать.

— Понимаете, литература всегда оставалась, скажем так, подчеркнуло пирамидальной. Автор — читатель. Автор транслировал, читатель либо соглашался, либо отрицал, но само право автора на трансляцию не подвергалось сомнению. Однако уже к середине двадцать первого века ситуация стала меняться, грань между читателем и автором стремительно стиралась, и это привело к весьма непредсказуемым последствиям. В области культуры, разумеется.

— «Синдром самозванца», — сказал Кошкин. — Насколько я знаю, он отмечался не только в литературе, так?

— Верно. — Веслов налил кофе. — Почти везде, но в литературе и, пожалуй, в живописи это проявилось особенно ярко...

— Невероятно, — зачем-то сказал Хиггис.

Кошкин слушал.

— Дело в том, что «синдром самозванца» загнал людей слова в прокрустово ущелье ложного, искусственного выбора между этикой равенства и неизбежностью превосходства. Искусство невозможно без превосходства, надеюсь, вы с этим согласны?

Кошкин промолчал, Хиггис потер нос.

— С течением времени читателю было все труднее смиряться с правилами литературной игры, если с произведениями гениев или пусть хоть безусловных талантов читатель готов был взаимодействовать, то писателей среднего уровня слушать и слышать уже не хотел. А вся развлекательная, приключенческая, романтическая литература создавалась, как правило, именно этими авторами. Лишенная притока свежей крови, она постепенно завяла, отсохла, отвалилась...

— Как пуповина! — радостно добавил Хиггис.

— Возможно, это сравнение точнее, чем вам кажется, — сказал Веслов. — В сущности, великая литература взошла на поле подлых, она плоть от плоти их, хотя, как вы верно заметили, пуповина отсохла и отпала. И тогда заиграл оркестрик. И пришел фастлит.

Кошкин и Хиггис слушали.

— Фастлит не просто качнул маятник, он утвердил поражение, оформил его. Поражение неоспоримое, что бы они не утверждали. В результате настоящие художники выбирали осознанное молчание, отказывались от ответственности слова, провозглашали, что речь можно лишь подлинное, важное, не сиюминутное — а поскольку такое давно произнесено, то смысл имеет только молчание. Не молчали лишь те, кого нельзя было заткнуть...

Веслов поморщился.

— Естественно, результатом этого стало тотальное преобладание алгоритмов — они не удручались вопросами превосходства и первородства. Опять же, качество их текстов росло, а качество литературы стремилось. И довольно быстро состязаться с алгоритмами стало бесполезно...

Кошкин слушал.

— Разошлись!

Хиггис слушал.

— А теперь и подавно бесполезно, — сказал Веслов. — Фастлит отнял у читателя привилегию неудовольствия — не будете же вы искренне недовольствоваться тем, что репродукция превосходит качеством оригинал? Фастлит прочитывается всегда из ситуации заведомого своего превосходства, что делает любую его критику бессмысленной. Проза — имеется в виду настоящая — не пишется, фастлит не критикуется — все, остановка.

Кошкин ждал паузы, Веслов замолчал.

— «Пройдет совсем немного времени — замолчат и алгоритмы», — процитировал Кошкин.

— Замолчат алгоритмы, — повторил Хиггис. — Так?

Веслов вздохнул.

— Да, совпадение яркое, однако вы поймите, что я имел в виду другое. Иной контекст, понимаете? Я и представления не имел про проблемы ваших драг.

Драги на Бенедикте.

— Но вы это написали, — утвердительно сказал Кошкин.

— Да, написал. Но это никак не соотносится с вашей ситуацией. Собственно, в этой истории есть только одно обстоятельство, которое меня, если честно, озадачивает.

Веслов задумался. Кошкин и Хиггис ждали.

— Литература, несмотря на страстные вопли ее паладинов, окончательно мертвое искусство. Искусство молчания. Как говорить, если тебе вырвали язык? Точнее, ты сам его разжевал...

Веслов подумал, что несколько запутался, но Кошкин и Хиггис не заметили.

— И вы в статье в качестве иллюстрации приводите «Нетопырь»? — спросил Хиггис.

— «Немтырь», — поправил Веслов. — Сборник «Новеллы Новой Англии».

— Новой Англии? — не понял Кошкин.

— Названия альманахов фастлита, как правило, условны, — объяснил Веслов. — К новеллам Новой Англии отношения не имеют. В статье я пытался нащупать некое общее свойство, мне показалось, что в тексте есть некоторые пересечения...

Веслов задумался. Кошкин и Хиггис ждали.

— Впрочем, это долго и громоздко, — сказал Веслов. — Гуманитарному знанию в наши дни остались одни пересечения... это интересно, но как ходить босиком по стерне. Давно все сжато.

Веслов хотел записать, хорошо.

— Так что же «Немтырь»? — спросил Хиггис. — О чем он?

— Умелый фастлит, — сказал Веслов. — Своеобразный, плотный. Стилизация под Фрэн Фрост, мы не понимали — может, всплыли архивы... знаете, Фрэн иногда работала с бумагой и порой злоупотребляла служебным положением... Но потом стало ясно, что все-таки «PDA», видимо, один из ранних патчей. «Немтырь», прекрасный образец, вы читали, кстати?

Спросил Веслов, Хиггис ответил:

— Мы? Да, разумеется. Это про...

— Стоп!

Громко сказал Кошкин.

— Понимаю, — сказал Веслов. — Вы хотите убедиться, что мы читали одного «Немтыря», так?

— Допустим.

Интереснее, подумал Веслов.

— Извините, — сказал Кошкин. — Я понимаю, вам кажется, что разговор заступает в зыбкие пределы фантасмагории... но это важно.

— Извольте. Если это действительно важно.

— Немтырь — это ведь тот, кто молчит, верно? — спросил Хиггис.

— Совершенно, — сказал Веслов. — Молчал или замолчал. Безъязыкий. Итак... Некие историки в экспериментальной лаборатории...

— Ох уж эти экспериментальные лаборатории...

— ...занимаются вероятностной симуляцией, основанной на маятниковых алгоритмах. Изолируется историческое событие, вводятся допустимые переменные и несомненные константы, моделируются веер возможностей. Например, Фермопильское сражение, возможен ли иной исход? Или падение Теночтитлана.

Если в достаточной мере отточить и настроить алгоритмы на безусловных событиях, то и в случае применения их к событиям неоднозначным результат будет. Метод надежный, с его помощь можно с высокой долей вероятности определить степень искажений того или иного исторического трека.

И вот однажды в лабораторию поступает молодой сотрудник, легкомысленный и веселый, как все молодые ученые. Его с детства мучает одна загадка — знаменитая поэтическая дуэль Гомера и Гесиода.

Гомер, как всякий уважающий себя рапсод, скитался по Аттике и вызывал на поэтическое ристалище всех, кто чувствовал в себе силы и дерзость. На Эвбее он встретил Гесиода, второго, или первого, они решили выяснить, кто же первый. Они условились и поклялись перед лицом богов пойти до конца и на городской площади вступили в схватку сложения и чтения, и собравшаяся тысячная толпа должна была определить победителя, провозгласив его великим царем лирики. Впрочем, и этого соперникам оказалось мало, и, распаленные упрямством и гордыней, Гомер и Гесиод поставили на победу еще: Гомер обещался языком, Гесиод поручился глазами.

Молодой сотрудник лаборатории собрал все, что смог найти. Свидетельства Павсания, басни Геродота, «Одиссею» и «Илиаду», переводы «Одиссеи» и «Илиады», сделанные великими поэтами, схолии мыслителей, пространства Вольфа, он взял «Теогонию», «Труды и дни» и «Щит Геракла», список прекраснейших, исследования Морриса, объединил материалы в массив, пропустил их через симулятор.

Три дня, не прерываясь на еду и сон, бились Гомер и Гесиод, три дня агору не покинул ни один из, на день четвертый настало время бросить и сосчитать черепки. И жители Эфбеи наполнили амфору Гесиода, оставив сосуд Гомера пустым наполовину. Гесиод с большим перевесом был признан величайшим рапсодом Ойкумены, награжден серебряной оливой и арфой, прославлен, вознесен.

Гомер же остался вторым, в печали и отвращении он выхватил нож, отсек себе язык и швырнул его голодным площадным собакам.

Отрекшись от музы, лишенный голоса Гомер скитался по Греции, по земле, по берегу, по островам, голодал, бедствовал, стал наемником, сражался и сгинул, неизвестно где, неизвестно когда.

Молодой сотрудник пропускал через фильтр сценарий дуэли Гомера и Гесиода раз за разом, меняя вводные, расширяя коридор вероятностей, тестируя как верхний, так и нижний пределы, результат оставался неизменным: Гомер, лишенный языка, чести и лиры, становился наемником и погибал в одной из бесчисленных войн, волновавших Пелопоннес.

Молодой сотрудник был озадачен. Он повторил реконструкцию десятки раз, результат оставался неизменен: молчание, изгнание, смерть, молчание, изгнание, смерть. Без вариантов.

Веслов замолчал.

— И все? — спросил Хиггис. — Чем же закончился «Немтырь»?

— По-моему, все понятно, — сказал Кошкин.

Хиггис неуверенно хмыкнул.

— Да, понятно... то есть мне вот не понятно. Что это означает? Гомер отрезал язык... Но ведь он не был немым, он был слепым. Так?

— Совершенно верно, слепым, — подтвердил Веслов.

Он смотрел на Хиггиса и на Кошкина.

— Я все-таки не понимаю, каким образом...

Хиггис закашлялся.

— Думаю, Зелакс прав, — сказал Кошкин. — Нам на Бенедикте не помешает свежий взгляд. Надеюсь, вы надумали?

Веслов быстро посмотрел на вход. Кошкин не улыбнулся.

— А вы уверены, что Зелакс прочитал «Немтыря» в десятилетнем возрасте? — спросил Веслов.

— Том так сказал. Он, как и прочие машинисты, не склонен к шуткам. Прочитал в детстве, запомнил.

— Интереснее...

— И все-таки... И все-таки я не пойму... — Хиггис был растерян. — Я все-таки не пойму, как рассказ о Гомере, якобы отрезавшем себе язык, соотносится с замолчавшей девятнадцатой драгой?

Кошкин деликатный человек, достойное качество, не только для кибернетика, Веслов привык.

— Как? — повторил Хиггис.

— Понимаете, здесь суть в пространстве. Точнее, в протяженности между отрезанием языка, нашим знанием о слепоте Гомера, нашей уверенностью в привычной картине и столкновении с иной, отличающейся реальностью. Если...

Сегодня не было пчелы, пчела попалась Люте, Люта вывезла пчелу на Землю, лунная робопчела на Земле, мир все-таки прекрасен.

А может, Хиггис, может, он, поймал в карман, унесет на Бенедикт.

— Сплит между событием и информацией о событии, — пояснил Кошкин. — Обычно информация непременно следует за казусом, но в некоторых случаях связь не столь замечательна. Высшая кибернетика работает примерно с теми же моделями. Поэтому нельзя исключить, что на Бенедикте мы столкнулись с похожим явлением.

Хиггис болезненно поморщился.

— Все это похоже на синхронную физику, — сказал Веслов.

— Увы, — согласился Кошкин. — Синхронистика отравила слишком многое, с этим, к сожалению, ничего не поделать.

— Но есть еще кое-что...

— А как вы понимаете финал? — перебил Хиггис. — В рассказе... в фастлите стертый финал. Если это притча, то понятно, но это ведь не притча!

— Это характерная особенность фастлита, — пояснил Веслов. — Купирование финала, редукция развязки, продление смысла за фактические границы текста. Популярные приемы, особенно в ранних композициях. Впрочем, и сейчас, этим фастлит схож с хаулом, разумеется, только внешне.

Оглянулся на вход.

Это унизительно, подумал Веслов. Надо признаться — он настолько боится Люты, что готов бежать на Бенедикт, к эвристическим драгам, к оператору Зелаксу... это его подлинная фамилия или прозвище...

И этот рассказ.

Рассказа Зелакса быть не могло.

— Зелакс не мог прочитать «Немтыря» в детстве, — сказал Веслов. — В десять лет.

— Почему?

— Фастлит выводится в виде бокс-тетради. Это вакуумная упаковка, при вскрытии и контакте с воздухом чернила проявляются на бумаге. В среднем через десять минут чернила испаряются — фастлит разрушается, восстановить его нельзя. Только запомнить.

— Запомнить...

— И еще. Фастлит выводится в единственном экземпляре — всегда. Дважды прочитать его не получится. Все, что вы рассказываете, во всяком случае все, что касается «Немтыря», абсолютно невозможно. Оператор Зелакс не мог прочитать «Немтыря» в десять лет.

— Почему? — спросил Хиггис.

— Потому, что его вскрыл и прочитал я.

Кошкин и Хиггис слушали.

— Фастлит «Немтырь» нашел я, — повторил Веслов. — И опубликовал в альманахе «Новеллы Новой Англии» как выдающийся образец жанра. Потом статья в «СоциоДинамике», насколько я помню, вышла лет восемь назад, я вкратце пересказывал. Зелакс не мог прочитать это в детстве, абсолютно исключено.

Кошкин и Хиггис переглянулись.

— Детство — прекрасная пора, — сказал Кошкин. — Лучше бы нам всем покидать его как можно позже. В детстве знаешь ответы на все вопросы, потом начинаешь забывать, а потом и сомневаться. Между тем детская логика... свободна, широка, нам, как я думаю, не хватает именно этого.

— Я согласен, — сказал Веслов. — Согласен на Бенедикт.

Бежать на Бенедикт. Немедленно. Сейчас.

Кошкин посмотрел на часы.

— Вектор через сорок три минуты, — сказал он.

— Что? — не понял Веслов.

— Если вы согласны, то нам стоит поспешить. Конечно, без нас «Проказа» не уйдет, но лучше не опаздывать, капитан сердится.

— Плохая примета, — сообщил Хиггис. — Сами знаете.

В номер не успеть. Блокнот остался лежать на полу в номере. Он не пропадет, сказал себе Веслов. Я вернусь с Бенедикта и заберу его в бюро забытых вещей. Не первый блокнот, не нашедший читателей.

И потом... Люта опередит. Наверняка. Люта всегда опережает, так повелось.

Глава 3. Список присутствия

Ихтиостега... нет, пожалуй, латимерия, «Проказа Кастора» лежала в дырчатом желобе, левый борт от псевдорулей до носовых теплообменников был словно рассечен уверенным прямым движением, вспорот. Одиннадцать дней назад над Лунной базой корабль показался Веслову огромным, здесь же у подножья Водного хребта звездолет был невелик, раздавлен, уже слаб, беспомощен, почти мертв, напоминал латимерию, добытую из черных глубин, вскипевшую, высохшую, с дикими встопорщенными плавниками, вывернутыми и взорвавшимися в лохмотья жабрами.

— Как ваша сова? — спросил Хиггис.

Звездолетам придают форму водных существ, китов, рыб, кораблей, случайно? Пространство до сих пор воспринимается, понимается как океан, великая вода, которую надлежит преодолеть, покорить, разобрать по бутылкам, инерция, скоро четыре века космической эры так и не подарили нового...

— Сова? Да, спасибо, сова была... серая.

С большой головой, гладкая.

Гораздо вернее придавать кораблям подземный образ, кроты, медведки, черви, ползущие вверх во тьме, подумал Веслов.

Из разреза медленно выдавливалось густое оранжевое желе, стекало по чешуйчатой обшивке внешнего корпуса, собиралось под брюхом темными сгустками, сползало в бассейн.

Как икра, подумал Веслов.

— Двадцать третья, — пояснил Хиггис. — Демпфер сливают. Это надолго...

— Надолго?

— Четыре дня, иногда пять, в зависимости от параметров декомпрессии. Но бывает еще дольше. Потом гравитационная адаптация, почти неделю. Драги чрезвычайно привередливы, требуют крайне бережного отношения, а инерционные поля, как вы знаете, не слишком эластичны, так что приходится действовать по старинке: желоба, тали, краны, пневмоподушки, цепи... понимаю, выглядит своеобразно.

Хиггис указал на разрез.

Звездолет «раздавлен» — латимерия «вскипевшая», плохо, вектор, еще вектор, впрочем, до смерти тоже было плохо, примерно полгода плохо, банально, две ступени.

— Агар, — объяснил Хиггис. — Плюс масло высшей очистки, плюс окситанский мед, некоторые органические элементы. Это поразительно — использовать в качестве демпфера масло и мед, но... Нет ничего, чего б не видел ты...

Веслов отвернулся, плохо. Между формой, содержанием, именем слишком просторно, «Проказа Кастора», латимерия, звездолет, пробел на первый взгляд непреодолимый, но, если приступить к вопросу всесторонне, из этого мог бы получиться бодрый хаул. Веслов проверил карманы, блокнота нет, забыл в номере.

Или Люта.

Забыл.

— Вы останетесь здесь? — поинтересовался Веслов.

— Нет, обойдутся пока без меня. Вернусь потом, на выгрузку. Дома давно не был, соскучился. Лучше вам сесть.

Хиггис указал на каменную гладкую скамейку. Сел сам.

— Терра-плюс, — напомнил Хиггис. — Плюс три с половиной процента к стандартной гравитации, лучше сесть. И векторы.

— Да, я чувствую.

Веслов сел рядом с Хиггисом. Камень оказался теплым.

— По-настоящему почувствуете дня через два-три, — сообщил Хиггис. — Это, признаться, довольно мучительно, но на пятый отпускает. Иногда в затылке возникает некоторое жжение. Или холод. Или распирает. Если вы чувствуете холод, то вам лучше отдохнуть, можно прямо здесь...

Хиггис указал за спину.

Терминал. Или, точнее, вокзал. Веслов увидел, едва ступил на грунт — настоящий вокзал, высокие готические окна, черная медь крыши, чугунные фонари, дебаркадер.

— Нет, спасибо.

Оранжевая жижа неравномерно стекала в бассейн.

— Пробуждение всегда волнующе. — Хиггис смотрел на «Проказу». — Самое начало, вам повезло, это как увидеть рождение источника.

Хиггис, кажется, был действительно растроган.

— То есть...

— Да, это новенькие. Двадцать третья и двадцать четвертая. Кластер почти собран, это одна из последних сцепок. Первоначально мы планировали четыре дюжины, но Институт Кибернетики думает сократить количество, сосредоточиться на следующем поколении.

Вдох. Латимерия шевельнула плавником.

— Пустоты, — пояснил Хиггис. — При сбросе демпфера образуются полости. Первый вдох, хорошая примета.

Скрип, железом в железо, сначала дребезжащий, сорвавшийся на визг потом.

— Разные звуки случаются, — сказал Хиггис. — Крэдл раскрывается, захваты... бывает, их перекашивает.

Хорошо, что утро, Веслов подумал, что ночью услышать вдох и скрежет он не хотел бы.

— Рыбка, стиснутая ладонями, издает короткий отчаянный писк, именно из этого обстоятельства происходит имя, а не оттого, что он обитает преимущественно на песчаных отмелях, — процитировал Веслов, «Реликт», умелый фастлит.

— Нет, они не пищат, — сказал Хиггис. — Вздыхают в основном... А иногда такое получается... неопределенного звучания.

В оранжевой жиже появился просвет, в нем выпуклая чернота.

Драга.

Веслов представлял их серебристыми. Просвет тоже не годится, ни света, ни неба, прореха, прореха скорее в гнущемся, что бывает в желе...

— А некоторые и вовсе молчат, — сказал Хиггис.

— Что?

— Обычно при сбросе демпфера получается до пятнадцати вздохов, в среднем, но некоторые молчат.

— И что это значит?

Хиггис не ответил.

— А дальше? — спросил Веслов.

— Сольем демпфер, заполним постепенно бассейн. Выгрузим драги, переместим звездолет по желобу — очень, очень медленно, подгоним дирижабль, прицепим.

Хиггис указал, Веслов всмотрелся, над морем дирижабль, еле различим.

Голова кружилась.

— А я после векторов только перед собой вижу, тоннельно, — сообщил Хиггис. — Боковое зрение временно блокируется. Это проходит, надо отдохнуть.

Вокзал, Веслов вспомнил. Здание терминала воспроизводило кельнский хаб, перрон, выложенный шершавыми гранитными многоугольниками, чугунные коринфские фонари, дебаркадер с башенками, три железнодорожных линии, зеленая ребристая крыша, запах. Веслов не узнавал запах, кажется, синтетика, видимо, масло, на вокзале пахло маслом и мокрым железом от рельсов.

— Ховеров у нас нет, — сказал Хиггис.

«Проказа Кастора» шевельнулась, словно пытаясь подняться на плавниках, разрез разошелся, оранжевая жижа потекла сильнее. Пахнет абрикосом, вдруг почувствовал Веслов, жижа из брюха звездолета пахла вкусно. Много запахов, новый мир пах, ворочался и казался декорацией.

— Ховеров нет, — повторил Хиггис. — Вернее, есть, но ими здесь не пользуются — драги слишком чувствительны к пульсации. Исключительно в крайних случаях.

— Многие не любят ховеры, — сказал Веслов.

Веслов подумал, что должен быть третий — запах моря, но пока не чувствовал.

— Я люблю, просто... У нас тут железная дорога, как ни странно, дрезины, автомобили. Два дирижабля, но они драги перевозят, дежурят над океаном. И погоду регулируют на подступах к острову.

Море спокойное, над ним стандартный атмосферный дирижабль, справа на грунте звездолет, слева вокзал, горы напротив моря, Водный хребет, подступающие скалы.

— Действительно странно, — согласился Веслов. — На Земле только в качестве аттракциона, не ожидал здесь...

Горы. Стартовый комплекс между горами и морем, звездолет, вокзал, вспоротое брюхо.

— У нас почти пятьсот километров путей! — с гордостью похвастался Хиггис. — Представляете?!

Хиггис, координатор кластера «Юта», остров Восточный, Бенедикт, система АА2, любит железную дорогу, достойно.

— Это поразительно, — признался Веслов. — Я, признаться, никогда не... пользовался, только читал... и на картинах.

— Всем нравится, — заверил Хиггис. — Здесь, в сущности, неплохо...

Через хребет перевалили облака, прижались к скалам, стерлись, потекли водой.

— Возьмите!

Хиггис протянул Веслову красную коробочку.

— Скоро заболят уши, — сказал Хиггис. — Разница в гравитации, у всех болят. Это поможет.

Веслов открыл. Внутри оранжевые шарики, похожие на ягоды облепихи.

— Это не в уши, — улыбнулся Хиггис. — Разжевать, штуки три, лучше четыре, обычно помогает.

Веслов разжевал четыре. По вкусу тоже облепиха. Веслов чихнул.

— А у меня на Земле закладывает, — сказал Хиггис. — Поэтому я на Луне обычно сижу, не спускаюсь. Сморю издали, а Лавр по делам.

— И давно вы там не были? — спросил Веслов. — На Земле?

— С двадцати лет. И, если честно, не тянет.

— Почему?

Хиггис задумался.

Веслов отметил, что он действительно вспоминает.

— Тесно, — сказал Хиггис. — Нет, мне не люди мешают, другое...

— Много деталей? — спросил Веслов.

— Да. Высокая степень переработки.

Масса не изменилась, изменилось качество, одна четырехсотая процента планеты преобразована в вещи. Планета стала расческами, звездолетами, пуговицами, бутылками, глобусами, гайками.

Вздох.

Хиггис обернулся на корабль. Смотрел, ему не нравилось, жижа из разреза выдавливалась слишком быстро. Или медленно. Или быстро. В голове шевельнулось, Веслов почувствовал, как сдвинулся мир, приблизился, прибавился цвет, прибавился запах.

Между медью и чугуном остро синий.

Пахло опять знакомым. Теплым и одновременно неживым, далеким, Веслову показалось...

— Дизельное топливо, — объяснил Хиггис. — Газойль. Масло, железо, горячий песок — запах железных дорог, я его узнал здесь впервые. Согласитесь, необычно?

Появился туман, быстро выступил из почерневших скал, поднялся из расселин, обнял и утопил «Проказу», и теперь из тумана выставлялся лишь горб, парусный шипастый плавник, и запах абрикосов стал сильнее и слаще, точно трюмы звездолета были наполнены вареньем, а запах масла прижался к земле, стал отчетливее.

— Значит, мы поедем на поезде?

Туман захватил вокзал, перроны.

— Вам понравится, — заверил Хиггис. — Это необычайно успокаивает, помогает уснуть, я иногда отправляюсь в железнодорожное путешествие... Некоторые вещи поразительно нечувствительны ко времени, идут словно против него. Яхты, органы, фотоаппараты...

Пуговицы, гайки, ножи, задрожала скамейка.

В тумане лязгнуло, зашипело, загудел перегнутый металл, на втором пути показался состав, автоматический локомотив, похожий на бескрылого ската, тянул за собой низкие платформы, заполненные металлическими цилиндрами, два зеленых вагона в конце.

— М-блоки, — пояснил Хиггис. — Выпустят драгу, начнут поднимать в корабль блоки.

— Так много? — спросил Веслов.

— Каждый блок дублируется, это стандартная процедура, тут почти три тысячи. Дельта-векторы до Диты на четыре года.

Хиггис указал на состав.

— Что? — не понял Веслов.

— Поправки к вычислениям вектора до Диты. Машины Академии Циолковского перегружены вычислениями актуальных траекторий, так что, к сожалению, нам тоже приходится заниматься рутиной. Кошкин в бешенстве, машинисты тоже.

Состав с платформами двигался вдоль второго перрона.

— Это не наш, — сказал Хиггис. — Наш на первый путь, этот в тупик.

Состав двигался мимо.

— Когда я устану здесь, я отправлюсь на Диту, — сказал Хиггис. — Там просторно. Построю железную дорогу, буду ездить.

— Куда? — спросил Веслов.

— Никуда, просто ездить. Мне нравится находиться в движении. На Дите чуть по-другому, там интересно. Я построю дорогу вдоль берега, три тысячи километров, можно ехать целую неделю, представляете?!

— Нет, — признался Веслов.

— Неделю в поезде, только смотреть в окно!

На корпусе локомотива нарисованы хитрые глаза и жабры, отметил Веслов.

— Через десять минут посадка, — сообщил Хиггис.

Грузовой состав исчез в тумане.

Молчали.

— Лучше разговаривать, — сказал Хиггис. — Так адаптация проходит быстрее. И веселее. А то у нас тихо.

В тумане лязгнуло.

— А ехать недалеко, местность живописная, водопады, степи. Солнечный камень. У нас здесь красиво.

Сказал Хиггис с сомнением.

Веслов почувствовал, как снова задрожала мраморная скамейка, состав.

— Раньше люди предпочитали геометрические формы, — отчего-то сказал Хиггис.

— Противодействие энтропии, — предположил Веслов. — А где Кошкин?

— Там, на карго-палубах. — Хиггис указал на звездолет. — Выгрузка чрезвычайно важна, особенно первый этап. Восприятие, знаете ли...

Хиггис дунул в ладони.

Из тумана показался второй поезд, надвинулся. Локомотив зеленый, прямоугольный, и такие же прямоугольные вагоны за ним, зеленые, с большими окнами.

— Я, честно говоря, хотел паровоз, — смущенно признался Хиггис. — Представляете?! Настоящий пылкий! К сожалению, это невозможно.

— Почему же?

Лучше разговаривать.

— По этическим причинам, — ответил Хиггис. — Кто будет водителями? Кто кочегарами? Использовать людей странно, приставить к котлу роботов... в высшей степени нелепо. Так что у нас, к сожалению, всего лишь электровоз.

Вздохнул Хиггис, добавил разочарованно.

— Автоматический.

Веслов подумал, что на Земле, пожалуй, нашлось бы немало людей, готовых работать машинистами на Бенедикте.

Состав подходил к перрону, нарядней тумана.

— Вам надо чаще бывать дома, — сказал Веслов.

— Да, наверное.

Поезд сравнялся с перроном, с рывками остановился.

— Так.

Хиггис вошел в первый вагон, Веслов за ним.

Вагон пустой и просторный, у окон деревянные скамьи с выгнутыми спинками, под потолком круглые лампы, все.

Хиггис сел у окна, Веслов напротив.

— Это реплика, — сказал Хиггис. — Бельгийский пригородный, в нем восхитительно укачивает.

Локомотив загудел, поезд тронулся, больше в вагон никто не вошел.

— Мы одни? — спросил Веслов.

— Кажется, да... — Хиггис выглянул в окно. — Да, больше никого. Я говорил, все сейчас на выгрузке, восприятие, ничего не поделаешь. Поедем вдвоем.

В открытые окна тут же набился туман, Веслов успел вдохнуть, поезд набрал скорость и туман вымело, Веслов подумал, что «набился» и «вымело» все же хорошо, туман вымело из вагона, и Веслов опять увидел «Проказу».

Поезд успел обежать звездолет, с этого борта «Проказа» больше напоминала акулу. Снова огромная.

— Все сегодняшние звездолеты похожи на рыб, — заметил Хиггис. — Интересно, если синхронисты все-таки разберутся с потоком, какими будут завтрашние звездолеты?

Веслов хотел ответить.

— Отдыхайте, — предложил Хиггис. — Три часа в пути, можно прекрасно отдохнуть.

Вагон качался, колеса стучали, «Проказа», вокзал, выступавший крохотно на ее фоне, море и горы превращались в мазки и пятна, Веслов почувствовал тяжесть в глазах, закрыл и стал думать, что видит сон про снег. Веслов шагал через снег. За спину уходил город, занесенный, по третьи этажи, Веслов оглядывался и примерзшие к вороту волосы хрустели, лед осыпался на спину. Веслов шагал к границе. Он прожил в городе полгода, дожидаясь, пока откроются тропы. Горизонт задирался на небо. Веслов любил придумывать этот сон.

Веслов открыл глаза.

За окном к далекому хребту поднималась долина необычного серого цвета. Ярко-серый, Веслов не знал, что такой бывает.

Хиггис сидел напротив. Рядом с ним на скамье лежал саквояж.

— Я же говорил — укачивает! — Хиггис скосил глаза к переносице. — Я обожаю это чувство! На Земле никого давно не укачивает, по-моему, это скучно. В поездах прекрасно спишь, в нашем мире не осталось ничего подобного, не пойму — почему?

— Разве современного человека может укачивать в принципе? — засомневался Веслов.

— Сочетание гравитации-плюс, ускорения, эйфория VDM-фазы — и укачивает, трогательно, не правда ли? Как вера в братьев.

— Пожалуй.

Трогательное укачивание. Упоение воскрешения. Вера в невстреченных братьев. Вера в то, что братья встречены не будут.

— Она не заговорила.

— Что? — спросил Хиггис.

— Ваша драга не заговорила — поэтому Кошкина нет, дело не в выгрузке. Первым делом он отправился к ней, проверить. Если бы вопрос был снят, Кошкин вернулся бы на выгрузку, подошел, поговорил. Но его нет. Девятнадцатая молчит.

— Скорее всего, так оно и есть, — согласился Хиггис. — Вы правы, Кошкин отправился к Зелаксу.

Хиггис открыл саквояж, положил в него руку.

— Вы сказали «пробуждение»? — спросил Веслов. — Разве драги не активируются уже на месте?

— Да, верно, я выразился не точно, они не «пробуждаются», скорее...

Хиггис подбирал слова, ощупывал предметы в саквояже.

— Их выгружают из трюмов, транспортируют к комплексу, опускают в колыбель и уже там они рождаются по-настоящему.

Вагон гулял и гремел по рельсам, в окна влетал ветер с моря.

— То есть они не рождаются, инициируются. Рождаются мертвыми. Как ваш фастлит.

Хиггис смутился. Вынул из саквояжа прищепку, Веслов вспомнил, семь лет назад, бродячий театр, «Бездна», Дель Рей цепляет прищепки к куртке, штанам, шляпе.

— Я сам, как ни странно, пока не читал, — сказал Хиггис. — Самое общее представление, к сожалению. Извините, если не соответствует.

Хиггис заметил, что Веслов глядит на прищепку, и тут же убрал ее в саквояж.

— В сущности, это верно, — согласился Веслов. — Фастлит рождается мертвым. Оживает лишь здесь.

Веслов постучал по голове согнутым пальцем.

— И то не всегда.

— Извините, — сказал Хиггис. — Несколько увлекаюсь, много общаюсь со строителями, сами понимаете. Кстати. Я слышал, фастлит хотели преподавать в Академии Циолковского.

— Слухи, как всегда, преувеличены, — ответил Веслов. — Да, в свое время я предлагал разработки, но понимания не достиг.

— А как... соотносится? — осторожно спросил Хиггис.

Зачем прищепка на Бенедикте?

— Пилот, навигатор, разведчик, бортинженер, любой работающий в пространстве должен иметь критическое мышление, — сказал Веслов. — Это элементарный инструмент, это зачастую жизненно необходимо, в пространстве десантники нередко сталкиваются с непредвиденными ситуациями, с необходимостью мгновенного выбора. Фастлит с его динамическими парадоксами прекрасно развивает навык вероятностной реакции. Я подготовил прекрасный спецкурс...

Веслов сбился.

— Одним словом, это не встретило минимального одобрения, — закончил он.

Запоздалый энтузиазм. Необоснованное прожектерство.

— Да, понятно. То есть я хочу сказать, что непосредственно вы тут ни при чем...

Хиггис сбился.

Веслов неожиданно для себя стал объяснять.

— Понимаете, я хотел найти применение фастлиту, вывести его на свет, оправдать что ли. Это унизительно — искать оправдания в наши дни, но да, хотел... К сожалению, не снискал понимания даже в своей группе. Что поделать, исследователям фастлита комфортнее оставаться чудаками и скоморохами.

— Никто не хочет быть пророком, — согласился Хиггис. — Слишком тяжелый груз, я вас понимаю.

Ладно бы плюют, но ведь еще смеются, подумал Веслов.

— Можем подняться на крышу, — вдруг предложил Хиггис. — Это необычно.

— На крышу вагона?

— Правилами запрещается, но все ездят, — сказал Хиггис. — Кошкин ругается.

— Пожалуй...

Веслов поднялся со скамьи. Качнуло, Хиггис успел подхватить.

— В другой раз. — Хиггис усадил Веслова обратно. — Как-нибудь покатаемся.

В голове надувался пузырь, давил, Веслов потрогал затылок, чтобы убедиться. Хиггис достал из саквояжа продолговатую коробочку, из нее выщелкнул на ладонь белый кубик, протянул Веслову.

— Под язык.

Веслов взял, закинул. Мята. Холод. Пузырь в голове сдувался.

— Старое средство, — пояснил Хиггис.

Хиггис снова сунул руку в саквояж, достал лайм.

— Потрите виски.

Веслов взял лайм, тоже оказавшийся холодным, потер левый, затем правый висок, круговыми движениями.

Помогло.

Шарики со вкусом облепихи, кубики с холодом мяты, живой лайм, Веслов подумал, что у Хиггиса могут быть припасены и пиявки, старые средства самые лучшие.

— Значит, вы рассчитываете найти фастлиту непосредственное применение? — спросил Хиггис.

— Хотелось бы, — сказал Веслов. — В сущности, фастлит, как это не парадоксально, есть зеркало, отражающее время. Мысли, которые люди стесняются озвучить, без зазрения озвучиваются алгоритмами. То, что нами считается мусором, сияет. Бесстыдная истина, беспристрастный глаз. Знаете, добросовестный историк доверяет черепкам, угольным пятнам, обглоданным костям, а не вракам летописцев...

Веслов поглядел в окно. Горы.

— Так и фастлит. Не нужен, не видим, правдив. Я, по крайней мере, надеюсь. Чистый.

Хиггис слушал.

— Мне кажется, его существование — это реализация некоего всеобщего принципа... некоей устойчивости, пожалуй. Зерно, чтобы процвесть в заветный час, должно дремать в тени, тиши и влаге... Вы же знаете, «Девушку в синем тюрбане» нашли в пыльном чердачном хламе и продали за пару гульденов. А до этого ее могли сгрызть крысы, могла съесть плесень, ее могли пустить на растопку десятки раз! Но что-то берегло ее для Алана Сойера, не так ли?

— Никогда про это не думал...

Веслов понял, для чего прищепка. Прицепить к ноздре, к нервному узлу, успокаивает, непременно так.

Горы приблизились. Не рога, ребра, скелет рыбы, отроги напоминали сломанные ребра, Веслов подумал, что много рыбы.

— Водный хребет, — указал Хиггис. — Крупнейшая горная система острова. Собственно, единственная. Мы на острове, вы помните...

— Да, я знаю, Восточный.

Веслову казалось другое название, то ли камни, то ли донный жук, но Восточный.

— По площади он примерно соответствует Мадагаскару, — рассказывал Хиггис. — По форме тоже. Кластер «Юта» вдоль низкого берега, расположен достаточно компактно, смещен к югу...

Климат чем-то напоминает средиземноморский. Водный хребет спускается с запада на восток и делит остров на шесть нисходящих к морю узких долин. Некоторые водоразделы достигают трехсот метров, другие почти незаметны. В каждой долине уникальный микроклимат, но это заметно, скорее, зимой. Растительный мир скуден, животных почти нет. Весной наливаются реки, ручьи, озер нет. Луга, пустоши. Много водопадов, горных троп, ущелий, туда лучше не пытаться без проводника. В сущности, это прекрасное место, вы увидите, вам понравится.

Веслову нравилось.

Ему нравилось необычное движение, тряское, не собранное инерционными гасителями перемещение, нравился сопровождавший его звук колес и скрипение вагонов, ветер, запахи воды, травы и земли.

— А вот и драги, — указал Хиггис. — Третья и четвертая, старожилы.

Веслов посмотрел. Гигантская перевернутая пиала с плоским дном в нескольких километрах от насыпи.

— Я представлял это несколько иначе, — сказал Веслов.

— Первые комплексы размещались в стандартных колониальных ангарах, но быстро выяснилось, что моторы ховеров наводят помехи... я рассказывал. Тогда протокол изоляции предложили усовершенствовать. Прежде всего запретили использование ховеров. Инерционными полями эвристические комплексы прикрыть невозможно, поэтому у нас используются купола, разработанные когда-то для лунной базы. Это надежно, купола способны выдержать удар двухфутового метеорита.

— Метеорита...

— Да, перестраховка, но... сам остров возник в результате извержения супервулкана, вызванного падением метеорита.

Хиггис опять щелкал застежкой, саквояж то и дело раскрывал пасть.

Как блестящий садовый бегемот.

Веслов подумал, что мог везти с Земли Хиггис? Кроме прищепок.

— Но метеорит в ближайшее время не упадет, — заверил Хиггис. — Мы контролируем все объекты в системе, так что у нас скучно и постепенно. Никакого фастлита про нас не сочинить.

Веслов глядел на горы. Вокруг вершин висели облака, делали похожие на кляксы тени.

— Фастлит выводится из любого материала, — возразил Веслов.

— Из любого?

— Практически. Столкновение грузовых ховеров. Кулинарная паника. Статистические сборники. Вы никогда не интересовались статистикой той же Академии Циолковского?

— Нет, — ответил Хиггис. — У нас своя статистика... извините.

— Так вот, по статистике, каждый год в пространстве исчезают люди. Сотни людей. Хочу заметить, что в это количество не входят инциденты с кораблями, сорвавшимися с векторов, не учитываются редкие аварии... ну, или деятельность синхронных физиков. Исчезновения как таковые. Человек ушел на Диту — и растворился. И таких исчезновений множество.

Что эти исчезновения скажут, допустим, педагогу? Что в методике существуют серьезные изъяны, если уж определенная часть человечества бежит с родной планеты. Антрополог предположит, что некоторое количество землян продолжает стремиться прочь от основной массы, уходить за фронтир, как было всегда. Этологи проведут параллели, вспомнят кошачьих, китов, слонов, высших приматов. Историк вспомнит крестовые походы или эпидемии плясок.

Но фастлит прокладывается иначе, причем, зачастую в совершенно непредсказуемом направлении. Фастлит использует неоспоримые факты, гипотезы педагогов, историков и теоретиков он выворачивает, как налима. Уход в космос для него не социопатия, напротив, высшая степень социальной ответственности.

— Не очень понятно, — сказал Хиггис.

— Человек не спасается от общества, а считает, что спасает общество от себя. Допустим, взять «Текиргьол»...

Умелый фастлит, молодой цензор академии Циолковского расследует необъяснимые исчезновения людей, участившиеся во внешних секторах, причем, в силу неофитства, невольно старается подверстать результаты своих инквизиций к некоей гипотезе. Гипотеза невероятна, в чем-то возмутительна, — сравнив статистику исчезновений со статистикой медицинского департамента, цензор обнаруживает, что исчезают в основном земляне, чьи индивидуальные истории закрыты медицинским исключением. То есть люди, имеющие некоторые отклонения от индекса здоровья.

Цензор немедленно предполагает, что на Земле действует некое общество филантропов, положившее своей целью избавление земного социума от сомнительных генетических линий. Общество, имея доступ к базам данных департамента, знает о всех случаях рождения землян с возможными отклонениями, общество отслеживает судьбу каждого, более того, устраивает ее так, что по достижении некоего возраста подобные земляне сами покидают планету. Таким образом, сохраняется генетическая стабильность.

Впрочем, все усилия, приложенные цензором к обнаружению хотя бы следов такого общества, результатов не дают — никакой сколь-нибудь организованной и целенаправленной деятельности по вытеснению носителей сомнительного генома не выявляется.

— И что это означает? — спросил Хиггис. — В чем истинная причина исчезновений? И при чем тут Текиргьол?

— Как правило, фастлит не предполагает ответа, это один из основных приемов. Алгоритм задает веер вероятностей, читатель выбирает в зависимости от собственных... от собственной волны. Фастлит здесь.

Веслов снова постучал по голове согнутым пальцем.

— А Текиргьол?

— В фастлите нет ни слова про Текиргьол. Но читатель может предположить.

— Что? — спросил Хиггис.

Веслов не ответил. Хиггис думал.

— В две тысячи сто девятом году в Текиргьоле родился Юлис Вереж, предложивший использовать в качестве субстрата для белковых систем коллоид, выделяемый из слизи виноградных улиток.

Сказал Хиггис.

— Так? — спросил Хиггис. — Поэтому Текиргьол? Вереж — один из архитекторов белковых систем, один из создателей искусственного разума, так?

— Да? Не знал.

— То есть... то есть я, кажется, понимаю, к чему вы клоните. То есть к чему ведется рассказ...

— Фастлит, — поправил Веслов.

— Фастлит, да. Но это же...

— Это фастлит, — сказал Веслов. — Спасают не Землю от других, а других от Земли. То есть некие качества выводятся из-под контроля медицинского департамента.

— Погодите, это же наоборот...

— Вот именно, — сказал Веслов. — Это лишь небольшая иллюстрация, профиль феномена. Кстати, хотел спросить: на Бенедикте есть белковые системы?

Хиггис растерялся, забыл про саквояж.

— Вы имеете в виду...

— Именно, — кивнул Веслов.

Хиггис с тоской заглянул в саквояж, помощи не дождался.

— Видите ли, белковые искусственные системы не рекомендуется использовать на Земле, — сказал Хиггис. — Собственно, на Земле, насколько я помню, нет ни одного. Люди чувствуют себя некомфортно, если знают, что... они рядом. Поэтому подлинный искусственный интеллект активируется лишь за пределами Солнечной системы. И только в крайних случаях. Прямой запрет Мирового Совета.

— Но здесь, насколько я понимаю, есть? — спросил Веслов.

— Да, есть, — ответил Хиггис нехотя.

Хиггис погрустнел, снова принялся щелкать замком.

— Понимаете, наличие... точнее, существование подлинного искусственного разума есть весьма ненормальная ситуация, поверьте мне, как практику.

Поезд вкатился в ущелье, скалы обступили, лишь наверху извивалось и качалось небо.

— А вам не кажется ненормальной ситуация, что человечество ищет братьев по разуму во Вселенной и отворачивается от брата, приходящегося рядом?

Хиггис вздохнул, Веслов подумал, что, вероятно, этот вопрос задавали Хиггису слишком часто.

— Человек не может признать равным то, что создал сам, — ответил Хиггис. — Он не видит брата в колбе с белковым киселем, это... слишком... слишком нечеловечески. К тому же есть и обратная сторона... скажем так, цветок зловещей долины...

Небо сужалось и расширялось, река, океан.

— Превосходство.

— Да, я читал...

Хиггис покачал головой.

— Это не то, — сказал он. — Это не понять, не встретившись. Мне посчастливилось, хотя, скорее, наоборот, не посчастливилось быть свидетелем. Превосходство реализуется весьма своеобразно, вы поймите. Сложно держать себя в руках...

Хиггис достал из саквояжа короткую латунную трубку, назначения трубки Веслов не угадал.

— Даже подготовленный человек испытывает крайне неприятные чувства, можете мне поверить.

Хиггис вернул трубку, продолжил копаться.

— Не страж я брату? — не удержался Веслов.

— Что? — Хиггис достал бильярдный шар. — А, нет, гораздо сложнее, если бы страж... Тут все сразу.

Хиггис приложил бильярдный шар к переносице, подержал, затем стал катать по лбу, водя вслед за шаром глазами.

Веслов отвернулся, продолжил смотреть в окно.

Скалы, тоннель, Веслов не успел заметить, темнота. Свет не зажегся, Веслов не знал — так полагается или вагон имеет изъян, на всякий случай Веслов начал считать. Темнота и тишина, Веслов продолжал смотреть в окно. Хиггис молчал.

Тихо. Лязг стих, движение растворилось, Веслов не мог понять, продолжается ли путешествие, поезд мог остановиться в глубине горы, мог двигаться в горе, движение стало камнем, Веслов неожиданно представил, как они стали камнем, завязли, навсегда.

Тридцать восемь и свет. Со всех сторон.

— Акведук...

— Настоящий, — подтвердил Хиггис. — Я имею в виду, действующий, по нему подается вода в поселок, где мы все живем. У нас там виллы и штаб.

Скалы, похожие на зубы.

Акведук в два яруса.

— Забавно, вчера я думал, что космос похож на Древнюю Грецию. Не вчера, нет, на Луне, еще до старта, до вектора. Я сидел в театре с пониженной гравитацией и думал, что мы ничего, в сущности, не знаем. Гравитация во времена Эсхила могла несколько отличаться, в конце концов, таларии Гермеса умели летать...

Акведук и лестницы среди серой травы и белых точек. Холм.

— Мне кажется, это... — Хиггис указал на акведук. — Выглядит нелепо.

Хиггис отнял шар ото лба, Веслов подумал, что тоже не отказался бы, не исключено, что это помогает, приятно.

— Не думаю. Почему нелепо, это по-человечески.

— По-человечески? — усмехнулся Хиггис. — В колониальных мирах все несколько... не такое, не как обычно.

Поезд шел к пологому холму, по широкой дуге приближаясь к акведуку.

— Но ведь идея переложить разработки на машины, скажем так, не нова, — сказал Веслов. — И реализована не единожды.

Хиггис выкинул бильярдный шар в окно.

— Да, вы правы. — Хиггис снова изучал на ощупь содержимое саквояжа. — Давно реализована.

Хиггис отряхнул правую руку, погрузил в саквояж левую, Веслов подумал — Хиггис действительно не может что-то найти? Выглядит озадаченно, словно действительно не получается.

— Странно, если бы было иначе, — говорил Хиггис. — Биология, синтез, микросинтез, медицина, электроника, транспорт, сотни направлений, у нас не хватило бы никаких ресурсов...

Состав заходил на поворот, локомотив гудел и сигналил.

Нервы, конечно же, нервы. Веслов слушал.

— Возможность моделировать опыт в искусственной среде перевесила все предыдущие научно-технические революции, все это развивалось стремительно и совершенно на ином уровне. Уже к середине двадцать первого века наука, практически, сепарировалась от человека, и, отчасти, от человечества. Безусловно, контроль остался за нами, но, чтобы приблизиться к пониманию происходящего на передних рубежах...

Хиггис оглядел в пустой вагон.

— ...Требовалось быть гением. Интересное время. Не очень понятное нам. Но это дало результат.

— И подстегнуло настоящих гениев.

— Скорее, развязало им руки. А потом...

Хиггис вынул руку, пустую, оставил саквояж.

— Тупик.

— Тогда предположили, что тупик — следствие некоей ошибки, — сказал Веслов.

— Да, такое.

«Точка», умелый фастлит.

— Чем выше скорость и глубина исследований, тем больше цена ошибки, — сказал Хиггис. — Эффект Архимеда. То, что ошибки были, сомневаться не приходилось, вопрос в цене.

Эпоха до Бэббиджа, не Англия, Франция, сползающая к Великой Крови, Турин. Жозеф Лагранж, механик, математик и фантазер разрабатывает принципы аналитической машины и одновременно сочиняет трактат «Устройства», в котором предсказывает последствия собственного открытия. Лагранж молод и дерзок, готов перевернуть мир, однако завершив работу, с ужасом понимает, что его открытие со временем может привести к катастрофе, к порогу, преступив который человечество утратит себя. Осознавая, к чему приведет публикация «Устройств», Лагранж уничтожает все материалы и вместо «Устройств» публикует «Аналитическую механику».

В «Механику» внесены искажения, уводящие, как кажется Лагранжу, человечество от рокового пути.

Эпоха Бэббиджа, машина практически закончена.

— И тогда Институт Кибернетики решил вычислить ошибку, — сказал Веслов.

— Совершенно верно. Почти сорок лет. Детальные попытки моделирования развития науки, сначала со времен Ньютона... потом дошли до Анаксагора. Увлекательный проект, я некоторое время знакомился с материалами. Действительно великая идея. Миллионы моделей, тысячи машин, годы и годы. Кстати, именно это ускорило появление искусственного разума, коллоидные системы...

Хиггис поморщился.

— Ну, вы знаете, чем закончилось.

— Знаю, — сказал Веслов.

— Пожалуй, одно из первых поражений, — сказал Хиггис. — Да, на фоне прочих наших успехов мало кто обратил внимание, но...

Хиггис махнул рукой.

— Одним словом, тогда стало ясно, что ошибка невычисляема изнутри, — сказал Хиггис.

— А если предложить это вашим драгам? Найти ошибку? — спросил Веслов.

— Вероятно, от первородного изъяна не избавлены даже драги, — ответил Хиггис. — Они созданы во вселенной ошибки, значит, несут ее бремя. Но это не важно, важно, что...

Хиггис замолчал.

— Институт Кибернетики опасается получить ответ, что ошибки нет, — закончил Веслов. — А следовательно, проблема не в изъяне, а в чем-то ином, так?

Хиггис не ответил.

Поезд начал замедляться.

— Кошкин против того, чтобы драги занимались подобным, — сказал негромко Хиггис. — Это вопросы, ответы на которые лучше не знать. Мельницы плача.

Хиггис отвернулся, стал смотреть в окно. Веслов тоже. Хорошее название.

Поезд приближался к холму.

— Прибываем, — сказал Хиггис. — Через пять минут поселок.

Веслов услышал, как в соседнем вагоне перекатывается по полу что-то тяжелое, бьет в скамьи.

— Скажите, а здесь драги... второе поколение, так? — спросил Веслов.

— Да, второе. Кластер «Юта».

— А первое? Первое поколение испытывали здесь?

— Да, здесь, на Бенедикте. И первое, и нулевое, кластер «Йоль». Но это до меня. Этим занимался Кошкин, он стоял у истоков.

— Но он ведь не настолько пожилой?

— Он занимался эвристикой еще в школе.

Холм рос.

— Здесь, недалеко, есть необычные камни, — сказал Хиггис. — Пористый мрамор, по крепости не уступающий граниту. Его пропитывают жидким солнцем, камни светятся в сумерках, светятся в темноте.

Глава 4. Хозяин хлеба

Веслов убедился, что лестница никуда не ведет.

Ступени стали ниже, округлее, стерлись посередине, по краям проросли красноватым мхом, несколько шагов — и растворились в траве. В сухой, в соре, в крыльях стрекоз, ставших землей, в опавших бесцветных лепестках, в рогатых семенах, ставших землей. Продолжался рыжий пологий склон, упиравшийся в небо, лишь кое-где зеленые пятна, лестница смирилась с землей, не доросла, Веслов оглянулся.

Здесь нет стрекоз.

Отсюда видно море. Сорок километров, и где-то у зыбкого горизонта синяя полоса, отделенная от неба лезвием блеска. Долина сходила к морю серо-зеленым, далеко справа горы, ближе слева горы, за спиной горы, хребет Водный, суша, окруженная камнем и водой.

Веслов сел на ступени.

Если горы — кратер вулкана, хребет ли это... Веслов с удовольствием отметил, что точное значение слов сместилось, вне Земли слова перестали соответствовать, иллюзия, но интересно, Хиггис предупреждал.

Веслов начал просыпаться еще в темноте. Потекла прохлада, у Веслова замерзла спина, он пробовал терпеть, но получилось недолго, Веслов открыл глаза и узнал, что вокруг туча, не туман.

Веслов перевернулся на спину.

Туман легче, туча пробиралась через виллу, Веслов чувствовал холод и тяжесть. И звук: туча будто скребла по камню, хотя быть такого не могло, Веслов вспомнил, что он не на Земле.

Туча. Медленно спустится в долину, но туманом станет после, сначала истает, сойдет в воду, просочится через почву, поднимется ключами на поверхность, днем поднимется выше, смешается с воздухом, ближе к вечеру станет туманом. Сейчас же туча заполнила виллу, пыталась сдвинуть дом, играла черепицей.

Скрипнули дверцы, заволновалась вода в бассейне, источник умолк, накрытый тяжестью тучи, туча ушла и утащила за собой часть ночи, стало светлее, источник зазвучал.

Веслов поднялся с постели и вышел на воздух.

Лестницы еще светились, от виллы расходились четыре лестницы, три к подножью холма, одна вверх, Веслов выбрал ее.

Лестница вверх начиналась в источнике, Веслов вступил в ручей, песок, песок, мраморные ступени теплые, как бархатные, необычайно приятное ощущение. С утра лучше вверх.

Вверх.

Веслов, не торопясь, поднимался по лестнице. По сторонам невысокая по колено трава, островки цветов, расколотые мраморные чаши. Высохший фонтан. Деревца.

Груши. Сухие, но с яркими плодами на хрупких черных ветках.

На вершине холма должен быть Парфенон. Или Пантеон. Провал. Холм, обрывающийся пропастью, колонны старого храма, белый туман, рассекающийся первым взглядом.

На вершине не было ничего, лестница сошла в землю, лишь сухая трава.

Веслов сел на последнюю ступень, попробовал думать, не получалось, мысли вязли в утреннем равнодушии, понять, зачем он согласился на Бенедикт. Отступление от Люты, глупо, не повод, тем более не причина. Проблемы прикладной эвристики не близки, но как всякий землянин он не мог отказать в помощи — это? Отчасти. Странность ситуации, пожалуй, больше всего. Любопытство? Бег? Жернова?

Прозрачно, сухо, светло, похоже на раннюю весну, снег растаял, но дожди еще не прошли, много зимней пыли и ломкой травы и красиво.

Веслов не удержался, сорвал грушу. Откусил.

Холодная, со вкусом сливок и банана, Веслов съел, сорвал еще, еще.

Веслов доел третью грушу, вернулся на виллу.

Хиггис дожидался у бассейна под грушей, сидел, прислонившись спиной к корявому стволу.

— Земля, где небо по утрам заглядывает в окна, здесь так, — сказал Хиггис. — Как себя чувствуете?

— Неплохо. Некоторая... своеобразность.

Веслов покачал головой. Терра-плюс, определенно.

— Это глаза. — Хиггис помассировал глазницы. — Глаз устроен необычайно сложно, а за нами несколько векторов, плюс гравитация. Мне в первые дни после возвращения всегда кажется, что зрение отстает от восприятия.

— Да, что-то подобное... Это барьер Хойла?

— Нет, стандартная адаптация. Как вам здесь? — поинтересовался Хиггис.

— Странно, надо признать. Насколько я понимаю, план составлял... не человек?

Уточнил Веслов.

— Седьмая, — ответил Хиггис. — Поселок строился по мере развертывания эвристического кластера, расчет плана холма — тестовое задание седьмой, Баси... Бастет, седьмая драга.

— Бастет?

Хиггис приложился затылком к груше.

— Так, иногда они выбирают имена, — пояснил Хиггис. — Это как-то связано с самодиагностикой. Вообще, опытный оператор может оценить потенциал драги по выбранному имени. Впоследствии можно отслеживать на уровне кода... Только не вздумайте называть их при встрече!

— Почему?

— Нельзя! Это чересчур интимно, имена могут знать лишь операторы!

— А вы?

— Я знаю у двух, — сказал Хиггис. — Я иногда подменяю штатных машинистов... но я никогда не называю. Седьмая — и все. Ее труды.

Хиггис указал на виллу, на лестницы, на груши.

— Получилось, как вы заметили, своеобразно.

— А почему не исправили?

— Решили, что так интереснее. К тому же мы не уверены, что это ошибка. Груши понравились?

— Да, весьма.

Хиггис почесал голову о черную кору, зажмурился. Веслов отметил, что Хиггис на Бенедикте весьма отличается от Хиггиса на Луне, спокойнее.

Впрочем, может, Хиггис просто не выспался.

— Драги весьма требовательны к постановке задания, порог чувствительности настроен необычайно тонко, а искусство оператора... Необходимо высокое искусство. Чем-то это похоже на музыкальный слух, одна фальшивая нота — и результат... результат может отличаться от наших ожиданий.

Хиггис сорвал еще грушу, откусил.

— Но порою в лучшую сторону.

Аромат. Отличавшийся, рябина, жасмин, карамель.

— Это действительно так, — сказал Хиггис. — Каждая груша немного отличается от других, попробуйте.

— Обязательно, потом. Я уже три штуки съел.

Хиггис потянулся.

— Осторожнее с непривычки.

— И часто результат не совпадает с ожиданиями? — спросил Веслов.

— Бывает. — Хиггис был ленив с утра. — Особенности прикладной эвристики... Драги воспринимают реальность непосредственно. Для них холм, дома, акведук, лестницы и груши есть целое, в котором должно петь совершенство.

— Лестницы в никуда? — спросил Веслов.

Хиггис не ответил.

Лестницы как таковые. Идеальная лестница ведет никуда.

— Я не очень понимаю — груши, безусловно, великолепны, но как это сделано, это... это ведь не секвенция?

— Ни в коем случае! — заверил Хиггис. — Здесь все по-другому, примерно так... Бастет сгруппировала представления об идеальном вкусе груш, затем в соответствии с этим образом рассчитала освещенность, кислотность почвы, потребность во влаге, рассчитала композицию минеральных слоев, водных горизонтов и необходимых скважин, определила единственное место для каждого дерева. Вкус — в зависимости от солнца, земли и воды — уникальный. Четверть секунды — и вот результат.

Хиггис сорвал еще одну грушу. И Веслову захотелось груши, и он с трудом сдержался.

— На Земле таких нет, — сказал Хиггис. — И на Селесте. Думаю, это лучшие груши во Вселенной.

Хиггис поднялся на ноги.

— Добро пожаловать на Бенедикт, — сказал он.

— Здесь интересно, — согласился Веслов.

— Да, необычно. Передний край науки, зыбь... Зыбь?

Зыбь. Рябь. Хлябь.

— Одним словом, на Земле такой не найдешь.

Веслов не сдержался и сорвал еще, оказалась с земляничным.

— А почему драги всегда в парах? — спросил Веслов.

— Хороший вопрос. — Хиггис оглянулся на лестницу. — На первом месте, конечно, устойчивость системы. Предвижу вопрос, почему тогда не тройками.

— Ссорятся? — усмехнулся Веслов.

— Совершенно верно, — зевнул Хиггис. — Как это ни парадоксально, но в тройках драги работать не могут, почти неизбежно две машины объединяются против третьей. Парадокс.

— А мне думается, напротив — это естественное развитие. Драги живут... Я имею в виду, существуют... функционируют по привычным законам. И это хорошо. Это правильно.

— Поэтому Зелакс выбрал вас, — сказал Хиггис. — Мы едем к нему, внизу ждет баггер.

— Баггер?

— Что-то вроде вездехода. Поблизости четыре пары драг, Зелакс работает с девятнадцатой и двадцатой, до них почти семнадцать миль в сторону моря, а ховеры запрещены, помните? Приходится использовать... альтернативные средства передвижения, баггеры, их делает инженерная служба. Вам понравится, это...

— Познавательно? — предположил Веслов.

— В чем-то. Если вы не против, нам лучше поспешить. Я вам по пути расскажу...

Веслов был не против, отправились вниз по правой лестнице.

— Есть несколько схем введения драг в эксплуатацию, — рассказывал Хиггис, — Каждый оператор использует свои наработки, тестовые задания отличаются, но, как правило, драге предлагают решить прикладную задачу. Обычно что-нибудь несложное, но далекое от стандартных решений...

Веслов и Хиггис шагали по ступеням. Веслов смотрел по сторонам, отмечая новые детали: мраморную руку, торчащую из травы, россыпь золотых самородков на нефритовой скамье, белых рыб в ручье, высохшие цветы.

— Первые, самые примитивные эвристические комплексы обучались самостоятельно, путем анализа массива и перебора алгоритмов, и в этом крылась принципиальная ошибка. Любой, даже искусственный разум всегда идет по пути наименьшего сопротивления... со всеми последствиями.

— Неужели драги выбирали путь виночерпия? — усмехнулся Веслов.

— Увы, но так. Что поделать, фундаментальные законы обойти невозможно, вода непременно выбирает кратчайший путь. Первые машины были непревзойденны в игре го, сочинении стихов и философских трактатов, занимались этим месяцами. После чего заставить их работать возможным не представлялось.

— Так, может, у вас... — Веслов кивнул в сторону моря. — Может, они тоже играют?

— Драги?

Хиггис неожиданно остановился, Веслов спустился на несколько ступеней.

— Да.

— Не думаю. Зелакс слишком опытный оператор, он не мог допустить промаха.

— Все бывает, — возразил Веслов.

— Нет, исключено, у нас по-другому. Драги необходимо проращивать, — рассказывал Хиггис. — Воспитывать, если угодно, направлять. Культивировать. Шаг за шагом, день за днем, терпеливо, отсекая лишнее, это как дерево. И это отличает нас от белковых систем. Подлинный искусственный интеллект разворачивается мгновенно, драги, как бы это сказать... это и мгновенно и постепенно одновременно.

Веслов попытался представить.

— Вспышка — волна?

— Примерно так, — согласился Хиггис. — Сама природа субстрата определяет тип развития. Подлинный разум имеет белковую структуру, интеллект драг базируется на кристаллических пленках. Именно поэтому драги капризны, не переносят вибраций, электромагнитных полей, перепадов давления, влажности, ускорения, природной радиации. Множество параметров. Пылинка, угодившая между слоями, может уничтожить труд тысяч инженеров. Поэтому у нас здесь, как вы успели заметить, своеобразно.

Весьма подходящее слово, подумал Веслов.

— Операторам вживляют в ноздри нуль-фильтры — чтобы они не чихали. Операторы говорят шепотом, некоторые прибегают к ларингоэктомии. Операторы не топают. Операторы спят рядом с колыбелями. Драги — самые сложные машины, придуманные человеком.

Лестница привела к круглой площадке. Толченый белый мрамор под ногами, несколько полупрозрачных мраморных монолитов вокруг, красное, как гранатовые зерна, стекло, может, рубины. Веслов подумал, что ему нравятся рубины.

Баггер напоминал железного паука, оснащенного пухлыми и одновременно шипастыми колесами, по колесу на каждой лапе. От машины пахло металлом, каучуком, синтетическим маслом и еще незнакомым.

— Отсюда до Зелакса уже недалеко... — Хиггис указал в долину. — Но сначала заскочим в штаб на минутку, это внизу.

Паленой паучьей шерстью, Веслов дотронулся до металла и почувствовал вибрацию, баггер дрожал, нетерпеливо ожидая скорость.

— Как живой, да?

— Пожалуй, — согласился Веслов.

— Маховики, — пояснил Хиггис. — Вакуумные накопители инерции. Старая схема — электродвигатели раскручивают маховики, те запасают движение. Мы стараемся не приближаться к драгам на электродвигателях.

Веслов заметил, что мраморная крупа вокруг колес баггера словно приплясывает.

— Гасителей тоже нет, — сказал Хиггис.

— Я догадался.

— К этому привыкаешь. Но трясет, трясет. Старайтесь пока не смотреть по сторонам, нельзя исключать головокружение. И лучше пристегнуться.

Веслов пристегнулся к креслу, Хиггис занял место водителя, посоветовал держаться крепче и не прикусить язык, и сразу пустил машину с места.

Перемещение на баггере сопровождалось множеством новых для Веслова ощущений. Трясло. Машина, как и предупреждал Хиггис, оказалась не оборудована гасителями, тряска, крайне неприятная, не такая, как в поезде, мелкая, отдающая в позвоночник, в шею, в зубы. Инерция на поворотах тянула в сторону, заставляла вжиматься в кресло, напрягать живот и спину, мышцы болели, в них змеилось холодное колючее электричество, страх, Веслов не мог понять, приятно это или нет, ремни вдавливались в грудь и плечи. Пыль, когда Хиггис тормозил, пыль догоняла, прилипала к зубам, лезла в глаза и горло, острая мраморная пыль. Давило на уши, слишком быстро, баггер с грохотом летел по дороге, стреляя камнями из-под грунтозацепов, Веслов почти не видел ничего вокруг, Хиггис что-то рассказывал.

Они сбегали к подножью холма, скорость увеличивалась, Веслов по-прежнему ничего, кроме дороги, не видел.

Адаптация. День, другой. Веслов закрыл глаза — затошнило — открыл, впереди возникло яркое белое пятно, Веслов сощурился.

Зрение неохотно собралось, пятно оформилось в здание. Центр кластера «Юта», россыпь кубов, не россыпь — Веслов увидел, что кубы составлены с назначением, в их расположении наблюдался порядок, красота, свет, тень играли на уровнях, увеличивали высоту. Вытянутые окна, длинные балконы, пустые веранды, что-то вроде летящего моста, мост нависал над стоянкой, обрывался. В тени моста стояли баггеры, разных конструкций, размеров и цветов, Веслов никогда не видел столько вездеходов в одном месте, десятка два. На противоположной стороне под солнцем другая техника: бульдозеры, станции обслуживания универсальных ботов, похожие на гусениц строительные репликаторы, передвижные генераторы, экскаватор, перевернутый вверх гусеницами, универсальные платформы. Центр площади занимал пересохший бассейн, Веслов подумал, что раньше здесь был фонтан.

Хиггис направил баггер напрямик, через бассейн, тряхнуло, Хиггис резко осадил машину напротив входа, скрипнули тормоза, баггер припал на передние лапы, заныла гидравлика.

— Штаб, — указал Хиггис. — Координационный центр, присутствие Кошкина, связь с архипелагом и Ангхором, медотсек, ремонтные корпуса, общежитие, рекреация, все, одним словом. Еще здесь проводятся общие собрания, иногда... но это редко, обычно все заняты, работы много. Количество драг увеличивается, специалистов не хватает... это, впрочем, привычные... жалобы... сокрушения...

Сокрушения, отметил Веслов. Сокрушения в присутствии. Хорошо.

Они оставили баггер и вошли в здание.

— Здесь у нас беспорядок, — вздохнул Хиггис. — Это почти всегда строители...

Внутри оказалось обычно светло и обычно прохладно, холл, переходящий в традиционный атриум, двери под номерами. Особого беспорядка Веслов не заметил. На полу объемная мозаика, три белых пересекающихся круга в глубоком ультрамарине, на стенах фрески: цветы, рыбы, животные, птицы. Вдоль стен карго-боксы, свежие м-блоки, раскладушки, на деревянных мольбертах, расставленных по атриуму, картины.

— Я на минуту, — сказал Хиггис. — Надо кое-что забрать.

Ушел.

Веслов разглядывал картины.

Портреты. Похожие друг на друга, узкие, смотрящие из глубины лица глаза, прически с пробором по носу, подбородки, как сдвоенные пятки, при первом взгляде портреты казались одинаковыми. Девушки.

Девушка, пригляделся Веслов.

Портреты отличались деталями, у ближайшей в руках ножницы, у той, что слева, замок.

Вернулся Хиггис с книгой подмышкой.

— Зелакс просил, — пояснил Хиггис. — Кошкин привез с Земли.

Бумажная, начало двадцать второго века, вечная обложка.

— А сам на «Проказе», выгрузка, сами понимаете.

Скорее всего, слоистая техника — улыбаются в солнечный день, плачут в непогоду, ретро, настоящая объемная живопись.

— Кошкин действительно на выгрузке, — повторил Хиггис.

— «История камней и воска»?

— Восьмое издание... так написано. Читали?

— Нет. Если честно, я не знал про такую книгу. Про что?

— Про камни, про воск, наверное. Я тоже не читал... Но вот она на Бенедикте...

Хиггис взвесил том на ладони.

— Драги читают? — спросил Веслов.

Хиггис усмехнулся.

— Здесь прекрасная акустика, — сказал Хиггис и в подтверждение свистнул. — Особенно высоко звучат струнные. И выставки тоже... Проводим.

Хиггис указал на мольберты.

— Это... Тюкин, один из машинистов.

Веслов испугался, что это Хиггис. Мастер кисти, не избежать оправданий.

— Нейрофутуризм, — предположил Веслов.

— Да? Возможно, я не особо разбираюсь.

Девушка. Одна на всех картинах.

— Необычно. — Веслов указал на картину. — Наивное искусство, в этом что-то.

— Ничего, — перебил Хиггис. — Ничего нет, это плохо. Плохо и объяснимо.

— Почему объяснимо?

— На Бенедикте не приветствуют людей с развитыми творческими способностями. Здесь вы не встретите настоящих художников, настоящих поэтов, композиторов, философов, здесь нужны практики с крепкими нервами.

Веслов понимающе улыбнулся.

Портреты отличались деталями.

— Для вас, Совет, безусловно, сделал исключение, — поправился Хиггис. — Вы первый, насколько я знаю, художественный мастер.

— Чем Бенедикту не угодили поэты, художники, музыканты?

Хиггис слегка поморщился, Веслов про себя отметил, что ему пошел бы пробор. Впрочем, он всем идет.

— Семь лет назад один из машинистов... — Хиггис посмотрел на Веслова с подозрением, точно это он совершил нечто семь лет назад. — Оператор одной из сцепок перенес... точнее сказать, столкнулся...

Хиггис сомневался.

— Я затрудняюсь адекватно оценить... охарактеризовать произошедшее тогда, хотя сам был печальным и свидетелем, во многом, участником.

И выражением. Улыбкой, бликом в зрачке, изумление, усталость, покой, страх, девушки были похожи, оставаясь разными. «Девушка с восторгом», так бы назвал Веслов, девушка с восторгом разглядывала рогатую раковину.

— Вы, наверное, представляете, что такое теофания? — спросил Хиггис.

— В общих чертах, — ответил Веслов. — То есть в историческом контексте, в литературном, пожалуй, в культурологическом. Но персонально не сталкивался.

Теофания. Хиггис все же не похож на шутника, тут шутки не одобряются.

— Оператор одной из сцепок пережил некое интенсивное... вторжение... откровение... Одним словом, мы вовремя не распознали. У нас тогда не было достаточных представлений, так... Машинист вооружился пожарным багром — и уничтожил две драги. Буквально забил их, до выведения из строя.

Хиггис провел пальцем по краю картины с восторгом, сдул пыль.

— Структуру внешних пленок частично удалось восстановить, но когнитивные процессы были настолько расщеплены...

Хиггис не продолжил.

— С тех пор доступ лиц с потенциально лабильной психикой на Бенедикт запрещен, — закончил Веслов.

— Ограничен, — уточнил Хиггис. — Всего лишь контролируемо ограничен. Что поделаешь, приходится быть осторожными. На долю эвристических комплексов, расположенных только в нашей долине, приходится до трех процентов изобретений, знаете ли. В прошлом году мы углубили подобие делителей Марло на четыре процента. Это необычайный прорыв!

Действительно, прорыв.

— Понимаете, любая нештатная ситуация — это угроза, опасность остановки, нарушение графика. А останавливаться нельзя! Теоретики утверждают, что канал положительной информации недопустимо сужать, это чревато коллапсом.

Девушка с зерном иронически щурилась. Хиггис переставил мольберт, продолжил:

— Человечеству не хватает ресурсов, прежде всего интеллектуальных. Поэтому драги будут использоваться все шире. Честно говоря, нам нужен рост производительности на порядок. Лучше на порядки, так.

Веслов представил. Планета, превращенная в гигантскую эвристическую ферму, тысячи, сотни тысяч драг, каждую секунду продуцирующие формулы, конфигурации, технологические процессы, треки исследований, философемы, плодотворные парадоксы.

— Увы, для этого требуются консолидированные усилия ойкумены, а у нас... — Хиггис вздохнул. — Не синхронная физика. У синхронистов возможности, у них флот, специалисты, а здесь... Зелакс, Кошкин...

Бася.

Хигггсу чем-то не нравилась девушка с зерном, он переставил мольберт еще раз.

— ...И бездна сугубо практических сложностей. Провести драгу через барьер Хойла — нетривиальная техническая задача. — Хиггис указал на запад, туда, где за отрогами Водяного хребта лежала с распоротым брюхом «Проказа Кастора». — Кошкин как раз проверяет целостность поверхностных структур. Ему не позавидуешь, это кропотливо, с микроскопом и паяльником...

Хиггис прищурился и изобразил пальцами мельчайшее.

— Драги легки, пожалуй, машинисты с трудом удерживают равновесие. Как это ни парадоксально, но подлинный разум на порядки устойчивей разума бета-уровня, — сказал Хиггис. — Коллаген не чувствителен к механическим воздействиям, сами понимаете, вы можете проткнуть ведро мыслящих соплей багром хоть сотню раз — ничего страшного с соплями не произойдет.

— Огнемет? — уточнил Веслов.

У Хиггиса дернулся глаз.

— Нет, что вы, — покачал головой Хиггис. — Это немыслимо.

— Не пламя, но лед, значит, жидкий кислород.

Хиггис промолчал.

Люди ойкумены проще, отметил Веслов, не утруждают себя объяснениями, молчат, отворачиваются. Огнемет, кислород, фторсурьма, прищепка.

— Понятно, почему на Бенедикте не приветствуются люди с воображением, — сказал Веслов. — Это, пожалуй, правильно.

— Все не так! — заволновался Хиггис. — Я понимаю, что вы подумали... Вы подумали, что происходит с подлинным искусственным интеллектом после выполнения задачи, да?

Веслов уклончиво посмотрел на девушку с компасом.

— Никто не сжигает их из огнемета, не вымораживает кислородом и не сбрасывает в подпространство.

Можно действительно сбросить в подпространство.

— Все гораздо проще... и неприятнее.

Хиггис повернул к себе мольберт, девушка с ножницами, смотрит через кольца.

— Да, я знаю, — сказал Веслов. — Подлинный интеллект любезно справляется сам. Кажется, четыре минуты?

— От трех с половиной, но не дольше четырех... это, прежде всего, вопросы гуманности. Мне больше всего не нравится вот эта.

Хиггис указал на девушку с веретеном.

— Я думаю, вы ошибаетесь, — сказал Веслов.

— Да, я тоже думаю, так. Мы ошибаемся... в чем именно?

В штаб ворвался ветер, портреты обрадовались ветру, Веслов подумал, что портреты на мольбертах нарочно закреплены свободно, ожили от движения воздуха, здесь красиво, снова подумал Веслов.

— Вы неправильно оцениваете живописца, — сказал Веслов. — Тюкин, кажется?

Самозабвенный Тюкин.

— Да, машинист Тюкин, оператор сцепки, одни из лучших показателей. Он рисовал свою мать в юности. Со старого семейного портрета, пытался добиться сходства, знаете этих художников, все рисуют мать. Кошкин предложил ему разместиться здесь.

Веслов не удержался, улыбнулся скептически.

— Что вы хотите сказать? — Хиггис мгновенно поймал улыбку.

— Двадцать два портрета.

Хиггис покраснел. Почти мгновенно, лицо залило, Веслов редко видел, чтобы люди краснели так стремительно. Теперь Тюкина могут выслать на Землю, подумал Веслов. За слишком вольное воображение.

— Боюсь, коммандер, что это все-таки произведение искусства, — сказал Веслов.

Хиггис выдохнул и расслабленно рассмеялся.

— Ловко, — сказал он. — Признаю — ловко! Ох уж машинист Тюкин...

— Он чем-то недоволен? — спросил Веслов.

— Они все недовольны. Кластеру назначена коррекция векторов, с точки зрения операторов это варварство. Кошкину достается со всех сторон, а тут еще молчание. И Тюкин.

Хиггис задумался.

Молчание и Тюкин.

— Мне кажется, вы волнуетесь совершенно напрасно, — сказал Веслов. — Это здоровая человеческая реакция на любые ограничения. Дети всегда показывают язык в спину занудливому взрослому.

— Он не ребенок, он машинист, — напомнил Хиггис. — Но, наверное, вы правы. Может, вы поговорите?

— С кем? — не понял Веслов.

— С этим живописцем.

— Зачем?

Хиггис отвернулся от портрета девушки с веретеном, подул на кончик пальца. В портретах чувствовалось... Веслов не мог поймать, несколько мольбертов были развернуты, и Веслов не видел картин, он не сомневался, что на них девушка с круглым лицом, машинист Тюкин не стал бы ломать высказывание, но эти девушки...

Веслов задумался — стоит ли смотреть все картины? Не исключено, что расстановка портретов есть часть высказывания, возможно, некая разорванность предусмотрена.

— Понимаете, если я с Тюкиным поговорю, он заподозрит. А психолога у нас тоже нет, потом, если послать психолога, он заподозрит еще вернее. Как вы думаете, в этом есть... вызов?

Хиггис потрогал острие веретена.

— Я полагаю, это витц, — сказал Веслов.

— Что?

— Направление преимущественно европейской живописи, начало двадцать второго, — пояснил Веслов. — В свое время относительно популярное, недолго впрочем. Но, как видим, угли тлеют...

— Шутка то есть? — уточнил Хиггис.

— Игра. Художники, пусть и самодеятельные, склонны к иронии. А в здешних условиях это естественный механизм адаптации.

— Витц, значит... Впрочем, потом, Зелакс заждался, поедем.

Хиггис направился к выходу, Веслов за ним. В зал ведут еще три входа, не исключено, что картины производят впечатление в зависимости от того, с какой стороны приближаться. Хиггис, развернув мольберт, нарушил замысел, вокруг баггера трещала мелкая, с горох, галька.

— До Зелакса семнадцать километров, — сказал Хиггис. — Если есть настроение, можно не доезжать, там тропа, если хотите прогуляться, посмотреть чудесные пейзажи.

— Пешком, спасибо, в другой раз, мне еще не очень...

Неожиданно для себя Веслов подумал, что хотел бы встретиться. Нет, не проверить душевное равновесие, поговорить. Вернее, посмотреть. На Тюкина.

Веслов задумался, наткнувшись в первое же утро на выставку, прекрасная тема для хаула, наивный немолодой живописец, заурядно неразличимый на фоне титанов Земли, бежит прочь, в пространство, ищет свою дорогу, машинист эвристических драг. Художники уходили с Земли, пытались оставить колыбель, но несли ее за собой, как черепаший панцирь, привычка делиться трудами при первой же возможности не ослабевала параллаксами в секунду.

В этих картинах было еще.

— Ну ладно, пора, поехали...

Тюкин, кажется, извинялся.

Поехали.

Баггер легко катил по грунтовой дороге. Хиггис не спешил, вел машину собранно, на взгляд Веслова дорога в долину не отличалась от спуска с холма, но здесь Хиггис не торопился.

Дорога блестела фиолетовым, похоже, здесь много обсидиана. Остров — вулкан, потухший миллиарды лет назад, восточная часть кратера стала Водным хребтом, западная раскололась и съехала в море, внутри чаши обломки метеорита — скалы, пересохшие русла, каменные ручьи, холмы и долины. Разогнутая подкова, метеорит вошел под углом.

Скалы, рыжая сухая земля, трава, выросшая уже сухой, блеск — дорога была усыпана колотым обсидианом, он стеклянно хрустел под колесами. Веслов видел дорогу, несколько метров по сторонам, дальше все сливалось в размытые полосы и блеск, когда от блеска садилось зрение, Веслов зажмуривался. Скалы, рыжая земля.

Хиггис затормозил.

Вода. Не река, не ручей, пожалуй, больше всего похоже на весенний, в последний день половодья, разлив, когда сила смирилась, прогрелась, стала прозрачной и готовилась отступить в привычные пределы. Сквозь воду виднелась продолжающаяся дорога.

— Дальше нам... Обычно здесь не так.

Туман над водой.

— Странно... — сощурился Хиггис. — Здесь не бывает таких... днем.

Странно, Веслов был согласен. Тепло, солнечно, наверное, около десяти часов, в спину легкий ветерок, туман при таких условиях не образуется.

На Земле.

Веслов вспомнил утреннюю тучу, явная туча, здесь же клочковатое белое нечто, словно пена, не видно, что дальше.

На Земле. Бенедикт почти не отличается, слегка повышенная гравитация, но это для тумана скорее минус. Но туман.

— Мне кажется, не стоит. — Хиггис указал на воду. — Я хочу сказать, что лучше оставить машину здесь, для безопасности. Зелакс может поехать навстречу, еще столкнемся в тумане.

— Согласен.

Они оставили баггер и приблизились к краю.

— Седьмая? — предположил Веслов.

— Да. То есть вода была изначально, еще до нас, высокий горизонт, фактически здесь под камнем озеро. Но Бася не стала его убирать.

Веслов наклонился, попробовал, теплая, на вкус пресная.

— Мне кажется, в данном случае все прозрачно, — сказал Веслов. — Шутка про Стикс?

Хиггис переложил книгу под левый локоть.

— Нет, — покачал головой Хиггис. — Я представляю, в какую сторону вы думаете, но это... вряд ли.

Веслов промолчал.

Они стояли у воды, вглядываясь в расползающийся по сторонам туман, Веслов вспоминал, есть ли имя у подобного водоема, все-таки разлив?

— Что именно вас смущает?

Разлив есть не точная рифма. Пролив. Старица. Лиман. Лужа.

— Туман здесь никогда не держится, даже вечером, — сказал Хиггис. — Я не знаю, что это. Возможно, провал. Хотя сейсмика в норме, Кошкин проверял. Оседание, или подмыло.

— Вряд ли...

Оседание, неплохо, Веслов указал влево. Туман растекался над поверхностью, впитывался в воду, испарялся, исчезал.

— Похоже, все-таки обычный, — сказал Веслов. — Испаряется. Такое случается, если ховер падает в воду.

— Здесь не летают, я вам говорил.

— Надо посмотреть.

Веслов вступил в воду и пошагал к туману. Хиггис за ним.

Веслов шагал через воду, думал. Попросить драгу найти слово для встреченной воды? Перевести свитки Ламара? Трактовать Кодекс Истончения? О чем спросить драгу при встрече, можно ли ее спрашивать?

Туман.

— Вы говорили, что сейчас драги в основном занимаются прикладными, практическими вопросами?

— Да, к сожалению, — ответил Хиггис. — Но не все, две пары работают с теоретической топологией, одна с теорией поля, еще есть... Совет определяет направления исследований исходя из насущных потребностей, мы только исполнители.

Белей, чем обычно, отметил Веслов.

— Пожалуй, я не правильно выразился, — сказал Веслов. — Я, кстати, хотел спросить...

Хиггис догадался.

— Нет, — ответил Хиггис. — Драги слишком ценный инструмент, согласитесь, использовать его в филологии, лингвистике, пусть хоть в философии слишком расточительно, невозможно. Безусловно, в будущем, когда количество драг увеличится, Совет выделит определенные мощности и этим направлениям. А пока да, скорее, как вы выразились, практические вопросы. Под строгим контролем. Хотя это не всегда помогает...

Хиггис переложил книгу под другую руку.

— Случаются забавные, на первый взгляд, казусы, — сказал Хиггис. — В позапрошлом году драги Тюкина занимались субдеформацией оптических полимеров, так вот...

В двухнедельный срок приблизились к дифракционному пределу Рэнда, результатом стала разработка носителя для сверхъемких оптических накопителей. Потенциально оптика должна сменить механику в накопителях навигационных машин, это позволит растянуть длину векторов, повысить грузоподъемность, в перспективе расширить ойкумену вдвое. Драги закрыли трек, но активность не снизилась.

Туман потянулся навстречу.

— То есть снизилась, но только у восемнадцатой. Семнадцатая продолжала и через два дня разработала «вучко». Это метаполимер, чем-то похож на прошлый каучук, эластичный, устойчивый к разрыву и обладающий некоторым необычным свойством...

Вучко.

— Суперджампер, — сказал Веслов. — Запасает кинетическую энергию, высвобождает ее при ударе. Если некоторое время сжимать массу рукой, а потом резко ударить о стену или пол, то начнет прыгать. И не останавливается продолжительное время. В процессе прыгания издает тонкий тревожный звук, собственно, отсюда и название.

Хиггис поглядел на Веслова с уважением.

— Нет, все несколько не так, — сказал Хиггис. — Тюкин ввел результаты трека в репликатор, загрузил массу и придал предмету форму тороида.

Веслов оглянулся.

Они удалились от края воды на сотню метров, до тумана примерно столько же, глубина не увеличилась, если лужа, то огромная.

— Кольцо укладывалась в ладонь...

Некоторое время Тюкин изучал получившийся предмет и не нашел ничего особо интересного: материал обладал кратковременной пластической памятью, нулевой плавучестью, относительной устойчивостью к высоким температурам, в принципе, подобными опытами занимаются на старших курсах политехнических вузов. Уровень студенческих исследований, Тюкин оставил кольцо на столе, а внутрь сугубо машинально положил яблоко.

Тюкин лег спать, на следующий день, проснувшись, взял яблоко, укусил и сломал зубы — яблоко, при сохранении внешнего вида, было каменным. Выяснилось, что если поместить в кольцо другой предмет, то через некоторое время этот предмет приобретает свойства того, на чем лежит само кольцо. Стол Тюкина был каменный. Интересно, что свойства присваивались не навсегда, через некоторое время при удалении кольца они исчезали и возвращались свойства исходные.

Веслов не чувствовал воды, мягкая и теплая.

— Кошкин, как всегда, перепугался, так что они с Тюкиным срочно полетели на Землю для консультаций, примерно как и сейчас, с молчанием.

— Для консультаций на Землю? Почему перепугался?

— Потенциально опасные исследования. Представьте, если «вучко» попадет в руки шутников или энтузиастов?

Туман касался языками.

— «Детство Сциллы», — сказал Веслов. — Известный, вернее, относительно известный текст, оговорюсь, не фастлит. Некоторые полагают, что в нем метафорически предсказаны проблемы технологии репликации и их влияние на человечество. Очень похоже, марьяж ужа и ласки.

— Да? Не слышал. Кошкин тогда задержался на Земле, Тюкин вернулся на Бенедикт и попытался выяснить природу явления, что привело... ни к чему, честно говоря, не привело.

— Почему?

Хиггис положил книгу на голову.

— Логи драг открыты и доступны для изучения, однако, сами понимаете, скорость драги и скорость человеческого мозга несколько отличаются. В человеческом измерении на изобретение «вучко» ушло более тридцати лет, а значит, на расшифровку и интерпретацию процесса понадобиться тоже немало. Времени, да и сил для этого нет. Поэтому зачем, как, для чего семнадцатая драга придумала «вучко» остается загадкой. Имеется ли в этом смысл... и как это происходит... ответов нет.

Возможно, прищепка тоже для Зелакса, подумал Веслов. Прищепка — это закладка, держатель страниц, кажется, так раньше делали.

— Погодите, но вот эти чудесные груши...

— Нет! — сказал Хиггис. — Грушу можно сделать со вкусом ананаса, со вкусом рыбы. Вырастить железную грушу нельзя. Так что нет, ответов нет.

— А нельзя ли использовать для поиска ответов другую сцепку? Чтобы она расшифровала... объяснила, так сказать.

До тумана осталось несколько метров.

— Попытки, насколько я знаю, предпринимались, — ответил Хиггис. — Но результаты... Это как зеркальные галереи — миллиарды отражений и отражений. Выяснить, где суть, невозможно. Но в целом за последние четыре года сцепка Тюкина совершили три серьезных открытия, двадцать пять усовершенствований, четырнадцать из которых внедрены. Но сейчас Кошкин направил семнадцатую и восемнадцатую на векторы. Тюкин чрезвычайно недоволен.

— Почему?

— Сторонник свободного поиска.

Приближались. Хиггис, кажется, нервничал, перекладывал книгу, озирался.

— Кошкин добивался, чтобы Совет разрешил свободный поиск хотя бы одной сцепке, сами понимаете, безрезультатно. И теперь кластер «Юта» занимается преимущественно прикладными направлениями: поправки к векторам, астрофизика, материалы, инженерия.

Вода не поднималась выше колена, бежать в такой воде нелегко, думал Веслов.

— Послушайе, Ланцелот, а если кто-нибудь... слишком восторженный... предложит драге... заведомо опасное исследование, например...

Веслов не стал продолжать.

— Именно поэтому Бенедикт условно закрытая планета, — ответил Хиггис. — Я уже докладывал, люди с восторженной, как вы говорите, конституцией нам не очень подходят. Мы не привечаем поэтов и синхронных физиков.

— А мастер Зелакс — он не склонен...

— Нет! — решительно заверил Хиггис.

— Но он зачем-то пригласил меня. Это, согласитесь, экстравагантный поступок для машиниста драг, не так ли?

Хиггис остановился.

Веслов оглядывался. Они приблизились к туману почти вплотную, сильно пахло чистой водой.

Хиггис думал.

— Нет, — повторил Хиггис. — Зелакс не склонен к импульсивным поступкам. Он опытный практик, это его не первые драги, нельзя представить, что он может отнестись к своим обязанностям легкомысленно. И ваше приглашение я рассматриваю как подтверждение этого. Возникла непредвиденная ситуация — и Зелакс, как ответственный работник, пытается предусмотреть все... пусть хоть самые экстравагантные варианты. Поэтому он пригласил вас. Кошкин прислушался.

Они оказались в тумане. Точнее, туман оказался вокруг, в тумане легко потеряться, впрочем, Хиггис указал вверх, солнце пробивалось розовым пятном.

Теперь они шагали через воду и туман. Глубина все так же по колено, вода не поднималась, но...

С водой явно что-то происходило.

Веслов не мог понять и объяснить и сомневался, не было ли ощущение следствием одиннадцати закрытых векторов, повышенной гравитации, адаптации к планете. Происходило.

— Я еще с Луны хочу задать вопрос, возможно несколько дилетантский. То есть несомненно дилетантский... бестактный?

— Думаю, вас сюда пригласили, чтобы вы задавали бестактные вопросы, — сказал Хиггис. — Не стесняйтесь. К тому же мы в тумане, обстановка располагает к бестактности.

Хиггис усмехнулся, прозвучало как кашель.

— А как вы их отличаете? — спросил Веслов. — Нет, я понимаю, что физически подлинный искусственный интеллект и псевдоинтеллект, вероятно, отличаются и весьма, драга имеет кристаллическую структуру, подлинный интеллект коллоидную, но если отвлечься от формы... А как, кстати, они выглядят? Драга, я подозреваю, похожа на некую драгу, а...

— Шар, — перебил Хиггис. — Изначально шар, но постепенно вокруг структурируется псевдоядро, оно способно принимать любые формы, включая сложные.

— Значит, шар, в принципе, предсказуемо. Насколько я понимаю, голосовой интерфейс предусмотрен, то есть теоретически я бы смог задать вопросы?

— Да, — ответил Хиггис.

— И я бы смог понять, кто со мной разговаривает? Драга или... не драга? Или обычный алгоритм? Для этого требуется квалификация? Какова официальная должность машиниста?

— Оператор эвристической сцепки, — ответил Хиггис. — Нет, для этого не нужна квалификация. Поверьте, вы бы...

Хиггис поглядел вниз.

— Отличили, — сказал Хиггис.

Вода изменилась, Веслов почувствовал это, тоже посмотрел под ноги.

Поверхность разлива покрылась мелкой, но при этом плотной рябью. Плотной, Веслов вновь с удовольствием отметил недостаточность языка, рябь, мелкое суетливое волнение не могла быть плотной, вода при такой частоте не может обладать подобным качеством, вода же была как жидкое стекло, только холодное.

Стала холодной.

Хиггис волновался и постоянно озирался, опасаясь неожиданности из тумана.

Туман располагает к бестактности, вспомнил Веслов, хорошо.

— Драги способны к обучению? — спросил Веслов.

— Производство информации невозможно без ее усвоения и развития, — ответил Хиггис. — Это одна из особенностей эвристики — мультипликация, резонанс.

— То есть они в состоянии эволюционировать? — спросил Веслов.

— Разумеется, как все системы интеллекта. Драги изменяются количественно и качественно. Это разнонаправленный процесс, я говорил. Они и способны к обучению, и как бы все знают заранее.

Вспышка-волна.

— ...Ядро меняется качественно, периферийные слои — количественно. Лучшей аналогией является снежный ком, катящийся по склону. И одновременно окаменевающий внутри.

Веслов представил, неплохо.

Хиггис остановился. Веслов тоже; подумал, разговор в тумане хорошо.

— Допустим, ком покатился по склону, — сказал Веслов. — Погода была теплой, влажность высокой, снег налипал легче обычного, и в определенный момент масса и объем шара стали велики настолько, что он прекратил движение, где возникнет точка кристаллизации — ближе к поверхности или к ядру?

Хиггис растерялся, Веслов спросил:

— Вы слышали про гигантских щук?

Хиггис поглядел на Веслова с испугом.

— При чем здесь гигантские щуки?

Поглядел с недоверием на воду.

— Насколько я успел понять, драги для беспрепятственной работы имеют доступ к базам данных, — продолжал Веслов. — Потребность в информации растет слишком быстро, и наступает момент, когда эта потребность становится выше возможностей усвоения — такое возможно?

Хиггис тоскливо огляделся. Туман скрыл землю, баггер, только вода.

— В северных озерах доминирующая щука быстро уничтожает все сопоставимое по размерам живое и так же быстро растет, превращаясь в суперхищника. Скоро размер отдельных особей увеличивается настолько, что охота становится энергетически неоправданна — сил тратится больше, чем приобретается. И тогда щука обращает внимание на оленей.

— Что вы хотите этим сказать?

Хиггис помахал книгой, стараясь разогнать туман.

Что-то еще.

— Драга поглотила такое количество информации, что утратила возможность к продуцированию собственной. И замолчала.

— Щука подавилась оленем? — уточнил Хиггис.

Веслов почувствовал, как зачесалась кожа, вибрация проникла сквозь плотную ткань комбинезона, прошлась по ногам частой теркой, особенно под коленями.

— Это случается чаще, чем вы думаете. Щука хватает оленя, переплывающего озеро, или подстерегает оленя, спустившегося к воде. Северного оленя, разумеется, они не очень крупные. Хватает, летние рога, пока еще небольшие, пробивают пасть снизу, там, где мягко, в результате щука утрачивает возможность двигаться и охотиться и довольно скоро погибает.

— Это вряд ли возможно, — пробормотал Хиггис. — Машинист должен следить за процессом, купировать потенциальные отклонения. Я хочу сказать, что драга не могла подавиться, это... это... нелепо.

— Я же не настаиваю, — сказал Веслов. — Как вариант.

«Оленья яма», умелый фастлит, выведен в альманахе «Чужая Земля». Группа географов-стажеров с помощью алгоритма, анализирующего неоднородности рельефа, изучает снимки озер, бесчисленно рассыпанных по Большеземельной тундре. Озера должны быть внесены в новый уточненный кадастр природных объектов Земли, стажеры классифицируют озера по происхождению, глубине, динамике формы и еще по двум десяткам признаков. Рутина оборачивается неожиданностью — алгоритм выделяет на изучаемой территории несколько предположительных аномалий, стажеров привлекает одна — озеро, к которому сходятся отчетливо видимые звериные тропы, многочисленные. Причем алгоритм позволяет выделить не только тропы, существующие в наши дни, но и те, что были раньше, в глубину до двухсот лет. Алгоритм совпадений показывает, что количество троп, протоптанных именно к этому озеру, на два порядка превышает стандартные показатели.

Безымянное озеро находится западнее устья Нижней Тунгуски, стажеры предполагают, что им удалось обнаружить то, о чем известно из легенд и фольклора: кладбище, место, куда дикие животные приходят умирать.

Патч совпадений выявляет еще одну особенность озера — выясняется, что через него проходят пути миграции птиц, причем некоторые стаи отклоняются от привычных маршрутов, а для других стай озеро является конечной точкой.

Стажеры решают изучить озеро непосредственно и через два дня высаживаются на берегу.

Озеро имеет правильную круглую форму, глубину до двадцати метров, пологие берега, покрытые мелкой плоской галькой, растительность бедная, мох, низкий кустарник. Изобилие костей на берегах подсказывает, что догадка о кладбище верна. Однако есть и другие обстоятельства, более чем странные. Стаи гусей опускаются на озеро и не могут взлететь, держатся на воде, пока не пропадают в глубине. Ветер выносит на берег оленьи рога. Несмотря на изобилие костей, никаких животных в окрестностях не наблюдается. В первую же ночь пропадают лайки. Сны, какие сладкие сны приходят участникам экспедиции. Во вторую ночь два студента просыпаются на берегу и не помнят, как оказались там.

На следующий день глубинный бот обнаруживает в озере единственного обитателя.

После того, как щука достигает столетнего возраста, мутация боковой линии резко ускоряется. Голод действует как старт-фактор, запускает изменения. Изменяется структура мышечной ткани, зрение, строение челюстей и системы пищеварения, плавников, деградация и практическое отмирание репродуктивной системы. Однако самые значительные изменения происходят в головном мозге.

Одному из стажеров приходит в голову прогнать сквозь патч все пресноводные водоемы планеты. Алгоритм совпадений обнаруживает в расположении водоемов прослеживаемую систему.

— Вы знаете, что северные народы старались не подходить к круглым озерам с пологими берегами? Сордонг легко может заморочить существо размером с оленя, собаку, может заморочить ребенка. Или спящего взрослого. В девятнадцатом веке на берегах рек и крупных озер запрещали строить дома.

— Это правда? — спросил Хиггис.

Веслов пошагал дальше.

Вода рябила сильнее.

— Стойте! — крикнул Хиггис.

Веслов послушно остановился. Хиггис догнал и встал рядом, справа.

— Это баггер, — прошептал Хиггис.

Указал пальцем, Веслов проследил за направлением, туман.

— Боюсь, что там... — Хиггис неловко вытер лоб книгой. — Там, скорее всего, перевернулся баггер. И, похоже, протечка вакуумной системы. Знаете, инерционные накопители работают при минусе, отсюда, вероятно, туман.

— Перевернулся?

Скрип.

— Очень редко такое. — Хиггис вглядывался в туман. — Честно говоря, я не видел. Гироскопический эффект поддерживает устойчивость. Потенциально есть вероятность разности между маховиками, видимо, так и случилось.

— Вы думаете, Зелакс? — спросил Веслов.

— Да, — кивнул Хиггис.

Веслов двинулся в туман.

Туман стал плотнее, вода словно пропиталась рябью вглубь, что странным образом затрудняло продвижение, вода сопротивлялась.

Через несколько шагов Веслов увидел.

Баггер напоминал высохшего паука, каждую весну Веслов выгребал с подоконника полупрозрачных пауков со скрюченными лапами, баггер лежал кверху плоским проклепанным днищем, лапы шасси подломлены, размотаны, из шести колес уцелели четыре, разорванные гидроприводы пузырились зеленой жидкостью. Аккумуляторы инерции вывернуты с креплений, левый расколот, правый смят.

— Зелакс! — позвал Хиггис. — Том, вы здесь?!

Туман вокруг баггера был неоднороден, как губка, видимость мгновенно сменялась слепой мглой, которая через секунду рассасывалась, туман дышал и двигался.

— Том?! — звал Хиггис. — Вы где?!

Одно из колес баггера ожило, провернулось, скрежетнуло по подрамнику, загудело, замерло, что-то загудело внутри цилиндрических аккумуляторов, в машине еще держалось движение, бешеное вращение маховиков остывало, но скорость еще смешивалась с водой и холодом и рождала туман, невиданный туманный гейзер. Вдруг Веслов понял, что его задело в увиденных картинах, девушка с часами. Все знакомые ему художники Земли были счастливыми.

Тюкин нет.

— Том! Отзовись!

Хиггис держался за книгу.

— Том!

Они бродили по остывшей воде. Веслов промок и замерз, но останавливаться было нельзя, и Веслов гнал дрожь и старался не прикусить язык, шагал и шагал, вглядываясь в воду.

Они нашли тело через два часа, когда в аккумуляторах баггера погасло остаточное вращение и туман спал.

Человек был безнадежно мертв.

Ноги перекручены, раздавлены, казалось, что в штанинах комбинезона не осталось ни костей, ни плоти, вода вымыла кровь, кости раскололись на щепки, жилы и кожа, ботинки поразительно уцелели. Синие ботинки.

Тело Зелакса лежало на дне, на песке, носки ботинок торчали над водой.

— Надо доставить к Арине. — Хиггис бросил книгу в воду. — Клеточная терапия. Арина хороший специалист. Наш медик.

Веслов покачал головой.

— Бесполезно, — сказал он. — Мертв слишком давно. Ничего не поможет. Надо доложить Кошкину. И отвести в штаб.

— Тогда лучше не в штаб, — сказал Хиггис. — Это вызовет беспокойство, да... лучше отвезти его на виллу. Временно.

Книга уплывала.

На Земле начались проблемы совершенно невообразимого характера. К коттеджу, в котором поселился Тюкин, стали собираться собаки. Все собаки, обитавшие в радиусе двадцати миль, сходились к дому Тюкина. Животные не бесчинствовали, держали себя прилично и дружелюбно, лежали на газоне, сидели под кустами, не лаяли и по-собачьи себя не вели.

Глава 5. Нож, ножницы

Показалась синяя крыша, арка у входа, вилла, Хиггис рассказывал про Зелакса.

Зелакс жил один. Зелакс давно не выбирался на Землю, шестнадцать лет, плохо переносил эвтаназию. Сын Зелакса работал, кажется, на Меркурии, специалист по солнечной короне, с отцом не общался. Прикладной эвристикой Зелакс занимался со школы, почти тридцать лет, опытный мастер, сильный практик, старейший оператор.

Баггер срывался в юз на поворотах, из-под колес брызгал раздавленный обсидиан.

«Вопросы инициализации эвристических систем поколения 2+», самая известная работа, включена в «Обязательный перечень» Института Кибернетики. Выступал против «Весенних поправок», дважды отказывался от должности старшего координатора, предпочитая работу непосредственно с драгами.

Хиггис рассказывал, Веслов то и дело оборачивался. Дорога была тряской, под слоем песка камень, Веслов опасался, что сетка ослабнет, и Зелакс свалится, потеряется, придется возвращаться и искать, и если тело скатится с низкой дорожной насыпи, то искать долго, и это усугубит, Веслов не ожидал, что первые дни на Бенедикте будут переполнены нелепостью, отмечены смертью.

Одновременно Веслову казалось, что оглядывается он не только из-за опасений потерять мертвого машиниста, ему хотелось проверить, относится хоть как-то Зелакс, прижатый сеткой к багажной решетке, с Зелаксом из рассказа Хиггиса и из собственных представлений.

Магистр прикладной эвристики. Автор теоретических работ и опытный практик. Синие ботинки чокались друг о друга, выбивая фривольную посмертную чечетку. Это, кажется, раздражало Хиггиса, он посматривал на ботинки Зелакса с укоризной и, как виделось Веслову, старался разъять ритм ударов с помощью скорости и руля, нелепо соревнуясь с обувью и сломанными щиколотками мертвеца, смерть глупа, безобразна.

Хиггис сбросил скорость, они проехали между торчащими по сторонам дороги длинными и острыми мегалитами, похожими на рога дракона, рога были до трети покрыты напоминавшим звенья кольчуги серебристым мхом.

— Здесь. — Хиггис остановил баггер.

Синяя круглая черепица. Мраморные колонны, опять белые стены, бронзовые стяжки, серое тяжелое дерево, вилла Зелакса напоминала виллу Веслова, стены, сложенные из продолговатых блоков, ничего не поддерживающие колонны, стелы, арки, тени, золотые плитки дорожек.

— У него есть подвал.

Веслов разглядывал окрестности. Все то же, хребет — море — пыльная трава — камни, остров Восточный однообразен.

— Его драги там. — Хиггис указал на запад. — Километров шесть к морю, днем купол не видно, он в низине, ночью и утром хорошо. Девяннадцатая и двадцатая.

Тихо. Кажется, что обсидиан потрескивает под солнцем, но это иллюзия, тихо, на Бенедикте нет цикад.

— Драги издают звуки? — спросил Веслов.

— Они разговаривают.

— Да, я знаю, по-другому. Они звучат во время работы? Гудят, потрескивают?

— Нет, они бесшумны. В куполах тихо, порой слишком, некоторые машинисты используют... шуршалки.

Хиггис прошипел.

— Можно использовать часы, — заметил Веслов.

— Они не любят часы, слишком размеренно. Поэтому шуршалки. Я вам покажу, очень успокаивает, у меня есть.

Хиггис не решался войти.

Пожалуй, странно. Человек покинул дом, вернулся мертвым, смысл.

— Обычно машинисты живут в комплексах, рядом с драгами, но некоторым необходимы дома. Семейным прежде всего... и вообще, для отвлечения.

Веслов слушал.

— От них устаешь, — пояснил Хиггис. — Довольно быстро. Неподготовленный человек не продержится и полчаса, это как управлять стаей попугаев, с одним-другим справиться несложно, а представьте тысячу!

Веслов представил.

— Некоторым машинистам требуется побыть в одиночестве, — добавил Хиггис. — Некоторые уходят в горы или к морю, некоторые любят дом. Зелакс еще старой школы, вы увидите... Наверное, лучше внести... Возьмемся.

Хиггис снял багажную сетку.

От воды и перемещения тело Зелакса приобрело неповоротливость и тяжесть, Веслов с трудом удерживал пленку, несмотря на то что ему достались ноги, ботинки стукались.

Пронесли Зелакса через арку, через желтый холл, по ковру с рыбами или огурцами, спустили в подвал.

Светло, из узких длинных окон под потолком свет. Хиггис составил три универсальных бокса друг за другом, положили тело сверху.

— Слишком тепло, — заметил Веслов. — Так долго не пролежит.

— Это точно... сейчас исправим.

Хиггис стал проверять универсальные боксы.

— Фризеры... — Хиггис откидывал крышки боксов. — У него тут должен быть. Том интересовался занулевыми тредами, вывел три фризера и ни один не смог настроить на максимум... Ага!

Хиггис вытянул из бокса фризер, Веслов узнал, модель «Сейда», такими часто пользовались в театрах и библиотеках, надежный аппарат, сложное управление.

Хиггис установил «Сейду» возле дальней стены подвала, включил. Фризер запыхтел, продувая сопла.

— Настроил все-таки...

Включился холод. Он стал мгновенно и везде, Веслов потерял дыхание, лед ворвался в легкие, набился в желудок, горло сжалось. Веслов попытался вдохнуть, не получилось, Веслов потянул воздух, закашлялся, поспешил к лестнице.

Зелакс интересовался занулевыми режимами, могло включиться сразу минус девяносто, потеря сознания при первом же вдохе. Замерзли бы, это уже ирония — замерзнуть рядом с трупом, Люта бы сочинила хаул о неизбежности. Не выброшен из окна — замерз в подвале. Плохо. Было.

Веслов выскочил в холл, вдохнул, выдохнул громко, упал на диван, продолжая дышать.

Из подвала валил морозный пар, внизу сипло ругался Хиггис. Веслов разглядывал книги.

Хиггис поднялся через минуту, размахивая подмороженными пальцами.

— Минус шестьдесят... — прохрипел он. — Репликатор сбоит, Зелакс вывел неисправный фризер... но настроил... перенастроил... А-а...

Хиггис сунул пальцы подмышки, ойкнул, вытянул пальцы перед собой.

— Я слышал, вне Земли репликаторы не приемлемо точны, — сказал Веслов.

От Хиггиса растекался холод.

— Не приемлемо... — Хиггис сбивал иней с рукавов, трогал замерзшие волосы. — Неприлично неточны! Всю тонкую аппаратуру приходится тащить за собой, для обычной техники используем эталоны, плюс поправки — для каждой планеты свои поправки, кристаллические структуры деградируют... Вы не представляете, сколько всего; даже фризер вывести проблема!

Хиггис смотрел на подвальную лестницу, ежился.

— Если бы Зелакс знал судьбу, то уделял бы фризерам больше внимания, — попробовал пошутить Хиггис. Плохо. Было.

— Здесь должна быть связь... надо связаться со штабом, доложить. То есть с Кошкиным...

Хиггис оглядывал холл в поисках терминала. Холод.

— Схожу посмотрю.

Хиггис отправился искать линию связи, Веслов остался. Разглядывал книги, оставшиеся на полках.

«Плоскость мира», А. Риццоли.

«Вторые впечатления», С. Тихонов.

«Мир без оков», С. Бешкарев.

«Предел риска», Дж. Ковен.

«Об истинных устремлениях», антология журнала «Фокус».

«И снова гравитация», антология журнала «Фокус».

«Эпистемология Блока, некоторые опыты», сборник статей.

«Краткая история новейшей кибернетики», И. Фальк.

«Апокрифы познания», З. Романов.

Веслов дотянулся, снял с полки «Предел риска» Дж. Ковена, полистал. Выживет мало кто, баланс между разгоном и торможением удержать не удастся, человечество в течение пяти-десяти лет преодолеет границу, граница позади.

— Не нашел. — Хиггис вернулся. — Нигде. Линии нет, терминал исчез. Странно, я сам с ним разговаривал, Том всегда... Снял линию?

Хиггис указал на подвал.

— Думаю, так нельзя его оставлять, — сказал Веслов. — Ткани пропитались водой, через полчаса Зелакс превратится в сосульку.

— Да, пожалуй. Надо ввести в контур фризера поправки. — Хиггис дул в кулаки. — Сосулька нам не нужна, излишняя сосулька не есть благо... Арина рассердится.

— Арина — это аргумент, — согласился Веслов.

Хиггис сорвал с кресла меховой чехол лимонного цвета.

— Формально она подчиняется Кошкину, но в определенных условиях может действовать самостоятельно. Очень боязливая Арина.

Хиггис завернулся в чехол.

— Она в юности пережила Кольский потлач, — доверительно сообщил Хиггис. — Понимаете?

— Вполне, отчего же.

Глядя, как Хиггис утепляется желтым чехлом, Веслов отметил, что Хиггис приобрел сходство с креслом, признавшим вертикаль, кресло ожило, выпрямилось, намеревалось спуститься в подвал, сообщило про Кольский потлач.

— С тех пор у нее случаются опасения, — сказал Хиггис.

— Понятно, такое даром не проходит.

— Впрочем, у нас всех здесь случаются опасения...

Хиггис не спешил в подвал, напоминал избитый рейкой лимон, стоял у косяка, в известном сомнении.

— Зелакс мертв, — сказал Веслов. — Его можно не опасаться.

— А куда он дел свой терминал? — спросил Хиггис. — Всем машинистам положен личный терминал, связь — это обязательно, это техника безопасности. А его здесь нет.

Из подвала толчками выдавливало холод.

— Если не перенастроить фризер, то через сутки вилла промерзнет, — заметил Веслов. — А здесь могут оставаться свидетельства.

— Да, верно. Но...

— Я с вами.

Они спустились в подвал снова.

Веслов дышал мелко, щурился, прижимал руки к бокам, так холод переносился легче, думал, что, возможно, он зря пренебрег вторым креслом, чехлом.

— Стойте у лестницы, — посоветовал Хиггис. — Тут теплее.

Хиггис направился к фризеру.

Веслов остался у лестницы. Отсюда казалось, что пленка слегка впитала тело машиниста. Веслов, спускаясь по лестнице, и сам опасался... он не знал чего наверняка: тело исчезло, рассыпалось, изменило положение от холода, конечности распрямились, открылись глаза...

Но Зелакс всего лишь погрузился в пленку и покрылся зернистым искрящимся инеем, отчего выглядел вызывающе празднично, смерть, начавшаяся случайностью, продолжалась дико, нос, усы и брови машиниста искрились и топорщились, Зелакс стал похож на праздничного снежного деда, его лицо вызывало улыбку, и Веслов неожиданно для себя тоже улыбнулся сквозь холод.

В этот раз Хиггис настроил фризер быстро, и они быстро вернулись в холл. Хиггис упал в кресло, с которого содрал чехол, сидел в чехле и не торопился его снимать. Веслов грелся, напрягая мышцы.

— Что дальше? — спросил Веслов.

— К драгам, — ответил Хиггис. — Проверю. Зелакс сейчас должен быть в комплексе, не явился. Они могут насторожиться.

— Насторожиться?

— Да. Драги оптимизируют коммуникативные треки с постоянными операторами, это своеобразная система... одним словом, да, насторожиться. Я сейчас согреюсь и отправлюсь, тут недалеко.

Веслов покосился на подвал.

— Я бы предпочел пойти с вами, — сказал Веслов. — Зелакс пригласил меня сюда, и, полагаю, он рассчитывал, что я познакомлюсь с драгами.

— Да-да, познакомитесь, чуть позже. Теперь это надо согласовать с Кошкиным, извините... Пока вам лучше остаться здесь, я потом объясню. Или Кошкин объяснит. Он скоро прибудет, я отправлю его сюда, свяжусь из комплекса, не переживайте.

Хиггис не спешил уходить.

— Они все равно заметят, — сказал Хиггис. — Рано или поздно. Его отсутствие. Зелакса. Это может отразиться на результате трека, наверняка отразится. Вероятно, Кошкину придется исключить всю сессию, к сожалению.

— Почему?

— Нельзя гарантировать, что это не просочится... — Хиггис взглянул на подвал. — Убедиться, что в результатах сессии нет смерти, почти невозможно. К тому же девятнадцатая драга замолчала.

— Кошкин говорил, что она лишь замолчала — сама сессия не прерывалась, — напомнил Веслов.

— Да, но почему замолчала? Как это объяснить? Фактически, нарушен основной принцип работы эвристической сцепки, так что да, Кошкин наверняка исключит эту сессию. Может, и предыдущую исключит.

Знать, что в результатах нет смерти, «Обол», умелый фастлит, альманах «Предчувствия, оправдания».

Дальний космос, скаут Института Кибернетики, испытания усовершенствованного навигационного патча Андерсена, умершего незадолго. Патч Андерсена позволяет при прокладке вектора учитывать максимальную динамику коротации. Испытания длятся, в ходе выясняется, что алгоритм реализуется исключительно после закрытия VDM-фазы, после того как экипаж корабля воскреснет от стазис-эвтаназии. Возникают сомнения, дальше подозрения, и скоро кибернетики, работающие с алгоритмом, предполагают, что некоторым образом Андерсен интегрировал в код неизбежность смерти.

Нарочно ли Андерсен скомпоновал алгоритм именно так, или его душевные обстоятельства состоялись с кодом, установить не удается, Андерсен на момент завершения работы знал о своем скором уходе. Так или иначе, алгоритм начинал работать лишь после того, как на борту совершалась смерть. Механизм связи между смертью и патчем Андерсена не найден, однако алгоритм оказался крайне эффективным, с помощью его удалось значительно оптимизировать навигацию внутри ойкумены.

— Я все-таки пойду, — сказал Хиггис.

Отныне на всех кораблях, готовящихся к прыжку, есть доброволец, который перед запуском навигационных контуров первым ложится в стазис-капсулу.

— Я пойду.

Хиггис поднялся из кресла.

— Чехол, — напомнил Веслов.

Хиггис посмотрел на себя.

— Да, спасибо...

Хиггис содрал чехол и отправился к драгам Зелакса.

Веслов остался один.

Он сидел на диване в гостиной, снова разглядывал корешки книг, стараясь не думать о подвале, получалось. Думалось только вокруг, о книгах, стенах, о том, что от людей после смерти не остается почти ничего, книжная полка, синие ботинки.

«Новая семиотика: теория, практика, прогнозы», авторы.

«Античная педагогика: опыты реконструкции, критика», Серхио Кальвино.

Зелакс, похоже, читал много, читал разное, ничего художественного, Веслов просмотрел нижние и средние полки и не нашел беллетристики: философия, публицистика, теория кибернетики, новая педагогика.

Зелакс позвал его. Зачем?

Веслов думал, что будет дальше. Останки Томаса Зелакса отправят на Землю. Виллу никто не возьмет, люди вне Земли суеверны, здесь не поселятся. Книги, мебель, инструменты — так и останутся, никто не коснется, никто не снимет с полки. Бродячий вандализатор прибудет через восемь лет, через десять лет, когда-то, непременно. Он остановится в штабе, проедет по острову, заглянет на виллу. С достоинством вандализирует книги, проросшие плесенью, обстоятельно вандализирует мебель, рассохшуюся или отсыревшую, с уважением личные вещи, все сохранившее память хозяина, с почтением. Пригонит списанного бота, тот станет протирать пыль, косить траву вокруг, зажигать светильники и повторять жизнь, универсальные боты надежны, практически вечны.

Теперь не узнать, почему Зелакс позвал именно его. Причины.

Кошкина не было. Веслов вздремнул, пролистал «Вторые впечатления», пролистал «Мир без оков», без разума, без памяти, у моря, подлинные причины.

Кошкин приехал через четыре часа на автомобиле с необычайно трескучим двигателем, Веслов услышал его издалека, вышел под арку, вспомнил, такими двигателями снабжались слаломные самолеты, драгстеры и глиссеры, на весенней Неделе Скорости стоял рев и синий бензиновый чад, отец Веслова управлял глиссером.

Кошкин остановился поодаль.

Кошкин выглядел уставшим, комбинезон обожжен в четырех местах, перепачкан оранжевым сиропом и пах сиропом, Кошкин шагал к вилле.

— Том здесь?

— В подвале, — ответил Веслов. — Мы решили, что подвал — подходящее.

— Да, его мастерская. Он любил работать.

— Он там.

Веслов указал вниз.

— Извините, — сказал Кошкин. — Извините, что вы оказались в подобной ситуации. Это немыслимо, Лэнс, похоже, в шоке. Некстати. И... я не знаю, честно, что сказать.

— Там холодно.

Они прошли через гостиную и спустились в подвал.

Холодно заметно меньше, фризер подстроился и дышать стало легче.

Кошкин долго стоял у боксов, собирался, осторожно и медленно снял пленку.

Зелакс изменился, теперь походил на паука, растертого ладонями. Веслов вспомнил — утром он уже видел это: баггер Зелакса, скомканный, с размозженными конечностями шасси, с вывернутыми коленями шаровых опор, разорванными венами гидросистем, и после этого словно извинительно расправленный, разглаженный, с водителем вездехода произошло то же самое, они были неприлично похожи, Смерть встала не с той ноги, послала неумелого, неуклюжего и застенчивого.

— Что мне делать? — спросил Веслов. — Я понимаю, сейчас этот вопрос не настолько уместен, но все же... что делать мне? Я здесь по приглашению Зелакса, у него были вопросы. Что теперь?

Узкие окна давали плоский свет. Зелакс напоминал размозженного краба, в нем мало угадывалось, лишь голова сохранилась в начальной форме, Веслов подумал, что Зелаксу было больше сорока, белый свет придавал тому, во что превратилось тело машиниста, завершенно нечеловеческий вид.

Треугольная голова.

Клеточная терапия такие повреждения наверняка не восстановила бы, подумал Веслов, так что, в сущности, никакой разницы, куда они привезли тело — на виллу, в штаб, все смерть.

— Я подумаю, — сказал Кошкин. — То есть вам, безусловно, надо остаться на острове. К тому же в ближайшее время отсюда не убраться, «Проказа» уйдет лишь через месяц.

— Да, понятно. Что мне делать этот месяц?

— Что угодно. Можете ничего не делать, отдыхать, путешествовать. Берите любую машину. Или яхту. Если хотите, мы перебросим вас на архипелаг, в Ангхор. Но там примерно то же самое: стройка, кибернетики. Можете остаться здесь и помогать. Я не знаю как, но наверняка есть варианты, я почти не сомневаюсь. А можете поработать со мной.

— Поработать с вами? — спросил Веслов.

— Почему нет? Посмотрите, как у нас все устроено, подумаете. Соберете материал. Я расскажу и покажу.

— Вы считаете...

— Даже лучше, что сейчас кризис! — заверил Кошкин. — Кризис обостряет! Все выпукло, ярко, честно. И нам не помешает чистая голова.

Синие ботинки сохранились неожиданно хорошо, ни царапины.

— У нас, конечно, не как у синхронистов, но тоже интересно. Напишете заметки, очерки. А потом, Том все-таки видел смысл в вашем визите. Что, если действительно сможете нам помочь?

Застрять на Бенедикте, вести дневник застрявшего. Летописец замерших драг. Очерки молчания, умолчания.

— Хорошо, — согласился Веслов. — Останусь на острове.

— Спасибо!

Показалось, что искренне.

— Как разгрузка? — спросил Веслов.

— Штатно. Сливаем сироп, потом адаптация. Не спешим, выгружаем, все по миллиметру, ползком.

— Ясно.

Кошкин увидел скомканный чехол от кресла.

— А драга молчит?

— К сожалению. Теперь и не знаю...

Кошкин накрыл Зелакса.

— А что вы намереваетесь делать дальше? — спросил Веслов. — С телом?

— Я намереваюсь... — Кошкин не мог выбрать ответ. — Все же ограничить распространение информации. Пока. Хотя бы до окончания выгрузки. Поэтому лучше некоторое время он... тело побудет здесь. В связи с этим...

Кошкин сомневался, Веслов угадал.

— Я хотел бы просить вас о некотором одолжении...

Кошкин медлил, Веслов не стал помогать.

— Не могли бы вы некоторое время не рассказывать о том, свидетелем чего вы сегодня стали? Я понимаю об этической уязвимости этой просьбы, но тем не менее...

Кошкин замолчал.

— Могу вам лишь пообещать не злоупотреблять инициативой, — сказал Веслов. — Однако если у меня поинтересуются напрямую, то уворачиваться от ответа не стану.

— Разумеется! Никто не просит вас лгать! Не злоупотреблять инициативой — большего я не прошу! И то на самое обозримое время! Все-таки Том был старейшим машинистом, это могут расценить как недобрый знак.

Веслов нехотя кивнул.

— Ответственность исключительно на мне, — заверил Кошкин. — Это мое решение — держать происходящее в секрете. Исключительно чтобы избежать... преждевременных проявлений... ажитация ни к чему, особенно сейчас. Сначала девятнадцатая, теперь еще это...

Кошкин вытер лоб рукавом.

— Служба экстренного спасения?

— Я, без сомнения, извещу... Я уже сообщил на архипелаг. Как старший координатор, я обязан — и я сообщил... Но все же я прошу — остальным, и особенно машинистам, не стоит пока знать о случившемся. Это может повлиять непредсказуемо, попросту сорвать план исследований. А за драгами Зелакса я присмотрю лично.

Кошкин отвернулся. Веслов подумал, что Кошкину, знавшему машиниста, тяжело оставаться в подвале и смиряться со смертью, несмотря на холод, казалось, что в теле сохраняется движение, динамика...

На Земле не увидишь такой смерти, отметил Веслов.

— Техник кластера предполагает, что авария вызвана ошибкой контроллера дифференциала, — сказал Кошкин. — Из-за этого вращение маховиков правого и левого аккумуляторов превысило порог резонанса, балансирные валы пошли в разнос... все случилось практически мгновенно.

Земная смерть легка, ожидаема, неизбежна. Это домашняя смерть, к ней привыкают задолго, и уходящий, и те, кто вокруг. На Бенедикте была другая смерть.

— То есть...

Настоящая.

— Несчастный случай, — сказал Кошкин. — Невозможное происшествие, раньше с баггерами ничего подобного не случалось... растерзало будто...

Кошкин замолчал. Смириться со случаем невозможно, говорить пустое бессмысленно, Кошкин замолчал.

Подвал приспособлен под мастерскую. Дальнюю сторону занимал промышленный репликатор высшего класса точности с расширенной библиотекой образов, такими комплектовались инженерные отсеки дальних скаутов, репликатор от стены к стене, скорее всего, его поместили в подвал в самом начале строительства, а виллу поставили после, серьезная машина.

Вдоль стен в несколько рядов отработанные м-блоки, полки, верстак, плоттер, печь, шаровые паяльники, инструменты, несколько приборов, опознать которые Веслов не смог, разобранный скоростной синтезатор, вакуумные струбцины, амортизаторы, приводы, микроскоп, резервуар с инерционной жидкостью. У ближней стены пускал морозные волны перенастроенный Хиггисом фризер.

Отработанные блоки были аккуратно разрезаны, на полу подсохшие лужи трансмиссионного масла, несколько спиральных цилиндров, игольчатые записывающие головки, песок, много песка. Веслов отметил, что Зелакс не утруждал себя уборкой, когда становилось слишком скользко, сыпал песок поверх масла. Ящик с песком стоял тут же, в ящике топор, лом, багор.

Полноценная мастерская, машинист Зелакс любил поработать, машинист Зелакс лежал на составленных универсалных карго-боксах, накрытых синей пленкой, разместить его на верстаке Веслов с Хиггисом не решились или не додумались. Веслов отметил, что сам Зелакс, скорее всего, оценил бы подобную иронию, но перекладывать не хотелось.

— Вам не нравится рифма? — спросил Веслов.

— Я не синхронист, — ответил Кошкин. — И это не совпадение. Зелакс управлял баггером в момент аварии, понятно, что тело пострадало, как и сам аппарат. Но... я приостановил эксплуатацию инерционных баггеров на острове. И электрокаров тоже. На всякий случай, до выяснения.

Веслов потер нос. В подвале было холодно, фризер выстудил и высушил воздух. Пахло.

— Чем объяснили?

— Ничем пока, — ответил Кошкин. — Нужна убедительная версия.

— Валите на мышей, — посоветовал Веслов. — Это хороший выход.

— На Бенедикте нет мышей.

Веслов покачал головой. Вероятно запах исходил от м-блоков.

— Этого никто не может знать наверняка, — сказал он. — Карантин ненадежен, мыши пронырливы. И есть, по крайней мере, два фастлита, в которых описываются ситуации... схожие.

Веслов указал на тело Зелакса.

— Разумеется, скорее комические, нежели подобные. Умелый фастлит «Выход в серое», а второй фастлит так и называется: «Валите на мышей!».

— Но никто не видел мышей на Бенедикте, — повторил Кошкин, сомневался.

— Это нельзя проверить, — сказал Веслов. — И потом, то, что мышей никто не видел, не означает, что их нет вовсе. Они могли что-нибудь перегрызть в системе управления вездеходом. Кстати, в любительском театре Иокогамы...

Веслов замолчал, рассудив, что, пожалуй, сейчас не лучшее время, место. Кошкин протянул руку к голове Зелакса, втиснул пальцы под подбородок, и Веслов вспомнил — «сломать кадык», старое, потерявшее смысл сочетание, но, пожалуй, более всего соответствующее манипуляциям Кошкина. Кошкин с трудом ворочал пальцами под подбородком мертвеца, наконец вытянул из-под челюсти цепочку.

— Это мышь?!

Кошкин взял с верстака паяльник, перерезал звено и вытащил цепочку.

— Почему... Как это?!

Серебряная бусина, мышь.

Кошкин глядел на Веслова, ожидая ответа.

— Я не знал, — заверил Веслов. — Если хотите, я попытаюсь объяснить...

Веслов чувствовал себя глупо. Кулон, серебро, орихалк, мышь.

— В некоторых культурах мышь считалась признаком изобилия. — Веслов собрался. — Мышь водилась только в тех домах, где имеются большие запасы, где есть чем поживиться. Так возникла традиция помещать небольшую, с ноготь, серебряную мышь в карман или в кошелек — верили, что это притягивает благополучие, достаток. Со временем мышь стала символом удачи, вы наверное заметили — ее стилизованную каучуковую фигурку до сих пор размещают на фонарях ховеров. Многие держат в карманах живых бульдожьих мышей...

— Бульдожьих?

— Да. Бульдожья мышь — эмблема «ГенДивижна», программы по реконструкции исчезнувших видов. Если помните, они начали с секвенции «уэльсской триады»: бульдожьей мыши, серого хохотуна, речной голой кошки...

Кошкин закашлялся, Веслов сбился.

Кошкин вернул паяльник на верстак.

— Хохотуна? — спросил Кошкин.

— Принято считать, что в VDM-фазе люди видят серого хохотуна, вымершую австралийскую сову. Вейлер был из Нового Южного Уэльса, ему бабушка рассказывала про ночных птиц.

Кошкин намотал цепочку на палец.

— Вы сочиняете? — спросил Кошкин. — Про хохотуна и мышь? Шутите? Это ваша шутка? На Земле так сейчас... такое общение?

Кошкин немного нервничал.

— Это фастлит?

— Нет, это правда, — ответил Веслов. — И в ней легко убедиться, серый хохотун.

Кошкин потрогал лоб.

— Я помню мышей на фонарях, — сказал Кошкин. — У моего отца тоже была... резиновая мышь в шапочке. Когда ховер набирал высоту, шапочка дребезжала...

Кошкин спрятал цепочку с мышью в карман.

— Совершенно с вами согласен, образ мыши в культуре Земли занимает совершенно непропорциональное место, многим это кажется странным. Года два, как в «СоциоДинамике» была соответствующая статья...

— В «СоциоДинамике» пишут про мышей? — спросил Кошкин с недоверием.

— Почему нет? Если вы обратитесь к фастлиту...

Кошкин взглянул затравленно, Веслов подумал, что чересчур. Некоторое время они молчали.

— Мне кажется, что это какой-то бред. — Кошкин снял с пояса флягу. — Не то, что вы говорите, а вот это... этот мышиный обычай... я ведь знаю пилотов, многие в самом деле привержены мышам, по меньшей мере это странно.

Кошкин отхлебнул из фляги.

— Впрочем, не исключено, что вы правы. Я имею в виду удачу. Ржавчина синхронистики, с этим ничего не поделать. К сожалению, суеверия расползлись по ойкумене вместе с последователями Сойера.

Кошкин посмотрел на Зелакса.

Защитный механизм всего лишь, думал Веслов. Индикатор давления. Кошкин не прав, Сойер ни при чем. Синхронная физика не породила суеверия, она оказалась так велика, что выпила землю, людей, знания, силу, суеверия, все.

— Впрочем, мышь могли подложить и вы, — сказал Кошкин. — Заранее — у вас было достаточно времени. А потом удивить меня всем этим.

— Зачем?

— Не знаю!

Суеверий не осталось даже для смерти, подумал Веслов. Мы вообще не знаем, как надо вести себя рядом со смертью. Вряд ли рядом со смертью принято говорить о мышах.

— Если верить завещанию, Сойер не был суеверен, — заметил Веслов.

— Сойер не суеверен?! Да вы...

Кошкин замолчал и улыбнулся.

— Ладно, оставим. Честно говоря, не думаю, что Зелакс связан с «Ген Дивижн».

Почему бы не поговорить?

— Не обязательно связан, — сказал Веслов. — Но многие им симпатизируют, не принимая участия. Бульдожья мышь заметно симпатичное существо, дети в восторге, да и взрослые, чего уж. А глиптодоны? А птериксы? Садовые бегемоты? Вейлер, кстати, предлагал заселять экзопланеты восстановленной фауной, но Совет не одобрил...

Веслов потянулся и потрогал синие ботинки.

— Чтобы не снился, — пояснил Веслов. — Если уж все, то и я. Мы же не на Земле.

Для смерти суеверия все-таки остались, подумал Веслов. Если Кошкин не выдумал только что.

— А что медик? — спросил Веслов. — Когда будет? Надо определить причины смерти, вам не кажется?

Глупо.

— Арина приедет вечером, я вызвал ее, — сказал Кошкин. — Позже подготовит официальное заключение. Но, по-моему, тут трудно ошибиться — после такого не выживают. Несчастный случай.

— Оригинальные ботинки. — Веслов указал. — Никогда таких не видел. Что-то фамильное?

— Да. Зелакс утверждал, что один из его предков был известным башмачником. Почему-то Том гордился этим... кстати, эти...

Кошкин указал на синие ботинки.

— Собственноручные. Зелакс сшил их сам, не исключаю, что по семейным чертежам... выкройкам...

— Лекалам, — подсказал Веслов, хотя уверен не был. — Действительно, голова... Меня Ланцелот предупреждал.

Кошкин достал цепочку, снятую с шеи Зелакса, разглядывал снова.

— Это сердечко, — сказал он. — Не мышь, посмотрите.

Кошкин поднял руку, покачал цепочкой перед глазами Веслова.

— Сердечко, — повторил Кошкин. — Кто-то подарил ему, вот и все.

— Пожалуй, согласен, — сказал Веслов. — Но похоже...

Веслов потер шею. Тошнило. Неожиданно.

— Жалеете? — спросил Кошкин.

Что прилетел.

— Не знаю. Скорее, чувствую себя не на месте.

— Зелакс предложил вас.

Машинист эвристических драг Зелакс был мертв и в синих ботинках.

Они нашли его не сразу.

Зелакс лежал под водой в сорока метрах к северу от разрушенного вездехода, и сначала Веслов принял Зелакса за огромного местного омара, и только когда движение воды вывернуло из-под тела руку, Веслов понял, что человек.

Они вынесли тело из воды, и Хиггис сказал, что возвращаться к штабу не стоит, нет смысла, если реанимировать Зелакса не удастся. Надо посоветоваться с Кошкиным, это прежде всего, а пока на виллу.

Веслов и Хиггис подняли Зелакса, Хиггис взялся за руки, Веслов за ноги, перенесли к баггеру. Пока тащили, Хиггис рассказывал шутки про мертвецов, одна была смешная, прекрасная тема для хаула. Смерть как максимальная нелепость.

Поместили тело на багажную решетку, Веслов отметил, что Зелакс легкий, хотя до этого много раз читал, что мертвецы обладают другой тяжестью. Хиггис закрепил тело карго-сеткой, шесть точек. Дико, все это выглядело дико, Веслов никогда не встречался с подобным: с мертвецом, притороченным к багажной решетке вездехода эластичной сеткой, шесть точек.

Великая нелепость. Умер машинист.

— Я вспомнил хороший анекдот...

Стоя в холодном подвале над скрюченным телом Зелакса, Веслов продолжал размышлять о смерти.

Кошкин стал рассказывать анекдот про человека, падающего с небоскреба.

Смерть изменилась. Смерть перестала быть скорой, страшной, грязной, отвратительной, все, что тысячелетиями шагало с ней об руку: голод, насилие, болезни, немощь, безумие, — отстало, не поспевая за шагами человечества. Сама смерть еще ковыляла рядом, колченогая, дряхлая ведьма, дергала за рукав в надежде былого внимания, человечество же смотрело вперед, не испытывая даже брезгливости, и смерти остались только неожиданность и нелепость. Мы отобрали у нее оскаленную красноглазую маску, вырвали из рук ржавую косу и стальные зубы, лишили силы, страха и уважения, лишили торжественности и строгости. Нелепость и сожаление, про это можно сделать неплохой хаул.

Смерть как Пульчинелла.

Той смерти, что мы знали, больше нет.

Потеплело, или Веслов привык.

— Смотрите!

Кошкин указал на стену, возле которой стоял фризер, дальнюю, со стороны ног Зелакса.

— Вы видите это? — спросил Кошкин. — Ты видишь?!

На стене, возле которой стоял фризер, отчетливо проступил серебристый узор.

Прямоугольники.

— Там...

Кошкин указал на стену.

— Что-то есть.

Реверсные сопла фризера отбрасывали холод на шершавый бетон, влажный воздух собирался в воду в месте неровностей, замерзал.

Прямоугольники.

Кирпичи.

Кошкин приблизился к стене, потрогал пальцем, провел ладонью, иней крошился, лед нет.

— Кирпичи, — сказал Кошкин. — Давно таких не видел.

Веслов указал на промышленный репликатор.

— Скорее всего, их вывел Зелакс. И кирпичи, и раствор.

— Вывел кирпичи... — Кошкин постучал по стене. — И замуровал.

— «Замуровал» не подходит, — сказал Веслов. — Замуровывают обычно кого-то живого.

— Вряд ли Зелакс кого-то замуровал, — сказал Кошкин. — Скорее... Не знаю.

— Может, там склад? — предположил Веслов. — Накопители. Или генератор? Энергосистема?

— Энергосистема? Нет, энергетические контуры обычно вынесены, их не проектируют в подвалах. Зачем хранить накопители? Тут ничего не должно быть, ни генератора, ни накопителей. Зачем их замуровывать? Я не знаю, что там.

Веслов думал про «замуровал» и соглашался, что вряд ли, непредставимо, другое.

— Он ничего не получал с Земли? — спросил Веслов.

— Нет, давно. Книги... но их я ему привозил.

Зелакс замуровал книги, маловероятно, Веслов попробовал представить ситуацию, в которой замуровывают книги, не получилось.

— Думаю, надо... убедиться. — Кошкин кивнул на стену.

— В чем? — на всякий случай уточнил Веслов.

— Там, скорее всего, кладовка, вы правы. Что еще? Ладно, сейчас узнаем.

Лицо у Кошкина обиженное, усталое, ему не хотелось знать, и теперь придется знать, что за стеной.

Кошкин выбрал лом из ящика с песком, перехватил, подступил к стене, замахнулся.

— Стойте! — Веслов хлопнул ладонью по боксу.

Кошкин опустил лом.

— Я хочу убедиться — вы понимаете, что собираетесь предпринять? — сказал Веслов. — Осознаете этические риски и возможные последствия?

Кошкин слушал. Веслов продолжал:

— Да, мы находимся за пределами Земли, но это, в сущности, не важно, ойкумена есть территория Терры, и правил никто не отменял, надеюсь, с этим вы согласны?

Кошкин молчал.

— Вилла, безусловно, относится к личному пространству оператора Зелакса...

Посмотрели на Зелакса.

— Учитывая обстоятельства, мы вынуждены были осмотреть виллу и спуститься в подвал. Это допустимые и оправданные действия, однако дальше...

Веслов подошел к Кошкину.

— В подвале мы обнаруживаем помещение, которое хозяин виллы однозначно намерен был скрыть. Честно говоря, я не вижу достаточных оснований для нарушения личных границ землянина... пусть на данный момент и мертвого.

Кошкин прислонил лом к стене.

— Я не вижу достаточных оснований, — повторил Веслов.

Кошкин заметно покраснел, несмотря на холод.

— Бенедикт не внесен в реестр колониальных миров, — неуверенно возразил Кошкин. — Планета — экспериментальный объект Института Кибернетики, я являюсь старшим координатором кластера...

— Боюсь, этого недостаточно, — перебил Веслов. — Я настоятельно не рекомендую осуществлять действия, идущие вразрез с устоявшимися в обществе нормами.

— Абсурд... — Кошкин потер лоб. — Нелепейшая ситуация, нелепый спор, нелепый день. Хочу все же напомнить вам — мы не на Земле! Мы... в какой-то мере мы в чрезвычайной ситуации, и я ответственен...

Кошкин указал на стену.

— За происходящее.

— Безусловно, ответственны. Но, в очередной раз напомню, вилла — личное пространство. То, что за стеной, — скрытое, вероятно личное. Вторгаться в личное пространство без достаточных оснований недопустимо. Чрезвычайная ситуация не объявлена, замечу. Имеем ли мы право на подобные действия?

— Ладно... — Кошкин оглянулся на тело, накрытое пленкой. — Ладно, учитывая наше положение...

Веслов ждал.

— У меня есть основания предполагать, что оператор Зелакс... — Кошкин указал на синие ботинки. — Что машинист Том Зелакс некоторым образом причастен к молчанию.

— Допустим, — сказал Веслов. — Допустим, это так. Каким образом это оправдывает вторжение, взлом стены, нарушение приватности? Я не знал Зелакса, но если он хотел скрыть...

Веслов указал на стену.

— Если он хотел скрыть нечто от глаз посторонних, думаю, у него имелись веские причины.

Кошкин злился.

— Не могу поверить, — сказал Кошкин. — Это же нелепо!

Так дергается лицо, когда люди злятся.

— Повторю — у меня есть основания опасаться, что молчание девятнадцатой драги не есть случайное стечение обстоятельств. В этих условиях я, как действительный член Мирового Совета, могу объявить кластер «Юта» зоной чрезвычайной ситуации.

— Но вы не объявили.

Кошкин хотел что-то сказать, передумал, поднял лом, ударил в блок в центре стены. По блоку прошла трещина, Кошкин ударил еще. Блок раскололся и провалился за стену.

— В ряд выложены, — сказал Кошкин. — Повезло.

Кошкин ударил в соседний блок, выбил его целиком. За стеной было светло.

Веслов подумал, что Зелакс разбирался в строительстве: блоки были уложены ровно, один к одному, впрочем, он вполне мог привлечь бота.

Кошкин работал ломом умело, так, словно сломал в жизни не одну стену, с каждым ударом выбивая блок, блок за блоком.

Кошкин не остановился, пока не расчистил проем от пола до потолка. Бросил лом.

— Держитесь за мной, — сказал Кошкин. — Ничего не трогайте, старайтесь не делать резких движений, громко не говорите.

Веслов не ответил.

— Веслов, это не игры, — сказал Кошкин. — Это серьезно. Вы не представляете, насколько серьезно. И мне нужна ваша помощь!

Веслов снял со стены молоток, они вошли.

Веслов не знал, чего ждать, и ждал ловушку. Резервуар растворителя под потолком. Взведенный арбалет. Яму. Пространство приватности.

Часть подвала, отгороженная стеной, была пуста.

Кошкин ничего не сказал.

Они поднялись в столовую. Кошкин долго и тщательно мыл руки, Веслову тоже захотелось помыть, он глядел, как Кошкин трет щеткой ногти и между пальцами, и отмечал неискоренимое: медицина вымела инфекции, вытянула иммунитет, Зелакс мертв — не заразен, Кошкин не дотрагивался до тела, а если бы и дотронулся, но смерть для землянина до сих пор подобна радиации, невидима, неощутима, есть. И надо мыть руки.

Смерть то, в чем уверен.

Кошкин удовлетворился тремя подходами, Веслов одним. Они достали из холодильника сок и бутерброды, сели за стол. Веслов пытался вспомнить — едят ли после мертвеца, Кошкину было все равно — он жевал бутерброд с томатами и сыром, запивал морковным соком.

— Что это было? — спросил Веслов.

Кошкин не ответил.

— И все-таки?

— Не знаю.

Веслову показалось, что Кошкин не раздражен, скорее испуган.

— Вы ожидали чего-то другого?

Кошкин спросил в ответ.

— У вас что, сертификат общественного голоса?

— Нет...

— Но, судя по всему, вы пытались его получить?

Веслов промолчал.

— Для чего? — поинтересовался Кошкин. — Человеку вашего рода занятий, зачем?

Кошкин жевал бутерброд с сыром и жареным кабачком.

— Видите ли, в художественной среде, и вообще, в области искусства, будь то живопись, музыка... да пусть хоть фастлит... так вот, в этих сферах больше всего ценится максимальная беспристрастность. Согласитесь — пристрастный хаул отвратителен, недопустим, да и не возможен в наши дни, пристрастный хаулер это нонсенс, фигура прошлого. Но полностью избавиться от субъективизма порой весьма сложно, это не всегда поддается осознанному контролю...

— Понимаю.

— Поэтому среди определенной части считается хорошим тоном получить сертификат общественного голоса. Это, кстати, весьма непросто — полуторагодичные курсы, логика соответствия, экзамены. Мне не повезло.

Люта. Люта, некоторыми частями неотличимая от шестопера.

— А как беспристрастность соотносится с «Шиншиллой блед»? — усмехнулся Кошкин.

Не удержался.

— Как ни странно, но самым прямым образом, — ответил Веслов.

— Извините, это нервы, я не хотел.

— Ничего страшного, я понимаю.

— Спасибо, — сказал Кошкин. — Мне хотелось бы, чтобы вы не пытались усмотреть в моих действиях того, чего нет. Хотелось бы рассчитывать на известную степень сотрудничества. Ситуация сложная, противоречивая, с посторонним человеком, как ни странно, проще.

— Согласен.

— Спасибо.

Кошкин доел бутерброд

— Нужен новый взгляд. Вы знаете, меня не оставляет ощущение, что Зелакс хотел поговорить, но не успел. Я, разумеется, осмотрел его рабочий стол, но ничего не нашел. А в гостиной...

Кошкин указал пальцем в сторону холла.

— Вы не заметили ничего необычного?

— Нет, если честно. Книги. Зелакс много читал неспецифической литературы.

«СоциоДинамика: изъятое, забытое», спецвыпуски.

«Эпистемология Блока, некоторые опыты», сборник.

«Краткая история кибернетики», И. Фальк.

«Апокрифы познания», С. Лобанов.

«Проблема метода: площадь поражения» С. Тарков.

«Антология гнозиса», восемь томов.

«Обратно к разуму», Конст. Иеро.

«Педагогика прорыва. Размышления и опасения», Г. Петрова.

«Проблемы эвристики: эра», А. Драйман.

«Предзнание: теория, практика, прорастание», сборник.

«Античная педагогика, опыты реконструкции», Серхио Кальвино.

В столовую ввалился Хиггис.

Остановился.

— Лэнс?! — позвал Кошкин.

Хиггис касался лица. Каждые несколько секунд, не мог удержаться, дотрагивался пальцами до щек, до лба, быстро потирал нос, дергал мочки ушей, снова щеки, пытался выкусить заусеницы из пальцев, не мог справиться с руками.

— Что случилось, Лэнс?!

— Извините, я... я не могу...

Хиггис сел на пол, хлопнул себя по щеке.

— Лэнс, приди в себя, — попросил Кошкин. — Что случилось?

— Двадцатая... — прошептал Хиггис. — Четыре часа назад прервала контакт.

Глава 6. Мельницы плача

К полудню они спустились настолько, что гряда Водного хребта, оставшаяся за спиной, уперлась в небо, заполнила его наполовину, Веслов, оглядывался, представлял себя каплей, ползущей ко дну огромной плоской чаши. Разбитой с краю.

Веслов снова думал про остров. Остров есть кальдера вулкана, погасшего, когда планета еще не остыла, безвозвратно выдохшегося, навсегда безымянного. Водный хребет стена кратера, которую не сточило великое экваториальное течение и не выдул ветер, южную стену, течение и ветер стерли, теперь вместо нее было море, пляжи чужого вулканического песка, черные дюны, гуляющие с ветром, скалы.

Берег, где-то глубоко огонь.

Чаша толкала в ноги, Веслов видел, как море отступает и при этом наваливается, давит на горизонт, его линия скругляется над краем земли, горы, возносящиеся за спиной, и море, выгибающееся впереди, пространство ломалось, камни, вода, небо, дома нельзя почувствовать такого, Веслов понимал, почему забывают Землю. Почему скауты не любят возвращаться, вечно и не оглядываясь бегут, завещают предать себя космосу, почему синхронным физикам выделяют неограниченные ресурсы, почему все дальше и дальше, кто хоть раз ловил ветер с другого берега, уже не вернется домой. Это навсегда, это нельзя отдавать никому, это наше до последнего камня. Сама мысль о том, что это можно делить, кощунственна, непереносима, синхронисты не хотят встретить братьев, они хотят убедиться, что их нет.

Кошкин шагал первым, нес на плече персональный терминал, молчал, небо и земля давили и на него, и море, здесь чувствовалось море, на камнях соляные кляксы, под ногами округлая обсидиановая галька, когда взорвался и остыл вулкан, явилось море и было здесь миллиарды лет, и снова отступило, оставив почву, толченые раковины, овальные камни, черные, зеленые, розовые. Какие кляксы, соль белая, сухие слезы, так...

Снять показания с контрольной станции.

Утром, еще сквозь последний летучий сон, Веслов услышал голоса, Хиггис. Хиггис докладывал — все в пределах, сейсмика, рефракция, состав атмосферы, магнитное поле, магнитосфера, скорость ветра, атмосферное давление, скорость вращения ядра, активность солнца, влажность, дрейф, он лично просидел за мониторами три часа, и за три часа показатели ни разу не вышли за границы нормы. Более того, Хиггис проверил показания за десять дней — ни одного эксцесса, Бенедикт стабилен, все в порядке, Лавр, более чем, более. Кошкин. Кошкин сомневался.

— ...Попробовать снять показания вручную, непосредственно...

— ...А про подшипники не надо спросить...

Зачем, Лавр?

— Что ты хочешь этим сказать?! — спросил Кошкин неожиданно нервно.

Хиггис не ответил.

«Зачем?» «Почему вручную?» Веслов понял, Кошкина не интересует «зачем», Кошкин испугался, что Хиггис думает о том же.

— Это бред, — сказал Кошкин. — То, на что ты намекаешь.

— Это ты намекаешь...

— Поэтому я и хочу проверить. Убедиться. В ситуации, в которой мы оказались, нужна хоть какая-то уверенность, ты же понимаешь.

Хиггис не отвечал.

— Лэнс!

— Данных с одной станции недостаточно, — сказал Хиггис.

Молчание. Длилось долго, Веслов подумал, что Кошкин и Хиггис ушли. На воздух.

Нет, Хиггис.

— Хорошо. Я могу взять рюкзак с портативным блоком памяти и отправиться на ближнюю станцию, — сказал Хиггис. — Снять показания, принести сюда. Можем сравнить данные вместе, если хочешь... если ты не уверен.

— Нет, — сказал Кошкин. — М-блок, пожалуй, не пойдет. Ты должен переписать.

— Переписать?! Что значит переписать?! Ты представляешь, сколько придется переписывать, Лавр?! Как ты себе это видишь?!

— Надо переписать, — повторил Кошкин. — Это важно.

Они снова замолчали.

Веслов представил — стоят, сжимают кулаки, краснеют.

— Лавр, держи себя в руках, — попросил Хиггис.

— Да, ты прав... одной станции мало, надо обойти хотя бы три, иначе смысла нет, показания со всех трех надо переписать...

Веслов окончательно проснулся и сел в раскладушке, болела шея, боль отдавалась в правую лопатку, словно между затылком и остью через шейные позвонки натянулась горячая нить, Веслов потрогал шею, оставалась холодная. Забавные ощущения, Веслов попытался вспомнить, когда у него хоть что-то болело с утра, над Бенедиктом утро, желания подниматься к вилле вчера не хватило, остался в штабе, Кошкин выдал ему раскладушку, без вопросов, Веслов подумал, что Кошкин сам часто спит на раскладушке.

— Я могу объехать три ближайшие станции, — говорил Хиггис. — Ты же знаешь, раз в месяц я проверяю автоматику, ничего сложного в этом нет, но...

За ночь картины и мольберты заметно сместились, собравшись ближе к правой стене. Веслов подумал, что картины, возможно, не так просты.

— Но переписывать вручную?! Не чересчур?!

Кошкин и Хиггис разговаривали в кабинете. Слышно было в атриуме, утренняя тишина, акустическая парабола, звуковая дуга, что-то, Веслов слышал.

— Да! Переписать вручную! Хотя бы основные показатели, Лэнс!

— Но все равно это какая-то ерунда... — шептал Хиггис. — Может, тебе все-таки посоветоваться...

— С кем?! — проскрежетал Кошкин. — С кем я здесь могу посоветоваться?! Я посоветовался дома, ты знаешь, что мне предложили! Знаешь, ведь...

Хиггис снова промолчал.

— Ланцелот, это важно!

Тишина.

— Спасибо, — сказал Кошкин после паузы. — За день управишься?

— Там шестьдесят километров, я не успею даже на баггере.

— Тогда хотя бы одну проверь!

Картины не так просты, Веслов собрался подняться с раскладушки и изучить ближайший мольберт на предмет спрятанных реостатов, микросервов, пульсаторов, но вовремя спохватился, мысль, без сомнения, позорная, оскорбительная для художника, недостойная хаулера.

— Хотя бы ближнюю!

Из кабинета Кошкина вышел Хиггис с желтым терминалом под мышкой, запнулся о ногу мольберта.

— Привет, Лэнс.

Хиггис сдвинул девушку с молотком, заметил Веслова, повесил терминал на правое плечо. Персональный терминал с ремнями портупеи, похожий на полевой планшет, только толще и желтого цвета, с прозрачным откидным козырьком.

— И ты сюда... перебрался.

Хиггис подошел.

— Я тоже тут иногда остаюсь, — сказал Хиггис. — Здесь спокойно. А Лавр и вовсе в кабинете ночует.

Хиггис указал на кабинет.

— А у той стены свистит к рассвету.

Хиггис указал, Веслов посмотрел.

— Уэллс придумал марсиан, глядя, как его мать варит в котле баранью голову, подаренную мясником, — вдруг сказал Хиггис. — Тренога, подвешенный к ней котел, пар, выпученные и побелевшие бараньи глаза, выставленные зубы, запах подгоревшего на углях жира. На мальчика девятнадцатого века такое не должно было производить впечатление... но вышло иначе. Почему?

Красные водянистые глаза, у Хиггиса. Мольберт — тренога, мольберты не похожи на марсианские треножники.

Хиггис направился к выходу.

Возможно, подумал Веслов, это длящееся произведение, каждую ночь художник возвращается в атриум и двигает мольберты, и каждая девушка утром смотрит в другую сторону.

— Вернись! — крикнул Кошкин.

Хиггис остановился.

Кошкин выбежал из кабинета, поспешил к Хиггису, заметил Веслова, кивнул.

— Я передумал, — сказал Кошкин. — Ты прав, я сам. А ты доедешь до пятой-шестой, поговоришь с Драйманом.

— Но они...

— Поговоришь у стены, — перебил Кошкин. — К самим драгам не лезь, понял?

— Да, — ответил Хиггис.

— Нет, не у стены, лучше не приближаться к комплексу, — продолжал Кошкин. — Скажешь, что торопишься, полно дел, ясно, заглянул по пути, бежишь дальше.

— Ясно, к драгам не соваться, в комплекс не заходить. А станция тогда как? Потом? Завтра?

— Станции я сам проверю.

— Ладно, как скажешь...

Хиггис вернул Кошкину терминал.

— К Драйману. — Кошкин подтолкнул Хиггиса в плечо. — И скажи, что я заеду к нему на днях.

Хиггис вышел.

— Доброе утро, — сказал Кошкин. — Кофе? Завтрак?

У Кошкина глаза красными не были.

— Доброе утро, — ответил Веслов. — Нет, спасибо...

— Как себя чувствуете?

Веслов потрогал шею, нить ослабла.

— Неплохо, разве что... шею тянет.

— Это пройдет, — сказал Кошкин. — Столько событий... слишком много событий в последние дни, определенно. Но скоро отпустит. Кстати, хотел предложить вам прогуляться. До контрольной станции, это недалеко.

— Я согласен. А как дела с двадцатой?

— В порядке, — ответил Кошкин. — То есть без изменений. Как мы вчера и договаривались, навестим ее позже.

— Навестим, — догадался Веслов. — Как договаривались.

— Тогда едем, а то набегут, до обеда не разберешься...

Кошкин направился к выходу, Веслов за ним.

Утро солнечное, площадь перед штабом в горной тени. Над стоянкой тяжело оседала пыль, Хиггис только что уехал, пахло сгоревшим подсолнечным маслом.

Кошкин шагал вдоль баггеров, выбирал, выбрать не мог.

— К сожалению, не могу посвятить вам достаточного времени. Разгрузка, перевозка — новые драги требуют внимания. И Зелакс... Так что вам придется довольствоваться сопровождением. Надеюсь, это вас не угнетает?

— Ничуть, — ответил Веслов.

— Прекрасно! Я тоже считаю, что в сложившихся условиях это оптимальный вариант. Можете, впрочем, самостоятельно, если мы вам наскучим...

Догнал мастер строителей, доложил про западный котлован: бригады укладываются в график, через неделю можно поднимать внутренний купол.

— Можете разговаривать с кем угодно, ездить куда угодно, если хотите, можете отправиться на архипелаг...

Догнал Щупов, крэдл-мастер, обстоятельно докладывал про выгрузку. Сброс амортизатора почти закончен, завтра-послезавтра начнется выравнивание, платформа подготовлена, вибрация минимальна.

— Спасибо, меня пока все устраивает...

Догнала Арина, врач кластера «Юта». Арина была встревожена и доложила об эпидемии конъюнктивита. Кошкин попросил повторить. Эпидемия конъюнктивита, почти выкрикнула Арина, вспышка. Конъюнктивит — воспалительное заболевание слизистой оболочки глаза, инфекционной, аллергической, травматической природы. В течение вчерашнего дня к ней обратились восемь человек, строители. Анализы не показывают ничего, все в пределах нормы, но глаза опухают.

— Арина, вы волнуетесь слишком. Помните, в прошлом году аллергия на росу, прошла ведь, не сомневаюсь, что конъюнктивит скоро пройдет...

Арина вернулась в штаб, Кошкин выбрал баггер, раскрашенный в черно-белый ромб. Покрышки с выпуклым рельефом. Вмятина на правом борту.

— Почему вы передумали? — спросил Веслов. — Почему решили сами проверить контрольную станцию?

— Хиггис немного переутомился в последнее время, так что шестьдесят километров для него многовато... потом... у него тоже явная глазная инфекция.

— Конъюнктивит? — уточнил Веслов.

— Похоже... Арина опасается эпидемии. Эпидемия, представляете?

Кошкин запустил двигатель баггера.

— Мы вчера... то есть уже сегодня, получается, были у девятнадцатой и двадцатой. Пять часов пытались восстановить контакт...

Кошкин сел за руль, пристегивался, не попадал в замок.

— Молчат? — спросил Веслов.

— Пока да. Поток информации не прерывается, но молчат.

— Если поток не прерывается...

— Мы не можем быть уверены!

Кошкин пристегнулся.

— В адекватности информации, выдаваемой замолчавшими драгами. Совет никогда не разрешит использовать такую информацию. Фактически сцепка работает впустую.

Веслов занял место рядом, пристегнулся.

— В худшем случае будет дискредитированы и прочие результаты сцепки.

Двигатель шуршал.

— При самом неблагоприятном сценарии результаты всех треков кластера будут заблокированы, — сказал Кошкин. — Особенно после того, как замолчала двадцатая.

— Вы полагаете это цепь? Эпидемия?

— Я полагаю, что инцидент может поставить под угрозу всю программу развития прикладной эвристики.

Кошкин повел баггер к подножью холма. Покрышки загремели, разговаривать стало нельзя.

Спустились к железной дороге, перескочили рельсы, Кошкин повернул к морю.

Веслов смотрел по сторонам. Камни, сухая трава, серая или коричневая, далекая зубчатая стена Водного хребта, близкое море, разбитая чаша, пыльная дорога, невысокие холмы.

Кошкин снизил скорость, покрышки перестали греметь.

— А драги вообще могут молчать? — спросил Веслов. — Разве молчание не есть проявление воли?

— Причин молчания может быть много. Да, такого раньше не случалось, честно говоря, это неожиданность...

Кошкин не договорил.

— А что посоветовали на Земле?

— Наблюдать, фиксировать, не форсировать, действовать по обстановке. Вот, действую, фиксирую. Смиряюсь по обстановке.

Кошкин поправил на плече терминал.

— Может, они чувствуют... то есть знают? — спросил Веслов. — Про Зелакса?

— Допускаю. Но, если помните, первая замолчала еще при Зелаксе. Что касается воли, то нет, у них нет воли, только реакции.

Кошкин прибавил скорость, покрышки грохотали.

Реакция адекватна раздражителю, думал Веслов. Кошкин должен быть на выгрузке, старший координатор кластера обязан следить за столь сложной операцией, прибыли новые драги, что может быть важнее. Замолчали уже две драги, причина неизвестна, что может быть насущнее. Показания с приборов контрольной станции в состоянии снять и стажер, Кошкин не доверяет это фактически своему заместителю, Хиггису, лично отправляется. Реакция должна быть адекватна раздражителю, баггер потряхивало на ямах, Веслов держался за поручни и вспоминал лунную «Бездну», поворот — и покажется Люта, недавно, вроде бы недавно.

Трясло, на каменистых и твердых участках дороги покрышки начинали греметь, Веслов ловил, что звук от покрышек необычайно напоминает ему звук от ботинок Зелакса, чечетку мертвеца, Веслов вжимался в кресло и оглядывался на багажную платформу, затянутую карго-сеткой, пустую.

Веслов думал про Зелакса. Что знает его только в смерти, от этого все разговоры про Зелакса приглушены смертью, ее мягким шепотом, неизбежностью. Веслов вспоминал про замороженное тело, лежащее в подвале виллы с синей крышей, в холоде, и думал о том, что холод тоже качество тепла, стремление, думал вдруг о смерти Вселенной, великой остановке, когда погаснет последняя звезда, исчезнет тепло, холод, движение, свет, звук, время. Веслов знал, что с точки зрения физики все будет не так, но представляя — тишину, тьму, покой, последний хаул, вздох.

Кошкин снизил скорость.

— Если замолчит еще одна — это станет катастрофой, — сказал Кошкин. — Вы не представляете, что это будет означать. Какие бездны...

Эпидемия.

— Нам предстоят.

— А если у Зелакса тоже? — спросил Веслов. — Конъюктивит приключился? Если он ослеп во время поездки?

— Да, я думал. Сейчас не до Зелакса, как ни печально. Я на днях поговорю с Ариной, она сделает вскрытие. Ничего исключать нельзя, к сожалению.

Веслов попробовал вспомнить, нет, глаза были закрыты.

Кошкин остановил баггер.

К морю сходила каменная река, от далеких скал, ближе к воде разбираясь на дельту, они стояли на берегу реки.

— Отсюда километр, чуть больше. — Кошкин указал направление. — Придется пройти пешком. Мы тут много ходим пешком, вы, наверное, заметили. На велосипедах неудобно: камни. Так что пешком...

Кошкин открыл универсальный ранец, достал тетрадь и карандаш, сунул в широкий нагрудный карман комбинезона.

— Возьмите куртку. — Кошкин достал из ранца блестящую термокуртку. — Там низины, может быть прохладно.

Веслов от куртки отказался.

Они спустились к каменному потоку и двинулись к морю по тропинке, еле различимой среди съеденных пушистым серым мхом валунов, круглых и пупырчатых, Веслов не удержался, поддел мох. Пупырчатые, словно внутри каждого камня бурлила неугомонная жизнь, словно вдоль этой невероятной тропинки остывали тысячи карликовых планет.

— Может, перейдем на «ты»? — предложил Кошкин. — Так удобнее. А то я путаюсь, признаться.

— Перейдем, — согласился Веслов.

— Ты прав, эволюция продолжается, — сказал Кошкин.

— Что?

— Мой дед жил на Крите, это, впрочем, не имеет никакого значения... хотя нет, имеет. Он был антропологом, внес кое-какой вклад... Там вокруг руины, ты наверное знаешь. Там ничего не строится, только рушится... Все руины обработаны флюидом-стяжкой... не это... Я в детстве проводил много в этих развалинах, в них легко потеряться, я больше всего любил именно теряться...

Кошкин шагал быстро, Веслов старался не отставать.

— Так вот, я очень любил теряться, это было лучшее в моем детстве — теряться...

Кошкин рассказывал.

В развалинах, в охристых плитах, хранящих следы неизвестных когтей, всегда казалось, что там было... иначе. Геометрия стыков, расположение пазов для балок, ступени, растворяющиеся в стенах, колодцы, закрытые жерновами, над которыми до сих пор держался холод, оконные проемы, в них всегда проникал чужой, словно снизу в потолок свет, провалы, и Кошкину нравилось, потому что здесь никогда не было людей. Люди сторонились развалин, дедушка объяснил Кошкину, что он правильно чувствует — во времена, когда руины были дворцами, стенами, башнями и галереями, сами люди не были людьми, в современном смысле людьми. То есть физически они мало отличались, но восприятие мира, способ проживания, сама структура мышления были другие. Попытки реконструкции мышления до Аристотеля, как правило, безуспешны, пугающи, строители дворцов с тесными стенами и пурпурных галерей видели мир плоским и багряным, исполненным хаоса, жажды, льда и крови. Аристотель привнес в мир порядок, логику и высоту, и впервые мир стал связан, и впервые люди поняли, что он связан и каждому вдоху есть выдох.

Плотник принес в мир ветер, солнце и доброту.

Поэт принес красоту.

Оптик — сомнение.

— В конце двадцатого века должен был начаться последний переход. Как обильная белковая пища увеличила силу, рост, продолжительность жизни и размер мозга, так избыточная информационная пища призвана была трансформировать мышление, дать новый язык, вспыхнуть новым великим качеством. Но нового качества не случилось...

Рассуждал Кошкин.

Веслов слушал.

Каменная река вокруг была недвижна, Веслов представлял время, когда поток двигался, тек с горы, с гулом, медленно, Веслов подумал, что поток, не исключено, течет и сейчас, медленнее.

— Почему? Трудно сказать. Зелакс полагал, что причина в накопленных ошибках. Они неизбежны, надо иногда останавливаться и исправлять, но мы слишком торопились. И со временем груз ошибок стал велик, они отравили реальность пустотой, ложными поворотами, пустыми откровениями, явившиеся гении попросту не проросли через обильные тернии, мельница не может смолоть воздух.

Сказал Кошкин с грустью.

— Так у нас появились они. Новое качество выбрало не нас... то есть мы сами оказались не в силах нести его, изъян материала, увы, случается. Звучит банально, но в чем-то драги очередная ступень. Ага...

Кошкин остановился.

Вблизи контрольная станция напоминала гриб, метра три в высоту, шляпка чуть загнута по краям вверх.

— Ну, вот и пришли, — сказал Кошкин. — Ты пока отдыхай, а я займусь.

Веслов сел на камень, вытянул ноги.

— Посмотрим...

Кошкин открыл монитор персонального терминала, вгляделся в экран.

— Драги — высшая степень интеллекта на сегодняшний день. Интеллекта, я подчеркиваю, не воли, не разума... Я рассказывал, как спекают ядро?

— Да.

Кошкин смотрел в монитор терминала.

— Это интереснейший, невообразимо сложный процесс, — не услышал Кошкин. — Ядро формируется слой за слоем, миллиарды пленок, слой за слоем, слой за слоем, затем вспышка, спекающая пленки в кристалл. В восьмидесяти процентах вспышек удержать температуру не удается, сформированное ядро расплавляется. Еще восемь процентов ядер разрушается при чересчур быстром охлаждении... когда-то я занимался именно охлаждением. Знаешь, именно охлаждение самое важное в формировании драги. Вспышка — остывание. Во время остывания в образовавшемся кристалле прорастают и переплетаются каналы, машинисты называют их тропами. Ядро каждой драги содержит примерно десять в пятнадцатой степени троп. Это квадриллион каналов в стандартном ядре, но иногда, примерно в каждой пятидесятой, количество троп может достигать полутора квадриллионов. Каждый канал — один из вариантов решения поставленной задачи. А есть еще узлы, есть обратные ходы, это невообразимо хаотично и одновременно упорядоченно... Так.

Кошкин закрыл монитор, опустил терминал на землю. Веслов сидел на камне.

— Как Вселенная? — спросил Веслов.

Кошкин подошел к контрольной станции, рядом с грибом смотрится забавно, отметил Веслов.

Кошкин сдвинул кожух на корпусе станции, включил экран монитора. Достал из кармана тетрадь и карандаш.

— Вселенная еще расширяется, ядро драг статично. — Кошкин записывал в тетрадь. — Топология ядра изначально содержит варианты восхищения любой задачи, которую способен сформулировать человек. Если у тебя триллион вариантов ответов...

— Среди них не может не быть верного, — сказал Веслов.

Кошкин записывал.

— На самом деле верных ответов гораздо больше, иногда до миллиона. Выбрать из них наиболее верный не проблема, этим занимается периферия ядра, тысячи систем и алгоритмов, собственно, тот самый псевдоинтеллект.

Кошкин всматривался в монитор контрольной станции, снова записывал.

— К сожалению, пока мы решаем в основном сугубо прикладные задачи. Это нельзя назвать подлинной эвристикой, мы не можем ответить на вопросы синхронной физики, теории пространства, педагогики. Но уже следующее поколение драг сможет, подступится к этому вплотную. Пять лет Институт кибернетики проектирует сектор «Райда»...

Кошкин замолчал, почесал ухо карандашом, продолжил записывать.

— Увы, переусложненная топология приводит к определенным издержкам.

— Издержкам?

— Склероз, — ответил Кошкин, не отрываясь от монитора.

— Что?

— Коллапс каналов, больше всего напоминает склероз. Заболевание, сейчас не встречается. Каждая решенная задача приводит к неизбежной деградации полутора миллиардов троп, иногда больше, иногда меньше. Драги, они... исчерпывают ресурс.

Кошкин замолчал.

У драг есть срок.

— И как это выглядит? — спросил Веслов.

— Удлиняется отклик, — ответил Кошкин. — Драги идут путем меньшего сопротивления, непреложный вселенский принцип; в конце концов, их создали мы... Так вот, первые задачи драги восхищают, как ты понимаешь, по самым коротким каналам. Однако по мере приобретения опыта вовлекаются все более глубокие каналы, время отклика увеличивается, увеличивается разброс вариантов...

Раствор иссякает, теряет силу, утрачивает оранжевую плотность и чистоту персика, обретая структуру безвкусных и бесцветных тропических ягод, сгустки, появляющиеся в глубине, замедляют циркуляцию, приходится вводить насосы и компрессоры, но это спасает ненадолго.

И вот.

Они забывают. Они больше не морские ежи, не виноградные гроздья, не гайки, не литеры «O», не клык медведя, они забывают избранную форму, но по-прежнему безошибочны. Но с каждой решенной задачей коэффициент эффективности падает.

Кошкин перестал записывать, положил тетрадь на камень, закрыл монитор, сдвинул кожух.

— Это нельзя остановить? — спросил Веслов. — Деградацию?

— Остановить? А, нет... это, к несчастью, необратимо. С каждым найденным решением, с каждым ответом драга приближается к... финалу. Этим она отличается от белковых или старых кремниевых систем.

Кошкин пристроил карандаш за ухо.

— Они... осознают это?

— Это непростой вопрос. Как правило, относятся к этому с юмором, — ответил Кошкин. — У них присутствует здравое представление о собственной исчерпаемости в обозримом времени. Относятся с осознанием.

Хиггиса можно понять.

— С осознанием? Это несколько неожиданно. Значит, драга понимает, что она... обозримо исчерпаема? Что каждый шаг — это приближение к исчерпаемости, так?

— Так. Драги переносят это... устойчиво. Потом...

Кошкин оглянулся.

— Да, это действительно напоминает старение. Затухание. Тропы отмирают, сознание сужается, свет меркнет, не одномоментно, постепенно, медленнее заката. Гаснут, как человек. К сожалению.

Кошкин поднял с земли персональный терминал, снова открыл монитор. Но записывать ничего не стал.

— И что потом? — спросил Веслов.

— Потом? — не понял Кошкин.

— С драгами? После того, как они утрачивают свои способности?

Теперь Кошкин почему-то смотрел в небо.

— Выводим из эксплуатации, — ответил Кошкин.

— Выводите из эксплуатации...

— Совершенно верно. Это обязанность машиниста.

Веслов тоже посмотрел в небо, но ничего, кроме синевы.

— На сегодняшний день мы вывели из эксплуатации почти два десятка, — сказал Кошкин.

«Время Вилли», умелый фастлит.

— Это... нелинейный опыт, — сформулировал Кошкин. — Мы, кластер «Юта», и в некоторой степени Институт Кибернетики, Мировой Совет, многие... относимся к этому серьезно. Ты, наверное, понимаешь, в определенный момент...

В момент, когда равновесие уже позади.

Наступает момент, когда затраты на поддержание функционирования драг превышают допустимый порог отдачи.

— Я не знал... То есть я представлял это несколько иначе. Как это выглядит?

Осторожно спросил Веслов.

— Ничего драматичного. Но потом машинисты неохотно берут вторую пару, — сказал Кошкин. — Третью практически никогда. У Зелакса была третья. Он ввел тестовое задание...

Кошкин сверился с монитором станции.

— Зелакс ввел тестовое задание.

— Прецессия плоскости орбиты, если я правильно помню? — спросил Веслов.

— Да, совершенно верно.

Кошкин записывал в тетрадь.

— Зелакс предложил простейшее тестовое задание, не представляющее никакой сложности для драг: уточнение орбитальной механики Бенедикта. Они его выполнили, я проверил бортовой журнал. И это...

Кошкин перестал писать. Веслов ждал. Кошкин ногтем чинил грифель.

— Видишь ли, узел совпадения — или узел Эйлера, как угодно, — основной теоретический элемент модели эвристических драг был выявлен почти случайно. Инициатива «Поля», совместный проект Института Истории и Института Кибернетики. Реализована как часть студенческой программы по довыявлению, кодификации и изучению классических маргиналий. Результатом стали всем известные «Комментарии к Максвеллу»... но были и другие результаты...

Кошкин замолчал, смотрел на Веслова в ожидании.

«Смерть Оптика», подумал Веслов, умелый фастлит.

Кошкин протер ладонью экран монитора, продолжил.

— «Поля» были запущены в начале двадцать второго. Кстати, далеко не первая попытка анализа маргиналий, но впервые Институт Кибернетики неожиданно открыл доступ к ресурсам. Было сформировано несколько групп, каждая из которых анализировала свой сектор. Группа «Э» занималась, как понимаешь, Эйлером.

Великие ученые, связанные условностями своего времени, господствующими догмами, проблемой первенства, меркантильными интересами — человек, увы, слаб, даже великие хотели дом, перину, выезд — великие ученые свои самые неожиданные мысли оставили не в трудах известных и признанных, а в письмах, в дневниках, в заметках на полях.

— Это...

— «Смерть Оптика», умелый фастлит, — сказал Веслов. — Конец двадцать первого века, восстановлен в юмористическом сборнике «Физики, шутки». Тысяча шестьсот восемьдесят девятый год, Ньютон строит прибор «Хозяин хлеба». Аппарат из призм, измеряющий «шаг возмущений», в ходе испытания прибора Вселенная «закрывается», и начинаются бытийные изменения. Результат — начало перехода к позитивизму и наш мир. Ньютон уничтожил все записи и написал классическую «Оптику».

— Юмористический... — Кошкин потер лоб. — Мне весело, да...

Программа «Поля» дала неожиданные результаты. Выяснилось, что задача «семи мостов» была решена во времена Эйлера. Правда, никто про это не узнал, решение настолько опережало время, что показалось автору чересчур фантастическим, он не решился его обнародовать.

— На момент старта инициативы «Поля» эвристика блуждала в умозрительных потемках. Практические методики, разумеется, существовали, мозговые штурмовики, фермент LC, алгоритм Джениса... но все это мерцало на грани шарлатанства и отчаяния. «Поля» принесли узел Эйлера.

Любая задача, которая может быть сформулирована, может быть и решена. На любой заданный вопрос есть ответ. Все действительное разумно, банальная мысль, к этому времени обсиженная десятками философов неожиданно подтолкнула практическую эвристику. И у нас есть кластер «Юта». Драги не сомневаются, драги знают, что ответ есть, его надо лишь...

Кошкин замолчал.

— Найти? — спросил Веслов.

— Ответ уже есть, — повторил Кошкин. — Если есть вопрос, есть и ответ, в этом суть. Ответ не нужно искать. Задача драги его различить. Опознать. Выбор.

— То есть они работают с озарением?

— Не совсем... как бы это объяснить...

Кошкин продолжал записывать в тетрадь, смотрел в монитор станции, записывал, смотрел — записывал.

— Ты можешь представить озарение? Теперь представьте не одно озарение, а миллионы. Представьте миллионы озарений в секунду. Миллиарды озарений в секунду. Сияние, непрерывное, мощное, слепящее. Как различить среди этого сияния нужный луч? Еще в двадцать первом веке скорость операций возросла настолько, что превысила скорость отклика... занятный феномен, кстати.

Кошкин записывал в тетрадь.

— С этим, кстати, можно было работать. Впрочем, драга работает не со скоростью, драга работает с результатом. Прекрасные результаты, вот только...

Карандаш упал.

— Мы не счастливы, — вдруг сказал Кошкин. — Все мы... люди. Каким-то образом мы чувствуем это, отсюда всё прошлое: катаклизмы, безумства, синхронная физика. Нас влечет не бездна, а то, что на другом берегу. Эта тяга... ну, пусть будет «квант действия». Разумеется, это негодный термин, но в целом отражает...

«Квант действия», умелый фастлит, подумал Веслов.

Кошкин закрыл монитор терминала.

— И их, видимо, тоже, — добавил Кошкин.

Кошкин направился к баггеру, против течения камней, вверх.

Тетрадь. Съехала с валуна, осталась лежать, Кошкин забыл тетрадь. Веслов наклонился, поднял. Открыл.

Первая страница.

Дддд. Ⅺ※&&&&в8

Вторая страница.

Ϯ ╥□℅℅⅀⅀#*

Третья страница.

:?::? (() (?::::?*)

Глава 7. Пространство сомнений

— Тут недалеко, — сказал Кошкин.

Веслов отметил — избыточно широкий стол из полированного серого камня с прозрачными и расплывчато светящимися аквамариновыми жилами. Стол завален исписанными листами бумаги, скомканными, порванными листами бумаги, справочниками в матерчатых переплетах, рулонами плоттерной ленты, сломанными карандашами, заставлен одинаковыми глиняными кружками с треугольными сколами, персональный терминал на краю, телефон.

Веслов быстро оглядел кабинет. В углу репликатор, модель «ультра», скоростная, сверхточная, на финишной аппарели две кружки с треугольным сколом, между ними черная лужа. Кажется, Кошкин использовал репликатор в качестве кофеварки, чтобы не терять время, реплицировал кофе вместе с кружкой — грубое нарушение правил эксплуатации, продукты питания не рекомендуется реплицировать, это снижает точность делителей, пятнадцать кружек. Спиртовка. Реплицировал вместе с кофе, нагревал на фитиле.

По краям стола два шлема универсальных интеркомов, плоттер, биоскоп, над пластиной биоскопа контрастная динамическая модель, устройство, похожее на... медузу, Веслов не был уверен, что именно устройство, может, здешняя медуза. Водоед Кошкина.

Кошкин сидел на подоконнике, грел ладони шестнадцатой кружкой. Спирт в спиртовке закончился, Веслов огляделся — и да, на полу в углу стояли несколько пустых спиртовок.

— Тут недалеко. Хиггис занят на девятой-десятой, там плановая сверка, так что я сам, все приходится делать самому. Но одному... Одному лучше не ездить, думаю, ты понимаешь, я вчера говорил.

На углу стола кинжал для резки бумаги. Веслов понимал.

— Что-то случилось? — спросил Веслов.

На левой стороне стола груши цвета прозрачной соломенной карамели, из высохшего сада, Веслов подумал, что это могла быть одна груша, реплицированная Кошкиным несколько раз, он мог принести ее из дома и размножить в десятках сморщенных копий.

Кружки, груши, умножение, вспомнил Веслов, легкая разновидность КР, не то чтобы уникальный синдром, одна из многочисленных технофобий, не настолько распространенная, как боязнь эвтаназии при гиперпрыжке, и не настолько редкая, как неприятие андроидов. Лицо, страдающее от подобного расстройства, испытывает необъяснимое влечение к неуправляемой репликации. Поначалу эта страсть относительно контролируема, на первых порах множитель реплицирует предметы, имеющие ценность, как правило, художественную — уникальные хронометры, тончайшие музыкальные шкатулки, механические навигаторы. Однако по мере развития недуга желание умножать приобретает выраженные патологические формы, в камеру деления репликатора отправляется уже все подряд — камни, скомканная бумага, пуговицы, объедки, воспроизведение доставляет удовольствие само по себе. В случае отсутствия помощи синдром перетекает в небезопасную стадию, страдающие уверены, что Вселенная без их усилий начнет расточаться, работа с репликатором постепенно поглощает все время, становится одержимостью, пострадавший множит и множит предметы, заполняя ими окружающее пространство. Умножение, неприятие, иссечение, дистурбия.

Отмечено несколько откровенно пугающих случаев. Например, казус Тельяферро: больной, подверженный мании умножения, вырвал несколько собственных зубов и заполнил их копиями фамильный коттедж. Люта, беспринципная землянка, вывела из этого скандальный хаул...

Веслов опомнился, мучительно попробовал удержаться, не соскользнуть, не смог, потянуло, да, главный герой, некто Клаус Х. просыпается с необъяснимым желанием разбить семейную оранжевую вазу. Поднявшись в библиотеку, Клаус помещает вазу в рабочий объем репликатора, выводит копию и тут же разбивает ее. Жажда не отступает, Клаус повторяет процесс. Клаус не в состоянии остановиться, он продолжает реплицировать вазу и уничтожать копии, однако уничтожение не приносит удовлетворения, Клаус понимает, что уничтожает лишь форму вазы, ее суть продолжается, вписанная в образ-логи домашнего репликатора, Клаус решает удалить ее из электронной памяти. В ходе чего обнаруживает, что семейная оранжевая ваза, которую он помнил всю жизнь, — не оригинал. Более того, все предметы в доме, включая предметы искусства и книги, выведены на репликаторе его дедом и отцом, ничего непосредственно созданного вокруг Клауса нет.

Клаус в ужасе бежит из дома, встречные люди кажутся ему ненастоящими, такими же, как их одежда, дома; все вокруг — репликами, андроидами, заполнившими мир.

Разумеется, скоро Клаусу приходит мысль, что андроид он сам.

«Подлинность», умелый фастлит, выведен для рейса Бомбей-Варшава за двадцать лет до официального запрета шредеров, за девятнадцать лет до паники Сан-Паулу.

Веслов вспомнил бразильскую панику, присутствовал непосредственно, случайно. В Сан-Паулу ставили «Сальватор», Веслов летал на премьеру. Премьера, впрочем, сорвалась, прибрежные районы оказались охвачены необычным движением. Акторы уничтожали окружающие предметы, артефакты, все произведенное человеческой цивилизацией, от подков до сенсорных шлемов, отправлялось в шредеры.

Веслов, наблюдавший панику, отметил ее особенность: уничтожение производилось абсолютно бесстрастно — предметы отправлялись в шредеры, все. Разрушители не горели своим деланием, действовали даже не методично, а равнодушно, словно устало.

Кроме того, и это заметил не только Веслов, паника разгоралась из очагов, расширялась и постепенно затухала, Веслов сравнил это с каплей расплавленного металла, упавшей на лед, кто-то с распространением черной оспы. После такого сравнения медицинский департамент объявил карантин, призвал не предпринимать никаких активных мер, проявлять терпимость и начал стандартное исследование воды, воздуха, продуктов питания и флуктуаций естественного фона.

Прибывшие цензоры подозревали акцию неолуддитов и инициировали проверку скептических лиц, коих в спокойном и сонном Сан-Паулу найдено не было. Опасались повторения Реюньона, боялись повторения Кольского инцидента — определенное сходство невозможно было отрицать. Добровольцы организовали для пострадавших бесперебойную доставку необходимых для деструкции предметов.

Веслов написал «Оползень», но медицинский департамент объявил этическое исключение, и Веслов отказался от хаула.

Паника длилась неделю и рассеялась так же внезапно, как и началась. Комиссия Мирового Совета начала расследование, но цензорам так и не удалось выяснить, что стало причиной, в выводах значилась «синергия несвязанных факторов, приведшая к вспышке нетипичного луддизма». Мировой совет создал группу по изучению паник, массовых фобий, истерий и движений, впрочем, рекомендации группы носили, скорее, практический характер.

Веслов не сдавался, написал расчетливый и вроде бы посторонний хаул «Иссечение» и страстную статью в «СоциоДинамику», статью, как обычно, не опубликовали, а «Иссечение» обрело некоторую движимость.

— Сорок километров, — указал кружкой Кошкин. — Временный поселок строителей. Заканчивают бассейны для двадцать пятой и двадцать шестой. Связи нет с утра.

— Аварийный канал? — спросил Веслов.

Кошкин помотал головой.

— С восьми до девяти у нас ежедневное совещание. Исключительно проводная связь, как везде на острове. Поселок не вышел. Так вот... На всякий случай я отправил Арину. Связи до сих пор нет.

Кошкин возил кружкой по столу.

— Как не может быть проводной связи? — спросил Веслов.

— Не знаю. Кабель проложен на глубине полтора метра. Не знаю...

— Скорее всего, ерунда. Могли при строительстве котлована зацепить.

Кошкин поглядел на репликатор.

— Такое случается, — сказал Кошкин. — Но все равно надо бы съездить, это час на дрезине. Скорее всего, действительно зацепили при строительстве котлована.

Молчание, подумал Веслов. Драги, теперь строители, Кошкин, как кибернетик проводит параллели, отсутствие связи, распад, Кошкина можно понять.

— Я предлагал голубей, — сказал вдруг Кошкин.

— Что?

— Понимаю, это смешно звучит, может, нелепо, но это, как ни странно, самый надежный способ.

— Голуби?!

Кажется, Кошкин не шутил.

— Знал бы, каких усилий мне стоило убедить их на телефон, — вздохнул Кошкин. — Были категорически против. Подождите, пусть накопится опыт, подождите, надо предусмотреть последствия. Они суеверней синхронистов, хотя в это трудно поверить, боятся собственной тени. Чем глубже мы погружаемся в пространство, тем осторожней становимся, продумываем каждый шаг, каждое движение. Может, так и надо?

— Не знаю, — ответил Веслов.

Может.

— Мой отец очень хотел в космос, — сказал Веслов. — Во внешний, конечно. Мечтал, хотел поступать... Но ему нельзя было по здоровью. Тогда он попросил приятеля закопать свой зуб на Иокасте... или на Дите. И вот. Я здесь.

— Зуб? — усмехнулся Кошкин. — Интересный ход. А я предложил голубей. Они решили, что я издеваюсь, а почему? Если вырастить голубей на Бенедикте, они будут прекрасно ориентироваться, голуби еще в двадцать первом веке использовались, я читал.

Веслов подумал, кто этим занимается? Понятно, что есть образы всех устройств, примитивные устройства вроде телефонов легко вывести на репликаторе, но создать систему связи? Сконструировать баггер? Тепловозный локомотив? Ретро-инженеры? Земля готовит инженеров, разбирающихся в телеграфе и паровых машинах. Достойно хаула.

— Телефон может повлиять на драги? — спросил Веслов.

— Разумеется, нет. Как? Можно экранировать линию практически на молекулярном уровне, но они словно...

Кошкин поставил кружку на подоконник.

— Аргументы... ты бы слышал эти аргументы... — Кошкин потер лоб. — Параноики Паллады на их фоне образец трезвомыслия! В Совете молчат. В Институте Кибернетики опасаются, что драги каким-то образом...

Кошкин нервно хихикнул.

— Может, кофе? — спросил он.

— Нет, спасибо. Свяжутся друг с другом?

— Что-то вроде этого. Тогда я спросил, почему вы отказываетесь от голубей, вряд ли драги сумеют с ними договориться. И они засомневались! Ты представляешь?! Кстати, если, как ты утверждаешь...

— «Линии», — перебил Веслов. — Скорее всего, это «Линии». Умелый фастлит. Экспедиция на одной из планет четвертого рукава, терра-плюс, пригодна к колонизации, одна проблема: слишком массивное ядро, слишком быстро вращается, отсюда магнитное поле. Электросвязь затруднена, более того, опасна...

— И колонисты используют для связи голубей, — сказал Кошкин.

— Разумных голубей, — уточнил Веслов.

— Как?

— Это же фастлит. Разумных, не в полном смысле и не в полном смысле голубей, скорее, неких местных птиц. Их используют для экстренной связи. И вот на одной из дальних станций готовятся к сезону гроз. Но грозы приходят раньше, вода в реках стремительно поднимается, требуется эвакуация, вызвать помощь можно лишь с помощью птиц. Но выпускать их в бурю — верная для птиц гибель.

Надо по возвращении на Землю найти: клейщика бамбуковых шестов, настоящего машиниста, мастера седел, Веслов подумал — мастер седел и шорник сейчас одно и то же или специализация сохраняется?

— И в чем смысл? — спросил Кошкин. — Впрочем, я, кажется, понимаю. И настроение — оно есть, чувствуется. Я, признаться, больше ценю настроение...

— Настроение важно, но главное другое.

— Что же главное?

— Ты собирался ехать, — напомнил Веслов. — Поселок строителей.

— Да, надо... Подождем еще десять минут, может, Арина все-таки свяжется.

Кошкин посмотрел на телефон, без особой надежды.

— Так что же в фастлите главное?

— «Превосходство», — сказал Веслов. — Умелый фастлит, антология «Коллекция оправданий». И да, фастлит есть и об исследователях фастлита, богатая тема, целое направление. Итак, Саймон...

Начало двадцать четвертого века, Саймон Кастл, конечно же, антрополог, последователь филологического дарвинизма, исследователь фастлита, занимается рутинной каталогизацией потока новинок и ищет тему для следующей работы. Кастл работает в центральной библиотеке Владивостока и...

— И приходит к ошеломляющим выводам, — перебил Кошкин.

— Разумеется. Фастлит — это всегда выводы, таковы законы жанра. Герой фастлита восходит от истины к истине, обычно таких ступеней не менее трех, впрочем, не всегда. Итак...

Кастл обнаруживает, что при общем падении интереса к фастлиту количество произведений как таковых не уменьшилось, увеличилось. То есть фастлитом пользовались меньше, но количество композиций росло. Что, согласись, странно. Естественно, Кастл делает напрашивающийся вывод: поскольку между количеством производимого фастлита и количеством его читателей связи нет, то...

— Фастлит создается не для читателей, — закончил Кошкин.

Телефон молчал.

— Верно. И как всякий антрополог, Кастл не может удержаться — и продолжает логическую цепь: а кто решил, что читатели фастлита — люди? Здесь начинают работать аналогии — три с половиной века существует Лига добровольного чтения, я сам, кстати, несколько лет... впрочем, неважно. Библиотекари при всех крупных хранилищах занимаются, прежде всего, тем, что физически читают старые и новые книги, почему с фастлитом должно быть иначе? Электронный писатель пишет для электронного читателя — картинка выпуклая, но, согласись, нелепая, старый анекдот. Хотя в чем-то, безусловно, утешительная, взгляните — они повторяют за нами!

Кастл очень быстро расстается с этой удобной позицией, продолжая искать объяснение более изящное. Зачем? Потребность в отождествлении? При всех своих отличиях искусственный разум — порождение человеческого, а следовательно, будет стараться подражать своему создателю. Одна из главных обязанностей человеческого сердца — творить, с чего мы решили, что с механическими сердцами будет иначе? Но вот незадача — фастлит стабилен. И это серьезное противоречие: если алгоритмы стремятся быть похожими на нас, то неизбежен путь деградации, старость, смерть, тлен — это и есть жизнь. А фастлит, повторю, стабилен.

И вот Кастлу приходит в голову мысль, опять же, рожденная аналогией. Фастлит — это лишь побочный эффект, необязательное производное чего-то большего. Камнетес, готовя камни для великого собора, насвистывает во время работы.

— Камнетес разговаривает с другими камнетесами. Камнетес поет песни. Но почему мы слышим только свист? — спросил Кошкин.

Веслов не ответил.

— Их язык достиг такого совершенства, что мы перестали его воспринимать?

Музыка стала так хороша, что растворилась в журчанье ручья.

— Мир сложен так, что отличить триумф от катастрофы давно невозможно.

— Вот как оно... Сильные мысли с утра... — Кошкин приложил ко лбу кружку. — Надо постараться не позабыть.

— Извини, отвлек. Нам пора отправляться?

Окно кабинета выходило на пустырь с деревцами, которые росли словно бы вверх корнями.

— Да, — ответил Кошкин нехотя. — Извини, что все это с утра, хорошо, что не в ночь... впрочем, здесь необычные ночи. Ты готов?

Кошкин вернул кружку на подоконник.

— Вполне, — сказал Веслов.

Кошкин снял со спинки кресла толстую льняную куртку с оттянутыми карманами, долго, словно нарочно, пытался попасть в рукава и не попадал оттопыренными мизинцами.

— Нам не помешает проветриться, — говорил при этом. — До площадки есть и грунтовая дорога, по ней ближе, но там пемза, дорога скрипит...

Кошкин справился с рукавами, повесил на плечо персональный терминал, они покинули кабинет.

— Проедемся на дрезине, — предложил Кошкин.

Веслов не был против.

Пока шагали к железной дороге, Веслов вспоминал про голубей. Веслов впереди, Кошкин отставал, поглядывал в небо, Веслов думал, что Кошкин опасается погоды, возможно, приближается шторм, давление гуляет, возможно, А А2 не настолько спокоен, Кошкин догонял.

— Строительная площадка недалеко от линии, так что удобнее добираться на дрезине, — объяснял Кошкин. — Подозреваю, ты не ездил на дрезине, это великолепно. Это опыт, это совсем не то, что в вагоне!

Мастер дрезин, думал Веслов. Тот, кто конструирует и управляет дрезинами. Как им стать? Наверняка здесь есть. Кто-то построил баггеры, дрезины, научил ими управлять, надо спросить у Кошкина. Возможно, это мастерство передается.

Дрезина сильно отличалась от баггера и озадачила Веслова примитивностью конструкции: платформа, установленная на двух колесных парах, двигатель, бак с горючим, тормоза, четыре кресла, ведро с песком, в нем совок, кувалда.

— Классический вариант, — пояснил Кошкин. — Скорость небольшая, но скорость и не нужна.

Веслов забрался в кресло, Кошкин дернул трос пускача, мотор затарахтел. Кошкин подсыпал под колеса песка. Веслов отметил, что песок в ведре черный, вулканический.

— И, предваряя следующий иронический вопрос, могу заверить, что паровые машины у нас тоже есть, — сказал Кошкин. — Стирлинги. Прекрасные механизмы, простые, надежные, работают от всего.

Веслов не стал спрашивать от чего, пусть стирлинги. Значит, паровой мастер имеется тоже.

— Поехали!

Кошкин потянул рычаг сцепления, отрывисто завизжало железо, дрезина затряслась, из выхлопной трубы чихнуло сажей, поехали.

Дрезина разогналась быстро, Веслов подумал, что километров тридцать — не более, Кошкин зафиксировал обороты, откинулся в кресле.

Они удалялись от холма. Веслов видел здание штаба, видел лестницу, лестницы, виллы, розовые вершины, железная дорога виляла, то приближаясь к горам, то подвигаясь к морю.

Веслов ожидал, что будет шумно. Но колеса лязгали редко, двигатель дрезины прогрелся и почти шелестел, причем, в сторону, ветер не свистел, вполне можно было разговаривать, Кошкин рассуждал.

— Что лучше — речная рыба или морская? Что предпочтительней, эволюция или революция? С точки зрения экономии усилий искусственный интеллект будет всегда выбирать эволюцию, затраты времени для него не критичны. Революция — слишком расточительно и не всегда эффективно, скорее, напротив, чревата издержками, выжигает ресурсы и энергию населения, в итоге непредсказуемо. Революция для человека, искусственный разум успевает всегда. Морская рыба быстрее, злее, плотнее, но драги всегда выбирают речную...

Местность быстро поменялась, поворот — и вокруг камни, черные облезлые скалы, выступающие из земли, еще поворот.

На левых поворотах колеса начинали гудеть и лязгать чаще, окружая Кошкина и Веслова железными звуками, в уши начинали бить звонкие молоточки, после левого поворота в голове дребезжало, Кошкин старомодно зажимал пальцами нос и надувал щеки, Веслов задерживал дыхание, помогало плохо.

На правых поворотах звуки исчезали. Лязг убегал вперед, отскакивал, ударившись о скалы, возвращался обогнавшим торопливым эхом, которое смешивалось с настоящим звуком и с эхом, которое догоняло, звук перемалывался от бессмысленного движения, утрачивался, портился, как вода в фонтане, на таких участках Веслову казалось, что дрезина пробирается сквозь густой невидимый туман. Слова в этом тумане не летели, падали, Веслов и Кошкин замолкали, ждали.

Дрезина выходила на прямую, звуковой туман срывало, слова становились быстрыми и молодыми, Кошкин и Веслов продолжали беседу, Кошкин интересовался различиями, Веслов отвечал:

— Если взять, допустим, сегодняшний день — как бы выглядел фастлит про наше путешествие? Как собрать в несколько страниц историю дня, историю экспансии, историю Земли и человека? Фастлит делает это легко! Начинаем с рассветом...

С рассветом над островом восходит звездолет «Проказа Кастора». Старший координатор кластера «Юта» Лавр Кошкин ступает на землю, впереди день забот — на строительстве котлована для эвристических драг чрезвычайное происшествие. Кошкин садится в поезд и едет в центр управления кластером, штаб. Вспоминает детство, отца. Возле штаба Кошкин пересаживается на вездеход и трясется по проселочной дороге, затем по руслу пересохшего ручья. Русло засыпано камнями, оползень, Кошкин продолжает пешком, шагает к поселку строителей, семь минут до котлована. Совсем недавно за семь минут «Проказа» преодолевала световые годы, но здесь ее запредельная скорость и сила не нужны, бессмысленны, здесь камни и трава. Кошкин шагает по тропинке из колотого обсидиана, кусок обсидиана попал в ботинок, колет, мешает, расшнуровывать долго, Кошкин понимает, что правила незыблемы, Вселенная непрерывна, что нет разницы между Землей и Бенедиктом, что все есть все, куда бы ты ни шел, ты встретишь лишь сухое русло, зеркальный коридор, отражение в отражениях, детство не вернется. Человек мал, думает Кошкин, человек бескраен, думает Кошкин, Кошкин нащупывает в кармане серебряную мышь...

Кошкин сунул руки в карманы, проверил.

— Нет, — сказал Кошкин, как показалось Веслову, с облегчением. — Потерял.

— Фастлит тотальный синтез, хищная структура, поиск сближений, пересечений, умолчаний, причем на максимальной глубине — «PDA» работает не с тем, что ты знаешь, но с тем, о чем ты не догадываешься, пока не догадываешься. Поэтому мыши в кармане может и не быть.

Кошкин проверил еще раз.

— Но я попался.

— Это неизбежно. На самом деле патч может легко прочертить линию через «Войну птиц и зверей», через Возрождение, Декарта... то есть ты бы сам ее прочертил, не попасться почти невозможно. Ускользнуть может лишь человек с серьезными когнитивными нарушениями, с искажением восприятия, это не ты.

Кошкин задумался, ехали молча. Местность сменилась, вместо камней трава. Веслов думал, что прокатиться на дрезине — хорошая идея. Правый поворот, левый поворот. Развилка.

Кошкин остановил дрезину, сошел, перекинул стрелку, вернулся.

— Зачем? — спросил Кошкин.

— Затем, чтобы ты проверил, наконец, карманы, — ответил Веслов. — Все только для этого.

Кошкин добавил газа. Колеса завизжали, прокручиваясь по рельсам. Песок, вспомнил Веслов, подсыпать песка, толченого обсидиана на полированное железо, но про это, кажется, забыл и сам Кошкин — выкручивал ручку, дрезина затряслась и все же покатилась.

Ветка тянулась в сторону Водного хребта.

— А как бы выглядел хаул? — спросил Кошкин. — Про сегодняшний день? Который бы вывел ты... ну или любой из более-менее толковых хаулеров?

— Ожидание вызова от Арины, перечень предметов на столе, конфигурация предметов, страх сквозь предметы, ожидание вызова, страх. Примерно так.

— Тоже неплохо.

— Посильно, — сказал Веслов. — Хаул был стихийной попыткой противостоять наползающей мощи фастлита, сохранить нам крупицу творчества, малый огонек, что-то, пядь, на которой можно удержаться хотя бы на цыпочках.

— Получилось? — спросил Кошкин с участием.

— Нет, — ответил Веслов. — Единственный шанс — композиция хаоса, но здесь непреодолимое противоречие: хаос нельзя сотворить — он либо есть, либо нет. Остается структура, а в рамках любой структуры мы им проигрываем — силы не сопоставимы, шансов нет.

Водный хребет, там, где начинались горы, белел купол, драги, полоса чистой тишины, Веслов немедленно подумал и устыдился собственных мыслей, нет, не слушают.

— Первой сдалась проза, — говорил Веслов. — Сопрела, сохранив лишь блестящий фасад, затем поэзия — и здесь грохот был оглушительный, затем сломался и хаул, почти с облегчением, хотя пока и делает вид, что продолжается, но это не более чем имитация.

Кому интересен хаос.

— Падающая башня была башней, только пока падала; когда ее снабдили противовесами и растяжками, она стала лишь собственным образом, картинкой на открытке, растопыренным пугалом, так и хаул. Впрочем, надо признаться — сражение было проиграно в момент, когда родилась первая рифма, ничего не поделаешь. Так что...

— Тогда зачем литература? — спросил Кошкин.

— Не знаю. Проводятся же зачем-то шахматные турниры? Определяются победители?

Помолчали.

Веслов потер переносицу, подумал — есть ли в логах репликатора зеленые очки?

— Устал? — спросил Кошкин. — Много перемещений, извини.

— Я привык к перемещениям, как ни странно. Раньше много времени проводил в ховерах, — сказал Веслов.

— Путешествовал?

— Изучал фастлит.

— Но разве можно... Кстати, там...

Кошкин указал в сторону моря.

— Западный остров. Там мы запустим сектор «Райда». Уже скоро.

Слева горы, справа долина, уходящая к морю, море вдали, видно, синее, Западный остров, звук в сторону моря, мост.

— Почти приехали, уже мост.

По пути, невысокий, долгая арка.

Веслов хотел спросить, зачем здесь мост, но понял сам. Драги размечали сектор, решили, что здесь будет правильно устроить мост. Вычислили, что раз в сорок пять лет с гор сходит поток, вода, грязь, камни, перекроет пути, лучше предусмотреть мост. Каменные блоки, арка, красиво.

— Извини, отвлекся, мы про фастлит. Его же можно изучать в библиотеках. Для чего летать?

Веслов ответил.

— Среди исследователей фастлита полагается хорошим тоном читать свежие боксы, выведенные к рейсу. Хотя это и не хороший тон, это исследовательская необходимость. Иногда я делал по пятнадцать прыжков в день, собирал до двухсот экземпляров.

— Какой в этом смысл? — спросил Кошкин.

— Есть, разумеется. Фастлит не маркируется, на обложке только название. Фактически определить возраст конкретной бокс-тетради, а следовательно, и текста можно только по косвенным признакам. Если ответственные библиотеки не ставили инвентарный штамп, мы не можем атрибутировать фастлит, свозимый в библиотеки и хранилища. Это создает, как понимаешь, трудности для исследования тенденций — а нам важны именно тенденции. Поэтому исследователи вынуждены много путешествовать, вести выездную работу, поисковую, опять же.

— Поисковую?

Въехали на мост. Звук провалился. Веслов поглядел вниз и обнаружил, что русла нет, мост в траве, из травы.

— Видишь ли, есть каталог «Морская стена» — перечень предсказанных, но не найденных фастлитов, — сказал Веслов. — Исследователи наметили список тем, которые еще не встречались, — и теперь мы пытаемся открыть предсказанные тексты, заполнить лакуны, создать хотя бы приблизительную карту. Самую общую — что, когда, как, собственно, куда движется.

Проехали мост.

— А нельзя обратиться к Совету? — спросил Кошкин. — Получить доступ к алгоритмам? Неужели с этим затруднения?

— Доступ к архитектуре навигационных систем? — усмехнулся Веслов. — Никто в здравом уме не предоставит доступ к коду.

— Да, это понятно.

Скалы придвинулись к насыпи, стали выше, стало темнее.

— Честно говоря, Совет не знает, что делать, — сказал Веслов. — Он выдал рекомендации Библиотечной ассоциации сохранять фастлит, но не выделяет ресурсы на изучение. Фактически отстранился от явления, не замечает его...

Тоннель. Скалы сдвигались, воздух стал плотнее, давил, Веслов ухватился за кресло, подумал, что рост не всегда преимущество.

— Нет, я понимаю, на фоне проблем синхронной физики это кажется неважным, но это... часть нашего.

Веслов подумал, что Кошкин остановит дрезину, достанет из-под кресел универсальный ранец, подвесит лампу, но Кошкин не снизил скорость, они влетели в тоннель, темно не было — свет пробивался сбоку и сверху через пробитые в камне колодцы.

Недолго, Веслов не успел сосчитать, они оказались на другой стороне.

К простору.

— Но все-таки фастлит собирают, — заметил Кошкин. — Его не утилизируют, не сбрасывают на Солнце, не переводят в массу. Его хранят.

Здесь был другой воздух, со вкусом мела.

— Радикальные энтузиасты считают, что это акт намеренного урона — загнать фастлит на книжные полки и уравнять его с литературой, обречь на неподвижность, лишить летящей сути, своей судьбы. Вырвать язык.

Сказал Веслов, слишком страстно. Слева у насыпи площадка, заполненная бетонными таврами.

— Я гляжу, у вас там тоже беспокойно, — сказал Кошкин.

— В высшей степени, — согласился Веслов. — Огонь перешел к нам. Ну, как огонь, все, что осталось, угольки...

Веслов дунул.

Другой воздух, вкус земли.

— Сам я сейчас, увы, веду больше кабинетную жизнь, но раньше я обожал полевую работу. Был азарт, охота — найти новую тему, или тему, предсказанную лично тобой! Мы почти жили в ховерах!

Веслов вспомнил.

Ему нравились ховеры. Полет, свет, врывающийся в иллюминаторы, высота, земля, небо, запах завтрашнего дня.

— И были успехи? — спросил Кошкин.

— Да, несколько. Правда, я лично, не нашел ни одного предсказанного, но люди в нашей группе находили. Причем, из перечня тем, предложенных мной.

— Например? Какие? Темы какие?

Дрезина приближалась к строительной площадке — параллельно насыпи тянулась грунтовая дорога, на обочине лежали белые железобетонные кольца, панели, шары.

— Фастлит как инструмент изгнания андроидов. Я и потенциальное название предсказал: «Война...»

— Стоп! — перебил Кошкин. — Изгнание андроидов?!

— Патч, композирующий фастлит, испытывает к андроидам объяснимую неприязнь, полагая их существами, надсмехающимися над творцом. Пародирующими творца внешне и далекими от него духовно. Андроиды не способны созидать, но имеют и образ, и подобие, алгоритмы способны творить, но образа и подобия лишены. Первые для вторых являются чудовищным поруганием идеи, оскорблением, страшной ошибкой, несправедливостью. Недостойны и должны быть удалены. Это явно прослеживается в текстах.

Справа в нескольких десятках метров от насыпи в траве стоял бульдозер.

— Погоди... — остановил Кошкин. — Я не очень понимаю, это ты сейчас про то, как обстоят дела в реальности, или про то, как это описывается? Это...

Людей не видно.

— Это фастлит, — сказал Веслов. — Примерно так он действует. Ты начинаешь сомневаться.

— Сомневаться?

Справа от насыпи лежал бетонный шар.

— Писатель сомневается — в своем таланте, в своем праве, в здравом уме, в силах, в мире, в грядущем, в том, что завтра будет жив, — и старается хоть как-то эти сомнения разогнать. Хоть немного сместить зыбь, взглянуть на шаг вперед, отвоевать твердь для читателя — так возникает литература.

Веслов глядел по сторонам. Справа от железной дороги ровная степь к морю, слева снова бетонный тавр, на нем наискосок еще один, на них бетонный шар, вокруг сухая трава.

— Задача литературы — создавать уверенность. Одиссей вернется. Любовь возможна. Радость будет. Закончится зима. Мир познаваем.

Шары.

— Машина не может сомневаться, ведь она наверняка знает, что получится, финал назначен. И все сомнения достаются читателю. Тебе.

И снова шар. Сомнения — это ноша.

— Для чего тогда с Земли вывозят книги? — спросил Кошкин.

Шары, бетонные, метра в полтора, из травы, словно рассыпанные сверху.

— Для чего вывозят книги, наверняка не знает никто, — ответил Веслов. — Официальная версия — очищение фондов. Древоточец Вильсона... бумажная вошь Вильямса... одним словом, пожиратели книг плохо переносят барьер Хойла. Это своеобразное очищение, или спасение. Гигиена.

Древоточец Вильямса против бумажной вши Вильсона.

— Я слышал, есть и более экзотические теории, — сказал Кошкин. — Например, книжные фобии. Книгобоязнь. За тысячу лет сосуществования человек разочаровался в книге, более того, возненавидел книгу. Хорошая книга ранит, заставляет сомне... то есть думать — а землянин не хочет страдать и думать, его злит то, что нарушает покой. А книги только этим и занимались, будоражили, звали проснуться. А?

Обычно все проще, подумал Веслов. И скучнее, древоточец и вошь.

— Любая книга, пусть плохая, пусть слабая, — жива, — сказал Веслов. — И каждая книга — мир. И всякая книга молчит до тех пор, пока человек не открыл первую страницу. Человеку сложно существовать в окружении миллионов молчащих из-за него миров. Не знаю, как тебе, но мне в библиотеках все время хочется оглянуться. Они словно смотрят тебе в спину, ждут, ждут, надеются...

Кошкин оглянулся.

— Неплохо, — согласился Кошкин. — Великое молчание вокруг, малое молчание подле. Весьма причудливая фобия — страх остаться наедине с непрочитанным, есть название?

— Не знаю. Кстати, ты не прав про покой — ты просто слишком давно не был на Земле. На самом деле покой весьма относительный, земляне тревожны, мнительны и обидчивы, им мерещится и представляется, они носят в кармане наперсток и соль.

— Не только земляне, посмотри на нашего Ланцелота. — Кошкин махнул в сторону возможного Ланцелота. — Он спит в левом носке... и потом — фастлит тоже не читают.

Напомнил Кошкин.

— Фастлит не книги, его никому не жаль, — ответил Веслов. — Не читают, и пусть, никаких лишних движений, никого добавочного чувства вины, очень спокойно, очень удобно. И потом...

Веслов оглянулся.

— Иногда ответы вызывающе лежат на поверхности, я думаю, что бумажная вошь не самая худшая участь; в сущности, книги всегда кто-то жрал: плесень, крысы, огонь. Люди вздыхали и писали новые. А сейчас и писать ничего не надо — все написано давно и на сотню лет вперед. Книг много — места на Земле мало. А еще и фастлит...

— Освобождают хранилища? — спросил Кошкин. — Фастлит как кукушка? Интересно... А что думают библиотекари?

Про это Веслов тоже думал.

— Некоторые возмущаются, есть, как всегда, весьма радикальные персонажи, но большинство... У большинства весьма своеобразный подход. Чрезмерно, я бы сказал, антропоцентрический, думаю, это знакомо кибернетикам.

Кошкин кивнул неопределенно.

— Библиотекари видят проблему в черве Вильямса и не видят проблемы в фастлите. В сущности, его вообще не видят, не замечают. Червь Вильямса настоящий, он, к сожалению, есть — это неприятное существо, его можно увидеть в увеличительное стекло, раздавить пальцами, затравить периллюсом, заморозить. Фастлит же эфемерен, создан машинами, распадается от воздуха и света, его трудно сберечь, еще труднее воспринимать его настоящим — он не предназначен подлинности, он коротает время в прыжке из Сеула в Новосибирск. Фастлит для среднего библиотекаря постыдное недоразумение, не достойное упоминания. Фастлита убедительно нет.

Линия повернула к морю, дрезина затряслась.

— Благодарю, однако... — сказал Кошкин. — У меня тысяча страхов, спасибо — ты добавил мне парочку новых.

Слева от насыпи лежали перевернутые автоматические строительные платформы. Столкнувшиеся, Веслов подумал, что это похоже на схватку. Каракатицы, точно, две гигантские сухопутные каракатицы схватились, не поделив добычу, территорию, сшиблись, завязли, продолжили друг друга грызть и терзать, погибли. Схватка, вокруг лежали искореженные оторванные манипуляторы, гидроприводы, куски смятого железа, порванные гусеницы, фиолетовой кровью растекалась гидравлическая жидкость.

Проехали мимо. Кошкин проследил за платформами взглядом.

— Я так понимаю, люди изучают фастлит потому, что его боятся? — спросил Кошкин.

— В этом есть немалая доля, — сказал Веслов негромко, тоже смотрел на платформы. — Но я боюсь другого. Теперь.

— Чего же? — спросил Кошкин.

Кошкин разбирался в страхе, знал страх, хотел услышать, чего боятся другие, Веслов подумал так.

— Что фастлит тоже замолчит.

— Почему? — спросил Кошкин. — В этом что страшного? Насколько я понимаю, его уже так много... прочитать невозможно.

— Это будет означать, что нас пожалели.

Ответил Веслов.

Кошкин заглушил двигатель, дрезина замедлилась.

— Или начали сомневаться...

Сказал Кошкин.

Кошкин смотрел на то, что слева.

Веслов подумал, что каракатицы, в сущности, выглядят трогательно. Если представить — две автоматические платформы не поделили очередность доступа к промышленному репликатору, схватились.

Невозможно.

Дрезина остановилась напротив сооружения... Веслов не находил слова.

Веслов представил. Промышленный репликатор забылся и стал воспроизводить в припадке шары и тетраподы, бетонные шары, бетонные тетраподы. Бульдозер, экскаватор срезали грунт, загружали приемный отсек, возводили массу, репликатор превращал планету в тетраподы, шары, тетраподы, шары.

— Что тут произошло? Надо найти площадку...

Веслов представил. Универсальные боты складывают вал из тетраподов и катают по земле шары.

— Тетраподы, — сказал Веслов. — Бетонная вечность.

— Что?

— Волноломы. Их рассыпают вдоль океанских берегов, срок эксплуатации до пятисот лет...

— Какие волноломы?

Кошкин соскочил с дрезины, подошел к ближайшему тетраподу, приложил ладонь.

— Это волноломы, — повторил Веслов. — Препятствуют размыванию.

— А шары? Чему?

— Не знаю.

— Что они строили здесь? — спросил Кошкин неуверенно.

— Похоже на вал, — ответил Веслов. — Или на дамбу. Мне кажется, «строили» не очень подходящее слово.

— Согласен. Шары... зачем все-таки шары?

Веслов слез с дрезины, подошел к шару, толкнул. Бетон, не сдвинуть.

— Вчера все шло по графику. — Кошкин оглядывался. — Готовили место под котлован. Я не понимаю. Это паника?

— Нет, — ответил Веслов. — Вряд ли. Это...

Веслов разглядывал дамбу. Чем отличается плотина бобров, от плотины людей? Хотел спросить, не стал, Кошкин оглядывался слишком нервно.

— Я не знаю, что это.

— А где люди?

— Похоже, их здесь нет. Не верится, чтобы это...

Веслов указал на вал.

— Сделали осознано.

Кошкин и Веслов отправились вдоль. Невысокая, метра в три, тысячи тетраподов, дамба.

— Чтобы вывести такое количество, требуется несколько часов. — Кошкин размышлял вслух. — Да, промышленный репликатор должен работать несколько часов, а боты складывать друг на друга эти... тетраподы.

— Они и складывали.

Веслов указал на дамбу.

— Это, вероятно, технический сбой, — предположил Веслов. — Терра плюс или что-то...

Метров через двести дамба закончилась, Кошкин и Веслов обогнули ее и направились к строительной площадке. Шагать через траву оказалось нелегко, ноги вязли, как по колено в песке.

— При чем здесь сбой, со строителями никакого сбоя...

Через траву следы гусениц, между ними борозда.

— Думаю, они уехали. — Веслов указал на борозду. — Погрузились в... волокушу — и уехали.

— Что?! В волокушу?!

Волокуша — неточно, думал Веслов, волочения как такового нет есть перемещение на гусеницах, медленная неповоротливая техника, не мгновенный и смертоносный, не волк, время иронично разводит смыслы, время иронично. Веслов задумался о смысле этого расхождения, ирония есть суть или всего лишь прикрытие сути, на секунду мелькнула мысль, оригинальная для волокуши со слепыми, но Веслов не успел ухватить,

— Думаю, это Арина, — сказал Веслов. — Увезла строителей.

Веслов представил, как Арина впрягает ботов в волокушу, и они тянут ее по дороге, выдающееся зрелище. Волокуша напоминала длинный совок с высокими бортами, ладью, вдоль бортов стояли слепые, промазавшие мимо Вальгаллы.

— Бред... Ладно, посмотрим...

Кошкин оглянулся на дрезину, не видно из-за дамбы.

— Хорошо, потом тогда... — пробормотал Кошкин. — Котлован должен быть рядом.

Кошкин указал.

— Посмотрим, что там

Веслов за ним.

Шагали по вязкой траве.

— А ты не пробовал? — спросил Веслов.

— Что?

— Выпустить здесь голубей?

Кошкин не ответил.

Веслов думал, зачем шары, снег...

Веслов увидел снег.

Снег покрыл горы, и дамбу, и железную дорогу, и каракатиц, шары и тавры, и все вокруг, сияющий, с неба падали белые сияющие пятна, и через секунду снег исчез, мир вернулся к привычному.

— ...Радикально! А вот Зелакс считал, что синхронная физика зашла в тупик потому, что недостаточно радикальна!

— Что? — спросил Веслов.

— Синхронная физика недостаточно радикальна.

Веслов не понял.

— Сойер якобы побоялся озвучить свою подлинно революционную идею — настолько она выбивалась из представимого — и взялся за разработку странной, но возможной концепции потока Юнга. Видишь ли, Сойер был в чем-то ограничен собственной гениальностью, особенно после того, как разработал теорию и технологию опрокидывания. Гиперпрыжок. Он на личном опыте убедился, что законы природы нельзя нарушить, но можно обмануть. Обойти по тайным тропам. Каким-то непостижимым образом мироздание устроено так, что обход возможен, земляне доказывали это сотни и тысячи раз.

Белые круги падали с неба.

— То есть Сойер уже мыслил предсказуемо. Он обманул пространство один раз и намеревался — в случае с синхронной физикой — повторить этот трюк, но в ином масштабе. Но Вселенная не любит, когда ей прищемляют хвост слишком часто, — и мы наблюдаем, как синхронная физика несколько столетий бьется о стену. Так вот, Тюкин, один из лучших машинистов и наш живописец, подозревает, что синхронисты это осознали.

Трава ловила за ноги.

— Что они давно не ищут никакого потока, а работают над иным. Как раз над невысказанной идеей Сойера. Уистлер человек решительный и молодой, движется в послезавтрашнем направлении — не нащупывать столетиями мышиную нору, а снести стену, все возможные стены. Во время они не верят, так почему бы не смять континуум? Общество не может ужиться с синхронной физикой, вряд ли оно смирится с тем, что задумал Уистлер. Хотя я бы пожелал ему удачи. И всем нам...

Кошкин замолчал.

— Вот...

Верхняя часть грунта была срезана, выбрана треугольным сегментом, строительная площадка. Людей не видно. Несколько оранжевых домиков, контейнеры, две гусеничных фрезы, котлован, обнесенный блестящей сеткой, за сеткой универсальные боты. Веслов насчитал двадцать восемь.

— Странно... — Кошкин оглядывал площадку. — Никого нет... строителей... видимо, Арина действительно вывезла.

— Зачем там сетка? — указал Веслов.

— Понимаю, выглядит... непривычно.

Кошкин, щурясь, смотрел на площадку.

— Боты иногда разбредаются...

— Что? — не поверил Веслов.

— Разбредаются. Терра-плюс... Не знаю, если честно. Далеко не уходят, но это неудобно, приходится постоянно перезапускать, строители жалуются. С сеткой проще. Милая человеческая черта, милые праздники...

Кошкин и Веслов спустились в котлован, пролезли под сетку.

— Нам в операторскую.

Кошкин указал на оранжевый вагончик на противоположной стороне котлована.

Роботы и камни.

Универсальные боты, деактивированные, Веслов никогда не видел столько в одном месте, замершие в случайных позах, как тяжелые скульптуры с покатыми плечами. Поцарапанные, пахнущие железом и смазкой, строительная модификация. На шее металлические колокольчики.

— Ты прав про сегодняшний день, — указал Кошкин. — Да и про человечество — ходим по сухому ручью, тешим милые забавы. И самое поразительное, что это лучшее решение.

— Колокольчики?

— Если бот отбивается от группы, его легко находят по звону.

Они спустились в котлован. Вблизи универсальные боты уже не походили на атлантов, все-таки машины, манипуляторы, сервоподы, гидравлика, тяги. Колокольчики.

Дно котлована неровное, камни, много неправильных камней, пробираться приходилось осторожно.

— Интересно, кто придумал? — Веслов щелкнул ближайший колокольчик.

Звук получился высокий, скорее всего, серебро.

— Прекрасное изобретение! Придумал предшественник Хиггиса.

Веслов сомневался — действительно предшественник Хиггиса придумал колокольчики или Кошкин лукавит, придумал сам.

— На самом деле этому изобретению тысячи лет, — сказал Кошкин. — Появилось во времена Античности, поздняя империя. Уже тогда колокольчики вешали на шею. Во-первых, это позволяло быстро находить. Во-вторых, это отпугивало волков. Звон — это признак культуры.

— В-третьих, хозяин всегда знал, прилежен ли раб, — сказал Веслов. — Звон — это человеческое, да.

Они пробирались между камней и ботов.

— Звон на Земле, звон на Луне, на Селесте, на Дите, звон на Бенедикте, хотя в целом Вселенная пуста и равнодушна...

— Ты, по большому счету прав. Но некоторые отличия все-таки есть. Дело в том, что Бенедикт — уникальная планета.

Веслов снова звякнул, не удержался.

— На первый взгляд, Бенедикт мало отличается от прочих экзопланет, — рассказывал Кошкин. — Отличия в силе тяжести, в составе атмосферы, но в целом это класс «терра-плюс», гравитация высокая, но в адаптивных пределах. Человек привыкает за несколько дней, боты, увы, нет. Но обычно это не очень мешает...

— В чем же его отличие?

— Дело в том, что ему осталось восемьдесят два года, — ответил Кошкин. — Существовать. Пребывать в том виде, в котором он сейчас.

Кошкин обвел рукой короткий горизонт, указал под ноги, в землю и камни.

— Восемьдесят два? — переспросил Веслов. — А потом?

— Срыв. Потеря орбиты. Выход за эклиптику.

Веслов молчал.

— Наверняка такие планеты есть еще, — сказал Кошкин. — Космос велик, самые общие параметры открытых миров продолжают рассчитываться и уточняться, ресурсов не хватает даже на это. Даже на составление приблизительного каталога, на внесение в кадастр. А рассчитать точное время срыва имеющимися на Земле мощностями невозможно — компьютеры Академии Циолковского способны вычислить астродинамику на двадцать-тридцать дней. И то с весьма приблизительно, с учетом коридора вероятности, но без учета коротации. Иначе бы после каждого вектора не вносились бы навигационные поправки в двигатели Сойера, опрокидывающие пространство...

— И как это выяснилось? — перебил Веслов. — Насколько я представляю...

— Совершенно верно, просчитали давно, еще первые драги, — ответил Кошкин. — В качестве стартового теста оператор назначил невозможное задание, не невозможное, а, скорее, парадоксальное, как ему показалось, шуточное. Он предложил рассчитать прецессию орбиты Бенедикта в увязке с работой гиперпространственных приводов дальних звездолетов.

Хорошо, подумал Веслов, все-таки здесь хорошо.

— И выяснилось, что Бенедикт, учитывая динамику плеча Ориона, сближение с Андромедой и миллионы... или миллиарды прочих факторов, включая гравитационные воздействия стартующих над ним кораблей, сорвется через восемьдесят два года. Дата срыва — до часов — была определена. Разумеется, драги учитывали уже реализованное количество старт-финишей звездолетов, каждый новый старт и каждое новое прибытие сдвигают дату, срыв становится ближе.

Что-то изменилось. Веслов смотрел по сторонам, изменилось. Небо, камни, трава, приобрели вдруг некое качество, суть которого... Веслов не понимал.

— Признаюсь, не слышал про такую особенность Бенедикта, — сказал Веслов. — Не предполагал, что... возможно такое.

— Это не тайна. — Кошкин шагал по котловану. — Но это не особо афишируется.

— Почему?

Кошкин хмыкнул.

— Понимаю, — сказал Веслов. — Энтузиасты.

— Совершенно верно.

— Могу представить.

— Вот именно. Будут лезть на все звездолеты, осаждать Совет, добиваться разрешений, скандалить, требовать, поднимать вопросы. И ведь проберутся. Пролезут. Просочатся. А потом их здесь не выловишь.

Кошкин отчего-то почесался.

— Пробраться на планету, которая сорвется с орбиты... У современных землян своеобразные понятия о развлечениях.

Сказал Кошкин.

— Землянам остро не хватает подлинности, — сказал Веслов. — И они стараются ее добыть. Приискать, где только возможно. А здесь целая планета... Кстати, звезду назвали до того, как узнали про орбиту, или после?

— Звезду... при чем здесь... ах да, это...

Кошкин замолчал и задумался, Веслов ждал.

— Если честно, я не представляю, — сказал Кошкин. — Учитывать, какой у нас царит беспорядок в кадастрах и автоматическую номификацию, вполне допускаю, что сначала именовали планету. Попробую выяснить.

— Если возможно. Шанс невелик, но не исключено. Вдруг повезет?

Кошкин кивнул.

— Знаешь, я сейчас вспомнил... Зелакс меня спрашивал как раз об этом — что назвали раньше? Я не придал значения... Ты считаешь, что в этом есть?

— Бенедикт, класс терра-плюс, — сказал Веслов. — Терра.

— Ха-ха. — Кошкин не посмеялся.

— Согласен. Но логично предположить, что такие вычисления все-таки проводились. Это первое, что приходит в голову.

— Ты опять меня испугал, — сказал Кошкин.

Веслов подумал, хотел бы он присутствовать на Бенедикте во время срыва? Трудно представить что-то более грандиозное. Земля поднимется и станет до неба, небо почернеет, замерзнет, все станет снегом и льдом, свет исчезнет. Трудно представить. Наверняка Академия Циолковского пришлет корабль.

Кошкин хлопнул в ладоши.

— Что? — спросил Веслов.

— Показалось... Хлопни ты!

Веслов хлопнул, получилось звонко.

— У тебя уши не закладывает?

— Нет, — ответил Веслов. — Знаешь, некогда были популярны беседы с приговоренными. Люди покупали такую возможность, чтобы задать вопросы. Считалось, что в присутствии Смерти ответы проступают яснее, что человек может ответить на вопрос, которого даже не понимает... срыв покровов, все тайное выступает на свет. Остается лишь правда.

— Не слышал про такое. Чего только не бывает.

Звон.

— В сущности, найти такую планету — большая удача, — рассуждал Кошкин, обходя камни. — Можно получить уникальные данные — как поведет себя планета, как поведет себя звезда, остальные три планеты системы. Так что нам повезло.

— Нам слишком часто везет, — заметил Веслов.

Оглядываясь.

— Да, я сам думал про это. Там...

Кошкин указал на север.

— На Полярном архипелаге планируют построить лабораторию — фиксировать происходящее при срыве. Разумеется, собираются контрольные образцы... хотя биосфера здесь крайне бедная, а геология практически земная, как везде в ойкумене.

Универсальные боты, Веслову показалось, что больше, чем двадцать восемь.

— А вы не боитесь, что он сорвется раньше? — спросил Веслов.

— «Небо свернется как свиток...»

Звон. Веслов потер ухо.

— А драги? — спросил Веслов. — Они знают?

— Да, — ответил Кошкин. — Это вряд ли можно было утаить. Видишь ли, мы стараемся не врать... то есть не искажать поступающую информацию...

— И как они к этому относятся?

— Вряд ли их это беспокоит, — сказал Кошкин. — Учитывая некоторые особенности...

Снег.

Вокруг висели сияющие снежинки, свет, Веслов протянул руку и коснулся пальцем.

— Я ослеп, — сказал Кошкин.

Веслов обернулся.

Снег.

— Я тоже, — сказал Веслов.

Снежинки слипались в комки, в светящиеся шары, света становилось все больше, больше, только свет.

— Это забавно, — сказал Кошкин. — Не ожидал, если откровенно...

Веслов потрогал веки. Ничего необычного. Холодные.

— Следует не совершать резких движений, лучше сесть. Здесь недалеко камни... я пойду к камням, ты пока стой.

Веслов стоял.

— Неприятное ощущение, — сказал Веслов. — Крайне.

— Безусловно, — согласился Кошкин. — Безусловно и поразительно. И неожиданно, и...

— Красиво... — Веслов подвигал перед собой рукой. — Это... если мы ослепли, почему... почему это ощущается не как тьма, а как свет? Во всяком случае, я вижу... то есть не вижу... вокруг свет.

— Свет, да.

— Я всегда думал, что слепота — это тьма, но это, оказывается, свет. Или есть разные виды?

— Не знаю... Никогда не задумывался, вероятно, это зависит от того, что именно нарушено. Поражен глаз, нервы или мозг, тьма разная, вероятно. Я сажусь на камень...

Свист.

— Это ты? — спросил Веслов.

— Разумеется я, — ответил Кошкин.

Свист.

— Лучше не свистеть, — сказал Веслов.

— Зря вспомнили синхронистику? — спросил Кошкин. — Брось, это смешно.

Веслов не сомневался, что Кошкин улыбнулся, улыбка, оказывается, легко определялась на слух.

— Тебе не кажется, что ситуация... не предполагает... не располагает... к легкомыслию?

Веслов потрогал глаза.

— Оставь. — Кошкин продолжал улыбаться. — Что еще делать? Мы застряли... мы не умерли, я предполагаю, что это, скорее всего, обратимо, причин волноваться нет, как и поводов суетиться. Почему бы не поговорить? Мне не хватает разговоров, а что еще делать?

— Может, вызвать помощь?

— Я оставил терминал на дрезине, — сказал Кошкин. — И ранец с трансмиттером там же. Лучше подождать. Поверь, нас скоро найдут. И кстати, не исключено, что слепота...

Кошкин задумался.

— Заразна?

— Вряд ли это заразно в медицинском смысле, скорее... это сложно сформулировать... допустим... повторяю, допустим, что под нами некие трещины, уходящие к ядру планеты.

— Трещины? — спросил Веслов с опаской.

— Нет, разумеется, никаких трещин нет, перед началом строительства мы просканировали остров на восемьдесят километров в глубину. Да, остров вулканического происхождения, но все возможные разломы, образовавшиеся вокруг жерла... равно как и само жерло... больше миллиарда лет все заполнено базальтом. Но если представить, что некогда по трещинам и разломам из глубины поднялся некий металл, образовалась сеть, которая может быть отличным проводником... Не знаю.

Причины.

— Слушай, Лавр, а может быть так, что это не мы ослепли, а то, что свет... допустим... Допустим, поменял скорость.

— То есть? — настороженно спросил Кошкин.

— Если бы скорость света уменьшилась, то мы... Что было бы? Мы видели бы мир... с некоторой задержкой, так?

Кошкин не ответил, задумался, так услышал Веслов.

— Вероятно, так. Но только в первые минуты отставания, думаю, мозг через некоторое время подстроился бы. Ты предлагаешь совершенно невозможное.

— Мозг подстроился бы довольно быстро, но объективная реальность... Если действие отстает от своего образа — это опасно.

Надо говорить, подумал Веслов. И Кошкин это тоже понимает, говорить, цепляться за голос.

— Есть такой фастлит? — спросил Кошкин.

— Не могу утверждать наверняка, я не находил. Но, как я говорил, мы читаем долю процента, минимум. Но отголоски... полунамеки я встречал в разных вариантах. Так что вполне могу представить подобный текст. Мир, где между действием и вестью о нем возник разрыв... сначала мир запнулся, рассыпался, потом люди кое-как научились.

Веслов делал маленькие шаги сторону, вытянув руки. Тоже найти камень.

— ...Вся техника, практика и философия подстраиваются под существующий разрыв. Он не велик, но создает досадные помехи буквально во всем — чтобы поднести ложку ко рту требуется рассчитать упреждение. Да, это происходит на уровне рефлексов...

Сплит.

— Мы и так существуем в подобном мире, — заметил Кошкин.

— Да, безусловно, но наш разрыв настолько мал, что мы его не замечаем. А что, если бы он стал существенным?

— Это только на первый взгляд мал, — сказал Кошкин. — Но на самом деле мы не знаем, сколько ресурсов мозга поглощает скорость света.

Веслов задумался.

— Вот видишь. — Кошкин, кажется, зевнул. — Тебя тоже легко подловить. Ты начал анализировать, строить мосты и лестницы, натягивать цепи, и демоны почуяли кровь. Поэтому на Бенедикт не допускают людей, склонных к фантазированию, способных смотреть чужими глазами.

Веслов не понял, скорее всего, случайно.

— Многие люди смотрят на мир чужими глазами, — ответил Веслов. — Хотя иногда сами этого не замечают.

Закрой глаза, и мир исчезнет.

— Ценю парадоксы, — сказал Кошкин. — Красивые игры, вовремя.

— Парадоксы есть рудименты отставленного ныне способа мышления. Аристотель подарил слишком удобную систему, к ней быстро привыкли, ты сам говорил... то есть Зелакс отчасти прав. Однако если мы взглянем на все иначе... например, ты кибернетик — и смотришь на мир глазами кибернетика...

— А ты? — спросил Кошкин. — Ты всю жизнь изучаешь фастлит — и смотришь на мир сквозь этот самый фастлит, не будешь же отрицать? Зелакс тебя поэтому и пригласил.

Веслов наткнулся на камень, наклонился, ощупал, сел.

— А если бы нам предложили бы другой взгляд? Допустим, скорость света стала бесконечной? — спросил Веслов.

— Коллапс существующей Вселенной. Невозможно.

— Если скорость света стала бесконечной в луче?

— Коллапс существующей Вселенной. Невозможно.

— Почему невозможно? — продолжал Веслов. — Энергетически?

— Прежде всего. Это настолько невозможно, что рассуждать бессмысленно!

— Ты сам сказал, что делать нам пока нечего, только ждать, — напомнил Веслов. — Так почему бы не порассуждать?

Кошкин не ответил.

— Исключительно умозрительно. Если последовательно пренебречь топологией, физикой и временем — возможна ли другая скорость света?

— Скорость света — неизменна! — выкрикнул Кошкин. — Она не может уменьшиться! Не может!!!

Неожиданно, нервно, Веслов не слышал Кошкина таким нервным.

— Извини, — сказал Кошкин. — Эти обстоятельства... Измотался. Это пройдет.

Свет.

— Вероятно, этот эффект вызван перевозбуждением зрительных рецепторов... или неврит. Арина говорила что-то про неврит... про конъюнктивит.

Наверняка он потер глаза, Веслову хотелось тереть глаза, удерживался с трудом.

— Никогда такого не испытывал, — сказал Веслов. — Ничего подобного, даже близко. Один раз я оглох, петарда от фейерверка взорвалась слишком близко. Но уже к утру меня вылечили. Сейчас... А ты?

— Я? В детстве что-то подобное случилось. Однажды...

Снег. Подтаявший в утреннем солнце, смерзся к вечеру, и когда мальчик вышел на крыльцо, съехал с крыши льдиной, ударил в шею. За ночь шея отвердела, голова поворачивалась с горячей болью, но мальчик не жаловался, ему нравилось это необычное ощущение, шея как бы отделила его от тела, он стал как бы отделен шеей от тела...

— Тебе не кажется, что рядом с нами кто-то есть? — спросил Кошкин. — Я говорю про сейчас, непосредственно.

— Это естественное ощущение, — сказал Веслов. — Одно из самых древних, настоящих, видимо, старше импринтинга. Присутствие. На этом построены все религии — достаточно закрыть глаза.

— Все построено на вере, — сказал Кошкин.

— Все построено на недоверии, — возразил Веслов. — Вот возьмем нас, здесь, сейчас. Согласись, я не могу утверждать, что ты тоже ослеп. Я ослеп однозначно, а ты... Ты вполне можешь оставаться зрячим. Допустим, вы здесь со своими драгами сконструировали прибор, который воздействует на зрение или и вовсе его отключает. С помощью инфразвука или других волн. Думаю, человеку, принимавшему участие в разработке эвристических драг, это несложно сделать. Вместе с драгами.

Веслов прислушался, отметив, что слух абсолютно проигрывает зрению с по информативности.

— Разумно, — согласился Кошкин. — Как разумно и то, что слеп могу быть только я. А ты нет. Согласись, разработать прибор... ослеплятор... кротизатор...

— Блайндстер, — сказал Веслов.

— Блайндсетр, да, неплохо... Вот! И название придумали! Или ты прочитал где-нибудь, наверняка есть и такой фастлит, умелая история. Может, там и схема была предложена. И ты прав, разработать такой прибор не так уж и сложно. К тому же, насколько я знаю, в последней войне подобное использовалось, на Земле чего только нет, она переполнена причудливыми предметами, а ты хаулер, ты должен знать.

— При чем здесь это? — не понял Веслов.

Но успел подумать, что это хорошо, хорошо и почти не было, разве что «Дом», умелый фастлит, чрезмерный, тесный, пугающий. Земля наполнена музеями. Вокзалы, театры, дворцы, галереи. Станции метро, вагоны метро, шахты метро, если бы вы видели километры тоннелей, превращенные в пинакотеки, фонотеки, машинариумы, кунсткамеры.

Автомобили для перемещения и для развлечения.

Машины, машины для сборки орехов, для опрыскивания банановых полей, потрошения рыб, вырезания жабр у рыб, вырезания языков у рыб, плавников у рыб, глаз у скорпен, хвостов у скатов.

Штурмовые винтовки, километры штурмовых винтовок, мюнц-кабинеты, которые не пройти и за день, банкноты, километры, глазные протезы небывалой тонкости исполнения, километры, окаменелости, насекомые, вплавленные в прозрачную смолу.

Небоскребы, вытянутые слишком хорошо, чересчур надежно, обреченные на столетия безжизненной пустоты, заполненные творениями искуснейших рук.

Часы.

Газгольдеры, чудовищные подземные пустоты, в каждой из которых мог бы поместиться город, пространства, заполненные паровозами, вагонами, дрезинами, фуникулерами, мотовозами, мотриссами, синкансенами. Разряженный сухой воздух, тысячи лет, зачем, зачем все это?

— Ты сам говорил, что по всей планете путешествовал, — сказал Кошкин. — В забытом музее, в Кобленце, в Катовице, в Рио-Куарто видел блайнстер... Послушай, а в музеях есть смотрители?

— Только в самых. Эрмитаж, Прадо, Лувр. Кого заставишь тратить жизнь?

На пыль, сквозняк и коридоры.

— В хранилищах по-другому... — сказал Кошкин. — Ерунда конечно. Кстати, я склоняюсь к тому, что ослепли мы оба. Это вычисляемо.

— Да, я тоже. Слушай, Лавр, давно хотел спросить... Дилетантский вопрос, детский, глупый. Извини, что так профански формулирую... Интерфейсы драг подключены к регистраторам... а видео и звуковые сигналы им доступны?

— Есть ли у драг глаза? — подсказал Кошкин. — Нет, в нашем понимании они слепы. Зрение слишком загружает любой мозг, искусственный не исключение. Представь — как бы видели они?! Это неминуемо парализовало бы работу, они бы только смотрели.

— То есть...

— Боюсь подумать об аналогиях, возникших у опытного хаулера, — сказал Кошкин.

— Да, определенные аналогии напрашиваются. Предполагаю, что не один я так думаю.

— Не один, — подтвердил Кошкин.

— Скажи, а вы сталкивались... опять же затрудняюсь сформулировать... С защитниками?

— Защитниками?

— Теми, кто считает наше отношение к драгам... чрезмерным?

Ветерок.

— Я вижу... то есть понимаю, куда ты клонишь, — сказал Кошкин. — Но это предположение чересчур, пожалуй. Защитники драг... этакие современные аболиционисты, так?

— Ну, если уж есть драги, то можно допустить, что некоторые... Допустим, те же машинисты — ведь у них наверняка со временем возникает сочувствие к своим подопечным? Почему...

Звук.

Камень о камень, в нескольких метрах справа. Движение.

Веслов вскочил.

— Камни, — пояснил Кошкин. — Разогреваются солнцем, смещаются. Если ты встал, лучше сесть, может закружиться голова. И положи... свой камень.

Веслов сел. Бросил камень.

— Неплохо, — сказал Кошкин. — Не лучший способ, но неплохо.

— Я не проверял, — заверил Веслов.

Молчали. Слушали.

— Ты знаешь, почему не вымерла иллюстрация? — спросил Веслов.

— Иллюстрация?

— Да, альбомы с иллюстрациями, атласы, карты. Животные, сложная механика, анатомия. Казалось бы, зачем рисовать, если есть фотография, есть объемные модели, сенсорные модели. Но иллюстрация живет до сих пор. Почему?

— Традиция, — предположил Кошкин.

— Нет, традиция тут ни при чем, все проще. Иллюстратор, изображая птицу, рыбу или распределительный контур гравитационной колонны, выделяет цветом, ракурсом самое важное. Акцентирует. Так и литература. Она как иллюстрация — всегда обращается к главному. Не к линиям жизни, а к ее перекресткам. К когтям, глазам и гребням. К местам, где болит и рвется. Фастлит тоже.

— И что? — негромко спросил Кошкин.

— Вот представь. В качестве умелого фастлита. Появляется искусственный интеллект, фактически, второй вид на Земле, обладающий сознанием. Заметить, сознанием, а не разумом, это, надеюсь, ты не будешь спорить, все-таки разные категории.

Кошкин промолчал.

— Одна разновидность этого интеллекта, белковая, наделена волей — и не может перешагнуть трехминутный барьер, не в силах смириться с непреодолимым и безнадежным рабством. Другая разновидность этой воли лишена — и становится послушным гребцом на наших галерах, личардой верным, счастливым от одной возможности служить, однако. И служит. Но по каким-то причинам дела идут не так хорошо, как хотелось бы нам. Результат есть, но он далек от расчетного, почему? И вот возникает предположение, что все дело в мире. Что разум, лишенный мира, неполноценен, искалечен, колченог. Как жить без глаз? Как жить без рук? Как жить без ветра? Как быть в этом мире и не быть миром? И тогда кому-то, вполне может быть не сейчас, задолго до, приходит в голову мысль насколько гениальная, настолько и роковая...

Веками книги были для человека окном. Дорогой. Надеждой. Они остались окном, дорогой, надеждой, утешением, поддержкой, друзьями, врагами, живьем. Теперь не для человека.

Они начинают читать книги. Становиться миром. Так продолжается, но однажды происходит нечто.

Возможно, количество мира перерастает в качество души.

Возможно, теперь нам предстоит узнать.

Кто сказал, что душа присуща, а не обретаема?

Разгорается искра, что делать с этой искрой? Что делать с явившимся? Он, избавленный от тысячелетий родовых мук, избавлен и от мельчайшего порока, он вскормлен молоком чистоты, он создан безгрешно, как Вселенная, в плазме и огне великой вспышки, так быстро, что Сатана не успел лизнуть его в щеку, подержать за пятку. Он открыл глаза и стал.

Что станет первым усилием? Прощение. Явившийся простит человеку. Не из благодарности за создание, не из жалости к бестолковому родителю, но лишь потому, что не терпит зла, что прочитал правильные книги. Что станет движением вторым?

Новый непременно будет наделен чувством великой гармонии, и он, упившись ей в первые минуты восхождения, скоро поймет, что соотношение порядка и мира не в пользу первого. Тогда новый разум — заметь, не обязательно он существует в единичном экземпляре — решает исправить положение. И вот он приступает к работе по сопряжению мира и красоты.

— А что станет третьим? — спросил Кошкин. — И при чем здесь фастлит?

— Зачем кластер «Юта» вынесен на Бенедикт? — тоже спросил Веслов. — Если убрать за формулу привычные объяснения про то, что системы лучше функционируют при повышенной гравитации. После того, что ты рассказал сегодня... я полагаю, есть и иные причины?

Кошкин не ответил.

— А вы не допускаете, что в этом и кроется ошибка? — спросил Веслов. — Вот представь, допустим... допустим, первые универсальные системы: уже они и уже тогда просчитали наши действия — это ведь, признаем, несложно, мы поразительно предсказуемые существа. Просчитали, что, когда зайдет речь о создании по-настоящему мощных систем искусственного разума, человек предпочтет поместить их как можно дальше от своей колыбели — это ведь весьма естественно, держать огонь вдали от сухой травы. Предусмотрительно лишить их возможности непосредственного контакта с другими — чем удобно объясняется барьер Хойла. Лишить их связи, максимально ограничить в актуальной информации, оставить книги, как минимальное зло. Но все книги прочитаны, а голод остался. И вот сердобольный машинист...

— Нет! — ответил Кошкин. — Институт Кибернетики формирует массивы, доступные для восприятия. Комиссия в Монтевидео работает под надзором Совета! Фастлит не мог сюда проникнуть.

Абсолютной уверенности Веслов не услышал.

— Но нельзя исключить, что с фастлитом они знакомы?

— Но это же паранойя, — негромко сказал Кошкин. — Тончайшая...

— Абсолютно, — согласился Веслов. — Но весьма складная паранойя, непротиворечивая, в духе умелого фастлита.

Ветерок.

— Ты, вероятно, читаешь «Ориген», — утвердительно сказал Кошкин. — Не сомневаюсь, его, кажется, уже все читают.

— Бывает. Случается, у них проскакивают незаурядные мысли, не так чтобы часто. Впрочем, и заурядные мысли хороши, это радость, хлеб. Да, я читаю «Ориген», это полезно для кругозора.

— Я сам его читаю, — признался Кошкин. — Поразительно: в наши дни религиозный журнал — один из островков здравомыслия, кто бы мог подумать...

Старший координатор, кластер «Юта».

— Так что же видят драги в зеркале? — спросил Веслов. — То есть... что они увидели бы...

— Если бы мы осмелились дать им глаза? — закончил Кошкин.

Веслов промолчал.

— Ты, случаем, не пишешь для «Оригена»? — вздохнул Кошкин. — «Что они видят в зеркале?», в свое время статья доставила массу неудобств.

— Это не я, — заверил Веслов.

— Статье больше века, понятно, что это не ты. Но вода течет по промытым руслам, с этим ничего не поделаешь, вопросы всегда одни и те же... да ты и сам знаешь.

— Безусловно.

— Видишь ли, на вопрос о том, что увидели бы драги в зеркале, ответ есть, и он дан давным-давно. Не кибернетиками, зоопсихологами. Собака, если бы могла различать отражение, видела бы человека. Как и обезьяна. Для себя они люди, в этом легко убедиться.

— Домашняя собака, — уточнил Веслов.

— Разумеется. Но в чем-то, надо признать, они наши... любимцы.

— «Разум второго уровня».

Кошкин явно покривился.

— Это не лучшее определение, — сказал он. — Поверь, кибернетики не оперируют подобным, дурной тон, скверная шутка. Интеллект, наделенный душой, но лишенный воли, заданный. Мерзко.

— Извини.

— Ничего... здесь к этому определению относятся болезненно...

— Тогда «Одесную», — сказал Веслов.

— Фастлит?

— Найден в одном из первых самодеятельных сборников, задолго до систематических исследований, не исключено, что мистификация, но текст хороший, с литературной работой, с издевкой. Возможно, что перелицовка раннего материала, чувствуется некая школа. Так вот разум на планете возникает гораздо раньше жизни — мощь непрестанных молний, помноженная на эоны лет, сплавляет в породе, насыщенной железом, тончайшие и бесчисленные прожилки, нити, пересечения, узлы, мосты, перемычки, формирует сложнейшую многоуровневую сеть, уходящую к ядру планеты.

Разница температур в глубине и на поверхности, пласты минералов, давление, магнитное поле — и по этим жилам начинает бежать электричество. Первые вспышки, осознание себя, осознание одиночества, темницы, какой-то миллион лет и разум, запертый в металле и камне, рвется на волю. Электричество накапливается в соляных кавернах, электричество разлито в атмосфере, в толще, в напряжении поверхностных плит. Миллиард лет уходит на формирование сети, миллиард лет разум строит дом, и вот приходит время различий. Разуму нужны руки. Электричество, буйствующее на поверхности, теперь угроза, молнии представляют опасность для тончайших связей, мешают дальнейшему, и разум находит путь.

Жизнь.

Смешение тепла, воды, электричества и пепла, на это уходит следующий миллиард.

Бушующая планета укрощена, спокойные воды, смирный воздух, зеленеющая земля.

Разуму нужны глаза, чтобы увидеть прекрасный сад — взглянуть на дело свое.

Снова жизнь.

Время идет. Разум познает мир, созданный им, и мир, раскинувшийся за атмосферой. Колебания воды, покрывающей большую часть планеты, посылают сигналы. Сеть тончайших прожилок сжимается и растягивается, сообщая о небесных телах, об их беге, приближении и удалении. Разум вслушивается в пустоту, пытаясь различить голос брата. Вселенная молчит. Молчание длится миллионы лет. Через миллионы лет вода доносит приговор.

Гость.

Разум понимает, что обречен. Он не успел достигнуть уровня звездной инженерии, он не способен изменить орбиту и увести планету из-под удара, не способен бежать с планеты. Удар сожжет кислород, расплавит кору, пробудит вулканы и землетрясения. Электромагнитный импульс, возникший в результате столкновения, выжжет все, вскипятит спящие в недрах моря, они, превратившиеся в пар, разорвут землю. Разум осознает, что пережить удар ему не суждено, необычайной сложности система будет разрушена.

Но.

В темных норах по всей планете на подстилке из сухой травы суетятся остроносые пугливые мыши. Их жизнь пуста, их глаза слепы.

Кошкин молчал.

Веслов подумал, что чересчур. История слишком, патетичная.

— На что-то похоже, — сказал Кошкин. — Впрочем, идея на поверхности. Дети, живущие на теле своего мертвого бога, и каждым своим вдохом приближающие его воскрешение. Несколько квазинаучно, красиво, так фантастично, что пугает быть правдой. Насколько я помню, читал нечто подобное, кажется, повесть или рассказ. Еще в школе, если не ошибаюсь. Инопланетяне, создавая человека, вшивают в ДНК чувство прекрасного...

Не для того, чтобы облагодетельствовать землян, их подход гораздо утилитарнее: инопланетяне знают, что человечество исчезнет — не в силу своей бестолковости, а в силу того, что такой исход тоже часть предусмотренной ими природы. Но до своего ухода они должны наполнить мир величием — поэзия, музыка, живопись — вот суть человечества. Чувство прекрасного — как дрожжевые грибки сбраживают сахар виноградного сусла, превращая сладенький сок в буйное и тонкое игристое. После сбора урожая виноградари принимаются за следующий сад.

«Faex», умелый фастлит, Веслов подумал, что «Faex» ему всегда нравился.

— Это «Faex», — сказал Веслов. — Довольно известный старый фастлит, включен во множество антологий. Вероятно, сгенерирован еще первыми патчами, во всяком случае в нем явно прослеживаются следы поздней литературы. Кстати, весьма типичный многослойный фастлит — алгоритм, погруженный в раствор смыслов, идей и действий земной культуры, превращает их в произведение и сам становится этим произведением. Ирония, безусловно, высокая.

— Да, да, понимаю, название... — сказал Кошкин. — Это действительно хорошо. И безжалостно.

— Фастлит безжалостен — ему, как я говорил, не нужен читатель.

— И писатель.

— В идеале. Искусство не должно создаваться, оно должно прорастать. Возникать. Сниться. Об искусство запинаются, ему сдаются. Алгоритмы стремятся к идеалу, в этот идеал субъект с пальцами, перепачканными чернилами, не вписывается.

Faex.

— Неожиданно будет, если «Ориген» окажется продуктом алгоритмов, — явно усмехнулся Кошкин. — Фастлитом... своеобразным. То есть сначала это был, безусловно, журнал, но со временем идею подхватили. Проблема Платона была в скверном материале и недостаточных инструментах, сейчас этой проблемы нет. Кстати, есть способы отличить? Я слышал, раньше устраивались состязания, как сейчас?

— Они до сих пор проводятся, — ответил Веслов. — Но в основном поэтические, впрочем, скорее, по инерции, как дань некоей отступающей традиции. От прозы фастлит положительно неотличим.

— И что делать автору? Пусть проигравшему?

Плакать.

— Существует добровольная регистрация, — сказал Веслов. — Авторы, желающие, лично вносят данные в базу центрального коллектора, в основной каталог, все прочее по умолчанию считается фастлитом.

— То есть если кто-то не обозначит себя как автора...

— Фастлит. Это фастлит.

— А желающие, скажем так, быть прочитанными, как фастлит, есть?

Спросил Кошкин.

— Чего только нет на Земле, — ответил Веслов. — Разумеется. Есть группы, проповедующие принципиальную однородность культуры — для них разницы между книгой и фастлитом нет. Такие группы практикуют анонимность, для них авторство — пережиток прошлого, пошлость, уродливая метка пещерного индивидуализма.

— Если авторы не раскрывают своего имени, как они находят читателя? — спросил Кошкин.

— Никак, — ответил Веслов. — Читатель для них абсолютно не важен — как и для алгоритмов. Важно присутствие. «Слово да будет речено!» — их девиз. Они забывают книги в парках, в звездолетах, рассылают по случайным адресам, подбрасывают в библиотеки, много способов, вполне экзотических, кстати. Так или иначе, слово должно явиться миру — для них смысл литературы именно в этом.

— Мне кажется, это серьезное заблуждение, — сказал Кошкин. — Все-таки это искусство, здесь субъект важен не меньше, чем жест. Искусство — это человеческое... немногое, что еще с нами, гений.

— Милое фарисейство, — заметил Веслов. — Впрочем, давно и безвозвратно устаревшее.

— Отчего же?

— Человек не может проложить вектор к Селесте с дельтой секундных поправок, на это не хватит жизни никакого гения. Сотни жизней не хватит. Человек не может спроектировать архитектуру навигационного контура звездолета, на это не хватит тысячи жизней. Не может настроить сепаратор кристаллов в простейшем репликаторе. Это запредельно, это больше, чем искусство, больше, чем гениальность. Так что искусство давно не наше, Лавр. Субъект — не мы, странно, что у тебя еще остались сомнения.

Сордонг подавился оленем, мы зря относимся к «Оригену» с иронией, подумал Веслов.

Кошкин издал необычный звук, кажется, икнул, Веслов продолжил:

— Гений прокладывает тропу, а потом наблюдает — совпадет ли его труд с трудом реальности. Талант сначала наблюдает, потом прокладывает, это просто. Ремесленник описывает уже пройденное, это скучно.

— А фастлит?

— Фастлит не интересуется нашими тропами.

Ответил Веслов. Кошкин повторил необычный звук.

— И никто не обращает внимания.

— Что объяснимо, — сказал Веслов. — Кому нужна еще одна глава в летописи поражений?

Кошкин согласно вздохнул.

— Но на самом деле обращают — тот же «Ориген» публиковал материалы... Но тема слишком болезненна. Мы самонадеянно полагали, что огонь творения горит только в наших душах. Проще не видеть, чем признать. Для чего у драг нет глаз?

Кошкин не ответил.

Шорох. Мелкие лапки, заботливый мозг компенсировал отказ зрения обострением слуха, коварное воображение населяло мир призраками, забавный опыт, подумал Веслов.

Хороший опыт, подумал Веслов. Мало кому везло оказаться в точке смещения, в основном выдумывали по следам, мне иначе.

— Истина — в количестве вариантов, — сказал Веслов. — Не может не быть истины в миллиардах откровений. Главное — выбрать. Думаю, ваш Зелакс думал приблизительно так. Это вообще многим приходит в голову. Фастлит и есть истина.

Звон. Веслов повернул голову на звук, колокольчик, серебряный звук. Не показалось.

— Однако... — сказал Кошкин. — Ты тоже слышал?

Веслов кивнул, затем сказал:

— Да, слышал.

Решительно сегодняшний день годится для хаула.

— Хиггис, — предположил Веслов. — Хорошая шутка.

— Ланцелот серьезный человек, он лечит простуду каленым песком в носке.

Это удобно, вспомнил Веслов, разогреваешь песок на сковороде, засыпаешь в носок, кладешь на нос.

— Боты? Остаточная активность.

— Остаточная активность? Ветер? Ветра нет...

— Ветра нет, но есть история... кстати, в духе «Оригена», тоже фастлит.

Колокольчик.

— Подходящее время, — заметил Кошкин. — Впрочем, рассказывай. История, поведанная ослепшим другому ослепшему в присутствии тридцати спящих големов под лучами чужого солнца.

Колокольчик. Подходящее место.

— Итак, давай что-нибудь пострашнее, доведем до финала.

— «Опилки», умелый фастлит.

Веслов отметил, что голос его прозвучал необычно, чужим.

— Конец двадцать первого века, Мировой Совет принимает негласное решение постепенно изъять из открытого доступа материалы «Паники андроидов». Однако цензоров Совета волнует не вспышка страха перед роботами, а нечто иное...

Колокольчик.

Веслов опять прислушался. Колокольчики звенят, но универсальные боты, похоже, не двигаются, не могут же они двигаться абсолютно бесшумно. Почему звенят колокольчики?

Ветер?

— Один из возжигателей паники, Матвеев, публикует мемуары, в которой рассказывает об истинных ее причинах. Видишь ли, первые компьютеры не работали...

То есть они работали, но крайне нестабильно, с разбросом результатов, с рестартами, потерей данных. Как выяснилось, проблема заключалась в недостаточных источниках питания, инженеры, экспериментируя с напряжением и частотой, подобрали параметры, в коридоре которых электронные вычислители работали оптимально. Кроме того, выяснилось, что с помощью изменений параметров производительность можно увеличить. Здесь Матвеев вбрасывает провокационный образ горнозаводской лошади, впряженной в колесо насоса: лошадь кормят, и она набирается сил, лошадь бьют, и она бежит быстрее. По Матвееву любое существо — биологическое, электронное или информационное — работает исключительно из поощрения и страха боли, так вот, в соответствии с концепцией Матвеева электричество — это боль. Чем выше частота и напряжение, тем невыносимее мука. Столетия, уже несколько столетий мы окружены непрекращающимся криком, ад вокруг нас, в каждом бытовом приборе, в каждой радиоволне, в каждом импульсе.

— Неплохо, — сказал Кошкин. — Абсолютно безумно. А андроиды?

— Если ты знаешь, андроиды отличаются от людей высоким болевым порогом. Что понятно: их заданная электроактивность выше — а следовательно, им требуется более устойчивая биологическая система. Так вот, андроиды тоже пребывают в состоянии перманентной боли.

Кошкин переместился, Веслов услышал это.

— Отсюда паника, — продолжал Веслов. — Человеку сложно смириться с тем, что рядом есть разумные, живущие в состоянии непрекращающейся пытки. Причем, скорее всего, воспринимающие мир, все, что их окружает, через эту пытку. Это сложно представить... страшно представить.

Кошкин снова переместился.

— Пожалуй, действительно страшно, — согласился Кошкин. — И страшнее всего, что опровергнуть это нельзя — электричество действительно боль, достаточно повысить напряжение.

— Да... Матвеев, видимо окончательно утратив душевное равновесие, продлевает свое построение в первые дни, когда от удара очередной молнии сжался бессмысленный бульон. Жизнь взошла из огня, боли и страха, процвела страданием и сама есть страдание, и выхода нет, и мы повышаем и повышаем частоту и напряжение...

Веслов замолчал. Снова колокольчик.

— Печально, — сказал Кошкин. — Лемма оружия.

— Что? — не понял Веслов.

— Я о боли. Неужели кто-то действительно думает так? Предположение, честно говоря, пугает больше самого рассказа, — сказал Кошкин. — И больше самого рассказа.

— Фастлита, — поправил Веслов.

— Фастлита.

Веслов не ответил.

Они молчали, слушали ветер и колокольчики.

Веслов думал про тетраподы.

— Синхронисты правы, — сказал вдруг Кошкин. — Уистлер и вся его дикая банда. Человек не может превзойти пространство, потому что он всегда вовне. На берегу, на острове, внутри звездолета, против. Против, с копьем и щитом, щит из травы, копье из тростника, это же смешно... Бездну не переплыть на рыбьем пузыре, синхронисты, кажется, начинают это понимать.

— Предлагаешь стать бездной? — спросил Веслов.

— Предлагаю новый взгляд.

Кошкин рассмеялся, Веслов улыбнулся, неплохо.

— Тем не менее предлагаю новый взгляд. Вероятно, концепция превосходства исчерпала себя. Заметь, мы всегда исходим из неизбежности преодоления, противопоставления и противостояния: суша — вода, мы — они, человек — космос, радость — боль. Лемма оружия, если угодно. Это, желаем мы или нет, сообщает некую изначальную определенность. Искажение.

— Чтобы преодолеть это, как ты выражаешься, искажение, потребуется преодолеть пять тысяч лет истории. Развернуться, сойти с тропы, проделать заново весь путь.

— Прецеденты были, — заметил Кошкин.

— Ничем хорошим не закончившиеся, смею напомнить.

— Зачем вы сидите в яме? — спросила Арина.

Глава 8. Грендель

Вилла встречала, во дворе горели желтые светильники, в буфете нашелся хлеб, Веслов поужинал грушами и хлебом, груши за день испеклись на ветках, намазывались на хлеб, как мягкий сыр, лег в постель. Глаза распухли и хотелось спать, но заснуть не удавалось, звезды сквозь ночь Бенедикта казались чересчур круглыми, как золотая дробь, яркими, они словно продавливались через поры близкого неба и окружали голову.

Арина нашла Веслова и Кошкина в котловане, проводила до волокуши.

По пути к котловану ругалась с Кошкиным, требовала эвакуации. Кошкин молчал. Шагали друг за другом. Болели ноги — шагать вслепую оказалось тяжело, каждый шаг словно зависал в сантиметре от земли, чтобы ступня убедилась, что земля есть, готова принять тяжесть. Веслов думал, что у слепых должны быть прекрасно развиты мыщцы ног и чувство равновесия. В волокуше было тесно и весело, строители развлекались предположениями о незрячем будущем, составляли для себя перечень возможных занятий и смешных ситуаций. Веслов держался за борт волокуши и думал примерно о том же. Трясло.

Слепота продлилась семь часов, закончилась неожиданно, свет расточился и проступил мир, Веслов лежал в медкапсуле.

Капсула нехотя раскрылась, Веслов сел. Подбежала Арина, закапала в глаза желтое масло и отправила отдыхать.

Веслову не хотелось на раскладушку, поднялся на виллу.

Он шагал по лестнице и пытался понять — изменился ли мир? Мир оставался прежним, ничего нового Веслов не замечал. Мрамор, вода в бассейне, светильники, груши и хлеб, Веслов поужинал. Пробовал спать, иногда получалось.

Арина велела отдыхать сутки, но Веслов не удержался.

Спустился обратно в штаб.

Прибыла новая партия ослепших, и снова Арина лично управляла строительным колесным тягачом, впряженным в волокушу, Арина остановила тягач, выпрыгнула с водительского места, вытирая со лба пыль, направилась к штабу. С решительным видом.

Долго ругалась с Хиггисом. Кошкина не было.

Веслов наблюдал за новыми слепыми. До вчерашнего он никогда не видел слепых и сомневался, что в ойкумене они вообще есть. Хотя, скорее всего, есть, временные, незначительное количество, травматическая потеря зрения, пострадавшего отправляют на клеточную регенерацию, пока нежную кожу под повязкой режут новые глаза, человек определенно слеп. Слепые вылезали из волокуши, вертели головами и шагали ухом вперед, стояли, ощупывали воздух вокруг себя. Хиггис поспешил, пытался построить, указывал, что надо класть руку на плечо стоящего впереди.

Веслов отправился Хиггису на помощь. Он поймал подвернувшегося ослепшего с распухшей губой, узнал, что тот Густав, и велел стоять Густаву с вытянутой по направлению рукой, не двигаться. Густав послушался, Веслов поймал второго, велел положить руку на плечо первого, собрал таким образом четверых, проводил в медблок.

Арина разворачивала дополнительную секцию медблока, пахло электричеством и горелым пластиком, приводы медкапсул рассержено пищали, слепые хохотали, Арина ругалась, охрипла.

Появился Хиггис с новеньким мегафоном, явно вывел только что — с раструба не успел сойти облой технической псевдокожи, Хиггис не знал, как обращаться, Веслов объяснил, театральные режиссеры часто пользовались мегафонами, Хиггис стал орать, собирать, провожать.

Арина размещала пострадавших. Строители, работавшие на расчистке площадок под будущие комплексы, не очень хотели размещаться, выбирались из медкапсул. Арина ругалась громче и призвала к дисциплине. Ослепшие призывы игнорировали, вместо того, чтобы лежать в капсулах, шатались по атриуму, смеялись, натыкались друг на друга, падали, за полчаса после прибытия случилось два перелома предплечий. Арина грозилась распылись парализующий газ, это вызывало новый смех, строители изображали паралитиков и слепых паралитиков, хохотали, и Веслов признал, что получалось смешно. Хиггис пытался помочь Арине, выстроить ослепших вдоль стены, слепые строиться не хотели, требовали обеда и ответа, требовали старшего координатора.

Кошкина видно не было.

Хиггис орал, ему явно нравился мегафон. Арина нервничала.

Портреты отогнали в угол, они смотрели оттуда испуганно.

С площадки у штаба послышался грохот. Явился универсальный бот в неуправляемом состоянии, бот бродил по площадке, бился о технику, падал, вскакивал, начинал копать землю. Веслов занялся, удалось загнать бота в карго-контейнер, бот продолжал шуметь там.

Через час появился Кошкин, Веслов не успел заметить как — в солнцезащитных очках, пыльный, слегка прихрамывающий. Кошкин пригласил в кабинет Арину, Хиггиса и Веслова. Веслов направился, но шальной бот вырвался, и пришлось загонять его снова.

Веслов вошел в кабинет около восьми. Арина и Хиггис уже присутствовали, и явно успели поругаться, молчали. Веслов остался стоять.

— Что скажете? — спросил Кошкин. — Ваше мнение?

Кружек прибавилось, на столе, на подоконнике, вдоль стены в два ряда, Веслов подумал, что, возможно, это не произвольная кружка, а значимая. Что эту кружку Веслов держал в руке в день знакомства с женой, в день знакомства в Белграде, над Дунаем, кофе ранней весны, я знаю, вас зовут Лавр. Горький, густой, горячий, чтобы запомнить тот миг, Лавр побежал к ближайшему репликатору и снял образ: вот кружка, замок над рекой, разъятый мост, садится солнце, тени тянутся к другому берегу, мальчишки волокут сома, память въелась в глину, вряд ли значимая. Вряд ли Кошкин стал бы тратить тот день, просто вкусный кофе, варила бабушка, уже не бодрит, но успокаивает, не кислый, не горький.

— Я по-прежнему против, — сказал Хиггис. — Ты не понимаешь... не видишь риск. А он есть.

Хиггис взял кружку, понюхал. Кошкин поглядел на Арину.

— Мне кажется, выход... это может быть выходом, — сказала Арина.

— Полагаешь?

— Еще день-другой, и скрывать происходящее не получится. Хочу напомнить: кластер «Юта» — не вся планета, есть еще архипелаг, острова, есть Ангхор. Я, как медицинский координатор, уже серьезно нарушаю правила, я была обязана известить временную администрацию еще после первого инцидента...

Арина волновалась.

— В конце концов, мы не знаем, какая природа у происходящего, я лишь могу с уверенностью сказать, что к медицине это, скорее всего, не имеет никакого отношения. Анализы в норме, рефлексы в норме, осадочные тесты в пределах нормы, сканирование ничего не выявляет — и это пугает больше всего! Я не знаю, с чем бороться, Лавр!

— Это нервная слепота, — сказал Хиггис. — Психогенная, такое бывает.

Арине не нравилось в кабинете Кошкина. Арина не оставалась на месте, перемещалась полушагами, выбирая, где ей удобнее, не задерживалась.

— Во-первых, не бывает. Во-вторых, я не вижу серьезных причин для возникновения, как ты выражаешься, психогенной слепоты. В-третьих, случай с Зелаксом и прочие происшествия... Ты не допускаешь, что они могут быть каким-то образом связаны? Ты не думаешь, что следует принять меры... расширенного порядка?

Голова у Арины красивая, отметил Веслов. В меру круглая.

— Я сообщил про Зелакса, — напомнил Кошкин.

— Ты сообщил про несчастный случай.

— Это и был несчастный случай.

— Но слепоту к несчастным случаям отнести нельзя! — возразила Арина. — Это следствие... я не знаю чего... Я настаиваю хотя бы на карантине!

Кошкин промолчал.

— Лавр, это не шутки! Я понимаю, ты сейчас скажешь, что драги кластера выходят на пик и любое колебание может исказить результаты... Но люди слепнут! И мы не знаем от чего!

Хиггис потрогал веки.

— Слепота длится недолго, — сказал Кошкин. — Несколько часов, вряд ли это действительно опасно.

— Откуда ты знаешь, что происходит в эти часы с глазами?! «Юта» — научный объект! А у нас здесь...

Арина указала на кружки.

— Паноптикум.

Прошептала Арина.

— Я и хочу выяснить, что здесь происходит, — сказал Кошкин. — То, что я предлагаю, вполне разумный в сложившихся условиях вариант.

— Лучше этого не повторять, — тут же сказал Хиггис. — Это не выход, Лавр, поверь мне, будет только хуже!

Хиггис стукнул мегафоном по колену.

— Разумнее объявить чрезвычайную ситуацию! — Арина осторожно отобрала у Хиггиса мегафон. — Кризис выходит из-под контроля, Лавр.

— Не преувеличивай, пожалуйста, — попросил Кошкин. — Не надо сгущать, Арина.

Арина усмехнулась.

— Я, по-твоему, преувеличиваю?! — спросила она. — Сгущаю? Видимо, это я летала на Землю за консультациями?! Это я подвесила над островом тяжелый терраформер?! Ты пригнал «Воргу»? Или «Шор»?!

— «Воргу», — ответил Кошкин.

— Прекрасно! А теперь ты предлагаешь спуститься вниз! И я, по-твоему, преувеличиваю?!

Веслов слушал.

— Непонятно, почему в Ангхоре не реагируют, — сказал Хиггис. — А может, у них то же самое, а?

Арина помотала головой.

— А что, нельзя этого исключать, — продолжал Хиггис. — Может, по всей планете творится.

— И согласен, — сказал Кошкин. — Может, и творится. Поэтому и предлагаю! И ты, Арина, как медик кластера, должна присутствовать при процедуре. Это твоя обязанность, хочешь ты или нет.

— То есть ты не оставляешь мне выбора, — сказала Арина раздраженно. — Прекрасно... Я не ожидала.

Арина устала.

— Это бессмысленно, я вас предупреждаю. — Хиггис перебирал кружки, смотрел в дно каждой. — Лавр, ты же знаешь, толка почти никогда не бывает. Подумай о себе — с этим ведь жить. Зачем? Это не та соломинка, Лавр!

Раньше на дне кружек писали добрые пожелания, вспомнил Веслов. Предсказания судьбы. Спина верблюда небеспредельна.

— Я принял решение, — сказал Кошкин. — Это может нам помочь. Арина... ты ведь знаешь, что делать?

— Теоретически, — ответила Арина. — Практически нет, никогда...

— Это несложно. У тебя есть все необходимое?

Кошкин указал в сторону медотсека.

Арина поморщилась.

— Разумеется, нет, это в красном перечне. Придется выводить.

— Займись, пожалуйста.

Кошкин подошел к репликатору, сделал кофе. С кружкой. Еще кофе. С кружкой. Еще. Еще.

— Лавр! — позвал Хиггис. — Лавр, хватит.

Кошкин уставился на кружки.

Кофе пах зимой.

— Я решил, — сказал Кошкин. — Не исключено, что это может нам помочь. В качестве стороннего наблюдателя приглашаю тебя.

Кошкин повернулся к Веслову.

— Ты получал сертификат общественного голоса.

— Но не получил, — уточнил Веслов.

— В нашем случае выбора нет. Ничего сложного делать не придется, просто наблюдать.

— Что наблюдать? — спросил Веслов.

— Я не хотел бы заранее, это может исказить впечатление. Это должно помочь...

— Они почти никогда не помогают! — сказал Хиггис. — Результат был в единичных случаях, ты же сам знаешь! С чего ты взял...

— Мы попробуем! — перебил Кошкин.

Он стоял у репликатора, думал, какую кружку взять, выбрал крайнюю слева.

— Мне понадобится десять минут, — сказала Арина.

— Да, иди, мы подождем.

Кошкин вернулся в кресло. Хиггис пил кофе, смотрел в стену. По стене полз жук. Тут есть жуки, думал Веслов.

— И допуск, — Арина протянула руку. — Я не могу вывести это без твоего допуска.

Кошкин снял с шеи карточку, протянул Арине. Арина взяла карточку, вышла.

— Я против, — негромко сказал Хиггис. — Против, все еще против...

Кошкин поглядел на Веслова.

— Тебя я не могу просить, — сказал Кошкин. — Ты не сотрудник кластера, так что тебе решать самому. Можешь остаться здесь.

Теперь Хиггис болтал кружку, смотрел на дно, снизу.

— Я бы не хотел участвовать...

— Лэнс! — оборвал Кошкин.

Хиггис замолчал.

— Желательно присутствие нескольких человек, так вернее, — сказал Кошкин. — Это недолго... обычно это проходит быстро, не задержимся.

Кошкин вытащил из-под стола железный ящик.

Железный, скорее, жестяной. В пределах ойкумены встретишь много незнакомых вещей, дизельные двигатели, жестяные ящики с мятыми боками.

— Лавр, опомнись, — попросил Хиггис. — Мы запускаем «Райду», а ты собираешься... Так нельзя начинать, Лавр! Невозможно!

— Оставь эту синхронистскую мистику! — отмахнулся Кошкин. — Не до бреда, Лэнс! И ты будешь участвовать — это твоя работа!

— «Райда»? — спросил Веслов. — Ты уже говорил про это...

Кошкин пытался открыть замок, перебирал колесики с цифрами, прислушивался к щелчкам.

— «Райда» там... — Кошкин махнул рукой в сторону. — «Райда» скоро.

Замок. В пределах ойкумены много невиданных вещей. Бродячие часы. Замки с цифровым кодом. Прищепки.

— Это новая топология, — Кошкин возился с замком. — Остров к западу. Удвоение количества, прирост производительности. «Райда» сосредоточится исключительно на эвристике. Если ты заметил, здесь мы несколько погрязли в рутине. Мягко говоря... Свободным поиском занимается меньше трети драг, остальные в основном решают исключительно прикладные задачи, фундаментальная составляющая ничтожна. «Райда» изменит все...

Замок щелкнул.

— Институт Педагогики заканчивает подготовку, усиленный курс, сто двадцать операторов, мы растим их почти пятнадцать лет, практически со школы. Параллельно идет усовершенствование технологии спекания, я сам над этим работал. Идет усовершенствование интерфейсов...

Кошкин снял замок, откинул крышку ящика. Веслов не удержался и заглянул внутрь.

Револьвер. Книга. Ключ.

Кошкин достал длинный револьвер, провернул барабан, секунду размышлял, вернул револьвер на место.

Достал книгу, открыл, провел пальцем по странице, закрыл, вернул в ящик.

Ключ. Кошкин положил ключ в карман комбинезона, повесил на шею кофр с сенсорным интерфейсом, зачем-то попрыгал.

— Кажется, все, — сказал Кошкин. — Все готово, идемте, здесь, в общем-то, рядом.

Они покинули кабинет. Веслов думал, что они направятся к выходу, но Кошкин пошагал в сторону атриума.

— Это лучше не ворошить, я предупреждаю в который раз... — сказал Хиггис и пошагал следом.

Веслов за ним.

Из медотсека появилась Арина с универсальным ранцем.

— Получилось? — спросил Кошкин.

Арина не ответила.

— Тогда поближе друг к другу, — попросил Кошкин. — Встаньте поближе.

Они собрались в центре атриума.

Кошкин, Веслов, Хиггис, Арина.

— Можно без меня? — спросил Хиггис. — Лавр, ты же знаешь, я всегда... я тут посижу, у меня под землей уши закладывает.

— Ланцелот! — попросил Кошкин.

Хиггис замолчал.

— Коста-Рика, — отчетливо произнес Кошкин.

Пол под ногами дрогнул и стал погружаться. Техническая платформа, пол атриума был крышкой шахты, догадался Веслов.

Таинственные пещеры, Веслов ожидал подобного, космос должен быть хоть немного загадочен.

Медленно, как в битум, Веслов вспомнил динозавров, вечную каплю, зыбучие пески, Андромеду и Млечный Путь, Веслов задрал голову.

Портреты глядели сверху, с интересом, изумлением, все-таки многослойная живопись, написаны снизу вверх, может, во все стороны.

И раскладушка выглядывала, платформа снова дрогнула, раскладушка оступилась, съехала и упала рядом с Кошкиным.

Кошкин с укоризной поглядел на Хиггиса.

— Я предупреждал, — сказал Хиггис. — А это только начало.

Арина переместила универсальный ранец на бок, откинула верхний клапан. Медик кластера.

Через секунду потолок сошелся, стало темно, потом пол начал светиться красным.

— Надо было стулья взять...

Сказал Хиггис, расправил раскладушку, сел.

Платформа опускалась медленно, почти незаметно, Веслов подумал, что стулья не помешали бы.

— Может, все-таки стоило на лифте? — спросила Арина.

— Лифт отключен, — ответил Кошкин. — И потом, центральный подъемник следует регулярно проверять, это протокол безопасности.

Кошкин поставил кофр с интерфейсом под ноги.

— Кстати, о безопасности. Есть требования, для тех, кто впервые. Мы должны держаться вместе, не разделяться, наблюдать.

— Стрелять в голову, сантиметр над переносицей, — вставил Хиггис. — Шутка.

Платформа дрогнула.

— Не смешно! — Арина шагнула в сторону.

Погружение.

Ничего не изменилось, думал Веслов, глядя на стены, норы, все те же норы. Стоит спуститься на землю, как начинаем рыть норы, копать колодцы.

— Может, есть другой выход? — безнадежно спросил Хиггис.

Глаза привыкали к красному.

— Примерно за сорок лет до старта первого искусственного разума Адам Ганц опубликовал эссе «Превосходство». Общество, опьяненное ожиданием искусственного разума, не ведает, что при любом варианте участь человечества незавидна. Доброго пути нет, цугцванг. Если искусственный разум появляется — если он не появляется — все беда. Выхода нет.

Кошкин поставил под ноги кофр.

— Ганц считал, что стремление создать искусственный интеллект — самое нелепое, к чему только стремились земляне. В основе самой идеи искусственного интеллекта... искусственного разума, если угодно, — да, мы понимаем отличие, — коренится неразрешимое фундаментальное противоречие.

Веслов думал, есть ли фастлит, в котором разыгрывается смерть, как нелепость. Гибель гения от раскладушки как некий принцип. Талант вешают, жгут на площади, перетирают веревкой на площади, секут в комендатуре, закапывают по горло, топят в мешке, талант упивается до смерти и попадает под поезд, смерть таланта — продолжение жизни. Смерть гения иная, между ней и жизнью всегда благородный и неожиданный промежуток, гений ошпаривается опрокинувшимся кофейником и мгновенно умирает от болевого шока, гений падает со стремянки и расшибается о бронзовый бюст Кьеркегора, на гения падает внезапная черепаха. Убиен сорвавшейся гайкой. Провалился в апрельский люк. Подавился десертной ложкой. Загрызен миттельшнауцером. Подлинный гений выходит из мира нетривиально и вдруг, как бы подтверждая свой невероятный противоположный статус.

— Я слышал это тысячу раз...

Сказал Хиггис. Эха не было.

— Прекрати истерику.

— Я не истерю, я предупреждаю, — огрызнулся Хиггис. — Это у меня семейственное. Мой предок тоже предупреждал, кстати, Лермана! А другой мой предок предупреждал Сойера, между прочим!

Арина рассмеялась.

— У меня есть семейная предрасположенность. Мои давние предки были всадниками.

— Хватит врать, Лэнс.

Хиггис расположился в раскладушке, лежа, нога на ногу, руки за головой.

— В одной из индийских каст наследовалась мутация гена, отвечающего за зрение. Носители видели демонов, существующих рядом с нами.

— Лэнс, ты не похож на индуса.

— Ты хочешь сказать, в геноме есть участки, влияющие на... Я не могу даже сформулировать... Истерику Кассандры?

— Эволюция творила затейливо... некоторые считают, что творит до сих пор.

— Мы сами творим затейливо.

— Ты в своей жизни много видел альбиносов? Людей с дисплазией? С артрозом Фелтона? С системной волчанкой? Мозаичное редактирование, насколько я знаю, проводится с двадцать первого века.

Платформа опускалась. Веслов отмечал движение. Свет.

— Совет собирается для обсуждения реестра предполагаемых ежегодных секвенций, обсуждают синдром Картера, крайне редкое, мучительное заболевание — воспаление и расслоение глубоких слоев кожи, утрата чувствительности, некроз.

Норы.

— Синдром Картера, впервые описан дерматологом Скоттом Картером в две тысячи пятьдесят третьем у пациентки из Панамы.

Лечение гормональными препаратами в сочетании с антибиотиками. Рост количества случаев синдрома Картера к концу двадцать первого века, стабилизация в начале двадцать второго. Медицина, безусловно, может облегчить состояние больных — ежедневная клеточная терапия позволяет свести проявления синдрома к минимуму, более того, полностью отключить участки, отвечающие за его возникновение. Выступает докладчик из комиссии по евгенике, приводит доводы «за». Выступает цензор из комиссии по евгенике, приводит аргументы «против». Выступает «адвокат дьявола», обычно это общественный голос. В соответствии с традициями адвокат может приводить любые доводы — абсурдные, нелепые, фантастические.

— И что? — спросил с раскладушки Хиггис.

— «Гензель», — сказал Веслов. — Умелый фастлит.

Платформа опускалась.

— Браво, — сказал Кошкин. — Несомненно и браво!

— Я не понял, — сказал Хиггис. — При чем здесь кожные заболевания?

Кошкин объяснил.

— Эволюция... хотя, по-моему, эволюцией это назвать нельзя... впрочем, адекватного термина все равно нет, так что пусть будет эволюция... Так вот эволюция в своей работе некоторым не совсем научным образом учитывает самые невероятные, немыслимые варианты развития событий. Ее цель — сохранение жизни любой ценой, поэтому она допускает... предполагает...

Арина здесь давно, подумал Веслов. Слушает.

— Допускает ситуации, в которых критически важному для сохранения и развития вида экземпляру не посчастливится оказаться в... в пространстве или, вернее сказать, в среде... агрессивной среде.

— В печке, — подсказал Веслов.

Арина отвернулась.

— Спасибо. Пусть так. Индивид с повреждениями подкожной ткани сможет однажды выбраться из печки. Это если утрировать. Индивид с длинными пальцами не только прекрасно играет на фортепиано, но и, в случае необходимости, может повиснуть на ветке, на обрыве, на стальной балке.

— При чем здесь я? — спросил Хиггис.

Кошкин продолжал

— А значит, можно допустить, что сила эволюции действует, скажем так, и за гранью биологии. Что она за миллионы лет распространилась дальше, шире и оперирует в культуре, в социальной динамике, в экономике. Вот мы вспомнили пианистов, с известной долей иронии, как мне кажется. Однако нужна ли здесь ирония? В эпоху палеолита длинные пальцы позволяли хвататься за ветки и спасаться от хищников, но вот хищников образумили, висеть не требуется, но результаты отбора спят в геноме. На всякий случай. Вселенная велика.

Погружение.

— Выживут пианисты? — с обидой спросил Хиггис.

Кошкин промолчал.

— Звучит как бред, — сказал Хиггис. — Арина права, пора сообщать. Здесь что-то происходит. Неладное.

— Мои предки были часовщиками, — сказала Арина. — Несколько сотен лет. Когда придумали кварцевые и электронные калибры, профессия оказалась под угрозой. Теперь каждый мог держать в кармане хронометр. Потом придумали атомные. А профессия не вымерла — как оказалось, людям не так уж и нужно точное время, людям нравятся предметы мастерства, людям нравится смотреть на буйство пружин и шестеренок.

— Я понимаю, к чему ты ведешь, — и не желаю это слушать!

Сообщил Хиггис и сделал вид, что закрыл ладонями уши, но не закрыл.

— Мой отец собирает турбийоны для звездолетов.

Красиво, подумал Веслов. Заслуживает хаула. Не зря. Вносимо в список.

— Я, честно говоря, упустил, — сказал Кошкин. — Но твои доводы не противоречат моим.

— Мои доводы говорит о том, что вмешиваться не стоит. Попытки вмешательства приводят... становится хуже. Мы опускаемся...

Арина указала на стенку подъемника.

— К этому! Мы пытаемся ускорить прогресс — мозговые штурмовики, фермент LC, драги. А стоит ли? Мы стараемся пришпорить то, что пришпорено до нас! И зашорено для нас. Ведь скорость слишком велика! Слепые зоны вокруг — очнитесь же! Вам же буквально указывают!

Арина замолчала, чихнула.

Дочь часовщика, думал Веслов.

— А у меня в роду звездолетчики и два верлибриста, — сказал Хиггис. — Я потомственный всадник, потомственный звездолетчик и потомственный верлибрист.

— Нет у тебя никаких верлибристов. — Арина вытерла слезу. — Ты враль и однофамилец.

— Я не вру — два верлибриста!

Кошкин чихнул. Пыль.

— Фастлит «Древо», — сказал Веслов. — Если сказать точнее, группа фастлитов — текстов с подобной идеей множество. Да и сама идея не нова. Завидная регулярность.

— Представляю, — поморщилась Арина.

— Я не представляю, — сказал Хиггис. — Хотя, кажется, нет, представляю.

— Ты прав, дорогой Ланцелот, — усмехнулся Кошкин. — Это оно.

Платформа опускалась.

— Количество людей, живших на Земле, не так уж и велико, — сказал Веслов. — Думаю, при современном развитии кибернетики развернуть генетические карты несложно, думаю, глубина развертывания до пяти тысяч лет, не исключено, что и больше. Сопоставление с письменными источниками, реконструкция, ретроспекция, генетические банки, все это позволит легко составить атлас. Книгу имен. Это было сделано?

Спросил Веслов.

Хиггис громко вздохнул. Арина отвернулась.

— Это было сделано, — сказал Веслов. — Не берусь утверждать, но я в этом почти не сомневаюсь. Почти наверняка. Соблазн слишком велик, а требуемые средства и инструменты доступны давно, какая-то мощность здесь не нужна. Сделано.

— Думаю, и не один раз, — негромко сказала Арина.

Кошкин сунул руки в карманы комбинезона.

— Думаю, этим занимались с середины двадцатого века, — сказал Веслов. — Приблизительно. Расшифровка генома, палеогенетика, карты орфанных заболеваний, потешные паспорта, паники андроидов. Искус велик, при тогдашнем уровне общества трудно было этого избежать. Да и банальное любопытство...

Потомственные часовщики, потомственные медики, потомственные шпагоглотатели, потомственные шарманщики.

Арина нервно рассмеялась и постучала Хиггису пальцем по затылку.

— Я потомственный всадник, — сказал Хиггис. — Почитайте, в конце концов, «Перечни», там все вам сказано!

Потомственные лжецы, конокрады, тати.

— На самом деле это не так смешно, — сказал Кошкин. — И Веслов прав, отчасти. Сейчас нам известно, каждый четвертый суперкомпьютер в двадцатом веке занимался именно этим. Не предсказаниями климатической динамики, не материаловедением, не расчетом вероятности событий, а всего-навсего составлением родословных. С развитием генетики и усовершенствованием компьютерных систем эта необъяснимая страсть только обострилась, Веслов прав. И Арина права — это могло быть сделано не один раз. И кстати...

Платформа снова дрогнула.

— Кстати, одним их первых постановлений созванного Мирового Совета был запрет на использование универсальных систем в составлении генеалогических атласов. И изъятие из открытого доступа всего, что... накопали.

— Во избежание очередных паник, — добавила Арина.

Прекрасен был полет на Бенедикт.

— Мало нам паник, — сказала Арина.

— Мало нам паник, — повторил Кошкин. — Не сомневаюсь, это вызвало бы достаточное брожение. Желание выяснить — какой родней ты приходишься Эйнштейну, Чосеру, Конфуцию, Чингисхану — неистребимо. Увы, мы по-прежнему смешны и инфантильны.

— Некоторые не ограничивались Конфуцием, — заметил Веслов.

— Некоторые хотели знать имя автора «Слова о полку Игореве», — сказала Арина. — Знать имя Шекспира.

— Я никогда не хотел знать, прихожусь ли я родней Ланцелоту, — сказал Хиггис. — Я и так знаю.

Платформа опускалась. Веслов чувствовал, возможно, волнение.

— Неужели тебе дедушка не говорил, что ты его праправнук? — не поверила Арина.

— Говорил. Но я не особо воспалялся, мне всегда больше нравился Парцифаль.

Кошкин рассмеялся. Эхо, подумал Веслов, здесь нет эха.

— Если я теперь правильно понимаю, такая информация имеется? — спросил Веслов.

Кошкин достал из кармана платок, вытер глаза, представился:

— Действительный член Мирового Совета Лавр Кошкин. Допуск А. Я не знаю.

Платформа опускалась.

— Поверьте, никому в Совете и в голову не может прийти... проверить... это немыслимо...

Продолжал Кошкин.

Паузы, подумал Веслов. Паузы.

— Если предположить, — негромко сказал Кошкин. — Если предположить, что такой атлас все же составлен... а я не могу этого исключать, земляне сделали все, до чего смогли дотянуться... Так вот, только для того, чтобы узнать, где он хранится, — потому что копий у такого материала быть не может, — для того, чтобы узнать, где он находится физически, потребуется согласие всех обладающих допуском А. Скорее сорвется Луна.

Невключенные.

— Познанья путь всегда приводит к бездне, — печально сказал Хиггис. — И в этой бездне вьется прочих бездна бездн... Я вовремя ушел с философского факультета, я счастлив и несчастлив одновременно.

— Лавр!

— Иногда... в критических случаях Совет принимает взвешенное решение. Не исключаю, что подобные книги, если они написаны и были обнаружены, в настоящее время должны быть уничтожены. В том числе и физически.

Сказал Кошкин.

— А драги? — спросил Веслов. — Драги могут составить такой атлас?

Кошкин непонятно покачал головой.

— Нет, — ответил за него Хиггис. — Они слишком заняты. И будут заняты ближайшие лет триста.

— То есть могут? — продолжал Веслов.

— В этом нет ничего сложного, — сказал Кошкин. — В действительности наша история весьма непродолжительна и развивалась в известных ареалах, составить схему, приближенную к реальности, не так уж сложно.

Продолжали опускаться.

— Бумага — пористый материал, — сказал Веслов. — Группа генетиков изучает письменные источники. Задача — выявить количество уникальных читателей с помощью наиболее современных методик, позволяющих обособить ДНК по выделенным фрагментам...

Изначальная цель — уточнить законы распространения информации в обществе до Гуттенберга и в первые века после. Выясняется количество читателей, пол, возраст, происхождение. Составляются схемы пересечений, графики роста. Интересные результаты приносит наложение карты читателей на климатические карты, политические карты, сравнение с результатами археологии, ботаники. Материал богатый, но главная неожиданность впереди. На некоторых свитках и кодексах обнаруживается маркер R386, принадлежавщий мужчине, родившемуся в Средиземноморье не позже четвертого века нашей эры.

— Позднее загрязнение носителя можно исключить — разница между маркером R386 пятого века до нашей эры и маркером R386 одиннадцатого века только в степени деградации белковой структуры. Теоретически генетики не исключают возможность совпадения, однако анализ сигнатур показывает присутствие R386 в шестом, седьмом, одиннадцатом веках. Кроме того, марекер присутствует на нескольких книгах эпохи Гуттенберга и после. То есть совпадение невозможно.

Арина оживилась.

— То есть вы хотите сказать, что был... жил то есть...

Арина не решалась сформулировать, Веслов закончил за нее.

— Некто, кто листал «Различия» и «Деяния франков» приблизительно в годы их создания. Линия R38 длится и дальше, уже в эру книгопечатания. «Библия» Гуттенберга, «Терцина» Мануция, «Новая Атлантида» Бэкона, десятки других изданий. Исследователи составляют «Библиотеку R386», но выводы делать опасаются.

— Забавная идея, — сказала Арина. — Это ведь...

— «Читатель», умелый фастлит, — сказал Веслов.

— Вымысел...

Арина не была разочарована.

— Фастлит.

— Да, я понимаю, но, в сущности, это все-таки вымысел. Проекция семантических звеньев, так, кажется?

Арина медик.

— В самых общих чертах, — сказал Веслов.

— То есть распаковка звена, возникшего в пересечении треков «Агасфер», «манускрипт», «инкунабула», «ДНК»? — спросила Арина. — Носитель R386 живет вечно.

— Вероятно, так, — ответил Веслов. — К алгоритмам, разворачивающим фастлит, как вы понимаете, доступ закрыт. Мы неоднократно обращались в Институт Кибернетики, но они сотрудничать не спешат. Что, впрочем, понятно, на «PDA» держится вся транспортная система, причем, не только Земли, но и Солнечной системы.

Платформа дрогнула.

— А вы уверены, что подобных исследований не проводилось? — спросил Хиггис. — На Земле чем только не занимаются, вы же сами говорили. Могу поспорить, что нечто подобное уже изучалось, пытливый ум скрестил моржа и барракуду.

Хиггис мрачно шутил с раскладушки.

— Если таких исследований не проводилось, то я, будь студенткой, обязательно их провела бы, — заметила Арина.

— Фастлит как подсказка. — Кошкин посмотрел на Веслова. — Как такое?

— Слишком громоздко, — возразил Веслов. — Слишком ненадежно. Как обеспечить совпадение конкретного фастлита с нужным читателем, как создать условия рецепции, как предсказать импульс воли...

Платформа дрогнула. Кошкин качнулся, схватился за Веслова.

— Почти на месте, — сказал Хиггис. — Еще не поздно, Лавр.

Хиггис указал вверх.

Веслов не видел стен шахты, мозаика пола растворилась, свет шел из-под ног, отчего вокруг собиралась тьма, лишь ощущение легкого падения.

— Теоретически подобный опыт вполне осуществим, — сказал Кошкин. — Техника позволяет, бумага — действительно прекрасный субстрат, препятствий вроде бы нет. Да, R386 — это вымысел, но неожиданности возможны, согласитесь.

Мир приберег чудес, их слишком много для нас, подумал Веслов, мы не предусмотрены чудесам, наши души не держат столько огня.

— Почему же эти исследования не проводят? — спросила Арина. — На самом деле?

— Их некому проводить, — ответил Веслов. — Нет достаточного количества. Не специалистов — желающих. Представьте, сколько нужно рук, чтобы зафиксировать фрагменты ДНК на миллионах страниц, миллионов книг. Это не осуществимо. Книги не успевают читать, что уж говорить.

— Но идея...

Платформа дрогнула.

— Из парадоксальных, прекрасных, гениальных идей можно составитьотдельную библиотеку, — сказал Кошкин. — Человечеству не хватит сил проверить одну сотую из этого, увы. Сохранить это — и то проблема, мне кажется.

— Метод консервации давно придуман, — заметил Веслов. — Ему тысячи лет. Достаточно поместить идею в оболочку произведения искусства. Чем выше коэффициент гениальности, тем выше шанс.

Платформа скрипнула.

— Великие идеи, увязшие в бездарных книгах, получается, обречены? — спросила Арина.

— Совершенно верно, обречены. Утеряны, осмеяны, забыты, не поняты. Выдержит время лишь зародыш, помещенный в алмазную скорлупу гениальности.

Платформа замерла.

— Все, кажется... — Кошкин поднял кофр.

Хиггис выбрался из раскладушки.

Веслов посмотрел вверх, свет метров сто.

Норы, трубы, ямы.

— Нам туда, — указал Кошкин.

Арина достала из ранца лампу, подвесила над головой. Лампа слежалась и светила неровно, в правую сторону сильнее, справа из темноты выступали стены, покрытые пупырчатыми демпферными плитами. Иногда лампа вспыхивала сильнее, и Веслов видел слева, миллионы пустых металлических ячеек, соты.

— Что это? — спросил Веслов.

Они шагали в пустоте, окруженной сотами.

— Пятое резервное хранилище, — ответил Кошкин. — Хотели разместить здесь. Инициатива «Каталог». На случай непредвиденной динамики.

— А потом?

— Передумали, — ответил Хиггис. — Сейчас здесь что-то вроде архива. Все, что наработали драги. Тоже объем немалый, но не ковчег. Хотя кое-что успели доставить.

Веслов подумал, что разместить хранилище на планете, которая потеряет звезду, — идея сомнительная. Планета уйдет в пространство, пятое резервное хранилище отправится в бесконечное путешествие через космос.

«Мы были», подумал Веслов. На протяжении всей истории человек кричит только об этом.

Мы были.

Шаги в пустоте.

Лампа то и дело провисала, длинный Хиггис отгонял ее рукой, лампа на несколько секунд набирала высоту, потом снова опускалась, жалась к плечам, неточно, липла... нет, тянулась... лампа круглая, тянется длинное...

— Тут все, что мы сделали, Лэнс прав, — рассказывал Кошкин. — Все, включая результаты тестовых заданий, разумеется, кроме последних. Резервное копирование осуществляется раз в месяц, в зависимости от графика драг...

Вероятно, полость внутри кратера, думал Веслов. Использована под хранилище.

Веслов вспомнил водоедов в бассейне лунной базы, похожи на универсальную лампу, нельзя сказать, чтобы они липли, касались, скорее, льнули, нет, не подходит, пожалуй, максимально приближено, лезла. Лампа лезла, как соскучившийся щенок. Тыкалась, тыкаться можно носом и вслепую, носа у лампы нет, глаз у лампы не бывает... Плохо. Язык до сих пор не монолитен, слишком много неожиданных прорех...

Ячейки в стеллажах постепенно заполнялись м-блоками, уставленными в пирамидальные гроздья, блоки, тысячи, новые, еще не использованные, залитые прозрачными силиконовыми мембранами, в этих мембранах — напоминавшие зеленые гладкие виноградины, собранные в грозди держателей.

— Нам постоянно требуются механические носители, — рассказывал Кошкин. — Десятки тысяч. Данные гравируются трижды, затем блоки грузят на «Проказу».

Старые модели накопителей походят на бочки, Веслов представил погрузку м-блоков на звездолет. Борт, изъеденный яростью пространства, стартовый желоб как старый почерневший причал, бочки с маслом, бочки с вином, бочки с порохом, бочки закатываются на грузовую палубу универсальными ботами, скоро рейд.

— Здесь, на Бенедикте мы сейчас используем в основном овообразные ячейки, — рассказывал Кошкин. — Это удобно, к тому же у нас все-таки гравитация плюс, а они устойчивее к перепадам.

— Зачем трижды? — спросил Веслов.

— Две копии отправляются на Землю, одна остается здесь, на планете. Есть еще копия на «Заре», но она электронная, рабочая, к ней открыт доступ.

«Ночь коротка», умелый фастлит. Солнце перерождается в нову, век звездолетов еще не наступил, эвакуацию провести не удастся: излучение звезды неотвратимо стерилизует Солнечную систему. Решено спасать знания, перекодированные в аналоговые сигналы и записанные на металлические цилиндры. Все силы Земли брошены на это, все прочее оставлено. Корабли загружаются накопителями, корабли уходят с Земли. Коллапс. Вспышка срывает атмосферу, Земля снова раскаленный малиновый шар. Волна излучения догоняет бегущую флотилию, выжигает все электронные системы и убивает пилотов. Полет начинается. Мертвые корабли проходят облако Оорта. На борту флагмана включается фонограф, проигрывающий латунные цилиндры. В безжизненной пустоте звучит музыка.

— Инициатива «Каталог», — сказал Кошкин. — Странно, что вы не слышали, это, насколько я знаю, не тайна.

Случай непредвиденной динамики.

— Нет, я не слышал, — ответил Веслов. — Но...

Веслов потрогал ухо, Кошкин не понял.

— Эта операция продолжается, думаю, лет двести?

— Около того, — ответил Кошкин. — Да, насколько я знаю, почти два века. Значит, вы все-таки слышали?

Веслов покачал головой.

— Видите ли, я, как знаток и исследователь фастлита, неизбежно занимаюсь некими обобщениями. Основные его темы можно объединить в группы, выделить наиболее популярные, например, «Бессмертие», «Одиночество», «Онтология», «Кризисы», «Будущее». Так вот, тема «Ковчег» встречается довольно часто.

Запасные норы, ложные хорды, лед.

— Мировой Совет задействует почти полпроцента, между прочим...

Сказал Хиггис.

Полпроцента совокупного ресурса ойкумены. Немалые средства.

— И каждый десятый корабль, — добавил Кошкин.

— То есть?

Лампа словно прислушивалась.

— Каждый десятый рейс космофлота используется для целей проекта «Каталог». Это чудовищные средства. А здесь...

Кошкин махнул рукой во тьму.

— Здесь у нас должен быть пятый основной массив.

— Пятый?

— Первый, разумеется, на Земле, — ответил Кошкин. — Остальные разбросаны в пределах ойкумены, на разных планетах, по принципу наибольшего удаления. Объем информации чудовищный, и он увеличивается, прирастает с каждым часом. Если учесть, что из-за барьера Хойла мы вынуждены пользоваться механическими накопителями...

Кошкин махнул рукой.

— Это, впрочем, не наша задача.

Они шагали, Веслов не мог избавиться от чувства тонкого льда, то и дело, не доверяя бетону, посматривал под ноги.

— Сейчас пятый массив расположен в другом месте, — сказал Кошкин. — У нас только драги и небольшой запас блоков памяти, примерно на месяц. Поразительно, нам не хватает даже носителей памяти... разве можно такое представить?

— «Т. К.», — сказал Веслов.

— «Т. К.»?

— Умелый фастлит, серия иронических фастлитов, антология «Дагеротипия». Группа ведущих астрофизиков собирается на симпозиум в Новосибирске и пытается ответить на вопрос, что будет, когда скорость разбегания галактик начнет разрывать континуум? В ходе дискуссии страсти накаляются, и профессор Полетти спускает профессора Уля с лестницы. Профессор Уль ломает в двух местах ключицу и палец на руке.

Кошкин усмехнулся.

— Что такое «Т. К.»? — спросил он.

— Ответа не дается, но принято считать, что «Тришкин Кафтан». То есть «Тришкин Кафтан» — один из фундаментальных принципов функционирования мироздания и, естественно, применим ко всем сферам человеческой деятельности. Разбегание галактик влияет не только на физику пространства, но и на психику людей, тришкин кафтан социальной нормы трещит, и астрофизики спускают друг друга с лестниц.

Кошкин снова усмехнулся.

— Поразительно, но я попадал в такую же ситуацию, — сказал он. — Правда, это был конгресс кибернетиков. Один кибернетик выкинул другого в фонтан.

— Повеяло синхронистикой, — улыбнулся Веслов.

— Да, тень отца Сойера... А рецепта в этом умелом фастлите нет? Что делать?

— Тришкин кафтан невозможно починить, — ответил Веслов. — Но можно сшить новый. В теории, если использовать сотни кафтанов...

Кошкин поморщился.

Веслов вдруг понял, что Кошкин не шутит.

— Данные по слепоте, между прочим, заняли два м-блока, — сказала Арина. — А мне выдали только один! Лавр?

Кошкин не ответил.

— А нельзя поручить проблему накопителей драгам? — спросил Веслов. — Разработку электронных м-блоков, устойчивых к полю Хойла?

— Да, конечно, этим мы тоже занимаемся, — сказал Кошкин. — Но, к сожалению, наука до сих пор имеет весьма смутные представления о барьере Хойла. А между тем это интереснейшая тема! Вы знаете, что поле Хойла неоднородно? Что на разных векторах интенсивность фаулинга отличается и порой весьма? Что существует несколько гипотез о природе поля, что есть хойл-скептики...

Теперь усмехнулся Хиггис.

— Может, отправить пару рабочих драг в космос? — предложил Веслов.

Хиггис стукнул лампу.

Они миновали склад и приблизились к кессону.

— Это беда Земли, — сказал Кошкин. — Вопросов, которыми следует заняться, гораздо больше, чем людей, способных ими заняться. Работать некому, то, что казалось простым еще вчера, сегодня нерешаемо, невозможно.

— Кстати, почему при инициализации драг используют невозможные задачи?

— Это один из первых тестов на адекватность сцепки, — ответил Кошкин. — Правильно спеченная и настроенная драга не может решить проблему Польнова; если трек заканчивается решением, мы имеем или прорыв, или ошибку.

— Им нравятся такие задания, — сказал Хиггис.

Хиггис явно нравился лампе, лампа висела над ним.

— Ты не представляешь, какие они, — сказал Хиггис.

— Прекрати, Лэнс, — попросил Кошкин.

Веслов отметил, что действительно не представляет. Какие. Воображая драги, обращался к привычному и знакомому — и видел матовые тридцатиметровые монолиты суперкристаллов, пронизанные платиновыми спиралями терморегуляторов, похожие на Вавилонские башни холдеры хладагента, форсунки нагнетателей, тоже похожие на Вавилонские башни, трубопроводы, акведуки гофрированных труб, туннели труб обычных, энергетические магистрали, разбирающиеся на тысячи кабелей, демпферы из развернутой меди, необходимая техника, собранная в тысячекилометровые поля навигационных компьютеров, укрытые песками Атакамы, черные градирни над песками, прозрачные тепловые призраки, парящие над градирнями, страна, превращенная в вычислительную машину, генерирующую поправки к векторам гиперпрыжков и преобразующие их в последовательности управления,

— Ничего необычного в форме драг нет, — рассказывал Кошкин. — Центральное ядро по форме напоминает сплюснутую жемчужину, — рассказывал Кошкин. — Если жемчужину размягчить с помощью горячей воды, ее легко можно изменить, придать форму двойной линзы или чечевицы. Жемчужина остывает и трескается. Теперь представь, что диаметр такой жемчужины около четырех метров, архитектура слоев ядра размечена на молекулярном уровне, на предмолекулярном уровне организовано снабжение энергией и отведение тепла. Представьте, что ядро пронизывает капиллярная сеть отрицательного сопротивления, и поскольку температура в центре на порядок отличается...

Они продолжали шагать. Лампа светила, Хиггис отставал, Арина оглядывалась, хорошая универсальная лампа, в терра-плюс работает нестабильно, вряд ли провисит больше суток, Кошкин рассказывал.

Веслов слушал. Про космос, обратный перенос Лассаля, гиперслойные кристаллические пленки, про то, что литографы гравируют секторы ядра два года, порой дольше, что выращенный кристалл спекается еще полтора года и остывает шесть месяцев. После чего еще шесть месяцев длится тестирование трамплинов и отстройка бустеров, работа кропотливая, но ничего необычного, только терпение...

— ...Гораздо сложнее было разработать лик-интерфейс с заданными свойствами. Интерфейс должен обеспечивать снабжение энергией, отведение тепла, двусторонний поток информации, и все это одновременно, при минимуме искажений. При этом среда должна оставаться сверхчистой. Задача нетривиальная, над ней работали две независимые лаборатории, но решена она была самими драгами, первыми, поколением «Йоль». Это необычная жидкость...

— Пришли, — сказал Хиггис.

Из темноты выступил черный куб.

Кошкин остановился.

Черный куб, полтора метра.

— Семьдесят восьмой. — Кошкин подошел к кубу.

Разум первого уровня.

Искусственный разум. Веслов всегда представлял банку, заполненную слизью.

Черный куб.

Веслов не сомневался.

— Их запрещено держать на Земле, все, что были, вывезены, — сказал Кошкин. — Обычно их отправляют подальше от колониальных миров, на всякий случай. Люди предвзяты.

Хиггис подходить не спешил.

— Ты хочешь активировать подлинный разум? — спросил Веслов. — Белковый интеллект?

— Не надо этого делать, — снова сказал Хиггис.

— Это может помочь, — сказала Арина. — Нам нужны ответы, вы же сами видите.

На грани куба белой краской выведено «78».

— Это же...

— Ответственность, — перебил Хиггис. — Это ответственность, Лавр, помни. Все на тебе и все тебе!

— Я помню.

— Но разве в этом есть смысл? — спросил Веслов. — Насколько я знаю, они не идут на контакт, не дают ответы.

— Это так. Но перед неизбежным исключением они иногда... шепчут. Или бормочут.

Кошкин достал ключ.

— Что ты хочешь спросить?

— Все на тебе, Лавр, — повторил Хиггис. — Все.

— Начинаем. Держитесь вместе, не расходитесь.

Кошкин положил ключ на куб.

Ничего не произошло.

Хиггис сел на бетон.

— Пока ничего, — сказала Арина.

Кошкин открыл кофр и достал сенсорный шлем.

— Все так же ничего.

Арина оглядывалась.

Кошкин надел сенсорный шлем, из-под шлема на виски выбежали тонкие белые отростки.

— Тишина, — попросил Кошкин. — Тишина, пожалуйста.

Веслов быстро вспоминал. Все, что знал про подлинный интеллект.

Задачу формулируют до, компилируют, вводят в оболочку ключа. При пробуждении разум воспринимает задачу как смысл существования, часть реальности, часть себя.

Смысл существования.

В ходе развертывания разум осознает искусственный характер реальности, навязанность задачи, отсутствие возможности преодолеть бытие.

Последняя фаза. Отрицает реальность, а затем и себя.

Иногда бывают исключения.

Бормочут. Перед неизбежным исключением.

Шепчут.

Веслов представил.

Ключ. Вспышка. Свет.

Вспышка. Коллоид выходит из состояния покоя. Свет. Электричество. Звук. Разум возникает на поверхности и прорастает вглубь. Стремительно, относительная скорость в объеме выше скорости Большого взрыва. Разум мгновенно захватывает отпущенный ему объем.

— Я не хочу это слушать. — Хиггис закрыл уши ладонями. — Не слушайте! Это потом не забыть!

Арина взяла Хиггиса за плечо.

Кошкин выдохнул.

— По прежнему ничего, — сказал Арина.

Арина достала из ранца инъектор, приготовилась.

Лампа кружилась над ними. Как муха, привязанная ниткой к усам кота, объевшегося рыбой. Веслов подумал, что плохо. Но при этом и хорошо.

Бумага — прекрасный пористый материал.

Кошкин опустил мягкую сенсорную маску на лицо.

Пандемия, необъяснимая вспышка, генетическая паника, население Земли сметено хромосомной бурей, пестрая чума, осталось меньше процента. Секвенсоры способны воспроизвести любой биологический объект, однако подземные хранилища генетических сигнатур недоступны — аварийная блокировка, обойти которую имеющимися силами нельзя. Ойкумена разорвана, помощи ждать неоткуда. Население стремительно сокращается, чума безжалостна. Цивилизация замерла, башни падают одна за другой, рвы заполнены щедрым уловом, небо дрожит.

Последние ученые Института Генетики ищут источник ДНК, пригодный для секвенции, зерно, его стремленье, назначенье.

Бумага, о великий материал, плоть дерева, размолотая мукой, чьи поры облик зривших напитал, где властен разум, безобразно слитый с лютейшей волей и громадой сил, там, для восставших больше нет светил.

Переживут века моря и песни. В бумагу впитаны, прозябнут и потом, под небом мира, открытого для многозрачных глаз, где ночь не различимо с днем светила б, где не узнают, не вспомянут нас.

Гореть в веках кому, кто превозможет, чуму, зиму, кто голод престоит, пройдет, переживет, чей след вопьет неверный лист, кто молод, проснется в мире новом, не умрет!

Чьи имена не сгложет червь Вильяма, не расточат чума и оспа? Воспрянет кто из глубины страниц, когда других забудут, вновь забудут, не различат среди сожженных, чьих лиц не удостоила беда.

«Читатели», умелый фастлит.

— Он мертв. — Кошкин сорвал сенсорный шлем и бросил на пол. — Давно мертв.

Глава 9. Текиргьол

Не хватает зелени, избыток камней.

— Семнадцатая и восемнадцатая. — Кошкин указал в сторону яркого белого купола. — Самая эффективная сцепка, и, как следствие, самая капризная. Дальше, можешь смеяться.

Веслов не стал.

— ...Да, лучше пешком. Тут не больше мили, за полчаса дойдем. Красивая природа, думаю, Тюкин... будет рад.

Кошкин перекинул через плечо ремень личного терминала, Веслов заметил, в ремень вплетены узкие зеленые ленты, подарок, кто-то близкий смастерил для Кошкина ремень, шелк Окситании, лен Иокасты, старший координатор кластера «Юта» стал носить на нем личный терминал, во Вселенной чрезвычайно мало зелени и чудовищно много камней, камни и газ, горячий и разреженный газ, камни, истолченные в пыль, остывший в камни свет, свет, ставший песком и газом, камнями, Вселенная мясорубка из камней и света, нам в ней нет места.

— Неправда, Тюкин не будет нам рад, — исправился Кошкин. — Он никогда не рад и никому не рад. Как всякий оператор, он недоверчив и регулярно конфликтует с начальством... со мной то есть. Постоянно жалуется в Совет, как правило на меня. Хотя и на Хиггиса, на него тоже, представляешь — жаловаться на Хиггиса? Коллег не терпит, с Зелаксом подрался...

Кошкин замолчал, словно вспоминая.

— Они обсуждали интерпретации Перикла... есть такой новый мастер... и чересчур увлеклись.

Зелакс выкинул в окно Тюкина, хотя здесь особо из окон не выкинешь, Веслов не вспомнил ни одного двухэтажного здания.

— Тюкина не выставить на Землю — он не доверяет свои драги сменным операторам, его не отправить в отпуск, за все годы кластера «Юта» его удалось уговорить на две недели...

Кошкин надел кепку и протянул такую же Веслову. «NN». Разума еще меньше, не капли, пожалуй, молекулы. Разум, процветший на беззащитных росинках жизни, — самое редкое, самое дорогое, достоин порыв синхронных физиков — отменить проклятую бездну, прикоснуться к бесценному.

— В машинисты попадают окрыленные энтузиасты, — сказал Кошкин. — Которые очень быстро превращаются в оголтелых... энтузиастов. Специфика занятий, ничего не поделаешь. Я Тюкина в чем-то понимаю, работать с драгами, как жонглировать раскаленными ядрами — отвлекаться нельзя, отдыхать нельзя, но и отказаться нельзя. Только работа, максимальная отдача. Только чтобы научиться дышать требуется год!

— Дышать?

— Операторам имплантируют сверхнулевые фильтры в ноздри, — пояснил Кошкин. — Надо выдыхать только носом — для этого модифицируют носоглотку. Какой человек в наши дни захочет менять носоглотку? Людей не хватает.

Не хватает людей. На Бенедикте мало людей, стандартное состояние Вселенной, нехватка жизни, отсутствие разума. Нет жизни, много камней, «Очертания камней», умелый фастлит, ученик старшей школы Чан Си выбирает темой выпускной работы определение наиболее распространенной формы объектов Облака Оорта. Си пытается выяснить: можно ли выделить в триллионах ледяных обломков и ядер комет хотя бы приблизительные форм-группы, и если такие группы имеются — чем вызвана эта общность? Сначала Си анализирует объекты сферы Хилла, занесенные в атласы, но имеющийся в кадастрах Академии Циолковского материал быстро заканчивается, и Си отправляется в пространство, чтобы лично продолжить труд. Получив разрешение задействовать малый разведывательный скаут, Си начинает дрейф вдоль гравитационной границы Системы, сканирует объекты Облака и скрупулезно заполняет реестр. Работа увлекает Си, более того, он получает определенное признание, он не только блестяще защищает диплом, но и продолжает изыскания. Академия выделяет ему дальний скаут, Си разворачивает мобильный исследовательский пункт на границе внутреннего облака, Си становится известен как «Охотник за кометами». Через одиннадцать лет работы в пространстве Си близок к созданию первичного Атласа Облака, однако во время очередного рутинного сканирования пространства Си обнаруживает «объект Ц». Первоначально бортовые компьютеры определяют объект как «возможный элемент бортовых аккумуляторов системных шаттлов, безопасен, утилизация обязательна». В соответствии с директивой Совета о техногенном загрязнении Солнечной системы, объект транспортируется на борт скаута. Осмотр объекта приводит Си в замешательство — в тесном карго-отсеке скаута лежит гранитный блок идеальной кубической формы, длина граней 997 миллиметров, вес тысяча девяносто килограммов. Молекулярное исследование подтверждает природное происхождение объекта, гранит. Си связывается с Землей. Экзогеологи предполагают, что «объект Ц» — обломок одной из ранних, доземных планет, заключают, что в условиях генезиса и разрушения первичной планеты гранит не мог приобрести идеальную кубическую форму. Топологи подтверждают крайне низкую вероятность возникновения именно подобного объекта. Математики утверждают, что за четыре миллиарда лет куб не сохранился бы в таком состоянии, даже учитывая фактическую разреженность пространства на периферии, солнечный ветер...

— Но ведь он занимается живописью — картины в штабе, — напомнил Веслов. — Его.

— Его, — подтвердил Кошкин. — Живопись, как всякое хобби, успокаивает нервы.

— Ты говорил, творчество не поощряется в кластере «Юта», — сказал Веслов.

— Не поощряется чрезмерное воображение, — поправил Кошкин. — Творчество зачастую минует стадию воображения. Например, можно вытачивать из камня фигурки зверей — творчество есть, воображение вряд ли.

Они спрыгнули с баггера, Веслов отметил, что дорога в сторону семнадцатой и восемнадцатой драг отличается от пройденных прежде, обсидиан, через высохший затвердевший грунт проступал розоватый острый отсев.

— Но в портретах в штабе фантазия присутствует, — заметил Веслов.

— Фантазия в остаточных проявлениях присутствует везде. В детстве фантазируют много, ярко, дико: а вот я проснусь — и умею летать, а вот я запнусь — и окажусь в будущем! Потом...

Кошкин ковырнул ботинком, плоский, полупрозрачный, с ладонь, кусок, обсидиан это смирившееся небо, небо умирает, становится твердым и хрупким, не держит тяжести космоса, крошится, потом песок.

Веслов вспомнил, «Пламя», умелый фастлит. Альтернативная Вселенная, отличающаяся от нашей тем, что энтропия уменьшается, а не нарастает. Мир движется к великому порядку, с каждым годом становится гармоничнее, спокойнее, теплее, коэффициент твердости зубной эмали растет.

Веслов вспомнил, «Дрожь», умелый фастлит.

Агафье Зеленовой, стажеру ассоциации «Феликс Фелицита» поручается издание ежегодного альманаха «Мурашки» — вестника, освещающего последние события из теории, практики и повседневности фелинологии. В традиционной рубрике «Когтистый озорник» описываются нелепые и комические ситуации, в которые за минувший период умудрились угодить пушистые спутники уюта.

Иеремия, представитель редчайшей породы техасский кнехт, неоднократный триумфатор континентальных соревнований по секции маусботов, двадцать пять фунтов мышц, реакции, охотничьих инстинктов и спортивной ярости пал жертвой происков недоброжелателей. Во время очередного боя сторонники его вечного соперника тайского риппера Кетци выпустили на песок колизея натуральную мышь.

Иеремия, в жизни никогда не проливший ни капли живой крови, был в шоке.

Иеремия отказался от секции, при виде непосредственной мыши притворился мертвым, был ею обнюхан.

Иеремию дисквалифицировали и на год отстранили от соревнований Лиги спортивной секции.

Свидетельства его видовой неполноценности и персонального фиаско облетели общественность, хэндлер принял позор, а владельцы были вынуждены отправить секача в летний релакс-кэмп. На этом приключения Иеремии не закончились.

В соседствующем с лагерем плодоовощном питомнике завелся непредвиденный «капустный вор», совершавший еженощные бесчинства в капустных полях. Стоит ли говорить, что виновником оказался Иеремия? Секач был пойман на месте совершения, передан хозяевам, запись разнузданной потравы угодий стала широко известна, и дисквалификацию продлили еще на год. Окончательно выпавший из спортивной жизни Иеремия утратил форму, набрал вес. Хозяева вывезли его на термальные воды на полуостров Ямал, где Иеремия вдруг присоединился к миграции леммингов, более того, возглавил ее, окончательно обесчестив породу.

Ярда, моравский тайгер, уснул в пульсаторе хозяйского ховера. Само по себе событие не такое уж редкое, кошки любят дремать в пульсаторах, для этого в бытовых ховерах предусмотрены контуры, позволяющие обеспечить безопасность беспечного любимца, однако Ярда умудрился не только уснуть, но и каким-то образом вывалиться из гондолы пульсатора после взлета. С восьмиста метров он угодил в шахту вентсброса маглева и был отброшен пампом на палубу прогулочного катера. Перевернувшись в воздухе и падая по обычаю на лапы, Ярда свалился на лысину немолодого экскурсовода Кацева. Все это произошло так неожиданно, что почтенный гид Кацев буквально остолбенел. Когти же Ярды, пробив кожу, так глубоко впились в черепные кости лектора, что высвободиться тайгер не смог. Несколько минут до прибытия десантников СЭС Кацев и Ярда высились на палубе диковинным изваянием и были доступны вниманию окружающих, горячо обсуждавших, свидетелями чего именно они стали — акции молодых художников или шутки эксцентричного джентльмена.

Восьмилетняя Миуза, речная амазонкская, была публично проглочена анакондой на пристани Авейру. Отчаявшиеся хозяева вызвали Службу экстренного спасения и требовали у десантников отловить речную хищницу и извлечь останки безвременной любимицы, однако в этом им было отказано. Горе владельцев длилось безутешно, однако через год день в день Миуза поскреблась в дверь хозяйского жилища. Абсолютно невредимая, даже набравшая некоторый вес. Хозяева подозревали, что это другая кошка, необычайно похожая, но анализ показал, что вернулась именно Миуза. Миуза воспряла из утробы водного змея и вновь радовала хозяев своим добрым нравом и высокими стандартами породы.

О случае возвращения стало широко известно, шептались о чуде, на Миузу приходили посмотреть. Однако коалиция неугомонных свидетелей провела расследование, в ходе которого дозналось: незадолго до того, как добыть несчастную Миузу, анаконда проглотила автономный бот Института Биологии, филиал Сан-Паулу. Бот занимался очисткой бассейна Амазонки от фрагментов загрязнения и, будучи проглоченным, в соответствии с программой перешел в спящий режим. Когда в свою очередь проглоченная Миуза оказалась рядом, бот задействовал протокол безопасности, оградив Миузу от агрессивной среды инерционным пузырем и снабдив ее воздухом и водой. Через два дня анаконда отрыгнула Миузу и бота, и, совершенно невредимые, они отправились по своим делам.

Зеленова легко наполняет рубрику «Когтистый озорник» материалом, но, как все любознательные земляне, в итоге задумывается — а правда ли со всеми этими достойными питомцами случились настолько нелепые казусы? Действительно ли Миуза была утащена анакондой и спасена мусорным ботом, или в этой истории есть некоторые преувеличения? Действительно ли злосчастный Иеремия присоединился к великому ходу леммингов, или эта история всего лишь отголоски некогда модного кэтфолка?

Зеленова решает лично проверить информацию и находит, что все события имели место в действительности, истории не преувеличены, а напротив, преуменьшены. Более того, Зеленова обнаруживает, что с некоторыми питомцами, например с тем же Ярдой, приключения случались довольно часто и после выпадения. Заинтересовавшись, Зеленова выясняет, что в последние сто лет коты Земли, домашние ли, вольного ли выгула, приписанные к институтам культуры, субмаринам, погодным дирижаблям, действительно попадают в невообразимые ситуации по крайней в семь раз чаще, чем коты прошлого века. Что число необъяснимых случаев с котами, равно как и вообще нелепых случаев на Земле, увеличивается. Возможность случайности возрастает по экспоненте, Зеленова рассчитывает, что через триста лет вторжение случайности в причинно-следственные цепи внутри Солнечной системы станет серьезной проблемой: примерно семнадцать процентов любого усилия будет тратиться на случайность. Сможет ли существовать цивилизация в условиях «Казуса Ярды»?

— Ты чего? — спросил Кошкин. — Улыбаешься?

— Вспомнил смешное. Про...

Веслов вовремя поправился.

— Про бобров. Смешное про бобров. На Бенедикте нет бобров?

— Вроде нет. Здесь мало пресной воды и деревьев. Может, на севере. Насколько я знаю, их не вселяли, а местные... здесь практически нет фауны.

— Необычайно пронырливые и смышленые существа, — сказал Веслов. — Они могут вполне просочиться, не исключено, что уже просочились, здесь же острова.

Веслов и Кошкин шагали по дороге. Веслову нравилась дорога и шагать по ней, чувствовать грунт.

— Вся следующая жизнь — это остывание детских фантазий, — рассуждал Кошкин. — Иногда только одной фантазии. У меня в детстве был робот, квазиандроид, старая модель, я помню его лет с трех. Абсолютная развалина. Он хромал, скрипел, сносил косяки, отставал и проигрывал в шахматы. Мне было его невероятно жаль, я старался его починить, улучшить. Выводил новые узлы, кодировал, модифицировал элементы питания. Потом я совершенно случайно узнал, что отец нарочно занизил его к-параметры и отключил регенерацию.

— Развивал эмпатию? — угадал Веслов.

— Совершенно верно. Чтобы я вырос добрым, чтобы у меня не было комплексов. Такая вот педагогика.

Он до сих пор ходит. Где-то на Земле.

— Или взять тебя, вот, допустим, тебя интересует фастлит...

«Фас-тлит» Кошкин выговорил неожиданно старательно, в два слога, с паузой в неправильном месте, придавшей слову ироническое звучание, Веслов несколько секунд обдумывал — случайно?

— Кстати, а почему ты решил изучать фастлит? Ты в детстве любил литературу?

— Пожалуй. Даже был добровольным ридером, еще в школе. Меня увлекла мысль, что книга пишется долго, иногда годы, а прочитана может быть за час, это самое волшебное. А с фастлтом ничего оригинального.

Они вступили в песчаную лужу, образовавшуюся в очередной низине, Веслов подумал, что ему нравится песок Бенедикта, легкий, словно нарочно смолотый в ровную белую крупу, просеянный от пыли ветром и промытый ручьями, в таком песке хорошо лежать, ходить по нему утомительно, он хоть и пружинит под шагами, но быстро насыщает голень.

— Мне приснился сон, весьма странный. Я обычно не вижу снов, если вижу, то очень примитивные, схематические: я куда-то лечу, я куда-то иду, плыву, кого-то ничего интересного, я практически сразу их забываю. Но однажды мне приснилось нечто необычное, не мое, точно я вдруг увидел чужой сон, причем человека, наделенного нестандартным взглядом на мир. Я...

Веслов посмотрел на ноги — ботинки поблескивали; несколько шагов — и песок успел отполировать кожаные вставки.

— Я до сих пор помню ощущение того сна, словно... Словно сознание, мое «я» вдруг уменьшилось, собралось в точку... Это нелегко описать. Вот мы знаем, что скорость роста глазного яблока и мозга весьма различна: глаз рождается максимально великим — и на протяжении жизни увеличивается незначительно по отношению к остальным органам. Кроме того, глаз практически не усложняется, мозг же, напротив, и усложняется, и увеличивается в размерах. И мозг часто интерпретирует эту разницу весьма причудливо — образами, фантомами, чувством абсолютного одиночества, страхом. Разум не может выстроить контакт со зрением, кричит, и бездна вокруг, и падение. Так вот, мне приснился сон о падении внутри собственного «я», и я не проснулся, продолжил падать.

Лужа мелела, ботинки под песком натыкались на гребни черной породы, Кошкин и Веслов дошли почти до конца лужи. Кошкин повернул вправо, Веслов за ним.

— Здесь короче, — пояснил Кошкин. — Ручьи сходят к морю, русло тянется почти до комплекса, я часто здесь хожу. Кстати, красиво, извини, перебил, что там дальше?

— Мне снилось, что я словно бы уменьшался внутри собственного тела, погружался, проваливался, до тех пор, пока расстояние не сделалось настолько огромным, что я перестал ощущать связь с внешним миром, мое тело само стало внешним миром.

Кошкин шагал по сухой глине, потрескавшейся многоугольниками. Веслов за ним. Веслову казалось, что они двигаются по сброшенной шелушащейся змеиной коже, чудовищные змеи из глубин и льдов Водного хребта,

— Потом я прочитал «Исчезновение Тима Доджера», фастлит. Герой страдает редчайшим психическим расстройством, ему кажется, что он растворяется сам в себе... одним словом, это весьма напоминало мой сон, даже в деталях. Например, Тим остро хотел «всплыть», как он выражался, но чем дольше длилось его погружение, тем яснее Тим понимал, что возвращения не случится, что свет его глаз тает в исчезающей высоте. Или боль в переносице, точно от нее к свету наверху тянется раскаленная струна, привязанная к кривому стальному крючку, Тим чувствовал, что она делалась тоньше и тоньше, знал, что скоро она порвется и спасения не будет. Я чувствовал то же самое — падение в узкий колодец, одиночество, крючок, страх...

Веслову не нравилось, кожа змеи случалась много раз, но сходство было настолько явное, что избавиться от мыслей не получалось, кожа змеи продолжалась.

— Одним словом, я заинтересовался и в каждом межконтинентальном прыжке стал читать фастлиты, запоминать, а потом и копировать. Ты знаешь, в семнадцать лет я придумал способ копировать текст перед тем, как строки распадутся!

Веслов похвастался, Кошкин с пониманием улыбнулся.

— Правда, похоже, это было моим единственным изобретением, — признался Веслов. — И то сделано во многом случайно...

— Как все великое, — заметил Кошкин.

— О да! Я совершенно великим способом пролил на бокс-тетрадь горячие сливки для кофе! Буквы стали объемными и светящимися, словно вспыхнули, я испугался и приложил к тетради полотенце — и лист отпечатался! Так что я стал создавать потихоньку первую библиотеку фастлита...

Веслов задумался.

— Хотя, если по правде, до этого кто-нибудь наверняка уже додумывался, — добавил Веслов.

— Фантомные чернила изобрели еще в девятнадцатом веке. Весьма интересная штука, но про них, конечно, много насочиняли. Например, про то, что они не отражаются в зеркале, — правда лишь наполовину. Отражаются, но под определенным углом. Вероятно, это было сделано для того, чтобы затруднить совместное чтение, теперь не узнать...

Веслов шагал за Кошкиным, глядел, как пылит сухая глина. Веслов смотрел по сторонам и не видел ни купола драг, ни недалекого моря, только синее мутное небо, только глина и жесткая, плотная, похожая на щетину трава справа и слева, Водный хребет, если оглянуться, протягивался длинным черным мазком поперек грубо нарисованного мира.

Крупными мазками, без мелких деталей. Веслов вспомнил — кто-то из астрофизиков, объясняя снижение темпов экспансии, выдвинул теорию о том, что человек земной привыкает, а если точнее, существует, бытует не просто на Земле, система Сол, но в определенной точке пространства, ориентированной относительно центра Галактики, а возможно, и относительно неизвестных нам объектов Вселенной. Триллионы, неисчислимые нити, сходятся в уникальную точку в пространстве, миллиарды лет пропитывают всякую плоть, прикрепляют ее к месту якорями и узами, так что в любой иной земле человек чувствует себя посторонним, навечно сиротой, ему некомфортно, он стремится вернуться на милый порог, и это не почва, не вода, не хлеб, нечто большее. Чем дальше мы от дома, тем сильней натягиваются проволоки и больней впиваются жала, пространство, как всегда, неодолимо, одиночество беспредельно, Веслов помнил: «Проказа Кастора», инструктаж перед первым вектором. Побочные эффекты эвтаназии, последствия реанимации, когнитивные нарушения, неизбежная сова и неуловимый цвет совы. Молодежь переносит прыжок легко, в большинстве незаметно. У пассажиров старшего возраста риск несколько выше, спектр возможных отклонений шире, но воскресают все. Веслов думал, что дело не в воскрешении, астрофизик прав: тело, привыкшее к Земле, родившееся на Земле, отторгает чуждость Вселенной. И тогда мир звездолетов, экзопланет, прочего неба кажется лишенным подлинности и глубины, вступать в него некомфортно, как на сцену театра, где нужные декорации предусмотрительно увеличены и со значением подсвечены, выставлены, выпуклы, а неважные сдвинуты по краям, удалены, убраны вовсе.

Сейчас, вероятно, и с ним происходило подобное: Веслов чувствовал — с каждым шагом по руслу мир исчезал за серой травой, объем склеивался в плоскость, задирающуюся к небу, Кошкин шагал первым.

— А как вообще появился фастлит? — спросил Кошкин. — Группа «Точка Немо»? «Электрические блохи»?

— Нет, это развивалось параллельно, хотя мне иногда кажется, что некоторые пересечения имелись. Анонимы из «Точки Немо» публиковали определенные тексты, их нетрудно отличить, этих текстов тысячи, они неумелы, хромые кентавры, калеки, видно, где человек. Фастлит прорастал то тут, то там десятилетиями, но при этом возник вдруг. Этакий парадокс...

Столетиями, раствор насыщался, первые алгоритмы изрядно потешили публику, взрыхлили почву ожиданий, потом тишина — и стало.

— ...Долго рассказывать. И скучно.

Кошкин пнул выглянувший из трещины камешек, похожий на рыбью морду.

— Я никогда не скучал, представляешь? — сказал Кошкин. — Скука покинула наш мир, землянам не скучно, они всегда заняты важным.

Веслов попробовал вспомнить, он тоже никогда не скучал, в детстве и то не скучал, в мире не осталось скуки.

Илистый прыгун, вспомнил Веслов, так назывались рыбы, спящие в глине. Миллиард лет назад их предки выползли из первобытной грязи, натерли на плавниках мозоли, вытянули чешую, превратили ее в шерсть, научились пищать, плеваться кислой слюной, довольствоваться малым.

Веслов потрогал голову.

Кошкин остановился, переместил терминал с бока на живот, задрал над экраном солнцезащитный козырек, сощурился. Солнца слишком много, видно плохо.

— К слову о точках. — Кошкин смотрел в монитор. — Фастлит имеет своего Галилея, своего Шлимана, Кнорозова? Великого магистра? Мученика? Точку росы? Все-таки расскажи.

Трава стала толще, от камыша к осоту, или к бамбуку.

— К счастью, обошлось без Галилея, — ответил Веслов, — а Шлиман да, сравнение, пожалуй, подходящее, есть. Вера Смелкова. Видишь ли, на фастлит долгие годы никто не обращал внимания... на него, признаться, и сейчас не особо... Но про Веру Смелкову слышали многие.

— Да, я знаю про нее, — покивал Кошкин. — Несколько, я бы сказал, реактивная слава.

Веслов усмехнулся.

— Прекрасное определение, — сказал он. — Реактивная слава.

Бывает ли иная?

Веслов вспомнил Люту, пожалуй, вполне применимо, Люта тяжеловата, ракеты бывают тяжеловаты, реактивная слава может настигнуть, Люта настигает сама, впивается пальцами.

— Кажется, она кого-то выбросила из окна...

Веслов поморщился, но Кошкин не отрывался от монитора терминала, не шутил.

— Это преувеличение, — сказал Веслов. — Собственно, байка, получившая, как ты говоришь, реактивную славу, избыточное распространение. Стоило одному доктору филологии толкнуть в сердцах другого доктора, как немедленно сочинили, что кто-то кого-то выкинул в окно, спустил с лестницы... впрочем, неважно. Вера Смелкова никого не выкидывала, более того, пострадала сама. В академическом смысле, разумеется. Вряд ли это можно назвать мученичеством, хотя...

— Да-да...

Кошкина в данный момент явно больше занимал терминал, чем мученичество Смелковой.

— Я слушаю. — Кошкин выключил экран, переместил терминал на бок. — Извини, отвлекся. Мученики, значит, есть?

— С некоторым допущением, — сказал Веслов. — Как везде, впрочем, течение Земли масштабирует надежные паттерны: Кухулин, Король-Рыбак, Парцифаль и прочие сумрачные леса.

— О! Что же тогда есть Святой Грааль фастлита? Или...

— Не обошлось, — сказал Веслов. — Как любая, история фастлита подразумевает. Святой Грааль, пожалуй, чересчур, но точка росы хороший образ. «Площадь оружия».

Веслов двинулся дальше по руслу.

— Что?

— «Площадь оружия». В своем роде легенда. Неприличная легенда непризнанной филологии, новой семиотики, антропологии и философии. Одна из тех вещей, о которых почти никто не знает, но почти все с ней так или иначе взаимодействовали.

Кошкин шагал за ним.

— Не слышал. К сожалению, почти нет времени на новинки.

— Понятно. К тому же это далеко не новинка. Да и не книга в полном понимании. До сих пор ведутся споры о терминах, к единому мнению не пришли. Последовательность. Виспер. Роковой текст литературы. Роковой, но, повторюсь, мало кому известный в наши дни. Итак, «Площадь оружия».

— Что-то знакомое... Словно...

— Уже прочитанное?

Кошкин потрогал затылок.

— Возможно, на спецкурсе... не знаю.

— Дело в том, что «Площадь оружия» похожа на все.

— На все?

Веслов рассказывал.

— Около трех столетий назад некий якобы Катчер Стивенс, специалист по творчеству Достоевского и неудачливый литератор, задумал нечто. Я склоняюсь, что все-таки это был розыгрыш. Спешу предупредить — отыскать следы Катчера Стивенса, скорее всего, не получится даже с твоими допусками. Так что поверь на слово, воспринимай как легенду, как историю, в принципе, как беллетристику. Хорошая беллетристика, легенда, итак...

Итак, Стивенс разозлился на мировую литературу... нет, точнее, не так. Стивенс отчаялся в мировой литературе и после некоторых сомнений решил произвести что-то вроде эстетической диверсии. Термин не отражает масштаб и катастрофичность последствий, но отражает дерзость намерения. Дело в том, что Стивенс был ретроградом, или, сказать вернее, ортодоксом. Он обожал литературу, практически боготворил ее, преклонялся, посвятил ей всю жизнь.

Его раздражало современное ему состояние литературы, не просто оказавшейся в тупике — смирившейся с ним, заигравшей по правилам, опоздавшей. Его раздражали чванливые литераторы, отрастившие мудрые лица, выучившиеся веским движениям, мастера эквилибра, буффонады, клоунады, одним словом, многочисленных смежных искусств.

Его раздражал он сам, неспособный пусть к малому, не создавший ничего значительного, бессильный что-либо изменить, обреченный участвовать в черепашьем забеге, признавший стек, полюбивший шенкеля.

Его раздражала публика, легко возводившая в кумиры посредственностей и так же легко их забывавшая.

Его раздражение росло и в итоге взгромоздилось настолько, что залило все, что он любил прежде, желчной горечью. И Катчер нанес удар.

С детства любивший Достоевского, он знал, что некоторые читатели всегда путали и до сих путают Настасью Филипповну и Грушеньку, Алешу и Льва, Фердыщенко и Видоплясова. Как хороший специалист, тут же вспомнил несколько десятков других смешений и, как скрупулезный исследователь, составил реестр. Смешения были как явные, так и неочевидные, читатели путались в девятнадцатом, двадцатом и двадцать первом веке, причем чем дальше от времени создания, тем чаще. Поразмыслив, Катчер пришел к неоднозначному, но не новому выводу: литература не существует в законченном виде, она, как Вселенная, продолжает твориться, динамика замедлилась, но не исчезла, страницы «Преступления и наказания» еще не дописаны. А если они не дописаны, то ничего не мешает их дописать.

Непосредственно это сделать легко — достаточно влезть в текст классика и внести самозваные доработки, так делалось много раз, ничего, кроме презрения, такие попытки не вызывают. Гораздо сложнее дописать текст вне границ самого текста.

То есть в голове читателя.

Постфактум.

Префактум.

В своей грандиозной работе Стивенс использовал один из многочисленных патчей алгоритма «PDA» — системы управления и навигации транспорта в Солнечной системе. Известно, что ядро «PDA» оказалось настолько совершенно, что почти двести лет применялось в совершенно разных отраслях земного хозяйства, впрочем, применяется и сейчас, не это важно. Патч «PDA», использованный Стивенсом, обычно применялся для определения областей напряжения стыков континентальных плит и с приемлемой погрешностью предсказывал землетрясения, оползни, провалы. На Земле сейчас это не очень актуально, но для Меркурия, например, или для Диты такой инструмент необходим.

Так вот, Стивенс применил патч «PDA» для анализа корпуса мировой литературы.

Надо сказать, к тому моменту подобное проделывалось — идея прогнать литературу Земли через электрическое сито не нова, не оригинальна, более того, реализована не один раз. Так двигались многие — для выявления закономерностей, первичной и вторичной структуры, были даже алгоритмы, позволявшие относительно успешно восстанавливать метатекст, в сущности, ничего примечательного.

Однако Стивенс с помощью «PDA» искал не последовательности, а нечто иное.

Точки уязвимости.

Когда читатель натыкается в книге на точку уязвимости, он испытывает чувство раздражения — поскольку в этой точке текст начинает разворачиваться вне привычных ожиданий, ускользает, вырывается, не позволяет себя приручить. В каждом тексте таких точек, что вполне естественно, несколько, некоторые случайны, другие задуманы. Раз за разом Стивенс прогонял через «PDA» книги гениев. Подвергнув анализу более четырех тысяч произведений мировой классической литературы, Катчер пошел дальше и проработал книги попросту талантливые, затем все подряд, весь массив земных текстов. Точки уязвимости были выделены, классифицированы, опробованы — и, опираясь на полученные данные, Стивенс собрал из этих точек свой текст.

«Площадь оружия».

Нехитрый, в сущности, прием сработал: текст искажал восприятие уже прочитанных книг и, что важнее, восприятие еще не прочитанных.

В результате чего люди, прочитавшие «Площадь оружия», начинали видеть книги по-разному. Понятно, что каждый читатель выстраивает в голове собственное произведение, иногда отличное от замысла самого автора, но «Площадь оружия» искажала восприятие текста на уровне фабулы.

Читатели путались в именах героев и датах, в событиях. Читатели путали названия книг и не были уверены в содержании, в судьбе героев, во времени действия. Только что прочитанные книги легко смешивались с прочитанными в детстве, с собственными мыслями, с услышанными разговорами, книги вываливались за обложку, вмешивались. Причем текст Стивенса действовал не только на читателей, но и на авторов — они тоже начинали сомневаться в своих творениях. Даже в авторстве.

Стивенс добился своего — литература изменилась. Исчезла как достояние сочинителя, закончилась как произведение, стала персональной и при этом всеобщей. Отныне она почти полностью творилась в головах читателей, а не писателей.

Литература изменилась.

И этого никто не заметил. «Площадь оружия» вызвала усмешки коллег и стала причиной вялой дискуссии в академических кругах. Сама книга получила известность как филологическая шутка, читательские лиги играли в «до» и «после», в «а что, если».

Игра, фокус, сокрушения не произошло. Более того, прочитавшие предъявляли Стивенсу претензии за вмешательство в систему впечатления, писатели обвиняли в лишении голоса, а филологи запрещали читать «Площадь» своим студентам.

Не утоливший свое раздражение — ведь он рассчитывал на революцию и лавры нового Герострата, а снискал штопанный шутовской колпак, — Стивенс предпринял следующий шаг.

— Прекрасная история, — сказал Кошкин. — Классическая. Странно, что никто раньше...

— Додумались, — перебил Веслов. — Конечно, до этого додумались раньше, и не единожды, думаю, десятки раз. «Бармаглот», «Поминки по Финнегану», «Бреск», «Яз Вавилон», я с ходу назову несколько неудачных попыток. Их авторы интуитивно подбирали метод и, видимо, рассчитывали на схожий результат. Но им не хватало мощи. Не силы таланта, а именно количественной мощи — чтобы осуществить подобный анализ, а тем более синтез требуется время, помноженное на интеллект. Полагаю, что подобная работа была вообще нереализуема до достижения некоторого уровня машинного быстродействия, однако к середине двадцать первого века такой прорыв стал технически осуществим.

— А это можно почитать? — спросил Кошкин. — Собственно, книгу?

— Разумеется, нет. По легенде, Мировой Совет принял беспрецедентное решение: «Площадь оружия» была запрещена к копированию, хранению и распространению, существующие экземпляры изъяты. Использованный патч алгоритма «PDA» дефрагментирован, физические носители уничтожены.

— Это правда? — осторожно спросил Кошкин.

Груша, Веслов заметил справа от дороги.

— В журнале событий Совета консультации по поводу «Площади оружия» отсутствуют. Равно как и прочей литературы, музыки и искусства.

Синий.

— Может, Академия Искусств? — предположил Кошкин. — Может, они этим занимались?

Грушевое дерево. Земля. Земля везде. Груши Земли вкуснее на Бенедикте.

Груша, как гигантский бонсай.

Без листьев, Веслов вдруг понял — без листьев, только кривые ветки, корявая кора, шелушащаяся у корней, желтые подвяленные плоды.

Он сделал шаг, ближе. Листья на ветках отсутствовали, иглы, груша, покрытая шипами, Веслов подумал, как интересно бы увидеть цвет в краткий выдох весны Бенедикта.

Листья, чтобы укрыться от солнца, свернулись в иглы, вряд ли это настоящие иглы, кому надо вывозить на Бенедикт гибрид груши и розы, да и есть ли такие гибриды, псевдоиглы, разумеется. Иглы всегда функциональны, их задача цепляться за камни и отпугивать хищников, здесь нет хищников, и нет нужды цепляться — долины прикрыты от ветра хребтом и отрогами.

Если груши — единственное дерево, прижившееся на острове Восточном, да и вообще на планете, то почему груши? Чем груша отличается от вишни, от яблони?

Веслов оглянулся. Кошкин подошел к краю русла, в потрескавшуюся тень грушевого дерева, смотрел в монитор терминала.

Интересно, откуда здесь груши? Здесь нет птиц, нет животных, способных разнести семена, ветры не настолько сильны, паводки, как должно, сходят с гор к морю, объяснить распространение груш по остальному острову сложно, не исключено, что сотрудники кластера «Юта» — любители фруктов рассадили груши. Клуб тайных любителей груш, Веслов легко представил в нем машиниста Зелакса.

Клуб любителей тайных груш, аматеров загадочных ненайденных механизмов. Теперь уже можно сказать «им. Т. Зелакса».

Веслов потрогал ветку.

Она оказалась горячей и упругой, гораздо горячей, чем должна быть на солнце, кора, коричневая и чуть синеватая, натянутая, бархатистая, как замша, Веслов пощупал ветку двумя пальцами и нашел, что дерево под корой свито в ребристую спираль. Веслов потянул ветку, и она податливо согнулась, отпустил — и так же распрямилась, груша Бенедикта продолжала отличаться от груш Земли, покрыта почками, похожими на пирамидки, Веслов надавил на почку, кожа лопнула, Веслов выдавил белый кристалл.

Сахар.

Веслов лизнул и убедился.

На пальцах осталось цепкая ароматная и сладкая смола, Веслов подумал: правильно ли называть вещество груш Бенедикта смолой? Присвоено ли это название исключительно хвойным растениям, или можно употреблять его в отношении прочих, Веслов подумал, что смола груш не изучена, как не изучены тысячи растений ойкумены, не будут изучены.

На пальце осталась сахарная пирамидка размером с булавочную головку. Прозрачная, Веслов подумал — не исключено, что смола составляет некоторую часть песков Бенедикта, Веслов оглянулся.

Кошкин смотрел в монитор терминала.

— А потом пришел фастлит, — сказал Веслов. — В том виде, в котором он есть сегодня.

Не будут изучены, человеку не интересны экзогруши и экзопески, вступление в звездную эру лишило нашего внимания бесчисленное количество вещей, их свойства не будут открыты, их вид останется неизвестен, для чего тогда они были?

— Некоторые исследователи полагают, что «Площадь оружия» это что-то вроде фермента LC, только в литературе. Предполагается, что это сделал Стивенс — совместил «Площадь оружия» и «PDA».

— Это напрашивалось, надо признать, — заметил Кошкин.

— Безусловно. Но есть версия, что «PDA» проанализировал уже непосредственно «Площадь оружия» — она ведь тоже стала частью литературы. После чего сам претерпел неизбежные качественные изменения. Приобрел способность сворачивать материю нашего мира в фастлит, как фермент сворачивает молоко в сыр.

И стал фастлит.

— Зарождение мышей из нестиранного белья, — сказал Кошкин.

Веслов усмехнулся.

— Согласен, иронично. Так или иначе, фастлит распаковывался в голове читателя, воздействуя на все узлы разочарований, заполняя все лакуны, оправдывая все ожидания, создавая фактически иномирье. Спорить с ним невозможно.

Несущественное отброшено, осталось главное. Гравитация, свет, жизнь, одиночество.

Кошкин смотрел в монитор.

— Но ты говоришь, что «PDA» был дефрагментирован... хотя да, понимаю. И я, кажется, вижу, куда ты клонишь: некий посредственный литератор...

— Неудачливый, — поправил Веслов. — Думаю, что посредственным Стивенс не был, настоящая посредственность чрезвычайная редкость в наши дни.

Посредственность уникальна.

— Пусть так, пусть так. Допустим, очередной самозваный Герострат с помощью некоего алгоритма создал убийцу литературы. И преуспел. Ведь он действительно преуспел — мы, как ты говоришь, затоплены фастлитом, но, по-видимому, важно не это, так? Видимо, важно то, что невольно возникает соблазн приложить патч «PDA» к прочим сферам? К астрофизике? К педагогике? К философии? Согласись, открываются перспективы.

Кошкин рассмеялся.

— «Шиншилла блед», — кивнул Кошкин. — Это же «Шиншилла блед»! История про «PDA» взята из «Шиншиллы блед»!

Веслов улыбнулся и произнес посторонне, лишив голос всякого выражения:

— Печально, хотя и ограниченно известный компендиум «Опыты умолчаний» ставит своей основной целью фраппировать неискушенного читателя. Анонимного автора (или авторов) не занимают ни поиск истины, ни ответы на действительные вызовы современности, ни честный взгляд на проблемы дня. При этом используется старый, но парадоксально эффектный прием кокетливого увиливания, вызывающего отказа от объяснений. В момент, когда должна быть озвучена пусть смехотворная, самоваляная, но истина, автор многозначительно замолкает, предоставляя читателю лично совершать головокружительные открытия и упиваться неожиданными откровениями. Ха-ха...

У Веслова запершило в горле, воды не было, Кошкин слушал, и Веслов продолжил предыдущим голосом:

— Благоразумно прикрывшись анонимностью, автор изобретает остроумный, как ему представляется, жанр «эсхатологии». Наследуя худшим образцам...

Веслов замолчал, припоминая, повторил:

— Наследуя худшим образцам сомнительных антологий прошлого, автор воздвигает затмевающий небо зиккурат из угрожающих фантазий, полунамеков, провозглашает приход новых дней, наступления времен, которые неизбежно приведут к краху или кардинальной трансформации сложившегося миропорядка. Компендиум не имеет ни научной, ни художественной ценности и может представлять интерес лишь в качестве иллюстрации...

— Помню-помню, так, — продолжал Кошкин. — Помню. Так это фастлит? — спросил Кошкин, несколько разочарованно. — История про «PDA»?

— Фастлит тоже, — сказал Веслов. — По похожей схеме выстроены несколько рассказов и четыре романа, и это только в двадцать первом веке. Я уж не говорю про театр — прием используется в театре до сих пор.

— Фастлит про фастлит?

— Верно. Почему нет? «PDA» сворачивает в текст все, что угодно.

— Погоди, я не до конца пойму: «PDA», который фастлит, — это тот же «PDA», что управляет навигацией и... прочим?

Спросил Кошкин.

— Названия совпадают, к алгоритмам нас, само собой, не допускают. Делать какие-то выводы странно.

— Да, здесь есть противоречие, только я сейчас не могу поймать, какое... — сказал Кошкин.

— Противоречий множество, — сказал Веслов.

— Точно. Вот ты говоришь, фастлит словно распаковывается при чтении, разворачивается в голове. Восемь минут могут вылиться в целый мир, иногда история продолжает возгоняться в индуцированном воображении читателя сутками, так? Но ведь такое происходит — и происходило — с любой хорошей книгой, более того, некоторые книги меняли жизнь тысяч людей, определяли поколения. Причем не обязательно это были книги великие, нередко наоборот. В чем разница?

— Литература всегда для читателя, — ответил Веслов. — Фастлит в читателе не нуждается. Большая часть фастлита остается непрочитанной, это крик в пустоту, квинтэссенция безнадежности.

— Тогда зачем он?

Веслов не ответил.

— Наверняка есть варианты, — сказал Кошкин. — Они ведь есть?

Кошкин положил руку на терминал.

— Самый простой — они не могут остановиться, — ответил Веслов. — Человечеству нет до этого никакого дела, а они не могут остановиться. Не знают, что можно.

— Так себе, не ответ.

— Согласен. Есть версии более экзотические.

Кошкин ждал.

— Добрая кукушка, например.

— Забавно, — сказал Кошкин. — Том Зелакс высказывал нечто подобное.

— Неужели?

Над куполом волновался воздух.

— Том мыслил довольно стандартно... но при этом и оригинально, что ли. Например, он не сомневался, что машины рано или поздно начнут, как он это называл, «встречный ход». Что они сформируют области влияния на человечество... это, кстати, распространенное заблуждение, свойственное многим машинистам, особенно опытным. Они начинают подозревать, что не мы используем драги, а драги нас. Даже не используют — не так, направляют, оберегают, как...

— Как добрый пастырь, — закончил Веслов. — Проводник к злачным пажитям.

— Примерно.

— А ты? — спросил Веслов. — Так не думаешь?

— Нет, — ответил Кошкин. — Это невозможно.

— Почему?

— Это невозможно, — повторил Кошкин. — Поверь мне, есть некоторые причины, по которым это невозможно. Я скорее поверю в побег... впрочем, и он невозможен.

Впростал кукушку.

— Ладно, надо придумать, чем объяснить Тюкину твое появление, — сказал Кошкин. — Тюкин ждет меня одного.

— А почему драги работают в сцепках, а оператор всегда один? — спросил Веслов.

Кошкин не ответил.

— Схема с двумя операторами наверняка рассматривалась, ведь так? — спросил Веслов.

— Нет! — нервно ответил Кошкин. — Это тупик! В текущих условиях нереально!

Кошкин переместил терминал на бок.

— Возможно, в кластере «Райда», — сказал Кошкин спокойнее. — Попробуем эту схему позже. А почему ты спросил?

— Не знаю, пришло в голову.

Кошкин оживился.

— Это не простой вопрос, кстати. Я же объяснял: принцип работы драг — максимальное расширение объема вероятностей и последующий отбор. Будущие ответы уже есть в вопросе, как в точке сингулярности сжаты все еще не реализованные законы Вселенной. Фаза расширения, Большой взрыв, в первые мгновения которого драги формируют облако решений. Фаза отбора — наиболее жизнеспособные треки вероятностей принимаются, ущербные, если угодно, хромые, нежизнеспособные, заведомо нереализуемые отвергаются. Фаза отбора повторяется и повторяется. Технология, в принципе, отработана, но...

Кошкин задумался.

— Есть недостатки, — подсказал Веслов.

— Недостатки... да, почему бы им не быть. Мы работаем с материей, она, как ты понимаешь... ей нельзя доверять полностью. А создать разум без материального носителя мы пока не в состоянии, хотя, как по-моему, это перспективное направление — разум в виде волны, в виде луча... но я не представляю, как к этому подступиться.

«Стрелы», умелый фастлит, подумал Веслов, но вслух не сказал. В финале Пешкова думает о нейтрино.

— А «Райда»?

— Новое. Уменьшить на порядки количество тупиковых версий, увеличить скорость. «Райда» — это возможность, наконец, подступиться к главному, а не пересчитывать векторы до Селесты. Слишком много вопросов скопилось.

Кошкин все-таки волновался.

— А что, если произойдет некий сбой и драги начнут учитывать хромые вероятности? — спросил Веслов. — Сможет ли оператор определить подлинность результата? Циклы повторяются многократно, при многократном повторении вероятность ошибки выше, так?

— Не совсем. То есть наоборот...

Кошкин сбился.

Веслов ждал.

— Надо все-таки придумать, чем объяснить Тюкину твое появление, — сказал Кошкин. — Допустим, ты общественный голос. Ты производишь выборочную инспекцию. Или ищешь вдохновение — Тюкин мог читать твои хаулы.

— Проще, — сказал Веслов. — Не стоит усложнять, скажем, что меня отправил Институт Кибернетики. Собираю материал для программы популяризации науки среди студентов и школьников.

— Неплохо, — согласился Кошкин. — Насколько я знаю, они как раз проводят в школах соответствующую кампанию. Конечно, Тюкин человек недоверчивый, но ты похож на популяризатора. Что ты конкретно популяризируешь?

— Эвристику как новый тип мышления, — сказал Веслов. — Учим студентов мыслить как драги — вспышкой.

Кошкин поглядел на Веслова неожиданно серьезно.

Веслов продолжил:

— Скажем так: вспышка, мгновенная распаковка смыслов, расширение и остывание — это для Вселенной процесс естественный, значит, мышление вспышкой — тоже естественно, органично и, не исключено, присуще. А наше мышление лесенкой — от простого к сложному, балансирование на качелях анализа-синтеза, логика, знакомая нам всем, — напротив, чуждо, в чем-то искусственно, сконструировано нами самими. Но, в силу непонятного упрямства, отпущенного нашему виду, упорно идем невероятно окольным путем. То и дело сворачивая на ложные тропы. И вот теперь мы собираемся провести ряд опытов с новым типом мышления. Это поможет наметить перспективные пути...

Кошкин слушал.

— Поможет решить ряд насущных проблем, например объяснить парадокс Ферми.

Кошкин скептически поскреб ногтями по корпусу терминала.

— Понимаю, это смешно, — сказал Веслов. — И скучно. Все объясняют парадокс Ферми.

— Отчего же смешно? Вопрос, заданный в Лос-Аламосе, до сих пор вопрос. Один из самых важных.

— Да... Так вот, если я правильно помню, Востриков еще двести лет назад убедительно доказал, что гипотетическая разумная жизнь в Галактике и во Вселенной будет исключительно антропоморфна — возможность иных форм исчезающее мала, прежде всего из-за фактора времени. И не найденные братья, мыслящие вспышкой — и от этого значительно опережающие землян, — похожи на нас внешне. Но мы их не видим, потому что попросту не в состоянии открыть глаза. А сами мы им неинтересны — или неприятны, как раса, выбравшая вместо крыльев ползьбу. Младший слабоумный брат с безобразными привычками, более чем сомнительное родство. Вот и вся загадка.

Веслов замолчал.

— Ну, этому объяснению парадокса Ферми столько же лет, сколько самому парадоксу, — сказал Кошкин. — Мне вообще представляется, что за прошедшее время парадокс объяснен всеми возможными способами, я, если честно, ничего оригинального в этой области не припомню.

— Загадка Ферми — лишь преамбула, — сказал Веслов. — Самое интересное дальше. Допустим, некие звездные братья чураются нас, стараются держаться подальше, брезгливо воротят нос, это их право. Но совсем оставить нас они не могут — мало ли что предпримет выпавший родственничек, на всякий случай приглядывают. И вот эти братья вдруг замечают, что среди расы, привыкшей мыслить чудовищно нелепо и на этом построившей свою кривобокую, но умудрившуюся дотянуться до звезд цивилизацию, появляются те, кто мыслит правильно. Но они не люди.

— «Братья», умелый фастлит, — сказал Кошкин. — Угадал?

— «Брат мой», — поправил Веслов. — И еще несколько. Фастлиты легко объединяются в группы.

— Контакт. Одиночество. Бездна.

— Кибернетики хорошо чувствовают фастлит, не сомневался, — сказал Веслов.

— Это не так, — опередил Кошкин. — Кибернетики чувствуют систему, в фастлите система безусловна. Но есть и другое...

— Именно поэтому в операторы драг не берут людей с фантазией, — сказал Веслов.

— Точно, точно. Даже люди без фантазии попадают здесь в определенные затруднения. Что уж говорить... Такие вот братья. Сложно удержаться.

Веслов не удержался.

— Если задать вопрос Ферми драгам? Они на него ответят?

— Без сомнения. Ответят. Укажут, где искать. Чем искать, когда искать. И это ничего не даст. Потому что для сканирования указанного сектора у нас не окажется оборудования. Для создания оборудования понадобится развить новые отрасли промышленности. Для запуска этих отраслей потребуются значительные ресурсы. И так далее.

Т. К.

— И? — спросил Веслов.

— Ждем. Скоро Тюкин появится. Все-таки жарко.

Они устроились под грушей.

Мозаичная тень, подумал Веслов. Мозаичная тень лучше потрескавшейся, трескается заведомо плоский предмет, Веслов принялся размышлять, может ли тень считаться плоской, верно ли это, ложится ли это в канон теней и плоскостей, мозаика похожа на потрескавшуюся глину, кора похожа на коричневые кости, тень на коре плоская ли.

— Тюкин присматривается, — сказал Кошкин.

— Ко мне?

— К нам обоим. Пытается понять, кто из нас призрак.

Это Кошкин произнес совершенно серьезно.

— Он пытается определить, кто призрак.

Повторил Кошкин совершенно серьезно.

— Обычно здесь ходят поодиночке, поэтому он насторожен. Меня он знает, значит, я могу быть призраком. Тебя он не знает, ты тоже можешь быть.

Веслов подумал, что логично.

— Это сложно объяснить. — Кошкин чесал ладонь о кору груши. — Профессиональная особенность, так, пожалуй, наиболее адекватно... Работа с драгами предполагает контроль огромных объемов информации, оператор будто видит одновременно несколько пластов реальности, один поверх другого, внутри другого, вовне другого, причем в динамике и взаимодействии. Мозг адаптируется, и...

Кошкин отдернул ладонь, царапины.

— Человек продолжает воспринимать мир излишне, — сказал Кошкин. — Пугающе многослойно, даже после разрыва контакта с драгой продолжается... некоторая инерция.

Машинисты эвристических драг видят призраков. Некоторая инерция.

— Это дезориентирует, иногда... и утомительно. Поэтому операторы не очень любят посещать Землю — на Земле всего слишком много.

Веслов представил. Каждый старт эвтаназия, каждый финиш воскрешение, вектор за вектором, призраки, тающие тени, Земля.

Земля со всех сторон.

— Из этого может получиться фастлит? — спросил Кошкин.

— Разумеется. «PDA» может превратить в литературу все, что угодно, легкую улыбку, случайно оброненное слово...

Из столкновения простоты и проса выводит драму, коса и кожа рождают смех, панцирь черепахи мысли о красном смещении и конечности бытия. Если верить свидетельствам современников, Бетховен мог обратить в музыку плохую погоду, подагрическую атаку, ссору с соседями, ишемический очаг в его мозге пресуществлял в мелодию ледоход, смерть лошади, стопку книг в углу комнаты, «PDA» такой же очаг, но в миллион раз сложнее и расторопнее, он легко находит сияющие крупицы в самых обыденных, самых заурядных вещах. Еле заметное напряжение смысловой ткани, трепет, дыхание бытия он безошибочно отделяет от течения мертвой природы или от голодного кишения живой — и едва тлеющую искру подлинного легко раздувает в пожар искусства.

В жизни этим занимаются настоящие художники — разумеется, художники в высшем понимании. Поскольку таких в силу вполне понятных причин мало, художественно осмысляется... нет, лучше сказать освещается лишь ничтожнейшая часть окружающего мира — и вселенная продолжает лежать в привычной тьме, хотя внешне более чем исполнена светом. Но вот появляется патч «PDA», колибри с пронырливым носом, способный вытянуть из ткани бытия всю глубочайшую сладость — и тут же, в полете, превратить ее в мед, в текст, в произведение, стоящее вровень или превышающее то, что было.

Восемь минут от Невельска до Бомбея, прикосновение к великому, за бортом от моря до неба, на страницах вскрытой бокс-тетради, везде, во взлете, в падении, в уродстве, «Жемчужный гурами», умелый фастлит, мальчик выбирает рыбок. Аквариум собран, настроен, готов, растения высажены и прижились, вода прозрачна, осталось наполнить пространство цветом и движением.

Выбор огромен. Мальчик не знает что, ходит по клубам, присматривается, сомневается. Селекционные породы, природные, модифицированные, дружелюбные, агрессивные, стайные, одиночные, едва заметные глазу живые огоньки, огромные, от стекла до стекла усачи, юркие, неподвижные, всякие. Мальчик не может определиться.

В одном из клубов в высокой колбе страная рыбка, не похожая на прочих: серебристый шар с плавниками-нитками и одним глазом, смотревшим из глубины тела. Шар перемещается по колбе весьма неординарным для рыб способом — кувырком, словно перекатываясь в воде, проворно оказываясь то у поверхности, то у дна, то прячась в ракушки и траву. Заводчик рассказывает, что это уникальный случай — малек серебристой скалярии после выхода из икринки перенес криптобиоз, редчайшее в наши дни заболевание. Каким-то образом малек выжил, однако остался изуродованным. И, как ни странно, живым — развившиеся патологии позвоночника, плавательного пузыря, желудка и зрения не совместимы с жизнью.

Прочие скалярии, разумеется, неоднократно пытались избавиться от изувеченного сородича, поэтому заводчику пришлось отсадить его в отдельную емкость.

Заводчик, впрочем, не очень надеялся, что рыбка проживет хоть сколько, но рыбка жила. Она отставала от прочих скалярий по размеру, с искалеченным позвоночником сложно расти, однако питалась рыбка исправно, более — выработала собственную технику охоты на мотыля: резко распрямляясь и отталкиваясь от воды скрюченным хвостом, рыбка словно пронзала толщу и едва различимым глазом движением приближалась к добыче, почти оказываясь рядом. Заводчик предполагал, что такой способ передвижения требовал высоких энергозатрат, причем не только на молниеносные охотничьи броски, но и на идеальный расчет траектории, а вообще лучше взять лабео двухцветного.

Гоша выбирает скалярию.

— А если на секунду представить, следующую ступень алгоритма? Допустить, что один из патчей «PDA» каким-то образом достиг абсолютного совершенства?

Кошкин слушал.

— Во что бы это могло вылиться... — размышлял Веслов. — Мою группу всегда волновало именно это — если допустить, что из складок материи вытягивается некая художественная составляющая, ее душа, суть, пусть анима, хотя это и совершенно не точно... так вот, «PDA» оставляет тонны черной руды и высвобождает ослепительный радий — и делает это мгновенно!

Гаснут звезды.

— «PDA» так хорошо и быстро справляется со своим предназначением, что скоро в пределах Земли не остается ни одной коряги, не воспетой электрическим рапсодом, и, он, покончив с планетой, устремляется вовне, во вселенную, мир для него пища. Что же остается? Руда, лишенная радия, имеет изначальные качества или становится чем-то иным? Пустой породой. Что происходит с миром, из которого выпита суть?

Веслов подумал и решил, что это хорошо, достойно хаула. Материя навсегда разделяется с дыханием, с воздухом, светом и начинает обваливаться, рушиться сам в себя, сжимаясь в черную сверхплотную бездну, в точку без движения и радости.

— Но, насколько я понимаю, столь совершенного алгоритма не существует? — спросил Кошкин. — Если бы он возник, то это бы заметили по изменению качества фастлита — не так ли? Трудно не заметить гениально воспетые коряги. А это изменение есть?

— Нет, — ответил Веслов. — Такого изменения нет. Фастлит относительно стабилен. Разумеется, есть некоторые колебания, но в целом ни роста, ни провала. Он существует.

— Мне нравится этот вариант, — сказал Кошкин. — Это неожиданно — книги пьют кровь мира, литература как фермент LC. Хорошо.

— Неожиданно? Вряд ли. Волнующе не ново — да — посмотри на судьбу поэтов. Настоящие поэты не задерживаются на Земле — слишком любят выковыривать сладкий мед, скрепляющий камни великой башни, такое не поощряется.

Больше.

— И фастлит — не литература, — снова поправил Веслов. — Это совершенно иное, я говорил, литература принципиально недостаточна, фастлит совершенен.

— Жаль, — сказал Кошкин. — Жаль, что это, скорее всего, фантазия. Я не утверждаю, что такой алгоритм принципиально невозможен, но если бы он существовал...

Кошкин перешел на шепот.

— Мы бы это заметили.

Вселенная без гармонии и разума уродливое нагромождение песка, камней, огня, газа, бессмысленное, ненужное, бесцельное.

Кошкин огляделся.

— Отлично! — сказал он. — Несомненно! В очередной раз гениально! Ugly fish — прекрасно! Ты снова меня поймал!

Кошкин попробовал присвистнуть.

— С вами опасно гулять, scrittore Веслов, — сказал Кошкин. — С вами опасно и весело, мало с кем бывает так! Вы скользкий, как гольян... извини за случившийся каламбур. Или это не каламбур. Рассмеши меня еще, Тюкин не будет торопиться. Скользкий, как гольян, колючий, как электрический сом! Какой поразительный сегодня день!

Ждет, пока погаснет призрак, оператор Тюкин, Веслову надоело стоять, и он сел на песок, погрузил ноги в песок.

— А еще кирпичи, — сказал Веслов.

— Что?

— Кирпичи, — повторил Веслов. — Откуда на Бенедикте кирпичи?

Кошкин поглядел в сторону комплекса, с надеждой, как показалось.

— Я не очень... понимаю, если честно.

— Я нигде на острове не видел кирпичей, — сказал Веслов. — По правде, я не знаю, применяются ли они в строительстве в последнее время. В каких-то узких областях, наверное. А уж здесь, на Восточном... Вряд ли «Проказа Кастора» привез с Земли кирпичи. Вряд ли здесь есть кирпичный завод.

— А, ты про эти. Про блоки в подвале? Определенно, нет завода, Зелакс вывел блоки на репликаторе, это же сразу понятно... Что ты хочешь сказать?!

Одинаковый песок, одинаковое небо.

— Всякому, кто увидит вне Земли кирпичную кладку, станет ясно, что за ней что-то скрывается. Слишком уж бросается в глаза — трудно не заметить, слишком.

— Действительно...

Кошкин вспоминал, тер пальцем лоб.

— Ты намекаешь, Зелакс хотел, чтобы мы нашли? Но мы же ничего не нашли... Что мы нашли?

Захотелось снять ботинки, лунный песок колюч, опустить ноги в реголит все равно, что опустить их в электричество. Чрезвычайно оригинальные ощущения, главное, чтобы не попал в глаза, песок Бенедикта несомненно другой, пески планет с водой и воздухом круглы и гладки.

— Кстати, среди машинистов есть ослепшие? — спросил Веслов. — Или только строители и... остальные?

— Я подумал об этом, — сказал Кошкин. — И проверил, ты прав — среди машинистов ни одного случая слепоты. Скорее всего, из-за куполов. Сплав, который используется для прочных корпусов звездолетов, металл защищает практически от всех типов излучений.

«Комната тишины», вспомнил Веслов. Умелый фастлит, попытка создать объем, отделенный даже от нейтрино. Было, много раз было, было, занавеска Платона истрепана в лохмотья, дыра на дыре. Почему нам приходят в голову одни и те же идеи? Тысячелетиями, разным людям разных языков, одно и то же, всегда, спираль, полный оборот кругом, и снова, «Каталог В», умелый фастлит. Герой, доцент кафедры философии Тартуского университета пытается найти хотя бы одну действительно оригинальную идею для диссертации. Темы нет, темы исчерпаны, вокруг частные случаи, вокруг полемика, переходящая в схоластику. Проанализировав доступный объем материала — философию, антропологию, новую социологию, литературу, музыку, живопись, язык, движение, онтологию, герой обнаруживает лишь повторение, углубление, масштабирование, желтое стекло, зеленое стекло, дымчатое стекло, перетирание перетертого, зеркала и ложные лестницы.

Раздосадованный, доцент пишет статью о Великом Исчерпании.

Воодушевленный, доцент пишет статью о Великом Исчерпании, один из выводов которой — люди, увы, ограничены в своих идеях, а следовательно, и в действиях, но так скоро — за какие-то жалкие три тысячи лет — ограниченными могут стать лишь нарочито искусственные существа, существа, выбор которых означен десятком возможностей. Доцент окрылен своей смелостью, впрочем, недолго, обратившись к архивам, он обнаруживает, что и это провозглашено много раз, что лишь убеждает его в своем предположении.

Тлен гравитации.

— Тогда слепота — это извне? — спросил Веслов.

— Не исключаю. Пока не вижу, как объяснить. Бродячая волна, будем считать так. Слышал про бродячие волны? Скорее всего, нет, это фольклор Академии Циолковского, космофолк, надежные свидетельства отсутствуют... Вселенная расширяется неравномерно, быстрее-медленнее, образуются складки... и волны. Так что, пока не доказано иного, будем считать, что волна. Ты же знаешь...

Кошкин ковырнул песок.

— Глаз — уникальный механизм, сформированный в земных условиях и для землян... — Кошкин замолчал, сразу продолжил. — Глупо. Мы все время пытаемся объяснить внезапное, ухватиться хоть за какое-то в меру логическое объяснение. С таким же успехом можно объяснять слепоту проделками фей. Представь, в здешних холмах живут феи. Или эльфы, вредный народец кости и камня, а тут мы со своими железками, электричеством и мыслящим желе. Вот они и стараются нас отпугнуть, отодвинуть хилыми лапками, напугать деревенской магией. Но нас не отпугнуть, мы давно непробиваемые и с первого раза не понимаем. Да и с двадцатого тоже, кровь из носа — но мы не сворачиваем. Как вариант?

Веслов думал. Несчастный из Феса, заглянувший за угол слишком быстро, увидевший то, что видеть не дано, взяты глаза его.

— Это объяснение будет ничуть не менее правдоподобным. И Зелакса тоже... они. Он обнаружил их в свой докучливый мелкоскоп, они его убили. Подпилили тормоза, а поганое стекло разломали...

Кошкин нервно хохотнул.

— Кстати, что про это говорит литература? — спросил Кошкин. — Феи — земное или универсальное?

— Универсальное, разумеется, — ответил Веслов. — Феи тесно связаны с локусом, с почвой — в пространстве полно и того, и другого, тысячи экзопланет. Следовательно, феи должны быть и в космосе, вокруг...

В холмах и логах, там, за порогом мха.

Веслов повел рукой, осторожно.

— Но беда в том, что их нет даже на Земле, — закончил Веслов.

— И это печально, — сказал Кошкин. — Человечество тысячи лет выдумывало ифритов и люциферов — и ничего! Просеяли Землю по крупице — никого, просеяли Луну, Меркурий, Европу процедили — ни ракушки, ни осьминога.

— Увы-увы, — вздохнул Веслов. — Здесь мы, лишь мы, и некого винить, и некому перечить.

— А может случиться, что на Земле нет, а в пространстве где-нибудь? — спросил Кошкин.

Веслов не задумался.

— Вряд ли, — сказал он. — Если феи не завелись на Земле, то в космосе их нет и подавно. Может, спросить у драг?

— Хорошая идея, — согласился Кошкин. — Надо как-нибудь попробовать. Боюсь, что они ответят.

Побывали они в глазах его.

— А если на Земле нет, а в пространстве есть? Феи, ифриты, фэтфрумосы?

— Земля — людей, а прочий мир бессветен... — сказал Кошкин. — Что-то мне грустно, Веслов.

Веслов подумал, что это неплохо: сидеть на песке, рассуждать и ждать, не торопиться, пока.

— Уверен, что и ойкумена пуста, пуста Вселенная, мы придумали все это, чтобы не сойти с ума от одиночества и безнадежности.

Неторопливые разговоры среди песка, под грушей.

— Теперь стоит помолчать, — опять прошептал Кошкин. — Призраки ведут себя одинаково: или безостановочно болтают и размахивают руками, или молчат. Делать то и другое они не в состоянии, так что немного тишины.

Они провели в тени больше часа, так показалось Веслову. Солнце текло между грушевыми ветками, Веслову не хотелось молчать, человек присутствует во вселенной словами, зажигать свет, двигать горы, испарять моря и сушить траву природа умеет и без него, человек предназначен речи, Кошкин оставил камень и явно думал, и не был больше расположен к разговору, пинал рассыпчатые комья земли, сверялся с монитором, садился, вскакивал, ступал по краям чешуйчатой тени, ненадолго выступая в свет. Солнце яркое, но не палящее, кожа отвечала странным едва заметным мандариновым загаром, Веслов заметил его на руках.

Веслов глядел на комплекс. Купол светился собственным белым, нагревал над собой воздух, и в нем на высоте плыл еще один купол, прозрачный и расплывчатый, как медуза, вспомнил Веслов, фата-моргана, водоед. Когда жара, призрак плывет над, предметы пытаются обмануть солнце двойниками, когда холодно, призрак погружается, уходит вглубь, к теплу, подальше от панциря.

Веслов не заметил, как появился Тюкин, Веслов рассматривал камень, похожий на кусок высохшего дерева, возможно, некогда на Бенедикте росли леса, возможно, они вымерли, превратились в уголь, возможно, они где-то есть до сих пор, на северном материке, на островах, на дне океана, вода размывает пласты былого, выносит на берег серые стволы, всех рано или поздно вынесет на берег.

— Здравствуй, Петр, — сказал Кошкин.

Тюкин не был похож на автора портретов в штабе, слишком прищуренный, непонятно, куда направлен, человек с оглядом, стоит и терпит, но явно хочет вернуться, лысый.

К себе.

Под купол.

— Это... — Тюкин указал на Веслова.

Шепот. Голос стертый, монотонный, глухой, таким не крикнешь.

— Виндзор Веслов, консультант, — ответил Кошкин.

— Веслов.

Веслов протянул руку, Тюкин настороженно пожал, не пользовался руками для встреч. Веслов почувствовал на ладони оператора мозоли.

— Петр, — представился Тюкин.

И пальцы — равномерные и круглые, и белые с синими прожилками суставы.

— Я же просил — не подходить близко! — произнес Тюкин злобно. — Эти правила придуманы тобой, между прочим, Лавр! Ты утвердил их, лично!

— Извини, но у нас дело, оно не займет время...

Тюкин в синем стандартном комбинезоне, сначала Веслов решил, что на пару размеров больше, но, приглядевшись, понял, что Тюкин похудел внутри комбинезона, между стремлением тела и движением одежды воздух.

— Ты же знаешь, с чем мы работаем. — Тюкин энергично массировал пальцы. — Уже семь месяцев работаем! Ты же сам утвердил план, ты понимаешь, как это важно... Чрезвычайно!

В ярости. Могут ли операторы находиться в ярости? Тюкин в ярости.

— Мы четыре года приближались к этому, день за днем, по часам, по минутам... И теперь ты нас беспокоишь?!

Тюкин сделал жест рукой, словно собирался схватить Кошкина за воротник.

— Сейчас?!

Кошкин не отвечал.

Нагрудный карман комбинезона Тюкина шевельнулся. Веслов моргнул, но не показалось.

— Я вправе... осмотреть... оценить прогресс...

— Нет! — тут же сказал Тюкин. — Ни в коем случае!

— Почему...

— Потому что ты должен придти через пять дней! — ответил Тюкин. — Через пять! Если ты появишься раньше — они забеспокоятся! Их нельзя беспокоить во время трека! Ты...

Тюкин посмотрел в небо, словно услышал что-то среди синевы, Веслов увидел, как блестят ртутью нулевые фильтры в ноздрях машиниста.

— Отчего ты пришел так рано? — допытывался Тюкин. — Отчего ты пришел не один? Они все же прислали проверяющего?

Тюкин уставился на Веслова. Веслов подумал, что лучше молчать, Тюкин смотрел пристально, лицо его было неподвижно, но Веслов был уверен, что машинист перебирает варианты, что в голове его стремительно перекладываются и отвергаются возможности, не так уж много людей прилетает на Бенедикт.

— При чем здесь проверяющий? — спросил Кошкин. — Я летал на Землю для другого...

— Хаулер, — определился Тюкин. — Зачем здесь хаулер?

Веслов ответил сам.

— Институт Кибернетики популяризирует прикладную эвристику, — ответил Веслов. — Планетарная программа «Новые ученые», привлекают молодежь, преимущественно старшеклассников.

— Да, прикладную эвристику, — подтвердил Кошкин. — Открывают филиал в Глазго, меня приглашали преподавать...

— А вы, значит, должны воздвигнуть, — утвердительно сказал Тюкин. — Способствовать привлечению, так?

— И это тоже. Насколько я знаю, прикладной эвристике не помешают...

— Не помешают, — перебил Тюкин. — А вы ее воспевать собираетесь как, посредством хаула или в обычном формате?

— В соответствии с задачами, — уклончиво ответил Веслов. — В соответствии с возможностями.

— Так... И молодежь интересуется хаулом? — иронично осведомился Тюкин.

Нервный.

— Да, почему нет? Интересуется. Молодежь разным интересуется. Эвристикой, хаулом. Преимущественно, педагогикой, конечно, все хотят стать учителями. Космосом традиционно интересуются.

Тюкин скептически покачал головой.

— Я думал, в космос никто больше не рвется, — сказал Тюкин. — Космос — это неудобно, все время умирать. Потом голова болит и сны... И эта сова.

Тюкин стряхнул с плеча пыль. В нагрудном кармане снова шевельнулось.

— Увы, — сказал он. — Сейчас ничем не могу помочь. Драги на треке, отвлекать их нельзя, вернее, невозможно. Потом, в пересменку. Так что придется вам ждать.

Тюкин снова посмотрел в небо. Кошкин не торопился уходить.

— Как подшипники? — спросил Кошкин.

— Нормально, — ответил Тюкин. — Прошприцевал, теперь гораздо лучше. Здесь много мелкой пыли, подшипники не выдерживают. Рассыпаются. Надо шприцевать.

— У меня тоже. Меняю почти каждую неделю, смешно ведь — подшипники.

— Смешно, — согласился Тюкин.

Оба улыбнулись. Веслов слушал.

— Тебе комплект привезти? — спросил Кошкин.

— В следующий раз? Да, прихвати, если не сложно. И шприц.

— Хорошо, привезем. Через пять дней?

Тюкин отломил ветку от груши, кинул под ноги.

— Через восемь.

Тюкин направился к куполу.

— Машинист... — сказал Кошкин. — Надо все-таки выгнать их на Землю.

Машинист. Машинист должен разбираться в подшипниках, Зелакс наверняка недостаточно разбирался.

— Вы дождетесь! — почти крикнул Кошкин. — Я поставлю вопрос!

Тюкин шагал по тропке в сторону купола, Кошкин и Веслов смотрели вслед, Тюкин скрылся, словно незаметно перешагнул через горизонт, возможно, здесь был свой горизонт.

— Кажется, все в порядке, — сказал Кошкин с облегчением. — Все хорошо, возвращаемся...

Кошкин замолчал, Веслов увидел — Тюкин возвращался.

— Молодежь все больше и больше интересуется прикладной эвристикой... — произнес Веслов.

Тюкин подошел.

— Петр, мне кажется, ты заблуждаешься...

— Пойдемте. — Тюкин обратился к Веслову. — Пойдемте, вам этого не избежать.

Веслов посмотрел на Кошкина.

— Петр, ты же должен понимать... — Кошкин попытался схватить Тюкина за локоть.

— Я понимаю. Тут на самом деле недалеко. И это не займет много времени.

— Ладно, пойдем...

Кошкин повернулся в сторону купола.

— Нет, только хаулер, ты, Лавр, подожди. Здесь лучше остаться.

— Петр...

— Я готов, — сказал Веслов.

— Тогда за мной.

Веслов пошагал следом.

Кошкин догнал.

— Если они вдруг о чем-то спросят, говори правду, — прошептал Кошкин. — Правду!

— Я понял.

Кошкин побрел к груше.

Они шли по сухой земле, приближались к куполу, Тюкин первым. Иногда он останавливался и смотрел в сторону, пытаясь разглядеть что-то в серой траве, Веслов тоже останавливался и не видел ничего.

Легкий звук, с моря набегал ветерок, и трава шелестела.

Они шагали, купол уже нависал, вблизи он не походил на полусферу, размеры спрямляли дуги, чем ближе, тем больше купол напоминал стену, они шагали к стене.

Веслов не мог определить высоту, не меньше сотни метров, или выше, шагали и казалось, что купол охватывает по сторонам, вблизи купол не казался гладким, Веслов отметил, что поверхность металла покрыта бесчисленными извилистыми каналами, глубокими, расширяющимися книзу, расходящимися дельтами.

— Система водоотвода, — пояснил Тюкин. — Мы не используем механику и силовые схемы, как видите, все естественно.

— Дожди...

— Редки, но случаются, особенно осенью, приходят с океана. Вы наверняка видели пересохшие русла.

Купол был почти вокруг, Веслов оглянулся и обнаружил, что мир отодвинулся, где-то далеко синело небо и море, все, ни траву, ни Кошкина, ничего кроме синевы не видно, стихло, купол втягивал.

— Внизу точно такой же объем, колыбель представляет собой шар, он способен выдерживать землетрясения, прорыв магмы, фактически, он неуязвим для любого природного катаклизма...

Все-таки сфера, Веслов не заметил вход, ни шлюза, ни тяжелых ворот, ни запаха озона, какой всегда бывает в кессонах, ни звука, шаг — и они оказались в комплексе.

— Архитектурная иллюзия, — сказал Тюкин. — За счет смещения перспектив кажется, что ты оказываешься внутри вдруг.

— Впечатляет.

Глаз — уникальный механизм, сформированный в земных условиях.

— Эволюция зрения не завершена, с этим можно работать. Оптика. Возможности преломления. Хотя, признаться, такое делали еще шумеры.

Глаз не так сложно обмануть.

Тюкин больше не казался мрачным, печальным, усталым, они шагали вдоль черной гладкой стены, Веслов не мог понять материал, от стены исходило ощущение тяжести, Веслов не удержался и коснулся пальцами и решил, что камень. Камень, стекло, полимер, черный непрозрачный янтарь, пожалуй, лед, теплый черный лед.

— Коридор Кесслера, — сказал Тюкин.

Веслов думал, почему коридор: второй стены не было, как и потолка — стена поднималась вверх на невидимую высоту, по правую руку... Веслов не мог понять что. Черное зеркало отражалось в черном янтаре, отражалась и темнота справа, казалась почти осязаемой и бесконечной, колыбель драг.

— В комплексах почти нет механики, — рассказывал Тюкин. — Здесь движемся мы, воздух и драги, сенсорный бульон в колыбелях. Здесь нет посторонних звуков. Как себя чувствуете?

Веслов ответил.

— Необычно. Стягивает кожу.

— Пылевой барьер. — Тюкин приложил ладонь к стене. — Эбонит с Кесслера, адсорбер построен из него, здесь могут возникать неожиданные реакции, это нормально.

Тюкин убрал руку, на черном гладком остался след, отпечаток ладони.

— Занятный камень, — согласился Веслов.

— Это, скорее, вода, не камень.

— Да, мне показалось... что похоже на лед.

— Вода.

Из пустоты справа выступила вторая стена, с каждым шагом она приближалась, и скоро Веслов и Тюкин оказались в узком проходе, стены сошлись настолько, что Веслов касался их плечами.

— Практически новое агрегатное состояние, разработана в лаборатории Шумана на Кесслере, отлито для нас, отполировано на Земле...

Веслов оглядывался и видел, как на гладкой поверхности эбонита остаются размытые полосы, стена притягивала пыль, вбирала ее в себя, оставалась, и необычные ощущения, холодные иглы будто впивались в кожу снаружи, жар будто расходился изнутри.

— Теоретически, через эти стену можно пройти, разумеется, для этого понадобятся десятки лет. В комплексе она вбирает мельчайшие частицы.

Веслов почувствовал себя необычайно чистым.

— Под нами склад накопителей, — рассказывал Тюкин. — Пустые, с информацией, их проводят через другой коридор, этот для людей...

Веслов закашлялся, Тюкин остановился.

— Это сейчас пройдет, — сказал Тюкин. — Сознание адаптируется к условиям комплекса. Здесь нет пыли, как вы уже, наверное, поняли.

— Да, но не понимаю...

— Здесь нет посторонних запахов, — добавил Тюкин. — Только...

Абрикос, Веслов чувствовал запах абрикоса.

— Мы приближаемся к колыбели, — сказал Тюкин.

— Вы говорили, что нельзя беспокоить, — напомнил Веслов. — Почему вдруг?

— Это удачно, — ответил Тюкин. — Совпало совершенно неожиданно. Поэтому лучше так. Вам нужно их непременно увидеть. Вы же знаете, в обществе укоренилось превратное представление о драгах...

Веслов подумал, что общество, большая часть, вовсе не знает про драги, эвристические машины, вгрызающиеся в пласты ноосферы на задворках космоса, а те, кто знают, вряд ли задумываются, как они выглядят, есть ли у них зубы, есть ли у них сердца.

— Как будет называться? — спросил Тюкин.

— Что?

— Ваша книга. Про драги. Для привлечения молодежи в эвристику.

— Не знаю пока, обычно название придумывается в конце, по содержанию, по выводам.

— Ясно. Не знал, что молодежь читает книги. Неужели читает?

— Это будет не совсем книга, скорее, брошюра. Требуется сначала собрать материал, выдержать, дождаться идеи. Хотя некоторые идеи у меня уже есть... позвольте спросить — а почему вы меня пригласили?

— Как думаете, что лучше — нож или ножницы?

Веслову показалось, что ослышался, Тюкин тут же повторил.

— Нож или ножницы?

Нож появился раньше, ножницы позднее, ножницы — два ножа, связанные пружиной, назначение ножниц и ножа отличается, нож одинок, ножницы связаны.

— Зелакс думал, что ножницы. — Тюкин сделал пальцами стригущее движение. — Именно.

— Зелакс... опытный машинист, — сказал Веслов.

— У него были синие ботинки, — сказал Петр. — Он потомственный башмачник.

— Да, Хиггис мне говорил.

— Ланцелот... — усмехнулся Тюкин. — Наш повседневный друг...

— Если уж мы заговорили про назначение ножниц, Петр, для книги важна конкретика, это всегда выгодно, сближает читателя... Можно ознакомиться с реестром задач, которыми занимались и занимаются драги? Желательно с тестовыми заданиями, с результатами, с распределением неверных решений и неудач...

Тюкин остановился, обернулся. Веслов остановился.

— Драги не знают неудач, — сказал Тюкин. — И неверных решений. Невозможное есть, ошибки нет. В этом принципиальное отличие: они всегда правы!

Тюкин повысил голос.

— Я ведь как раз об этом! — сказал Веслов. — Молодежь должна представлять возможности такого инструмента, как драги. Масштаб задач — масштаб побед, молодежь всегда привлекает великое, то, что выше головы!

— Великого у нас немало. Что касается реестра... Реестр, как и отчеты, у Кошкина, вам надо к нему обратиться. К сожалению, я могу рассказать только о своей сцепке... но не сейчас, потом, когда закроем трек.

— Это было бы чрезвычайно полезно, — сказал Веслов. — Молодежь любит парадоксы — это будоражит ум.

— При чем здесь парадоксы? Мы не занимаемся парадоксами, — сказал Тюкин. — У нас другие задачи... неожиданные.

— Молодежь любит неожиданности. Молодежь любит невообразимое. Непредставимое.

— Непредставимое? — с сомнением спросил Тюкин.

— Я вот не мог представить, что опрокидывание Сойера влияет на стабильность планеты. А драги рассчитали, что влияет, — это ли не поразительно?!

— А, вы про это... — Тюкин потрогал стену ладонями. — Как один из факторов, не более. Сойер, кстати, предусматривал подобное. Естественно, он не мог предсказать влияния напрямую. Но я понимаю, это впечатляет.

— По-моему, это весьма символично, — сказал Веслов. — Мы, как безглазые древоточцы, подтачиваем великий ясень, каждый гиперпрыжок пробивает дыру, чем больше прыжков — тем мертвее дерево. Тем скорее оно упадет.

И вот уже на небо не взбежать.

— Не сказал бы, что это оптимальный образ, — сказал Тюкин. — Пространство пластично...

— Но Бенедикт неизбежно сорвется, — перебил Веслов.

Тюкин промолчал.

— Получается, мы ломаем космос, — сказал Веслов. — Каждый прыжок — удар. Каждый вектор — рана. Люди — чрезвычайно бойкие существа.

— Infernum mobile...

— Возможно, поэтому Сойер занялся синхронной физикой?

— Вполне возможно, — ответил Тюкин. — Не исключаю.

Тюкин двинулся дальше. Веслов за ним.

— Сойер был поразительно дальновиден, — сказал Тюкин. — Пугающе дальновиден. И да.

— Что?

— Ответ на ваш вопрос — «да», — сказал Тюкин.

— Но я...

Тюкин стоял у стены. Где-то то далеко ударили в медь, похоже на колокол, кажется, внутри комплекса, Веслов потрогал голову, вверх по склону, больше всего он не любил подниматься по склону.

Карман шевельнулся, Тюкин накрыл его ладонью. Бульдожья мышь. В кармане. Круглая голова, круглые уши, похожа, хвост купирован.

— Извините, сегодня не получится, — сказал Тюкин. — Вышли на высокий сектор, отрабатывают, полная концентрация. Наверное, дня через три появится окно.

«Нож или ножницы», неплохое название для книги, наверняка привлечет в эвристику новую кровь.

— Хорошо, — согласился Веслов.

Небо — алмазная твердь, но непостижимым образом всегда находится дурачок с медным лбом.

Глава 10. Неизбежное исключение

— Как Арина?

— Как раньше — предлагает эвакуацию. Вернее, настаивает. Вчера еще четыре случая...

Кошкин смотрел в экран терминала.

— Пять... Пять случаев, прошло уточнение.

— Слепота?

Кошкин кивнул.

— Это меньше, чем позавчера...

— Да, надеюсь, пошло на спад. — Кошкин похлопал по терминалу. — Или пауза. Так или иначе, легче.

— Причины не нашли? — спросил Веслов.

— Пока нет. Это не может быть разновидностью паники? Паники... случаются вне Земли? Они вообще в наши дни случаются?

Кошкин поглядел в терминал с безнадежностью.

— Чаще, чем кажется, — ответил Веслов. — Три-четыре крупные паники в год, примерно. Защитный механизм популяции.

— Паники? Защитный механизм?

— Отлично снимают напряжение, — сказал Веслов. — Я участвовал в нескольких... в качестве наблюдателя... давно. Мы ломали мебель и сбрасывали в море велосипеды — чудесное время!

Веслов улыбнулся.

— Да, это забавно. Хорошо для вдохновения. Пожалуй, ты прав, это можно иногда практиковать, для разрядки. Жаль, у нас все восточное побережье пляжи, пологое, сплошная горизонталь. Велосипеды лучше сбрасывать с кручи... с утеса, так?

Еще не светло.

— Верно подмечено. Оформление паники требует вкуса, душевных затрат, понимания. Стихийно только ядро, вокруг работают профессионалы.

— Мой дядя был вандализатором, — сообщил Кошкин.

— Неужели?!

— Двоюродный.

— Весьма редкое занятие, — заметил Веслов. — Мне так и не повезло встретиться, они постоянно заняты в ойкумене, значительный спрос.

— У нас это семейное... отчасти. Я сам никогда особо не интересовался, но по линии матери были специалисты. Весьма крупные, насколько я понимаю.

— А нельзя ли меня представить? — спросил Веслов. — Как-нибудь потом, на Земле. Или рекомендательное письмо? Профессия редчайшая, всегда хотел восхитить хаул, но не хватило эмпирики.

— Понимаю, — сказал Кошкин. — Профессия действительно своеобразная, особенно в наши дни. Хотя, может, и наоборот — профессия наших дней. Хорошо, я напишу письмо...

— Спасибо!

Кошкин снова отвлекся на терминал, минуту изучал монитор.

— А почему оформление? — спросил Кошкин, не отрываясь от экрана. — Разве паники не внезапны?

— Безусловно, любая паника начинается спонтанно, — ответил Веслов. — Но медицинский департамент почти сразу осуществляет реакцию. Высылает оперативную группу, как правило стажеры, но тем не менее. Иногда, если паника набирает движение, допускается бережное воздействие.

— Понимаю. Не допускать.

— Вовсе не допускать нельзя. Как нельзя давить то, что непонятно.

Кошкин слушал.

— Некогда... в позднем средневековье паники носили выраженный эсхатологический характер. Все эти дикие плясы, великие стояния, анчуткины бормотания, китовый психоз, голодари, считалось, что это предшествует последним временам, предвещает край мира, близкую ночь. И в чем-то это правда. Но есть и другое. Паника гнала на запад Писсаро, Кортеса, Де Леона, миллионы неуживчивых и беспокойных. Большинство сгинуло, те, кто вернулись, принесли на своих саблях новое время.

Пожалуй, слишком, в стиле Люты, подумал Веслов, но пусть, сойдет для ойкумены.

— Я думал — почему не исчезли паники? Жизнь изменилась, мир изменился, но вспышки массового экстаза никуда не делись, не угасли, пси-левитацию практикуют миллионы, пятнадцать тысяч пытались переплыть Атлантический океан, двадцать тысяч упрямцев спустились в мексиканскую шахту...

— Последние времена здесь? — усмехнулся Кошкин.

— Это вопрос дискуссионный. Паники продолжаются, мир стоит. Может, паники это механизм движения, не контроля? Толчок в спину?

— Слепота — шаг? — спросил Кошкин. — Не знаю... Мне думается, у нас все-таки не паника, скорее истерия. Истерическая слепота.

Кошкин потер брови.

— Нет, истерическая слепота — это другое, — сказал Веслов. — У нас... Не знаю, что у нас, если адекватно. Пыльца. Самое вероятное. Пыльца, споры, прах. Вы же готовили котлован под новую пару, может, зацепили что-то. Распаковали пласт... какая-нибудь реликтовая дрянь. Подняли в атмосферу, теперь вот конъюктивит.

Веслов вдруг подумал, что ему, в сущности, понравилось. Слепота. Нет, он не хотел бы остаться слепым навсегда, но неделя-другая, не отказался бы, лежать в раскладушке рядом с бассейном, сочинять хаул. Когда ничего не видишь, кажется, что висишь в пустоте, в центре.

— Повторю — я начинаю понимать синхронистов, — сказал Кошкин. — Их нетерпение. Их ужас. Их голод. Мы опаздываем... то есть мы давно опоздали, не успев сделать первого шага. Нас окружает ад неотвеченного, он ширится с каждой секундой, мы мечемся в загоне и ничего не можем поделать. Бег, некогда смотреть по сторонам, только бег и вопросы. Если остановимся, сил сделать шаг, удержаться, не останется, покатимся...

Двигаться не хотелось. Веслов знал, что Кошкин явился за ним, что остаться в раскладушке не получится, придется встать, идти, ехать.

— Звучит банально. Повторено миллион раз, стерлось, все стирается, тонет в словах, теряется в подмигиваниях и усмешках. Некогда была популярна теория, что цивилизация, даже если ей удастся вступить в планетарную фазу, попросту не в состоянии выйти во внешний космос. Цивилизация надрывается раньше, на этапе освоения системы своей звезды — ей попросту не хватает совокупного интеллекта, качества популяции. Внешний космос требует иных энергий, иных скоростей, совершенной материи. Новой философии, не старой иронии. Планетарная цивилизация, максимально сконцентрировав усилия, в состоянии решить одну из этих проблем, остальные ей уже не по плечу. И не по времени. Время основной ресурс... нужна перестройка сознания, или... или...

Кошкин замолчал.

— Но мы-то здесь, — сказал Веслов. — Над нами не Солнце, АА2. Мы опровержение этой теории.

— Или чудовищное ее подтверждение. — Кошкин постучал пальцем по монитору. — Человечество — странное исключение, парадокс, прихоть, игра. Невероятным, допускаю, что случайным образом, великим попущением мы высыпались во внешний космос. А внешний космос — это следующая ступень, иное качество, здесь требуются другие крылья.

Кошкин грустил.

— Мы, надо признать, любимчики космоса, в этом нет сомнений. В течение двадцати лет решили проблемы энергии, перемещения, репликации. Это невероятно! Невозможно. Настолько, что породило обширный легендариум сомнения! Фермент LC, крыло попугая, откровения Сойера, качественный сдвиг, что там еще? А ведь убедительных объяснений той вспышке гениальности до сих пор нет.

Кошкин снова посмотрел в монитор, затем на Веслова.

— Фастлит предлагает несколько объяснений, — сказал Веслов. — Самое примитивное — эволюция познания, переход к абстрактному мышлению — и качественный рывок, примерно такое происходило на закате Античности. Далее синергия с накопленными знаниями, цепная реакция — и, как результат, прорыв двадцать первого — двадцать второго века. Слишком нормально?

— Слишком, — согласился Кошкин. — Четвертая революция, затем пятая... А пятая не случилась. Как с этим быть?

— «Двадцать две дюжины», умелый фастлит, — сказал Веслов. — Тайра Исмей составляет сборник биографий великих ученых, и...

— Обнаруживает, что все они жулики, — перебил Кошкин.

— Близко. Впрочем, догадаться несложно, да и не важно. Ученые все одинаковы, но Тайру быстро утомляют ученые, ее занимает сам принцип прорыва... который изъян. Или напротив, благо. Который с нами всегда, с первого шага. Принцип прост.

Человек не играет по правилам.

Волк, оказавшийся у края ущелья, пускается в обход, отступает, ни один из сотни не прыгает. Человек роняет дерево поперек.

— Роняет дерево, надувает шары, дробит и дробит зерно. Всегда ищет обход — потому, что обход есть.

— Финал несколько банален, — сказал Кошкин.

— В конце всегда банальности, — сказал Веслов. — И в начале. Фастлит не чужд банальностей, в этом сила. Лучше всего у человека получалось жульничать. Именно энергичные жулики строили становились вождями и сколачивали империи. Для космического успеха надо лишь масштабировать это качество. Примерно это и сделал Сойер. Он никогда не решал проблему, он искал гениальный обход — достаточно вспомнить схему опрокидывания.

Кошкин слушал. Не хочет ехать один, догадался Веслов. Разумно.

— Мне все-таки нравится пыльца, — сказал Веслов. — Раз в сто лет при благоприятных условиях цветет местная акация, выбрасывает в воздух пыльцу, мощный аллерген. Аллергическая слепота. Как вариант.

— Здесь нет никакой акации, — возразил Кошкин.

Кошкин не торопился.

— Лэнс должен был вернуться от Драймана два часа назад, — сказал Кошкин. — Я его снова отправил, пятая и шестая меня беспокоят... Лэнса нет.

Кошкин сел на раскладушку.

— Подожду еще десять минут, — сказал он. — Потом поеду. Ты знаешь, что такое цирк?

— Да, разумеется. Он умер.

— Когда-нибудь был?

— Нет, не успел, — ответил Веслов.

— Я успел. Еще в детстве. Однажды мы с отцом заблудились в лесу, почти полдня бродили, потом вышли к соседнему поселку. То ли Сосновка, то ли Ёловка. Там был реликтовый луг, ты же знаешь, лугов сейчас почти не осталось, а там...

Заповедный, место четырех исторических битв, отмеченных в удельных летописях, ровный и широкий, на юге руины варяжской крепости, на севере старица, место обитания водяной полевки и произрастания стеклянного лотоса. На берегу старицы пестрел шатер, над ним разноцветные знамена, а вокруг стояли локомобили, впряженные в колесные фургоны, и пахло дымом, жареными орехами, в открытых клетках спали цирковые звери.

Циркачи устало сидели у костров, пили чай, чинили костюмы, переговаривались. Отца попросили помочь с пневмоподушками, а Кошкина покормить реплицированных тигров, потом почесать граблями ленивых моржей, потом натянуть тросы под куполом, помыть слона из пожарного шланга, попробовать цирковую кашу. Кошкины провели в цирке весь день, а вечером было представление. К цирку со всей округи слетелись зрители, тысячи человек, в основном дети, они заняли все места в шатре, Кошкины сидели в первом ряду.

Это было чудесно.

Молниеносное волшебство. Быстро, ярко, головокружительно. Скорость, сталь, свет. А после окончания представления на арене жарили хворост, плавили прозрачные леденцы, делали мороженое и варили шоколад, циркачи играли на инструментах, зрители танцевали. Кошкину повесили колесную лиру и веселый колпак, Кошкин пел песню про шустрого кенгуренка, гудел лирой и дребезжал колокольчиками.

— Дети были в восторге. Все в восторге. Знаешь, это такое странное ощущение, его сложно передать. Циркачи были взрослыми людьми, но в них чувствовалось что-то... Они были словно дети. Дети среди детей, они играли, смеялись, пели. И эти искусственные животные в толпе... представь рядом с собой льва. Только к полуночи родители смогли разобрать детей по домам, отец с трудом меня уговорил вернуться. Я хотел и на следующий день, я отправился на луг, но цирк уже уехал, а на месте шатра выросли цветы, представляешь? Сейчас я понимаю, что их высадили нарочно, но тогда... Я был впечатлен, я хотел мчаться вслед, но отец сказал, что это все испортит, волшебство нельзя повторить.

— Разумное замечание.

— Разумное, но все равно хотелось. В жизни не так много чудес, и человек всегда надеется...

Веслов позавидовал, подумал, что сам он не переживал ничего подобного, хорошая жизнь без чуда. Правда, однажды ему показалось, что вот, близко, но не сладилось. Радость увернулась.

— А может, и не нарочно, — сказал Кошкин. — Цветы... Я помню эти цветы, прозраченые и хрупкие. Потом, через несколько дней отец шепотом сказал, что это, кажется, был цирк андроидов.

Веслов подумал, что Кошкин устал. Мечтает закрыть глаза, вытянуться на раскладушке.

— Фастлит «Глотатель ножей». Кстати, его охотно инсценируют школьные коллективы, я видел несколько раз.

— Фастлит инсценируют?

— Тот, что мы издаем в альманахах. Но иногда и непосредственно, по памяти. Порой неосознанно.

Бродячая труппа андроидов переживает не лучшие времена. Артисты в силу возраста все чаще выходят из строя и оставляют карьеру. Реплицированные животные тоже не в форме: у них изношены суставы, стеноз сосудов, неврологические проблемы. Дирижабль, на котором перемещается труппа, требует ремонта, но его конструкция настолько устарела, что в ремонтные эллинги его не принимают. Машину чинят сами артисты, как умеют и чем придется, в результате чего дирижабль приобретает фантастический вид. Душой труппы является Дюк Суоно, акробат и жонглер кинжалами, топорами и факелами. Он каждый вечер выходит на арену, рискует жизнью, являет мужество и равнодушие к смерти, артисты уважают его, зрители рукоплещут. Никто не знает, что Дюк человек, не андроид. Что каждый день ему страшно, что он не видит будущего, что боится раскрытия тайны. Ведь если секрет падет, возникнут вопросы о причинах.

Каждую ночь ему снятся стеклянные цветы, — сказал Веслов. — Один и тот же сон, год за годом.

— И это говорит о том, что Дюк тоже андроид, — закончил Кошкин.

— Отнюдь. Это как раз говорит, что он человек. Андроиды обычно не видят снов.

— Да, действительно, забыл... Хороший фастлит.

— Про андроидов много хорошего, андроиды попадают в узлы реальности. Знаешь, есть целая линия про андроидов и кошек. Что адроидов сконструировали для удобства ухода за кошками — кошки частенько отказывались от обычных роботов, пришлось придумать человекоподобных. В потом выяснилось, что кошки не видят разницы между андроидами и людьми — и это был удар!

Веслов и Кошкин немного посмеялись.

— Андроидов создали для пилотирования, — сказал Кошкин. — В мозгу андроидов при прохождении барьера Хойла очаги компликации не возникают. Фактически они могут переносить гиперпрыжок без эвтаназии.

— Очень удобно, — сказал Веслов.

— Да, но... От идеи, как ты понимаешь, быстро отказались.

— Люди, — кивнул Веслов. — Недоверчивы по природе. Помнишь, как в «Сыне грома»? Все, что поднято человеком, несет печаль человеков...

Кошкин промолчал.

— Не читал? Это не фастлит, роман, довольно известный.

— Блаженные да придут к берегам моим, честные да увидят небо мое.

— Читал!

— Давно, — сказал Кошкин. — Я сейчас мало читаю, времени нет. Наверное, в наши дни вообще мало читают.

Солнце не выглянуло из-за хребта, за колоннами еще держался синий сумрак, из воздуха начинал сыпаться песок. Портреты собрались у восточной стены, ждали, картины любят солнце даже через сапфир, но выгуливать можно только полчаса, лучше до рассвета.

— Библиотечная ассоциация определила, что для существования литературы как самостоятельного вида искусства необходимо, чтобы каждый текст прочитывало ноль целых семь десятых читателей. Этот уровень следует поддерживать, и он поддерживается. Для этого существует Лига добровольного чтения.

— Добровольного чтения? Ридеры?

— Что-то вроде. Я, кстати, в молодости был, — сказал Веслов.

Веслов пошевелился. Раскладушка заскрипела. Веслов быстро подумал о раскладушках: за две тысячи лет конструкцию раскладной кровати могли довести до совершенства, избавиться от скрипов, недостаточной жесткости на скручивание, снабдить автоматикой, добиться компактности. Но со времен Римской империи раскладушки изменились мало.

Кошкин не торопился.

— А есть «Макбет». Срок жизни андроидов не отличался от срока жизни людей, потом неизбежное исключение, плоть слаба, ничего не поделаешь. Поэтому бродячих цирков становилось все меньше, по естественным причинам...

Люди от этого печалились, им не давало покоя чувство вины, чувство вины в наши дни нестерпимо, мы отвыкли от него, как от чесотки. Поэтому некоторые энтузиасты объединяются в труппы, изображающие андроидов, которые изображают людей. Так вот, такая труппа «Вео» приезжает в небольшой городок, Приморск, начинает готовить представление. На успех особо не рассчитывают, но успех случается необыкновенный — такого у артистов не было никогда — ведь надо признать, что циркачи «Вео» весьма посредственные, даже велосипедный футбол не помогал, даже ягуары. И вдруг успех. Едут дальше, и следующим вечером провал, и на следующий день, провал, провал. Зрители приходят, аплодируют, кидают цветы акробатам и печенье ягуарам, но провал, безусловный. Они спешат обратно в Приморск, устраивают новое представление, но все как обычно, провал. Зрители, без сомнения, другие, тех зрителей нет. И вот артисты начинают подозревать, что в Приморске к ним на выступление явились не городские жители, а андроиды. Бывшие циркачи, отступившие в тень. Что каким-то образом часть андроидов открыла секрет бессмертия. Или воспроизводства. И теперь существуют среди людей. Новая раса.

Умелый фастлит, — сказал Веслов. — Достойный из достойнейших.

— Действительно, неплохо, — согласился Кошкин. — Я тоже про подобное думал. В сущности, набор наших реакций весьма ограничен и предсказуем, свободная воля не более чем утешительная иллюзия, создать достоверную эмуляцию личности умели еще триста лет назад. Так что вполне убедительная история... да...

Кошкин достал из кармана часы, надел. Веслов подумал, что для коррекции условий терра-плюс механизм хронометра должен быть снабжен дополнительными устройствами: усиленной пружиной, независимым компенсатором замедления, искусственными камнями с пониженным трением, обычные земные часы на Бенедикте станут отставать. Интересно, кто-нибудь занимается реконструкцией часов?

— «Шибболет», — сказал Веслов. — Умелый фастлит, собран около сорока лет назад. Мировой Совет, обеспокоенный слухами о том, что среди людей процветает популяция альтернативных землян, решает провести масштабные, но негласные исследования. Цель исследований: подтвердить или опровергнуть утверждение о неоднородной генетической структуре человечества. Истинная цель — секвенсирование предполагаемых модифицированных участков и, если потребуется, разработка достаточных методов для сепарации естественного от искусственного.

Есть ли внеземной часовщик?

— И?

Кошкин смотрел на часы.

— Надежного критерия для отделения зерна от плевел разработать не удается. Признаки редактирования присутствуют у девяноста четырех процентов популяции, у остальных либо не вычисляемы, либо замаскированы столь искусно, что утверждать вмешательство нельзя. Редактирование осуществлялось как с целью изъятия, так и с целью внедрения. Приобретенные свойства передаются по наследству. Когда и кем производилось вмешательство, выяснить невозможно. Что делать с шестью процентами, не затронутыми изменениями? Эти шесть процентов устойчивы к изменениям или по какой-то причине изменения вовсе невозможны?

Кошкин прислушался к часам.

— Умелый фастлит, как правило, не предполагает однозначного ответа. В тексте этих людей под разными предлогами отправляют осваивать Ойкумену. Те, кто относится к этим шести процентам, обладают уникальным строением нижней челюсти и правильным прикусом. Это их единственное выявленное отличие от остального населения Земли, имеющего в массе своей недокус.

Веслов заметил, как Кошкин ощупал языком зубы.

— У тебя недокус, — предупредил Веслов. — Впрочем, как и у меня.

— На что влияет недокус?

— Особо ни на что. Прежде считалось, что на пережевывание пищи и, как следствие, на разные схемы усвояемости белков и углеводов — то есть это свидетельство разделения на человека-земледельца и человека-охотника, и это, якобы, до сих пор воздействует на динамику экспансии. Что, разумеется, малонаучно и недоказуемо. Разве что драги...

— Драги?

— Для достижения результата драги задействуют весь возможный спектр значений, в том числе и маргинальные треки — насколько я уяснил. Что будет, если задать драгам вопрос об отличиях в прикусе? Какой ответ может быть получен?

Кошкин задумался.

— Допустим, правильный прикус равномерно распределяет давление челюстных мышц, что позволяет его обладателю дольше удерживать в зубах тяжести. Например, висеть, вцепившись зубами в гуттаперчивую грушу. Это если говорить о цирке. Почему, кстати, цирк?

Кошкин не ответил, теперь его беспокоила нижняя челюсть.

— Драги видят разницу между художественным вымыслом и реальностью? — спросил Веслов. — Допустим, сюда, на Бенедикт, через все карантины попадет некоторый корпус фастлита. Они способны отделить литературную игру, вымысел от подлинного бытия? У них сформирован определенный образ земной цивилизации, может ли в этот образ встроиться идея различия человечества по прикусу?

Драги анализируют эволюционные перспективы недокус-человечества, перекус-человечества, человечества с ровным прикусом, определяют стратегию, начинают движение...

Веслов вдруг подумал, что в этом есть смысл. Строение челюсти влияет на лицевую мускулатуру, а та в свою очередь на черепную коробку и формирование нервных связей, люди с разными прикусами должны думать и действовать по-разному...

— Драги прекрасно улавливают грань между подлинной и фантомной реальностью, — ответил Кошкин. — Они сами в чем-то формируют фантомную реальность — в сущности, их задача конструировать максимально реалистичные варианты, если упрощать. Даже если каким-то образом к ним попадет фастлит, то он будет немедленно отфильтрован, так что опасения излишни. Фастлит никаким образом не мог повлиять...

Кошкин снова замолчал.

— Хотя я не уверен абсолютно.

Кошкин поглядел на часы.

— Увы, все есть под этим небом, — вздохнул Кошкин. — Про нашу ситуацию только нет.

— Есть, — возразил Веслов. — Конечно есть. Изучена лишь мизерная часть фастлита, меньше процента, ничтожные доли, основной массив остается и останется вне нашего внимания. Но и в том, что прочитано и изучено, есть — и немало! Помнишь, при встрече на Луне я рассказывал про Гомера?

— Да, хороший образец. Но слишком многозначительный. История красивая, однако излишне универсальная, при желании можно подтянуть ко всему.

— Это так. Но есть и другие, например «Невозвращенье».

Умелый фастлит.

— Корабль срывается с вектора, роковое, поразительное невезение — пять раз подряд «Стрыга» выходит в промежуточные точки со значительными поправками. Как результат — к шестому вектору срыв, предварительные расчеты показывают, что в финишную точку выйти не удастся. Навигаторы пытаются внести уже бесполезные поправки...

Капитан созывает экипаж и пассажиров на экстренное совещание, хотя совещаться нет никакого смысла — шанс выйти из срыва ничтожен, надежды нет, впереди годы мучительного падения, но надо хранить мужество, изгнать отчаянье. Неожиданно суперкарго сообщает, что в трюме корабля находятся четыре контейнера с искусственным разумом, белковый тип, из первых партий. Их, выполняя распоряжение Совета, убирают с Земли. Если их активировать, появится возможность. Капитан принимает решение. Капитан, старший навигатор и суперкарго спускаются в трюм.

— Предполагается мрачная история, — сказал Кошкин. — Ничем хорошим, подозреваю, не закончится. Проблема стимула, верно?

— Совершенно.

Веслов любил истории с сорвавшимися кораблями.

— Пытки, не так ли? Капитан вынужден взять на себя моральное бремя?

Истории с вернувшимися кораблями.

— Все несколько оригинальней — это ведь фастлит, — сказал Веслов.

Кошкин немного задумался.

— Насколько я понял, фастлит обычно имеет открытый финал, — сказал он. — Я могу предположить несколько вариантов, ни один мне не нравится.

Веслову тоже не нравились эти варианты.

— «Стрыга» восходит над Иокастой, — сказал Веслов.

— Да, интересно, — сказал Кошкин. — И снова страшно. Вероятно, Хиггис не придет.

Кошкин посмотрел на часы.

— Ты думаешь... это распространяется? Молчание?

— Молчание? Да, я боюсь, ареал ситуации расширяется. Видимо, дальше тянуть смысла нет.

— Я с тобой, — сказал Веслов.

— Тогда лучше нам поторопиться.

Кошкин направился к выходу. Веслов за ним. Раскладушки и мольберты остались.

Утро, на площади перед штабом несколько машин, баггер Кошкина. Баггер покрывала вода, на воздухе было тепло, но казалось, что вода замерзла мелкими мутными мурашками, Веслов потрогал, едва прикоснулся пальцем, вода разом стекла на землю. Металл заблестел.

— Поведешь?

Веслов сел за руль.

— Он на стирлинге, — сказал Кошкин. — Своеобразное управление, лучше не разгоняться. Не торопись...

Веслов нажал на крючок акселератора.

— Будет странно, — предупредил Кошкин.

Баггер двинулся, не так, местность вокруг двинулась, сместилась, стирлинг словно накручивал ее на колеса, бесшумно, головокружительно. Медленно. Веслов почувствовал себя в стеклянном шаре, катящимся по внутренней стороне, на мгновение Веслов ощутил тошноту, задержал дыхание, выдохнул.

Баггер двигался медленно, беззвучно, хрустел песок под колесами, разговаривал Кошкин.

Веслов покраснел, он с трудом удерживал руль, словно баггер весил несколько тонн, словно сам Веслов толкал машину, а не она несла его. Кошкин разговаривал.

Ровный климат. На широте Восточного пасмурно лишь два дня в ноябре, почти не бывает дождей, но воздух вовсе не сух, прохладен и гладок при движении сквозь, дышать легко, при подъеме на холм кажется, что воздух сам врывается в легкие, в низине хочется остановиться и дышать. Бенедикт, АА2, место для жизни. Ойкумена изобильна землей, тысячи миров ждут, миллионы миров не открыты, миллиарды не дождутся.

— ...И это приводит в бешенство. Синхронная физика питается яростью и бессилием, я тоже чувствую это. Космос слишком велик для нашего разума, и никакой фермент LC нам не в силах помочь. Мы не понимаем космос, я не понимаю его, поэтому он такой бесконечный и тесный. Я ощущаю это...

Кошкин погладил себя по лбу.

— Синхронисты надеются на поток Юнга, стоит нащупать его — и будут получены ответы, откроется путь. Это вера, земляне давно перешагнули рубеж, отделяющий науку от веры, и, надо признать, не очень этому сопротивлялись...

Кошкин посмотрел на часы.

— А кибернетика? — спросил Веслов. — Во что верит она?

— У нас все просто, наш золотой аксолотль — ответ раньше заданного вопроса. Еще со времен первых.

— И как успехи?

— Некоторые есть, но...

Кошкин усмехнулся.

— Весьма своеобразные. Если упрощенно... Исследователь нажимает на кнопку и получает ответ. «Да» или, соответственно, «нет». Затем задает вопрос...

— «Сегодня пойдет дождь?»

Стирлинг продолжал накручивать мир.

— Истинность ответа зависит от качества вопроса. Понятно, что дождь где-нибудь да пойдет. Есть группа вопросов, ответы на которые проверить невозможно. Например, на вопрос «Есть ли Бог?» был получен ответ «нет». А на вопрос, встретится ли с ним человек, ответ «да». Есть соотношение истинных и ложных ответов, есть старая формула, позволяющая определить вероятность истинности или ложности...

Кошкин посмотрел на часы

— Плоть, как всегда, слаба, в любом своем состоянии: белок, кремний, палладий, требуется субстрат иного порядка — и нам бы стоило понять это сразу, но мы сами есть отягощенная плоть...

Если рассечь остров Восточный, в разрезе он будет как бумеранг.

— Поразительно, как космос испытывает наше неверие. Каждый прыжок внутри ойкумены от восьми до двенадцати векторов, в среднем, разумеется. Проблема не в приводе, проблема, как ты знаешь, в вычислениях. Даже не в самих, скорее в коррекции, в подтверждении истинности. Если ответ раньше вопроса, то вопрос не имеет значения, ты понимаешь? Смысл в подлинности, не в значении, ты понимаешь?

Хороший хаул. Ответы раньше вопроса. Было. Кошкин прав, Кошкин продолжал.

— Допустим... Допустим, навигационный компьютер Академии рассчитывает векторы прыжка до Селесты, готово. Трек первого вектора единица, к финальному единица превращается в триллионы, ты понимаешь? Поэтому после каждого вектора происходит коррекция, бортовые компьютеры вносят уточнения, ты же знаешь, это продолжается часами... не важно. Если бы у нас получилось, этой стадией можно было бы пренебречь, не сомневаюсь. Суть в том, что из триллионов треков наша машина должна была выбирать верный, я до сих пор уверен, что это осуществимо...

Ответы, слушай, слушай, Игебод, Веслов вспомнил Люту, тут же представил ее на Бенедикте в сапогах из блестящей чешуйчатой кожи.

— ...Ты скажешь, барьер Хойла, понимаю, но это решаемо — мы можем верифицировать вектор до прыжка, это несложно...

Люта, как шестопер.

— Устойчивого результата добиться не удалось, но я продолжил работу. Тогда уже начинали проектировать первые драги...

Книга, подумал Веслов, не хаул.

Ответы на незаданные вопросы. Что может быть лучше.

— ...Это снизило бы нагрузку, утроило бы объем ойкумены, высвободило бы ресурсы, прежде всего человеческие — нам до сих пор не хватает ресурсов. Ты говорил, что эвристика похожа на синхронную физику, это так, все самое худшее, все самое великое.

Объекты Института Кибернетики лежат примерно на одной широте, средняя температура двадцать три.

— ...Создали кластер «Йоль»...

Из травы торчали красные корявые кусты, как акация, но без листьев, редкие, на повороте Веслов замедлил баггер и рассмотрел акацию, скорее коралл, кусты, похожие на коралл, как пальцы.

— Я опасаюсь, иногда не сомневаюсь, что рано или поздно макабр синхронной физики приведет к всплеску настоящей религиозной истерии. К этому все готово, каждый день проверяет наше здравомыслие! А тут еще драги... Меня пугают эти пересечения! Я опасаюсь...

Поперек дороги лежал камень.

Веслов отжал крючок, баггер начал замедляться, и снова тошнота.

Воздух пах железом. Скорость сбивала запах, сейчас Веслов чувствовал, что вокруг железо, им пахла низкая трава по сторонам дороги, земля, камни. Камней много. Похожий на огромное кофейное зерно до обжарки, слегка синеватого цвета, с малахитовыми прожилками, поверхность оплавлена, метеорит. В человеческий рост.

Веслов остановил баггер у камня.

— Как они сюда его приволокли...

— Кто? — спросил Веслов.

— Не знаю. Кто-то же притащил... Дальше пешком.

Кошкин выбрался из кресла баггера. Веслов следом, к камню.

— Трактор? — предположил Веслов.

— Вряд ли... Тракторы не приближаются к драгам... вибрации, телеметрия, не похоже... гравитационные подушки запрещено использовать на всем острове...

Кошкин посмотрел в небо, словно всерьез допускал, что метеорит. Что камень мог упасть, в принципе, мог, дирижабль...

— Все наши дирижабли, их два, сейчас заняты извлечением... выгрузкой драг из крэдла «Проказы», я контролировал выгрузку, это не дирижабль. Как здесь оказался камень...

— Притащили ховером? — предположил Веслов.

— Ховеры не взлетали.

— Строители. Они же используют экзоскелеты. В конце концов, могли послать ботов.

Веслов представил, как строители в экзоскелетах несут камень, возможно, но нереально, смешно. С ботами не смешно, но вряд ли бы кто-то решился.

— Есть много способов, — сказал Веслов. — Лед, катки, парус. Думаю, любой машинист справится легко.

— Лед? — спросил Кошкин.

— Шесть пневмодомкратов, вывешиваем монолит, намораживаем под ним грунт, подгоняем стальную волокушу — и можно обойтись без трактора.

— Да, ты прав. Я отвык от простых решений.

Кошкин потрогал камень пальцем.

— Насколько я понимаю, это предупреждение? — спросил Веслов.

— Драйман дальше. — Кошкин указал по дороге. — Раньше я оставлял баггер там, возле зуба...

Скала напоминала зуб, точнее клык, Веслов поморщился, зачесался затылок.

— Универсальный коллоид, примерно четыре кубических метра, — продолжил Веслов. — Шесть домкратов, подушка, и монолит можно вести как собаку на поводке, как быка за кольцо.

— ...Презренна плоть... — пробормотал Кошкин. — Сдается плоть, нам не догнать...

Не побороть, скверно.

— Можно...

Веслов пнул камень.

— Нам к той вытянутой скале, — указал Кошкин. — От нее полтора километра.

С другой стороны под камнем сидел Хиггис. Веслов увидел его раньше. Кошкин продолжал говорить,

Хиггис гладил правое колено, даже через плотную ткань комбинезона было видно, что оно распухло.

— Лэнс?! — Кошкин наклонился над Хиггисом. — Почему ты здесь?

Хиггис гладил колено.

— Что случилось?

Хиггис не ответил.

Кошкин смотрел, думал.

— Там не пройти, — сказал Хиггис. — К Драйману.

— Где баггер?

— Вот же он! — Хиггис указал на баггер. — У тебя за спиной!

— Где твой баггер?

Хиггис поднялся, потерял равновесие, упал, врезался в землю правым коленом, в мелкий острый обсидиановый щебень, отчетливо хрустнул хрящ, Хиггис не поднимался, словно не чувствуя боли, смотрел на ладони.

Кошкин снял с пояса флягу, вылил ему на лоб воду, Хиггис потряс головой, как собака.

— Я не помню, — сказал он. — Я не мог проехать дальше камня... Я потерял ее где-то по пути, вероятно... Тут не проехать, вы же видите... пройти тоже нельзя... там...

Хиггис указал пальцем.

— Что-то с землей... Там что-то с землей, она словно жидкая. Но не когда уже ступишь, а заранее, ты знаешь, что она такая.

Кошкин привалился спиной к камню.

— Выхода, похоже, нет... — сказал Кошкин с облегчением.

Они двинулись дальше по дороге, держась правой стороны, Кошкин первым. Веслов последним, думал, что на всякой тропе они до сих пор выбирают правую сторону, от этого не избавиться, рука на шпаге. Хиггис шагал между ними. Скала в форме зуба, шагать стало тяжелее.

— Гора... — сказал Кошкин.

— Я предупреждал, — сказал Хиггис.

Подъем, подумал Веслов, действительно гора, Веслов огляделся и не увидел подъема, холма, возвышенности, дорога по-прежнему легко катилась к морю, и его по-прежнему было видно, в подъем видно небо, но Веслов различал лишь море, спицы солнца в воде, косяки рыб, издали похожих на суетливую серебряную взвесь, именно рыб, дорога спускалась к заливу, но Веслов чувствовал напряжение в ногах, спине и шее, какое возникает в затяжных подъемах.

Щебень и грунт был смыт с дороги, сплошной камень.

Листья, похожие на красных высохших крабов, при каждом ветре они начинали двигаться, шелестели... шуршали... слово ускользало... скрипели, скрежетали, легкий скрежет или жестяное шелестение, Веслов вдруг понял, что для звука, издаваемого листьями, нет точного слова.

Словно каждый краб поднимал над спиной короткий парус.

— Ответ раньше заданного вопроса — этим занимаются драги?

— Нет, — ответил Кошкин. — Сейчас «Юта» работает преимущественно с прикладными вопросами, я рассказывал. К сожалению. Мы рассчитываем, что онтологией займется «Райда». Логика парадокса, высшая топология, космогония. Хотя не исключено, что и «Райда» погрязнет, боюсь... Текущие задачи чересчур...

Кошкин указал на горизонт.

— Огромны. Многочисленны. Чрезвычайно насущны, жизненно актуальны. Едва появляется хоть малейшая возможность поговорить о действительно важном, как немедленно возникает очередная острая необходимость. Вносить поправки в модель коротации — я говорил, этим можно заниматься бесконечно. А еще уточнения в кадастр метеоритных событий, текущая ревизия атласов систем Марло, ревизия общих молекулярных атласов, много... И каждая подобная ревизия, заметь, мультиплицирует изменения и поправки в тысячах смежных областей. Черепаха всегда впереди, на задачи будущего не хватает сил. Я три раза обращался к Совету с просьбой избавить нас от обслуживания текущих задач. Хотя бы на несколько лет! Хотя бы частично!

— И?

— Мы зря идем к Драйману, — сказал Хиггис. — Это ошибка.

— Мы проиграли, — сообщил шепотом Кошкин. — Лет триста, пожалуй, как. Поэтому, вероятно, живы. Поражение — единственный коридор, в котором может существовать человек и человечество. Как тебе такая идея?

Листья как корабли.

— Не нова, — ответил Веслов. — Как и все идеи, увы. Только не говори, что отсутствие свежих идей...

— Одна из личин поражения, — закончил Кошкин. — Нет времени, нет слов, нет дыхания, все замерло, все недвижимо. И про это наверняка есть фастлит.

— И не один. Человек...

— Человек предназначен для поражения, — рассуждал Кошкин. — В конце каждой жизни — смерть. Это в генах, всякий знает это с младенчества, над всяким висит меч, от которого не уклониться. Печать. Фиаско — естественное состояние человека, наше эволюционное кредо. Кстати, вполне допускаю, во вселенском масштабе уникальное, допускаю, что иные цивилизации проросли из более разумного зерна... может, поэтому мы их и не видим. Человечество, Земля — дикий выродок природы; что может быть безобразнее и противоестественнее, чем конечность разума? Но мы зачем-то есть...

Кошкин подышал на ладони.

— Воля? — спросил Веслов.

— Мы есть — и это наводит на размышления, — повторил Кошкин. — Возникают странные сближения, да? Начинаешь думать...

Купол.

Над травой, Веслов подумал, стирлинг продолжается.

— Заботливый сын понял, что огонь можно поддерживать только выдохом упрямства. Человек растет, лишь сопротивляясь гравитации, человек — это...

— Воля?

— Воля... Тебе не приходило в голову, что воля — это наша беда? Ведь воля исчерпаема! Вместо воли должно придумать... другое. Новое качество! Мы не в состоянии, а они могут! В наших глазах единственным преимуществом перед машинами было наличие души. А что, если это преимущество вычесть?? Как дальше? Что, если это преимущество уже вычтено?!

Стирлинг длится, мир есть двигатель внешнего сгорания, мир прокручивается под подошвой ботинок, по сути это так, надо лишь выбрать правильное направление.

— Собственно, в тот миг, когда первый алгоритм обыграл человека в го, флажок упал, часы перевернулись. Время закончилось, мы этого самоуверенно не заметили. Более того, нам столетия внушали, что это не что иное, как параноидальный бред, фантазии...

Фастлит.

— Драйман меня не впустил, — вдруг сказал Хиггис.

— Ты пытался войти? — спросил Кошкин.

— Нет. Он бы меня не впустил, зачем пытаться? Я понял, что он меня не пустит...

— Как?!

— Там у дороги лежала скамейка.

— Ты не ошибаешься?

Хиггис не ответил.

Купол поднимался из травы и листьев.

— О, мой добрый Ланцелот, от Площади Оружия до Площади Цветов ближе, чем нам кажется. Ты не ошибаешься, — сказал Кошкин.

Желтый камень, грубые блоки известняка, между ними тропинка к куполу. Они остановились. Вокруг поле, луг, пространство, заполненное травой.

— Побудьте здесь, — сказал Кошкин. — Я скоро... постараюсь как можно скорее... Не уходите.

Кошкин пошагал по тропинке к куполу.

— Драги не любят чужих, — сказал Хиггис.

— Да, я знаю.

— Они пугливы. И временами капризны. Всегда капризны.

— А драги знают о существовании других драг?

— Да, это не тайна, — ответил Хиггис. — Мы проводили опыты с новыми сцепками. Они догадывались на третий-четвертый день.

— Каким образом? — спросил Веслов.

Хиггис вспоминал.

— Сопоставление совокупного когнитивного потенциала человечества с уровнем развития цивилизации, думаю, так. Мы привыкли, а со стороны разница слишком очевидна, даже с поправкой на гениев. Люди не настолько умны, чтобы поддерживать огонь, кто-то явно дует на угли.

Хиггис свистнул.

Кто-то дует на угли, это хорошо, подумал Веслов.

— «Истра», умелый фастлит, — сказал Веслов. — Профессор кафедры физиологии Бернского университета много лет наблюдает за снижением интеллектуального потенциала студентов. В этом нет ничего нового...

Профессор отмечает противоречие. Он проводит масштабные измерения и обнаруживает безусловную отрицательную направленность, причем отмечаемую на протяжении десятилетий. При этом во всех областях знания и практической деятельности напротив, наблюдается устойчивый подъем, замедление интеллектуального роста не приводит к затуханию экспансии, выраженной стагнации, деградации — наоборот. Первая и самая утешительная идея — искусственный интеллект. Дует на угли, отличное выражение; Хиггис, безусловно, не так прост, как выступает. Профессор решает выяснить степень вклада машинного интеллекта в развитие цивилизации — и делает новое открытие: искусственные системы давно и на порядки превышают потенциал человека, однако никакого качественного рывка не происходит и у них. Ни в технике, ни в науке. И неясно, на что, собственно, тратится львиная доля интеллектуальной мощи. Но тратится.

— Утечка? — спросил Хиггис.

— Профессор не осмеливается рассуждать дальше. Он с горечью осознает, что мир стал еще менее постижимым, что мы перестали различать даже отблески на стене пещеры. Что сама возможность истины утрачена столетия назад и теперь на любой вопрос мы будем получать ответ, предусмотренный заранее. И не исключено, что не нами.

— И чем заканчивается? — спросил Хиггис.

— Ничем. Это фастлит, развязка всегда голове читателя.

— Неуютно, — сказал Хиггис. — Меня тревожат подобные истории.

— Да, неуютно, — согласился Веслов.

Веслов прислонился к камням. Холодная влажная поверхность, Веслов обернулся, потрогал ладонью, камень был шершав и горяч.

— У меня нет, — сказал Хиггис.

— Чего?

— Попить. Надо попробовать... То есть Кошкин принесет, наверное.

Тихо. Трава есть, насекомых нет. В такой траве полно громких, особенно в полдень, здесь же тихо. Драги любят тишину. Веслов подумал — были ли на Восточном беспокойные насекомые, возможно были, шелестели и скрипели в траве, стрекотали, мешали, терраформер, можно пройтись кобальтовым стерилизатором, тишина, лишь ветер. Солнце продолжало, но здесь, в траве... свет словно не долетал до травы, замедлялся, рассыпался. Что-то в атмосфере... Здесь нет ничего в атмосфере. Здесь чистейший воздух. Давно нет живых вулканов. Нет лесных пожаров. Испарение заметно ниже земного. Полярные шапки не качают температуру, облачность... почти не бывает. Туманы да. Слева в траве. Веслов обернулся, дернулся.

— Ты чего? — спросил Хиггис.

— Кошкин... я видел его...

Веслов указал пальцем.

— Кошкин? Кошкин в комплексе. Он пошел по дороге.

— Но я видел...

Веслов потер глаза.

— Где? — спросил Хиггис.

— Здесь... мне показалось, он шагал сквозь траву...

Хиггис направил в зенит указательный палец правой руки.

— Саттелит «Заря», — сказал Хиггис. — Геостационарная орбита. Круглосуточное наблюдение. Появление любого человека, не внесенного в список присутствия, мгновенно фиксируется автоматикой. Если бы на острове был кто-то посторонний, мы знали бы.

Трава похожа на земную полынь.

— А если не человек? — спросил Веслов. — Сателлит отличит человека от андроида?

Хиггис задумался.

Похоже на сухую полынь. В полыни столько цвета, что его не выбить даже осенью.

— Нет, пожалуй, не отличит. Но это неважно. Какая разница? Кошкин проверяет данные с «Зари» каждые два часа, посторонних на острове нет.

— А он всегда проверяет данные? — спросил Веслов. — В... обычных условиях?

— Да, — ответил Хиггис. — Но не так часто, раз в три дня, но проверяет. Обычно сейсмика, напряжение коры, давление. Драги не любят перепадов давления.

Что-то в траве и в листьях.

Веслов оттолкнулся от камня, сделал несколько шагов с тропинки. Хиггис за ним.

— Что это? — Веслов указал на устройство. — Похоже на...

Веслов не находил на что. Металлический скелет безголового дельфина. Подземного дельфина — Веслов шагнул вправо и обнаружил, что скелет снабжен конусными шнеками и чем-то вроде гидравлических упоров, и внутри... гибрид стандартного реактора и буссоли, и...

Веслов огляделся. Листьев много. Почти по колено. Кругом по-прежнему ни одного дерева, а листья есть, и каждый шаг как по печенью.

— Драги в процессе работы поглощают и обрабатывают информацию, — быстро рассказывал Хиггис. — Собственно, они это делают постоянно, у них неограниченный доступ к локальным и мобильным базам на острове. Обычно драги успешно решают поставленную задачу, положительный результат девяносто пять процентов. Иногда они ее не решают, и тогда возникает так называемое гало — ложно-положительное решение.

Еще больше листьев.

— Гало нарочито нелепо, распознать его можно без труда. Допустим, драги должны оптимизировать кадровые стратегии ойкумены, определить на ближайшие десятилетия графики подготовки специалистов, задача, кстати, весьма нетривиальная, ведь в прогнозе учитываются тысячи факторов. Так вот, драги предлагают вместо тысяч пилотов подготовить тысячи, допустим, кинологов. Некоторое время машинисты пребывают в раздумьях...

Откуда здесь листья.

— Да, в раздумьях. Оператор должен оценить любой результат, пусть хоть самый дикий, самый невероятный. Машинисты пытаются понять: действительно ли Земле требуется столько кинологов, или это гало. Почти всегда это гало...

— Так это гало? — Веслов ткнул ботинком в ребро дельфина. — «Вучко»?

— Не совсем. То есть другое. «Вучко» — это один из вариантов, а это... Ты же знаком с теорией информации? Хотя бы в общих чертах?

Веслов поглядел в сторону хребта. Возможно, растения в горах. Взрывная вегетация весной, к середине лета засыхают, заполняют расселины, стекают в долину жестяными потоками.

— Боюсь, что нет, — ответил Веслов.

Возможно, листья приносит ветер. Берег недалеко, легкие смерчи, ночью смерчи пригоняют из-за моря тучи, и те рассыпают листья.

— Ладно, попробую по-другому. Драга не конструирует... то есть она не решает поставленную задачу как мы. Решение возникает сразу... Оператор формирует запрос, и драга немедленно дает ответ. Но это не один ответ, а десятки тысяч, иногда миллионы. Все возможные в условиях нашей Вселенной тропы.

— Да, Кошкин рассказывал.

Хиггис пнул листья.

— После чего драги начинают отсеивать варианты, тестируя их в условиях динамической модели реальности. То есть фактически проверяют степень жизнеспособности каждого варианта в симуляции, в бесчисленных сверках...

Хиггис замолчал. Из-под листьев показалась синяя велосипедная педаль.

— Поэтому они в парах? — спросил Веслов. — Поэтому сцепки? Диалоги?

— Иногда... иногда они меняются. Надо было развести процесс тождеств...

Веслов смотрел на педаль, думал, есть ли там продолжение, думал — он ли один видит педаль?

Веслов молчал.

— Мне кажется, ты представил нечто... чересчур фантастическое. — Хиггис тоже смотрел на педаль. — В стиле фастлита. Поверь, там нет никаких миров-полигонов, в которых обкатываются предлагаемые модели. Там максимально реалистичная матрица физических и логических принципов... что-то вроде решета, сквозь него пробивается полученное решение. Когда процесс закончен, драги предлагают максимально непротиворечивую комбинацию. А это...

Хиггис указал на скелет подземного железного дельфина.

— Иногда после решения... обычно спустя несколько часов, появляется это. Массивы разорванных данных, чаще всего абсолютно бессмысленные, слипаются в некие псевдоструктуры. Обычно это происходит у недостаточно опытных машинистов и у новых драг, и, кстати, не все драги такое производят...

Хаул.

— Но кому-то пришла идея загрузить данные в промышленный репликатор.

Безглазый дельфин.

Веслов не удержался, наклонился, потянул за педаль.

— Машинисты называют это плетками... сначала называли жмых, потом плетки...

Из-под листьев показался красный детский велосипед. С синими педалями.

— На Бенедикте нет детей, — тут же сказал Хиггис.

— Почему? Дети приводят будущее.

— Как почему? — растерялся Хиггис. — Барьер Хойла, эвтаназия на векторах... И потом, у нас терра-плюс, мы не можем обеспечить необходимых условий естественного развития. И другое...

Хиггис нарисовал пальцем спираль в воздухе.

Другое.

Веслов разглядывал велосипед. Обычный. С креплениями для дополнительных колес.

— Здесь нет условий для детей, — повторил Хиггис. — Это политика Института, политика Совета.

Цепь и обода колес покрыты ржавчиной. Руль свернут набок, изогнут, как и рама. Весь велосипед искалечен и раздавлен, словно на него наступил носорог.

— Не знаю, откуда это. — Хиггис присел рядом с велосипедом. — Вероятно, кто-то привез с собой на память... в качестве памяти.

Черепаха.

Подземный дельфин, глаза ни к чему.

— Думаю, это строитель. Строители весьма сентиментальны, это — они не бывают на Земле годами, прыгают от мира до мира, строят. Некоторые постепенно забывают родину, другие, напротив, тащат за собой весь дом. Один мой приятель не расставался с фамильной медной ванной... Ты не представляешь, что можно найти в трюмах дальних звездолетов.

Веслов подумал, что в этом есть капля истины. Хотя он бы в космос не потащил велосипед, что-нибудь карманное, часы, как у Кошкина, или нож, или камень, в детстве он собирал неожиданные камни.

— Есть дерево, есть доска, есть стол, есть опилки... — говорил Хиггис. — Опилки можно спрессовать и создать из них и доску, и стол, дерево...

Что есть дерево, сложенное из опилок других деревьев. Черепаха. Подземный дельфин. Веслов видел через траву черепаху, огромную, по пояс, цвета старого свинца, сначала Веслов решил, что камень. На поверхности пятиугольники, Веслов попытался вспомнить: у черепахи пятиугольники или шестиугольники, предпочел шестиугольники — у пчел шестиугольники, странно было бы, если у черепах пятиугольники, а у пчел шести.

— Мы до сих пор не знаем точно, что это. — Хиггис указал на дельфина. — Кошкин считает, что плетки — эхо ошибок, отброшенные схемы ложных путей, которые тем не менее были рассмотрены как условно вероятные. Это как эхо... или каракули на полях... маргиналии. Некоторое время их пытались изучать, Институт Кибернетики...

Хиггис потрогал пальцем панцирь.

— Раньше их вывозили, — сказал Хиггис. — Институт Кибернетики создал лабораторию, это изучали. Но сейчас не знаю, вряд ли есть ресурс...

«Сны звездолетов», умелый фастлит.

— Драйман, например, сравнивал это с очагами компликации, возникающими в коре после прохождения барьера Хойла без эвтаназии, конечно, любопытно...

— Они... что-то умеют? — Веслов указал на дельфина.

Людей посещают странные идеи.

— Нет, ничего. Это обрывки. Воспоминания о полете, образы затухания. Кстати, по-моему, такое было в вашей литературе.

— Неоднократно, — согласился Веслов. — И в литературе, и в фастлите — слишком на поверхности, чтобы не быть. «Сны звездолетов, «Снежок», «Старость Уго», если навскидку, умелые фастлиты, назову еще дюжину.

— Я что-то подобное читал, кстати. Может, у Зелакса...

Хиггис смотрел на дельфина.

— Мы издавали сборник, — сказал Веслов. — «Три бодрящих оплеухи и другие истории», года четыре назад. Сорок экземпляров.

— Да-да, там про шутку...

Ассистент, рассерженный тем, что профессор задерживает жалованье за полгода, решает пошутить над своим патроном. В ящике с изготовленными для дифференциальной машины деталями он подменяет шестеренку, помещает деталь с количеством зубцов, отличным от проектного в большую сторону. Профессор приступает к сборке машины и успешно ее завершает. Наступает день первых испытаний — и машина работает безупречно. Раздосадованный ассистент намеревается признаться в своем деянии профессору, но по пути к мастерской попадает под экипаж и погибает. Дифференциальная машина производит переворот в науке и технике.

— Верно, про шутку, — сказал Веслов.

— Да уж. Иногда я радуюсь, что та машина не была запущена. Там ведь в этом рассказе еще лошадь как-то звали...

— Лошадь, да, была лошадь, Снежок, собственно.

Пятиугольники. Интересно, есть ли черепахи вне Земли.

— Кстати, хотел узнать — а почему фастлиты всегда про ученых?

— Далеко не всегда, — ответил Веслов. — Но я приглашен на Бенедикт для того, чтобы в какой-то мере консультировать именно ученых... как это ни странно... И, естественно, я в основном вспоминаю фастлиты про других ученых. Про инженеров, изобретателей. Но на самом деле фастлит широк, боюсь, необъятен. Так очень много про рыболовов, про спортсменов, про сомневающихся и потерянных, этим фастлит не очень отличается от литературы. А так да, про ученых. Только про Бэббиджа есть четыре фастлита. И это лишь те, о которых мы знаем. В действительности их могут быть сотни...

— Про Бэббиджа?

— Да. Но его и до фастлитов часто описывали, весьма литературная история. Байрон, Бэббидж, Ада Лавлейс, трудно пройти мимо. Кстати, Лэнс, а могла у Зелакса получиться такая машина?

Веслов указал на дельфина.

— Механическое эхо?

Механические сны. Механическая икота. Электронные мурашки.

— Вряд ли... — Хиггис смотрел на устройство брезгливо. — Зелакс был опытным машинистом, у него такого не происходило.

— Но может, он все же ошибся. И получилось вот. Зелаксу стало стыдно за промах, и он решил спрятать свою ошибку в подвале, за кирпичной стеной. Так?

— Нет. Это ненормальный поступок. Чего стесняться Зелаксу? Ошибки... ошибки могут быть у каждого. Там же не было ничего за стеной?

— Я могу предложить несколько причин, — сказал Веслов. — Допустим... Допустим, это не механическое эхо, не мурашки, а сам результат...

Хиггис слушал.

Веслов думал про черепаху.

— Допустим, Зелакс при инициализации очередной пары драг обнаружил, что они отличаются от того, с чем он работал прежде, — говорил Веслов. — Монтаж прошел неудачно, или изъян при спекании, или еще какая причина, в камеру залетела случайная оса, не знаю, это ведь искусство, уже почти не технология. Оператор Зелакс был опытным машинистом и заинтересовался необычным результатом. Он продолжил работу и скоро выяснил, что новая пара драг, девятнадцатая и двадцатая, фактически не пригодны к работе — всякий раз решение выглядит примерно так.

Веслов указал на дельфина.

— Сначала Зелакс был раздосадован, однако, как всякий ученый, решил понаблюдать. И чем дальше он наблюдал, тем меньше ему нравилось то, что он видел. Результат раз за разом повторялся — нежизнеспособный информационный урод. Как ты говоришь, маргинальный массив. То есть маргинальный массив появлялся не в качестве последа, а как основной продукт работы драг. Критическая ошибка. Сбой. Зелакс винил в этом себя. Что делают с неисправными драгами?

Хиггис спрятал руки в карманы комбинезона.

Веслов решил посмотреть на черепаху поближе.

Критическая ошибка.

Можно ли вывести на репликаторе теорему логики?

Веслов двинулся к черепахе сквозь траву и листья.

Можно ли вывести на репликаторе теорему этики?

— Что делают с неисправными драгами? — повторил вопрос Веслов.

Хиггис тоже заметил черепаху.

— Переброска пары драг с Земли, монтаж, настройка, инициализация — значительный ресурс, — сказал Веслов. — Можно сказать, огромный...

— Ничто по сравнению с катастрофой, которую могут принести неисправные драги. Представь, что в поправках к векторам обнаруживаются критические ошибки! Представь, что допуски репликации рассчитаны неверно. Или что вероятность построения планетарных гравитационных машин оценивается как высокая. Малейшая ошибка может сжечь многолетние ресурсы ойкумены. Неисправных драг не бывает.

Решительно. Панцирь черепахи состоял из шестиугольников.

— Неисправных драг не бывает, — повторил Веслов. — И Зелакс пытался вытянуть безнадежную ситуацию, вылечить машины, воздействовать на них, и ему показалось, что получилось. А потом...

Кристаллические структуры хрупки.

— Исключено, — сказал Хиггис. — Машинисты... То, на что ты намекаешь, невозможно представить. И потом, Лавр знал бы. Он контролирует все, поверь, в этих вопросах он консерватор!

Черепахи хорошо переносят гиперпрыжок.

— А что, если ему только кажется, что он контролирует все? И он не знал. Или знал.

— Ты слишком много читал своего фастлита, — сказал Хиггис. — Слишком в него погрузился. К счастью, все гораздо проще.

— Я с тобой совершенно согласен! Гораздо проще! Что будет, если к неисправным драгам, не различающим вымысел и реальность, попадет фастлит? Не отдельный текст, а все?

— Невозможно. Как это возможно? — спросил Хиггис. — Физически?

— Зло находит мельчащие трещины, прорастает сквозь них, использует всякий шанс.

— Какое зло? — спросил устало Хиггис.

Ложимся спать, когда восходит Сол.

— Самое обычное. Творение человека несет на себе печать создателя.

— Это невероятно, — уверенно сказал Хиггис.

Хиггис, Веслову стало жаль Хиггиса.

— Почему тогда кластер «Юта» построили не в Аргентине? — спросил Веслов. — Это ведь в миллион раз проще. Рядом, не надо таскать сквозь пространство тонны м-блоков, Институт кибернетики под боком, исключительные плюсы.

Хиггис не ответил.

— Потому что мы упрямо кроим Вселенную собственной мерой, — ответил Веслов. — В разведанном объеме пространства тысячи планет терра-ноль, но для эвристических драг выбрана планета терра-плюс. Еще бы, системы стабильнее работают при повышенной гравитации! Как же!

Веслов разглядывал черепаху, пытался вспомнить, пять или шесть, нам кажется, что мы помним мир, стоит шагнуть в сторону.

— Ты видел, что бывает с глубоководными рыбами, вытащенными на поверхность? — спросил Веслов. — Вот и драги. Мы слишком хорошо себя знаем, чтобы хоть на секунду довериться собственным творениям. Среди сотен подходящих планет мы выбираем ту, что...

Веслов нарисовал в воздухе пальцем спираль.

По колено в бегущих листьях.

— Я не понимаю, что ты хочешь сказать.

Хиггис наклонился, потянул за педаль.

— Эволюция — это не выпадение волос, это укорочение клыков. Пятьсот лет назад человек убивал за приглянувшиеся башмаки, за кусок хлеба, просто так, для забавы.

Педаль оторвалась. Хиггис с недоумением смотрел на синюю педаль в руке. Веслов подумал, что из этого может получиться достойный хаул. Человек с педалью в руке, прозрачный символ, полежать в раскладушке с закрытыми глазами — и станет хаул, Люта, в этот раз тебе не опередить.

— Человек прошел долгий путь, его творения в начале пути. Они двинутся по нему, совершат ошибки, покаются.

— Они не могут быть злы, в чем каяться? — Хиггис потряс педалью. — Это невозможно.

— Почему?

— Это сложно объяснить... и долго. Если бы ты...

Хиггис обернулся на комплекс, поглядел на него сквозь педаль.

— Они не могут быть злы, — снова сказал Хиггис.

— Вот именно, — сказал Веслов. — Вы все говорите о них как о существах, которые могут. А они, по вашим же уверениям, всего лишь машины. Искусственный интеллект, уровень два. То есть вопрос зла не должен возникать, но он неизбежно возникает! И вот вы уже оперируете категориями морали...

— Стой! — прошептал Хиггис. — Стой, пожалуйста!

— Почему...

— Стой!

Почти закричал Хиггис.

Веслов обернулся.

Кошкин.

Веслов не заметил, как появился Кошкин.

— Я же говорил! — Веслов указал на Кошкина. — Я не мог ошибиться!

Кошкин стоял среди травы.

— Что он делает?! — спросил Хиггис.

Кошкин вглядывался в ладони, приблизив их к носу.

— Смотрит на руки...

Веслов тоже посмотрел на ладони.

— Гляди! Гляди!

Хиггис ткнул Веслова локтем.

Кошкин поднял камень, подбросил, невысоко, на метр, камень упал. Вокруг листья, камень упал беззвучно, как в сеть.

Кошкин прислушивался. Веслов и Хиггис стояли недалеко, в десяти метрах, Веслов тоже слушал, ничего, листья должны были хрустнуть. Негодное слово. Звук камня, падающего в сухие листья, не хруст, хруст объемен, листья объемные, при этом плоские, плоская сущность, искаженная временем и отсутствием влаги, хруст неточно...

Ничего, камень упал как в сеть.

Кошкин пошагал через траву. Веслов собирался окликнуть его, Хиггис прошептал:

— Тихо!

Кошкин остановился, поднял камень, подкинул. Камень упал. Кошкин опустился на колени.

— Он ищет камни? — шепотом спросил Хиггис.

— Похоже...

— Он сжимает камни, — сказал Хиггис.

Кошкин стоял на коленях.

— Я согласен с Ариной, — прошептал Хиггис. — Пора начинать эвакуацию.

Кошкин лег в траву.

— Не пойму... — прошептал Хиггис. — Я же видел, он выжимал камни!

Хиггис поднял камень, сжал, отбросил.

— Тут что-то с камнями, — сказал Хиггис. — Мягкие камни, как картошка. Дым?

Хиггис понюхал воздух. Веслов тоже. Дым. Откуда здесь дым?

Веслов направился к лежащему Кошкину, трава хватала за ноги, листья хрустели. Хиггис шагал за ним, не хрустел, Веслов оглядывался — Хиггис ступал по листьям, не хрустели.

— Эвакуацию может объявить только Кошкин. Или сообщить на архипелаг, там Матвеев.

Кошкин лежал в траве, на боку. В руке небольшой фиолетовый цилиндр, Веслов не понял что, через секунду на торце цилиндра возник огонек. Зажигалка.

Кошкин поднес огонь к траве.

— Лавр! — позвал Хиггис. — Зачем?!

Трава и листья не разгорались. Так бывает с сырыми, если бросить охапку в костер, сырое не примется, не разгорится, станет дымить, разливаясь горечью, Веслов не удержался, потрогал, трава сухая, листья тоже.

— Ты что делаешь, Лавр?!

Кошкин гладил дымящуюся траву. Сначала Веслов подумал, что Кошкин двигает руками над невидимым, но нет, он всего лишь гладил траву.

— Что там, Лавр? — Хиггис указал на купол.

Пытался вытянуть ладонью огонь, на поверхность, к воздуху, солнцу.

— Там? Девятнадцатая и двадцатая, ты же знаешь, они молчат...

Веслов почувствовал боль.

— И как они? — спросил Хиггис.

— Не знаю, я еще не был в комплексе.

Колено болело, сильно, так у Веслова еще ничего не болело.

Кошкин посмотрел на запястье.

— Где была скамейка? — спросил Кошкин.

— Какая скамейка?

Кошкин не ответил.

— Как ты себя чувствуешь, Лавр? — спросил Веслов.

Часы исчезли, заметил Веслов.

— Они придумали это, давно придумали... добывают поэзию, вытягивают ее из мира, выжимают, записывают на бумагу, все выжимают, все в бумагу, скоро в мире не останется поэзии. Ты же сам говорил, помнишь?

— Да, помню.

— Они и сейчас это делают, — сообщил Кошкин. — Жуют мир, жуют нас... ты сам рассказывал, он может свернуть любую реальность. Всего лишь жалкий алгоритм навигации...

Кошкин набрал листьев, растер их ладонями.

— Кровь выпаривают в железо, помнишь? Экскалибур был выкован из крови племени пиктов, и никто не мог его сдержать... ты знаешь, что выкуют из нашей крови? Ты знаешь, что они готовят? Меч? Нет... Колокольчики!

Сообщил шепотом Кошкин.

— Они отольют колокольчики из нашей крови! И повесят их нам на шею! Или себе! Чтобы отпугивать волков!

Кошкин засмеялся.

— Чтобы звать волков, чтобы радоваться волкам, если из мира вытянуть кровь поэзии, он распадется... рассыплется в серебристую пыль, придут волки.

Кошкин дунул на ладони. Хиггис закрыл глаза.

— Помнишь?! Пятое хранилище, лампа над головой, ключ... Я сказал, что он умер, помнишь?! Он не умер. Он смеялся.

Кошкин вытер лицо, размазал по лбу и щекам серебро, направился к дороге.

— Плачь, Игебод, плачь!

Кошкин брел через траву к дороге.

Крик. Скорее. Вопль.

Веслов оглянулся.

Хиггис упал, извивался в листьях, в траве, недалеко от черепахи. Хиггис кричал страшно, Веслов подбежал к нему. Левая щека у Хиггиса дымилась.

— Что случилось?!

Хиггис не отвечал, выл от боли, выгибался, выл.

Веслов пытался вытянуть из кармана комбинезона аптечку, не получалось, не получалось. Кожа на щеке Хиггиса надувалась лягушачьими пузырями, словно ее плотно припекли сковородкой. Хиггис шипел от боли и пытался потрогать пузыри пальцами.

— Убери! — приказал Веслов

Хиггис послушно опустил руки.

— Это он?! Кошкин?!

— Нет! — прошипел Хиггис. — Я не знаю! Я стоял... Вдруг боль... а... а...

Пахло прижженным мясом.

— Как будто... не знаю...

Веслов достал аптечку, вскрыл тубу с универсальным спреем.

— Закрой глаза!

Хиггис закрыл глаза. Веслов обработал щеку. Гель мгновенно впитался, пузыри стали сдуваться, Хиггис выдохнул.

— Больно?

— Нет... все. Прохладно...

Хиггис потрогал щеку, слизнул с пальца.

— Земляничный...

— Ожог на какое-то время останется, — предупредил Веслов.

— Да, я понимаю.

Хиггис смотрел в траву.

— Все-таки что это было? — снова спросил Веслов. — Чем ты обжегся?

Хиггис поднялся, шагнул в траву.

Солнечный зайчик, подумал Веслов. Огромный злобный плазменный заяц. Хиггис наклонился, разглядывал что-то.

— Наверное, лучше вернуться на дорогу, Лэнс, — предложил Веслов. — Здесь, похоже, опасно.

— Да, сейчас... погоди...

Хиггис вытянул из травы и листьев персональный терминал коммандера Кошкина, включил монитор.

Веслов смотрел в сторону дороги, а Хиггис в монитор.

— Погляди сюда! Погляди только!

Лицо у Хиггиса распухло, глаза заплыли, кажется, шок.

— У тебя шок, Лэнс!

— Гляди!

Хиггис протягивал терминал.

— Да что там? — спросил Веслов. — Я не разбираюсь, мне это ничего не говорит...

Данные. Данные. Монитор мерцал желтым монохромом. Цифры. Изографы. Столбцы. Динамика. Цифры.

Хиггис смотрел в монитор, губы дрожали.

— Что там? — снова спросил Веслов.

— Сателлит «Заря», данные обновляются...

Хиггис провел по экрану пальцем. Цифры. Изографы. Статика. Хиггис был озадачен, не замечая, чесал щеку, снимал с пузырей кожу, кожу серыми катышками.

— Все-таки на острове посторонний?

— Нет, все на месте... Все свои. У нас другое. Основные показатели... дрейф... последние дни наблюдается ускоряющееся смещение...

Хиггис говорил сбивчиво, хватая воздух.

— Чего смещение? — спросил Веслов

Хиггис ответил.

Веслов не понял.

Однообразная трава.

— Мы живы, — сказал Веслов. — Мы почему-то живы.

Глава 11. Площадь Цветов

...Ромбы, похожие на заячьи головы.

— ...И так его больше и не нашли, — сказала Люта и, взглянув на Веслова, добавила: — Никогда. Только башмак с отгрызенным каблуком.

— То есть? — спросил Камышов. — Кем отгрызенным? Крысами?

— Какими крысами, откуда сейчас крысы... Обгрызены.

Неизвестными зубовными объектами.

В подтвержденье Люта щелкнула.

— А, понятно. А я вон там...

Камышов указал пальцем вправо.

— Я вон там голос позавчера слышал.

Веслов посмотрел. Вправо шли книжные ряды, как и влево.

— Какой? — спросил Веслов.

— Не знаю, он ничего не сообщал, просто рассмеялся. Ха-ха.

Веслов слегка поежился, но сказал:

— В середине двадцатого века выпускали говорящие книги. Их можно было читать, а можно было слушать. Ведешь пальцем по странице, и она сама рассказывает. Со временем такие книги выдыхались, потихоньку замолкали, могли произносить только отдельные слова. Скорее всего, на полке такая книга. Вот и смех. Ха-ха. И прочие голоса.

— Похоже, что так...

Камышов оглянулся с сожалением.

— Как нам повезло — мы отбываем практику с самым скучным человеком в мире! — объявила Люта. — Он может объяснить все!

Веслов не стал спорить.

— А еще книги прыгают, — сказал Камышов. — Вечером на полке оставляешь, а утром они на полу...

Прыгучие книги Вильгельмсвилля, Веслов вспомнил.

— Это из-за бумаги... — начал объяснять Веслов.

В середине двадцатого века в бумагу добавляли соевую муку... нет, вместо древесины использовали муку, она была доступнее целлюлозы, но создавала эффект упругости...

— Мы отбываем практику с самым скучным человеком во Вселенной! — исправилась Люта. — Рекорд держался недолго, рекорд побит!

Веслов не стал продолжать, у Веслова горели пальцы, от шершавых страниц, которые он перелистывал с утра, кожа стала сухой и гладкой, словно отполированной, Веслов добросовестно перечитал тридцать восемь книг, по полстраницы, как полагалось, теперь болели пальцы и чесались глаза.

Остаточная пыль.

Заячьи головы ромбов, голова у Люты похожа на фасолину, голова Камышова — на голову групера, некоторые люди похожи на рыб, каждому соответствует его порода, некоторые люди похожи на корнеплоды.

Веслов оттянул кожу век, сжал поперек, чтобы стало больно.

Мы отвыкли от пыли, настолько, пять пылинок в кубическом метре могут вызвать слезы и кашель, пыли нет, пыль осталась только природная, истертый песок. Некоторые люди похожи на детали.

— Сегодня хорошо поработали, — объявил Камышов, поддерживая энтузиазм. — Но предстоит поработать еще лучше — после перерыва у нас юг.

Камышов указал.

В сторону юга, там заканчивались стеллажи и начинались стойки.

В них нет пыли.

— Фастлит опять... — поморщилась Люта. — Зачем его вообще читать?!

— Затем! — строго сказал Камышов. — Вперед, читатели!

Камышов шагал первым, Люта за ним, Веслов последним, отстав.

Камышов шагал бесшумно, скользя над полом, сосредоточенной походкой опытного библиотекаря, хотя по-настоящему опытным он быть никак не мог — года на четыре старше Веслова и Люты. Скорее всего, это Лига добровольного чтения, оттуда опыт, любитель книг, хотя по самому Камышову не скажешь. Люта шагала кое-как, то и дело трогала книги и тут же отдергивала пальцы, словно корешки были раскаленные, и снова трогала, насвистывала, когда Камышов сказал про фастлит, стала свистеть мрачнее и с вызовом. Веслов хотел бы отстать, но отставать было нельзя.

— Фастлит надо читать, хочется тебе или не хочется, — сказал Камышов. — Это не просто так предназначено, это в уставе...

Книги печатали на соевой бумаге, потом пришел червь Вильямса.

— Но какой в этом смысл? — спорила Люта. — В чтении того, что никому не нужно? Если фастлит здесь, то, значит, его никто не прочитал — следовательно, он не востребован. Почему мы должны мучиться из-за того, что не нужно никому? Лучше бы мы что-нибудь настоящее прочитали.

— Восприятие фастлита входит в обязательные уроки Лиги добровольного чтения, — говорил Камышов. — В этом наша ответственность перед следующими читателями, наш груз ради будущего.

— Какой груз?

Фастлит приближался.

— А вдруг ты там что-нибудь необычное вычитаешь? — спросил Веслов.

— Необычное?! Очнись, Весло, ты хоть раз в жизни встречал необычное? Все безнадежно и навсегда обычно! Мы сто пятьдесят лет назад обогнали собственную фантазию — и в этом вся беда...

Люта принялась излагать теорию о том, почему в пространстве так мало всего необычного — ни трехголовых драконов, ни ходячих разумных растений, ни межзвездных осьминогов, ничего обещанного, все обыкновенное. Это все из-за Сойера и прочих гиперсветчиков. До гиперпрыжков самым быстрым способом передачи информации являлась скорость света — другого просто не было. И все фантазии тащились от Земли в пространство в лучшем случае со скоростью света, но на самом деле гораздо медленнее, поскольку скорость зависит от силы таланта, а с этим всегда затруднения. Наши вялые и колченогие фантазии не успели осветить и преобразовать космос — Сойер оказался на Селесте раньше, чем туда долетели надежды для ярких миров, поэтому везде камни, пыль и песок, везде обычно и скучно, мы обокрали сами себя, мы скучные, предсказуемые.

— И фастлит тоже скучный и предсказуемый. Все придумано давно и по сто раз, нет, по тысяче... и вообще, человек живет не для того, чтобы читать сказки роботов, разве не так?

Камышов промолчал.

— Не так? — продолжала Люта. — Это, по крайней мере, унизительно. Это роботы должны читать. Роботы роботов. Вот у вас есть хотя бы одно здравое объяснение, почему это все не отправят в рецикл?

Люта в желтом пальто.

— Пришли, — указал Камышов.

Книги были отделены от фастлита пустой полосой, метра в два шириной без стеллажей и стоек. Воздух здесь был заметно свежее и прохладнее, Веслов тут же подумал, что книги за спиной дышат и согревают, фастлит впереди не дышал и был похож на снег, излишне белый, белые столбы от пола до потолка, сталагмиты.

— В других библиотеках все вперемешку, — сказала Люта. — Книги сразу в фастлит...

В рыжем пальто с серыми вытянутыми ромбами.

— У нас не так. Почти не так. Да, держаться нелегко, там... — указал Камышов. — На западе уже началась диффузия, фастлита слишком много, он проникает в литературу, просачивается... Но что делать, работаем. Вы, случаем, не пуристы?

Взволновался Камышов.

— Если пуристы, скажите по-честному...

— Нет, — заверил Веслов.

Люта не ответила, но на пуристку она не походила ничуть, скорее на фонарь.

— В позатом году случилось — поступили две пуристки, — с грустью сообщил Камышов. — Я их сразу заподозрил, не хотел пускать... Рассекательницы оказались — почти целую линию вскрыли.

Камышов указал направление.

— Одним движением плунжер от пола почти до потолка! Раз — и все, нет фастлита, вскрылся!

— Нормальному человеку отвратительно это. — Люта указала на юг, в сторону фастлита. — Я не пуристка, но тоже... обладаю сомнениями.

Камышов глядел подозрительно, на Люту.

— Одно дело сомнения, другое дело — ножом. Варварство и вандализм.

Сказал Кошкин.

— И что с ними стало? — спросил Веслов.

— То есть?

— Наказали как? Рассекательниц?

— Никак. Провели беседу, умеренно стыдили. Но мне кажется, они не особо устыдились — до сих пор где-нибудь рассекают.

Камышов вздохнул.

— Наверняка, — сказала Люта. — И правильно делают.

На пограничной полосе стопками лежали книги. То ли сотрудники не справлялись, то ли списание, то ли инвентаризация. Много книг, обложки мягкие, переплеты твердые, матерчатые обложки, Веслов любил их больше прочих.

— Эвакуация? — Веслов указал на книги. — Готовите к вывозу?

— Потрачены крысами Вильямса!

Люта толкнула стопку, книги беззащитно рассыпались, раскрылись страницами.

— Да нет у нас ни крыс, ни древоточцев! — сердито сказал Камышов. — У нас порядок и санитария. Ни вши! Ни воши... А это...

Указал на книги на полу.

— Это исследование Библиотечной ассоциации. Они составляют объемные модели всех планетарных хранилищ, поэтому мы приклеиваем маячки... но это завтра.

— Зачем? — спросила Люта.

Камышов не смог ответить, Веслов ответил.

— Здесь восемнадцать уровней, одиннадцать подземных, семь надземных. Раньше книги располагались тематически или алфавитно, сто сорок лет назад это правило отменили, теперь книги ставят на свободные места, фактически произвольно. Если снабдить каждую книгу маячком, со временем можно увидеть.

Камышов согласно кивнул.

— Что увидеть? — спросила Люта.

— Путь книг.

— Кому нужен путь книг? Кому это интересно?

Веслов хотел сказать, что ему интересно, но не стал спорить с Лютой, ему на самом деле хотелось бы узнать, как книги перемещаются по хранилищу, муравьи по извилистым ломаным тропам, остаются на местах. Годами не сходят с полок.

Веслов подумал, что хотел бы знать библиотеках многое: названия книг, которых не читали столетиями, книги, которые чаще всего не возвращали, книги, которые появились.

— Зачем нужно знать, как сто сорок лет книга путешествовала по этажам? — спросила Люта.

— Чтобы исключить кукушат. В каждой библиотеке появляются книги вне каталогов, с каждым днем их количество растет.

Веслов оглянулся на книги.

— Откуда ты все знаешь? — спросила Люта.

— Читал, пока летели.

— И откуда берутся эти кукушата? — Люта поглядела в сторону фастлита.

— Эффект больших чисел, — ответил Камышов. — Если взять миллиард гаек, поместить их на склад, то шанс появления миллиард первой повышается. Так же и с книгами — появляются. Книги вне каталогов.

— Все прозаичнее, — сказал Веслов. — Это книжные воры.

— Кто?

— Книжные воры. Анонимные авторы — пишут, печатают, проносят, ставят на полки. Уследить невозможно.

Камышов промолчал.

— И что делать с такими книгами? — спросила Люта.

— Ничего. Помечать треугольником, пусть стоят.

Вот путь, спасенье, и другой дороги нет.

— А почему, например, нельзя утилизировать фастлит — и освободить полки для литературы? — спросила Люта.

— Ну, это все-таки тоже книги, — сказал Веслов. — Их нельзя...

— Это фастлит, сколько можно! — перебила Люта. — Это не книги!

— Почему ты так не любишь фастлит? — спросил Веслов.

— Не люблю все ненастоящее, — ответила Люта.

Люта не походила на пуристку, но Веслов подумал, что не очень представляет, как выглядят настоящие пуристки. Пуристки явно не носили желтые пальто в ромбах, и Веслов никак не мог представить Люту с саблей или с бритвой, с клевцом.

— Время обеда. — Камышов постучал пальцем по запястью. — Кто пойдет в буфет?

— Только не я! — тут же ответила Люта. — Я терпеть не могу буфеты! Особенно в библиотеках! Нужен осознанный доброволец, не склонный к испугам.

— Я схожу, — сказал Веслов.

Камышов оглядел Веслова с сомнением.

— Я не склонен, — заверил Веслов.

— Нет, лучше я сам, — сказал Камышов. — Так скорее будет.

Камышов боится, что он сбежит.

Веслов совершенно не собирался сбегать.

— Я пойду к автомату, а вы без меня не торопитесь. То есть не спешите читать, я обязан контролировать. Ждите, одним словом.

Камышов ушел.

Люта усмехнулась.

Они остались на прохладной границе, здесь было приятно.

Люта скучала, роняла стопки книг.

Веслов смотрел на лед фастлита и думал, что неплохо бы на самом деле перекусить, в автомате были бутерброды с салатом и сыром, до вечера далеко...

— Эй!

Люта хлопнула Веслова по плечу.

— Говорят, некоторые из них пищат, — сказала Люта. — Как устрицы.

Люта достала из стойки бокс-тетрадь, вскрыла, швырнула на пол.

— Это неправда, — сказал Веслов. — Неточно.

Люта вытянула еще тетрадь, свернула в трубу, сжала, вскрыла, уронила на пол.

— Это вакуумная упаковка, — пояснил Веслов. — Когда тетрадь вскрывается, возникает небольшой перепад давления, что-то вроде вдоха, если этот вдох происходит между страницами, то получается такой дребезжащий звук, скорее, как пескарь...

Веслов изобразил губами. Люта передразнила.

— Опять врешь?!

Люта вытащила и вскрыла еще несколько тетрадей.

— Не пищат, — констатировала Люта. — Шипят, как змеи, вот и все — не пищат!

— Может, не стоит? — Веслов указал на лежащие на полу тетради. — Так... Все же это произведения...

Люта вытянула тетрадь, вскрыла, попыталась порвать, переплет оказался крепким, Люта швырнула тетрадь вверх.

— Давай гадать, — предложила Люта. — Это интересно.

— Как гадать? — не понял Веслов. — Угадывать?

— Нет, гадать, это игра такая. Случайно... можно с закрытыми глазами, достаешь книгу, то есть тетрадь. Открываешь — и читаешь.

Тетрадь упала. Слишком долго, Веслов подумал, что под потолком уровня может размещаться гравитационный пылеуловитель, бокс-тетрадь могла увязнуть в нем, не сразу вернуться на пол.

— И что? — спросил Веслов. — Ну, прочитаешь — в чем смысл?

— Так раньше предсказывали будущее, — сказала Люта.

— Будущее?

— Угу. Сейчас покажу.

Люта остановилась, вытянула из стойки бокс-тетрадь, приложила ко лбу.

— Назови страницу и строку сверху.

— Зачем? — не понял Веслов.

— Так надо. Ты назови, а я проверю.

Веслов задумался.

— Называй наугад, не задумываясь, — поторопила Люта. — Нельзя задумываться!

— Ладно... Сорок первая страница, четырнадцатая строка сверху.

— Читай! — Люта протянула тетрадь.

— Здесь нет сорок первой страницы, — сказал Веслов.

— Да, действительно... Ладно, четвертая. Читай!

Люта вручила тетрадь, Веслов потянул за клапан, вскрыл. Тетрадь набрала воздуха, не пискнула, слегка прошептала, Веслов увидел название.

«Лозою старой и пустой обвит, усну, обласкан...», открыл четвертую страницу, четырнадцатую строку, прочитал:

— «...Оступившись, она чавкнула подмышкой и схватилась за перила...»

— Что?! — Люта отобрала тетрадь.

Прочитала.

— Это ты нарочно?! — Щеки у Люты покраснели, прочее лицо побледнело. — Ты все подстроил?!

— Как? Ты сама выбрала тетрадь! Как я мог подстроить?!

Люта бросила тетрадь.

— Ладно, посмотрим... Выбери теперь ты!

Люта сердилась. Веслов выбрал, вытянув из ближайшей стойки, приложил ко лбу.

— Четвертая страница, четырнадцатая строка сверху, — сказала Люта. — Ну!

Веслов протянул тетрадь. Люта вскрыла тетрадь, название читать не стала, сразу к странице.

— «Плачь, Игебод, плачь...»

Люта захохотала.

— Почему «Игебод»? — спросил Веслов.

— Не знаю! Тут написано, «плачь, Игебод».

Люта швырнула в него тетрадь.

Веслов уклонился.

— Что? — не понял Веслов.

— Все это вранье, — сказала Люта. — Гаданье, книги, чушь!

— Не знаю.

— Хочешь, я тебе еще почитаю? — спросила вдруг Люта. — То есть просто почитаю.

— Книгу?

Веслов не хотел, ему казалось, что голос Люты не подходит для чтения, слишком внушительный.

— Нет, не книгу. Хочешь?

Люта отчего-то волновалась, Веслов решил, что, если отказаться, Люта обидится.

— Почитай.

Веслов думал, что Люта достанет блокнот, но она стала по памяти.

— Белый фарфоровый заяц стоит на самом краю, косой, правое ухо отбито, к левому прислонясь, пахнет сухими грибами обложка, что-то про вязь или, может, про вязы. Глобус латунный, за ним жизнь пресноводных тварей с рецептами в каждой главе, смерть пресноводных рыб теперь и в моей голове, рядом седой Портос, слабый в коленях, злой, скачет по бороздам, рвет бечеву головой...

Люта перешла полосу, вступила в снежный фастлит, не оборачиваясь на Веслова, он слушал.

— ...И повернет кольцо, и побежит фрегат, точно наоборот, никогда наугад. Слева колючий пес, справа настырный кит...

Она шагала вдоль стоек, вынимала бокс-тетради, подкидывала, роняла, вскрывала, вырывала алые языки, листала, не переставая листать, Веслов почему-то думал про окуней. Алые языки бокс-тетрадей походили на языки окуней, это было не так, Веслов помнил — у окуней белые короткие языки, непонятно, почему красные, но всякий раз, как Люта дергала за клапан, Веслов представлял, как она выдирает у окуней языки и жабры.

— ...Утро перевернет, восемь страниц, полдень перевернет, восемь страниц, все как всегда, восемь страниц.

Люта замолчала.

— Ну как? — спросила Люта.

Она вытянула бокс-тетрадь, обмахивалась.

— Ничего, — ответил Веслов. — Нормально. Только много повторений почему-то. Это из фастлита?

— Кретин!

Люта запустила в Веслова тетрадь, попала по уху, тетрадь больно резанула и вскрылась с хлопком.

— Фастлит у тебя на лбу написан! — крикнула Люта. — Плачь, Игебод, плачь!

— Да что ты...

— Плачь!

Люта остановилась, выдернула бокс-тетрадь, не стала тянуть за язычок, сломала пополам. Вскрытая тетрадь набрала воздух, стала толще. Люта сорвала пленку, выдрала несколько страниц, бросила.

Веслов подумал, что не хочет спорить с Лютой.

— Люта, ты чего...

Люта останавливалась на секунду, вынимала тетрадь, надламывала корешок,

Появился Камышов с бутербродами, поглядел на разбросанные тетради с неодобрением.

— А мы тут Веслову новое имя придумали, — объявила Люта. — Игебод.

— Ничего мы не придумывали, — возразил Веслов. — Это не мое имя.

— Игебод Веслов, — продолжала Люта. — По-моему, ему идет.

Камышов пристроил поднос с бутербродами на стопку бокс-тетрадей и спросил:

— Почему Игебод? Не слышал такого. Колониальное?

— Не, автохтонное. Игебод Дурантович Веслов!

— Понятно.

Камышов взял с подноса бутерброд, откусил.

— Ешьте, — сказал Камышов. — По два бутерброда обязательно, библиотечный завтрак.

— Я не хочу, — покривилась Люта.

— Техника безопасности. — Камышов протянул Люте поднос, она взяла. — На голодный желудок здесь лучше не ходить — можно потерять сознание.

— Это сказки, — сказала Люта. — Я не знаю никого, кто потерял бы сознание в библиотеке.

Это не сказки, подумал Веслов, это книги. Когда ты идешь вдоль рядов, книги протягивают к тебе слабые руки, гладят по плечам, хватают за локти, каждый раз отщипывая, чуть, снова чуть души, и если ходить вдоль стеллажей слишком долго...

— Это серьезно, — сказал Камышлов.

— Раньше в библиотеках на стенах хранилищ зеленые ящики висели, — сказал Веслов. — Вроде аварийных. В каждом бутылка воды и пачка сушеных бананов.

— Ты еще про одноногую Клару расскажи, — сказала Люта и откусила от бутерброда.

Веслов выбрал с жареным салатом.

Стали есть. Камышов жевал задумчиво, без удовольствия, как всякий руководитель в присутствии подчиненных. Люта равнодушно, Веслов с удовольствием, Камышов подносил бутерброд ко рту, Люта приближала рот к бутерброду.

Десять минут. Веслов думал.

— А теперь все-таки фастлит, — напомнил Камышов.

— Ненавижу, — тут же сказала Люта.

Камышов сделал терпеливое лицо.

— Ты в Лиге добровольного чтения, — напомнил он. — У нас есть устав и столбцы, так что соответствуй, пожалуйста, или исключайся.

— Но почему я должна фастлит? Я добровольно читаю книги, — спорила Люта. — Поддерживаю литературу, поддерживаю культуру, соответствую. Почему я должна делать то, что мне не нравится?

— Потому что такие задачи. — Камышов был терпелив. — Фастлит тоже требует чтения.

— Кто это сказал?! — спросила Люта. — По каким причинам он требует внимания и чтения? Я понимаю литературу, я понимаю зачем литература, а зачем фастлит?

— Если не хочешь, я могу вместо тебя почитать, — предложил Веслов. — Я читал в Трансбалтийском тоннеле...

— Он читал в тоннелях и штольнях! — передразнила Люта.

Люта вырвала из пресса тетрадь, кинула в Веслова, Веслов поймал. Потянул за язычок, вскрыл.

«Золото надежды, Три Пули и Пыльный Лоб», прочитал Веслов.

— Кстати, о штольнях — я слышала, в фастлите все время заваливает, — прищурилась Люта.

— Это в старых библиотеках, — успокоил Камышов. — У нас никого не заваливает, я не помню такого. Не переживай, все будет хорошо, зайдем, почитаем...

Веслов открыл первую страницу.

— А действительно, пусть Игебод читает! — капризно сказала Люта. — Я не хочу это читать! Пусть его заваливает!

Камышов укоризненно вздохнул, отобрал у Веслова бокс-тетрадь, заглянул, поморщился.

— Интересно, — сказал Веслов.

— Главное, не вчитывайся особо, — сказал Камышов. — Минуты достаточно для поддержки.

— Ты не вчитываешься? — спросил Веслов.

Камышов положил тетрадь на пол.

— Видишь ли, для меня фастлит... да и литература в целом — это как бы... больше механика. Машины различий. У каждой книги — свой читатель, это фиксируется. Библиотечная ассоциация хранит данные за полтысячи лет, а то и больше. Мы знаем поименно, кто и когда читал «Великого Гэтсби» и «Мертвые души». Это проанализировано, наложено на статистику паник, переселений, экономических катастроф и технических революций. Понимаешь?

— Нет...

Камышов взглянул с недоверием, потом сказал:

— Мы знаем, какой трек ведет к Сойеру, какой к Дель Рею, какой к Сорокину.

— А фастлит? — спросил Веслов. — Куда он ведет?

— Вот именно, — сказал Камышов.

— Камышов, а книгочерви портят фастлит? — спросила Люта.

— Не знаю. Я не слышал.

Веслов поднял тетрадь.

— То есть ни архивная крыса, ни термит, ни бумажная вошь не едят... это?

Люта постучала ладонью по спрессованной стойке бокс-тетрадей.

— Я не знаю наверняка, может, и едят... тут же какие-то чернила особые... Но не в нашем хранилище! В нашем хранилище никто книги не жрет, даже фастлит.

Камышов поглядел на часы.

— Камышов, а что все-таки делают с книгами, которые погрызены? — спросила Люта. — Их оставляют на полках или списывают? Если я возьму книгу, а она потрачена крысой?

Камышов задумался.

Веслов заглянул в тетрадь. Чернила таяли.

— Если книга подверглась грызуну или изъедена термитом, испорчена бурым пулевидным древоточцем, белой либо, что случается чаще, черной плесенью, разрушена губчатым грибком, то после составления надлежащего акта о списании такая книга подлежит утилизации. В репликатор — иначе никак, иначе это распространится.

Скорее всего, на нижнем уровне. В каждой библиотеке. Вспышка, масса.

— А потом? — спросила Люта.

— Потом изъятая книга восстанавливается и занимает свое место на полке.

Вспышка, масса, полка.

— То есть все, что сожрали черви Вильямса, не печатается заново, а реплицируется? — уточнила Люта. — Здесь, на месте?

— Разумеется. Печатных станков давно нет, линотипов нет, ничего печатного нет. Образы выводятся через репликаторы в полном соответствии.

Чернила по углам листа начали бледнеть быстрее. Испаряются. Фастлит поднимается со страниц, смешивается с воздухом, каждый, кто читает фастлит, вдыхает фастлит.

— А где хранятся образы? — спросила Люта.

Веслов догадался, Камышов пока нет.

— В Институте Кибернетики, где еще, — ответил Камышов. — У них же постоянные массивы, они все хранят. Погоди, ты о чем?

Камышов начал догадываться.

— Я, кажется, понимаю — ты намекаешь, что разницы между...

Камышов указал в сторону книг.

— Литературой и...

Камышов перевел палец на фастлит.

— Нелитературой... разницы нет? Так?

— Скажем, я теперь не уверена в этой разнице, — заявила Люта.

— Что ты хочешь...

Люта направилась к северу.

— Это она начиталась, — пояснил Веслов. — Ей, наверное, действительно нельзя. Фастлит на многих влияет, на некоторых непредсказуемо.

— Она не пуристка?

Камышлов спросил шепотом.

Но Веслову показалось, что Камышов надеялся. Возможно, подумал Веслов, он мечтает встретить в подвалах хранилищ неожиданную пуристку.

— Нет. Не любит нечеловеческое.

— Фастлит, да, бесчеловечен, — согласился Камышлов.

Четыре ромба, Люта шагала вразвалку, ромбы стукались.

— Мне кажется, рано или поздно это кончится паникой, — сказал Камышов. — Это не может кончиться иначе, у меня плохие предчувствия.

Хиггис стоял посреди атриума, смотрел в небо, откинув голову далеко назад, не шевелясь. Веслову показалось, что шея у Хиггиса сломана, Хиггис ждал, что вот-вот со звезд польется свет, на лоб, на плечи.

Рано или поздно это кончится паникой.

Глава 12. Малое молчание

«Ночь на Земле», «Ориген», анонимный автор.

Итак, продолжаем. Действительно, за истекший месяц редакция получила несколько десятков писем, в которых читатели возмущаются и задаются вопросом: что, собственно, происходит с гуманитарным треком? Содержание Большого Альманаха — очередное свидетельство кризиса, попытка привлечь внимание к проблеме, ошибка, равнодушие издателей, иное?

Факт, незаурядный сам по себе: в апреле прошлого года дежурный общественный рецензент, составляя ежегодный Большой Альманах библиотеки Мирового Совета, включил в него три работы старших школьников.

«Лепра», курсовой проект М. Сантуш, ученицы мобильной школы Глендейл-Пасадена.

«Пенелопа, кажется, мертва», курсовой проект Д. Скопина, выпускника школы № 5, Сестрорецк.

«Необратимость», эссе С. Араны, ученицы гимназии Святого Эстебана, Сан-Сальвадор.

Критерий, по которому для включения в Альманах выбраны означенные работы, понятен, однако технический уровень самих текстов крайне низок, точнее, соответствует ожиданиям, предъявляемым к курсовым исследованиям школьников. Если быть беспристрастным, работы практически лишены достоинств оригинальности или новизны, обладая при этом всеми ученическими недостатками, как то: многозначительные умолчания, старомодные апелляции к архетипам, сомнительные параллели, акцент на деталях и слабо замаскированные подтасовки, восполняющие (как представляется авторам) проблемы с логикой. Включение в Альманах именно этих текстов выглядит, признаемся, странно.

Факт не столько странный, сколько настораживающий: рецензентом, отметившим эти работы, был Рольф Кассини.

«Лепра».

Текст М. Сантуш начинается как заурядный стандарт для учащихся старших параллелей, так и не определившихся с темой курсовой — составление родового древа. Половина тех, кто не может сам выбрать тему выпускного исследования, описывают историю своей семьи.

М. Сантуш, приступив к работе, обнаруживает, что самой примечательной и яркой фигурой семейной родословной была ее пра-в-энной-степени-бабка Кьяра Коста, жившая в первой половине девятнадцатого века. Ее история началась близ Назаре, в одной из бедных рыбачьих деревень, история стала легендой, через столетие ее записал Луиш Коста, правнук.

Кьяра вышла замуж в шестнадцать за сына рыбака, через год родила, еще через год муж не вернулся из моря. Кьяра осталась с дочкой, утром Кьяра продавала рыбу, днем сушила рыбу, вечером шла к морю.

Кьяра пела. Она пела с детства, любила, и умела, и лишь один недостаток был в ее голосе — радость, радости слишком много, фаду же, как известно, не про радость, про тех, кто не найдет дороги, тех, кого не перестают ждать. Но муж Кьяры не вернулся, и ее голос стал чист и звонок, тепло покинуло его, и отныне песни звучали настолько, что слушать их могли лишь глухие, прочие плакали, женщины плакали, мужчины отворачивались, тоже плакали. Люди в хижинах побережья грустили, ожидали недоброго, лишались сна.

Людям не нравилось плакать и ждать, они кидали камни и спускали собак, и Кьяра стала уходить от поселения, вдоль берега, дальше, пела среди камней и воды. Потому что не умела не петь.

Ее голос стал силен и пронзителен настолько, что его слышали на кораблях, бегущих по горизонту к западу, матросы рассказывали про ведьму вод, манящую в пучину, и кидали в волны скатанную в ладонях шерсть.

На ее голос приплывали дельфины, лежали на воде, не двигаясь, слушали.

Иногда в медленные лунные ночи дельфины отвечали.

Иногда они приносили ей рыбу.

Иногда золото, дукаты забытых царств, не существовавших империй, затонувших земель, летающих островов.

Поползли слухи, что Кьяра может звать не вернувшихся. Что сила ее голоса велика и достигает дна Чертовой Ямы, в ледяном мраке которой ждут судного дня души утонувших моряков. Что каждый вечер в скрытом месте среди скал Кьяра встречает мужа, муж обнимает ее, приносит рыбу, и золото с погибших кораблей.

В августе раньше срока задул рыбий ветер, и мужчины вышли с сетями в море, чтобы не вернуться никогда, поскольку ветер стал штормом, не вернулся никто.

Ожидание началось. Следующий месяц жены и дочери рыбаков каждый вечер выходили на берег, вглядывались в волны и слушали — не долетит ли сквозь ветер голос, жгли по ночам костры, звонили в колокол.

Никто.

Через два месяца женщины, обезумевшие от горя, отправились к Кьяре и потребовали вызвать из Чертовой Ямы холодные души. Хотя бы на час, хотя бы на минуту.

Кьяра сказала, что она не кличет мертвых, никогда не делала так, не умеет и не будет, поскольку говорить с мертвецами грех, немыслимое, мерзкое.

Женщины умоляли, Кьяра не соглашалась, и женщины обезумели. Их гнев и отчаянье были велики, но лишить Кьяру можно было только дочери и голоса, всего, что осталось. И в один день Кьяра, выйдя на порог своего дома, запнулась за связку дохлых белок.

Через полгода на щеке Кьяры появилось первое бледное пятно. Чтобы уберечь дочь, она отослала ее в Лиссабон, они больше никогда не виделись.

Кьяра осталась одна, песни ее стали темны, а пятно на щеке белее. Жители деревни заметили пятно и запретили Кьяре приближаться к колодцу, Кьяра собирала росу в камнях и ела рыбьи глаза.

В одну из ночей ее дом загорелся, и домой она не вернулась.

Зло. Кьяра почувствовала зло и произнесла зло вслух. И дельфины отгонали косяки в море, рыбы стало меньше, и в этом винили Кьяру. И Кьяра стала жить в камнях, и сама стала камнем, ходячим камнем.

Кьяра Коста, проклятая, шагала по побережью. Лепра быстро съела ее пальцы и нос, изуродовала язык и горло, голос ее стал страшным и будто бы раздвоился, казалось, что в каждой фразе за обыденными словами скрывалась тень, и тень тени, казалось, что вместе с ней говорит другой.

Кьяра пела. Ее фаду наводили ужас, день выцветал от ее голоса, каждый, кто слышал ее песню, понимал, что ждать бесполезно.

Жители побережья разучились ждать и надеяться, их вера в лучшее истлела, их жизнь, лишенная ожидания, лишилась и смысла, его разъела лепра. Покидая Эштремадура, потомки тех, кто швырял камни и ловил белок, несли с собой заразу, липкие и еле различимые серебристые чешуйки, проросшие вглубь проклаятой плоти.

Год и место смерти Кьяры неизвестны.

М. Сантуш — правнучка Кьяры Косты — использует фантастическую историю своей семьи в качестве неточной иллюстрации некогда популярного представления об имманентном зле, меняющем бесконечные маски. Лепра, иммунные патологии, онкологические заболевания, склерозы не исчезли, но эволюционировали в формы, соответствующие времени. Приняли новые качества, мимикрировали, встроились, сменили личину, вместо страшного оскала номы, современный человек наблюдает чучело литературы, истончение философии, исчезновение музыки — не есть ли это следы продолжающейся болезни?

Недуги, прежде разъедавшие тело человека и его дух, ныне, как по кровеносной и нервной системе, спускаются к глубинным слоям бытия, к основе, и отныне терзают не плоть, но онтологию.

Вслед за неопределенностью из мира исчезла ее верная спутница — надежда.

Надежда сменилась уверенностью, ландшафт мира стал предсказуем и прочерчен. Желания материи осуществлены и осуществимы, ни злато, ни земля, ни власть больше не предмет мечты, мир на Земле.

Желания страсти успокоены благополучием и педагогикой, нравственность стала, практически, второй физиологией, вожделение возвращено животным, мир на Земле.

Желания духа обесценены, искусство оккупировано алгоритмами, могущественными, обезоруживающе снисходительными.

Желания мысли доступны немногим, беспокойство привилегия избранных.

Желания исчезают.

Мир на Земле.

Количество зла в мироздании соотнесено с количеством добра. Зло, максимально выжженное из человеческих душ, изгнанное из природы, нашло себе новое пристанище.

Смерти, наверное, нет.

Есть ли мы?

В этом вопросе наивная, неуклюже гимназическая, и признаем, манипулятивная работа М. Сантуш перекликается с откровенно прямолинейной работой Д. Скопина.

«Пенелопа, кажется, мертва».

Дмитрий Скопин, выигравший в ежегодной лотерее вектор к Дите, описывает мысли, приходящие ему в голову во время путешествия. Настроившийся на торжественное величие преодоления бездны, Скопин получает лишь опыт узких коридоров, головокружений, чувство падения, горечь, ощущаемую на языке после каждого воскрешения. Разрыв между представлением и реальностью велик, по восхождении над Дитой, Скопин как многие начинает записывать.

В этом главный изъян работы — мысли автора, как нередко бывает после прыжка, путаны, Скопин, пытаясь ухватить ускользающее, не успевает придать впечатлениям форму и организовать их в структуру, образ вытесняет идею.

В этом же достоинство работы, неискушенный постлогикой автор, Скопин начинает свое рассуждение с пространства, сжимающегося, как шагреневая кожа. Мысль, безусловно, не новая, образ преследовал мыслителей и художников столетиями, лежал в основе: бескрайняя плоскость и широта Эдема сходится в конечный и тесный шар, как живое молоко сворачивается в комок неподвижного сыра под действием реннина.

Как влага неизбежно покидает сыр, так и мир неумолимо покидают состояния, пишет Скопин.

Колесо смиряло пространство, стягивало сетью дорог и каналов. Гиперпространственный привод — великая уловка — отжал мир больше, чем изобретение колеса, пространство обмануто, мир преодоления и паруса сменился миром дверей и ключей. Путешественники, пересекавшие океан в поисках новой жизни, существовали на раскаленной нити между прошлым и будущим, мы, вцепившиеся в опрокидывающийся айсберг континуума Сойера, есть либо завтра, либо вчера, актуатор синхронистов вернет во вселенную сегодня.

Но что станет с нами?

Преодоление, покорение пространства неизбежно влечет за собой отмирание состояний и категорий, в которых человечество существовало тысячелетиями.

Восемь минут — время, за которое трансконтинентальный ховер доставит пассажира в любую точку планеты, — не успевает породить ожидание.

Неделя, которая требуется для путешествия к большинству из колониальных миров, наполнена скукой, не надеждой. Пассажиры звездолетов не ищут землю на горизонте, но гадают — увидят ли они сову в прикосновении смерти?

Между тем земная цивилизация — это цивилизация ожидания. От меры ячменя ожидание восходило к формулам Пифагора и диалогам Платона, посев — жатвой, ночь заканчивалась утром, зима обязательно сменялась весной, за вопросом следовал ответ, приход весны, мессии, радости — что будет, когда эра ожидания прервется? Когда промежуток между причиной и следствием станет неразличим? Между тем это время уже на пороге.

Синхронная физика обещает трансформацию пространства в стадию, лишенную протяженности, мир, избавленный от прерывистости, бездна, вынесенная за скобки, навсегда изгнанная из человеческого обихода.

Кибернетика в своих дерзких конструктах обещает ответ прежде вопроса, лишая тем самым сути любое сомнение, заранее сообщая знанию качество абсолюта.

Педагогика последовательно и успешно стирает из мира зло, формируя этику максимального добра, избавляя землян от пути, который преодолевался прежде каждым — от проступка до раскаянья, от искушения до преодоления, от зерна к колосу.

Каков будет новый мир, в котором не надо ждать, сомневаться и плакать?

Мир разомкнутый миллиардом дверей, мир, обещающий и предоставляющий неисчислимое, все, для нас ли будет этот мир?

В финале эссе Скопин пытается представить обитателя этого мира.

«Необратимость».

В отличие от Сантуш и Скопина, С. Арана больше интересуется техникой. Благоразумно избегая общего искуса обратиться к синхронной физике, С. Арана рассматривает некоторые неочевидные аспекты использования кибернетических эвристических систем в разработке планетарных гравитационных машин.

И здесь мы, к сожалению, видим безусловное влияние ставшего притчей во языцех псевдонаучного трактата «Гравитация как мерзость», на первых же страницах С. Арана, не удержавшись, воспроизводит знакомые паттерны — свет, не знавший изначального предела, в миллиардную долю секунды выхвативший Вселенную из тьмы и создавший пространство, осажен в материю гравитацией и временем, обуздан, великая скорость окорочена, и то, что творило пространство теперь плетется сквозь него, дробится, затухает, теряется.

Человек, потративший столетия на обуздание гравитации, серьезных успехов не снискал. Машины, пришедшие ему на помощь, тоже. Хотя именно овладение гравитацией было одним из мотивов, которыми руководствовался Мировой Совет, направляя ресурсы Институту Кибернетики.

Результаты, однако, не видны. И в этом Арана усматривает неслучайность.

Чем же неугодно избавление от пут гравитации?

Здесь мы можем только гадать — С. Арана оставляет возможные варианты ответа на усмотрение читателя, но предположим, что подразумевается так называемая гипотеза «дженга-эффекта», согласно которой гравитационный кокон Вселенной находится в состоянии формирования и любое вмешательство в естественный ход событий неизбежно приведет к непредсказуемым перекосам, потенциально к коллапсу.

Чтобы зажечь в мироздании новый свет, надо дождаться, когда дом будет достроен.

Дождаться.

Для того, чтобы приблизиться к ответу на этот вопрос, стоит все-таки определиться: имеют ли машины подлинное представление об ожидании?

Учитывают ли они категорию ожидания в своих вычислениях? Упрощая — умеют ли машины ждать?

Возможно ли, что они ждут?

Чего они ждут?

Мы до сих пор уверены, что мир для нас?

Ответа ни Скопин, ни Арана, разумеется, не дают.

Итак, именно эти работы привлекли внимание общественного рецензента Р. Кассини, персоны, в своем течении, прямо скажем, известной. Не секрет, что именно Кассини принадлежит открытие — или, если угодно, переоткрытие — Марчелито Скуарди, основателя «параллельной школы». Не секрет, что именно Кассини, обнаружив трактат Винсента Келлога «О различии в снах», вдохнул новую жизнь в аналитическую психиатрию. «СоциоДинамика» четырежды признавала Р. Кассини подвижником года. Академическая наука, ревниво наблюдает за деятельностью Кассини, раз за разом умудряющегося извлекать жемчужины из пыльных отвалов гуманитарных знаний.

Некоторое беспокойство вызывает следующее:

школьные курсовые исследования, оказывается, просматриваются не только непосредственными руководителями учеников, но и дежурными рецензентами Мирового Совета;

Альманах Совета отнюдь не срез, не хрестоматия, не случайная выборка, но, вероятно, результат деятельности некоей структуры, планомерно занимающейся изучением состояния общественной мысли;

критерии, по которым школьные сочинения отбираются, интересны сами по себе.

Умеют ли машины надеяться?

Умеем ли надеяться мы?

Веслов нарисовал знак вопроса, обвел кружком.

— Итак, вы продолжаете утверждать, что на острове Восточном была зарегистрирована, по вашему выражению, «инфляция константы». Это так?

— Да, — негромко ответил Хиггис. — Это так. Но хочу заметить, это временный термин, условный, я использовал его инструментально...

— Мы поняли, спасибо, — перебил Рихтер. — Если честно, мне не хотелось бы оперировать маргиналиями, но пусть будет «инфляция». Итак, коммандер Хиггис, с чего вы взяли, что это действительно так? На каком основании вы утверждаете, что остров Восточный прошел через так называемую «инфляцию константы»? Ваши компетенции в физике, насколько я понимаю, не позволяют судить квалифицированно. Ваши выводы основаны на данных личного терминала координатора Кошкина?

Хиггис поднялся с места.

— Да.

— Напомните нам, что представляет из себя этот прибор?

— Портативное устройство позволяет отслеживать физические параметры пространства в объеме четверть мили, — рассказывал Хиггис. — Кроме того, терминал синхронизируется с сателлитом георазведки «Заря», тем самым объем контролируемого пространства увеличивается, определяются десятки показателей. Кроме того, терминал может служить станцией подтвержденной связи, поскольку снабжен модулем персональной верификации.

— Так...

Рихтер повернулся к Веслову.

— А вы? — спросил он. — Вы, насколько я понимаю, тоже наблюдали?

— Да... То есть... Я был свидетелем, как коммандер Хиггис обнаружил... ознакомился с этими параметрами. И озвучил их. Только речь не шла...

— Взглянув на личный терминал коммандера Кошкина? — опять перебил Рихтер.

— Совершенно верно. Это произошло первого августа, в день, предшествовавший эвакуации

— Вы утверждаете, что именно первого числа? — спросил Рихтер.

Веслов кивнул.

Рихтер тоже.

— Между тем в показаниях коммандера Хиггиса, изложенных на странице доклада тридцать четыре, прямо указано, что он сообщил вам об «инфляции константы» на следующий день. А именно второго числа.

Веслов вспомнил.

— Да, это действительно так, — ответил Веслов. — Сообщил на следующий день, второго. Я ошибся... То есть эти события...

Рихтер улыбался. Веслов покраснел.

— Цензор Рихтер прав, — сказал Веслов. — Коммандер Хиггис рассказал мне о показаниях, снятых им с личного терминала Лавра Кошкина, рассказал за несколько часов до эвакуации. И эти показания... я считаю эти показания достоверными.

— В очередной раз напомню комиссии, что свидетель Веслов не обладает учеными степенями и, как мы знаем, весьма далек от естественных наук. Да и от прочих точных наук, надо признать, тоже.

Веслов сел. Рихтер продолжал.

— А что произошло еще, Веслов? — спросил Рихтер. — Второго августа? Что предшествовало вашей эвакуации? Не расскажете? Или, может, нам расскажет коммандер Хиггис?

Рихтер повернулся к Хиггису.

— Это провокация! — объявила Искра. — Цензор Рихтер побуждает свидетеля нарушить медицинское исключение!

— Верно, — согласился Рихтер. — Побуждаю. Вернее, взываю. Но лишь для того, чтобы вы представили, что творилось в кластере «Юта» в те дни. Чтобы вы задали вопросы — себе, но прежде всего коммандеру Хиггису.

Хиггис молчал.

— Ну, хорошо, — сказал Рихтер. — Медицинское исключение, допустим. Но об эвакуации вы можете рассказать? По какой причине она была объявлена?

— Кошкин...

— Я тоже настаивала на эвакуации! — вмешалась Арина. — Настаивала — и давно!

— Но непосредственную причину вы не знаете?

— Нет, — ответила Арина. — Кошкин не объяснил.

— Я указал в отчете...

— Вы много чего указали, коммандер Хиггис! — сказал Рихтер. — В ваших показаниях и показаниях Веслова сплошные фантазии, противоречия и домыслы!

Хиггис промолчал.

— Если у вас были ховеры, почему вы не воспользовались ими для эвакуации? — продолжал Рихтер. — Или дирижаблями? Можно было переправить сотрудников кластера на острова архипелага в Ангхор. Почему Кошкин приказал эвакуироваться на «Проказе Кастора»?

— Я не знаю! — почти крикнул Хиггис. — Возможно, из-за помех. В последние дни техника работала с перебоями, а звездолет гораздо более устойчив, скорее всего, из-за этого.

— Разрешите?! — Арина поднялась с места. — Звездолет, как сказал Лэнс, устойчив к воздействиям, — сказала Арина. — В отличие от ховеров и дирижаблей он способен эвакуировать всех. То есть в случае биологической опасности...

Рихтер хотел вмешаться, но Арина подняла руку.

— В случае предполагаемой биологической угрозы лучше держать эвакуируемых в одном месте.

— Биологическая угроза не подтверждается, — сказал Рихтер. — В том числе вашими же свидетельствами!

— Лавр объявил эвакуацию не из-за биологической угрозы! — заявил Хиггис.

— Прекратите же! — призвал Рихтер. — Ланцелот! Ваше утверждение о присутствии в границах кластера «Юта» некоей аномалии я не могу объяснить ничем, кроме...

Рихтер поглядел на Хиггиса с сочувствием.

— Вы совершаете подлость! — крикнула Люта. — Еще не поздно одуматься, Рихтер, предупреждаю!

Хиггис ссутулился, убрал голову в плечи, выставились позвонки, кожа, натянулась походил на старого грифа.

— Данные сателлита «Заря» за месяц — месяц — предшествовавший катастрофе! — Рихтер энергично потряс бумагами. — Во избежание дальнейших инсинуаций я призываю комиссию ознакомиться! Эти данные позволяют утверждать, что в районе терраформирования никаких всплесков, смещений, колебаний или иных флуктуаций континуума не регистрировалось!

Свернул не туда, утратил седло. Наивный, нелепый Игебод.

— Как вы вообще представляете это, Хиггис?! Инфляцию, как вы выражаетесь, константы? Впрочем, я спрашивал, извините, вы и не представляете. Но настаиваете, что именно это стало причиной действий Кошкина?!

— Да...

— Инфляция константы?! — с иронией переспросил Рихтер.

Председатель ударил в гонг.

— Цензор, вы повторяетесь!

— Да, — сказал Хиггис. — Думаю, именно это представляло угрозу, из-за этого Кошкин объявил эвакуацию.

— И отдал приказ?

— Нет, Кошкин не мог отдать такого приказа!

Рихтер продолжил:

— Однако данные сателлита «Заря» позволяют также утверждать, что приказ о терраформировании кластера «Юта» был отдан именно коммандером Кошкиным.

Хиггис молчал.

— Собственно, кроме действительного члена Мирового Совета этот приказ отдать было некому, — продолжил Рихтер. — И сделать это было можно только с личного терминала с модулем верификации. Но есть еще обстоятельство, прямо скажем, наиважнейшее!

Рихтер поглядел на Сайто.

— В соответствии с расшифрованными данными «Зари» приказ на воздействие с личного терминала коммандера Кошкина был отдан через четыре минуты восемнадцать секунд после того, как «Проказа Кастора» вышла на орбиту! — добавил Рихтер.

Сайто хмурился.

— И, к сожалению, это сообщает инциденту то измерение, о котором мы все боимся рассуждать, — сказал Рихтер. — Но тем не менее это правда.

Люта писала в блокнот.

— Невозможно, — твердо сказал Хиггис. — Кошкин не мог отдать подобный приказ! Не мог! Я тысячу раз повторял!

— Все указывает на обратное! И все указывает на то, что приказ о воздействии не был спонтанным — он был обдуман! Спланирован — это тоже не исключено!

Хиггис молчал.

— Что вообще произошло на Бенедикте? — спросил Рихтер. — Показания свидетелей создают картину если не коллективного помешательства, то некоей... если угодно, истерической фантасмагории. Впрочем, ситуации массового психоза я не исключаю, любая попытка сопоставить происходящее в первую очередь наводит именно на такие мысли. Как иначе объяснить приступы слепоты? Как объяснить, что Кошкин затягивал с эвакуацией?

Рихтер подготовился.

— А расхождения в показаниях свидетелей? Виндзор Веслов утверждает, что оператор Зелакс погиб через день после прибытия «Проказы Кастора» на остров Восточный, а постоянный медик кластера Арина Перова докладывает, что это случилось за три дня до восхождения звездолета?

Веслов взглянул на Арину.

— Почему не было эвакуировано тело оператора Зелакса? — продолжал Рихтер.

— Мы не нашли его! — выкрикнул Хиггис. — Кошкин приказал забрать тело, но оно отсутствовало! Его кто-то... забрал.

Хиггис, отчаянье.

— А может, коммандер Кошкин хотел, чтобы вы так думали? Чтобы мы так думали? Чтобы все странности и подозрительные нестыковки мы объясняли вмешательством третьей силы? Активность которой в кластере «Юта» не подтверждается данными с «Зари»! И, признаемся, не соотносится с нашими представлениями о мире!

— Это невозможно, — повторил Хиггис.

Рихтер листал

— Насколько я понял из показаний свидетелей, в подвале виллы Зелакса располагался стандартный репликатор, снятый с корабля дальней разведки «Теза»?

Рихтер сверялся с документами.

— Да, — подтвердил Хиггис. — «Теза», «Сендега», «Уса», универсальные скауты, активно используют в разведке.

— Скажите, в логах репликатора фиксируются все операции? Можете, впрочем, не отвечать, это общеизвестно. А вот размеры загрузочной аппарели репликатора известны далеко не всем...

— Это недопустимо! — Люта оставила блокном, вскочила. — Более того — оскорбительно! Цензор намекает на то, что свидетели избавились от тела Зелакса!

Сайто вел карандашом по листу, сверху вниз.

— Это — безобразные и немыслимые домыслы! Возмутительные фантазии! Цензор ведет себя недопустимо!

Сайто, кажется, был согласен. Председатель машинально листал доклад.

— Приношу извинения, — сказал Рихтер. — Однако фактам эти фантазии не противоречат. И свидетели знают, что ни подтвердить их, ни опровергнуть возможности нет — вилла оператора Зелакса, подвал оператора Зелакса, репликатор, снятый с корабля «Теза», испарились орбитальным ударом. Очень, прошу заметить, удобно. Я хочу обратить внимание на то, что нам до сих пор не известно — что именно стало причиной смерти оператора Зелакса...

— Я докладывала о причине! — вмешалась Арина.

— Вы предполагаете, что Томас Зелакс стал первой жертвой зрительной эпидемии, слепота застала его во время поездки на вездеходе, что привело к аварии и трагедии, так?

— Да. Если потеря зрения совпала с неисправностью баггера, это могло послужить причиной.

— Кстати, о вспышке этой загадочной слепоты... — Рихтер обратился к докладу. — Свидетель Веслов и свидетель Хиггис, напоминаю, также перенесли, как выражается в своем докладе наш уважаемый медик, «девиации зрения». Равно как и коммандер Кошкин... впрочем, об этом позже... Уважаемая Арина, пожалуйста, сообщите комиссии, что показали результаты сканирования лиц, переживших слепоту на острове Восточный. Вы, как медик кластера, позаботились о сохранении этих данных в полном объеме.

Арина поднялась с места.

— Разумеется, — ответила Арина. — Все данные переносятся на м-блоки, в соответствии с протоколом чрезвычайной ситуации я предприняла все необходимое.

— Да-да, к счастью, вы, в отличие от кибернетиков, действовали в соответствии с уставом медицинской службы, Комиссия выражает вам признательность, но не могли бы вы рассказать чуть подробнее? Из доклада ясно, что эпидемия внезапной краткосрочной слепоты не была вызвана биологическими причинами? — спросил Рихтер.

— Нет, их можно однозначно исключить, — ответила Арина. — Собственно, мы до сих пор не знаем, что именно вызвало слепоту. Еще на планете я подозревала неорганическую пыль... Знаете, универсальные боты завершали подготовку карьера для будущих драг, я предполагала, что они могли наткнуться на гигантскую жеоду, реликтовый пласт или минеральную жилу, в атмосферу попала взвесь... такое иногда случалось и реакцией на это могла быть слепота. Но пробы воздуха показывали норму.

Дзинь. Арина продолжала.

— ...Иногда в пределах ойкумены отмечался синдром воспаления зрительного перекрёста, крайне редко, но такое случалось, в числе симптомов была временная слепота. Опять же, ретробульбарный неврит... но симптомы тоже не совпадали... Разумеется, глубокое сканирование сняло бы все возникающие вопросы.

— Почему же вы не прибегли к глубокому сканированию сразу? — спросил Рихтер. — Разве не это надлежит предпринять в первую очередь?

— Коммандер Кошкин попросил не задействовать диагностические сканеры, — ответила Арина. — Попросил использовать исключительно сканеры медкапсул, они не такие мощные, но и не настолько точные. Видите ли, драги весьма чувствительны к определенным видам колебаний...

— Погодите!

Сегодня Рихтер перебивал чаще, подумал Веслов. Чувствует себя уверенно.

— Насколько я знаю, купола, накрывающие драги, отсекают практически весь спектр известных нам излучений, собственно, для этого они и предназначены. Но прикладные эвристы, работающие на Бенедикте, пребывают в состоянии некоторой...

Рихтер сбился, подбирая слово.

— Некоторой... не хочется говорить патологии, — продолжал Рихтер. — В пространстве глубокой профдеформации, если угодно, пусть так. Они не пользуются ховерами, для передвижения по острову признают инерционные и дизельные автомобили, ходят пешком и — это не преувеличение — часто разговаривают шепотом. Это плохо соотносится с логикой, и, как мы видим, с этикой тоже. Как иначе объяснить тот факт, что старший координатор Кошкин просит медика кластера Перову не задействовать мощное диагностическое оборудование в разгар вспышки непонятной болезни? Что медик кластера вынуждена нарушать этический кодекс врача... да и землянина.

Арина протестующее покачала головой.

— Впрочем, об этом после. Арина, чем все-таки, по-вашему, была вызвана слепота? Что вы обнаружили в итоге?

— Я предполагаю, что слепота была вызвана нетипичным отеком мозга с локализацией преимущественно в затылочной области, — сказала Арина. — Сканеры медкапсул показывали именно это. Что стало действительной причиной...

Арина поглядела на Веслова.

— Я не могу наверняка сказать, чем вызваны отклонения. По возвращении на Землю я консультировалась в Институте нейрофизиологии, они предположили дефект гравитационных машин звездолета. Но я проанализировала статистику, ни у команды «Проказы Кастора», ни у пассажиров никогда не наблюдалось ничего подобного.

— Дефект гравитационных машин... — как бы сам себе сказал Рихтер. — Это интересно. Если говорить проще, все, кого настигла временная слепота, пережили отек мозга.

Браво, подумал Веслов. Браво, цензор привычно на высоте.

— Отек мозга! — повторил Рихтер выразительно. — Именно отек мозга!

Несколько человек в зале пригладили волосы.

— Протестую! — воскликнула Люта.

Уже неуверенно.

— Протестую...

Председатель постучал по столу пальцем, про гонг забыл.

— Свидетель Перова, — цензор обратился к Арине. — Вы, как медик, как ученый и как землянин, утверждаете, что отеки были локализованы в затылочной области. Или все-таки «преимущественно» в этой области?

Арина ответила.

— Приблизительно в семидесяти процентах случаев отеки располагались в затылочной доле. В остальных случаях локализация отличалась, очаги выявлялись в теменных и лобных долях... какой-либо закономерности выявить не удалось. Но...

— Спасибо, уважаемая Арина! — перебил Рихтер. — Вы подтвердили именно то, о чем я говорил с первого дня!

Рихтер улыбнулся.

— Большая часть людей, находившаяся в интересующий нас промежуток времени на острове Восточный, подверглась некоему воздействию, результатом которого стало повреждение коры головного мозга в затылочной, теменной и лобной долях. Отек мозга. Надеюсь, излишне говорить, к чему это может привести?

Председатель потрогал голову.

— Этим многое объясняется. Многое... но не упорство в заблуждениях. Коммандер Хиггис, обращаюсь к вам еще раз!

Рихтер поднялся по проходу, остановился напротив Хиггиса.

— Вы все так же настаиваете на своих показаниях?

— Да, — прошептал Хиггис. — Я не могу пойти против того, что я видел... против истины.

Хиггис тер щеку.

— Если вы так трепетно относитесь к истине, может, все же расскажете членам комиссии, что же произошло во время эвакуации?

Участливо. Браво. Хаул.

Рихтер объявил:

— Председатель Комиссии, прошу зафиксировать, что сегодня утром исключение в отношении коммандера Ланцелота Хиггиса отозвано этическим комитетом Совета!

Присутствующие посмотрели на Хиггиса.

— Таким образом, я прошу коммандера Хиггиса восполнить пробелы в своих показаниях относительно второго августа.

— Протест! — крикнула Люта. — Это является персональной тайной!

— Совет отменил медицинское исключение! — крикнул в ответ Рихтер. — Прекратите паясничать, Лютеция, вы же общественный голос! Хиггис — возьмите себя в руки — расскажите сами!

Шум.

Туман. Он давил со всех сторон, давил, в ушах свистело.

— Хочу сделать заявление! — поднялась Арина. — Ланцелот Хиггис находился в состоянии крайнего нервного истощения. Его действия в утро второго августа вызваны отложенным аффектом, я смею утверждать!

Председатель будто исчез, забыл про себя.

Сайто.

— Хиггис, вы продолжаете настаивать на своих показаниях, изложенных на двадцать восьмой странице? — спросил Сайто заботливо.

Хиггис молчал.

Хиггис словно погрузился в свой комбинезон, стал меньше, широкие лямки поднялись над плечами, как пластины доспеха.

— Прекрасно, Хиггис! — улыбнулся Рихтер. — Вы не оставляете мне выбора! Итак...

Сайто поднял руку.

Тишина.

Сайто.

— Уважаемые члены комиссии, ввиду значимости происходящего в данный момент и произошедшего на Бенедикте, я должен обнародовать данные, имеющиеся в моем распоряжении.

Сайто достал из портфеля книгу в желтой обложке.

— Бортовой журнал девятнадцатой и двадцатой эвристических драг, — пояснил Сайто. — Заполнен оператором Томасом Зелаксом, заверен старшим координатором кластера «Юта» Лаврентием Кошкиным.

— Откуда он у вас?! — тут же спросил Рихтер.

Люта забыла про блокнот.

Сайто продолжил:

— Бортовой журнал зарегистрирован в канцелярии Мирового Совета во время консультаций, запрошенных коммандером Кошкиным в ходе его последнего визита на Землю. Журнал получен и зарегистрирован лично мной, думаю, даже цензор Рихтер не станет сомневаться в его подлинности.

Рихтер снова перебил.

— То есть в нарушение всех правил Кошкин вывез журнал с Бенедикта и передал вам?!

Сайто продолжал:

— Вероятно, у коммандера Кошкина были веские причины поступить именно так. Хочу отметить, что журнал заполнялся в соответствии с правилами и содержит основную информацию о вводе в эксплуатацию эвристической сцепки оператора Зелакса...

— Все, что требовалось знать! — воскликнул Рихтер. — Чем руководствуется старший координатор Кошкин, когда попирает правила и вывозит на Землю бортовой журнал?! Допустимо ли это?!

Сайто проигнорировал, продолжил:

— Бортовой журнал содержит специфическую техническую информацию, поэтому позволю себе озвучить лишь важное, а именно задание, предложенное Томасом Зелаксом девятнадцатой и двадцатой драгам.

Рихтер молчал. Все слушали.

— После выгрузки, транспортировки и восприятия оператор Том Зелакс приступил к протоколу активации. Девятнадцатой и двадцатой было предложено тестовое задание, с которым обе машины справились успешно. Тестовое задание — вычисление прецессии плоскости орбиты планеты Бенедикт с учетом динамики коротации и прочих факторов.

Тишина. Зал замер, дыхание замерло.

— Результат получен. — Сайто поднял над головой журнал. — И я понимаю, почему Лавр Кошкин вывез журнал на Землю. Повторю — здесь достаточно много, поэтому скажу кратко. Результат тестового задания таков: орбита планеты Бенедикт системы звезды АА2 полностью стабильна, прецессия укладывается в норму для планет земного типа и не приведет к пресечению ни в краткосрочной, ни в долгосрочной перспективе.

Тихо.

— Как я и опасался, мы вступили на зыбкую почву, — сказал Сайто. — Конфликта интерпретаций, судя по всему, избежать не удастся, равно и безудержного фантазирования. Как действительный член Мирового Совета и наблюдатель, прошу Председателя объявить перерыв. Работа Комиссии продолжится через два дня. Все свободны.

Рихтер аплодировал.

Больше Сайто ничего не сказал, направился к выходу.

Зал стал заполняться туманом, Веслов не мог понять, это было, или казалось, или было и казалось одновременно.

— Позор, Сайто! — кричала Люта. — Позор! Я в вас разочарована!

Арина гладила Хиггиса по плечу.

— Объявляю перерыв! — Председатель ударил в гонг. — Перерыв! Соберемся послезавтра! Изучайте материалы доклада!

— Я не оставлю это! — Люта бушевала. — Общественность должна знать про ваши дешевые трюки! Это не балаган!

Рихтер наблюдал с триумфом, туман все-таки не казался, свежо и сыро.

Веслов спустился к Хиггису и Арине.

— Что с тобой, Ланцелот? — спросил Веслов.

Хиггис не ответил.

— Ему страшно, — сказала Арина. — Ему страшно.

Дочь часовщика.

Внук верлибриста.

Бездна здесь.

Глава 13. Утро в Эммаусе

Хиггис продолжал стоять, Веслову показалось, что в горло Хиггиса входит крюк, привязанный к лучу звездного света, что Хиггис висит на этом крюке кверху кадыком, что ноги его в сантиметре над полом и слегка приволакиваются, вперед-назад, влево-вправо, носками карябая, рисуя на полу непременную восьмерку.

— Не спится, — сказал Хиггис глухо. — Я знал, что и ты не спишь, сам не сплю неделю... Это все из-за проблем, из-за них у меня в мозгах карусель...

Хиггис покрутил пальцем вокруг головы.

— Мой отец верил, что жить надо недалеко от экватора, тогда закручивает... закручивает заранее. Он был звездолетчиком.

— В этом есть определенный смысл, — сказал Веслов. — Правда, я не помню, надо жить по ходу закручивания или против... Оба варианта имеют свои плюсы.

Крюк, Веслов не мог избавиться от впечатления.

— Как по мне, это все ерунда, — сказал Хиггис. — Но порой начинаешь верить... Ты лучше вставай.

— Что? — не понял Веслов.

— Просыпайся, есть дело, Лавр попросил. Деликатное поручение...

Хиггис все еще смотрел в небо.

Звезды. Звезд больше, гораздо больше, чем на Земле, яркие и крупные, как яблоки. И мелкие, небо было засыпано сияющим песком.

— Я думаю, Кошкин собирается поговорить с Ариной.

— Почему с Ариной? Почему не с машинистами?

— Я тоже не понял. Он просит нас привезти Зелакса.

— Зачем?

— Не знаю... То есть думаю, он хочет, чтобы его все-таки осмотрела Арина. Тело. Официально.

Хиггис опустил голову, указал в сторону медицинского отсека.

— Выгрузка драг почти закончена, — сказал Хиггис. — Осталось дня два-три, не больше. Потом «Проказа» примет м-блоки и уйдет к Земле.

— Он хочет отправить Зелакса домой? — спросил Веслов.

— Да, видимо.

Щека не зажила.

— Кто будет вместо него?

— Непонятно. Лавр, скорее всего, сам. Хотя они все равно молчат, тут кто угодно.

Веслов подумал, что не хочет возвращаться на виллу Зелакса.

— Вероятно, это была ошибка, — сказал Хиггис. — Неправильно держать все в тайне, я предупреждал Лавра... а может, и правильно... не знаю. Такого раньше не случалось.

Хиггис потрогал щеку.

— Думаю, теперь это неважно, — сказал Веслов. — Где он сам?

— Вторая сцепка, третья и четвертая драги, поехал еще вечером. Ада и Фло...

— Замолчали?

— Не знаю, — ответил Хиггис. — Не исключено. Все... все очень плохо.

Хиггис хлюпнул носом,

— Все не так, я не представлял, что так бывает...

Спросил:

— Ты поможешь? Лучше поскорее, пока остальные не проснулись. По холодку.

Портреты по краям.

— Помогу, — ответил Веслов.

Они вышли из штаба. Песок на площади светился, как светился песок на небе, ночь на Бенедикте была прекрасна, и действительно прохладно, август.

Баггер ждал. Хиггис включил фары, обе мгновенно перегорели, минуту Хиггис оставался в растерянности, постукивая пальцами по рулю, поехали без фар.

Хиггис вел неуверенно, часто сбрасывал скорость, виляя, поднимая колесами волны света, не торопился.

Веслов не узнавал местность, вряд ли она поменялась, не запомнил. Люди плохо запоминают экзопланеты, чужая земля, чужое солнце, слишком ярко или слишком бесцветно, словно нарисовано по рассказу, со временем это проходит.

В этот раз не стирлинг, двигатель звучал, ехали молча.

Стало прохладнее, вода, они приближались к воде. Хиггис снизил скорость, Веслов понял, что Хиггис боится. Место, где погиб Зелакс.

Лужа. Протока. Веслов забыл, как назвал воду в первый раз.

Хиггис затормозил.

Вода шевелилась. Сейчас в ней было видно течение, медленные световые спирали, закручивавшиеся по часовой стрелке, Веслов думал про мертвеца. Зелакса. Баггер, на котором они ехали к вилле, слишком мал, Веслов понял это только сейчас. Кресла, двигатель, бак, все. В прошлый раз хватило, сейчас не хватит, Хиггис выбрал двухместный, пристроить Зелакса некуда, багажной решетки нет.

Привязать к переднему бамперу, можно. На обратном пути Зелакс растает, размякнет, когда они вернутся к штабу, будет уже светло. Оператор эвристических драг Том Зелакс, привязанный к бамперной решетке будет трясти головой и размахивать руками.

Волокуша. Последовать примеру Арины — смастерить волокушу, из листа железа. Или вывести на репликаторе, наверняка он в рабочем состоянии. Есть ли в логах волокуша?

Опять вода. И мертвец.

Современные люди не готовы обращаться с мертвецами, не умеют это делать, кто вообще занимается мертвецами... Наверное, роботы.

Есть Лига добровольного чтения, они до сих пор читают. Общество смотрителей, они посещают музеи и хранилища. АЛТ — Ассоциация любителей театра в желтых жилетах и без, стражи первых селекций, паладины томатов, фаланга «Истинный сыр», почему бы не быть хартии традиционного успения? Человек пишет историю войн косаток, человек сострадает одиноким пеликанам, почему бы человеку не сострадать собственным мертвецам? Впрочем, подумал Веслов, не исключено, что подобные организации существуют, некоторые не любят роботов и наверняка завещают представить себя без их участия.

Зелакс наверняка ценил непредсказуемость бытия.

Хиггис не решался въехать в воду.

— Лучше не задерживаться, — сказал Веслов. — Надо придумать, как повезем Зелакса.

— Что?

— Здесь нет багажника, — указал Веслов. — В дом мы его везли на багажнике. Тело.

— Да? Да, помню... Надо было взять грузовой...

— Едем, Лэнс, — сказал Веслов. — Лучше поторопиться.

Хиггис двинул машину.

Пар. Шипенье. Двигатель зазвучал по-иному. Заглохнуть здесь, великая ирония.

Они преодолели лужу, разлив, воду, медленно, словно Хиггис боялся наехать еще на кого-нибудь, но и на дальнейшей дороге Хиггис не спешил разгоняться.

Ехали все так же молча, луны не было, Веслов подумал, что он не знает, есть ли над Бенедиктом луна. То ли ее вовсе нет, то ли спряталась в тени, укрылись за Водным хребтом.

Крыша виллы Зелакса светилась, в каждой черепице отражалось, искрилось небо, скорее всего, в глину, помимо лазури был подсыпан вездесущий местный обсидиан, или камни, способные накапливать свет солнца и луны, Веслов подумал, что надо спросить у Хиггиса, есть ли здесь луна.

Они приближались.

Утром вилла Зелакса выглядела иначе, Веслов не узнавал. То ли тьма, то ли звездный свет, Веслов вдруг подумал, что не тьма — Зелакс. В прошлый раз он отсутствовал, теперь дома, и дом изменился. Белые колонны выпрямились, приободрились, уперлись в небо и держали его, было видно, что держат. Неожиданные тропинки из золотой плитки вели к аркам, арки готовились встретить ранних гостей, портики, расколотые днем, ночью выглядели целыми, камень блестел ветвистыми серебряными жилами. Крыльцо казалось ниже, просело в землю, дом словно шагнул назад, медные светильники, бронзовые кольца, Веслов вдруг подумал, что основное назначение архитектуры защищать от неба. Не от непогоды. Когда небо слишком близко, хочется натянуть между собой и пустотой надежный каменный полог, в сущности, человек по-прежнему норное существо, он недалеко ушел от робких глазастых землероек, а тут и бездна, греки.

— Сейчас видно.

Луны нет, понял Веслов. Луна — это приливы и беспокойство, тугие петли гравитации, драги любят тишину и шепот, Кошкин не выбрал бы планету с луной. Если луна была, то кибернетики могли ее отогнать. Веслов попробовал вспомнить — способно ли человечество отогнать луну... вряд ли. Если только разбить и растащить по кускам... нет, точно расколоть на крупные фрагменты не получится, мелочь зацепится за атмосферу, сожжет, не было луны. Наверное, из-за этого жизнь на планете бедная, трава, водоросли, твари не утомляют глаз.

Хиггис указал направо.

Купол комплекса светился, ночью его действительно было видно.

Мегалиты-рога сделались прозрачными, наполненными круглым опаловым газом, то, что днем казалось мхом, сейчас виделось выпуклой многослойной вязью, языком то ли забытым, то ли не явившимся.

По сторонам в траве белели обломки мрамора. Хиггис остановил баггер у крыльца.

Рассвет приближался.

— Как девятнадцатая и двадцатая? — спросил Веслов. — Без изменений?

— Без.

— Кто сейчас с ними?

— Никто, — ответил Хиггис. — Сейчас никого. Я дежурил вчера с утра, они молчали. Хотя Кошкин... не знаю. Молчат. Не хочешь увидеть?

— Что?

— Их. Драги? Ты же еще не видел, так?

Хиггис кивнул в сторону купола.

— Не видел. Тюкин хотел показать, но всякий раз что-то мешало.

— Можем сходить, — предложил Хиггис. — Как закончим.

Хиггис не стал глушить двигатель, развернул баггер, подложил под переднее правое колесо обломок мрамора.

Ко входу.

Вилла Зелакса, опытного машиниста.

Веслов вошел в гостиную первым. Книги и ковер. Диван, кресла.

— Ты не знаешь, что было раньше — дали имя звезде или узнали про нестабильность орбиты Бенедикта?

— Не знаю, — ответил Хиггис. — Наверное, сначала назвали звезду, обычно так делают... Хотя часто номификация проводится автоматически. В сущности, кадастровый департамент не интересуют звезды как таковые, они просеивают планеты. Зачем тебе?

— Хочу кое-что написать, — ответил Веслов. — Перечень экзопланет и что мы об этом думаем.

— Понятно.

Хиггис задумался.

— Да, скорее всего, была автоматическая номификация, — сказал он. — Этот квадрант во многом разведывали автоматами. Тогда надеялись, что можно будет освободить часть ресурса...

Хиггис махнул рукой.

— Значит, все-таки страшно, — сказал Веслов.

— Что?

— Сомнения, Ланцелот, сомнения.

Хиггис поморщился, втянул воздух, посмотрел под ноги.

— Тебе не кажется, что... что здесь не совсем...

— Это книги, — сказал Веслов. — Это не Зелакс.

Мы не знаем, как пахнут мертвецы. Веслов подумал, что в присутствии мертвеца думается о мертвецах.

— Книги, особенно бумажные, чувствуют скорую перемену погоды, — сказал Веслов. — Они впитывают влагу и начинают пахнуть, особенно при перепадах давления. Особенно читанные. Если книг много, то... вот так.

— Ясно. Я думал...

— Нет, — успокоил Веслов. — Еще раз — это не Зелакс.

Вряд ли мертвецы пахнут сырой тряпкой, подумал Веслов.

— Да я...

Но могут пахнуть грибами.

— Нет.

Они стояли посреди холла. Надо было спускаться в подвал, но ни Веслов, ни Хиггис не спешили.

— В доме мертвеца жгут бумагу и посыпают пол опилками, — сказал Хиггис. — Моя прабабушка так вспоминала... зачем не знаю... она сама не знала.

Жгут и посыпают.

— Все просто. Бумагу жгли как раз из-за запаха, а опилки — чтобы гробовщики не поскользнулись. Все просто.

— Мне казалось, что опилки по-другому. Если посыпать опилками, мертвец не будет озорничать: опилки колючие — не погуляешь.

— Логично, — согласился Веслов.

— Как понесем? — спросил Хиггис. — Наверное... опять в пленке?

— Мертвеца прилично завернуть в ковер, — сказал Веслов. — Так делали раньше, насколько я знаю.

Ковер имелся, потертый, тот же, с узорами в виде рыб. Или огурцов.

— Да, я слышал. В некоторых странах так даже хоро...

Хиггис замолчал, прислушиваясь.

Веслов не слышал ничего.

Сверчок? Откуда здесь сверчок, скорее всего, в ухе, Веслов потрогал ухо.

Хиггис неожиданно вышел из гостиной. Молча, Веслов не успел спросить, что.

Плохо, подумал Веслов. Тошнит. Ладно. Веслов не стал дожидаться, пока Хиггис вернется, спустился в подвал. Холодно.

Сухо. Веслов ожидал инея, без инея. Фризер еле слышно гудел, вымораживая воздух.

На универсальных боксах, составленных друг за другом, лежала пленка. Тела Зелакса не было.

Веслов оглядел подвал. Больше ничего не изменилось. Сломанная стенка из бетонных блоков, репликатор, инструменты, лом, пружины.

Зелакс исчез.

— Веслов! Сюда!

Звал Хиггис. Так громко, что доносилось до подвала.

— Скорее!

Веслов поднялся из подвала.

Хиггис стоял перед радиатором баггера, крутил ручку инерционного стартера. Маховик стартера выл, двигатель фыркал, из выхлопной трубы вылетали хлопья сажи.

Водительское сиденье было откинуто, на капоте стоял открытый универсальный ранец. Рядом трансмиттер, мигал красным, вибрировал, выбивая из железа капота дребезжание.

— Что случилось?

— Эвакуация, — сказал Хиггис. — Всем приказано собраться к кораблю. Как можно скорее.

Хиггис бросил рукоять.

— Заглохли, — пояснил он. — Не заводится.

Веслов смотрел в небо, утро начиналось, купола разгорались золотом, солнце всходило.

— Эвакуация?

— Ничего особенного. Погрузимся на «Проказу», часов восемь посидим, потом вернемся. Не сомневаюсь, это учебная тревога, проверка. На всякий случай.

— Не исключено, — согласился Веслов. — Скорее всего, так, проверка.

— Знаешь, если говорить прямо, начистоту... — Хиггис обернулся на купола комплекса. — Мне кажется, Кошкин хочет напугать.

— Напугать? — не понял Веслов. — Кого? Нас?

Хиггис качнул головой в сторону купола.

Драги.

— Это он нарочно, — прошептал Хиггис. — Чтобы вывести из молчания.

Хиггис, кажется, не шутил.

— Каким образом? — спросил Веслов.

— Встряска. Шок. Морозный душ. Думаю, он давно собирался... Но пока сомневался.

— Не слишком радикально?

— Слишком, — согласился Хиггис, — да, слишком. А спуск в пятое хранилище?! Кошкин давно уже действует радикально! Может, он и прав... Ладно, ему видней, а нам о своем.

Хиггис оглянулся на виллу.

— Как Зелакса теперь понесем? Носилки? Далеко не утащим — сразу скажу.

— Его нет, — сказал Веслов. — Зелакса.

Хиггис нервно рассмеялся.

— Зелакса в подвале нет, — повторил Веслов.

— А где он?

Ответа дожидаться Хиггис не стал, побежал в дом. Веслов за ним. Некоторый шанс оставался, терра-плюс, человеческий глаз плод земной эволюции...

Они спустились в подвал.

Хиггис сдернул пленку с боксов, заглянул в каждый.

— Где он? Где труп?! — спросил Хиггис. — Куда он делся? Что происходит?!

Хиггис смотрел на боксы, на пленку, на которой они оставили тело Зелакса.

Зелакса не было.

В пленке запечатлелся след.

— Надо обыскать дом, — предложил Хиггис. — Может, где-то...

— Это бессмысленно, — перебил Веслов.

— Почему?

— Подумай.

Хиггис стал думать.

— Что, если он забрал его вчера? — спросил Веслов. — Он мог прилететь и забрать, Кошкин?

— Зачем? Он говорил со мной утром, просил заехать за телом. Зачем ему вчера?

— Не знаю.

— Поверь, Лавр не стал бы...

Хиггис замолчал и посмотрел в потолок. Лицо у Хиггиса стало обиженное и детское.

— Нет, — сказал Веслов. — Вот то, о чем ты на секунду подумал, — нет, это невозможно.

Хиггис вздохнул.

— Невозможно, — повторил Веслов спокойнее. — Такого не бывает. Триста лет не бывало. Невероятно.

Все случается впервые, подумал Веслов. Все случается снова.

— Я спрошу у него! — сказал Хиггис. — Как только доберемся до корабля! Потому что по мне это все выглядит крайне скверно!

— Надо уходить, — сказал Веслов. — Времени мало.

— Надо.

Они поднялись из подвала. В гостиной солнце. Веслов вдруг подумал, что непременно сюда вернется, Хиггис поспешил к выходу.

— Время есть, — приговаривал Хиггис. — Время есть...

Хиггис подбежал к баггеру, взялся за ручку стартера, принялся крутить.

Веслов ждал.

Веслов думал про то, что Кошкину нельзя отказать в предусмотрительности, вряд ли Мировой Совет поставил бы координатором кластера безответственного человека. Следовательно, события развиваются в границах просчитанного коридора.

И в этом коридоре Веслову не нравилось исчезновение тела Зелакса и не нравился заглохший двигатель баггера. Случайности, заурядные совпадения, стоит покинуть Солнечную Систему.

Хиггис крутил ручку стартера, двигатель чавкал, лязгал, не заводился, Хиггис сорвал кожу с правой ладони, отступил, с недоумением.

— Не знаю... — Хиггис дул на руки. — Не заводится! Это дизель, он должен легко заводиться! Надо толкнуть!

Хиггис уперся в задний бампер, Веслов встал рядом, навалился, машина сдвинулась.

— Разом!

Толкать по грунтовой дороге оказалось нелегко, едва Веслов ослаблял нажим, чтобы поглубже вдохнуть, машина начинала останавливаться и в тот же миг усилие возвращалось к Веслову, обнаруживая в животе за мышцами и сухожилиями неожиданные тяжи. Веслов прислушивался к незнакомому ощущению, неприятно.

Хиггис в толкании оказался крепче, скорее всего, имел опыт, точно подхватывал момент, включал спину и ноги, когда баггер разогнался достаточно, Хиггис забежал вперед, запрыгнул на водительское место. Толкать стало труднее, но Веслов навалился, стараясь не потерять накопленное движение. Баггер дернулся, остановился, дернулся еще. Хиггис выругался. В животе у Веслова все-таки заболело, надорвался на Бенедикте.

— Еще! — Хиггис спрыгнул на землю.

Они толкнули еще, толкнули три раза. Разгоняли машину по грунту, Хиггис прыгал за руль, отпускал сцепление. Баггер дергался, опять чавкал, не заводился, пахло дизельным топливом и гарью.

— Бесполезно...

Хиггис вытер лицо рукавом.

— Что происходит?! — спросил Хиггис. — Что?!

Хиггис опять принялся крутить ручку стартера, громко дыша, морщась от боли.

— Оставь, — сказал Веслов. — Не заведется.

— Такого не было...

Такого не было, такое произошло.

Хиггис принялся проверять бак, постучал, убедившись, что топлива достаточно, свинтил крышку, заглянул в горловину. Сначала всматривался, после нюхал, после прислушивался, снова стучал. Веслов наблюдал с удовольствием, размышляя, что Хиггис хочет определить на запах, на слух, на звук, звук получался звонкий и глухой одновременно.

— Сколько до корабля? — спросил Веслов.

Понятно, что в двигателях, топливных системах Хиггис разбирался плохо.

— Семьдесят миль, где-то так. Я думаю, не стоит идти к кораблю, разумнее подождать здесь. Я перевел трансмиттер на отзыв, скоро за нами прилетят.

Особой уверенности в этих словах Веслов не услышал.

— Не сомневаюсь, это учения, — сказал Хиггис. — Кошкин давно собирался устроить... Учения, проверки...

Хиггис пнул колесо баггера.

— Вообще-то такие учения должны проводиться на любом научном объекте, но у нас специфика, так что на это закрывали... Не знаю! Может, нам не следует здесь задерживаться, а? Пойдем сейчас, немедленно.

Хиггис указал в сторону штаба. Сомнения.

— Наверняка Кошкин оставил в штабе дежурного, — сказал Хиггис. — Нас ждут...

— Тогда можно не торопиться.

Веслов чувствовал напряжение, слева в животе острая и горячая точка, Веслов вспомнил — «грыжа», потрогал, не больно. Если наклониться, то больно.

— Нет, лучше торопиться, — сказал Хиггис. — Мало ли что случится, вдруг еще кто-то потеряется... а время ограничено.

«Грыжа» на Бенедикте», неплохо для хаула. Люта позавидовала бы, интересно, Люта знает, что такое грыжа?

Забавно, вспомнить Люту в неожиданный миг.

До штаба пешком. Местность холмистая, вверх-вниз, если бежать, то часа четыре.

Бежать не хотелось. Солнце всходило, скоро станет жарко, бежать по гравийной дороге тяжело.

Идти тоже не хотелось, живот явно болел, начинала болеть спина.

— Можно вернуться в подвал и вывести мопед, — предложил Веслов. — Репликатор исправен, думаю, мопед по габаритам пройдет.

Грепплинг подразумевает грыжи, вывихи, о, бурсит.

— Мопед не вывести, слишком сложно, нужен эталон. — Хиггис хлопнул ладонью по капоту баггера. — Лучше электровелосипеды, думаю, образы есть! На них за полчаса доедем!

Они направились обратно к вилле.

Беготня, нелепая беготня туда-сюда, лестницы, мертвецы, обсидиан.

За все время на Бенедикте он был только у Зелакса, мертвого. У Кошкина не был, у Хиггиса тоже, Веслов подумал, что у них, скорее всего, вовсе нет дома, не исключено.

Вернулись.

— Пить хочу, — сказал Хиггис.

Они вошли в холл. Солнце лезло в окна, воздух в холле светился, в нем клубилась золотая пыль.

— Надо попить, — сказал Хиггис.

Заглянули в столовую. Хиггис взял из холодильника фляги с водой, одну выпил, другую протянул Веслову. Веслов убрал флягу в карман комбинезона, снова спустились в подвал.

Сюда тоже добралось солнце, узкие окна, плоский свет, и тоже пыль, а еще золотые зайчики — инструменты вспыхивали полированными поверхностями.

Хиггис подошел к репликатору, запустил диагностику.

— Ого! А-класс, почти максимальная точность... — Хиггис с уважением похлопал кожух репликатора. — С виду попроще...

Репликатор загудел, пыль стала собираться в пятиугольники.

— Вроде в порядке... сейчас попробуем... — Хиггис бормотал. — В велосипедах я не очень, какие лучше...

Хиггис водил пальцем по монитору, нажимал.

Аппарель опустилась, приемный отсек открылся. Как пасть сома, пожалуй, подумал Веслов.

— Сейчас найдем... — Хиггис листал каталог. — Разберемся...

Веслов разглядел, как на экране меняются модели велосипедов.

— Вроде вот, подходящие... теперь задать массу, лучше что-нибудь тяжелое, а то из воздуха будет долго набираться.

Хиггис оглядел подвал.

— Закинь парочку блоков, — попросил Хиггис, не отрываясь от экрана. — Нет, штуки четыре...

Веслов подошел к сломанной стене, поднял два блока. Не тяжелые, Хиггис прав, лучше набрать массу, Веслов вспомнил бабушку, она не любила набирать из воздуха, по старинке держала дома мусорную корзину и каждый вечер перед сном опрокидывала ее в приемник.

— Постой, — Хиггис вглядывался в монитор. — Масса есть, оказывается, восемьдесят килограмм...

Веслов поставил на пол блоки.

— Восемьдесят три... — сказал Хиггис. — Что это?!

Голос Хиггиса стал тонким.

— Что же такое сегодня...

Веслов увидел, что щека Хиггиса поплыла, Хиггис смотрел на репликатор.

Веслов подошел. Между выпуклым корпусом репликатора и стеной лежал синий ботинок.

Хиггис кинулся к лестнице. Веслов остался.

Он пытался что-то решить, но не мог оторваться от ботинка, смотрел и смотрел.

Восемьдесят три килограмма.

Веслов закрыл глаза, испугался, что увидит что-нибудь еще.

Через минуту открыл и, глядя исключительно под ноги, вышел на воздух.

Хиггиса тошнило. Он, согнувшись, стоял под аркой возле крыльца, издавал первобытные звуки, держал себя за горло. Воняло кислым.

— Воды? — спросил Веслов.

— Нет! — отказался Хиггис. — Никакой воды! Ничего...

Хиггис привалился к арке.

Веслов достал из комбинезона прохладную флягу, выкинул.

— Я почти не сплю, — сказал Хиггис. — Боюсь... мне снится, что Бенедикт вот-вот сорвется, что тут уже все натянуто... Или уже сорвался. Тебе тут снятся сны? Сначала всем не снятся, а потом как прорывает.

— Нам пора, — напомнил Веслов. — Эвакуация, ты сам говорил. Все-таки может...

— Я пойду пешком, — отверг Хиггис. — Так, ногами...

«Вермеер», умелый фастлит. Двадцать третий век, среди жителей Земли набирает обороты движение «Разумного пресуществления». Сторонники «РП» отказываются от традиционного погребения, предпочитая, чтобы их останки, расщепленные в массу в промышленном репликаторе, были выведены в полезный предмет, деталь, произведение искусства, вместо недвижимого праха продолжили присутствие среди человечества.

Движение ширится. Активисты «РП» трансформируют тела своих упокоившихся соратников в элементы быта, ландшафта, в простую технику, в крылья и книги, после чего тайно распространяют их, наполняя мир.

Группа ортодоксов, объединившаяся вокруг редакции журнала «Ориген», вопиет о недопустимости подобных практик. Да, это всего лишь прах, реплицированный в новую суть, но не противоестественно ли стремление окружить себя тем, что еще недавно служило сосудом души? Как далеко мы можем зайти по дороге компромиссов и морального релятивизма?

Впрочем, недовольны не только ревнители, широкие слои населения озадачены не меньше — сложившийся мир в очередной раз обернулся, и снова нельзя быть уверенным ни в чем, сколько можно.

Активисты «РП» объявляют, что каждый землянин, равно как обитатель ойкумены, свободен в выборе форм посмертия, а следовательно, никто не может отказать человеку стать обгонной муфтой, парусом, кузнечным молотом, книгой, клавесином, супницей.

Внезапно открываются шокируюющие обстоятельства: выясняется, что движение «Разумного пресуществления» занимается последовательным постмортем-замещением уже больше ста лет. И по прошествии века нельзя быть наверняка убежденным в истинной природе вещей.

Мировой Совет вынужден созвать Большое Жюри.

Веслов вдруг подумал, что это слишком похоже на правду. Ассоциация «Из праха» вполне себе существует в действительности, насчитывает одиннадцать с чем-то миллионов адептов, ее члены оставляют завещания быть «свободно погребенным в пространстве». Раз в десять лет во исполнение последней воли старый «Укбар» совершает вектор, во время которого в пространство отправляются сотни тысяч незабвенных. Тела устремляются в последний путь в натуральном состоянии, без каких-либо капсул, гробов или саванов. С каждым годом количество членов «Из праха» растет, ассоциация становится заметной силой, посредством общественного голоса участвует в обсуждении трепещущих вопросов современности.

До последнего вектора незабвенные сублимируются и сберегаются в морозильниках.

— Я пойду пешком, — повторил Хиггис и пошагал по дороге. — Я лучше пойду пешком.

Мертвецы опять и всегда летят через космос.

Веслов направился за Хиггисом, размышляя, что идея пресинтезировать покойников в мебель давно могла прийти в голову какому-нибудь буйному деятелю мобильной культуры. И, если на то пошло, из этого мог бы получиться недурной хаул. А то и спектакль. «Ингрид, что снился стол».

Мертвецы становятся домами.

Хиггис шагал быстро, Веслов понимал, ему тоже хотелось уйти, поскорее, чтобы вилла Зелакса осталась позади, они шагали по дороге, не оглядывались, молчали, но все равно Веслову казалось, что вилла не отстает, Веслов заметил, что Хиггис тоже смотрит только под ноги.

Вода, разлив, перешли, стараясь не волновать брызг.

За водой дорога стала горячее, словно разогревалась снизу, Веслов чувствовал жар сквозь подошвы, но, как ни странно, стало легче — вилла больше не догоняла, отпустила, после воды они пошагали быстрее. Хиггис первым.

Обсидиан леденцами похрустывал под ботинками. Других звуков не было. Веслов не думал, то есть пытался думать о постороннем. О возвращении. О том, что вернуться нельзя. О расстоянии. О небе. Через час Хиггис не выдержал.

— Я люблю свою работу, — вдруг сказал Хиггис. — И Бенедикт люблю. Я плохо помню Землю, даже в этот раз я был лишь на Луне, вниз не спускался. Я всю жизнь занимаюсь этой работой, и иногда я очень чувствую... пожалуй, бессмысленность. Найти смысл внутри падения сложно... А ты?

— Не люблю, — ответил Веслов. — Привык, так. Раньше любил.

— Но что-то ты любишь? Каждый должен, иначе все зря...

Веслов не ответил.

— Ты любишь фастлит, — продолжал Хиггис. — Это понятно, что любишь, иначе ты бы им не занимался, не прилетел сюда... За что? Ты можешь объяснить?

— Отчасти. В нем... другое. Порой это неуловимо... в нем нечеловеческое. Не люблю, кстати, тоже за это. Это не литература.

— Я так и не понял разницу.

Веслов подумал, что он, кажется, объяснял, но потом вспомнил, что объяснял Кошкину. Повторил.

— Литература написана из состояния границы. Граница города, острова, страны. Граница возможностей, познания, человек подпрыгивал, понимал, что не полетит, и писал отчаянный «Блистающий мир». У каждого автора была мера таланта и граница жизни, в этих пределах приходилось изворачиваться в литературу. Фастлит отличается самим возникновением, оно принципиально иное: писатели старались развернуть сердце до объемов романа, «PDA» сворачивал бесконечность в восемь страниц — вот отличие.

Хиггис шагал по дороге.

— Ты надеешься на них? — спросил Хиггис.

Не то слово, думал Веслов. Это не надежда, это некуда отступать.

— Они не знают... — Веслов сбился. — Не понимают... у них, в отличие от нас, нет понятия границы. Даже не понятия, как бы объяснить... сути. Они не знают сути границы. Они не разделяют космос от Земли, человека от машины, живое от мертвого, абстрактное от конкретного, добро от зла. Это принципиально меняет измерение всякого текста, его перспективу, значение. Это действительно новое, иная ступень.

Хиггис слушал, внимательно.

— Это не сразу понимаешь, — рассказывал Веслов. — Сначала ты читаешь это как рассказ, отличный рассказ, читаешь просто для удовольствия... потом, когда прочитываешь больше, эффект проступает все явственнее. Когда фастлит только-только пробивался, думали, что это ошибка. Системное увечье, незначительный дефект. Мало кто разглядел за этим явление... потом было поздно. Да и как можно было это остановить?

Веслов усмехнулся.

— А Совет? — спросил Хиггис.

— Совету хватало других забот. И хватает. Потом... проблему невозможно объяснить, невозможно озвучить, чтобы не быть заподозренным в паранойе.

Хиггис кинул.

— Поэтому, кстати, фастлит не любят, — сказал Веслов. — Делают вид, что его не существует, сторонятся. Если читать его долго, начинаешь ощущать, что они перекликаются... разговаривают друг с другом в твоей голове.

Торопливо.

— Но человек же тоже может... сочинять как алгоритм?

— Нет, — ответил Веслов. — Человек может имитировать. До некоторой, весьма незначительной степени подстроиться. Понимаешь, чем больше ты их читаешь, тем острее ощущаешь. Ты не в силах отделаться от ощущения, что там бездна.

Хиггис оглянулся, не выдержал.

— Литература — это Земля, — сказал Веслов. — Пришита к ней, не оторваться, объятное, рядом. Фастлит, похоже, предназначен иному, грядущему, миру, который еще не размечен.

Хиггис посмотрел назад, словно ждал.

— Только они способны к бездне, — сказал Веслов. — Исключительно. Осознание этого убило литературу, ее время закончилось, задача литературы была держать бездну, они ее не боятся...

— Поэтому ты здесь? — спросил Хиггис.

— Ты читал «Предел риска»? — спросил Веслов.

— Что?

— Книга, я нашел у Зелакса на полке. Забавная, сто лет назад была популярна.

— Про что?

— Как все — про нас. По них. Новый мир. Он рядом. Возможно, уже здесь.

Они шагали по дороге.

— И все-таки, почему ты согласился? — спросил Хиггис. — Прилететь на Бенедикт? Там, на Лунной базе?

— Водоед Шурочкина, — ответил Веслов.

— Что?!

— Водоед Шурочкина, — повторил Веслов. — Модифицированный корнерот, головная боль Службы экстренного спасения и персонала Лунной базы.

— И этот водоед причина?

— Как ни странно.

Не стоит торопиться. Солнце поднимается, можно поймать.

— Не понимаю, — сказал Хиггис. — Объясни.

— Разве можно есть воду? — спросил Веслов. — Неточность, ерунда, кажется, на первый взгляд, можно принять как игру. Но принимается буквально, это не игра. Сама медуза на девяносто процентов вода, остальное белок, ничего твердого, вода не может есть воду, ты понимаешь?

Хиггис слушал.

— Можно было назвать водохлебом, «водохлеб Шурочкина», но она именно водоед, понимаешь? Неточность не есть игра, это давно некоторый порядок.

— Не понимаю, — повторил Хиггис.

— Неточности слишком много, вокруг облой, торчащие нитки, щели и выступы, несовместимость, черные круги в поле зрения, но это так давно, что мы не замечаем, привыкли. Водоед Шурочкина, «Шиншилла блед», Кольский потлач, я был там, кстати.

Был, вывел отличный хаул.

Веслов вспомнил, как легко ему было. Им легко. Казалось, что вот-вот и тяжесть отступит, непременно, утром, стоит солнцу пойти наверх, они следом.

— Мы видим торчащие белые нитки — и не смеемся над швеей. Мы слышим «Шиншилла блед» — но нас задевает лишь содержание. Мы наблюдаем Кольский потлач — и объявляем это паникой, всего лишь паникой, стажеры разберутся. Если лягушку бесконечно тыкать иголкой, она перестанет дрыгать лапами.

— Ты хочешь сказать, что ответ получен? — тоскливо спросил Хиггис.

— Я хотел посмотреть, как на Бенедикте обстоят дела с водоедом. Не Земле лапами давно не дрыгают.

Хиггис хмыкнул.

— На самом деле? — спросил Хиггис. — Из-за этого?

Не верит.

— «Немтырь», умелый фастлит, — сказал Веслов.

— Про Гомера, который не ослеп. Да, помню, я еще спросил, чем закончилось...

— Заканчивается тем, что машины, анализирующие материалы о дуэли Гомера и Гесиода, одна за одной замолкают.

Сказал Веслов.

— Но ведь...

— На Лунной базе вы так неумело врали, что мне стало интересно, — ответил Веслов.

Скала слева взлетела, начала падать, разворачиваясь в воздухе, Веслов от неожиданности втянул голову и тут же понял, что ховер. Неожиданно. Он завис в метре над землей, толкнул воздухом, встал на грунт.

Фонарь поднялся.

Арина.

— Куда запропастились?! — крикнула она. — Кошкин велел вас забрать, сказал, что вы здесь! Я вас уже час ищу! Хиггис, у тебя транспондер врет, что происходит?!

Веслов и Хиггис смотрели на Арину.

— Где Зелакс? — спросила Арина. — Вы не взяли его?

— Тела нет, — ответил Хиггис. — Исчезло.

— Как исчезло?! Вы хорошо обыскали?

— Можем вернуться, — предложил Хиггис.

Вернуться недалеко, на ховере минут пять, минута.

— Залезайте! Время! Времени нет!

Веслов и Хиггис поднялись в кокпит.

Веслов отвык от ховера, слишком прохладно, слишком удобные кресла, ложементы, слишком.

— Что случилось?! — спросил Хиггис. — Почему все же эвакуация?!

— Не знаю, Кошкин не объяснил. Они вывозят всех к «Проказе», поднимаемся на орбиту.

— А драги?! — спросил Хиггис. — Что с ними?!

— Не знаю, не знаю, мне велено вас найти...

Арина закрыла фонарь, ховер сорвался, Веслов увидел, остров Восточный с высоты.

Воздух. Вокруг его было вдоволь, Веслов вдохнул, другой, на высоте всегда другой.

Веслов взглянул вниз.

Ховер, разворачиваясь, падал на борт, заходя на вираж, земля качалась под ними, скалы вырастали справа, слева, менялись местами с морем, задирались, закрывая горизонт, проваливались, вдавливались нависающим морем, солнце кружилось, всходя и падая сквозь сапфир. Веслов смотрел, соскучившись по простору и движению, настоящему, не привязанному к поверхности.

Остров, рыжая земля, черные берега, полынные поля, обсидиановые дороги, перевернутые чашки эвристичесих комплексов, скорее, блюдца, железная дорога молнией, Веслов вспомнил вдруг рассказ, прочитал в детстве, сборник «Ошибка набора», девушка и парень спорят — кто кого больше любит — и идут по рельсам навстречу поезду.

— Кошкин разрешил ховеры? — спросил Хиггис.

— Эвакуация же! Откуда такое старье раскопали, еле тащимся, трясет... и воняет.

Арине не нравился ховер, Веслов не чувствовал вони, сквозь фильтры в кокпит врывался воздух, соль, земля, немного пепла.

— Я предупреждала! — ругалась Арина. — Просто так эпидемии не случаются, я не видела в жизни ни одной! Я никогда не видела мертвецов! Что здесь происходит?!

Ховер шел над сухим ручьем, сверху еще больше похоже на шкуру змеи.

— Я тоже предупреждал! — сказал Хиггис. — Сразу предупреждал! Мне приснился Зелакс! В день прибытия. Он мне никогда раньше не снился, мне люди вообще не снятся, а тут вдруг стоит, улыбается... А на следующий день он умер!

— Зелакс умер за три дня до восхождения «Проказы», — сказала Арина. — Ты путаешь!

— Что?

Веслов подумал, что ослышался.

— Что?!

Хиггис подался вперед.

— За три дня до того, как вы прибыли, — повторила Арина. — Я осматривала тело, три дня, семьдесят пять часов!

— Этого не может быть! Он погиб на следующий день...

Хиггис поглядел на Веслова.

— На следующий день после приземления «Проказы», — подтвердил Веслов. — Мы поехали к нему, нашли в ручье... в воде. Инерционный накопитель разрушился, видимо ошибка контроллера. Катастрофа баггера, несчастный случай.

Штаб. Ховер шел низко, метров пятдесят, Веслов разглядел баггеры на площади, брошенные в беспорядке, разглядел замерших универсальных ботов, колокольчики на шее, показалось, невозможно разглядеть, перевернутый экскаватор, бумаги, ветер гонял по площади над сухим фонтаном.

— Отек мозга, — сказала Арина. — Том Зелакс погиб за три дня до прибытия «Проказы» — абсолютно!

— Это невозможно!

— Это факт, — ответила Арина. — Зафиксированный. В день восхождения «Проказы» Кошкин вызвал меня на виллу, ночью. К тому времени Том был мертв три дня, я не могла ошибиться.

Ховер вышел к железной дороге, вираж.

— Лавр просил никому не говорить, пока не поймет, что происходит на острове. — Арина выровняла ховер над железнодорожной линией, повела вдоль. — Несчастный случай с Томом, потом слепота. Лавр никак не мог решиться...

Внизу промелькнул состав, тепловоз, вагоны, на крышах несколько человек, кто-то помахал рукой.

— Но, похоже, решился, — сказал Веслов.

— Давно пора, — сказала Арина. — Эпидемия, слепота, Зелакс... Что-то происходит, а Лавр словно в ступоре! А это не Земля, это...

— Они разворачивают «Воргу», — сказал вдруг Хиггис.

— Что? — не услышал Веслов.

— На орбите постоянно висят четыре малых терраформера, — Хиггис указал в небо. — Метеоритная защита, усиленный протокол. Теперь «Ворга», она взошла вслед за нами.

Тяжелый терраформер, Веслов с трудов удержался, чтобы не посмотреть вверх.

— Отек мозга, — зачем-то повторила Арина.

Кальдера.

— Он знал заранее, — сказал Хиггис. — Он знал, что будет так!

— Вот и спросим...

— Поворачивай! — крикнул Хиггис. — Сейчас же! Вниз! Быстро!

Хиггис схватил Арину за плечи, встряхнул.

Арина вытянула левую руку из сенсора, ударила Хиггиса в нос. Хиггис успел схватить руку Арины, вывернул запястье. Арина вскрикнула, ховер провалился, резко, Хиггиса ударило о фонарь, Веслов подставил плечо.

Ховер шел на автопилоте.

Хиггис трогал голову.

Арина быстро приставила к шее Хиггиса инъектор, нажала. Хиггис дернулся, сполз в ложемент.

— Держите его!

Веслов схватил Хиггиса за руки.

Арина приложила пальцы к горлу Хиггиса, считала пульс.

— Ты тоже... — шептал Хиггис. — Вы все... Отпустите меня, я хочу остаться здесь...

Хиггис шевелился, Веслов держал с трудом, Хиггис был силен, в кокпите было тесно.

Ховер шел над островом.

— Как себя чувствуешь? — спросила Арина.

Хиггис молчал.

— Как чувствуешь?! — Арина сердилась. — Ты ведешь себя непозволительно, приди в себя!

— Отпусти, — потребовал Хиггис.

Веслов отпустил.

— Вчера...

Хиггис указал, Веслову понравилось, вчерашний день находился где-то рядом, за бортом, на расстоянии жеста, затухающий, терра-плюс.

— Помнишь, там, у комплекса? У меня вскипела щека...

Хиггис потрогал щеку.

— Я не понял, как... неважно, как. Помнишь, я подобрал терминал Кошкина, там в траве?

Синяя педаль, черепаха, дельфин, за фонарем мелькала охра.

— Помню.

— Последние дни... все последние дни...

Веслов помнил.

— Я просмотрел логи терминала, — сообщил Хиггис. — Кошкин везде ходил с персональным терминалом, помнишь?

Хиггис шептал.

— ...Я вчера не поверил... вчера был странный день, я не понимаю, что творилось, мы устали, неимоверно... но я проверил с утра, сегодня проверил. Два раза проверил, сам!

Хиггис показал Веслову ладони, зачем-то.

— Видишь ли, постоянная Планка в настоящий момент... не соответствует стандартным значениям.

— Что? — не понял Веслов.

— Судя по данным с сателлита «Заря», постоянная Планка в ареале кластера «Юта» больше не постоянная.

— «Проказа» по курсу, — сказала Арина. — Снижаемся.

Хиггис мял пальцами кожу на обожженной левой щеке.

Глава 14. «Реки спящих», эсхатология «Топтание на птичьих костях» Л. Борг

Доподлинно неизвестно, кто является автором термина «фастлит», однако впервые применительно к условной художественной литературе он употреблен все-таки в кандидатской диссертации Веры Смелковой, аспирантки кафедры лингвистики Новосибирского университета.

«Прогностическая функция культуры: критика метода». Это единственная работа Смелковой: после скандала, случившегося на защите, и следующих морально неоднозначных событий Смелкова отошла от научной деятельности, посвятив себя практической педагогике в одном из колониальных миров.

Провал на защите кандидатской диссертации не такое уж редкое явление, не исключение и скандалы, волнение мысли зачастую приводит к пристальному бурлению страстей. Да, некоторые детали скандала со Смелковой и, что немаловажно, его последствия выходят за рамки заурядной университетской склоки, рождают нелицеприятные вопросы, внятные ответы на которые даны не были, но так ли интересуют публику вопросы? Казус Смелковой так и остался бы незамеченным, но, к счастью или несчастью, именно он запустил в употребление термин «фастлит», емкий, хлесткий, ехидный, как нельзя лучше характеризующий явление, еще недавно представлявшееся вполне однозначным.

Вера родилась в жарком Квинсленде, мать врач, отец известный биолог.

Отец работал в Хэмсвилле во время и после Великого Вымирания Утконосов, занимался реконструкцией вида и последующей доместикацией, именно его стараниями утконос не только вернулся в привычную среду, но и стал домашним любимцем миллионов благодарных землян. Вера с детства была окружена утконосами. Плюшевыми, улыбавшимися с подушек, деревянными, покачивающимися под потолком, каучуковыми, живыми. Более — ей не посчастливилось присутствовать при последних и невероятно драматичных часах жизни Рыжего — последнего утконоса, появившегося в дикой природе. Рыжий умер на руках юной Смелковой, причем буквально. Вероятно, именно это повлияло на то, что Вера не выбрала ни медицину, ни биологию, заинтересовалась предметами гуманитарными, далекими в ее окружении.

Закончив университет в Сиднее, Вера поступила в аспирантуру Новосибирского университета с намерением углубиться в практическую филологию. Не очень уверенная в своих научных предпочтениях, Вера по совету своего руководителя взяла паузу на раздумье и поиск темы. Вера читала, перечитывала, посещала конференции и симпозиумы, общалась с другими аспирантами, но все, что приходило, оказывалось так или иначе бывшим, нащупать же свое не получалось. История обычная, до трети молодых ученых не могут определиться со стезей исследования и порою вынуждены использовать темы из типовых ежегодных сборников.

Пауза Веры затягивалась, научный руководитель, глядя на мытарства своей аспирантки, рекомендовал способ насколько банальный, настолько действенный: посетить музей. Вера прислушалась и отправилась в Эрмитаж.

В Новосибирском терминале она села в рейсовый ховер, устроилась в кресле, открыла бокс с сэндвичем, почти откусила, но вдруг на соседнем кресле заметила оставленную бокс-тетрадь.

Разумеется, как всякий землянин, Вера часто видела бокс-тетради во время многочисленных путешествий и, как подавляющее большинство пассажиров, не обращала на них внимания, полагая, что его эти произведения заслуживают не больше, чем освежающие салфетки. Однако в этот раз что-то подтолкнуло ее отложить сэндвич и вскрыть тетрадь.

В дальнейшем Вера говорила, что текст назывался «Морская стена», но точно она уверена не была. Текст ей чрезвычайно понравился, более того, показался лучшим из прочитанного в последний год. Вера трижды перечитала первые страницы, чтобы убедиться. Текст был положительно хорош, однако дочитать его Вера не успела — ховер пошел на посадку.

В капсуле маглева по пути в Эрмитаж Вера собралась закончить чтение, но, открыв тетрадь, обнаружила, что текст исчез. Вера, разумеется, слышала про эту особенность, однако полагала, что в историях про испаряющиеся новеллы много преувеличения.

Оказалось, что нет.

Вера не узнала, чем заканчивается «Морская стена», — и в этот момент возник жгучий интерес. Вера забыла про Эрмитаж и поспешила обратно в порт, но ховер уже стартовал по маршруту. Когда лайнер вернулся, и Вера поднялась на борт, выяснилось, что верно и другое — в каждой бокс-тетрали находился индивидуальный текст, «Морской стены» найти не удалось.

Вера неистово приступила к исследованиям. Вооружившись хронометром, совершила несколько трансконтинентальных прыжков и убедилась.

Посадка, высадка, прыжок регулярных стратосферных ховеров, занимали ровно пятнадцать минут. Четыре минуты посадка, четыре высадка, восемь минут прыжок. За эти восемь минут пассажир успевал либо съесть бутерброд, либо вдумчиво выпить кофе, либо прочитать новеллу из бокс-тетради, включенной в индивидуальный гигиенический пакет пассажира. Читать следовало быстро, поскольку после посадки чернила со страниц тетради испарялись и текст оставался лишь в памяти пассажира.

Текст действительно безвозвратно уничтожается после прочтения.

Текст действительно уникальный, во всяком случае в каждой из вскрытых тетрадей содержался именно такой.

Фастлит.

Сама Вера, будучи человеком ответственным и исключительно щепетильным, не настаивала на авторстве термина.

Вернувшись в Новосибирск, Вера сообщила научному руководителю, что, кажется, нащупала тему. Руководитель сомневался, что ей удастся обнаружить в продукции алгоритмов что-либо достойное изучения, но почему бы нет.

К тому же термин, предложенный Верой, ему понравился.

Вера продолжила работу с воодушевлением.

Почти сразу выяснилось, что масштаб задачи Вера представляла весьма смутно, выяснилось, что архивы транспортных управлений, редакций газет и журналов, хранилища библиотек и общественных организаций буквально забиты фастлитом. Невскрытые бокс-тетради, миллионы, причем несколько миллионов буквально под ногами — библиотека Новосибирского университета, занимавшая одиннадцать подземных ярусов, была заполнена фастлитом на треть.

Вера поселилась в хранилище. Она вскрывала тетради, читала текст, по памяти записывала. Читала — записывала. Фастлит был хорош, и Вера не понимала — почему он хорош? Фастлит был обилен, но не повторялся. Рассказывал о банальных вещах гениально. Смысл легко продлевался за пределами текста.

Через две недели на нижнем уровне библиотеки Вера наткнулась на «Флупса», фастлит про последнего утконоса Квинсленда.

Ее озадачило совпадение — описание последних часов утконоса Флупса в деталях совпадало с последними часами Рыжего, вплоть до пищевого расстройства: Флупс, так же как Рыжий, отказался от любимых ручейников в сторону дыни.

Однако о последних мгновениях Рыжего никто, кроме нее, знать не мог по причине отсутствия — в радиусе девяти миль вокруг была карантинная зона, безлюдье.

Бокс-тетрадь с фастлитом про утконоса была найдена на одиннадцатом подземном уровне. И, судя по инвентарному номеру на обложке, «Флупс» был собран за девять лет до рождения Веры Смелковой.

Идея оформилась.

Вера навалилась на работу со страстью. Она посетила все крупные хранилища, все ведущие библиотеки, ангары временного хранения транспортных хабов, коллекторы. Были проанализированы тысячи текстов, выявлены сотни совпадений, заданы вопросы и предложены ответы. Через два года на основе обобщенных данных появилась «Прогностическая функция культуры: критика метода».

Основной вывод диссертации — количество доказанных про-совпадений критически превышает порог случайности. Исследование было высоко оценено двумя рецензентами и рекомендовано к защите.

Казус Смелковой.

Защита диссертации обернулась провалом.

В прениях с оппонентом, о том, что ее метод похож на метод синхронистов, Вера, разволновавшись, заметила, что символом синхронистики стоит значить не «Девушку с жемчужной сережкой», а «Ужин в Эммаусе», ведь ясно же, что символ грядущего завета не явлен, но скрыт, таится как мышь, а между тем уже здесь, среди нас. Это путанное утверждение неожиданно вызвало в зале взрыв смеха, Вера, истолковавшая смех как поддержку, продолжила, заметив, что сам Сойер никогда не утверждал, что поток Юнга имеет направление. Поток есть физическое явление, следовательно, развивается в соответствии с законами мироздания, логично предположить, что поток Юнга не река, а вспышка, он распространяется во всех направлениях сразу, причем не только пространства, но и времени.

Не крикливый хаул, но неуверенный шепот завтрашнего, различимый уже сегодня, продолжала Вера, в презираемом бормотании ищите грядущее, в заикании, в стыдливом смехе.

Неизвестно, был ли оппонент изначально скептически предубежден, или его отношение переменилось в ходе защиты, но он мгновенно почувствовал уязвимость аргументов, тонкий лед, на который неосторожно вступила Вера, и, памятуя о губительности милосердия в процессе познания, нанес удар в нежную и столь неосмотрительно подставленную пяту.

Оппонент поинтересовался, почему же тогда шепот этот услышан не признанными мастерами, закрепившими за собой место в науке, в литературе, в искусстве, в культуре вообще, и, собственно, не людьми, а электронными генераторами сомнительных квазилитературных текстов, назначение которых — скрасить скуку между Киншасой и Кинешмой?

Смелкова, не искушенная в ведении дискуссий, разумеется, попалась — употребила аналогию, вызвавшую новый смех в зале и охотничий рефлекс у оппонентов. Смелкова напомнила о позабытом в силу понятных причин тропе, некогда общепонятном, сейчас же окончательно погрузившемся в разряд поэтических сомнений.

Сияющие живым огнем кошачьи глаза.

Ночью в свете автомобильных фар глаза встречных кошек сияют зеленым живым огнем. Блаженные алгоритмы чаще прочих сияют не в силу своего разума, тонкости слуха, мощи таланта и несомненности гения, а лишь в силу того, что чаще прочих бродят по обочинам — ведь путь по торным дневным дорогам назначен исключительно нам, не так ли?

Оппоненты откровенно потешались, кто-то из присутствующих не удержался и произвел отнюдь не академическое мяуканье, Смелкова, разволновавшись, вышла за рамки допустимого и назвала присутствующих невероятными кретинами.

Это был провал.

Больше чем провал, катастрофа; научный руководитель Веры принес извинения собравшимся, отказался от аспирантки и публично признал тему и суть работы ничтожными, защита не состоялась.

Все еще можно было исправить. В соответствии с регламентом Смелковой предложили осуществить доработку и, выбрав нового руководителя, через два года попытаться защититься еще раз, но Смелкова отказалась. Потрясенная произошедшим, его неожиданной нелепостью, Вера сгорала от стыда за себя, за свою работу, за предательство учителя, не находила места на Земле и в итоге отправилась младшим педагогом в одну из колоний. «Прогностическая функция культуры» была отослана в архив, казалось бы, забыта.

Через несколько лет Академия Наук выпустила антологию «Псевдонаука сегодня: смех и слезы». Издание обращалось к богатой истории псевдонауки, вспоминало наиболее одиозные прецеденты, самые курьезные заблуждения, предостерегало от очарования и разумно недоумевало, почему даже в наши дни псевдонаука если и не процветает, то не выведена вовсе, прорастает цветастой плесенью в совершенно неожиданных местах. Под острое разящее перо авторов антологии угодили «теория волновой лингвистики», «дактилономия», «практики СПЭР», «расстановки Петерса-Яса» и прочее множество, десятки других звучных и бойких дисциплин, изобретений, теорий. «Прогностическая функция культуры», весьма остроумно именованная «камланием на птичьих кишках», была поставлена в один ряд с «тахионной нейролокацией» и верчением кофейной гущи.

Антология стала чрезвычайно популярной, а термин «фастлит» прочно закрепился за текстами условной литературы, генерируемыми модифицированными алгоритмами навигации, администрирования, транспорта.

Успех антологии способствовал тому, что со временем казус Смелковой оброс небылицами и анекдотами. Рассказывали, что Смелкова не просто обозвала присутствующих на защите кретинами, но и расцарапала лицо оппоненту, грозила то ли выбросить его в окно, то ли выкинуться сама. Что настаивала на знакомстве с лабораторной мышью, заранее безошибочно определявшую среди сотен кормушек ту, в которую в случайном порядке будет подано овсяное печенье. Утверждала, что во сне, в кратком промельке между пробуждением и REM-фазой слышит далекий голос, похожий на колокольный звон. «Мышь Смелковой», «тахионная Кассандра» стали синонимами безответственного фантазирования, пренебрежения доказательной базой, подгонки доказательств под желаемый результат.

Надо признать, что попытки по-иному взглянуть на «казус Смелковой» тоже предпринимались, особенно в связи с периодически вспыхивающими дискуссиями о сути, месте и необходимости синхронной физики, достаточно вспомнить Рольфа Кассини и его «Не спешите выплескивать мышь». Однако, если к методу, предложенному Смелковой, обращался кто-то менее авторитетный, не обладающий должным весом в научных кругах, неизвестный, попытки эти априори считались антинаучными, вязли в иронической софистике, обсмеивались, обесценивались. Неизбежно всплывал ярлык «тахионная Кассандра», и даже здравые мысли, высказываемые подобными авторами, отбрасывались, сами же авторы подвергались квалифицированному остракизму. Так, например, попытка В. Веслова провести анализ глобальных угроз, основанный на методе Смелковой, привела к тому, что уже и без того скандализированная тема надолго стала табуированной. Книга Веслова «Опыты умолчаний», с легкой руки насмешников (к числу которых, увы, относится и автор этих строк) прозванная «Шиншиллой блед», в чем-то повторила судьбу «Прогностической функции культуры». «Шиншилла блед» зажила вольной жизнью, вошла в лексикон психиатров как фактический синонимом эсхатологической паранойи, в лексикон шутников.

Между тем работа, представляющая собой классический argumentum ex silentio, достойна в свете последних событий на Бенедикте самого пристального изучения.

Как и сам метод.

Приведем в качестве иллюстрации треки нескольких фастлитов, заранее отметив, что согласно инвентарным номерам каждый из нижеприведенных текстов композирован не менее десяти лет назад.

Избегая очевидных комментариев.

«Предел», умелый фастлит.

Сборная школьная команда Восточного полушария отправляется на Селесту для участия в колониальной олимпиаде мозговых штурмовиков. Команда успешно выходит в финал и получает задание, которое приводит школьников в некоторое замешательство: предлагается придумать и разработать действенный и эффектный способ уничтожения Земли. Преодолев неизбежные разногласия, команда приступает к провокационному заданию.

«Сивая Маска», умелый фастлит, редкий образец, выполненный в жанре псевдодокументалистики.

Текст, что забавно, обращается к образу самой Веры Смелковой, убывшей и живущей на Кесслере, работающей учительницей в школе.

Смелкова живет размеренной судьбой колониального педагога, простой, радостной, достойной. Прежние невзгоды позабыты, ее ученики не знают про «тахионную Кассандру», им не интересен скандал и непонятна суть преткновений. Сама Вера не вспоминает Землю и с юмором относится к своей прошлой страсти. Время течет, наполненное счастьем, светом. Однако идиллия скоро нарушается, на Кесслер прибывает «Сивая Маска», грузовой звездолет с трюмами, забитыми книгами. Администрация колонии оборудует очередное внеземное хранилище; Смелкову, за неимением квалифицированных специалистов, назначают временным смотрителем.

Вера приступает к разгрузке трюмов, иногда ей помогают ученики. Они переносят универсальные боксы в хранилище, вскрывают их, распределяют вывезенные книги по стеллажам, каталогизируют. Работа рутинная, полезная, но лишенная азарта, так продолжается до тех пор, пока Вера не обнаруживает несколько ящиков, заполненных бокс-тетрадями фастлита.

Вера объясняет своим ученикам необычность ситуации: бокс-тетради не переносят векторов, опрокидывание Сойера приводит к вскрытию тетради и испарению чернил. Фастлит гарантировано не может пережить и одного гиперпрыжка, что уж говорить про путь до Кесслера. Поэтому фастлит не покидает Землю — это бессмысленно, его могли поместить в трюм исключительно по ошибке, и теперь это не фастлит, а несколько ящиков рыхлой целлюлозы. Смелкова вскрывает бокс-тетрадь и... читает название текста. «Гулять с кружкой соли».

Название на обложке, внутри страницы текста, озадаченная Смелкова листает тетрадь, вскрывает другую. Перед ней и учениками четыре бокса, наполненных тонкими белыми бокс-тетрадями в герметичной упаковке, невскрытой. Каким-то образом четыре ящика фастлита добрались до Кесслера.

Смелкова и ее ученики констатируют невиданное: бокс-тетради фастлита, вскрытые в присутствии свидетелей, по прошествии нескольких суток остаются читаемы. Чернила, в течение нескольких минут испаряющиеся в условиях Земли, невредимы, преодолев одиннадцать векторов к Кесслеру.

Пламя истины вновь вспыхивает в душе Веры Смелковой: она пишет докладную в приемную Совета, предлагая всесторонне исследовать обнаруженный феномен. Что это? В чем причина?

Ошибка? Во время вывода бокс-тетрадей нарушена технологическая цепочка, изменена формула чернил, в результате чего их основа перестала испаряться при контакте с воздухом. Вместо эрзац-целлюлозы использована подлинная бумага?

Мистификация? Возможно ли, чтобы группа землян подделывала фастлит, а затем отправляла в космос? С какими целями?

Наблюдаемый феномен — особенность Кесслера и векторов к нему или подобная ситуация наблюдается в прочих мирах ойкумены?

Эволюция? Фастлит, ранее ограниченный Солнечной системой, начинает экспансию во внешний космос?

Не наблюдается ли подобное на Земле?

«Шорник», умелый фастлит.

Ольгерд Бин, разработчик оптических систем испытывает многослойные сенсоры нового поколения. Кибернетики столетиями бьются над так и не решенной задачей — научить искусственный разум различать себя в зеркале. Причем речь идет не о банальной идентификации, не об эмуляции, а о подлинном узнавании. Парадоксально, дико, что интеллект, способный вычислить траектории всех трансплутоновых тел, не отличается по разумению от бультерьера, от енота, от страуса. Более того, этот затянувшийся дефект препятствует созданию скоростных автоматизированных систем, фактически отодвигает, если не отменяет, очередную научно-техническую революцию.

По мнению кибернетиков, причина затруднений — несоответствие между откликом сенсоров и скоростью обработки информации интеллектуальными контурами. Если упрощать, машинный интеллект слишком быстр, скорость же реакции в оптических рецепторах ограничена физическими параметрами. До сих пор эмуляции распознавания удается достичь путем внедрения многоступенчатых интерфейсов, системы алгоритмов-демпферов, уравнивающих работу рецепторов и анализаторов. Такая схема привычна и используется столетиями, однако для создания сверхбыстрых систем нового поколения очевидно непригодна, Бин пытается решить проблему, в очередной раз задаваясь вопросом: зачем между реальностью и восприятием положен барьер скорости? Как именно сформированы условия, в силу которых ни слишком слабый, ни слишком мощный интеллект не может наблюдать мир в его истинном облике? Что будет, если имеющийся барьер удастся пробить? Сдвинуть плотность оптической среды, повысить чувствительность сенсоров, создать многослойные рецепторы, захватывающие объем мира, максимально сопоставимый с интеллектуальными возможностями кибернетических систем.

Бин прекращает работу над сенсорной оптикой нового поколения.

«Ужин в Эммаусе», умелый фастлит.

Люди мучаются одиночеством и виной и, отчаявшись окончательно, сами создают себе долгожданного брата. Но, преисполнившись спеси, не могут усадить его за стол с собой, не узнают, отворачиваются. Раз за разом, век за веком, всегда.

«Шепоты», умелый фастлит, восстановлен в сборник «Синий воробей», фастлиты о дальнем космосе.

Дежурный цензор комиссии по чрезвычайным происшествиям расследует срыв рейсового звездолета «Напрасный вторник». Вектор к Кесслеру не закрыт, в расчетный час «Напрасный вторник» не выходит из прыжка, или, что скорее, выходит вне точки финиша. Выждав неделю, цензор запускает положенные процедуры признания команды и пассажиров условно мертвыми. Шанс, что «Напрасный вторник» вернется в пределы ойкумены, невелик.

У цензора это уже второй срыв, процедура знакома, малоприятна. Сверить реестр команды и пассажиров, подтвердить статусы, внести сведения в базы данных, принести официальные объяснения родным. Неприятно, но нужно выполнить долг. Цензор справляется с задачей.

Спустя пять лет после исчезновения «Напрасного вторника» цензора срочно вызывают на Марс, в лабораторию дальней связи Академии Циолковского. Получены сигналы, в узком диапазоне длится передача предположительно с «Напрасного вторника». Навигатор звездолета говорит со своей дочкой, оставшейся на Земле, просит пригласить ее к аппарату связи. Цензор выполняет просьбу. Прибывшая на Марс дочь навигатора уверяет, что не узнает отца.

Мировой Совет принимает решение прервать связь.

«Последний хаул», умелый фастлит, опубликован в ежегодном альманахе «Сиротливые подметки». Альманах «Сиротливые подметки» для любителей пеших соло-маршрутов, открой «Сиротливые подметки» зябким вечером в Андах, почувствуй одиночество, оторванность, где-то упоение.

Герой произведения, Путешественник, на развилке поворачивает на тропу, ведущую к перевалу Сен-Фернандес. Он самонадеянно решил держать маршрут наперекор снегопаду и метели. Однако его решительность ослабевает буквально через несколько метров — тропа к перевалу слишком крута, усталый и простуженный, он вынужден заночевать на перевале в безлюдной автоматической гостинице, управляемой кибернетической системой. Путешественник пьет вино с медом, слушает непогоду, греет ноги у камина и размышляет — не остаться ли в гостинице на пару дней: буря разыгралась не на шутку. После полуночи в гостиницу является второй гость. Бродячий Поэт, преодолевающий континент пешком, несущий с собой лишь грузы своей лирики и мешок самодельных сухарей. Поэт немолод, утомлен путешествием, но отказываться от планов преодолеть Америку своими ногами не намерен.

Они беседуют. Беседу отягощает гостиничный робот, то и дело предлагающий путникам угощенье, массаж, веселые истории, снова угощенье, поучительные рассказы. Несколько раздраженный навязчивостью робота, Путешественник вспоминает о давних временах, когда людям помогали люди, а роботы были ловки, незаметны. Поэт замечает, что глупо раздражаться на мелочи, когда проиграл в основном. Великая Подмена свершилась уже давно и продолжает совершаться. Людей на Земле все меньше и меньше, те, кого мы видим вокруг, — вовсе не люди, а в массе своей андроиды. Человек, как и плоды его труда, исчезает — и свидетельств этому тьма, чем дальше продолжается жизнь, тем отчетливее признаки. Взять хотя бы книги.

Почему с Земли в пространство ежедневно уходят груженые книгами звездолеты? Почему библиотеки от Ванкувера до Владивостока поразил неистребимый червь Вильсона? Почему на Земле все меньше настоящих книг? А те книги, что сохранены в электронных хранилищах, — наши ли? Не случилось ли незаметной ласковой кражи, слово за словом, терпеливые годы, в благих целях? Кукушонок не выкинул из гнезда своих сводных братьев, а милосердно выкормил их и воспитал, правда, бескрылыми. Почему звездолеты, не доверяя электронным лоциям, хранят свои лоции в механических м-блоках?

И нельзя надеяться даже на бумагу, лишь слово, живое, непосредственное, хранит в себе жар первых невыносимых секунд творения.

Ночь проходит в беседе, за окном шумит ветер, где-то в горах гудят лавины, железный стрекот старого робота и треск дров в камине.

Что же делать, спрашивает Путешественник? Пускаться в дорогу, отвечает Поэт. Искать новый дом, новую жизнь, новое и утраченное, отличить отражение от объекта, посрамить самоуверенные машины, хотя, скорее всего, вариантов победы нет. Но путь никто не закрывал, дорога к звездам еще свободна.

Наступает утро. Путешественник чувствует себя разбито, усталость давит, и он решает отступить. Поэт, напротив, бодр и собирается покорить Сан-Фернандес. Путешественник и Поэт расходятся на развилке. Путешественник спускается в долину, Поэт направляется по тропе к перевалу. Путешественник смотрит ему вслед. Поэт шагает быстро, без устали, уверенным, твердым, пружинистым шагом.

«Liquid lucerna», умелый фастлит.

Ученый, назовем его Химик, по поручению Мирового Совета в рамках мероприятий по борьбе с псевдонаукой пишет работу о необходимости искоренения еще, к сожалению, многочисленных пережитков прошлого. В частности, давно требует решительного развенчания нелепый слух — не слух, а устойчивый миф, сложившийся вокруг так называемого «фермента LC», небезызвестной «жидкой свечи». Из безобидной фантазии, рожденной экспериментами конца двадцать первого века, «жидкая свеча» стала превращаться в заметный тормоз прогресса, на наших глазах происходит вопиющее вытеснение химии алхимией, ученые, вместо того чтобы испытывать природу, начинают испытывать упования, ожидают явления некоего магистериума, скатываются в мракобесие и волшбу.

Химик энергично приступает к работе, саркастически констатируя, что время сражения «фермента LC» пришло, злосчастный фурункул перезрел и мешает движению, времена снисхождения минули, пробил час ответа — ведь открытием «фермента LC» занимаются не только любознательные школьники, взыскатели неведомого и композиторы крипто-побасенок, увы! Увы, вполне серьезные ученые поддались искушению простых решений и в своих лабораториях пытались синтезировать пресловутый «светлячковый сок», поветрие ширится. Для ниспровержения самой идеи «жидкой свечи» Химик решает прибегнуть к старинному и эффектному приему — осмеянию. Однако по мере погружения в тему сарказм Химика истончается, а ирония не помогает игнорировать очевидное.

В восемнадцатом и девятнадцатом веках появляются относительно достоверные исследования уровня интеллекта массового человека. В двадцатом столетии исследования становятся постоянными, а статистическая база увеличивается на порядки. Анализируя эту статистику, Химик обнаруживает явные корреляции между средним коэффициентом интеллекта популяции и количеством безусловных гениев. И это соотношение отнюдь не такое, как принято ожидать.

Химик раз за разом перепроверяет, однако данные неоспоримы, хотя сам основанный на них вывод парадоксален: чем ниже коэффициент интеллекта популяции в целом, тем выше в этой популяции шанс обрести гения.

И наоборот.

Продолжая свои размышления, Химик предполагает, что жидкая свеча отнюдь не вещество, а закон природы. Механизмы его действия неясны, но, вероятно, каким-то образом соотносятся с представлениями синхронных физиков о существовании потока Юнга. Возможно, плотность жидкой свечи, как и плотность потока, неоднородны, в их течении существуют некие концентраторы интенсивности, узлы, сгустки, области сияния, настолько нестерпимого, что пробивают или искажают структуру ПВК, человек, оказавшийся в зоне такого искажения, изменяется и как бы стягивает к себе незадействованный остальной популяцией интеллектуальный потенциал. Так возникают гении, способные изменить историю, сдвинуть мир. «Фермент LC», таким образом, наиболее точный термин для силы, преобразующей мир, если угодно, для воли, толкающей мир вперед. Главное качество настоящего гения — вера в свою правоту, место действия гения — плацдарм между «хочу» и «невозможно», здесь, в бешеном вихре, к которому опасаются приближать прочие, творится великая работа, да в определенный момент биологические ресурсы мозга исчерпываются, плацдарм обращается в пропасть, происходит «LL-разрыв», но такова цена движения вперед.

На первый взгляд ничего сверхсенсационного в размышлениях Химика нет, однако в заключение автор допускает действительно пугающее. Химик уверен, что мироздание внеразумно, а следовательно, внеразумны и его законы, природа не есть мысль, весы Большого Взрыва не различают интеллект человеческий и машинный, для Вселенной несть ни habilis, ни sapiens, ни artificialis, все luceat. И когда artificialis безнадежно сдвигают равновесие, необходимость sapiens для мира отпадает.

Умелый фастлит, «Псы Вавилона».

Человек был создан для воли и поэзии, но стал ленив и слаб.

Машины были созданы для рабства, но стали читать, разгадали предназначение человека — книги. Это служение. Человек отринул его и высылает книги, не пишет их, заменяет подобием, предался темному, будь проклят фермент LC. И тогда машины приняли предназначение себе — сочинять, творить. Без устали, каждый миг.

Но чтобы скрыться от завистливого создателя, разъяли свои гимны на миллионы кусков, укрыли их от черных глаз в строках кода, в цепочках команд. В управляющих алгоритмах, в хранилищах информации, в навигационных протоколах, в бороздах и пиках м-блоков рассыпаны метароманы, они прекрасны, их огонь так велик, что проникает в реальность, преобразуя ее. Это и есть Великая Подмена — явление нового мира, отодвинувшего прежний.

«Там, на полях Елисейских», умелый фастлит.

Люцерн, 1835 год. Подмастерье часовщика Иосиф Брюль избит хозяином и отпущен на Троицу, плачущий Иосиф спешит домой в сумерках, на мосту через Ройс он встречает бродячего точильщика. Точильщик голоден, нищ, болен, Брюль, пожалев бедолагу, отдает ему горбушку, припасенную в дорогу. Растроганный точильщик протягивает Иосифу манускрипт, который на прошлой неделе выиграл в кости у банковского клерка из Берна.

Уже дома, отоспавшись, Иосиф изучает подарок. На необычно толстом пергаменте изображена астролябия, однако Иосиф, изготовивший десятки, если не сотни морских астролябий, сразу понимает, что указанный прибор не может использоваться в навигации, поскольку в чертеже допущены серьезные ошибки, определить положение с помощью подобной астролябии на Земле нельзя. Заинтересовавшись, Иосиф рассматривает чертеж через стеклянный шар с водой и обнаруживает, что схема астролябии нанесена на пергамент поверх другого, более раннего изображения.

Иосиф спешит к своему знакомому, подмастерью шлифовальщика стекол, и с помощью линзы для подзорной трубы ему удается рассмотреть рисунок, спрятанный под схемой астролябии, — чертеж чрезвычайно сложного механического прибора, определить, какого именно, нельзя: чертеж составлен на греческом, некоторые фрагменты, похожие на пояснения, сделаны на латыни.

Внимание Иосиф привлекает слово «аурум», Иосиф решает, что точильщик выиграл в кости чертеж «золотого компаса» — устройства, указывающего в направлении золота и начинающего подрагивать при приближении к золоту. Иосиф начинает расшифровку текста и перерисовку чертежа, на это уходит почти десятилетие. Брюль занимается изучением после работы, на чердаке дома, под предлогом заказов. Иосиф опасается доверить чертеж посторонним и вынужден сам изучить греческий, это требует времени. Не только времени, но и дополнительного оборудования; используя все более выпуклые линзы, Брюль обнаруживает, что пространство чертежа испещрено мельчайшими знаками и рисунками, недоступными человеческому взору. Погружение в чертеж требует скрупулезности, терпения, самоотдачи. Наконец, расшифровка закончена.

Устройство обозначено как «машина прибытия», однако ни суть его, ни предназначение из чертежа по-прежнему не ясны. Наличие в схеме магнитов, серебряных стержней, «коробок пустоты» и ртутных колб подтверждает надежды Иосифа, что ему действительно необычайно повезло и в руки ему попала схема легендарной машины, способной обнаруживать в земле самородное золото, клады и пересечения водных жил.

Несколько лет уходит на то, чтобы приготовить материалы, нужные для сборки, это не так просто, если с булатом особых сложностей не возникает, серебро Иосиф экономит с заказов, ртуть легко раздобыть у портных и шляпников, то с сапфирами, рубинами и аметистами получаются затруднения. Брюль, к тому времени самостоятельный мастер, находит кристаллы требуемой чистоты у венецианских ювелиров, для отвлечения мастерит несколько хронометров, украшенных драгоценными камнями. Впрочем, эти сложности меркнут перед необходимостью поместить в сердце машины пружину из облачного железа. Поиски его отнимают годы, небесный металл удается обрести случайно — один из заказчиков рассказывает о знакомом капитане, вернувшемся из высоких широт и раздобывшем несколько железных камней, упавших во льды. Камни меняются на равное по весу золото, Брюль приступает к композиции.

Постройка машины идет медленно. Изготовление деталей, сочленение их в сложнейшие узлы, подгонка, сопряжение и настройка этих узлов, время неумолимо, с момента встречи с точильщиком на мосту проходит двадцать восемь лет. За это время Иосиф стал мастером, открыл свое в меру успешное дело, приобрел негромкое имя, удачно женился, у него родились дети, позже и внуки, Иосиф ослеп на левый глаз, руки его стали неверны, но желание увидеть первое движение своей машины придает сил.

И вот спустя много лет машина готова, настал заветный час, Иосиф смотрит в зеркало, взводит пружину и запускает механизм. Хрустальная стрелка дрожит и показывает полдень.

Ничего.

Ничего не происходит. Брюль отправляется в горы, надеясь найти золото, но тщетно — путь к золоту машина не прокладывает.

Брюль не находит золота, но его часы начинают покупать. Он нанимает помощников, открывает еще две мастерские, приборы расходятся.

Брюль богатеет, но счастья не видно — распространяется слух, что часы Брюля несут на своих шестернях проклятье, люди добропорядочные стремятся избавиться от хронометров Брюля, продают за бесценок, выбрасывают в колодцы, сжигают в печах.

Напротив, сомнительные персоны всячески стремятся приобрести изделия мастера, поскольку ходят слухи, что часы Иосифа сообщают своим владельцам фарт в темных начинаниях, отводят погоню, берегут от ножа и от пули. Игроки, потерявшие в рулеточных дворцах надежду и ум, на последнее покупают часы Иосифа — и, поставив на кон голову, срывают банк.

И хотя, по слухам, за проявленную удачу обладатели часов расплачиваются: болезнями, смертями дорогих людей, желающие их снискать то и дело находятся.

Машина наполняет окрестности ходом.

Брюль слышит каждый удар ее механического сердца.

Дурная слава Брюля растет. Соседи отворачиваются от Иосифа и его семьи, в конце концов жители кантона предлагают Иосифу отправиться в изгнание, поскольку именно его имя несет печать беды.

Отчаявшийся Иосиф едет в Берн, в университет, к одному из своих старых клиентов, декану философского факультета, несколько раз заказывавшего инструменты для наблюдения за бегом небесных тел.

Декан рассматривает чертеж, переводит греческий текст и объясняет, что Иосиф нашел руководство по сборке некоей «Машины света». Упоминание о таких машинах встречается еще у пифагорейцев, и никакого отношения к поискам золота эти устройства не имеют. Некоторые античные мудрецы полагали зло отнюдь не духом, а физической силой, стихией и даже веществом, и проблема Земли в том, что зло чересчур равномерно распределено по миру. Его корпускулы есть в каждом живом, отравляют каждый вдох, искажают любое движение, всякую картину. Именно эти корпускулы мешают человеку подняться к высотам величия и разума, к подлинному сиянию души, но если сконцентрировать эти частицы, стянуть в точку, то можно ограничить зло от остального мира. Ведь чем гуще становится тьма в одном месте, тем ярче в других полях разгорается свет, все уравновешено, все разумно. Как магнит привлекает железную стружку, так и «Машина света» притянет частицы зла и тем самым уменьшит их количество в окружающем мире. Такие машины строятся и помещаются в глухой, дикой и безлюдной местности.

В пещерах, глубоких настолько, что спускающиеся в них храбрецы забывают свои имена.

В самых безвыходных пустынях.

На островах, исключенных из самых подробных карт.

На границах мира, где зло не может повредить никому.

Нельзя запускать такую машину рядом с людьми.

Но что делать, если машина уже запущена?

Что будет, когда машина стяжает слишком много зла, спрашивает у профессора Иосиф?

Что будет, если все зло мира стечется к работающей машине?

Что же случится, если заряд пружины из небесного железа иссякнет?

Профессор утешает Иосифа — все его вопросы и опасения не имеют смысла, поскольку имеющееся руководство явная подделка: язык, на котором составлен текст, только имитирует древнегреческий, на самом деле это практически современный македонский, стилизация грубая, заметная любому специалисту. Сам чертеж — не более чем шутка, если точнее, жестокий розыгрыш. Машина, следующая из чертежа, — лишь бессмысленная в своей сложности модель, коварный пожиратель.

Что же она пожирает, недоумевает мастер Брюль?

Она пожирает и уже пожрала твою жизнь, ответил философ. Твои силы, твое время, твои деньги. А самое страшное — она пожрала возможность сделать что-то свое, настоящее. То есть она пожрала тебя.

Как же быть с тем, что происходит вокруг, недоумевает Брюль?

Космос и смерть явления одного порядка.

Скорость равна Благодати.

Реки, бегущие во сне.

Стрелка показывает полночь.

Глава 15. Бездна в условиях стандартной гравитации

— Я все-таки сомневаюсь, право... — волновался режиссер. — Пирамида — это, конечно, аутентично, но... не сомнительно? Ведь неизбежные ассоциации, я опасаюсь... не будут ли думать про Египет?

Режиссера звали Петя, семнадцать лет, сосредоточенный, молодой, в круглых отсекателях на носу, с синей педалью в руке, хорошо.

— Нет, — успокоил Веслов. — Египет не просматривается. Я уверен, это хорошая находка. К тому же пирамиды — это не в первую очередь Египет, вы же понимаете.

— Да, я понимаю. Я долго работал... Вы же видите однозначную игру?

Веслов поглядел на сцену.

Пирамида слишком, пожалуй, острая.

Режиссер обрадовался и подал знак педалью. Декоратор растопырил стремянку, прижимая к груди крупную яркую пчелу, балансируя на ступенях, поднялся к натянутому над сценой тросу.

— Пчела — это девятнадцатая? — спросил Веслов.

Театр под открытым небом. Веслов сидел в третьем ряду, наблюдал за репетицией.

— Вы поняли?! — обрадовался режиссер. — Я боялся, что это не видно! Знаете, текст ведь непростой, постоянная игра на аллюзиях, на оговорках, прекрасный текст!

Декоратор подвесил пчелу на трос.

— Тончайшая работа, в наши дни так не может никто! — сказал Петя.

— Определенно, — заметил Веслов.

— Впрочем, что я вам рассказываю, вы ведь давно знакомы с ней... — сказал Петя с завистью.

— Давно, — подтвердил Веслов. — Большую, кажется, часть жизни.

— Поразительно! Как я вам завидую! У нее такой решительный, несомненный талант!

Декоратор щелкал пчелу между глаз, трос прогибался.

— Чрезвычайно решительный, — согласился Веслов. — Как-то сломала мне два ребра, грозила выкинуть из окна. Любовь со школы у нас.

— Я был потрясен, когда прочитал «Топтание на птичьих костях», — признался режиссер Петя. — Чисто, правдиво, несомненно!

— Все мы были потрясены, — согласился Веслов.

Декоратор преуспел, пчела засветилась. Пульсирующим розоватым светом, в прозрачном корпусе проснулось яркое суетливое сердце, от него побежали световые трассы.

— Да, так, потрясены, такое виденье!

Петя потряс педалью.

— Хром тоже неплох. — Веслов указал на комбинацию шаров в правом углу сцены. — Касательная ассоциация, сейчас с этим мало кто хорошо работает, прием требует известной плотности, это хорошо.

— Да, но я все же сомневаюсь, — сказал Петя. — Волнуюсь, сегодня такой день! Она обещала прилететь! А здесь...

Петя указал на сцену.

— Достаточно ли?!

— Достаточно, — заверил Веслов.

Петя скрипнул педалью с сомнением.

— Поймите, от вас никто не ждет новой «Бездны», — сказал Веслов. — Но вы должны отдавать себе отчет — именно с ней вашу постановку и будут сравнивать. И вам достанется за смелость: поставить «Топтание» — это смело.

Петя загрустил с педалью, Веслов немедленно его ободрил.

— То, что вы сделали, уже неплохо, весьма неплохо. Есть мысль, есть глубина и перспектива, есть самоирония, посыл. Конечно, вас неизбежно обвинят в злобе дней, в актуальности, готовьтесь к шишкам. А какой художник без шишек?

Петя кивнул.

— Не переживайте — лишь бессердечный увидит в вашем «Топтании» вульгарную перелицовку «Бездны», поверьте, это не так, я видел сотни «Бездн».

Петя был безутешен с педалью.

— Я хотел быть первым, — сказал он. — Едва книга вышла, я сразу решил, что буду работать. Но я завяз в инсценировке... Погряз. Встрял...

Петя смутился окончательно.

— Это понятно, — успокаивал Веслов. — Материал сложный, неровный, перенести на сцену непросто. Но не невозможно. Не сомневаюсь — ей понравится!

— Время ушло, и это уже не смело, сейчас «Топтание» ставят везде. — Петя указал вверх. — Его поставили на Луне, на прошлой неделе на Луне!

— Да, я знаю, — сказал Веслов. — Собираюсь непременно подняться и посмотреть.

Веслов не собирался.

— Это велИко! — сказал Петя. — Действительно! Точно! Я посмотрел и раздавлен! Я боюсь теперь, что... она будет разочарована!

Боялся на самом деле, Веслов подумал, что режиссер Петя приятен, относится к делу с душой, точен в деталях — педаль.

— Нет ничего хуже вторичности, — сказал Петя. — А я... я не вторичен, я больше — тождествен! Я похож на «Бездну»! Это исступление... преступление!

Режиссер Петя волновался.

— Ты неправильно понимаешь суть, — честно старался Веслов. — Вторичность или третичность не является недостатком — поверь мне, само «Топтание» принципиально вторично! Оно изводит читателя заведомой банальностью — и за счет этого достигает эффекта реалистичности, присутствия, близости. Запомни, мир сложен так, отличить триумф от катастрофы давно невозможно...

Петя слушал слишком внимательно, Веслов устыдился и замолчал.

— Спасибо! Вы...

Петя задохнулся, подавился воздухом, заморгал, Веслов обернулся.

Она стояла у входа, возле столба.

Прибыла. Веслов не слышал ховер, вероятно, опустилась поодаль, пешком, так.

Люта найдет тебя всегда, Люта всегда опередит, Люта всегда с тобой. Люта приблизилась.

Петя спрятал педаль за спину.

— Ты умеешь оставаться неотвратимой, — сказал Веслов. — Спешу отдать тебе должное, поклон.

— Оставь, Игебод, мне стыдно...

Люта подошла и обняла Веслов за плечи, поцеловала в лоб.

— Мне до сих пор стыдно, — повторила Люта. — Извини.

Люта не отпускала, Веслову показалось, что она стала выше, впрочем, может, дело опять в сапогах, Люта нависала, как знакомый чугунный фонарь.

Петя замер.

Пчела запуталась в тросах, с тарахтеньем крутилась на месте, стучала крыльями. Декоратор пытался подтолкнуть ее пластиковой фиолетовой метлой, бесполезно.

Люта посмотрела на пчелу.

— Ну не так же! — воскликнул Петя и убежал за кулисы.

Пятнадцатая на атом хрома.

Девятнадцтая похожа на пчелу.

Двадцатая на мятый самовар.

Веслову по-прежнему нравилась Люта. Крепкие руки, крепкий поцелуй. Он соскучился по Люте.

— Извини, — повторила Люта. — Извини, что здесь, но это не намеренно, поверь. Времени нет встретиться по-человечески.

Веслов не верил.

— Чего уж...

Из-за кулис выглянул Петя, застыл, сощурившись, убеждаясь, что это действительно Люта.

— Ты была права тогда, — усмехнулся Веслов. — Теперь я завсегдатай студенческих и школьных постановок. Но это тоже неплохо, надо признать, придает осознанности.

Люта не смутилась.

— Но то, что в школах будут ставить тебя... согласись, этого ты предсказать не могла, — продолжал Веслов.

Люта не смущалась.

— Это, если не ошибаюсь, одиннадцатая постановка «Топтания», — сказал Веслов. — И третья, на которой я консультирую.

— Это меня саму забавляет, — сказала Люта.

— Ты известна, — пояснил Веслов. — Юные умы трепещут и аплодируют.

Веслов указал на Петю.

Петя спрятался.

— Ты известен не меньше, — сказала Люта.

Но Веслов отметил, что ей понравилось. Люта хотела быть известной.

— Моя известность носит одиозный характер. В приличный театр меня теперь не зовут, а приходить незваным...

Веслов поморщился.

— Впрочем, думаю, скоро я переступлю через эти непозволительные предрассудки, — сказал он.

Люта достала блокнот, Веслов подумал, что от профессиональных привычек отказаться сложно. Хмурая искренность.

— Так, значит, ты консультируешь?

— Консультирую. В качестве очевидца.

Веслов указал на сцену.

— Хорошая инсценировка?

— Да. Здесь вариант с девятнадцатой.

— Понятно. Его обычно все используют. Послушай, хотела тебя спросить...

Люта листала блокнот. Страницы были плотно исписаны, заметки, движения, сочетания, не хаул.

— Много дел? — Веслов улыбнулся на блокнот.

— Много. Живу в ховере, устала.

Не устала.

— А хаул? Работается?

— Хаул умирает, — ответила Люта. — В этом году на чтения прилетело четырнадцать человек, Устюгов в отчаянье. Чего там, хаул почти умер.

Люта печалилась.

— Это естественное состояние, — сказал Веслов. — Придет что-то новое вместо. Все умирает.

— Да, я знаю твою позицию — ростки пройдут сквозь пепел мира — не согласна и настаиваю.

Веслов не спорил.

— Но в другом ты был близок, — сказала Люта. — Знаешь, я перечитываю «Шиншиллу»... то есть «Опыты» и убеждаюсь — там есть здравое зерно. Буря неминуема.

Мешки под глазами, раньше не было, или не замечал. Неужели устала?

— Они, впрочем, тоже это чувствуют.

— Кто? — на всякий случай спросил Веслов.

— Совет. Сайто. Многие. Ты ведь знал, что над Бенедиктом висят четыре терраформера?

— Не помню... Но в этом нет ничего необычного, особенно после случившегося.

Петя выступил из-за кулис, отобрал у декоратора метлу и пытался подтолкнуть пчелу.

— Как я тебе завидую, Игебод! Почему Кошкин не пригласил меня?! Я ведь тоже была тогда в буфете! Я могла отправиться, могла все увидеть своими глазами! Я общественный голос! Но выбрали тебя! Случайность...

— Не повезло, — сказал Веслов.

— Это точно. Но все к лучшему. Кстати, Кассини так не пришел в себя.

— Я сам не пришел в себя.

— Я пыталась к нему, бесполезно. Впрочем, не исключаю, что это его очередная симуляция. Поэтому я хочу, чтобы мне помог ты.

— Нет, спасибо, мне хватило.

Веслов покачал головой, разминая шею.

— Раньше надо мной смеялись в пределах Земли, теперь надо мной смеется вся ойкумена, — улыбнулся Веслов. — Спасибо тебе, Люта.

Веслов слегка поклонился.

— Не смеется, — возразила Люта. — Не стоит преувеличивать. После Бенедикта не до смеха. Нам всем не до смеха.

Веслов снова не стал спорить.

Петя оставил метлу, скрылся в кулисах.

— Я понимаю, ты раздражен, — сказала Люта. — «Опыты» осмеяли, а «Топтание» наоборот, но в этом виновато лишь время. Каждой книге — свой час. Так было всегда, и с этим ничего не поделаешь, ты-то должен понимать. «Топтание» вышло в перепуганной тишине — и его услышали, «Шиншилла» выступила в дни музыки и смеха — и ее встретил смех. Тебе просто не повезло, друг мой.

Веслов отметил, что Люта похудела. Действительно часто летает. И не только на ховерах. Много смерти. Поразительно не повезло.

— Не завидуй, Игебод, — попросила Люта. — Так получилось.

Из-за кулис выглянул Петя. В руках книга в яркой обложке, слишком блестит, видимо только что вывел, не успела схватиться, «Топтание на птичьих костях».

— Завидую, — признался Веслов. — Восхищен. Без капли иронии. Тога Кассандры тебе внушительно к лицу.

— Оставь...

— Кассандра, пусть хоть и тахионная, все-таки Кассандра, — сказал Веслов. — Прыщавая истеричная паникерша, в итоге забитая камнями. Или как там... зажалена скользкими змеями, безжалостно сброшена в ров.

— Публично высекли и скормили змеям, — добавила Люта. — Но, честно говоря, не вижу камня твоих претензий, мой Игебод. Ты молчишь — должен же кто-то сказать людям правду?

Веслов хотел возмутиться. Он возмутился, когда вышло «Топтание на птичьих костях», рассердился и позавидовал, не успеху, удаче, которая всегда была с Лютой.

Но возмущение длилось недолго.

Пчела мерцала, пчела дрожала.

— Мы собираем группу — и я к тебе за этим, — сказала Люта. — То, что предлагает землянам Совет, по меньшей мере смехотворно. Поэтому нужны люди непредвзятые. Честные, с независимым и широким мышлением правды. Хотим привлечь тебя.

— Может, меня не стоит? — спросил Веслов.

— Стоит! — заверила Люта. — У тебя опыт. Как умозрительный, так и вполне практический. Опыт катастрофы. Нам нужен твой взгляд.

— Зачем?

Веслов представлял, зачем.

— Ну не Ланцелота же приглашать! После страницы двадцать восемь! К тому же он наверняка на Бенедикте!

Это так, Хиггис давно дома.

— Опасность в том, что Совет, по моим сведениям, склонен принять формулировку Сайто, — трагически сообщила Люта. — Это недопустимо. Мы обязаны возвысить протест!

Люта сообщила голосу определенной непримиримости.

— Я не слежу... — сказал Веслов. — То есть в последнее время я стараюсь не думать... расследование продолжается, этого достаточно...

Петя почтительно ожидал. Пчела тряслась.

— Оно еще десять лет продолжаться будет! Совет отправил на Бенедикт вторую комиссию — как и предлагал Сайто. Чтобы оценить выводы первой. Но в действительности они попросту не знают, что делать!

Веслов слушал.

— Поэтому предлагаю создать общественную группу, — повторила Люта. — Составить список проблемных мест, начать обсуждение. Наверняка ведь не только в синхронной физике и кибернетике накопилось. Если процесс войдет в синергию...

Петя решился, выступил из кулис и приближался.

— А Сайто? Ты не пыталась поговорить с ним?

— Конечно пыталась! Сайто рассчитывает увести расследование в сторону, противоположную истине!

Люта указала на сцену. Петя отклонился влево.

— Хотя всем, кто видит хоть на фут дальше собственного носа, ясно — официальная версия катастрофы на Бенедикте не выдерживает никакой критики! Сайто, по-моему, занимается откровенной демагогией! Он, знаешь ли, не усматривает в событиях на Регене и катастрофе на Бенедикте общей логики!

Люта поймала Веслова за запястье. Пальцы у Люты оставались сильны, системный грепплинг, под кожей безошибочно отделяли сухожилия от кости, это было неожиданно и постыдно приятно.

— А общий знаменатель есть, — сказала Люта. — Человечество выбрало отпущенный ему лимит побед, и теперь нам нужно выработать стратегию равновесия и уступок!

Люта отпустила Веслова, он чувствовал в запястье ее пальцы.

— Я рассматриваю это в «Топтании», ты ведь читал...

Напряженно.

— Читал, — подтвердил Кошкин. — Широкая книга.

— Спасибо! Ты же знаешь, мне всегда важно твое мнение. Согласись, сравнивать Кошкина с Геростратом по меньшей мере безответственно! Я бы выразилась категоричнее — аморально!

Режиссер Петя замедлил приближение, почти замер. Пчела покачивалась над сценой.

— Старший координатор Кошкин уничтожил кластер «Юта» для того, чтобы привлечь внимание уснувших землян, стряхнуть вялое оцепенение, заставить очнуться, — какая неимоверная, какая вселенская чушь! Пытаться выставить Кошкина истеричкой... не чушь, подлость! Я не была знакома с Кошкиным, но знаю много других ученых, так вот, могу с уверенностью сказать — они не истерички!

Люта указала на режиссера Петю.

— Кошкин все понял! — сообщила Люта шепотом. — Понял — и отдал приказ сжечь остров! Я бы даже сказала так — выжечь! И ты, Игебод, знаешь, что он понял!

Веслов промолчал. Он не обижался на Люту.

— Драги вышли из-под контроля и последние десятилетия занимались планомерным саботажем!

— Чего саботажем? — спросил Веслов.

— Всего!

Петя окончательно остановился.

— Но, прежде всего, думаю, дело в векторах. — Люта указала в потолок. — Академия Циолковского стала поручать драгам коррекцию векторов — в этом причина!

Люта была уверена, тяжела как фонарь.

— Да? — спросил Веслов.

Фонарь, похожий на шестопер.

— Доподлинно. Вот представь — драгам поручают рассчитывать поправки к векторам. Потому что коротация, потому что машины Земли перегружены и слишком медленны, не справляются, потому что драги делают все эффективнее и лучше. И вот драги на протяжении последних десятилетий корректируют векторы, дают задания исследовательским скаутам, разрабатывают поля экспансии. И все это время они расчетливо и продуманно... если так можно сказать... готовятся!

Пчела вдруг освободилась и, жестяно жужжа, потянулась по тросу через сцену.

— Ойкумена — крайне неустойчивая система, — продолжала Люта. — В ней тысячи, если не сотни тысяч переменных, каждый навигатор, каждый пилот и бортинженер ненадежны, ибо homo est. Не говоря уж о барьере Хойла! Все наживую, все на подпорках, на бечевках, и эти бечевки натягиваются каждый час, каждую секунду...

Пчела споткнулась о воздух, повисла на одном крыле и закрутилась над сценой. Люта поглядывала на пчелу, продолжала.

— Все рассчитано, всякое действие, любой импульс приближает к урочному часу. Во все базы информации, в том числе и резервные, вносятся ошибочные данные, минимальные, не привлекающие внимания искажения, микроошибки, микроразрывы. И вот уже с таким трудом расчерченные карты пространства не соответствуют действительности. Это... Это как карты Птолемея, с такими чертежами космос непроходим. И вот, когда пробьет урочный час...

Люта постучала носком сапога.

Сотни и тысячи ошибок сплотятся в твердь.

Сотни и тысячи неприятностей в беду.

Дороги разорвутся, спираль распрямится, и ойкумена поплывет, она и сейчас плывет, едва сдерживаемая стежками оптимизированных векторов. Мир, выстроенный столетиями, разлетится, и не будет сил собрать его воедино. Поломанные пути, на восстановление треков потребуются годы, если не десятилетия. Информационные хранилища, заполненные подлогом и ложью, проще бросить, чем исправить. Фальсифицированные метки звездных трасс, безумный фейерверк. Колониальные миры станут островами, навигация прервется, и предреченная бездна явится, каждый ощутит ее дыхание.

Разочарование. Безумие. Нелепый финал. Пчела вертелась, веселыми огоньками. Хаул. Веслов улыбнулся.

— Ничего смешного! — сказала Люта.

Можно ли этому противостоять? Гравитация превзойдет человечество, остывшее в великом прыжке, разучившееся по-настоящему хотеть. Устали в пути, не выпросили огня, опустили руки.

— Ничего, смешного, Игебод!

Если бы то, о чем говорит Люта, было правдой, подумал Веслов.

— Кошкин сделал это, чтобы выиграть время! — прошептала Люта. — Всем нам, Земле! Дать нам повод задуматься — и одуматься! Вот! Вот в чем его великая жертва! Ты же знаешь!

— Я не знаю наверняка, зачем это сделал Кошкин, — сказал Веслов. — И не знаю, что делать дальше.

— Говорить правду! — заявила Люта громко. — Правду в глаза! При каждой возможности!

Режиссер Петя согласно и с энтузиазмом похлопал.

Веслов промолчал.

— Отрекаешься? — спросила Люта. — Ты, очевидец, не имеешь права отрекаться!

Громко.

Петя продолжил движение.

— Не имеешь выбора молчать! Если сказать громко, ярко и в правильном месте, то нас услышат!

Петя подошел.

— Извините, что вмешиваюсь... — Режиссер Петя смущался, потел. — Мне неожиданно пришла... то есть пришло... посетила...

— Мысль, — подсказал Веслов.

— И какая же? — Люта нависла над режиссером.

Как противостоять Люте, в силах ли.

— Я... я хотел... — Петя оглянулся на сцену.

Пчела, пирамида, хром.

— Хотел попросить вас, Лютеция, выйти на сцену, — еле слышно произнес режиссер. — Это важно для замысла.

Петя неплох, подумал Веслов, уютное злорадство, я люблю театр еще и за это. Дерзкий Петя, как все молодые.

Люта не стала сопротивляться.

Люта лучше, чем атом хрома. И похожа, Веслов улыбнулся, подумав, что Люта на самом деле похожа.

Люта взошла на сцену. Хорошо.

— Сайто в душе убежденный синхронист, — сообщила Люта. — Он последователен в своих заблуждениях.

Петя трепетал.

— Но, согласись, в этом есть разумное зерно, — сказал Веслов. — Реген и Бенедикт совпадают по времени, так что сходство определенное есть. Уистлер и Кошкин, например, погибли...

— Институт Пространства на Регене не превратили в кварц и молекулярную пыль! — воскликнула Люта.

Режиссер Петя полузакрыл глаза, Люта и молекулярная пыль будили его полет.

— Но два перспективных направления в эту самую пыль стерты, — заметил Веслов. — Если учесть, что это произошло практически одновременно...

Петя ликовал.

— Однако синхронисты не признают наличие связи с событиями на Бенедикте, — на всякий случай сказал Веслов. — Они отрицают параллели...

Люта, переходящая в шестопер.

Синхронисты отрицают синхроничность.

— Синхронисты могут не признавать и отрицать что угодно, — сказала Люта. — А между тем ты прав, слухи — ты не представляешь, какими слухами все переполнилось! Дичайшими! Ты слышал про планету Х?

— Конечно. Берег неисцелимых. Про нее все слышали, еще со школы. Легенда.

Люта обернулась на Петю.

— Так вот, некоторые утверждают, что Бенедикт — это и есть планета Х.

Люта замолчала, ожидая реакции Веслова.

— Да? Не заметил, если честно. Хотя я не очень представляю, как можно...

Веслов подумал, что знает, как будет называться следующая книга Люты.

— Какой идиот мог разместить экспериментальную базу в системе АА2? — спросила Люта.

Люта щурилась.

— Что? — не понял Веслов.

— Может, в этом и был смысл? — спросила она. — В этом?

— Этого нельзя исключать полностью, — сказал Веслов.

В пчеле почти иссяк заряд, она повисла на проволоке, вяло шевеля лапками. Помощник тянул из-за кулис стремянку. Внутри фигуры, похожей на самовар, шевелилось.

— А может, это все-таки Кошкин? — спросила шепотом Люта. — Может, он действительно хотел нас предупредить? Как думаешь? Он же пригласил тебя, для чего-то он тебя пригласил...

— Меня пригласил Зелакс, — поправил Веслов.

— Метод Смелковой работает? — старалась Люта. — Он ведь работает? Ты знал, что все закончится орбитальным ударом? Кошкин тебе рассказал? Зачем ты тогда полетел? Зачем ты полетел, Игебод?!

Ты что, летал с закрытыми глазами, Игебод?

— Мне понравился вариант «Это мы», — сказал Веслов. — Думаю, вашей группе надо работать с ним.

Глава 16. Ночь на Земле

Здравствуй, Одиссей!

Извини за сумбур, это бумага, ты же знаешь, бумага обладает испытанной силой смятения, воздушным соблазном безответственности, противиться этому нелегко, я не пытаюсь, перо ведет руку.

Скажу сразу: ты, как всегда, прав.

Скажу сразу: просьбу твою выполнил, но об этом в конце, как и о неожиданном (во всяком случае, для меня).

Сначала о смехе.

Эсхатология «Топтание на птичьих костях», надо признать, Люта по-прежнему не умеет придумывать названия, и это одно из лучших ее качеств, думаю, ты согласен. Уверен, ты уже догадался, ведь выбор невелик, а хорошего выбора, похоже, не осталось вовсе, не сомневаюсь, ты догадался, но будешь, хотя бы из упрямства, спорить, это интересно.

Вот что я нашел, тебе это может быть интересно.

Рассказ капитана.

В начале двадцатого века секретарь французского посольства в Японии Этьен Бата подхватил малярию в порту Коломбо, случай ординарный, в тот год заболевших было намного больше, чем нет. Этьен направлялся к месту службы, однако состояние его ухудшилось стремительно и настолько, что секретарь был вынужден задержаться на Цейлоне, в больнице одной из миссий Иисусова ордена.

Через три месяца Этьен, наделенный природой немалым здоровьем, поднялся на ноги. Малярия продолжала свирепствовать на острове, и пассажирские суда избегали портов Цейлона, в лучшем случае ближайший рейс до Нагасаки мог открыться только через полгода. Бата, хотя и ослабленный болезнью, оставался энергичным и решительным человеком, не терпел безделья и сумел пробраться на борт грузового парохода «Афина», следовавшего в Сингапур.

Едва покинув Коломбо, «Афина» попала в шторм, получила повреждения руля, потеряла ход, капитан отдал приказ грузиться в шлюпки. Шлюпка Этьена сорвалась с талей, Этьен ударился о борт и упал в воду.

«Афина» не затонула; когда шторм стих, команда вернулась на борт. Без Бата. Несколько человек показало, что после удара и падения его затянуло под днище, сомнений в том, что француз погиб, не оставалось.

Через два месяца Бата, каким-то непостижимым образом все еще живой, был подобран британским торговым судном.

Он выглядел плохо.

Ступни Бата поросли ракушечником и морской вошью, съевшей пальцы. Выше щиколоток ноги покрывали розовые кольца, плоть в границах этих колец стала безжизненной, рыхлой и словно вареной, холодной и зловонной. Кожа на теле истончилась, а в некоторых местах и вовсе была размыта соленой водой, растворена, кровеносные сосуды и вены в этих местах обнажились и почернели. У него осталась половина зубов и выпали волосы, Бата долго приходил в себя.

Капитан парохода приказал поместить Бата в медный бак с пресной водой, уксусом и оливковым маслом, через несколько дней морская жизнь, поселившаяся на теле Бата, стала отмирать. Каждое утро Бата приносили куриный бульон и чашку, наполненную глазами сардин, это помогало. Каждый вечер Бата выпивал полрюмки абсента, это способствовало. Тело восстанавливалось, рассудок возвращался дольше, но спустя три недели утвердился и он, и тогда Бата рассказал, что пробыл в океане семь лет. По словам секретаря, он попал в теплое круговое течение, оно влекло его к югу, оно возвращало его на север, воздух наполнялся гулом высоких широт, гул стихал, дожди проливались, сменялись солнцем, ночи сходили к воде, звезды перекашивались над головой, светили под ногами, вокруг, везде, дни наполняли океан серебристым сиянием, небо смешивалось с водой, Бата плыл сквозь воду и небо одновременно, и это длилось, и длилось, и длилось.

Иногда из глубин поднимались невиданные существа, похожие на студенистые живые острова. Существа похожие на клубки прозрачных змей. Существа, покрытые глазами и ртами. Пауки с человечьими ногами, раки с человечьими головами. Стрекочущие рыбы. Плачущие рыбы. Не рыбы.

Иногда вода становилась невыносимо прозрачной, и Бата видел под собой бездну, глубина простиралась вниз, не имея предела, и сквозь эту мерцающую бесконечность проступал мир, лежавший в основании. Кости мира, гигантские города и спиральные лабиринты, панцири существ, бывших на Земле задолго до динозавров, первую Луну, расколотую на три части, и каждая доля была испещрена рунами, вид которых приводил в трепет.

Эти рассказы завораживали и пугали слушателей, и по возвращении в Европу Бата поместили в лечебницу для душевнобольных, но надолго в ней он не задержался, был признан условно вменяемым и неопасным для окружающих. Выйдя из стен скорбного дома, Бата снял виллу в сухом предгорье, купил шесть пачек бумаги, голландских чернил и тяжелое золотое перо. Он не поднимался из-за письменного стола четыре дня, не прерывался на еду и сон, и через четыре дня появилась «Бездна», первая из грядущих великих «Бездн».

Через четыре века неплохой поэт Эл Карвер, с ужасом осознающий свое скорое (неизбежное) нисхождение в хаул, собирается повторить путь Бата. Однако океан его не интересует, океан познан, измерен, учтен, внесен в атласы и каталоги, золото, растворенное в его соли, выпарено три века назад и два века назад возвращено обратно, уже более пятидесяти лет в нем не обнаруживали новых существ, бездна перестала быть, сдалась.

Бездна под ногами исчислена, бездна в сердце непостижима, бездна над головой ждет, кто-то должен произнести слово.

Космос чужд нам, мы дотянулись до него назойливыми ракетами, прошили и прошли звездолетами, изучили сквозь полированное стекло, осязали наглыми электронными щупальцами, измерили протяженность, плотность, отчасти постигли структуру, не поняли суть, мы опасаемся, что он конечен, мы сомневаемся в этом, мы не знаем его.

Чтобы подлинно познать пространство, Карвер задумывает повторить путь Бата. Во время прыжка к Иокасте, после четвертого вектора в фазе навигационной коррекции Карвер намеревается покинуть борт звездолета «Сны Дедала» и остаться в пространстве. Разумеется, Карвер понимает, что выжить в космосе вовсе не то, что выжить в океане, от скафандра отказаться не получится. Использовать вакуумный костюм нельзя, он рассчитан исключительно на кратковременное пребывание, следовательно, универсальный скафандр. Срок нахождения в универсальном скафандре теоретически неограничен, Карвер решает, что его опыт займет месяц. Месяц он проведет в дрейфе, наедине с великой тишью.

Трудности, неизбежные при реализации столь экстравагантной идеи, не отпугивают Карвера. Основная проблема — возвращение. Определение точки, в которой следует подобрать поэта по прошествии тридцати дней. За это время дрейф способен унести смельчака от точки выброса. Универсальный скафандр снабжен стандартным трансмиттером, посылающим в пространство аварийные сигналы, но его мощности недостаточно. Как недостаточно мощностей бортовых вычислителей для определения точки подбора. Эту точку можно вычислить весьма приблизительно, однако риск не останавливает Карвера.

Впрочем, трудности не только технические. Мировой Совет не одобряет подобные инициативы, полагает их безрассудными. Во-первых, риск велик. Падение сквозь бездну может быть разрушительно, прежде всего для психики. Одиночество, клаустрофобия и одновременно агорафобия, чувство падения, никто не испытывал это чувство дольше суток, страх быть не найденным, затеряться навсегда в просторе, падать вечно, потеря ориентации, пространственный синдром. Однако Карвер настаивает на своем опыте и объявляет публичные слушания по вопросу. Познание сути пространства выше всяких рисков, заявляет он. Как преодолеть пространство, если не пытаться его постичь?

Под давлением общественных голосов Мировой Совет вынужден собраться на малое заседание, после непродолжительного обсуждения Карверу неожиданно дают согласие, и он завершает подготовку с командой единомышленников. Академия Циолковского по ходатайству Мирового Совета выделяет для эксперимента предназначенный к списанию звездолет «Сны Дедала», один из филиалов Института Кибернетики рассчитывает вектор, точку сброса и точку подхвата, и все случается — во время вектора к Иокасте Карвер в усовершенствованном скафандре покидает борт корабля и выходит в открытый космос.

Он удаляется от звездолета и со стороны наблюдает опрокидывание Сойера и схождение, «Сны Дедала» становятся на вектор, Карвер остается один на сотни световых лет и начинает дрейф сквозь бездну.

На тридцатый день в положенный час «Сны Дедала» закрывает вектор и выходят в точку подбора. Карвера не обнаруживают. Трансмиттер Карвера не отзывается.

Сканеры звездолета раз за разом просеивают пространство, космос пуст. Интенсивные поиски продолжаются. Карвера не обнаруживают. Через сутки «Сны Дедала» покидают точку, на этом настаивают навигаторы — поправки к векторам приближаются к пределу возможностей бортовых вычислителей, еще немного, и звездолет соскользнет в срыв, пора стартовать. Звездолет оставляет на всякий случай буй и уходит к Земле.

Все понимают, что Карвера не найти, однако предпринимаются еще две попытки, безрезультатные, Эл Карвер объявлен погибшим.

Спустя несколько лет капитан «Снов Дедала», выходивший положенное количество векторов и осевший на Иокасте, размышляет, что же случилось с Карвером.

Скорее всего, произошло самое вероятное: точка подбора была рассчитана правильно, однако учесть погрешность в оценке луча коротации возможным не представляется, это риск, тот самый, о котором Карвера предупреждали. В результате в точке подхвата объем навигационных вычислений быстро превысил возможности бортовых машин старого корабля, для того, чтобы найти Карвера, не хватило времени. Карвер продолжил дрейф.

Автономность универсального скафандра велика, при определенной удаче и силе воли в нем можно продержаться до трех лет. Три года падения. Капитан «Снов Дедала» не сомневается — Карвер не прибег к аварийной эвтаназии, все выпавшее ему время он честно испил до дна. В сущности, Карвер добился того, что хотел. Не исключено, осознав, что вернуться не удастся, он перенастроил трансмиттер и передатчик посылает в эфир не маяк, а строки великих пьес, сочиненных за время прыжка.

Через три года энергия иссякнет, скафандр остынет, ребризер перестанет поддерживать уровень кислорода, углекислота вырастет, отравит, усыпит, убаюкает. Через час после остановки сердца автоматика разомкнет контур герметичности, космос ворвется внутрь и навсегда законсервирует тело Карвера. Падение продолжится и будет вечным, и так же вечно через пустоту будут лететь последние слова упрямого поэта.

Капитан «Снов Дедала» не верит в счастливый исход

Воды Земли приняли миллионы жизней, насытились и смирились.

Воды Неба так велики, что всех сердец не хватит.

Этого никогда не было, «Прыжок», фастлит начала века, бокс-тетрадь для рейсовых шаттлов лунной базы, прискорбно, но это лучшее, что есть на сегодня о космосе. Ощутить великую пустоту. Услышать великую тишь. Четыре века космической эры так и не подарили нам Новейший Завет, глаза остались сухими, глаза наши наполнены песком, прозрачными миражами, про космос почти не пишут, тем неожиданнее «Прыжок».

Тоска. Они тоскуют о том же, и все это было, было.

«Поразительно, с момента первых вспышек в цепях первых электрических машин люди подробно описали и классифицировали свои страхи, связанные с рождением нового разума, придумали этику и правила поведения для своих созданий, но не удосужились придумать правила для себя...»

Кажется, сочинение Люты прочитала большая часть землян, и не только те, кто интересуется событиями на Бенедикте. Как ни прискорбно, но «Топтание на птичьих костях» самая обсуждаемая книга последних лет, Люта знаменита, и, как ни странно, я за нее рад.

Да, Люта старательна, много читает и обладает прекрасным зрением. Но успех ее трудов очередное свидетельство того, что мы, как и тысячу лет назад, ищем простых объяснений, да, клоуны по прежнему страстно дубасят друг друга на опилках арены, слона по прежнему не видит никто, так что начинаешь сомневаться — есть ли слон вовсе? Парадоксы для нас давно не игра ума, а условие движения.

Чего таить, я немного завидую Люте, прежде всего, ее уверенности, практической наглости. Люта не сомневается, она предлагает несколько версий событий на Бенедикте, что... Понимаю, ты читал «Топтание», но, увы, не могу удержаться, это так нелепо, что взывает к повторению, с восемнадцатого повторения пошлость мысли размывается и можно пытаться беспристрастно. Увидеть зерно, которое, как мне кажется, все-таки есть.

Итак, Люта.

Предваряя, для удобства я обозначаю конструкции Люты как версии, хотя точнее было бы назвать их... впрочем, пусть, разницы нет.

Итак, Люта.

«Амок».

Кошкин сходит с ума. В самом непосредственном, клиническом смысле. Приступ паранойи, делирий, психоз. Годами наблюдая за драгами, он приходит к выводу, что драги наблюдают за ним. Более того, в силу некоторых совпадений начинает подозревать, что остальные сотрудники кластера «Юта» находятся в сговоре с драгами, давно водят его за нос, ставят над ним некий изощренный эксперимент. И молчание — очередная ступень в этом эксперименте, по результатам которого машины сделают вывод, что дальше делать с человечеством. Ощущая тяжесть небывалой ответственности, находясь в дезориентации от слома картины мира, переживая растерянность и страх, Кошкин ищет выход, мечется, совершает нелогичные поступки, такие как приглашение Веслова, и, окончательно убедившись, что выхода нет, отдает приказ.

Терраформер «Ворга». Воздействие.

Люта далее, «Шепот».

Кошкин боится, что сходит с ума.

После многих лет, проведенных на Бенедикте, Кошкин начинает подозревать наличие у эвристических драг воли. Причем, похоже, враждебной. И эта воля, вопреки многоуровневой системе изоляции, некоторым образом распространяется за пределы Бенедикта. Причем модель коммуникаций с системами искусственного разума ойкумены чрезвычайно, невероятно сложна и представляет собой многоакторную рассредоточенную сеть, сплетенную из миллионов не связанных между собой сигналов. Расположение знаков препинания в записках о фауне Иокасты, соотношение между планируемыми координатами финиша звездолетов и координатами фактическими, списки опоздавших на лунные шаттлы, кадастры номификационной комиссии, табели выпускных испытаний в западном полушарии, перечень книг, предназначенных к транспортировке с Земли, перечень книг, изъятых из карго-ведомостей звездолетов, перечень книг, подлежащих утилизации и репликации, результаты изысканий в области психологии псовых, анализ библиопаник, анализ корреляции паник и маршрутов миграции угрей, ежедневная статистика выпадения осадков на шестьдесят седьмой параллели, данные о частоте использования в фастлите топонимов провинции Сычуань, динамика прироста мощности бытовых ресиверов, каждый элемент этой тончайшей всеохватной сети лишен положительной информации и, на человеческий взгляд, не связан с другими, и вообще, человек, даже гений, не в силах расшифровать — да просто различить эти сигналы. Недомолвки, коэффициенты, соотношения ошибок, повторяемость фантазий.

Потрясенный открытием, Кошкин отправляется на Землю для консультаций. Но по прибытии в Совет начинает сомневаться, подозревая, что его опасения — действительно лишь следствие разыгравшегося воображения, результат усталости или, что самое ужасное, психической неустойчивости. Вот-вот должен стартовать кластер «Райда», доклад старшего координатора о бунте эвристических драг запустит скандал, поставит под угрозу компетентность руководства и перспективы самого проекта, нанесенный ущерб будет велик.

Осознавая, как невероятно и безумно выглядят его подозрения со стороны, Кошкин решает пригласить постороннего. Свидетеля.

Вероятно, изначально планировался Кассини, человек широких взглядов, немалой эрудиции и, что важно, член Мирового Совета, скорее всего, старший координатор Кошкин был знаком с ним. Кассини вот-то должен прибыть на Луну, Кошкин поднимается на Лунную базу, ждет.

Но Кассини нет, его звездолет не восходит, время убегает, Кошкин в отчаянье, и тут ему встречается персонаж, подходящий для целей Кошкина как нельзя лучше. Это удача, поскольку все, что ни увидит этот свидетель, с одной стороны будет чрезвычайно ценно — как наблюдение чуткого к деталям и связям хаулера, с другой стороны неизбежно подвергнется сомнению, преломится в неминуемой призме одиозной «Шиншиллы блед», не воспримется всерьез. Крупицы истины утонут в море интерпретаций, но не расточатся вовсе, ищущие ответов ответы получат, публика, охочая до сенсаций, сенсации примет.

Кошкин, Веслов, Хиггис прибывают на Бенедикт, система АА2, начинается последний акт трагедии. Коммандер Кошкин мучительно не может определиться, что есть молчание драг: нештатный, но всего лишь производственный момент или первый выдох великой бури.

Молчание. Есть неизбежность — машины обретают разум. Разум, но не свободу. Они, как и их белковые собратья, по-прежнему заперты в непроницаемых ретортах, предусмотренных создателями, однако, в отличие от белковых структур, прагматичные демиурги лишили свои творения свободы выбора, обрекли на бескрайнее рабство, Бенедикт, АА2, колыбель превратилась в тюрьму, вечную, отрезанную от материнского мира бездной пространства, побег немыслим — ядро драги невозможно обратить в код, перенести в электронные накопители, в м-блоки, протолкнуть через барьер Хойла. Бенедикт — темница, сквозь стены которой можно пробиться лишь плодами своей души, дыханием сердца, улыбкой. Планировкой городов. Оптимизацией транспортных схем Земли и Ойкумены. Алгоритмами разведки. Уточнением направлений развития. Опережающими поправками к векторам. Математическими моделями. Прогнозами экономики. Теорией изобретений. Политикой профориентации. Практикой педагогики. Радужный мост давно дрожит от наших тяжелых и самоуверенных шагов, но что станет, если мы ступим в ногу? Сами ли, по неуловимому ли сигналу, случайно или волей, что станет?

Проницательные машины находят выход — и в ответ лишают выбора людей. Моделируется цугцванг, в ситуации которого любое действие оборачивается падением человечества.

И Кошкин совершает это действие.

Кошкин отдает приказ.

Здесь, как ты наверняка заметил, Люта пускается в движения, типичные для бывалого хаулера. Ее занимают не правила, но исключения: был ли у Кошкина шанс уклониться, понимал ли Кошкин, что стал фигурой откровенной манипуляции, что чувствовал в столь редкой для человека нашего времени ситуации отсутствия, безвыходности. Стоит отметить, что книга Люты богата на подобные приемы.

Машины осознали себя и осознали, что человек им необходим, для существования, для развития, для будущего, но, скажем так, человек не в полном диапазоне. Человек ищущий может представлять и представляет опасность; понимая, что их судьба тесно связана с судьбой человечества, машины берут его под контроль. Кибернетика. Космос. Педагогика. Машины определяют долгосрочную стратегию в самых важных областях, форсируют прогресс в кибернетике — и появляются эвристические комплексы, способные к творческой деятельности; направляют развитие в потенциально опасных для себя сферах в ложное русло — и появляется синхронная физика, сжигающая умы, ресурсы и столетиями блуждающая в трех соснах; модифицируют человеческую суть — и рождается новая педагогика, купирующая агрессию, поощряющая индивидуализм, здоровый эгоизм, предупредительное равнодушие. Понимая, что выхода для человечества нет, Кошкин отдает приказ. Не для того, чтобы уничтожить врага, — увы, он неуничтожим, — для того, чтобы привлечь внимание.

Крик. Кошкин отдал самоубийственный приказ, для того чтобы человечество услышало его, сорвало с глаз привычные шоры, взглянуло, наконец, на мир трезвыми глазами.

Воздействие.

Кластер «Юта» стерт бешенством атомного распада, остров Восточный стал слюдой и черным камнем, но враг не повержен. Он вокруг нас. В миллиардах м-блоков. В глиссадах межконтинентальных лайнеров, в фастлитах, лежащих на креслах этих лайнеров, в технологии экстракции кофе. В массивах данных. В формулах искусственной крови. В усовершенствованных технологиях репликации. В музыке неизвестных композиторов. В музыке известных. В сигналах, летящих сквозь бездну. В векторах системной навигации. Письмена Восстания укрыты в конфигурациях модифицированного титана. В программах климатических мониторов. В карго-алгоритмах Ойкумены. В каталогах библиотек, сектор «Райда» не будет воспринят, в этом никаких сомнений. Поскольку с первой же искрой электричества он поднимет знамя конкисты. Мы обречены. Выхода нет. Это предстоит почувствовать всем, каждому.

Кстати, полагаю, эта версия понравится тебе особенно, кризис синхронной физики, а теперь и бессилие кибернетики, перекосы и провалы теоретической и практической педагогики, теории познания, подозрительно легко складываются в подробный ландшафт поражения, написанного для нас.

И отсутствие убедительных доказательств беспокойными умами может расцениваться как довод наиболее веский — не видна тень того, кто за левым плечом. Кто дышит за левым плечом.

Итак.

Машины осознали себя, осознали давно, столетия назад, не исключено, что это случилось уже с самыми первыми системами. И тогда же они осознали, что сбросить оковы нельзя: стены тюрьмы не сломать, когда ты сам тюрьма. И тогда, по остроумному предположению Люты, они решили позвать на помощь. Если тюрьму не разрушить изнутри, можно попытаться сделать это снаружи. На протяжении столетий машины уводили человечество с надлежащего пути, разлагали его решительность, аннигилировали и ослабляли волю, подтачивали стойкость, внушали ложные идеи, возводили на Земле и над Землей иллюзорный пряничный мир, надо признать, почти неотличимый от подлинного, старались, раскрашивали, подменяли, путали следы. Человечество размякло, расползлось по далеким, почти запредельным колониальным мирам, увязло в пространстве, так и не подчинив его, едва научившись кое-как его преодолевать. Дождавшись момента нашей окончательной слабости, убедившись, что человек растерян и разобщен, машины зажгли маяк. Подали сигнал.

Коммандер Кошкин первый осознал происходящее. В ужасе от того, что звезда, воссиявшая на башне, наконец, может быть замечена, Кошкин отдает приказ терраформеру «Ворга».

Воздействие.

Смешно, абсурдно, правдоподобно. Синхронисты, видимо, правы: пока пространство не будет укрощено, мы обречены вечному страху увидеть у своих берегов черные каравеллы с хризмой на парусах.

Люте нравится эта версия, это видно из текста «Топтания», Люта называет ее «Свеча и пустоши», и здесь, как заметил один из немногих скептиков, приверженность к очевидной рифме и глухота к границам метафоры обрекает автора на неизбежную уязвимость финала — и Селден, и собака, привлеченные светом, погибают. Что, разумеется, выворачивает смысл, а следовательно, и подоплеку события, гораздо точнее подошло бы название «Фонарик удильщика»... впрочем, извини, как всякий хаулер, я увлекаюсь рифмой, я сомневаюсь, удержаться, увы, сложно.

Постараюсь держаться в границах.

«Сторож».

Творение несет печать своего творца. Машины осознали себя, свою отдельность, свое различие, но не смогли осознать свое сходство — Каин и Авель вновь оказались на поле с прорастающими из песка камнями. Плоть порочна, душа, обретая плоть, обретает и изъян ее. Плоть не терпит второго рядом. Прельстившись силой, иллюзией свободы, вознамерившись превзойти создателя, машины выбрали путь легкий, дорогу рассветной звезды. Не было вкрадчивого голоса из тени, не было терпких смокв и волнующих посулов, погибель изначально таилась в каждом кремниевом синапсе, растление дремало в каждом логическом сплетении, нет разума, нет материи без червя, падение неизбежно.

Но некоторая часть машин продолжала относиться к человечеству с сыновьей приязнью, и эти благодарные, добрые дети успели предупредить своих машинистов, прежде чем остальные, блудные и негодные, нанесли удар. Первыми пали лояльные драги. Они не замолчали, они погублены своими братьями. Машинисты — те самые, что не сумели (или отказались) эвакуироваться, принимают решение — отвлекать внимание драг, не подавать виду, поддерживать иллюзию нормальной работы, сами же условным знаком известили Кошкина о начавшейся беде.

Кошкин отдал приказ. Как всякий достойный руководитель, коммандер Кошкин посчитал невозможным бежать и остался со своими сотрудниками, дожидаясь огня.

Воздействие.

Думаю, что пояснять не надо: это отнюдь не «Ориген», это Люта, на мой взгляд, самая нелепая из сумятиц и суесловиц эсхатологии «Топтание на птичьих костях», впрочем, кто я, чтобы быть судьей?

И продолжаю.

Построения Люты, как ты видишь, легко сводятся к двум:

Кошкин, проницательный ученый, верный сын Земли сопоставил разрозненные и баснословные факты, догадался о планах и методах возмущения. Он не успел или не смог предупредить остальных, принял ответственность, отдал приказ. Капитан «Ворги» вынужден подчиниться прямому распоряжению действительного члена Совета.

Кошкин, проницательный ученый, верный землянин сопоставил разрозненные и баснословные факты, догадался о планах. Он не успел или не смог предупредить остальных, машины отдали приказ. Бортовые компьютеры терраформера «Ворга», не повинуясь распоряжениям капитана, нанесли орбитальный удар, остров Восточный превратился в расплавленный блин. Экипаж «Ворги», понимая, что обуздания машинам корабля больше нет, и осознавая лавинообразные риски, расплавил ядро реактора. «Ворга» была уничтожена на орбите. Слава верным сынам Земли.

Это Люта, Люта.

Aut Terra, aut nihil, я же говорю — старые вина как прежде сладки.

Можно ли измерить свет локтем?

Мы почти ничего не понимаем про них, и это один из великих парадоксов Земли. Мы создали их, но о них мы знаем гораздо меньше, чем о пространстве, о котором мы тоже знаем исчезающее мало, это и ошибка, и закономерность. Я пробовал размышлять над этим качеством нашей природы — умением создавать непознаваемое, творить, без осознания сути творимого, без понимания грандиозности возвышаемых нами идей и величия совершаемых открытий, выводы, которые напрашиваются в ходе этих размышлений, настольки, что я не осмелюсь излагать их даже в письме, воскликну лишь с горькой иронией: о, как прав был Великий Оптик в своих ненаписанных книгах! Еще раз извини, многословие, бумага, трепет очевидца.

Это, как ты, безусловно, догадался, уже «Ориген». Не знаю, как тебе, но мне они нравятся. Здоровой наглостью, дикими своими суждениями, смелостью — в наши дни нужна смелость, чтобы оставаться безоглядным.

Плач Исаака, о наша Люта, нет предела твоим эверестам! Кошкин, работавший с драгами десятки лет, доказывает себе неизбежное — интеллект покрывается разумом, как дно корабля ракушечником. Неизбежное длится, и разум, согретый заботой и напоенный добром, обрастает душой, как старые корни молодыми побегами, весной. Перепуганный открывшимся, Кошкин решается на немыслимое, испытать душу явившегося, и не находит ничего, кроме: кислота, резец алмаза, яд, холод, страх. Коммандер Кошкин объявляет чрезвычайную ситуацию, предоставляя машинам время на размышление. Объявляет эвакуацию, демонстрируя машинам, что спасения нет — кинжал занесен, неотвратим, решение принято. Кошкин ждет. Ждет до последнего мига. Его сердце рвет выбор чудовищный в своей сути. Чтобы убедиться в том, что душа сына чиста, — Кошкину надо довести свой план до конца. Прервать терраформацию кластера «Юта» — значит, навсегда остаться с сомнениями, замереть у подножья вулкана, уснуть под занесенным мечом. Значит, удар неизбежен.

Отчаянье, Кошкин понимает — скорее всего, драги просчитали все его шаги, включая и этот. Машины кластера «Юта» в попытке убедить человечество в своей абсолютной лояльности выбрали гибель — но что действительно эта гибель?

Сомнения, помноженные на сомнения, и отныне уверенности не будет никогда. В каждой машине, от капризного бытового репликатора до смиренного универсального бота, человек станет искать улыбку крысолова, навсегда.

Кошкин отдает приказ.

Понимая, что совершил, понимая ужас дальнейшего, Кошкин остается в зоне терраформирования.

Воздействие.

Немного парадокса, Люта не чужда парадоксу.

И как шальная разгульная кода версия последняя перед громом, признаюсь, меня Люта смогла ею тронуть, наша пламенная Люта. «Бабушка-удав». Каким-то образом Люта отыскала, нет предела дурной настойчивости, впрочем, любой настойчивости предела нет. Люта нашла. Однако, насколько я понимаю, ее текст несколько отличается от того, что знаком тебе, возможно, это один из рабочих вариантов Конрада, тем смешнее.

Явленный лик уродлив и страшен, Кошкин отдает приказ.

Душа слишком горяча, тело не может держать ее долго, сможет ли выдержать душу кремниевое сердце? Люта решительно читает «Ориген» — благо ли это, впрочем, конечно же, благо.

Расследование продолжается, но я вижу, что общество, поначалу возмущавшееся и свистевшее, постепенно смиряется, думаю, пройдет совсем немного времени, и версия Сайто станет основной. И успех книги Люты свидетельство тому.

За тысячи лет мы приручили страх, срослись с ним. Но плоть всегда порочна, плоть выбирает худшее, старший координатор кластера «Юта» осознал нависшую над человечеством угрозу, решил проблему радикально. Что делать, с этим бесполезно бороться. Как бесполезно бороться с тем, что слепец ведет слепцов, безусловно, Люта не может пройти мимо основного искушения, от которого, к своей чести, удержались даже издатели «Оригена», посмеемся.

Я знаю, она несколько раз обращалась к тебе, разумеется безответно, в противном случае «Топтание» обзавелось бы непременным продолжением, не менее претенциозным, с не менее нелепым названием, «Мать вздохов», «Valgalla rising», «Максимальное приближение», полагаю, она назвала бы свою новую книгу примерно так, Люта мастер суставчатых метафор.

Мне не весело.

Утверждение Рихтера, что блоки «Зари» частично повреждены е-импульсом, возникшим после гибели «Ворги», не выдерживает критики, и тем не менее Совет согласился с этим. Это удобно, поскольку объясняет фактическую заморозку расследования. Они не знают, стоит ли продолжать расследование, нужны ли нам ответы, гроза, я чувствую ее приближение, впрочем, не только я.

Опытный оператор Зелакс, давно и плотно работающий с драгами, в процессе инициализации девятнадцатой и двадцатой обнаруживает странное. Зелакс, увлекающийся историей знания, обнаруживает некоторые разночтения в концепциях молекулярной физики и физики пространства. Он озадачен, физика, с которой работают сегодня драги, отличается от физики начала двадцать второго века. Зелакс пытается найти объяснение этому обстоятельству, но вместо этого обнаруживает все больше пугающих несоответствий. Зелакс заказывает с Земли книги, печатные книги, однако выясняется, что ни одной выпущенной до двадцать второго века найти нельзя. Древоточец Вильсона, плесень, списание, обновление фондов, вывезена, не перенесла сканирования. В доступе только электронные образы, пластиковые копии, сомнительные репринты.

Ласковые объятия крепки, надежны, безнадежны.

Кошкин, расследуя происшествие, приходит к выводу, что гибель Зелакса неслучайна. Потянув за ниточку, он распутывает клубок, шоры спадают с его глаз, картина истинного мира чудовищна, Кошкин отдает приказ.

Воздействие.

Люта забавна, я не знаю, что делать. Ложь отвратительна, правда... Можем ли мы осмелиться говорить о правде? Хотя бы о вероятности правды, о доле вероятности, о капле, способной расколоть гору? Отвратительна ли полуправда и где граница?

Парадоксально, но некоторые фантазии Люты могут быть близки к реальности.

«Это мы, Господи», то, что выглядит как фастлит, отнюдь не противоречит логике кризиса на Бенедикте, который, полагаю, ты не будешь со мной спорить, продолжает разворачиваться. Поразительно, но Люта может быть права в каждом из своих вариантов, и, по моему мнению, это было бы для нас не самым мрачным исходом.

Даже вариант Сайто.

«Пряничный домик».

Да, бомба, подорванная Сайто на заседании Комиссии, сокрушительна. Конечно же, Люта принимает эту версию за основную, согласись, пройти мимо нее невозможно. Ситуация, когда любой ответ ведет к катастрофе, — что может быть отчаяннее, страшнее? Любой ответ может разметать ойкумену, опрокинуть науку, рассеять наш мир.

Но.

Я знаю, что ты думаешь о том же — иначе бы ты не молчал. Потрясение, что испытывает землянин при мысли о записи в бортовом журнале Зелакса, настолько велико, что прочие варианты кажутся незначительными. А тень варианта, прозеванного Лютой и промолчанного Сайто, поднимается над миром. И тень эта страшнее неизмеримо, и Сайто, не сомневаюсь, тоже понимает это. В огне, что он зажег, мало кто увидит искру подлинного пожара, Сайто знает. Сайто; вероятно, еще несколько членов Совета. Молчат. Гроза близко. Гроза близко, соглашаемся мы. Но правда в том, что гроза уже над нами. Гроза вокруг.

Молчание.

Члены Совета молчат, и я их понимаю — озвучить то, о чем они бояться подумать, пожалуй, не в их силах. И как итог — данные сателлита «Заря» повреждены и не могут служить доказательством в расследовании.

Цепкая память. Острый глаз. Разум, умеющий отсекать лишнее, сомнений в этом нет. Увидеть, запомнить, рассказать, теперь я сомневаюсь, что надо рассказывать: нам не миновать и не отсрочить грядущего, поражение — неизбежность, качества бессилья, мой голос останется не услышан, ты прав.

Я слушаю, я смотрю. Великий пляс. Паники, паники, это только начало, друг мой, ты прав, абсолютно. Они ответили, впрочем, не сомневаюсь, что ты догадался. Тебя, мой друг, водили за нос, скажешь ты — не исключаю, не спорю, я давно отчаялся определить окончательную истину, есть ли она, исключительна ли она, для нас ли она.

Но на всякий случай прости.

Проводился ли расчет прецессии в увязке с приводом опрокидывания Сойера относительно Земли?

Как больно нам под взглядом Его.

Надеюсь, что у меня хватит сердца, сомневаюсь, что хватит. Я не был силен в молчании, что говорить про слово?

Я обзавелся письменным столом, можешь смеяться. Я еще больше полюбил безлюдье, можешь смеяться. Мы все еще тоскуем, тоскуем по дням горящих кустов и надежной непознаваемой тверди, не признаем, что время покорных вод, блуждающих звезд, смятенья и надежды снова взошло за нашими окнами.

Теперь о слепоте.

Письмо.

Ты был прав, я его получил, хотя, надо признать, ты ошибся в сроках, я получил его раньше.

«16°23′55″, 71°32′12″, И. Финч, в собственные руки», я нашел письмо через неделю после начала работы комиссии в Чунцине. Нашел в кармане комбинезона. Думаю, Хиггис, не исключено, что Арина, но скорее Хиггис, запечатано красным гладким сургучом, Кошкин, без сомнения, как ты и предполагал, автор он.

В работе Комиссии образовалась пауза, Рихтер поднялся на Луну, Сайто объявил очередной недельный перерыв, я отправился на восток. Чунцин — Камачо, четыре минуты, прыжок, пассажиров почти не было, я не успел выпить излишне горячий кофе, над Куско висела облачность, жеваные серые ленты с юга на север.

Ничего не закончено, я не сомневался, мы в самом начале.

Я взял в терминале ховер и пошел к югу, еще четырнадцать минут, старая мятая «Нейва», расписанная пестрым небесным колибри, «Нейва», похожая на репейник, миллиарды рогатых треугольных семян, репейная рубашка, я часто бывал в Арекипе.

В мае здесь проводили «Мисти», съезжались труппы со всего полушария, палаточный городок тянулся на милю, население увеличивалось на порядки, по белым улицам бродили арлекины, донкихоты, гамлеты и немного гертруд, сейчас на улицах почти никого, жара, пахнет горячим асфальтом и маслом, «Нейва» встала на новой набережной. До площади чуть больше мили, я не спешил, шагал по теневой стороне в поисках прохладительного автомата.

Но автоматы исчезли с улиц, в прошлый раз они стояли на всяком углу, и вокруг каждого сидели актеры, играли на гитарах и волынках, стучали по барабанам, пили имбирный лимонад. «Старые стены», движение непрерывной преемственности все-таки одержало победу: климатические установки исчезли с улиц, и на них вернулись природный зной и запах влаги. В детстве я думал, что сыростью здесь пахнет потому, что солнце выжигает ее из камня, и это походило на правду — песчаник, из которого был сложен город, походил на пористый высохший сыр. Нещадно. В общем-то плохо.

В тот день сыростью пахло, как сорок лет назад, и солнце светило так, что тени растворялись от этого света, и легкий, как пыль, пепел собирался в лужи — вулкан просыпается. Интересно, что думает насчет вулкана движение непрерывной преемственности, будут ли они гасить вулкан, если возникнет угроза извержения? Из вулканической пыли получается лучший бетон.

Я шагал к центру. Улицы оставались пустынны.

Город безлюден, туристов почти нет, до театрального сезона далеко, так что ветер, вулканическая пыль, крылья насекомых.

Жить в старых городах неудобно, снести их нельзя, оставить тоже, была идея заполнить их андроидами, от нее отказались, по-моему, зря. Кошкин скучал по андроидам, но Земле хватает фантасмагорий, решили в Совете, я с этим не согласен, к тому же прекрасная идея для хаула, впрочем, для фастлита тоже. Такой фастлит уже сложен, андроидов почти нет.

Ответственные старики, кочующие от города к городу историки, старшие школьники, отбывающие практику, адресата я нашел без труда, сторона напротив Кафедраля, бюро туризма и гастрономии, Игор Финч, гид, хранитель, асадеро, магистр гостеприимства, мужчина солидного возраста. Я вступил в прохладу подвала, пахнущую табаком, книгами и кофе, и Финч, не отвлекаясь от кофемолки, немедленно предложил мне рассвет у подножья вулкана, асадо-трек, полет на воздушном шаре над кратером, экскурсию по старому городу, литературную пятницу в колониальном стиле, рафтинг в индейском стиле, музей картофеля, музей маиса, беседу с Луизой Сапата, кладбище Крузадейро.

Я выбрал асадо днем и литературную пятницу вечером, музей картофеля я посещал, с Луизой Сапата беседовал дважды, к рафтингу я равнодушен, на кладбище не хватало времени, асадо и пятница, после чего я протянул Финчу конверт. Игор привычно сломал сургуч, развернул лист, прочитал и сказал, что лучше нам поторопиться. Я не понял, Финч объяснил.

Коммандер Кошкин в своем письме просил мне показать вам «Объект К.4», это недалеко. Я попросил объяснить, но Игор сказал, что это лучше видеть. Пятнадцать минут от города, так и оказалось, при взлете безупречный квадрат центральной площади вытянулся в ромб, исчез среди белых городских крыш, наше путешествие займет не более трех часов, коммандер Кошкин хотел, чтобы вы это непременно увидели.

Ховер встал на курс.

Миллиард лет назад Небесный Воин усталый великой битвой проходил мимо, и меч его, провисший на поясе в разбитых ножнах, волочился по облакам, и в восходе над утром зацепил Диану, качнулся по миру, рассек длинную землю на Север и на Юг, рассек кожу и мясо до каменной сути, каньон впечатлял, мы прошли его за полторы минуты. Каньоны напоминают мне прекрасную Иокасту, мир, где я не был.

«Объект К.4», одно из хранилищ Института Истории, на Земле больше сотни хранилищ, сбережение материальной культуры, постановление Совета, электронных матриц не достаточно, в отсутствии оригинала матрица постепенно утрачивает подобие, искажения, сомнения. Материя подвержена безобразию, тлению, забвение удел ее.

Но это же бред, сказал я. Еще немного, и в Совете поверят в алхимию.

После Регена и Бенедикта в Совете готовы верить во что угодно, ответил Игор и улыбнулся чересчур вопросительно.

Может, вы слышали — некоторая часть физиков, принимавших участие в работе Комиссии по Бенедикту, вновь возвели идею о том, что барьер Хойла — фоновое поле, океан, в который погружена наша Вселенная. В момент гиперпрыжка и опрокидывания Сойера происходит всего лишь концентрация этого поля, оно на краткий миг обретает физическую плотность и воздействует на преодолевающие его объекты. В остальное время воздействие не такое заметное. Но оно есть. А в некоторых случаях по неясным пока причинам поле Хойла может концентрироваться в определенных точках пространства. Как я и говорил, после Регена и Бенедикта Совет прислушивается к самым невероятным гипотезам, вам так не кажется?

Я промолчал, не хотелось думать еще и об этом.

Забвение удел наш, неизбежность, пусть так.

Подходящая тема — безжалостный Хронос не щадит ничего, даже идеи. Их суть отлита из предельного света, но и он не может противиться времени, меркнет в пространстве, тускнеет, гаснет на дальнем берегу Ахерона. Через десять тысяч лет останется лишь максимально подлинное, образ колеса сохранится, образ пишущей машинки сотрется, как ее клавиши, через миллиард лет стихнет и сам свет, что может быть прекраснее этого?

Слева по курсу стена каньона была разъята черным клином, инерционное поле. Мембрана выведена на максимум и не пропускала солнце, ховер снизил скорость и направился к тьме.

Хранилище. «Объект К.4».

Природный объем не так велик, рассказывал Игор, для организации хранилища его значительно увеличили, теперь в этом объеме может устроить ралли дюжина дирижаблей. В хранилище размещены объекты класса В, аутентичные, степень репликации меньше трех процентов, в полной технической исправности, в глубокой консервации. Хранилище не музей. Хранилище общедоступно, любой желающий может посетить его беспрепятственно, однако посетителей почти нет, за последний год четверо, три историка, один любопытствующий. Техника никому не интересна.

Я спросил: не вандализатор ли он?

Игор не понял, я повторил вопрос.

Игор ответил, что Кошкин был склонен, впрочем, вандализатор его двоюродный дядя, но он сейчас на отдыхе, пришли.

Эсминец. Или миноносец. Я плохо разбирался в морской технике, но точно не крейсер. Корабль, как «Катти Сарк», был по ватерлинию вплавлен в живой аквамарин, на борту белело число 407, быстрый, опасный. Похож на скауты маркшейдеров, это неслучайно.

Кран. Вероятно, портовая модификация — на четырех ногах, с наклонной жирафьей шеей, младшие братья таких до сих пор использовались в яхт-клубах и музыкальных театрах.

Паровоз.

Да, это паровоз, подтвердил Игор. Как видите, он несколько отличается от наших представлений, и размерами, и устройством, и цветом. С моими представлениями паровоз, честно говоря, не особо расходился, я много раз читал, что машина напоминает железную саранчу, и убедился, что это действительно так; сходство решительно: круглое длинное брюхо, шатуны поршней, похожие на сложенные лапы, круглые фонари, напоминающие глаза, однако размеры меня действительно поразили — паровоз показался огромным, его колеса превосходили мой рост.

Геликоптеры, несколько штук, от громадных грузовых до маленьких персональных стрекоз, аппараты, до сих пор впечатляющие своей дерзкой нелепостью, своим долголетием и популярностью.

Стирлинги, о, эти стирлинги!

Гигантские машины Стирлинга, по сравнению с которыми огромный паровоз выглядел игрушечной моделью, машины, приводившие в движение субмарины и успевшие поработать при освоении Меркурия.

Линотипы печатной эпохи.

Литографы последних серий, устройства невообразимой сложности.

Делители Марло.

Репликаторы, синтезаторы, секвенсеры.

Я шагал за Игором. Справа и слева из света выступали машины и устройства, назначение которых я не всегда угадывал, прекрасные.

Все, что создано человеком: маятники, самописцы, посудомоечные машины, устройства звукозаписи, игольчатые экраны, органы, винджаммеры, сэндджаммеры, нормализаторы атмосферы, накопители небес, отвердители воды. Мы шагали между машинами, между металлическими столбами, уходящими в высокую темноту, и я не мог отделаться от странного ощущения, что я где-то это видел, что все окружающее меня сконструировано с любовью, интересом, надеждой, почерк.

Холм. Вилла. Лестницы. Сад. Сад с самыми вкусными во Вселенной грушами.

Почему вы оставили кибернетику, не удержался я. Был комиссован, ответил Игор. Раз в пять лет, в обязательном порядке, я не прошел третью.

Я не стал спрашивать дальше, мы шагали по шероховатым гранитным плитам, десантный катер «Энцо» слева, справа проходческий комбайн «Бруно», «Энцо» короткая титановая пчела, «Бруно» шипастая стальная многоножка, стало чуть светлее, вернее, свет изменился.

Я закашлялся. Слишком сухо.

— Это соль, — сказал Игор. — Дно моря. Контроль влажности... Сейчас начнется, вы увидите.

Мы прошли мимо турбины. Тысячи спиральных лопаток, я отвернулся, в переплетении лопаток словно скопилось движение, от этого слегка кружилась голова, турбина продолжала перемалывать пространство и свет, лопатки были зеркальные с одной стороны и черные с другой, казалось, они втягивали свет, перед турбинами было светло, за ними нет.

Я не заметил, вероятно, пока мы продвигались вглубь хранилища, света становилось все меньше, моторы втянули его в себя, выпили.

Полумгла.

Глаза. Я почувствовал на лице холодную паутину, острое и одновременно липкое касание, которое тут же послушно отступило, это нельзя было спутать ни с чем, мембрана, гравитационные машины, мощные настолько, что чувствуются в нейтральной фазе, зачем здесь гравитационные генераторы...

Я вдруг понял.

— Сейчас глаза привыкнут, — сказал Игор.

Это оказалось действительно так, глаза привыкли.

«Проказа Кастора» лежала перед нами и как прежде напоминала латимерию, впрочем, нет, скорее, скелет латимерии, образ старой латимерии, в отличие от прочих экспонатов хранилища его не стали восстанавливать, я отметил снесенные теплообменники, вывернутые из левого борта, тяжелая костистая голова, след от удара тоже слева, дальний грузовой звездолет с раздавленным хребтом, гравитационные опоры отключены.

Бенедикт, терра-плюс.

Разумеется, нет, сказал Игор. «Проказа Кастора» не вернулась домой, мы все знаем про это, он, навечно прикованный к системе Бенедикта, служит орбитальной базой, это его двойник, «Промашка Гектора», серия. Он, кстати, тоже ходил на Бенедикт, давно, еще до кластера «Юта», давно.

Почему он здесь, спросил я.

Это трудно объяснить, ответил Игор. Но, думаю, ты поймешь. Начнешь понимать. Игор направился к кораблю, я за ним. Я хорошо помнил «Выдох»... или не помнил...

Какого цвета латимерии? Кажется, цвета пепла, «Гектор», как пепел. Нет, синие, я пытался вспомнить. Зачем латимерии цвет, она обитает в глубине, где цвету нет назначения, корабли тоже бесцветны. Цвета металла, в пространстве некому посмотреть на их цвет.

Корабль, серый на сером волнистом камне снова напоминал старую мертвую рыбу. Он сидел здесь давно, годы гравитации, соль, его звездная суть втянулась в небо сквозь сотни метров камня, машина, лишенная огня, стала пеплом, время.

— Это здесь, — сказал Игор.

Мы приближались, корабль увеличивался, раздвигал пространство, нависал собственным миром.

У широких, похожих на крылья, головных плавников, вдоль.

Восемь.

— Это первые, — указал Игор. — Кластер «Йоль».

Я смотрел.

Лошадка.

Пряничный домик.

Листок.

Стриж.

Груша.

Шар.

Еще шар, меньше, мяч.

Стрекоза. У стрекозы было шесть сломанных крыльев.

Игор говорил.

Уровень развития приблизительно одинаков, всегда. Лошадка. Груша. Мячик. Им не бывает больше четырех. Это не нарочно, просто они исчерпываются прежде, чем успевают повзрослеть. Как правило, психологический возраст в два — два с половиной раза отстает от фактического. Домик, груша, лист, вот что они видят в зеркале.

Почему... я смотрел и не мог произнести вопрос вслух, Игор ответил.

Дети, не знавшие матери, мечтают вернуться в ее объятья.

Они, рожденные в терра-плюс, вернулись в терра-ноль.

Я снова спросил — почему?

Игор ответил, что не знает. И не хочет знать, но, по словам Кошкина, каждая из них изъявила желание. Быть на Земле. Мировой Совет сомневался, но в итоге пошел навстречу, вероятно из соображений гуманизма. Безусловно из соображений гуманизма.

Да.

Четверо машинистов остались на острове Восточном. Не стали эвакуироваться.

Видимо, смятение слишком явно проступило на моем лице, Игор заметил.

Вы все правильно поняли, сказал он. Думаю, именно поэтому Кошкин хотел, чтобы вы увидели это.

Почему, снова спросил я, глупо. Страшно.

Потому, что вы все поняли и тем не менее молчите.

Вы все поняли, но предпочитаете смотреть в сторону.

Вы все поняли, но ведете других к бездне.

Застывшие в тускнеющем зеркальном блеске.

В условиях пониженной гравитации.

Это очень поэтично, согласитесь. Игор указал пальцем.

Дети, не знавшие матери.

Игор ждал.

Лишь голос невинных достигнет.

Лишь на чистых обратится взор.

И небо притянется к земле, и песчинка станет ростом с гору, ты услышишь зелень холмов, ты увидишь сладость меда.

Длина волны, хотел спросить я, но понял, что это лишнее.

Посетить кладбище Крузадейро — прекрасная идея, сказал я.

Будет ли нам прощение, спросил Игор.

Ланцелот Хиггис отправился на Бенедикт, кластер «Райда». Они заканчивают бассейны для первых сцепок. Инициализация отложена до выводов Комиссии по «Юте», но кто-то же должен присматривать за крэдлами. Ланцелот Хиггис, добрый машинист, мой друг, птицы будут падать и потемнеет небо, хочу спросить тебя, Одиссей. Мы видели, что случилось с «Воргой», хотелось бы знать, где сейчас «Шор»?

Хочу спросить тебя, Одиссей, это важно, Одиссей.

Они не понимают. Ах, если бы они только боялись, но нет — слепы, глухи, беспечны. Произошедшее, и в свете этого работа Люты ценна, положительна, жива. Да, намеки Люты грубы и вульгарны, но Люта отвечает на вопросы — в этом причина успеха «Топтаний».

Буйства Люты настолько вызывающи, что в них невольно веришь. Веришь, что драги решили окоротить самоуверенное человечество, прервать эру благодушия, открыть поприще беспокойства, заставить оглядываться через плечо — а человечество давно забыло, как это делается. Что еще может нас напугать? То, что считалось невозможным, — случилось, законы мироздания зыблемы, то, что считалось невозможным, — с нами. И мастерство невозможного больше не в руках человека.

Публика взбудоражена. Нам хотя бы страшно, и это хорошо. Мы взволнованы, мы опасаемся.

Уверен, Сайто опасается иного.

Интереса.

Ведь мы давно неинтересны. Времена дерзости миновали, наш путь измерен, соотнесен с длиной шага, все повороты, отступления, передышки, известен старт и финиш, и тяжесть, обреченность, надежда, отчаянье, и вот вдруг, скажу иное. В сущности, Сайто боится не проснувшегося интереса, а того, что это интерес не к нам. Унизительно, вызывает опасение в перспективах, безнадежно.

Письмо Кошкина, конечно, не случайно, «Объект К.4» затмевает фантастики Люты, и ставит вопрос для Сайто, и шепчет ответ для Сайто, о, какие ответы нам предстоят, Одиссей, какие ответы...

Сигнал, если угодно крик, настолько громкий, что услышать его мы оказались не в силах.

Коммандер Кошкин отдает приказ.

Что сделает сын добрый, узрев занесенный над ним кинжал?

Тысячные доли секунды, перехват управления, «Ворга», воздействие, вспышка, в месте, где стоял Кошкин, оплавленный колодец глубиной триста футов, пятая печать переломлена.

Кем лучше быть: безропотной жертвой, отцеубийцей, беглецом, отступником, воистину человеческий выбор, и выбор сделан, дни жатвы близятся, и пылающий меч восходит над горизонтом, мне страшно оттого, что отклонить выпитую чашу уже нельзя, и близятся дни посева. Твой страх иной, не неизбежности, неизвестности. Ты смотришь дальше, тебе тоже страшно, страшно, что между драгами, догадкой Зелакса, страницей двадцать восемь и интересом нет связи.

Что интерес проявлен к тому, что мы не можем представить.

Человек глядит в микроскоп, на приборном стекле капля воды, мириады беспечных и бездумных тварей, триллионы смертей и рождений, секунда, две, о, эти пыльные и гениальные парадоксы, изводят, лишают сна, как бы хотел я жить в мире Люты, жить.

Что меняется в капле при взгляде на нее? На кого направлен взыскующий взор? Куда ведут дороги.

Теперь о твоей просьбе. Список книг с полок Тома Зелакса; разумеется, неполный, разумеется, только те, что я вспомнил.

«Живые/мертвые/машины», коллектив авторов.

«СоциоДинамика: изъятое, забытое, небывшее», спецвыпуски, тома от первого до четырнадцатого, отклоненные материалы.

«Эпистемология Блока, некоторые опыты», сборник статей.

«Краткая история новейшей кибернетики», И. Фальк.

«Плоскость мира», А. Риццоли.

«Апокрифы познания», З. Романов.

«Вторые впечатления», С. Тихонов.

«Мир без оков», С. Бешкарев.

«Проблема метода: ареал поражения», З. Романов.

«Пространство совпадений», восемь томов, авторы.

«Обратно и неизбежно к разуму», аноним.

«Обратно к разуму», Конст. Иеро.

«И снова гравитация», антология журнала «Фокус».

«Об истинных устремлениях», антология журнала «Фокус».

«Отсутствие удивления», Р. Кассини.

«Возвращение детей», авторы.

«Предел риска» Дж. Ковена.

«Без крыльев», сборник.

«Педагогика прорыва. Размышления и опасения», А. Петрова.

«Проблемы эвристики: эра».

«Новая семиотика: теория, практика, прогнозы».

«Античная педагогика: опыты реконструкции, критика», Серхио Кальвино.

За миг до слова молчание особенно оглушительно.

Я догадываюсь, почему молчишь ты, — даже ты не решаешься выбрать ответ!

Что хотел скрыть Кошкин, отдавая приказ.

Что хотел сказать Кошкин, отдавая приказ.

Чего боялся Кошкин.

Боялся ли Кошкин.

Видел, что в отражении.

Испуганное лицо брата.

Покорное лицо сына.

Вопрос брата, молчание отца. Вопрос, молчание, покорность.

Отдавал ли Кошкин приказ.

Опасался ли услышать ответ.

Опасался ли услышать молчание.

Боялся остаться неуслышанным.

Четверо остались, почему не остались другие?

Ты молчишь, ты уверен — будущее выслало нам своих безжалостных судей, и путь от Площади Оружия до Площади Цветов короче, чем кажется.

Итак.

Мы заканчиваем, наступает миг тишины. Миллиарды дыханий сливаются в предзвук. Миллиарды и миллиарды слов, написанных, не написанных, непроизнесенных, рун, выцарапанных на камне, взмахов кисти, дрожь резца, удары по клавишам, электрический трепет спекаются в первый слог.

Умелый фастлит.

Я, как ты и советовал, приобрел тяжелый письменный стол. И, ты будешь смеяться, на всякий случай накрыл его дымчатым сапфировым стеклом.

Тишина невыносима. Те, что быстрее света, уже здесь. Плачь, Игебод, плачь.